Юрий Коротков. Олег Вихлянцев

Девятая рота. Дембельский альбом

Часть первая

МАТЬ МОЯ МАЧЕХА

1

Сначала откуда-то из глубин сознания донесся мерный стук вагонных пар. Открыв глаза, Олег увидел отражение бледно-желтого солнца в зеркале купе. Наше родное северное солнце! Он почти дома. С этим чувством завершения армейской жизни Олег Лютаев по прозвищу Лютый проснулся в то майское утро, когда пассажирский поезд «Ташкент-Красноярск», кряхтя и покачиваясь на поворотах, приближался к его родному городу. Этот путь из пункта А в пункт К занял у Олега два долгих года… Вернее не занял; а отнял.

А поезд все долбил и долбил по мозгам перестуком колес: чем лучше нам вечером, тем хуже нам утром, чем лучше нам вечером, тем хуже нам утром, чем лучше нам вечером, тем хуже нам утром…

Что там было вчера? Кажется, опять пили. А где водка, там и драка. С попутчиком Лютаеву не повезло, — мент попался, к тому же недоделанный — гаишник. Олег с детства терпеть не мог милиционеров и воспитателей. На ночь глядя, когда он уже забрался на свою верхнюю полку, пытаясь изо всех сил заснуть, сосед — толстяк в промокшей от пота майке напился до поросячьего визга и начал приставать к девчонке, которую затащил в купе из коридора. Та скулила, как обиженный щенок, пыталась боднуть мужика белесой головой в покрасневшее от похоти лицо. Но мент был здоровый, как боров, и легко подмял ее под себя.

У Лютаева и в мыслях не было вмешиваться — не его это дело. Он накрылся с головой одеялом и не видел, как раззадоренный сопротивлением попутчик сдернул с девахи кофточку, запустил руки под юбку…

— Давай, афганец, присоединяйся! — кричал он, похрюкивая от удовольствия. — Распечатаем ее на двоих! Она же хочет! Хочет, сучка, я вижу!

— Помогите! — верещала девчонка, пытаясь выбраться из-под стокилограммовой туши. — Милиция!

— А тут уже милиция! Гы-гы-гы! — хохотнул красномордый. — Я и есть милиция! Давай, давай, милая! Раздвинь ножки!..

Нет, этот урод до утра не успокоится. Лютаев спрыгнул с верхней с полки, схватил со стола бутылку и со знанием дела шарахнул ею попутчика по затылку, где надо. Во все стороны брызнули осколки, в купе остро запахло водкой. Мужик обмяк, съехал на пол, в проход между полками. Увидев злое лицо Лютаева, девчонка пискнула, сжалась, словно хотела стать меньше, закрылась проспиртованной подушкой.

Олег схватил ее за волосы и вышвырнул в коридор — в чем мать родила. Следом выбросил ее одежду, сумку, а напоследок зачем-то изо всех сил запустил ей в голову проспиртованной подушкой. Девчонка, перепуганная до смерти, принялась дрожащими руками натягивать на голое тело юбку… Упругие груди с острыми сосками подрагивали вслед за каждым ее движением. Олег с грохотом задвинул дверь у нее перед носом, стряхнул с ладоней несколько длинных золотистых волосков…

И машинально взглянул в зеркало. Он уже забыл, когда последний раз видел свое отражение. Опершись руками на стенку, он с удивлением разглядывал статного, загорелого парня в полосатой тельняшке. Неужели это он, тот самый Олег Лютаев, который перед армией весил шестьдесят пять килограммов при росте метр восемьдесят.

Куда подевался тот дохляк и заморыш, одному богу известно. Кому война, а кому мать родна — кажется, это про него сказано.

Сосед уже очухался и сидел на полу, ощупывая пальцами окровавленную плешь. Потом поднял на Олега мутные глаза.

— Ты чего, обалдел, сержант? Она же только с виду целка! — заревел было он и поперхнулся, увидев выражение лица афганца.

— Выйдешь в коридор — убью, — честно признался Олег.

Сосед, хоть и был отчаянно пьян, поверил ему на все сто. Поверил, потому, что взгляд у Лютого тяжелый, свинцовый, давящий, как туго затянутая марлевая повязка. И он подействовал лучше, убедительнее любых слов…

— Ладно, придурок, проехали, — сдался гаишник, — завтра договорим…

Встать без посторонней помощи он был не в состоянии. Ему не оставалось ничего иного, как протянуть руку обидчику. Олег сделал вид, что не видит измазанной в крови ладони. Гаишник чертыхнулся, с трудом перебрался с коврика на свое нижнее место, нашел полотенце и пьяными руками принялся вытирать кровь на руках и голове.

— Слышь, а ты после Афганистана не контуженный? — спросил он, со стоном заваливаясь на полку.

— Контуженный, — согласился Лютый…

Военные действия закончились, а мира в душе не было и нет. Бродит вирус войны по организму — ничем его не вывести, нет таких лекарств, не придумали еще. Афганское прошлое, словно падальщик, вцепилось в память когтями, острым клювом выдирает из нее черные куски… Потому и сон не идет, и водка тоску не лечит.

Уже через минуту сосед храпел. Олег, выключив верхнее освещение, забрался на свое верхнее место. По большому счету он не осуждал попутчика за то, что тот полез спьяну на девку. Ну, поехала у мужика крыша от водки, с кем не бывает? Другой вопрос — душа просит покоя, а тут мусорком снизу тянет. Заснул Олег с трудом, только под утро. И, как всегда, снился ему детский дом…

Дверь переоборудованного в спальню класса распахнулась, и на пороге возник растрепанный и потный от возбуждения одноклассник Олега Васька Клепиков.

— Братва, — радостно заорал он. — Там Ленку Матрехину старшеклассники трахают. Тяжелая эротика на халяву, пошли смотреть!

Детдомовцы стаей поснимались с мест. Олег выбежал в коридор последним. Все помчались на запасную лестницу, потом вниз, навстречу шуму борьбы и отчаянному, переходящему в ультразвук девчоночьему крику. На первом этаже, под красным противопожарным щитом, двое ребят из десятого класса завалили на пол дебелую восьмиклассницу Матрехину.

Один из парней, Бурундуков, стоял на коленях у нее в головах — Олег вдруг увидел Ленкино лицо его глазами, кувырком, — прижимая к полу ее руки. А второй, по кличке Кабан, придавив ей ноги задом, с треском раздирал на ней ситцевую юбку.

Весь задор у зрителей мгновенно улетучился, как только они уловили запах насилия и животного страха, витавший над этой тройкой. Было в этой картине что-то мерзкое и парализующее волю. И только Олег без единого звука бросился к щиту, схватил подвернувшуюся под руку лопату, — хорошо еще, что не топор, — и с размаху опустил железку на голову Кабану. Удар только по счастливой случайности пришелся плашмя. Это и спасло Кабана от трепанации черепа, но отключился он надолго. Его приятеля как ветром сдуло.

Второй раз ударить Олегу не дали: кто-то схватил его за шиворот и оттащил от потерявшего сознание парня, выбил лопату. Она со звонким стуком упала на кафельный пол. Ленка отползла к стене и села, пытаясь прикрыть рыжий лобок остатками юбки. Ее всю трясло.

Олег попытался вырваться, пнул несколько раз поймавшего его великана по голени каблуком, а когда из этого ничего не вышло, оглянулся. Его держал Винни-Пух, директор детского дома, один к одному похожий на актера Леонова. Его обычно доброе лицо было искажено гневом. Винни-Пух заломил Олегу руку за спину и повел по коридору в учительскую — на ковер.

В учительской директор отпустил Олега, вызвал по телефону «Скорую помощь». И только после этого заглянул ему в глаза:

— И в кого ты только звереныш такой уродился, ответь мне, Лютаев…

А утром все началось по-новой. Упрямый мент попался, надо отдать ему должное. Правда, когда Лютаев свесился со своей полки, на нижнем месте, которое занимал попутчик, никого не было. Но вещи лежат — интересно, куда он подевался? Олег спрыгнул с полки, натянул ушитые (собственными руками) армейские брюки, зашнуровал ботинки и, прихватив афганский трофей — пачку сигарет «Camel», вышел из купе. Навстречу ему по коридору шла та самая девчушка, которую он так невежливо выставил ночью из купе. Она возвращалась на свое место с мыльницей, зубной щеткой, пастой и полотенцем руках. Олег подумал, что она на кого-то похожа, он уже где-то видел эти красивые карие глаза. Вопрос «где» так и остался открытым.

— Спасибо вам за вчерашнее! — Она робко улыбнулась Олегу.

Лютый молча пожал плечами, разминулся с ней в узком проходе и пошел в тамбур. За что спасибо? За то, что не стал насиловать ее вместе с гаишником?

В туалете он наскоро привел себя порядок, а потом перебазировался в тамбур, встал у запыленного окна и потянулся за сигаретой. В пачке оказалась всего одна, а еще вечером было штук десять.

— Вот тварюга! — выругался он, не сдержавшись.

Значит, гаишник ночью по ментовской привычке без лишних слов конфисковал у него последнее фирменное курево. Закурив, Лютый смял пустую пачку, с силой швырнул ее в мусорное ведро, глубоко затянулся, выдохнул струйку сизого дыма и пустым взглядом уставился в запыленное окно.

Вагон покачивался, словно катер на легкой волне, места за окном поплыли уже родные, сибирские. Хвойные и смешанные леса, изредка — заболоченные проплешины, на которых по осени тьма тьмущая диких уток, голубики и клюквы. Узенькую речушку проскочили, а вот — убогая серая деревенька развернулась к железной дороге окнами потемневших от времени и непогоды бревенчатых срубов. Край ты мой заброшенный…

Горбатая старушенция тянет за веревку тощую, шатающуюся на ветру корову. Мужик в стеганом сером ватнике на окраине села от души пинает кирзовым сапогом трактор — наверное, никак не может его завести. У колодца треплются о чем-то деревенские бабы, позабыв о ведрах, с которыми пришли за водой. А чуть в стороне, наплевав на условности и приличия, самозабвенно трахаются беспородные собаки. В общем, жизнь продолжается.

— Афганец, говоришь? — Бледный с перепоя, похожий на поднявшегося на задние ноги кабана толстяк-сосед стоял в узком проходе, распространяя вокруг тяжелый запах перегара. — И много там наафганил, сержант? — Он приложился к бутылке пива, предусмотрительно оставленной на опохмелку.

— Отвали, скотина, — вполне дружелюбно ответил Лютаев, краем глаза контролируя его действия.

— Че отвали, че отвали-то? — снова завелся сосед.

Следовало понимать, что обращение «скотина» его вполне устроило, но вот это самое «отвали», по его мнению, не лезло ни в какие ворота. Сознание вчерашнего — позорного — поражения не давало ему покоя. А привычка ощущать себя властью всегда и везде требовала наказания виновного. Как это так? Оскорбили представителя органов? Кошмар!

— Ты кому это сказал «отвали», щенок? — продолжал нарываться толстяк: от раздражения и ненависти лицо у него снова стало бордово-красным.

Он поставил бутылку на пол, поднял волосатые руки на уровень плеч и шагнул к Олегу.

— Слушай, друг, убери грабли, — посоветовал Лютый, морщась от головной боли и чувствуя еще большее, чем к соседу по купе, отвращение к алкоголю: сам он квасил, не переставая, уже больше месяца. Надо меньше пить.

— Какой я тебе друг? — заорал толстяк, хватая солдата за полосатый десантный тельник. — А ну, иди сюда! Мы вчера не договорили!

— Не щенок я давно, — произнес по слогам Олег. — Был щенок, а теперь — волкодав! — убедительно так произнес, уверенно.

Он в полсекунды освободился от захвата, присел и коротко, без размаха, два раза тюкнул надоедливого мужичка слева — в утомленную бесконечными пьянками печень, и снизу вверх — в небритую шершавую челюсть. Хорошо получилось. Красивый апперкот. И главное — быстро, потому что в горле с бодуна пересохло, и надо было его промочить. Олег поднял с пола бутылку «Жигулевского». Хорошо-то как! Крохотные холодненькие пузырьки шустро ринулись вниз по пищеводу. Головная боль отступила. Надо меньше пить…

— Боксер, что ли? Я те счас покажу бокс! — сосед очухался и снова накинулся на Олега с кулаками.

Сколько же можно! Несколько раз увернувшись от размашистых, сокрушительных ударов, Лютый сообразил, что продолжать пассивное сопротивление нет никакого смысла. Ему пришлось въехать толстяку прямым в челюсть, один раз, зато с такой силой, что того бросило затылком на зарешеченное окно двери тамбура, за которым все так же мирно проплывали сельские пейзажи.

На этот раз мент достал его своей тупостью: видать, с мозгами у него было совсем худо. Лютый потерял над собой контроль и пришел в знакомое по Афгану состояние холодной ярости. Он прижал толстяка к двери, мертвой хваткой вцепился в жирное горло.

Даже когда лицо гаишника начало синеть, а изо рта у него побежала розовая слюна, Лютаева это не остановило… Еще немного, и случилось бы непоправимое.

Но тут дверь, ведущая в соседний вагон, резко распахнулась, и в тамбуре появились двое патрульных милиционеров. Двое из ларца одинаковых с лица.

— А ну, всем лежать! — заорал сержант, размахивая резиновой палкой, более известной в народе как демократизатор.

— Лежать! Морды в пол! — поддержал его второй мент и с опозданием представился: — Транспортная милиция!

Поскольку Лютый стоял к ним спиной, он первым почувствовал, как загуляли по его спине, затылку и почкам ментовские дубинки. Вскрикнув от боли, он тут же отпрянул в сторону, открыв доступ ко второму участнику драки. И патрульные принялись молотить обоих резиновыми палками, как цепами.

— Я — свой! — жалобно кричал гаишник. — Я свой, ребята! Я — сотрудник милиции!

Вопли попутчика — последнее, что услышал Лютый. От сильного удара по темени он потерял сознание, а пришел в себя уже в купе, пристегнутый наручниками к опорной перекладине складного столика.

— Ничего, сучара! — расплылся в улыбке сидевший напротив гаишник. — Счас вот приедем в Красноярск, там и поговорим.

Выход в коридор перекрыли двое патрульных сержантов.

— Влип ты, солдат, круто, — сочувственно произнес один из них, — по самые не балуй.

Ничего не ответив, Лютаев отвернулся к окну. Пейзаж за ним был самый равнодушный: тайга, болотца, деревеньки.

Громыхнула, отъезжая в сторону, дверь. В купе заглянула озабоченная проводница.

— Красноярск через двадцать минут!

Вот и приехали…

Дежурный по отделению, худощавый, невысокого роста мент в ладно пригнанной форме мышиного цвета, попался суперделовой. Он вел себя с достоинством, не выпендривался, а спокойно сидел в маленькой обшарпанной дежурке за рабочим столом, время от времени делая в журнале какие-то короткие записи.

Когда зазвонил телефон, представился как капитан Кормухин. Олегу показалось странным, что мент не посадил его сразу же в камеру для временно задержанных лиц, прозванную в народе обезьянником.

— Не ссы, воин, — подмигнул капитан Олегу. — Все пучком. Сейчас этот хмырь заяву на тебя накатает, — он показал взглядом на окно из прозрачного пластика, за которым толстомордый гаишник с высунутым от избытка рвения языком марал бумагу, в подробностях описывая, как уволенный в запас солдат покушался в поезде на жизнь сотрудника милиции. — Жопу свою унесет отсюда, и мы тебя отпустим.

— Отпустите? — Лютый недоверчиво посмотрел на капитана.

— Конечно, отпустим! — хмыкнул тот. — Не в тюрьму же тебя сажать из-за гандона тупорылого! Ты, главное, запомни, гвардеец: честный мент гаишнику не товарищ. Понял?

— Понял…

— Вот и хорошо, что понял. Ты в Афгане где служил-то?

— В ДШБ. А что?

— В десантно-штурмовой бригаде? — капитан окинул ладно скроенного парня сочувственным взглядом. — Досталось, небось?

— Какая разница?

— Да есть разница, солдат, — со странной интонацией произнес капитан. — У меня братишка младший тоже в Афганистане служил, в автобате. Погиб на перевале Саланг, сгорел за рулем бензовоза. Вот такие дела. Даже тело его нам с матерью не передали — нечего было в Союз отправлять, говорят, пепел один остался. Полгода уже прошло, а похоронку только получили.

— Херово…

— Вот и я говорю, что херово, — помрачнел капитан.

— А на фига вам его заявление? — Лютаев показал подбродком на впавшего в литературный экстаз гаишника.

— Не принять не имеем права. Знаешь, какая вонь поднимется? Так что потерпи немного, пусть он сначала уйдет.

Лютаев, набычившись, смотрел, как помощник капитана, пожилой усатый старшина, принял от пострадавшего исписанный листок бумаги, попрощался с ним за руку и проводил до самых дверей.

— Этот толстяк что, шишка большая? — спросил Олег у капитана. — Чего этот перед ним так стелется?

— Да нет, какая там шишка! Начальник стационарного поста ГАИ при выезде на Омское направление. Старлей всего-то. Но вот тесть у него… — Капитан со значением показал пальцем в потолок.

— Что тесть?

— Второй секретарь горкома КПСС Шишкин. Сечешь?

— Секу, — кивнул Олег.

— Разрешите, товарищ капитан? — Появившийся в дежурке старшина с казенным видом протянул начальнику бумагу. — Вот заявление потерпевшего. Старший лейтенант милиции Баранов утверждает…

— Да насрать мне и розами закидать, что он утверждает! — недовольно буркнул капитан. По его виду Олег понял, что у него с подчиненным неважные отношения. — Все, свободен, старшина… И ты свободен, афганец, — повернулся он к Олегу, когда усатый вышел. — И смотри у меня, больше не попадайся. В следующий раз так просто от меня не отделаешься…

Здравствуй, город Красноярск. Родной и одновременно почужевший, потому что за два года неузнаваемо изменился, о чем можно было судить уже по вокзалу и прилегающей к нему площади. Меньше стало «запорожцев», «москвичей» и «жигулей» на стоянках. Зато появились сверкающие лаком мерсы, бумеры и джипы типа «чероки». Они то подъезжали к вокзалу, то отъезжали от него, временами имея наглость выкатываться на железнодорожный перрон, прямо к поездам.

Около иномарок тусовались увешанные золотыми цепями крепкие стриженые парни, почему-то все как на подбор в малиновых пиджаках и черных с отливом шелковых сорочках. Несмотря на короткую прическу, они меньше всего напоминали робких и перепуганных солдат-первогодков. Вели себя нагло, напоказ выставляя тяжелые голдовые перстни-печатки и такие же массивные браслеты или часы на запястьях.

Парни небрежно давили лакированными туфлями едва прикуренные сигареты «Мальборо», без конца посасывали импортное баночное пиво, расплачиваясь за него деревянными, а то и баксами из пухлых, словно беременных деньгами, роскошных итальянских портмоне.

Американские деньги при этом зачем-то демонстративно, на виду у всех лениво пересчитывались и неспешно возвращались сначала в портмоне, а затем и во внутренние карманы пиджаков. Короче, вели себя эти ребята как хозяева здешних мест.

Но гораздо больше было вокруг нищих! И откуда их только повыползало? Раньше их не было, а теперь они на каждом углу стоят с протянутой рукой, просят милостыню. Время от времени они отходят или отъезжают на инвалидных колясках за угол, тщательно подсчитывают свой заработок, аккуратно раскладывая купюры по номиналу — желтые рубли к рублям, зеленые трешки к трешкам, синие пятерки к пятеркам…

К нищим подходят крепко сбитые стриженые парни, только не в малиново-красном, а в спортивных костюмах: видать, спортсмены были рангом пониже «пиджаков». И машины у них попроще — все больше старенькие «ауди» или битые «форды». Нищие отдают спортсменам часть заработка и спокойно отправляются обедать в ближайшую забегаловку, чтобы уже через час снова вернуться на пост. Работа есть работа. Такой вот конвейер.

Торгующего люда на привокзальной площади — тьма. Прямо вдоль здания вокзала стояли раскладушки — самые обыкновенные, брезентовые на алюминиевом каркасе. А на раскладушках чего только нет! Хочешь пачку китайских презервативов? Пожалуйста. Нужны кроссовки «Адидас» и непременно фирменные? Да запросто! Любой цвет и размер! Взбрело в голову купить видеокассету с порнухой? Только намекни. У самого продавца, ясное дело, того, что надо, не окажется. Но зато через минуту подбежит какой-нибудь сопливый заморыш и вытащит из-под полы очередной шедевр вроде «Трахни меня» или «Кончай до рассвета».

А газетный киоск с выщербленной вывеской «ЮЗПЕЧАТЬ» пестрит изданиями, на обложках которых преобладает один фотосюжет, — голая женская задница, правда, в разных ракурсах. Ах нет, извините, не все так плохо. Подойдя ближе, Олег увидел на развороте одной газеты Памелу Андерсон с выдающейся силиконовой грудью. Зато курева не было и в помине…

— А сигареты где можно купить, не подскажете?

— Туда шагай, солдат, — махнул киоскер рукой в сторону города. — Там сигареты, возле автостоянки.

Олег пошел, куда сказано, растерянно озираясь по сторонам, искренне дивясь приметам новой перестроечной действительности. Это что? Это и есть хваленая демократическая действительность?

— Эй, десантура! — От стоянки ему наперерез бежит шустрый жуликоватый таксист. — Где так загорел, в Афгане? Чеки, доллары есть? Садись в машину! Куда поедем? В «Березку»? По блядям? В кабак? — Водила с деланным восторгом принялся разглядывать бравого вояку.

К дембелю Олег подготовился основательно. На затылке у гвардейца, почти вертикально по отношению к земле и вопреки всем законам физики чудом держится голубой берет. И не просто банальный берет десантника, а усовершенствованный в особо изощренной форме: внутрь по окружности вставлена пружина от фуражки, спереди, где красуется кокарда, тулью подпирает и удерживает в нужном положении картонная вставка. Сама кокарда не солдатская, а офицерская, слева — красный матерчатый флажок на латунной основе с латунным же устремленным вверх самолетиком. На алой поверхности флажка — эмблема воздушно-десантных войск.

И это еще не все! Дембель Олег Лютаев или не дембель? Ловко приталенный камуфляж украшают голубые погоны с белой тонкой окантовкой, на груди справа — аксельбант, но не стандартный, войсковой, а сплетенный вручную из парашютных строп, с пышными крупными кистями. Из треугольного выреза на груди выглядывает полосатая тельняшка. На поясе — белый парадный ремень с надраенной пряжкой, а на руках — белые матерчатые перчатки. Довершает композицию висящая на плече синяя спортивная сумка «Адидас».

— Никуда не поедем, — пробурчал в ответ Олег. — Я уже приехал. Отвали.

Ему стыдно было признаться, что ни ехать, ни идти ему просто некуда. Не в детский же дом возвращаться с протянутой рукой.

Разочарованный водила поплелся обратно на стоянку, а из-за угла, как по заказу, вынырнул гарнизонный военный патруль — лейтенант ВВС и с ним двое солдат. Летчик тут же спикировал на Лютаева: известное дело, у него разнарядка и план по отлову нарушителей, в том числе формы одежды.

— Стоять, сержант! — предвкушая удовольствие, крикнул авиатор. — Это что за форма такая? — Он придирчиво оглядел дембеля с головы до ног. — Расфуфырился как петух! Предъявите документы!

Олег с каменным лицом протянул ему военный билет. Открывая красную книжицу, офицер услышал восторженный шепот своих подчиненных и сам, наконец, обратил внимание на боевые награды десантника.

— Смотри, смотри! — толкнул один солдат другого, разглядывая иконостас на груди Лютаева. — Орден Красной Звезды! За боевые заслуги! За отвагу!

— Он из Афгана… — тихо сказал второй патрульный.

— Отвоевал, солдат? — посветлев лицом, спросил летчик, отстраняя руку Лютого с документами и даже не взглянув на них.

— Так точно, товарищ лейтенант. — Лютаев убрал документы в нагрудный карман и поправил на плече сумку.

— Добро. Это хорошо, что вернулся. Свободен, гвардеец. Отдыхай! Удачи тебе!

— Спасибо, товарищ лейтенант, — сказал Олег, отдавая честь пружинистым, отработанным до автоматизма движением.

— Не за что! Счастливо, — улыбнулся офицер, козырнул и жестом позвал солдат за собой: для него охота только началась.

Да, счастье сейчас пригодилось бы. Олег беспомощно оглянулся по сторонам. Куда же податься? И обрадовался, увидев еще один ряд торговцев, где продавали, кроме разной бытовой мелочевки, и сигареты. Причем импортные! Ну и дела! Когда Олег уходил в армию, курево было в страшном дефиците, а к табачным киоскам выстраивались очереди, как в мавзолей.

— Подходи-подходи, солдатик! — зазывали тетушки, по внешнему виду напоминавшие скорее школьных училок, чем уличных торговок. — Чего тебе, милый?

— Да мне, — Лютаев полез в нагрудный карман за деньгами, — блок «Мальборо» и это… — он задумался: глаза у него разбегались от непривычного изобилия.

— Резинку, что ли? — хихикнула понятливая продавщица.

— Ага, резинку.

— Понятное дело! — Она протянула ему упаковку презервативов. — Хватит этого или про запас возьмешь? Изголодался, небось, в армии-то?

— Да нет, — покраснел, как мальчишка, Лютый, — мне жевательную резинку.

— Дамы! — заливисто рассмеялась торговка. — Вы только поглядите, он еще и краснеет! Значит, еще не все потеряно.

Торопливо расплатившись, Лютаев забрал жвачку, сигареты и быстрым шагом пошел прочь, подальше от разбитной тетки, как вдруг кто-то его окликнул:

— Олега? Олежек!

Лютый вздрогнул и резко обернулся на крик. За соседним прилавком, сооруженным из пустых картонных коробок, в которые обычно пакуют широкоформатные телевизоры, стояла красивая женщина лет около сорока на вид, в потертых джинсах и шерстяном турецком свитере. У ног открытая сумка с товаром — яркими свитерами и пуховыми платками. Порыв ветра растрепал ее длинные каштановые волосы, и от этого ветра, наверное, на глазах у нее появились слезы. Ярко накрашенные губы мелко дрожат. И пальцы тонких, изящных рук — тоже.

— Олега! — не сказала, а простонала женщина. — Сынок!

Лютаев с отсутствующим, равнодушным видом смотрел на нее, не делая никаких попыток заговорить или броситься к ней на шею. Он вдруг подумал, что мать всегда хорошо вязала и теперь, когда наступили тяжелые времена, стала приторговывать своей продукцией.

Старая, заскорузлая ненависть поднялась откуда-то изнутри, из-под сердца, и заполнила все его существо. Ожили все его детские обиды. Обиды, которые копились годами, и за которые нет прощения даже матери, потому что за то предательство, которое она совершила по отношению к нему, надо убивать на месте.

— Господи! Не может быть! — Женщина плакала и вытирала ладонями бежавшие по щекам слезы.

Макияж у нее поплыл, под глазами появились синие акварельные потеки. Несмотря на правильные черты лица, она стала старой и некрасивой, хотя еще минуту назад выглядела лет на десять моложе своего возраста.

Лютаев почувствовал, как немеет у него лицо, а ноги словно стали чугунными. Он с ненавистью посмотрел матери в глаза.

— Сынок, ты что? — вырвалось у женщины. — Не узнал меня?

В привокзальной закусочной было шумно и людно. Проголодавшийся Олег замахнулся сразу на половину меню: и двойные пельмени, и компот, и две порции сосисок — с тушеной капустой и с картофельным пюре — перекочевали с общепитовской стойки на его поднос. В армии Олег стал буквально всеядным, но до призыва от этих ароматов дешевой еды его просто тошнило — они в его памяти неразрывно были связаны с детским домом. Из алюминиевых баков в детдомовской столовке вечно воняло подгнившей капустой и прогорклым подсолнечным маслом. А из комнаты воспитателей несло прокисшим портвейном. Тогда эти запахи у Олега ассоциировались с неволей. А теперь, после голодного солдатского пайка — даже нравились! Верно говорят — все познается в сравнении!

Задумавшись, Олег не сразу врубился в то, что говорила ему мать. Их разделяла длинная заляпанная стойка, за которой, кроме них, присоседились еще несколько человек бомжеватого вида. Мать достала из сумки бутылку самопальной водки, и по тому, как ловко она свернула ей белую головку, можно было понять, что дело это для нее вполне привычное. А она все клялась в любви, сетовала на нелегкую женскую долю и молола вздор в том смысле, что бес ее попутал и сама не ведала, что творила.

— Ты слышишь меня, сынок? — мать умоляюще посмотрела на него и одновременно, не глядя, плеснула себе в стакан водки. — Не виноватая я. Жизнь меня заставила. Отец твой, гадина такая, он ведь нас еще до твоего рождения бросил… Я только о тебе думала, хотела, сыночек, хорошего папу тебе найти, новую семью создать, чтобы все у тебя было хорошо…

Олег вдруг вспомнил, как он десятилетним пацаном в очередной раз сбежал из детдома, в чем был, в школьной форме и без шапки. А морозы стояли по-сибирски крепкие, ядреные. Дорога заняла минут сорок. Стараясь не попадаться на глаза ментам, он обошел стороной вокзал, за которым находились жилые кварталы, свернул на свою улицу.

Во дворе, на зажатой между пятиэтажками ледовой площадке раздавался стук клюшек и звонкие детские голоса. Знакомые ребята самозабвенно резали коньками лед, азартно пасовали друг другу, отчаянно спорили из-за каждой пропущенной шайбы. Раскрасневшийся сосед-одногодок, увидев Олега, оторвался на мгновение от игры и закричал изо всех сил:

— Лютик, давай к нам, у нас человека не хватает в команде!

Олег, не вынимая озябших рук из брючных карманов, отрицательно помотал головой, нырнул в теплый подъезд родного дома. Он поднялся на свой четвертый этаж, долго звонил, а потом стучал в дверь. Ему так никто и не открыл. Он сел на лестницу рядом со своей квартирой и решил ждать до последнего.

Прошло около часа, когда он услышал шум за дверью: в прихожей кто-то был. Вскочив, он прижался ухом к замочной скважине. В квартире слышались тяжелые шаги, незнакомый мужской голос бубнил что-то неразборчиво, но тон был возмущенный. Олег встал спиной к двери и несколько раз изо всех сил ударил по ней каблуком.

Звякнула цепочка, дверь распахнулась — на пороге стояла мама, удивительно красивая в вечернем платье из черного, отливающего серебром шелка. У Олега сильно-пресильно забилось сердце, он бросился к ней, обнял изо всех сил, вдохнув родной запах, и заплакал, запричитал, как маленький:

— Мамуля, я тебя так ждал, так ждал, а ты все не приходишь… Без тебя так плохо… Забери меня из детдома, я тебя очень прошу… Меня никто не любит… Меня все бьют, и Петька Кабан, и Бурундук, и Ленка Матрехина… Я без тебя больше не могу…

Мать, с трудом сдерживая слезы, накинула на себя норковую шубку. Ласково погладила его по голове, поцеловала в щеку и, велев ждать у двери и никуда не уходить, быстро куда-то убежала.

Олег сел на прежнее место, размазывая слезы по щекам, и счастливо улыбнулся. Теперь все будет в порядке: не может быть, чтобы мама оставила его в этом проклятом детском доме. Он был свято в этом уверен!

Ждать пришлось долго. За окном совсем стемнело. В подъезде то и дело хлопали двери: соседи один за другим возвращались с работы. Наконец снизу донеслись шаги. Олег вскочил на ноги и с ужасом узнал в поднимающемся по ступеням мужчине участкового Единицина… Милиционер подошел к нему и, схватив железными пальцами за плечо, сказал, что отведет его в детский дом. Олег забился, как пойманная птица, попытался вырваться, но не тут-то было.

— Не надо! Вы ничего не знаете, мама вернулась из командировки! — кричал он так, что из дверей стали выглядывать испуганные соседи. — Она меня забрала из детского дома! Она обещала! Обещала!

Единицин смущенно улыбнулся и твердой рукой повел его перед собой вниз по лестнице. Он сказал, что мать опять уехала в командировку, ее только на час отпустили взять вещи и документы, и она уже едет на поезде в Москву. Олег молча плакал от обиды и бессилия. Он уже не сопротивлялся и не пытался убежать…

— Значит, жизнь тебя заставила меня скинуть в детдом? — Олег насмешливо посмотрел на мать. — А меня там, между прочим, резиновым шлангом били…

— Прости меня, сыночек! — У матери по щекам снова ручьем потекли слезы.

Она отхлебнула из стакана, даже не поморщившись, как будто там была не водка, а вода из-под крана. За окном громыхнуло, в закусочную стали забегать спасавшиеся от майского дождя люди. Стоявший у входа вышибала, здоровенный мужик с лицом боксера в отставке, закрыл входную дверь, чтобы не дуло.

Олег продолжал в том же роде:

— И в холодный карцер закрывали, неделями не давали жрать.

— Дура я! Сволочь проклятая!

— И ледяной водой обливали, чтобы я подхватил воспаление легких и сдох поскорее.

— Нет мне прощения! — выла мать так громко, что все присутствующие только на нее и смотрели. — Казни меня, сынок мой родной! Убей меня, суку!

— А я тебя любил, — продолжал Лютый без малейших эмоций в голосе. Он не упрекал и не жаловался, а просто рассказывал о себе, как о постороннем: — И письма я тебе писал. Я их до сих пор помню. Хочешь, прочту по памяти? Дорогая, любимая, родная моя мамочка…

— Не надо! Хватит, не могу больше! — Мать пьяной рукой смахнула все, что стояло на столе: сосиски, бутылка водки, стаканы — полетело на кафельный пол.

— Мамуля моя единственная, — без всякой жалости долбил ее словами Олег, — я очень скучаю по тебе и знаю, что ты тоже меня любишь. Ты ведь скоро заберешь меня отсюда, правда? — Он помолчал, играя желваками на скулах. — И вот этого самого «завтра» я ждал все те годы каждый божий день, а оно так и не наступило! — впервые он повысил на мать голос, заглянул ей в глаза, жестко придерживая ее лицо обеими руками, чтобы она не отворачивалась. — Каждый день я врал самому себе, что ты вспомнишь обо мне и заберешь домой! Аты… Ты… Ты…

— Не надо, Олег! Замолчи! — орала мать во все горло. — Заткнись, гад! Гад! Гад! Гад! — Она принялась наотмашь лупить по лицу, плечам, куда попало, по-бабьи неуклюже.

— Вот что, солдат… — К их столу подошел здоровенный мужик, тот самый вышибала. — Валите отсюда, пока я вас обоих не вышвырнул. У нас приличное заведение, а не стена плача.

— Все нормально, командир. — Лютаев примирительно выставил перед собой открытую ладонь. — Мы уходим. Все под контролем.

Он уже не рад был, что дал себя уговорить и согласился пойти с матерью в эту чертову забегаловку. Мать сильно напилась, а за окном льет как из ведра, да и поздно уже. Теперь нельзя оставить ее одну, без присмотра.

— Давай-ка, пошли. Мама, возьми себя в руки, пойдем отсюда. — Лютый подхватил обе сумки одной рукой, взял мать под руку, повел к выходу.

Они вышли на улицу и в одно мгновение промокли насквозь под проливным дождем. Машины на проезжей части одна за другой пролетали мимо, и не думая тормозить, зато каждая вторая обдавала их с ног до головы водой из огромной лужи. Лютаев с трудом удерживал мать на ногах, если бы не он, завалилась бы на тротуар там, где стояла.

Наконец рядом тормознула желтая «волга» с шашечками.

— Слышь, солдат, куда ехать-то? — спросил молодой водитель в шоферской фуражке.

— Здесь рядом, — крикнул в открытое окошко Лютаев и назвал адрес.

— Так и быть, десантник, садись с ней назад, только смотри, чтобы сиденья мне не запачкала!

Старая «волга», взревев, как трактор, набрала скорость и присоединилась к потоку машин. Всю дорогу мать спала, положив голову на плечо Лютому. Сам он непрестанно смолил, прикуривая одну сигарету от другой.

— Кто она тебе, солдат? Знакомая? — на мгновение обернулся таксист.

— Мать, — коротко ответил Олег.

— Надо же! — посочувствовал ему водитель. — Не повезло тебе, видать, с матерью.

— Не твое дело, — бросил Олег. — Ты рули давай, а то еще со столбом поцелуешься.

— Не каркай, парень, мне еще сегодня пахать и пахать…

Ливень кончился. Они ехали по прямому, как стрела, проспекту. Под навесами автобусных остановок скучали девчонки в красных мини-юбках и черных ажурных чулках.

Такси остановилось на светофоре, и тут же одна из девиц подбежала к машине, сама открыла дверцу. Олег поначалу подумал, что ей нужно подъехать куда-то, если им по пути. Но услышал другое:

— Привет, солдатик! Отдохнуть не хочешь?

— Тебе чего? — не сразу понял Лютаев.

— Ты что, с луны свалился? — засмеялась путанка. — Дай честной девушке заработать. По-французски — червонец. Потрахаться прямо в машине — четвертак. А если ко мне домой, то полтинник. А чего, дорого разве? — удивилась она, наткнувшись на тяжелый взгляд Лютого. — Так я защитнику Родины скидку сделаю!

— Пошла на хер, паскуда! — громким шепотом, чтобы не потревожить мать, сказал Лютый.

— Ой-ой-ой! Какие мы правильные! A-а, ну, понятно, — путана разглядела женщину, спавшую на плече десантника. — Ты себе уже старушку снял. Странные у тебя вкусы, парень. Сюда посмотри! — Повернувшись спиной, девица нагнулась, задрала коротенькую юбку и показала Лютаеву сдобные ягодицы. Видно, трусы она принципиально на работу не надевала.

Зажегся зеленый свет. Олег резко захлопнул дверцу перед самым задом девицы. Таксист, довольно хохотнув, дал по газам.

По дороге мать пришла в себя, протерла руками опухшие глаза. Ничего не сказала, только отодвинулась к противоположной двери, вся съежилась, искоса посматривая на сына. Лютый с удовлетворением отметил, что мать сама не своя после сегодняшней встречи на вокзале. Но это его мало трогало, ничего, кроме равнодушия, он не испытывал.

— Вот она, твоя улица, — объявил таксист. — Дом седьмой, а какой корпус, говоришь?

— Первый, — напомнил Олег.

— Ага, первый, это направо. — Водитель аккуратно въехал во двор, подкатил к пятиэтажному дому.

— Остановите здесь, — попросила мать.

После того как Лютый расплатился и таксист уехал, они вместе вошли в подъезд, поднялись пешком на четвертый этаж. Он довел мать до самой двери и остановился.

— Проходи, Олежек, — сказала мать, открывая перед ним дверь в квартиру.

— Нет, — упрямо покачал головой Лютый и бросил ее сумку через порог. — Мне здесь делать нечего.

— Как? — она растерянно заморгала. — Ты даже в дом не войдешь? Я прошу тебя! Я тебя умоляю! — мать судорожно вцепилась в полы его расстегнутой форменной куртки и потянула за собой. — Я хочу, чтобы ты остался со мной!

— Это не мой дом. И я здесь жить не буду, — жестко сказал Лютый.

— Ну хочешь, я встану перед тобой на колени? Олежек, родной! — И снова у нее из глаз хлынули слезы. Она рухнула перед ним на колени, поймала руки и стала покрывать их поцелуями.

Грубо оттолкнув ее, он побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Пулей вылетел из подъезда, поправил на плече сумку, быстрым шагом пошел прочь, боясь только одного: что мать кинется за ним и снова станет умолять остаться…

Остановился он только через два квартала на широкой улице, разделенной на две части зеленой пешеходной зоной. Опустился на еще мокрую после дождя деревянную скамейку под фонарем, залившим все вокруг голубоватым ртутным светом. Был поздний вечер. Прохожих на улице почти не было, да ему и не хотелось никого видеть. К тому же, одиночество всегда было ему впору.

Он вспомнил мать, ее жалкое, виноватое лицо. После этой встречи с ней он не стал счастливее — лучше бы ее не было. И матери тоже лучше бы не было. Хотя иногда он даже был ей благодарен за то, что она его бросила. Это она помогла ему понять — давным-давно, еще в сиротском детстве, — что в этой жизни нет родных и близких. Ему никто не нужен. Под этим небом он всегда и везде один.

Каждый думает только о себе, каждый должен быть только за себя и против всех. Только в этом случае ты не обманешься, и тебя никто не обманет. Он мысленно перенесся в Афганистан. Вот там действительно была дружба. Там он встретил ребят, за которых не жалко было отдать жизнь. Но все они остались в афганской земле.

Олег открыл сумку, вытащил из блока очередную пачку сигарет, нервно закурил. Взгляд его упал на лежавший сверху дембельский альбом. Его оформлял-разрисовывал там, в Афганистане Руслан Петровский, он же Джоконда, он же Джокер. А вот фотка Стасовой девчонки. Джоконда этот снимок спас, когда Стас хотел его порвать, узнав, что она его не дождалась. А потом, после гибели ребят, Олег вклеил в альбом все фотографии, которые нашел в их вещмешках. А вот общая фотография девятой роты.

— Здорово, мужики, — сказал он тихо. — Джоконда… Ряба… Воробей… Стас… Чугун… Пиночет…

Лютый закрыл глаза, откинулся на спинку скамейки. Перед ним возникла неестественно яркая, обжигающая сетчатку картина минувшей войны…

Афганистан. Перевал Гиндукуш.

Июль 1988 года.

Солнце палит нещадно. Слава богу, что ветер дует в спину, но все равно, в воздухе полно пыли. Песок везде: на потных лицах и открытых участках тела, на оружии, на одежде. Он набивается в глаза и уши, хрустит на зубах. Из-за этого еще сильнее хочется сделать хоть один глоток воды. Но этого делать нельзя — в горах воду хрен найдешь. Олег дает команду пить только с его разрешения.

Со всех сторон небольшое, зажатое скалами наклонное плато, на котором они находятся, окружают более высокие горы, похожие на спины гигантских окаменевших драконов. Это вам не Северный Кавказ с минеральной водой и всесоюзными здравницами на каждом шагу. Тут — Афган, страна дикая, суровая, первобытная. И горы какие-то долбанутые — неприступные скалы, пропасти, ущелья. Рядом с ними человек сам себе кажется букашкой. А из-за каждого камня можно запросто пулю в лоб схлопотать. Такие вот дела.

— Лютый, видишь? — К Олегу ползком подбирается Джоконда со снайперской винтовкой Драгунова на локте. — Это же духи!

— Сам знаю, что духи, не слепой, — шепчет Лютый в ответ, приподнимается и подносит к глазам бинокль, чтобы получше разглядеть пятерых бородатых мужчин, медленно шагающих по тропе, ведущей в горы.

Пятеро моджахедов, одетые в традиционную мусульманскую одежду — просторные светло-серые балахоны, такие же штаны, на головах войлочные шапки блином, — несут в руках оружие, за плечами у каждого большой мешок, даже не мешок, а вьюк.

Чугайнов, он же Чугун, Лютаев, Воробьев, Петровский, Стасенко, Бекбулатов и Рябоконь залегли между камнями, соображая, как им пройти по той же самой тропе и умудриться не попасть в поле зрения душманов.

— Не бзди, Джокер, — говорит Лютый, опуская оптику. — Сейчас они пройдут, мы минут десять выждем и тронемся следом. Они же за горкой влево свернут, а нам нужно направо уходить. Наш блокпост правее будет.

— А вдруг эти барбудосы туда же, куда и мы, направляются? — интересуется Джоконда со скептической улыбкой.

— Да на фига им к нашим в лапы идти? Пораскинь мозгами: их же перемочат там, как цыплят!

— Я так думаю, что им и слева от горушки делать нечего. Там через три километра стена вертикальная. Они что, альпинисты по-твоему?

— Верно говоришь, воин. — Лютый задумывается, пытаясь мысленно проникнуть в намерения противника.

Десантники вжимаются в кремнистую почву, стараясь не выпускать из виду пятерку вооруженных бородачей и одновременно посматривая время от времени на Лютаева. Лютый, конечно, жесток. Он и на хер пошлет, и в морду может дать ни за что ни про что. Но в критический момент, когда ты находишься на волосок от смерти, когда сам трясешься от страха, а пот струями течет по лицу и спине, никто лучше него не умеет принимать спасительные решения.

Этим утром они всемером оставили военный городок, чтобы выдвинуться на блокпост — сменить отдежуривших ребят. И сроду тут, на этой тропе, духов никаких не было, не заходили они сюда. Откуда эти пятеро взялись — непонятно.

— Может, они заблудились? — выдвигает Джоконда совершенно дебильное предположение: видать, у парня мозга за мозгу заехала от волнения.

— Ага! — улыбается Лютый. — Заблудились! Эти суки горы знают лучше, чем ты свое хозяйство. Ты его, когда дрочишь, рассматриваешь?

— Дурак, что ли? Я не дрочу!

— Да ладно пиздить! Я сам видел!

— Что? — несмотря на всю трагичность ситуации, Джоконда готов броситься на него с кулаками. — Что ты видел, придурок?

— Ладно, проехали! — сдержанно смеется Лютый, а за ним и все ребята. — Обиделся, что ли?

— Пошел ты!

— Зато тебя, заметь, колотить перестало, — говорит Лютаев.

Джоконда только теперь это почувствовал. Действительно, нервная дрожь куда-то пропала. Ну, Лютый! Вот дает! Он же его нарочно подначил, чтобы отвлечь и страх перебить! И все равно Лютаев — придурок. А что если бы он сейчас в драку кинулся и шум поднял?

Пятеро моджахедов остановились, сошли с тропы и… уселись на привал. Позиция почти неуязвимая. Отсюда их разве что напалмом можно выкурить.

— Нет, ты понял, да? — толкнул Лютаева лежавший слева Чугун.

Его горячо поддерживает Воробей:

— Вот уроды, охренели совсем, расположились как у себя дома.

— Они так не один час просидеть могут… — предположил Лютаев.

— Что делать будем? — спросил кто-то из ребят. — Ждать?

— Нет, — говорит Лютаев и смотрит из-под ладони на небо: солнце в зените, воды у них совсем мало. — Ждать не будем. Мы их убивать будем.

— Мы их или они нас? — с иронией спрашивает Джоконда, осторожно выглядывая из-за камня.

— Тупой что ли? Нас-то за что? — шутит Лютый. — Выдвигаемся скрытно, подходим как можно ближе к ним, стрелять по моей команде. Берем их в полукольцо и прижимаем к скалам. Я и Руслан к центру, Ряба с Воробушком налево, а остальные направо. Приготовиться! Погнали! — Лютый машет рукой и первым ползет вперед.

Они приближаются к духам сантиметр за сантиметром, прижимаясь к обжигающей, раскаленной как сковородка каменистой почве. Подобраться нужно как можно ближе и взять душманов хотя бы в полукольцо. Нехилая задачка. Еще немного. Только бы не выдать себя раньше времени, только бы не обнаружиться. Еще чуть-чуть…

Лютаев предостерегающе поднимает ладонь вверх. Все, кто полз, остановились, замерли на месте. Через мгновение — последний, решающий бросок. Ребята обложили духов с трех сторон, а те сидят спокойно, жуют себе вяленую дыню, подкрепляются. Знать не знают, что смерть за ними пришла. Лютый начал отчет: три пальца вверх. Два. Один… И первым с диким криком вскакивает во весь рост, поливая духов из автомата короткими очередями.

— Получите, суки! — орет он, срывая голос.

Джоконда лупит прицельно из своей СВД. Чугун, Стас и Ряба бьют из калашей, лежа на земле, встать не решаются. Воробей и Пиночет будто сдурели — стреляют на ходу от бедра, как эсэсовцы.

Духи заметались, громко залопотали что-то по-своему, схватили оружие, кто-то из них успел даже выстрелить пару раз, но время было упущено, да и внезапность нападения сыграла на руку атакующим.

Хрен вам на рыло! Всех за полминуты посекли очередями. Ребята молча, как на похоронах, собрались вокруг лежащих в самых живописных позах трупов. У каждого на груди патронташ для автоматных магазинов. Рядом валяются китайского производства АК, карабины СКС. А один вообще был вооружен буром — длинноствольным афганским охотничьим ружьем.

— Ну, как? Классно мы их урыли, да? — Лютаев бегает вокруг мертвых душманов радостный, как пионер на елке. Он остервенело бьет трупы прикладом, срывает у них с шеи мешочки-амулеты с арабской вязью, пинает вьюки с опиумным маком. — Получили, сволочи? Ура! Нет задач невыполнимых, есть десантные войска!

Перекрученные боем пацаны сидят на камнях неподалеку, тупо смотрят на возбужденного Лютого, словно в упор его не видят. И вдруг один из духов шевелится и приподнимает голову.

— Обана! — Лютаев от неожиданности резко отскакивает назад, спотыкается, падает на спину. — Ты чего? Живой?

Солдаты тоже встрепенулись, ощетинились стволами.

— Аллах акбар! — перхая кровью, шепчет моджахед и тянется к поясу — за ручной гранатой.

— Ложись, счас рванет! — кричит Пиночет, бросаясь на камни.

Все, кроме Лютаева, следуют его примеру. А Лютый уже поднялся на ноги. Он выглядит, как всегда в минуты опасности, — спокойным и уверенным. Медленно подходит к раненому, который уже зажал в ладони гранату: ему остается только выдернуть чеку…

— Не боись, не взорвешься, — говорит он духу с недоброй улыбкой, наступает ему на руку, присаживается рядом, не торопясь достает из ножен штык. И с размаху всаживает ему в сердце по самую рукоять широкое лезвие да еще проворачивает его пару раз. Душман кричит тонко и страшно, словно раненая птица, а не умирающий в муках человек. Его крик возвращается к ним затухающим эхом. Когда Лютый выдергивает штык-нож из раны, его окатывает кровью.

— Вот так! — Он ладонью размазывает по лицу красную юшку, вытирает лезвие о поднятую с земли шапку-панджшерку. — Ну! Чего сопли распустили, салабоны? Марш на блокпост! — кричит притихшим солдатам.

Опять зарядил дождь, уже не ливень, а затяжной, противный и мелкий. Олег закрыл дембельский альбом, бережно положил его в сумку. Потом поднял голову, посмотрел на темное, обложенное облаками небо. Он перебрался под кусты сирени за лавочкой, но они не держали дождя, тем более, что он усиливался с минуты на минуту.

— Зараза! Где бы переночевать? — спросил он сам себя.

Оглядевшись вокруг, он не придумал ничего лучше, как забежать в подъезд ближайшего дома. В подъезде на втором этаже — широкий подоконник, на нем вылизывает свой пушистый мундир цвета хаки бездомный кот. Олег осторожно опустил сумку на пол, взял товарища по несчастью на руки. Тот жалобно мяукнул, видно, с голодухи, и доверчиво потерся мордочкой об Олега. Что, есть хочется? Нечем, брат, тебя порадовать. Сами лапу сосем, седьмой хуй без соли доедаем.

Олег приладил сумку вместо подушки и устроился на подоконнике в неудобной позе, а кот по собственной инициативе улегся у него на животе. На этот раз, может, из-за кота, — говорят, они там что-то такое снимают, он уснул почти мгновенно…

И как же хорошо, как здорово ему было во сне, потому что он увидел маму, молодую, улыбающуюся и счастливую… Она сидела на сочно-зеленом, покрытом разнотравьем лугу, почему-то в черном шелковом платье, а он, совсем маленький, лежал у нее на коленях, чувствуя спиной ее теплые колени. Мамины пышные, густые каштановые волосы трепал легкий ветерок. Она гладила его по головке и ласково приговаривала:

— Олежек! Мой золотенький, любимый сыночек, ясноглазенький мой!

И вдруг резко и больно шлепнула его ладонью по лицу. Он вскрикнул и проснулся…

Олег со скрипом в застывших суставах спрыгнул с подоконника, осмотрелся вокруг. Кота нигде не видно, за окном утро, дождь кончился. Он растер заспанное лицо ладонями, повесил на плечо сумку и вышел из подъезда.

Красноярск только начал просыпаться. На улице шуршали метлами дворники, проезжали редкие в этот ранний час автомобили. Воробьи весело чирикали в молодой, редкой пока еще листве деревьев. Над крышами домов поднималось оранжевое солнце — от ночного дождя остались лишь лужи на асфальте.

После ночевки на подоконнике у Олега слегка ныла спина. Он вернулся на присмотренную вчера лавочку, достал из кармана сигареты, закурил вместо завтрака, громко закашлялся. «Блин, а что дальше делать-то? — спросил он сам себя. — Кому я здесь нужен, в Красноярске? И не в Красноярске тоже…»

И тут же слух резанула автоматная очередь. Что за черт? Эту музыку Олег Лютаев ни с чем спутать не мог: стреляли из автомата АК. По привычке, вынесенной с войны, он на инстинкте свалился со скамейки на землю, потом кувырком ушел на газон, за торчавшую из кустов сирени мачту городского освещения, единственное, пусть и ненадежное, укрытие — лавочка, ясное дело, не в счет.

Шесть утра. Кому не спится в уютном гнездышке на теплой постельке? А с проезжей части продолжали долбить из автомата. Теперь Лютаеву удалось разобраться, что к чему. Он просто не поверил своим глазам. Оказывается, в его родном Красноярске идет война. Тут тоже запросто стреляют!

По улице, петляя, летел черный джип «чероки», а за ним — милицейский УАЗ. Из уазика как раз и стреляли, чтобы заставить джип остановиться. Метрах в двадцати от того места, где залег Лютый, из жилого квартала на всех парах выкатился микроавтобус РАФ, перегораживая джипу дорогу. Завизжали тормоза. «Чероки» повело юзом, занесло на мокром и скользком, словно черный кафель, асфальте. Он развернулся, чуть не задев микроавтобус задним бампером, и встал как вкопанный.

Из уазика и микроавтобуса горохом посыпались бойцы ОМОНа — милицейского спецназа. Они с ходу рванули к джипу, начали сноровисто вытаскивать оттуда водителя и пассажиров, сразу же укладывая их жесткими подсечками на землю, лицами вниз. В ход пошли откинутые в боевое положение металлические приклады складных укороченных автоматов. Омоновцы с подопечными не церемонились и не стеснялись в выражениях.

— Лежать, мрази! — кричали они, защелкивая наручники на запястьях братков. — Не двигаться, суки потные! Пристрелю на хер! Не шевелись, гнида лагерная!

Правда, один из пассажиров джипа, носатый, в шикарном дорогом костюме, сшитом между Лондоном и Марселем, остался на ногах. Его омоновцы почему-то не стали укладывать на землю, а всего один раз хорошо приложили лбом о лакированный борт машины и разрешили стоять, упираясь руками в капот «чероки».

Остальные задержанные выглядели попроще — кто в джинсах, кто в спортивном костюме и кроссовках. Омоновцы обыскали джип. На землю полетели похожие на спецназовскую рацию мобильные телефоны «Моторола», большие, величиной с хороший кирпич. Там же, на асфальте, с деревянным стуком приземлилась пара бейсбольных бит.

Последним из милицейского уазика вышел высокий широкоплечий мент в форме капитана. Этот никуда не торопился. Пока коротко стриженные парни нюхали асфальт, капитан обратился к солидному мужчине в черном костюме:

— Ну что ты, Быкалов, все бегаешь от меня? Нехорошо поступаешь. Зачем стрельбу в городе спровоцировал?

— Устрялов! — хрипло крикнул в ответ тот, кого капитан милиции назвал Быкаловым. — Ты меня достал в натуре! Проходу от тебя нет!

Подскочивший омоновец с развороту двинул Быкалову прикладом по спине.

— Тихо, тихо, боец! — остановил капитан разбушевавшегося подчиненного. — С Геннадием Петровичем так нельзя, с ним надо ласково, вежливо, а то потом на одних адвокатах разоримся. Правильно я говорю, Быкалов? — смеясь, спросил он.

— Ты лучше скажи, чего тебе надо, капитан? — Быкалов говорил сдавленным от боли голосом. — Чего ты гнобишь меня день и ночь?

Этот риторический вопрос капитан пропустил мимо ушей.

— Наркотики, оружие при себе есть?

— Откуда, начальник? Мы — мирные законопослушные граждане!

— Знаю я, какие вы мирные. У тебя самого, конечно, нет. А у твоей зондеркоманды? — Устрялов повернулся к омоновцам: — Что стоите, обшмонать их, быстро!

Рядовых бандитов, по-прежнему лежавших на дороге, обыскали и нашли оружие. У каждого из пехотинцев был при себе ствол — пистолет Макарова или китайского производства ТТ. На асфальт полетели ключи, пухлые портмоне и барсетки.

— Опаньки! — обрадовался Устрялов, поднимая с земли черный тэтэшник. — А вот и тема для подробного разговора. Орлы! — обратился он к своим людям. — Грузите эту падаль! Возвращаемся на базу!

Омоновцы затолкали в рафик подручных Быкало-ва, а потом и его самого. Устрялов сел за руль джипа. Развернувшись, все три автомобиля с ревом моторов умчались в сторону центра…

«Совсем весело стало в Красноярске», — подумал Лютаев. Он поднялся с земли, подхватил лежавшую на лавочке сумку и пошел вслед за уехавшими машинами. Не все ли равно, куда идти, если все равно идти некуда…

2

Плевать на лужи — Олег, не глядя, форсирует их по прямой. Шлеп-шлеп, шлеп-шлеп… Брызги во все стороны, прохожие шарахаются, отпуская в спину ругательства. И на них плевать.

Куда шагал Лютый — неизвестно. Да и какая разница? Куда бы ни идти, всюду тупик. Он брел без всякой цели по улицам, не разбирая дороги, погруженный в невеселые мысли. Ну вернулся он с войны… А зачем вернулся? Что ждет его в жизни, и зачем вообще жить? Какое будущее его ожидает? Раньше, до армии, был детдом — та же тюрьма, только для детей. И когда его подросшие однокашники, не дотянув до призыва в армию, один за другим загремели на зону, он дал себе слово, что больше никогда не даст запереть себя в клетку. Поэтому и в армии на сверхсрочку не остался, хотя были такие предложения. И рекомендацию в партию замполит обещал организовать как орденоносцу, и на учебу послать в военное училище — карьера была бы обеспечена.

Но Олег отказался, потому что главное в жизни — свобода, а для того, чтобы стать и быть свободным, нужно совсем немного — не зависеть от окружающих, от государства, от коммунистической партии, от богатых, от бедных, даже от родных и близких.

Свобода заключается в одиночестве, только оно никогда не подведет и не обманет. И еще один секрет был у Олега. Он никогда не обманывал себя пустыми надеждами. Надеяться — только самому себе врать. Не надейся, и все само собой встанет на свои места.

— Олега! Лютаев! — отчаянно-радостный крик вырвал Лютого из раздумий о дальнейшем житье-бытье. — Олега!

Лютаев вздрогнул и остановился на краю лужи. Дурдом какой-то! Ну кто мог ему кричать, звать его ранним утром в этом ставшем чужим родном городе Красноярске? Но крик повторился. Лютаев поискал глазами и увидел троллейбус, уже проехавший мимо, медленно удалявшийся. Обыкновенный такой бело-голубой троллейбус, ничего особенного — сундук на колесах, да еще с рогами.

Ничего особенного? Как бы не так. Из троллейбуса на ходу — прямо через окно вылезал человек! Точно — сумасшедший!

— Клепа! — заорал в ответ Лютаев, узнав однокашника по детскому дому.

— Лютый! — радостно кричал Клепа, уже выбравшись из окна через форточку и бесстрашно спрыгивая прямо на проезжую часть.

Да, это был Клепа — Васька Клепиков, детдомовский товарищ Лютаева. Они не то чтобы дружили, друзей у Олега никогда не было, но их койки в спальном помещении, похожем на казарму, стояли рядом. И тумбочка прикроватная была одна на двоих.

— Дружбан! Здорово! — радостный Клепиков подлетел к Олегу и крепко обнял. — Какая встреча! Какая встреча! — как заведенный, повторял он.

Вот это номер! Прямо картина Репина «Не ждали». По всем расчетам Васька Клепиков, прозванный детдомовскими пацанами Клепой, должен был еще сидеть, то есть отбывать срок в колонии общего режима где-то под Ижевском, в Удмуртии. Посадили Клепикова за месяц до того, как Олега Лютаева призвали в армию, дали три с половиной года за квартирную кражу. Высокий и тонкий, как жердина, Клепа стал вором-домушником.

В квартиры обеспеченных красноярцев он забирался без особых затей — через форточки, открывал дверь подельникам, а потом они спокойно, как белые люди, выходили из подъезда с добычей. Брали только деньги и сберегательные книжки на предъявителя. И не попался бы он никогда, если бы однажды не очистил от бриллиантов и золота квартиру директора центрального гастронома. На этих побрякушках Клепа и погорел при сбыте.

И вот теперь он вылезает — по давней привычке — через окно троллейбуса.

— Ты как здесь? — удивился Лютый, отстраняясь и рассматривая Клепу. — Ты же на зоне должен срок мотать!

— Отмотал уже! — рассмеялся в ответ Клепиков. — Про УДО слыхал? Условно-досрочно освобожден за примерное поведение! Ну ты красавец! — Он с искренним восторгом окинул дембеля взглядом с головы до ног. — И загорелый какой. Ты откуда?

— От верблюда, — хмыкнул Лютаев. — Из Афгана я…

— Так это же классно! Живой, здоровый… Руки целы, ноги целы, что еще? Это надо отметить. Айда, выпьем за встречу!

— Надо меньше пить, — неуверенно возразил утомленный алкоголем Лютаев.

— Ладно тебе. Я как раз с ночной смены, пойдем ко мне в общагу, — предложил Клепиков. — Там у Ритки самогону — залейся. А закусон у меня найдется.

— А ты что, в общаге живешь?

— Ага, в ней, родимой. Я же не по воровской теперь. Завязал навсегда. На заводе пашу, как Папа Карло, на КрАЗе, черт бы его побрал.

— Ну, пойдем, раз приглашаешь. Веди в свою каморку, Папа Карло!

«Вот и вывезла кривая…» — подумал Олег. Главное, не делать лишних движений. Есть такая афганская поговорка: умей ждать, и мимо пронесут труп твоего врага.

Общага как общага. Кирпичный дом-казарма в два этажа на окраине Красноярска. Длинный коридор и обшарпанные двери по обе стороны. В конце коридора — туалет и душевые. Здесь же — комната-бытовка, в которой можно погладить одежду или зашить-заштопать что-нибудь в случае необходимости. Да еще на первом этаже ленинская комната с красным уголком. По мысли администрации, здесь рабочая молодежь должна самозабвенно изучать нетленные труды классиков марксизма-ленинизма.

— Куда прешься, Клепиков? — зарычал пузатый старик-вахтер, увидев Клепу и Лютого на проходной. — Ты где сей момент должен быть? На заводе? Вот и топай туда прямым ходом, пока коменданту на тебя не настучал.

— Ну чего ты разоряешься, Степаныч? — добродушно посмеиваясь, спросил Клепиков. — Я же кореша своего из детдома встретил! Ты посмотри, какой герой, в орденах весь, в медалях упакованный! И вообще, я сегодня в ночную смену отпахал…

— Отпахал он! — пренебрежительно махнул рукой вахтер. — Тоже мне, пахарь нашелся, не пахарь ты, а пустопляс. А ну, стоять! — Степаныч решительно перекрыл им дорогу. — Сержанта не пущу — не положено.

— Заколебал, — обиделся Клепиков. — Что же ты за человек такой? У тебя сердце есть?

— Было, но рассосалось, — вахтер многозначительно подмигнул и добавил: — Под действием винных паров.

— А если пузырь?

— Литровый, — озвучил комендант таксу. — Литр «Столичной» с винтом.

Клепа и Степаныч ударили по рукам.

— Добро пожаловать! — пропуская парней в общежитие, вахтер расплылся в улыбке…

Устрялов стоял перед начальником отделения мрачнее тучи.

— Ты у меня, капитан, как прыщ на заднице! — полковник Гапонюк нервно расхаживал по своему кабинету из угла в угол, от стены к стене. — Все люди, как люди — делом занимаются, план по раскрываемости преступлений выдают на гора, палки им в зачет идут. А ты говно в ступе толчешь. И толку — ни в голове, ни в жопе. Когда с Быкаловым разберешься, капитан?

— Разбираемся, Трофим Захарович, разбираемся, — виновато потупился Устрялов.

— Да как ты разбираешься? Не морочь мне голову, — отмахнулся полковник. — Ему твои кавалерийские наскоки с обысками и задержаниями что слону дробина.

Устрялов счел необходимым возразить, уж больно несправедливыми были обвинения начальника:

— Дробина не дробина, а по городу он уже с опаской ездит.

— Ты мне это прекрати! — одернул его Гапонюк. — Кончай тут демагогию разводить! Ты хоть знаешь, что последовало за твоим последним свиданием с Быкаловым?

— А что последовало, товарищ полковник? — насторожился Устрялов.

— Заявление от него прокурору города последовало, вот что! А в заявлении — жалоба на противозаконные действия сотрудников уголовного розыска. Как тебе это нравится?

— Я же у людей Быкалова стволы паленые изъял, Трофим Захарович, — возразил Устрялов. — Они со стрелки ехали.

— Так, погоди. Ты, как говорят наши клиенты, совсем фишку не сечешь. Во-первых, стволы у них все зарегистрированные, потому как числятся эти уроды сотрудниками охранного предприятия. Кроме того, оружие, обозначенное тобою как пистолеты Макарова, на самом деле имеют маркировку ИЖ, так что к использованию частной охраной разрешены. А те, которые ты обозначил как ТТ — вообще газовые! Ты мне тут зачем фальсификацией занимаешься? Совсем охренел, капитан? Да я тебя завтра же в участковые переведу! И, наконец, второе: люди Быкалова — не простые люди, заруби себе на носу.

— Для меня, товарищ полковник, как для Уголовного Кодекса, все люди одинаковые, — упрямо мотнул головой Устрялов.

— Ошибаешься! Не все! У него в бригаде одни афганцы. А это совсем другой контингент.

— Афганцы, засранцы… Какая разница? — пожал плечами капитан. — Мы же — власть! Рано или поздно все равно их к ногтю прижмем.

— Ты уже доприжимался, — невесело заметил полковник.

Он сообщил Устрялову, что сверху приказано возбудить в отношении него служебное расследование по факту незаконного задержания Быкалова и сотрудников его личной охраны. И превышения должностных полномочий.

— Вот ты скажи мне, капитан, как тебе в голову пришло стрельбу в городе открывать, да еще из автоматов.

— А как еще тормознуть бандитов, Трофим Захарович, когда они на джипаре, а мы на уазике! Они же на шею нам салятся, а мы с ними поделать ничего не можем! Где справедливость?

— Где справедливость, в этом отдел собственной безопасности разберется, — буркнул Гапонюк не глядя на Устрялова. — А для того, чтобы с бандитами бороться, нужно не по городу за ними с калашами гоняться, а заниматься оперативной деятельностью: расширять агентурную сеть в криминальной среде, грамотно собирать компрометирующий материал, совершенствовать вербовочную работу. Тебя всему этому в высшей школе милиции разве не учили?

— Учили, товарищ полковник.

— А если учили, то почему фигней занимаешься? — уже не сдерживая себя, взревел Гапонюк. — Марш работать, мать твою в дышло!

Капитана Устрялова как ветром сдуло из кабинета полковника…

Гапонюк, успокоившись, перешел из кабинета в примыкающую к нему комнату отдыха. Здесь, от души развлекаясь, ожидал окончания разговора неприметный мужчина лет пятидесяти в темно-сером костюме и невзрачном галстуке.

— Ну ты, Трофим Захарович, даешь копоти! А не слишком ли круто ты с капитаном своим обошелся?

— Да нет, Андрей Станиславович, — Гапонюк присел в кресло рядом, плеснул в рюмки по чуть-чуть французского коньячку. — Этих анархистов надо в ежовых рукавицах держать. Не сомневайтесь, теперь он мне на этого Быкалова чемодан компромата нароет.

— Да я и не сомневаюсь. Столько лет мы с тобой знакомы, Трофим Захарович, и ни разу ты меня еще не подвел. Но сам знаешь, капитан твой прав на все сто: Быкалов — хороший организатор, и мы не можем допустить, чтобы он и его люди подмяли под себя весь город. Конечно, моя контора ими должна заниматься, но команда сверху не поступала. Я думаю, это из-за того, что в горкоме партии у Быкалова мохнатая лапа. Не нравится мне все это. Он доит цеховиков и делится с кем-то в партаппарате. Сам понимаешь, кто у нас в стране всем рулит. И рыба, сам знаешь, с какого места гниет. В этой ситуации мое начальство предпочитает помалкивать в тряпочку. Мы с тобой как честные коммунисты, конечно, молчать не имеем права, а не молчать тоже не можем, потому что дадут нам ногой под зад в лучшем случае. Поэтому давай так сделаем: я попробую узнать, с кем он в горкоме в связке работает, а ты со своими людьми займешься этой бандой.

Гапонюк задумчиво покивал, словно бы соглашаясь с мнением полковника КГБ, но то, что он произнес в ответ, сильно смахивало на возражение.

— Бандой, говорите? — Гапонюк мрачно посмотрел на собеседника. — Это не просто бандиты, это афганцы… Они на войне выжили. А домой вернулись, и никому не нужны. Почти у каждого второго постфронтовой синдром, а в башке обида на родное государство, которое их оттрахало во все дырки, а потом выбросило на помойку. Ни работы, ни профессии, ни уважения. Какое уважение оказывает им наше с вами социалистическое общество?

— Ну, это ты брось, полковник! — возмутился собеседник. — У них и социальных льгот выше крыши, и в институт, пожалуйста, вне конкурса, и пенсии, и квартиры без очереди предоставляются…

Гапонюк удивленно вскинул брови.

— Вам, Андрей Станиславович, лучше других известно, что, например, контузию на медицинской комиссии хрен докажешь, а значит и инвалидность не получить. Квартиры — на бумаге, в домах, которые только лет через пять начнут строить, если вообще начнут. Что касается институтов, то сельскохозяйственный — да, согласен. Только кому это надо? А что касается юридического, медицинского или, скажем, экономического, то там сразу говорят: гуляй, Вася, жуй опилки, не волнует нас твой Афганистан, мы тебя туда не посылали.

— И правильно говорят! У нас что, все афганцы должны в престижные вузы поступать? С какой стати? И потом, сельскохозяйственный институт чем плох? Село тоже должен кто-то поднимать. Вот я, например, тоже из деревни. И ничего, в люди выбился!

— Вы, Андрей Станиславович, срочную службу проходили сержантом Кремлевского полка, в Москве, — довольно ядовито уточнил милиционер. — И оттуда по комсомольской путевке поступили в Высшую Школу КГБ…

— Ну, знаешь что? — Иванов раздраженно отставил свою рюмку в сторону. — Ты мне еще мою биографию расскажи! Значит, так. Слушай задачу. Быкалова этого надо как-то прищучить, а лучше задавить. Вопрос, как это сделать, чтобы нас самих не задавили? Афганцев его — разогнать по углам, как драных котов. И чтоб о них в городе — ни слуху, ни духу. Это же бандформирование натуральное, ты сам-то это понимаешь? Мало того, они решили еще и ассоциацию воинов-интернационалистов зарегистрировать! Да еще и фонд какой-то благотворительный! Бардак устроили… Знаю я эти фонды. Наплодят бандитских притонов, и все дела. Не можем мы этого допустить, Трофим Захарович. Я как коммунист и как чекист прошу тебя: займись всерьез этим вопросом. Я тебя прикрою, но сам понимаешь, возможности мои не безграничны. Моя фирма может вступить в игру только в крайнем случае. Ты меня понимаешь, полковник?

— Понимаю.

— Сделаешь, как я прошу?

— А куда я денусь с подводной лодки? — беспомощно развел руками Гапонюк.

— Вот это правильно, — едва заметно улыбнулся Иванов. — И еще запомни, уберешь с горизонта группировку Быкалова — поспособствую твоему переводу в Москву, в центральный аппарат МВД. В Москву хочется? Ты же оттуда родом!

Фамильярно похлопав Трофима Алексеевича по плечу, полковник КГБ вышел из кабинета.

Гитара в рабочей общаге была так себе, полудохлая. Дешевая фанерка с треснутой декой, прогнувшимся грифом и лысыми медными струнами. К тому же она не строила, упрямо сползая каждые несколько минут на полтона ниже, но это никому не мешало.

Старое доброе блатное кольцо позволяло Олегу исполнять большинство песен его афганского репертуара. Лютаев брал аккорды не глядя, здесь главное не мелодия, а резкий, отрывистый бой и пронзительные, насыщенные чувством и смыслом слова.

Короче, отрывался Олег на полную катушку, рвал струны и голосовые связки, орал до хрипоты, вспотел так, что камуфлированную куртку пришлось снять. Теперь он был в одной тельняшке, демонстрируя накачанные мышцы и сизую татуировку на левом плече — парашют с крылышками, а под куполом парашюта — череп с костями и надпись ВДВ.

С покоренных однажды небесных вершин

По ступеням обугленным на землю сходим.

Под прицельные залпы наветов и лжи

Мы уходим, уходим, уходим, уходим!

В биографии наши полдюжины строк

Социологи впишут — теперь они в моде.

Только разве подвластен науке Восток?

Мы уходим с Востока, уходим, уходим!

Прощайте, горы, вам видней,

Какую цену здесь платили,

Врага, какого не добили,

Каких оставили друзей!

Прощайте, горы, вам видней,

Кем были мы в краю далеком.

Пускай не судит однобоко

Нас кабинетный грамотей!

— Выпить-то дайте, черти! — Лютый, прекратив петь, потянулся за стаканом.

— Олега, еще давай! — пьяно орал Васька Клепиков с противоположного конца стола, он сидел у самой двери, а Олег ближе к окну.

— Дай передохну, а то голос сорву на фиг!

Рядом с Клепой примостилась Наташка — светловолосая девчонка с Красноярского алюминиевого, она работала там в столовой. Пышная, словно калорийная булочка с изюмом. С изюмом, потому как было в Наташке что-то неуловимое, из-за чего невозможно было оторвать от нее взгляда. То ли сами глаза ее васильковые с черными густыми ресницами, то ли ласковое выражение лица так действовали, сказать трудно. В чем изюм, Лютаев так и не разобрался, потому что в тот момент, когда потянулся за стаканом, вдруг почувствовал, как тонкая рука сидевшей рядом Иришки под столом расстегнула его ширинку и скользнула внутрь, словно в знакомую норку…

Иришка тоже работала на заводе — нормировщицей — и жила в этом же общежитии. В отличие от Наташи была она высокой и стройной. Черные прямые волосы ниспадали на плечи, прикрывая длинную тонкую шею. Плечи у нее были изящные и хрупкие, а маленькая упругая грудь соблазнительно выглядывала из расстегнутого до пояса голубого трикотажного платьица на бретельках, больше похожего на длинную майку или комбинацию.

— Ты пей, Олежек, пей! — сладко шепнула Иришка на ухо Олегу. — А я тебе закусить приготовлю.

Как только Лютаев опрокинул в себя полстакана самогона, Иришка тут же остервенело впилась в его губы своим красным влажным ртом.

— Горько! Горько! Горько! — заорал Клепа заплетающимся языком.

— Стой, не гони коней, — прикрикнул на него Лютаев, отрывая от себя жадную до поцелуев девчонку. — Какое на хер горько? Погоди, родная, — повернулся он к Иришке и вытащил ее руку из своих штанов. — Еще не вечер. Давайте, я лучше еще спою.

Еще не время песни петь об этом.

Еще не время правду рассказать.

Афганистан — взбесившееся лето.

Нам перед совестью себя не оправдать.

На смертный бой вперед идут мальчишки,

Их командиры-мальчики ведут.

Писатели про них напишут книжки

И, как положено писателям, приврут.

Кто был в Афгане, тот душою ранен,

Тот тяжкий крест пожизненно несет.

И в этом виноват уже не Сталин,

А что-то страшное, что нас давно гнетет.

А солнца глаз, как медный таз над миром!

Как медный таз на голубой стене!

За Родину! За дырочки в мундирах!

За черный крест над холмиком могилы…

По чьей-то милости мы — на чужой войне.

Мы — на чужой войне…

— Ой! — капризно воскликнула Наташа, закуривая. — Ну, я не могу так! Повеселее что-нибудь можешь спеть, Олежек!

Лютаев двумя пальцами вынул у нее изо рта сигарету и в несколько затяжек выкурил ее до самого фильтра, а потом снова взялся за гитару.

— Повеселее, говоришь? Конечно, могу.

Снова сон, и солнце над Кабулом

Накаляет металл брони.

Снова сон, и чую сзади дуло,

И молю: Бог меня храни!

Снова сон, и перевалом горным

Мы идем в наш последний бой.

Снова сон, и вот Тюльпаном Черным

Едет к маме Андрей домой!

Что мне орден, коль нету ног?

И ушел навсегда Андрей!

Сделал все я, что только мог,

И не жалей меня, не жалей!

Что мне льготы — без ног — к врачу,

Если там из свинца дожди?

Если каждую ночь кричу:

Подожди, Андрей, подожди!

— Эй, народ! — Васька Клепиков, шатаясь, встал со стула и мутным пьяным взглядом осмотрел стол. — А бухла-то больше нет! Вот засада! Чего делать будем?

Закуска на столе была просто-таки царская: домашнее соленое сало, присланное Наташке из деревни матерью; две банки говяжьей тушенки, которые Наташка же умудрилась спереть из заводской столовой; Иришкины — собственного приготовления — соленые огурцы и даже жареные «ножки Буша». После того, как Клепа пообещал познакомить ее сегодня вечером с героем-афганцем, Ирка опрометью понеслась в магазин к знакомой продавщице и умолила ее продать пару-тройку окорочков из-под полы.

— А если к Ритке за самогоном еще раз зайти? — предложила Наташа.

— Нет, — покачал головой Васька Клепиков. — Маргарита больше не даст.

— Почему это не даст? — удивилась Иришка.

— А потому, — пояснил Клепа, — что я ее сукой назвал за жадность. Она же мне вчера литр за пять рублей продала! А сегодня, когда узнала, что у меня гости, в два раза подняла цену. Ну не сука разве?

— Сука, — согласилась Наташка.

— Нет, не сука, — погрозила ей пальцем пьяная Иришка. — И вообще, как тебе не стыдно, подруга? Что ты такое про Ритку говоришь? Никакая она не сука, а блядина она распоследняя!

— Да хрен с ней, — подал голос Лютаев. — Магазин поблизости есть?

— Ну есть, — кивнул Клепа, — а цены там знаешь, какие?

— Да по фигу цены, найдутся деньги. Я из Афгана или нет? Погнали, Клепа, покажешь магазин.

Вдвоем они вышли из общаги. Уже начало темнеть. Ваську Клепикова здорово развезло, он с трудом удерживал равновесие. Лютый шел, как ни в чем не бывало. В планах на ближайшую ночь у него была Иришка. Или Наташка — все равно. Или обе сразу. В конце концов, надо же когда-нибудь позволить себе расслабиться. Разве он не заслужил эту ночь любви с двумя приличными дамами?

— Вот он, магазин. — Показал Клепа рукой на светящуюся витрину. — Тут тебе и водка, и коньяк, и даже шампанское.

— Шампанское — компот, — вынес свой вердикт Лютый. — А водочки мы, пожалуй, выпьем. Айда за мной!

Но стоило им подойти к входу в магазин, как сюда же подкатили две машины — черный джип «чероки» и синий с серебристыми боковыми накладками «мицубиши паджеро».

— Обана! А ну, поканали отсюдова! — испуганно сказал Клепа, в один момент протрезвев. — Давай, давай, не задерживайся! — Он потянул Лютого в противоположную от торговой точки сторону.

— Стой! — Не понял Лютаев. — Куда поканали? С какого перепугу?

— Пойдем, тебе говорят! Это же бандиты приехали! Короче, уносим ноги, пока не поздно.

— Ты больной, да? — Лютаев покрутил указательным пальцем у виска. — Мы что, сюда тащились, чтобы обратно вернуться с пустыми руками?

— Олег, послушай меня хоть раз в жизни. Они и хозяина магазина за горло держат, и весь наш район. Говорят, даже к заводу подбираются. Это опасные люди… — громким шепотом предостерег Олега Клепа.

— Да насрать! Я сам — особо опасный. Двигай за мной. — Лютый шагнул к магазину.

Клепа остался на месте, переминаясь с ноги на ногу.

Олег уже начал подниматься к входной двери по ступенькам, когда его опередили двое широкоплечих и бритоголовых парней из «паджеро».

— Тормози, братан. В магазине переучет.

— Какой, на хрен, переучет? Я же вижу — открыто! — Лютаев сделал шаг вперед.

— Ты че, не врубился, в натуре, с кем говоришь? — Один из парней грубо оттолкнул Олега в грудь. — Вали отсюда по-хорошему!

— Ты сам, падла, вали отсюда! — тихо сказал Лютый, сжимая кулаки до боли в ладонях. — А я куплю водки и уйду. Дай пройти! — попытался он сдвинуть с места преградившего ему путь второго братка.

— Да он нюх потерял, в натуре! — удивился парень и, без размаха, но очень сильно, ударил Лютаева под дых.

Олег от неожиданности тут же согнулся в три погибели. А парень, почти без паузы, нанес ему удар кулаком сбоку в голову. Лютый кубарем покатился по земле.

— Лютый, беги! — закричал ему Васька Клепиков и, отбежав в сторону, спрятался за толстое дерево. — Беги! Убьют они тебя!

Но Лютаев его не слышал, потому что был занят. Он снова впал в знакомое по Афгану состояние холодной ярости: все чувства его обострились и то, что происходило вокруг, он одновременно видел как бы со стороны. После выброса в кровь адреналина боль от ударов мгновенно исчезла, будто ее и не было. Вскочив на ноги, он стремительно бросился на обидчиков.

Тому, кто ударил его, досталась мощная подача ногой в голову. И тут же, с разворота, еще одна — пяткой по правой почке. Браток медленно, словно дело происходило под водой, завалился на бок и больше не поднялся. Зато второй выхватил из внутреннего кармана кожаной куртки пистолет. Он направил ствол на Олега, большим пальцем снял оружие с предохранителя и резко передернул затворную раму, вгоняя патрон в патронник.

— Замочу, сучонок!

— Н-на! Н-на! Н-на! — Лютый провел три молниеносных удара: ногой сбоку — по стволу, выбив его из руки стрелка. Потом — мыском армейского ботинка — чуть ниже колена и, когда тот от боли согнулся, достал его по носу раскрытой ладонью — прямым точным ударом.

Клиент вырубился. Олег окинул взглядом поле боя: мы победили, и враг бежит, бежит, бежит. Вернее, лежит. Нет, это еще не конец фильма.

Из джипа «чероки» выскочил лысый, как тещино колено, водитель. Но Лютаев предугадал и этот вариант развития событий. В драку решил дальше не ввязываться. Просто присел, подхватил с земли камень — небольшой круглый булыжник — и, как гранату, с разворота метнул его в шофера. Промахнуться с такого расстояния не удалось. Громко охнув, тот отлетел назад и гулко ударился спиной о кузов внедорожника. Затем медленно осел на землю. Изо рта у него пошла кровь.

— Вот так, я же говорил — открыто, значит, открыто, — сказал Лютый с удовлетворением. — Клепа, — позвал он своего проводника, — Клепа, ты где, вылазь?

Васька Клепиков испуганно выглянул из-за дерева.

— Здесь я… А ты чего, живой, что ли?

— Пошли за водярой!

Проходя мимо валявшегося без присмотра на земле ствола, Лютаев, не останавливаясь, нагнулся, подхватил его и сунул к себе в карман.

— Пригодится.

Вдвоем с Клепиковым они вошли в магазин и не могли видеть, что происходит на улице…

А из джипа вышел еще один человек. Солидный мужчина в дорогом черном костюме, при галстуке и в туфлях из крокодиловой кожи. Это был Быкалов.

— Ну, что? — окинул он насмешливым взглядом своих облажавшихся бойцов. — Обделались, раздолбай?

— Да мы его на куски счас порвем! — криминальная пехота оживленно зашевелилась. — Он у нас, тварь, до пенсии сосать будет!

— Тихо! — прикрикнул на них Быкалов. — Пока что вы у него хором отсосали. Все — по машинам. Завтра разберемся, что к чему.

Оба джипа медленно развернулись и покатили прочь от магазина. Быкалов сидел на заднем сиденье с задумчивым видом, поэтому никто не решался нарушить тишину. Братки притихли, будто дерьма наелись. Наконец Быкалов обратился к водителю.

— Откуда взялся этот Рэмбо? Кто-нибудь его раньше видел?

— Да нет вроде, — пожал тот плечами и, морщась, потер ушибленную камнем грудь. — Заезжий какой-то молодец. Тот, второй, который с ним был и за деревом прятался, Лютым его назвал.

— Лютый? — Быкалов задумался. — Нет, не слышал про такого.

— Вот, блин, отморозок!

— Нет, — снисходительно улыбнулся Быкалов. — Он не отморозок. Он — классный боец.

— Сто пудов — десантник, — произнес водитель.

— С чего ты взял?

— Я наколку у него на плече видел, какие в Афгане делают. Точно — десантура, и по почерку видно — афганец.

— Ну и ты тоже афганец, а фиг ли толку?

— Да просто не ожидал никто, что борзый такой!

— Да, хороший боец, — повторил Быкалов. — Вы с ребятами за ним присмотрите. Он наверняка где-то в этом районе живет. Все про него узнайте: кто такой, чем дышит, откуда взялся такой…

— Зачем, шеф? Может, грохнуть его, да и всех делов?

— Таких накладно грохать, себе дороже. Надо его к движению нашему подтянуть. Нет, ну, красавец! — Быкалов звонко хлопнул себя по коленке. — Троих пацанов за полминуты уложил и за водкой двинул! Умница! Да, про ствол не забудьте, который он прихватил. За него башкой, блин, у меня ответите!

Ночь действительно была — как сказка. Пьяный в драбадан Клепа мирно посапывал на полу, точнее, на коврике перед дверью. А на расшатанном, скрипучем, но достаточно широком диване нашли пристанище Олег, Наташка и Иришка. Девчонки оказались сговорчивыми. Наверное, просто не захотели ссориться и спорить, кому достанется сегодня бравый десантник. А Лютый, обняв нежно обеих, пообещал им сказочную ночь любви. Дескать, его на всех хватит. А они взяли да поверили ему на слово. И правильно сделали!

Тонкая, гибкая, как змея, и жутко энергичная Иришка выделывала в постели такое… В общем, такое Лютому могло привидеться только в самых смелых эротических фантазиях. Это она в их трио играла первую скрипку, непрестанно требуя от него все новых и новых ласк. Исцеловала его всего — сначала его в губы, потом шею, затем широкую накачанную грудь, живот и ниже, ниже, ниже… Затем своей маленькой грудью прижалась к его коленям и медленно прошлась отвердевшими от желания сосками по его телу, поднималась вверх и одновременно слизывая с него пот острым и влажным язычком.

Лютаев едва не сошел с ума от обилия ощущений, когда она перевернула его на себя, обхватила бедра своими длинными ногами, прижала к себе изо всех сил, до крови расцарапав ногтями кожу на спине и ягодицах. Плоть его яростно вздыбилась, и он вошел в нее, как таран. Да какой там таран — отбойный молоток!

— Еще! — кричала, задыхалась Иришка от страсти. — Еще! Умру! Ой, мамочки родные! Умру же я! Да-а-а! Зверь! Зверь! Ты — мой зверь! Кусай меня! Грызи меня! Хочу-у-у! — И начала выть, как умалишенная, содрогаясь в сладких конвульсиях, подбрасывая Лютого чуть ли не до потолка.

А когда она дико заорала, поймав оргазм, Олег содрогнулся в пароксизме наслаждения и, уже не сдерживаясь, вылил в нее все, что накопилось в нем за долгие месяцы воздержания.

Наташа была другой. Мягкая и теплая, неторопливая и податливая, она казалась Олегу нежным, молочно-шелковым облаком. Упиваясь ее телом, Лютаев сам тихо стонал, прикасаясь к девичьей коже, пахнувшей клубникой, своими искусанными Иришкой губами.

— Наташа, — шептал Олег, пока Иришка, откинувшись на край дивана, отдыхала. — Иди ко мне, милая! Хочу тебя.

— Иду, — так же шепотом отвечала она и медленно гладила Олега между ног маленькой, почти детской рукой до тех пор, пока у него опять не начиналась эрекция.

Потом слегка прикасалась к его члену губами — ах, какие у Наташки чудные губы: большие, ласковые, нежные — и только доведя его до бешенства, позволяла войти в себя и утонуть в ней целиком. И снова яростная его атака завершалась сумасшедшим оргазмом.

Олег не переставал себе удивляться — видно, сегодня его день. Вернее, ночь! Жаль только, что Васька Клепиков, наевшись водки до потери пульса, лежит как бревно и не видит его сексуальных подвигов, не видит, на что способен оголодавший на безбабье демобилизованный воин-десантник. Посмотреть на это, бесспорно, стоило.

А с другой стороны, оно и к лучшему: ни одной из этих девчонок Лютый бы ему не уступил…

Через несколько дней Васька Клепиков привел Лютаева на КрАЗ. Проводил приятеля в отдел кадров, а сам помчался в цех — заступать на смену.

— Просто хочу устроиться на работу, — без обиняков заявил Лютаев похожему на женщину очкастому кадровику, когда тот задал ему вопрос, зачем он пришел на завод.

— Э-э! Нет, молодой человек. Слово просто здесь неуместно, — завелся кадровик с пол-оборота и взахлеб начал расписывать Красноярский алюминиевый завод.

В том смысле, что это предприятие легендарное, колоссальное по своей мощи и общегосударственному значению. Особо это важно сегодня, когда наша великая страна переживает потрясающий исторический момент, а именно — Перестройку. Мол, Олег даже не представляет себе, в какой замечательный коллектив он может влиться!

КрАЗ — второй по величине алюминиевый завод в мире. На его долю приходится двадцать семь процентов всего производимого в Советском Союзе алюминия, что составляет три процента мирового производства! Проектная мощность завода — восемьсот шестьдесят пять тысяч тонн. Завод, кстати, расположен рядом с Красноярской ГЭС и потребляет около семидесяти процентов от общего объема производимой станцией электроэнергии. И работает на предприятии около шести тысяч человек!

— Представляете, молодой человек?

— Представляю, — кивнул заскучавший Лютаев, хотя совершенно не представлял себе, зачем ему все эти цифры и проценты.

Он что, сюда генеральным директором устраивается? Эти пустопорожние речи напомнили ему армейские политзанятия, а кадровик — замполита, про которого ребята говорили: его дело пиздеть, а наше слушать. А кадровик все не унимался:

— На предприятии преимущественно используется технология Содерберга. Очень скоро мы начнем плавный переход от технологии полусухого анода к более эффективной и экологически чистой технологии сухого анода. На сегодняшний день около пятидесяти процентов корпусов работают по технологии сухого анода. В некоторых электролизных корпусах уже применяют технологию обожженного анода.

«Может, на хер его послать? — раздраженно подумал Лютаев. — Или лучше в рожу ему заехать, чтобы заткнулся, гнида бумажная?»

Но инспектор был в ударе, он заливался соловьем и не замечал, как помрачневший Лютаев играет желваками на скулах.

— Еще одно направление модернизации анодного производства — внедрение автоматической системы управления технологическим процессом. В настоящее время эта система внедрена на печи номер один, на ближайшее будущее запланировано тиражирование на вторую, третью и четвертую печи, что позволит улучшить качество прокаливания нефтяных коксов…

— Хорош туг анод обжигать! — Лютый, не сдержавшись, громко хлопнул ладонью по столу. — Я просто работать хочу, это понятно?

— Что, простите? — кадровик от неожиданности даже привстал. Снял с носа очки, достал из кармана брюк платок, протер запотевшие стекла. — Что вы сказали, молодой человек?

— Я спросил: кем меня на работу берут? Директором?

— Хи-хи-хи! — тоненько засмеялся кадровик, надевая очки. — Пожалуй, нет. Нет, пожалуй. Директором вас ставить рановато. Вы же до армии у нас на литейщика учились? Ученик литейщика для вас — самое то. Надеюсь, вы не возражаете?

— Не возражаю! Заявление как писать?

— Вы что? — вылупился на него кадровик, и очки у него съехали по вспотевшему от возмущения носу на самый его кончик. — Какое заявление? Не все сразу, есть установленный законом и КЗОТом порядок. Сначала сдайте на учет в военкомате военный билет, получите общегражданский паспорт и только затем приходите оформляться.

— А жить где?

— Не знаю, не знаю, — кадровик нервно дернул плечом. — Вот оформитесь, тогда обеспечим вас общежитием. Делайте паспорт и — приходите к нам, милости просим!

Лютый вышел из отдела кадров в коридор, довольно громко хлопнув дверью. Постоял немного, чтобы успокоиться, и сказал сам себе, но довольно громко.

— Вот пидор канцелярский!

— Не может быть! — остановился возле него пробегавший мимо мужчина.

— Да точно, — застолбил свою мысль Лютаев. — Пидор и есть.

— А вы, простите, кто? — поинтересовался прохожий.

Только тут Олег обратил на него внимание — невысокого роста джентльмен с аккуратными усиками, в темно-синем костюме, белоснежной сорочке и дорогом шелковом галстуке. В общем, не из простых, не работяга одним словом.

— Я дембель! — сказал Олег с чувством собственного достоинства. — А вы кто?

— Я? — почему-то удивился джентльмен. — Я заместитель генерального директора.

— Тоже не херово, — добил Лютаев собеседника своей простотой.

Тот расхохотался так, что его даже согнуло в три погибели. На глазах у него выступили слезы, а на блестящей, отполированной временем и возрастом лысине — капельки пота.

— Стой! Погоди, солдат! Ой, не могу! Дай отсмеяться! — схватился замдиректора обеими руками за свой солидный животик.

Лютый стоял, с мрачным видом наблюдая за весельчаком. В конце концов джентльмен угомонился.

— Так, давай, по порядку. Ты за что, дембель, нашего заслуженного деятеля кадровых наук педерастом обозвал?

— Да как это за что? Я же из армии вернулся! Из Афгана! Мне жить негде, а этот пи… этот ваш кадровик говорит, чтобы я сначала паспорт себе оформил, а потом на работу приходил устраиваться. А кто мне паспорт даст, если прописаться негде? Да я вообще…

— Тихо! — неожиданно властно скомандовал замдиректора. И так он это свое «тихо» громко произнес, что Лютаев вспомнил сержанта Дыгало. — Значит, работать у нас хочешь?

— Хочу, но жить негде.

— Будет тебе, где жить. Комната в заводском общежитии устроит?

— А как же паспорт? — Лютаев даже растерялся.

— Обойдемся пока без паспорта. Давай свой военный билет…

Обратно он не шел и не бежал — летел на крыльях, не чуя под собой ног. Но у самого входа в общежитие радужное настроение ему испортил джип «паджеро», въехавший на тротуар прямо у него перед носом.

— Притормози, сержант! — высунулся из окна тот самый лысый водила, которого вчера вечером Лютаев остановил ловким броском. — Не узнаешь меня?

— Узнаю, и что с того? — Олег медленно опустил руку в карман, хотя пистолета там, само собой, не было — кто же со стволом ходит на работу устраиваться?

Но ведь браток об этом не знает!

— Ты ручонку-то из кармана вынь, — посоветовал тот, стараясь не делать резких движений. — С тобой серьезные люди говорить хотят.

— Что за люди? — Олег с интересом посмотрел на парня.

— Увидишь — поймешь, что за люди, — сказал тот, не вдаваясь в подробности. — В общем, сегодня в восемь часов вечера подваливай к ночному клубу «Амальгама». Не опаздывай только. И прикид вэдэвэшный свой смени на гражданку. Сам найдешь или помочь?

— Обойдемся без помощников, — недовольно буркнул Лютый.

— Ну-ну. Только не вздумай бегать от нас, хуже будет. А если придешь, как сказано, то глядишь и сработаемся. И ствол с собой прихвати: его вернуть надо. Ну, бывай!

Джип рванул с места, взвизгнув от лишней скорости. Лютый застыл на месте от удивления: ему что, бандиты хотят работу предложить? Напрасный труд.

В общаге он рассказал Ваське Клепикову о приглашении. Парень заметался по комнате, размахивая от волнения руками.

— Олега, не ходи в «Амальгаму»! Там бандит на бандите едет и бандитом погоняет. Я на таких насмотрелся на зоне. Они же порвут тебя, как тузик грелку!

— Ерунду порешь, Клепа, — сказал Лютаев. — Если захотят порвать, все равно найдут и порвут. Ане прийти, значит, струсить.

— Дурак!

— Пусть дурак, — согласился Олег, — зато не тряпка, как некоторые. По-любому идти надо. Тут как в русской народной сказке, помнишь? Направо пойдешь — коня потеряешь. Прямо пойдешь — сам пропадешь, налево пойдешь… Короче, полная жопа, куда ни кинь. Поэтому — будь, что будет.

Клепиков в задумчивости бесцельно прошелся несколько раз по комнате и от нечего делать нажал кнопку допотопного черно-белого телевизора.

— Мы должны раз и навсегда положить конец беззакониям, творящимся в сфере теневого предпринимательства! — вещал с экрана пожилой мужчина с сытым, раскормленным лицом. — Ни для кого не секрет, что дельцы от теневой экономики тянут свои грязные руки к Красноярскому алюминиевому заводу. Они не пройдут! Это я вам заявляю со всей ответственностью. Мы не дадим на откуп мошенникам и бандитам ведущее производство металлургической промышленности! И никакие деньги, никакие угрозы не собьют нас с курса намеченной нашей родной коммунистической партией перестройки!

— Правильно говорит мужик! — заметил Клепа. — Совсем обнаглели цеховики. Знаешь, какие деньги там крутятся, а мы, работяги, копейки получаем.

— Звездоплет он, а не мужик, — возразил Лютаев. — По морде видно — ворюга тот еще.

— Да ты же ничего про него не знаешь! — горячо вступился Клепа за говорившего. — Это товарищ Шапкин, второй секретарь горкома партии. Он наш, из народа вышел! На КрАЗе простым литейщиком начинал и на такую высоту поднялся…

— Слушай, — скривился недовольно Лютый, — выключи эту хрень перестроечную, тошнит.

— Темный ты человек, Олега, — сделал вывод Клепиков, но телевизор все же выключил.

Лютаев присел на кровать, взял старенькую гитару. Запел, перебирая струны послушными пальцами:

Часто снится мне мой дом родной,

Лес о чем-то о своем мечтает.

Серая кукушка за рекой,

Сколько жить осталось мне, считает.

Только ты, кукушка, погоди

Мне дарить чужую долю чью-то.

У солдата вечность впереди.

Ты ее со старостью не путай…

Я тоскую по родной стране,

По ее рассветам и закатам.

На афганской выжженной земле

Спят спокойно русские солдаты…

— Слушай, Клепа, — Лютый отложил гитару в сторону. — Мне гражданские шмотки нужны. Тут, в общаге, одолжить у кого-нибудь можно?

— Тебе не шмотки, тебе хороший психиатр нужен. Ты же на этой своей войне свихнулся совсем!

— Это не только моя война, Клепа! — очень серьезно сказал Лютаев. — Это — наша война!

— Да какая она, к ебене фене, наша? Придумал, тоже мне, — отмахнулся Васька. — На хрена мы полезли в этот чертов Афганистан, да еще по жопе в конце концов получили. Что, не так, что ли? Считай, десять лет кровь проливали, намолотили душманов видимо-невидимо, а толку — ноль.

— Заткнись, — тихо, с трудом сдерживая раздражение, сказал Олег, — еще слово на эту тему скажешь, я тебя прямо здесь урою.

— Понял, понял, не дергайся, — продолжал Клепиков уже не так уверенно, и на всякий случай отошел подальше от Лютого и поближе к двери, чтобы успеть смыться, если что. — Убивать тебя там научили, людей мочить голыми руками. И это все? Для этого большого ума не надо.

— А еще, парень, научили меня человека от сволочи отличать. Понял?

— Занятно. Ну вот я, например, кто? Человек или сволочь?

— Пока никто, — уже спокойней сказал Лютаев. — Ты, Клепа, безмозглая деревянная чушка, которой еще только предстоит стать человеком. А про Афган больше не болтай, не надо. Тебе этого просто не понять. Или мы туда с АК придем, или они к нам с М-16 заявятся…

Афганистан. Перевал Гиндукуш.

Август 1988 года.

Они шли колонной по одному, след в след, опасаясь душманских сюрпризов — замаскированных под камнями противопехотных мин и растяжек. Змейкой поднялись в гору и так же петляя спустились с нее, перепрыгнув журчавший меж желто-серых камней ручей. Лютый с удовольствием зачерпнул ладонями холодную, как лед, прозрачную воду, и сполоснул потное, покрытое пылью, лицо. Пить не стал: на блок-посту можно будет расслабиться, а сейчас от воды только хуже будет…

Теперь нужно было взять правее и — снова наверх, обогнуть каменные глыбы величиной с многоэтажный дом. Там, за валунами, проходила дорога, которую и охраняли наши бойцы, обеспечивая передвижение автомобильных колонн с боеприпасами, продовольствием и горюче-смазочными материалами — мазутом, соляркой и бензином. Все это везли из Кабула в горы нашим десантно-штурмовым подразделениям, работавшим в ущельях и на высокогорье.

Что-то загудело у них над головой. Грозно, страшно, мощно. Шум все усиливался, приближался. Хотя нет, усиливался — слабо сказано.

— Берегись, мужики! — закричал Лютый, посмотрев вверх. — Камнепад!

Парни заметались, заорали на все лады. Ринулись в нишу под ближайшую скалу, вжались в нее изо всех сил, словно сами хотели обратиться в камень. А лавина уже ринулась с вершин на тропу, по которой только что прошли десантники. Низкий, на уровне инфразвука, гул камнепада давил на психику, вызывая в душе безотчетный, животный страх перед мощью, рядом с которой человек со всеми его танками, вертушками, пулеметами и прочими протезами все равно остается мелкой, беззащитной букашкой. Сколько весь этот кошмар длился, трудно сказать, солдаты потеряли чувство времени. Но даже когда всюду воцарилась мертвая тишина, они еще несколько минут оставались без движения, боясь пошевелиться.

Первым пришел в себя привычный к горам Бекбулатов.

— Кажись, все, мужики. Закончилось. У нас в Чечне такое тоже случается. — Он бодрился, но от холодной скалы, сохранившей им жизнь, отрываться не спешил.

— Тихо, Пиночетик, — шепнул ему Чугайнов. — Сейчас может еще шандарахнуть.

Ребята все будто прилипли к спасительной нише.

— Не шандарахнет, — сказал Лютый, хотя сам не очень-то был уверен в этом.

Но раз сказал, значит, нужно было доказывать свою правоту. На карачках он двинулся вперед, с опаской высунул из-под естественного навеса голову. Вроде тихо. Наверху уже не грохотало.

— Ну фиг ли вы прилипли там, как яйца к жопе? — с наигранной бравадой крикнул он ребятам. — Вылезайте, красавцы! Никто не обмочился?

— На себя посмотри, — посоветовал ему хмурый Ряба. — Сам-то сухой?

— Хватит болтать, воины. — Лютаев первым вышел на открытое пространство.

Следующие полчаса пути они карабкались по валунам, временами соскальзывая и падая, сдирая в кровь ногти на пальцах, но продвигались вперед. К чертям свинячьим засыпало старую тропу камнепадом.

— Слушай, Лютый, — обратился к Олегу Джоконда. — А чего это камни сверху полетели? Землетрясения вроде не было, бури тоже…

— А хрен их знает! У этих духов даже камни дебильные.

— Думаю, кто-то сверху столкнул их, — предположил Бекбулатов. — Ну, задел кто-то по неосторожности. В горах бывает такое: стоит пнуть один маленький камушек на верхотуре, и он полетит вниз, а за собой тащит другие. Это как снежный ком. Так вот войны начинаются.

— Стойте, — приказал Лютый. Все остановились. — Ты говоришь, — спросил он, испытующе глядя в глаза Пиночету, — кто-то столкнул камни и вызвал камнепад?

— Скорее всего — да.

— Со стороны блок-поста?

— Точно, — подтвердил Бекбулатов.

— То есть, кто-то прошел мимо нашего кордона и поднялся выше в горы? Все поняли, что это значит? — Лютый помрачнел.

Десантники переглянулись. Похоже, никто не сомневался, что ответ может быть только один.

— Мужики, — встревоженно крикнул Лютаев. — А ну, бегом к нашим! Бегом! Бегом! Бегом!

Позабыв об осторожности, солдаты ринулись к блок-посту, до которого оставалось всего ничего, минут десять ходу.

Вот, наконец, и дорога. Шириной в два с половиной метра, она плавно огибала горные склоны и уходила западнее, на Кабул. Здесь располагался пост — деревянный вагончик, обложенный со всех сторон камнями и мешками с песком, образующими небольшой дворик. Пост чуть-чуть возвышался над дорогой и сзади был защищен крутым неприступным склоном. Грамотно оборудованные бойницы и окна для наблюдения. От самого вагончика — вниз — вела узкая тропинка.

Интересное дело: когда семеро десантников, пришедших сюда на смену, приблизились к блок-посту, никто их оттуда не окликнул. Даже матюгами не обложили, как это обычно бывает. Тихо кругом. Ни ветерка, ни лишнего звука.

— Они там что, обкурились анаши и спят, придурки? — высказался вслух Лютый.

— Или кишмишовкой опились, — предположил Джоконда.

— Может, им гранату бросить для смеху? — подал голос Воробей.

— Я тебе брошу! — пригрозил ему Лютаев. — Тоже мне, вояка нашелся. Пойдем, посмотрим, чего они там.

Осторожно приблизились к посту вплотную. Осторожно заглянули в бойницы.

— Вот блядь! — со стоном выдавил из себя Стас и медленно опустился на землю. — У-у-у! — завыл, раскачиваясь из стороны в сторону, скинул с себя каску и, как клещами, изо всех сил сжал голову ладонями. — Сволочи!

— Нет, пацаны! — не верил своим глазам Лютаев. — Как же это? — Он растерянно заглядывал в лицо каждому и все никак не мог взять в толк, как же такое могло произойти. — Что же это, пацаны?

— Суки! Суки! Суки! — Джоконда несколько раз изо всех сил вмазал кулаком в набитый песком мешок. — Животные! — заорал он хрипло.

Семеро десантников с опаской вошли за бруствер блок-поста. Ребят здесь было четверо. И все четверо буквально плавали в луже собственной крови. У сержанта — дырка во лбу. И глаза открыты. Наивные такие серые глаза. Второй солдат — без головы. Голова, откатившись, лежит рядом с термосом, в котором наряду доставляли еду. У третьего парня вспорот живот. Тонкие розово-желтые кишки вывалились наружу и — еще теплые — слегка дымились. Четвертый лежал на пороге вагончика, прошитый крест-накрест автоматной очередью. Он, наверное, выбежал сюда на шум, когда остальных ребят уже зарезали…

— Понятно, кто нам камушки сверху сбросил, — подал голос Джоконда. — Вырезали пост и отсюда сразу поднялись в горы.

— Ты все еще считаешь меня зверем? — Лютаев поднял на Джоконду злые глаза. — А эти — кто? — Он медленно обвел рукой горные склоны, куда ушли духи, прикончившие наших ребят. — Так кто здесь люди — мы или они?

3

Ночной клуб «Амальгама» больше напоминал неприступную крепость. Располагался он на самой окраине города в полуподвальном помещении, которое раньше, в доперестроечные времена, использовалось как склад крупного гастронома. Здесь, в огромных холодильниках и в огромных залах, походивших на бункеры противоатомной защиты, хранились всякие деликатесы вроде сырокопченой колбасы, красной и черной икры и осетровых туш.

Недоступные горожанам дефицитные продукты проводились по документам как реализованные в розничной продаже через этот самый гастроном. В реальности же они распределялись без лишнего шума между ответственными работниками партийного и государственного аппарата, какие-то объедки с барского стола доставались и мелкой сошке.

Невероятно, но факт: директора гастронома посадили на пятнадцать лет за хищение социалистической собственности в особо крупных размерах в 1985-м году. Об этом случае даже в телепередаче «Прожектор перестройки» по Центральному телевидению трубили. Наверное, кому-то чего-то там, наверху, типа колбасы не довесил.

А колоссальных размеров подвал, обеспеченный всеми мыслимыми и немыслимыми коммуникациями, включая автономное энергоснабжение, систему кондиционирования воздуха и телефонную подстанцию, присмотрели себе новые люди.

Приблизившись к подпольному клубу, Лютый первым делом поймал себя на мысли, что он мало вяжется с определением подпольный. Ну разве что под полом первого этажа административного здания находится.

Клепа, объясняя другу, где располагается «Амальгама», тысячу раз повторил, что место это очень опасное, потому что там творятся темные дела, короче говоря, криминал чистой воды. Не похоже что-то. Олег решил издали понаблюдать за клубом.

Неподалеку от бронированных дверей, ведущих в полуподвал, стоит штук двадцать роскошных иномарок — от «мерседеса» до «Ламборджини». Рядом с ними прохаживается охрана — широкоплечие стриженые бугаи с выпирающими из-под пиджаков кобурами и рациями в руках. Саму автостоянку заливает ярким светом десяток прожекторов. У входа то и дело появляются вызывающе одетые девицы и исчезают за дверями.

По периметру клуба расставлена охрана. Парни отслеживают обстановку, вычисляя случайных людей, забредших сюда по недоразумению. Таких жестко и бесцеремонно отгоняют прочь, иногда — применяя силу.

Вот подъехал милицейский патрульный УАЗ. Из него вышли двое сержантов. Они покурили, дождались, когда из клуба к ним выйдет кто-нибудь из начальства — это был седовласый мужчина в сером костюме. При его появлении охранники вытянулись по стойке смирно. Не трудно догадаться, что тип в сером пиджаке — начальник службы безопасности заведения. Он спокойно подошел к ментам, о чем-то поговорил с ними накоротке, после чего они мирно погрузились в свой УАЗ и укатили прочь.

Лютый решил, что пора войти внутрь и решительно направился ко входу. Над дверью он заметил маленький глазок видеокамеры наружного наблюдения. Значит, внутри сидит оператор, отслеживающий прибывающих в клуб гостей. Да, не по-детски все организовано, солидно и круто.

— Эй, парень, — преградил ему путь молодой блондинистый охранник. — Ты к кому, чучело? — Он с неприязнью разглядывал костюм Олега, сидевший на нем, как на корове седло.

Костюм Лютаев занял у Клепы, который был раза в два его легче и на полголовы ниже.

— Пройти дай, — мрачно посмотрел на него Лютаев. — Меня пригласили.

— Кто пригласил? — охранник и не думал открывать Олегу дверь.

— Тебе не все равно?

— А ну, вали по-хорошему, — посоветовал парень и сделал шаг вперед. — Давай, давай, топай отсюда.

Олег почувствовал, что назревает драка, но и не подумал отступать. Неожиданно дверь распахнулась, и на пороге возник тот самый лысый браток, который сегодня утром подкатил к нему возле общежития на джипе «паджеро».

— Спокойно, пацаны! Не пылите. Этот фуцин — к шефу, — сказал он охраннику, указывая на Олега. — Проходи, родной! — с иронией обратился он к гостю. — Заждались тебя, измаялись просто! Без тебя все разваливается.

Браток пропустил Олега вперед, а сам пошел следом, немного приотстав. Внутри «Амальгама» выглядела как притон из американского кино про гангстеров времен сухого закона. Приглушенный свет, дубовые панели на стенах, ковры красных тонов на полу, ненавязчивая тихая музыка, девочки-официантки — в белых и черных туфельках на высоких каблуках, белых же и черных чулках на широких ажурных резинках, и в крохотных, скупо скроенных фартучках с оборками, надетых прямо на голое тело. Одежды — минимум, зато у каждой на голове сверкающая стразами заколка-корона, а на шее — галстук-бабочка. Лютаев обалдело озирался по сторонам. Такого видеть ему еще не приходилось.

В большом зале, который они пересекали, были расставлены по кругу столики, за которыми отрывалась по полной солидно одетая публика. Почти никто не ел, хотя столики были буквально завалены деликатесами и бутылками с алкоголем. Все смотрели на танцовщиц, исполняющих стриптиз на подиуме в самом центре зала. Стриптизерки сменяли друг друга в быстром темпе через каждые полминуты.

Сначала появлялась длинноволосая блондинка, высокая и стройная, с маленькой грудью и по-мальчишечьи узкими бедрами. За ней выходила грудастая брюнетка с пышными формами в боевой раскраске вамп-вумен. Черноволосую артистку сменяла рыжая, как огонь, девица с огромными и пухлыми губами, жадно облизывающая блестящий металлический шест и выставляющая напоказ прелести. В конце концов, все три грации слились в эротическом танце, искусно имитируя лесбийскую любовь.

По залу прокатился многоголосый вздох, даже не вздох, а стон одобрения. Подвыпившие мужчины громко зааплодировали. На подиум полетели фиолетовые двадцатипятирублевки.

— Не может быть! — невольно вырвалось у Лютаева.

Нет, стриптизерки, конечно, его потрясли, но этот возглас относился совсем к другой особе. За барной стойкой он вдруг увидел знакомое лицо. И остановился посреди зала: это была темноволосая девушка с тонкими и правильными чертами, губы чуть подкрашены розовой помадой, длинные узкие зеленые глаза и родинка — справа над верхней губой. Наверное, вот эта самая родинка и привлекла внимание Лютого.

Где же он раньше мог видеть эту специалистку по мудреным коктейлям? Кажется, в дембельском альбоме Джоконды! Точно, она на жену похожа Чугуна, которую тот, уходя в армию, нарочно оставил целкой, чтобы никому не давала, пока он служит. Короче, поставил на счетчик…

Афганистан. Перевал Гиндукуш.

Июль 1988 года.

Оставшийся отрезок пути парни идут молча, машинально переставляя ноги. Тропа ведет в горы. Эта территория закреплена за их ротой, поэтому они знают рельеф местности и тропы не хуже туземцев.

Лютый размеренно шагает первым, задавая темп. Все обвешаны оружием — своим и трофейным. Позади под острым углом поднимается к небу черный, как в крематории, столб дыма. Перед уходом Лютаев дал команду завалить трупы тюками и поджечь трофейный мак. По местным верованиям моджахеды, павшие в бою с каферами, отправляются прямиком в рай, вот пускай и попадут туда хорошо обкуренными.

Кругом стоит гулкая тишина, только иногда из-под кроссовок с шорохом осыпаются мелкие камешки. Это враждебное безмолвие начинает беспокоить Лютаева.

— Джокер, видел, как я его уделал? — он ждет, пока Джоконда поравняется с ним, и толкает его в плечо.

— Лютый… — Руслан на миг останавливается и в упор смотрит на него. — Ты ведь мог просто пристрелить его… Зачем — так?

— Какая разница, как я убил врага? — Лютаев презрительно сплевывает в сторону.

— Есть разница, — уверенно говорит Джоконда. — Мы не моджахеды, понимаешь, мы европейцы. Есть вещи, которые цивилизованный человек делать не имеет права.

— Брось! — задетый за живое Лютый натянуто улыбается. — Что я такого сделал. Подумаешь, духа замочил!

— Не духа, человека! — с возмущением кричит Джоконда и переходит на шепот, так, что Олег едва слышит его слова: — Ты — зверь, Лютый. Ты — страшный зверь.

— Вот именно, — без тени смущения кивает Олег. — Терпеть не могу этой вони, которая от них идет. Насквозь провоняли опиумным дымом. Давай, чего встал? Шевели ногами, жопа! Не десантник, а баба слюнявая…

Лютаев пропускает ребят вперед и идет замыкающим. Эта территория закреплена за их ротой, поэтому они знают рельеф местности и тропы не хуже местных. Ему немного обидно, что Джокер обвиняет его в садизме. Будто он не знает, что моджахеды всегда стараются добить раненого десантника или спецназовца, особенно в случае сопротивления. Поэтому никто из наших в плен добровольно не сдается. Сколько было случаев: группа попадает в окружение, один остается прикрывать отход и, чтобы в плен не попасть, подрывает себя последней гранатой.

Это для духов издевательство над пленными и глумление над трупом врага имеет смысл, они себя подзадоривают и самоутверждаются таким путем. По их представлениям, вид кафира с вырванными половыми органами или выколотыми глазами придаст им силы в бою, поднимет дух и вселит уверенность в окончательной победе на неверными.

А он разве издевался над раненым? Дух ведь быстро умер! На войне продолжительность жизни не самое главное, главное — продолжительность смерти.

Олег вдруг замечает, как на руке идущего впереди Чугайнова сверкнул золотой огонек.

— Чугун, что у тебя там на пальце?

— Кольцо нашел, — он показывает древнее золотое кольцо с неровно обработанным камнем зеленого цвета: похоже, это изумруд. — Кристинке подарю за хорошее поведение. Если будет за что…

Дураку понятно, что кольцо он успел снять с трупа. Олег некоторое время идет молча, потом спрашивает:

— Чугун, ты десантник или мародер?

— Ну, десантник… А что?

— Выбрось кольцо.

Чугун поворачивается к Олегу:

— С какого хрена? Ты сам арабский медальон на шее носишь, может, и его надо выбросить?

Все останавливаются, на лицах ребят застыло удивленное выражение. Под тяжелым взглядом Олега Чугун неохотно снимает кольцо и с матерным криком отбрасывает его далеко в сторону…

— Давай, давай! — Лысый парень, сопровождавший Лютаева, слегка подтолкнул его в спину. — Что застыл, как памятник Дубенскому. Или телка в баре понравилась? Так у нее есть с кем перепихнуться, не раскатывай губу. Ха-ха-ха! Давай, вон туда проходи. — Он показал в сторону бильярдного зала.

— А как ее зовут? — спросил Лютаев.

— Не твоего ума дело. Проходи, не задерживай.

Прошли через бильярдную, до отказа набитую игроками и болельщиками, затем оказались в карточном зале. Здесь, за покрытыми зеленым сукном столами играли в покер. Потом они свернули и вошли в слабоосвещенный длинный коридор, в самом конце которого находились фешенебельные апартаменты, совмещающие и рабочий кабинет, и комнату отдыха, и, опять же, бар, только оформлены они были значительно круче, чем в общем помещении клуба.

Быкалов ждал Лютого в этих самых шикарных апартаментах, которым бы позавидовал сам Онассис. В интерьере огромной, больше похожей на танцзал комнаты преобладали зеленые тона. Торцевую стену украшал высокий, в рост человека, мраморный камин. Полку над ним поддерживали на согнутых в локтях руках две кариатиды, стилизованные под стриптизерок.

Сам авторитет полулежал в огромном кожаном кресле салатного цвета и курил толстую гавайскую сигару, потягивая из хрустального граненого стакана янтарного цвета виски… На других креслах и такого же цвета диванах расположились широкоплечие ребята в коротких черных куртках. Они с понятным в этой ситуации интересом принялись разглядывать Лютаева.

Один из парней встал, подошел к Олегу, профессиональными движениями обыскал и жестом фокусника достал у него из-за пояса на спине пистолет. Сделал он это буквально за одну секунду, с необычайной ловкостью. Потом он подвел Олега к стоявшему напротив шефа свободному креслу и вернулся на свое место.

— Ну, не прошло и года, как говорится! — воскликнул Быкалов, стараясь придать своему голосу максимум благорасположения. — Рад тебя видеть, боец! — Он с наигранным радушием протянул ладонь для рукопожатия.

Олег, чуть помешкав, подал свою.

— Присаживайся, Лютаев, разговор к тебе есть.

Олег погрузился в кресло, такое большое и мягкое, что он чуть было в нем не утонул.

— Как служилось, солдат?

— Нормально, — без особой охоты ответил Лютый, стараясь глядеть в глаза авторитету.

— Выпьешь? — Быкалов налил и протянул гостю полный стакан виски.

Лютый осушил его до дна, как будто это была газировка, даже не поморщился. От предложенной хозяином закуски отказался, заявив, что после первой не закусывает.

— Силен, бродяга! — довольно захохотал Быкалов, тут же оборвал смех и нацепил на лицо серьезное и сосредоточенное выражение. — Как дальше жить думаешь?

— Как или с кем? — решил уточнить Олег. — Вообще-то я сам по себе.

— Неправильно ставишь вопрос, парень. В этой жизни главное прибиться к стае, то есть, я хотел сказать — к коллективу. Один в поле не воин, как говорится.

— Я уже устроился на КрАЗ. Вы тоже мне работу предлагаете?

— Ну, не то чтобы работу… — как-то расплывчато начал объяснять Быкалов. — Зато у станка на заводе стоять не придется. Что-то вроде охраны, что-то вроде контроля…

— Кого охранять? Кого контролировать?

— Понимаешь, дружок, — Быкалов подвинул к нему кресло и положил ему на плечо свою покрытую черным ворсом руку. — Пока ты Родине служил, исполняя интернациональный долг, многое в нашем городе изменилось. Да и вся страна другой стала. Ворье процветает, а честные люди с голодухи мрут.

— А вы — тоже честный человек? — поинтересовался Лютаев.

— Ух ты, какой быстрый! Как понос! Ха-ха-ха! Что ж, отвечу. Я — честный, — без тени сомнения заявил он. — Вот ребята подтвердят — они свидетели. — Он широким жестом обвел свою команду.

Братки, смущенно улыбаясь, закивали головами, как цирковые кони.

— Что-то незаметно, чтобы вы тут оголодали от своей честности, — заметил Лютый, окинув взглядом окружающее великолепие.

— Прямой ты, солдат, как угол бани, — с осуждением в голосе отметил Быкалов. — А я повторю тебе, что я — честный. И поэтому с большим удовольствием давлю зажравшихся скотов, открывших кооперативы и цеха, коммерческие магазины и даже банки! А на каждом подпольном миллионере, на каждом жирном фирмаче сейчас партийный клоп сидит и кровь из него сосет. И партаппарат уже не хочет в бедности жить, ему хочется свои деньги тратить открыто. За границу ездить, дома строить и квартиры покупать, чтобы детям своим по закону завещать. Ты пойми, идет слияние власти и капитала. Теневая экономика уже больше легальной производит. Твоему КрАЗу скоро звездец придет, потому как его нарочно на бок заваливают, чтобы потом взять и поделить между своими. Ты посмотри на них! — Быкалов показал стаканом на парней, слушавших его с неподдельным интересом. — Они ведь тоже все как один афганцы. А кому они нужны в этой жизни? Кому? Вот он, Стыров… — Быкалов ткнул пальцем в рыжеволосого крепыша, сидевшего на диване у стены. — Он вернулся из армии в восемьдесят пятом. А служил под Кабулом, тоже, кстати, в десанте. Пришел домой, а мать, прикинь, повесилась, потому что с завода ее уволили по сокращению, а другой работы не найти. Оставила сиротами еще двух своих детей. В магазинах полки пустые, а закрытые продуктовые базы от жратвы ломятся. Справедливо это? Ты же вчера в магазин заходил. Кроме пойла что-нибудь там видел? Кому-то выгодно, чтобы все мы перепились и сдохли. А вот он, Махнов, — Быкалов показал на другого парня, совершенно лысого бугая, стоявшего у входа, в котором Олег признал давешнего водителя «паджеро». — Сапером был в Гардезе. Орден Красной Звезды имеет, как и ты, афганец. Одним из первых в Афганистан вошел. Набил там рожу пьяному замполиту. А замполит на него — с ножом. И сам же от того ножа подох. Прирезал его лысый. Чем, ты думаешь, все закончилось? Посадили его! Справедливо это? А я его с зоны вытащил, кусок хлеба дал! Ивашкин вон, у окна сидит паренек, видишь, с обожженным лицом. Танкист из Баграма. Мать давно умерла. А пока Иваш служил, отец спился и в психушку попал. Квартиру зятю второго секретаря горкома партии Шапкина отдали. Вернулся домой наш Ивашкин, а жить-то негде! И правды нигде не найти. Как тебе постанова? И, заметь, у каждого из этих ребят есть своя история.

— А если короче? — Лютого мало интересовали эти душещипательные рассказы.

Проблемы — что ж, проблемы у всех есть. У него своих хватает, и никого жалеть и гладить по головке он не собирается. В этой жизни каждый отвечает за себя.

— Будет тебе короче. Хочешь знать, чем мы занимаемся? Город наш Красноярск от швали и грязи зачищаем!

— Да что вы говорите? Типа, волки — санитары леса, что ли, — притворно удивился Лютаев.

— Точно, санитары мы, — обрадованный удачным сравнением, Быкалов пропустил мимо ушей издевательский тон Олега. — Мы на самом деле отнимаем деньги у богатых и перераспределяем их по справедливости. Нравишься ты мне, парень, и вот что я тебе скажу: иди ко мне в бригаду. Жить будешь, как белый человек, не обижу. Квартиру сделаем, машину путевую. Денег заработаешь, на ноги встанешь…

— Я подумаю.

— Думай, афганец. Только недолго. Не захочешь ты — на твое место другой придет…

Шагая к выходу из клуба и снова оказавшись в зале стриптиза, Лютый постарался пройти как можно ближе к бару, чтобы переговорить с девушкой, показавшейся ему знакомой. Вернее, заочно знакомой.

— Чугайнова? — спросил Олег, на мгновение задержавшись у стойки.

— Да… — Она удивленно посмотрела на него, продолжая трясти руками металлический полированный шейкер. — А мы разве знакомы? Вы кто?

— Вы жена, то есть, простите, вдова Чугайнова… — утвердительным тоном сказал Олег.

— Да, это я, — девушка побледнела и растерянно уставилась на незнакомого парня. — А вы знали моего мужа? — Шейкер выпал у нее из рук и покатился по полу.

— Служили вместе, — не вдаваясь в подробности, объяснил Лютаев.

Он вспомнил, как Чугайнов в сильном подпитии кричал, будто у нее все письма как под копирку, не понять, что на самом деле там с ней творится или что она вытворяет. Может, трахается со всеми подряд, пока он здесь, в Афгане, кровь проливает. И собирался домой после дембеля нагрянуть без предупреждения, чтобы ее застукать на любовнике и обоих на месте порешить. Слава богу, научили бесплатно, как это делается. Если бы Чугун узнал, где сейчас работает его законная жена, расчленил бы ее на пороге «Амальгамы»!

— Кристинка! Киска! — За стойку бара заскочил рыжий пацан, один из подручных Быкалова, и жестом хозяина хлопнул ее по обтянутой мини-юбкой попе. — Набулькай-ка мне полтинник «Бурбона». Ну чего, сегодня ко мне рванем? — Он чмокнул ее в обнаженную шею, поднял с пола и подал девушке упавший шейкер. — Я тебя съем, красная шапочка!

Лютаева передернуло. Что с ней разговаривать! Такая же мурмулетка, как все. Недаром в дембельском альбоме Джоконды столько бабских фотографий — он отбирал у ребят снимки девчонок, которые их бросили. Больше половины альбома занимали их мордашки.

Олег в сердцах чертыхнулся и прямиком — на выход. Возвращаться сюда не хотелось ни под каким видом. Квартира, машина, деньги, обещанные Быкаловым, конечно, не помешали бы. Но что-то дерьмецом попахивает от этого предложения. Оно ему надо? Или мало он дерьма в Афгане нахлебался?

Лютый сидел в комнате общежития — уже в своей комнате — и рассматривал фотографии погибших друзей, запивая все это дело водкой. А водка — тварь такая — не брала, не цепляла.

Дембельский альбом Джоконды — вещь чрезвычайно поучительная и располагающая к философским обобщениям. Не альбом, а информация к размышлению. Было Лютому что вспомнить, — за спиной осталась афганская война. И на ней он чувствовал себя, как ни странно, вполне комфортно. Воевал, потому что воевалось, потому что получалось. От хорошо сделанной работы он даже ловил кайф. И ощущал, что кому-то нужен, знал, что делает важное дело. Он часто задавал себе вопрос, кто победил в этой войне? И неизменно отвечал на него: мы победили.

Победили, черт побери! И не была эта бойня бессмысленной, как утверждают многие. И доведи бы мы дело до конца, до логического завершения, прекратилась бы на территории Афганистана междоусобная резня! Спровоцированная, кстати, американцами с одной лишь целью — окончательно расколоть аборигенов, загнать их навсегда в горы и разместить в Афгане свои военные базы. Советский Союз — как бельмо на глазу у США. Для Америки занять Афганистан значит подпереть вплотную СССР натовскими ракетами с юга.

Нет, не он зарывался в геополитику, не хотелось ему вникать в суть государственных задач. Просто он знал, вернее, чувствовал, что мы — победили. И что теперь? Войны больше нет. Соскочил он с нее, как с поезда, и оказался на задворках жизни!

А тут еще этот Быкалов. Правильные вроде слова говорит. А где гарантия, что он не такой же клоп, как буржуи или чиновники? Может, он сам только и думает, как поскорее собственный кейс чужими деньгами набить, а прикрывается борьбой за народное счастье и восстановление справедливости. Нет, в этой жизни никому верить нельзя, все больше убеждался Лютый!

Коммунисты, не все, а те, которые при власти состоят, на себя одеяло тянут, а бандиты и цеховики, окончательно осмелев в неразберихе перестройки, — на себя. И при чем же здесь идеология? Деньги всему голова. Только деньги.

Дверь открылась, и в комнату заглянул Николай Пахомыч, заводской литейщик, к которому Олега прикрепили в качестве ученика. Одновременно старый мастер соседствовал с ним по общежитию. У него была вредная привычка без стука заглядывать в чужие комнаты. Вот и теперь он, не спросясь, возник на территории Олега.

— Все пьешь, солдат, — с укором сказал он, подходя к столу, за которым Олег принимал спиртное. — Пойми, парень, есть разные болезни: ангина, грипп, рак, триппер и так далее по алфавиту. Так вот, водка — это тоже болезнь. Ее, окаянной, как воды и огня боятся надо, когда они в больших количествах выступают. И я в молодости пил. Да как пил, вспомнить страшно. А теперь только по праздникам — все под контролем.

— Пахомыч, — Лютый поднял на него грустные глаза. — Не трави душу, не надо.

— Чего не надо? Сопьешься на хер! Жизнь себе искалечишь!

— А кому она нужна — моя жизнь? Лично у меня ее вообще никогда не было. — Он налил себе еще сотку и выпил залпом.

Ставя стакан на стол, неловким движением смахнул альбом, и тот полетел на пол, раскрылся. Из него вывалилась фотка. Воробей… Володя Воробьев улыбается со снимка, с залихватским видом держа наперевес ручной пулемет.

Лютый поднял альбом, отер рукавом пыль с переплета. Бережно взял в руки фотокарточку.

— Это что за орел? — заинтересовался дед фотографией.

— Не орел, а Воробей, — машинально поправил его Олег.

— Это он-то — воробей? — недоверчиво усмехнулся Пахомыч, заглядывая через плечо. — Оскал звериный у твоего воробушка.

— Николай Пахомыч! Не трави душу, — снова осадил его Лютый. — Что ты понимаешь?

— А где он сейчас, этот парень? В бандитах небось…

— В земле он лежит под красной звездой. Погиб…

— Там погиб? В Афгане? Расскажи!

— Нечего рассказывать. Перебьешься, — сказал, как отрезал, Олег, продолжая рассматривать фотокарточку.

Сделан был снимок перед тем самым, последним боем на высоте 3234, господствующей над дорогой в провинцию Хост.

Афганистан. Дорога на Хост.

Высота 3234. 1989 год.

«Черные аисты», исламские спецназовцы, прошедший подготовку на военных базах Пакистана, ползли на них со всех сторон, как черные пауки. Какие, к черту, «Черные аисты» — пауки и есть. И сколько их ни били пацаны из девятой роты, сколько ни забрасывали фанатами, ничего их не брало!

Твари эти вновь и вновь вырастали, словно из-под земли, лезли из всех щелей, упрямо карабкались на высоту, скользкую от крови наших ребят. Они подтащили безоткатные орудия, лупили из гранатометов, шпарили из своих М-16, не жалея патронов. Все меньше слышен русский мат, со всех сторон доносится клич «Аллах Акбар».

Десантники пережидали взрывы, привставали и короткими очередями косили приближающихся наемников. Но арабы уже прыгали в окопы. Пацаны, пригнувшись, отступали в обе стороны, отстреливаясь из-за каждого угла. Над извилистыми ходами, прорытыми в каменистой почве, тут и там мелькали каски бойцов и арабские клетчатые платки. Никто не рисковал выскочить на открытое пространство: противники перестреливались, перебегая с места на место, выныривая по плечи лишь на сотую долю секунды с автоматом и снова приседая. Неожиданно из занятых арабами ходов вымахнул наверх Воробей и побежал к своим. Тотчас очередь наемника прошила ему ноги. Вовка упал, выронив автомат, и пополз на локтях, волоча за собой неестественно вывернутые конечности.

— Давай, Воробей! — отчаянно закричал Лютый. — Давай! Сюда!

Поняв, что ему не добраться до своих, Воробей прислонился спиной к скале, которая отделяла его от арабов и заплакал от бессилия. «Черные аисты» приближались к попавшему в западню десантнику. Воробьев по-прежнему, не оглядываясь, смотрел на ребят. Он спиной почувствовал приближение врага. Медленно отнял от груди дрожащую руку с зажатой в ней гранатой. Вырвал чеку, отпустил рычаг.

— Мужики! А-а-а-а!

Раздался взрыв. Воробья разнесло на куски… Он подорвал себя и забрал на тот свет еще с пяток «Черных аистов»…

Последняя фотокарточка Воробушка лежала теперь на столе перед Лютым. И на снимке он улыбался так, как будто хотел наулыбаться на всю оставшуюся жизнь, будто знал, что эта его улыбка будет последней. Олег вспомнил, что обещал Володьке познакомиться с его девчонкой.

— Олега! — позвал Пахомыч. — Ты не обижайся на меня, дурака. Ты вот что, одну водяру кончай глушить, закусывай. На вот, заешь. — Старик подвинул к нему краюху ржаного хлеба и разрезанную напополам вареную картофелину.

— А ну-ка, дед, погоди.

Олег заметил выдавленные на гладкой поверхности снимка буквы и перевернул его. На обратной стороне был написан Володиным почерком телефон и адрес: «Город Красноярск, улица Бережковая, дом 14, квартира 71. Оля».

Елы-палы! Это же координаты Оли, девушки Воробья! Лютый вспомнил, что видел ее мельком на проводах в армию. Конечно, ему тогда было не до девушки Воробья. Так, размытое пятно в памяти осталось. Она ведь даже не знает, как погиб Володька, каким он стал — совсем другим человеком. И погиб как герой…

— Так, Пахомыч, — Олег резко вскочил из-за стола. — Мне надо срочно позвонить.

— Так у коменданта на первом этаже телефон. Поднеси стаканчик ему и звони, сколько хочешь. Водка не только болезнь, а еще и универсальная валюта.

Уже через минуту Лютый набирал нужный телефонный номер. Комендант опрокинул в себя стакан, хукнул, занюхал рукавом дозу и в одно мгновение подобрел. Пока Олег общался с невидимым абонентом, он изучал парня сентиментальным взглядом и еле сдерживался, чтобы не вступить в оказавшийся трудным и нервным разговор.

— Але! Але, здравствуйте! — нетерпеливо крикнул Лютый в трубку, когда на другом конце провода послышался мелодичный женский голос. — Олю можно?

— Олю? — удивленно и даже растерянно спросила на том конце провода девушка.

— Да-да! Олю!

— Я слушаю. Кто вы?

— Оля! Я — Лютый! Тьфу ты, черт! Олег Лютаев! Я служил в Афганистане вместе…

— Извините, вы ошиблись номером.

— Подождите! Как же ошибся номером? У меня этот телефон от Володи Воробьева!

— Не звоните сюда больше…

— Оля… — умоляющим тоном проговорил Лютаев. — Вы же любили Володю… Давайте встретимся, мне нужно вам рассказать…

— Не звоните сюда… — Она бросила трубку.

Лютый еще несколько минут вслушивался в короткие гудки, затем, ничего не понимая, опустил трубку телефона на рычаги.

— Ну, что, дозвонился? — поинтересовался сидевший за столом комендант общежития.

Лютаев посмотрел на него пустым взглядом и спросил:

— Кому?

— Ненормальный ты какой-то, парень, — сходу поставил ему свой диагноз комендант. — Лечиться надо…

— Сам урод, — машинально ответил Лютый, повернулся и пошел прочь.

Придя в себя, он сообразил, что нужно делать. Бегом вылетел на улицу и прыгнул на подножку уже отходившего от остановки трамвая. Олина улица недалеко, остановки три всего.

Нужный дом — пятиэтажная хрущоба — стоял фасадом на проезжую часть. Обежав дом вокруг, Лютый нырнул в последний подъезд. Здесь, на четвертом этаже, и была семьдесят первая квартира. Здесь жила Оля. Зачем он ее ищет и что скажет при встрече, Лютый не думал. Может, просто расскажет, как погиб ее любимый человек?

Он нажал на кнопку звонка. За дверью что-то упало, дверной глазок вспыхнул и погас: кто-то смотрел в него на Олега с другой стороны, но открывать не торопился. Он снова утопил кнопку звонка. Нет ответа. И он еще раз позвонил, длинно, протяжно.

Наконец, дверь отворилась. На пороге стояла Оля. Ошибиться Лютый не мог, хотя видел ее только мельком на сборном пункте военкомата перед отправкой в учебную часть. Мало того, это была та самая девчонка, которую он вытащил в вагоне поезда из-под гаишника! Вот это номер. Два года назад у нее была короткая стрижка, а теперь длинные волосы, поэтому он ее тогда, в купе, сразу не узнал.

А в дембельском альбоме ее снимка не было. Когда Воробышек подорвал себя, фотка невесты была у него в нагрудном кармане, на сердце, и ее разорвало осколками в красные клочья.

— Здравствуйте, Оля, — сказал он, волнуясь. — Я Олег Лютаев, сослуживец Володи.

Его слова не произвели на девушку того впечатления, на которое он рассчитывал. Сначала она вздрогнула, судя по всему, узнав в Олеге своего непрошеного спасителя. А потом застыла на месте, бледная, расстроенная, скрестив руки на груди, словно закрывая Олегу этим скрещеньем путь в свою душу.

— Зачем ты пришел? Я же тебе сказала — даже не звони сюда.

— Ну почему? — удивленно спросил Лютаев.

— Потому что не надо. Я не хочу никого видеть. Я устала от всех. И тебя не хочу видеть.

— Меня? Кажется, я тебе тогда, в поезде, ничего плохого сделал? Ну, запустил подушкой в голову. Что здесь такого?

— Не хочу никого видеть и слышать, а тебя в первую очередь. Уходи отсюда.

— Оля, тебе плохо? — спросил Лютаев, заметив, что выглядит девушка не лучшим образом. — У тебя какие-то неприятности?

— Уходи немедленно! — пронзительно закричала она на весь подъезд. — Вон отсюда! Вон, урод!

Лютаев открыл рот от удивления, когда перед носом с грохотом захлопнулась дверь. Еще и обзывается. Он еще какое-то время прислушивался к доходившим из-за двери звукам. Кажется, она стучала рукой то ли по стене, то ли по полу, и плакала навзрыд. Или не рукой?

Нет, ну и кто здесь ненормальный — он или эта психованная девка? Жалко, ее не видит комендант общежития. Интересно, какой бы он диагноз ей поставил? Олег обругал себя за то, что должностное лицо при исполнении уродом назвал. Теперь вот и ему бумерангом обломилось. Ладно, в конце концов, он не доктор, здесь нужна консультация специалиста. Олег развернулся и медленно пошел вниз по лестнице. Видать, не ко двору пришелся. Бывает.

«Эх, Оля, Оленька… — думал Лютый, когда стоял на остановке и ждал трамвая, чтобы ехать в обратную сторону. — Что ж ты такая нервная, девочка? Надо бы разобраться…»

У самого общежития Олега остановили трое парней, с которыми он познакомился недавно в клубе «Амальгама».

— Братишка, погоди! — сказал примирительным тоном один из них, — рыжий. А лысый и тот, что с обожженным лицом, помалкивали, но тоже смотрели на Лютого вполне дружелюбно. — Разговор к тебе есть.

— Разговор? — переспросил Лютый. — Так мы вроде обо всем перетерли.

— Да нет, — покачал головой лысый. — Не обо всем. Садись в машину, прокатимся. — Голос у него не соответствовал внушительной комплекции — гундосый и тонкий, как у Петрушки.

Он показал рукой туда, где метрах в двадцати от общаги стоял все тот же джип «паджеро».

— Не бзди, афганец, ничего с тобой не случится.

Они погрузились в машину, проехали несколько кварталов и остановились возле маленького уютного ресторанчика «Чайка». Здесь парней знали и сразу же принялись накрывать для них стол.

— Быстрей-быстрей-быстрей! — подгонял официантку испуганный кооператор — немолодой поджарый мужичок в очках с обмотанной синей изолентой дужкой. — Не видишь, что ли. У нас гости!

Пацаны, в отличие от работников ресторана, никуда не торопились. Они расположилась за столиком в дальнем углу зала, откуда можно было контролировать вход в заведение.

— Это, братан, наш кабак, — гордо заявил Лютаеву танкист, вешая на спинку стула свою куртку.

— Ваш? Вы здесь что, работаете?

Трое братков громко заржали.

— Ага! — отсмеявшись, сказал танкист. — Работаем! Посуду моем на кухне в свободное от рэкета время, на жизнь, блин, зарабатываем!

— Мы этот кабак крышуем, — вполне серьезно пояснил Лысый и, догадавшись, что Олег отстал от жизни и не знает этого модного словечка, продолжал: — Проблемы решаем по мере поступления. Ну, если там конкуренты наши накатят или кто другой давить начнет, мы подскакиваем по звонку вон того буржуя, — он показал пальцем на хозяина заведения, — и даем всем по рогам. За это доброе дело с кабака приличную долю имеем — десять процентов от прибыли. Немалые деньги — сечешь?

— А он что, к ментам за помощью обратиться не может?

— Куда? — парни принялись ржать еще громче. — Да менты сами из него деньги тянут, как пылесосы! Ну, ты даешь, братишка!

— От меня чего надо? — спросил Лютаев, любивший все конкретное.

— A-а, ничего! — махнул рукой лысый. — Давай сначала похаваем.

На столе появились разные блюда — от запеченной по-монастырски свинины до красной лососевой икры. Посреди этой композиции официантка поставила большой запотевший графин.

— Нет, пацаны, — решительно отказался Лютаев, увидев на столе горючее. — Спасибо, я уже обедал. Говорите, что надо, и я пойду.

— Ты вообще когда-нибудь улыбаешься? — спросил его танкист. — Что ты с такой каменной рожей по городу ходишь?

— Не всегда, только по пятницам — как раз сегодня. Так что не повезло вам с днем недели.

— Ладно, не температурь, — посоветовал ему рыжий. — Мы ведь с тобой — одной крови, можно сказать. Ты тоже Афган прошел, должен же понимать, что к чему! Мы ведь к тебе всей душой, пойми, чудак-человек.

— Иди к нам в бригаду, — посоветовал лысый. — Не пожалеешь. Парни все свои, все Афган прошли. Мы с тобой такие дела замутим…

— Не будет у нас никаких общих дел, пацаны, — хмуро сказал Олег. — Вы людей грабите, а мне папка мой еще в детстве запретил с криминалом связываться, так что, как говорил один мой знакомый хохол, звиняйте, батьку, нам в разные стороны.

О том, что отца он никогда не видел, и поэтому тот ему ничего запретить не мог, Олег, само собой, умолчал.

— Да каких людей? — взвился танкист. — Кого ты людьми называешь? Вот этого барыгу? — он показал пальцем на хозяина заведения. — Это же частник, он кровь сосет из народа, эксплуататор херов. С него сам бог велел стружку снимать!

— И не одной мы крови, — продолжал Лютаев, как будто не слышал его слов. — Вы на Быкалова пашете, жопу ему лижете, по его команде «фас» любого, не раздумывая, порвать готовы. Значит, псы вы цепные, и никто больше. Собаки. А я сам по себе, — сказал, как отрезал, поднимаясь из-за стола.

И — понеслось. Трое братков, как по команде, кинулись на Олега. Но к нападению тот был готов, потому что приехал не на свиданку, а на самый обыкновенный бандитский сходняк. Заранее просчитав ситуацию, он резко перевернул перед собой стол, накрыв им сверху одного из противников. Второго — справа — достал ударом кулака в челюсть. Третьему повезло больше. Он успел влепить Олегу ногой в живот. Лютаев кубарем улетел к стене и больно ударился спиной, хорошо хоть успел напрячь мускулы пресса и хоть немного компенсировать пушечный удар. А трое благородных разбойников уже бежали к нему, чтобы затоптать, разорвать на куски, размазать по полу.

— Пидарас штопанный! — орал лысый. — Зубами порву, сука!

Остальные братки тоже не стеснялись в выражениях. Посетители испуганно повставали со своих мест и, тревожно оглядываясь, трусцой ретировались к выходу. Повара и обслуживающий персонал закрылись в кухне и подсобках, чтобы не попасть под шальной выстрел — в ресторане уже не раз происходили разборки с применением огнестрельного оружия. Хозяин заведения присел на корточки за стойкой бара, прикидывая грядущие убытки. Гибель в грохоте и треске очередного стола или стула он переживал, как личную трагедию.

Очухавшись после мощнейшего удара, Лютаев вскочил на ноги. Н-на! Засадил лысому с разворота стопой в лоб. Тут же подхватил лежавший на боку стул и с размаху опустил его на рыжего. Стул — вдребезги, рыжий — в нокауте. А танкист взялся за нож!

— Ага! — оскалился Лютый. — Хочешь крови? Иди сюда!

Выпад! Лезвие полоснуло Олега по груди, разрезало куртку с рубашкой и довольно глубоко царапнуло кожу.

— Придурок, брось ножик, — сказал Лютый грустно. — Порежешься ведь, будет пальчик бо-бо.

— Убью! — крикнул танкист и сделал в броске еще один резкий выпад.

На этот раз клинок сверкнул у самого горла Лютого. Но замах оказался слишком сильным, по инерции атакующего развернуло к Олегу боком. И он не упустил момента, тут же вмазал ребром ладони по шее. Соперник, даже не охнув, повалился на пол.

— Порядок в танковых войсках! — констатировал Лютаев и подошел к бару. — Хозяин, ты где?

Из-за стойки показалась голова кооператора: на лице ужас, очки смешно перекосились на вспотевшем от волнения носу.

— Смотри, какой бардак! — с укором обратился к нему Олег, показывая на перевернутые столы и стулья. — Разве так можно? Приберись тут, ладно?

Подмигнув эксплуататору трудового народа, Лютый бросил свою порезанную куртку на пол, снял со спинки чудом устоявшего во время погрома стула целую — кажется, танкиста, — и вышел, помахивая ею, на улицу…

Полковник Гапонюк снова вызвал к себе Устрялова.

— Ты проходи-проходи, капитан, не стесняйся.

Войдя к начальнику управления милиции, Устрялов заметил, что здесь же находится еще один человек, с которым раньше оперативнику уголовного розыска встречаться не приходилось.

— Присаживайся, капитан, — вновь заговорил Трофим Захарович. — И докладывай, что у тебя нового по бригаде Быкалова?

Устрялов недоверчиво покосился на незнакомца — ему не хотелось обсуждать этот вопрос при постороннем.

— Ах, да! — Спохватился полковник. — Это капитан Кормухин, Денис Витальевич. Познакомьтесь. Переведен к нам из транспортной милиции для усиления. С сегодняшнего дня назначен моим приказом на должность старшего оперативного уполномоченного. Службу будет проходить в твоем отделе. Ну, давай, не тяни, что у тебя по Быкалову? Нарыл чего или снова на месте топчешься?

— Вот вы, товарищ полковник, недавно сами говорили об усилении оперативной и агентурной работы в отношении гражданина Быкалова.

— Ну, говорил. И что?

— Есть, на мой взгляд, такая возможность.

— Что за возможность? Выкладывай.

— Появился в городе уволенный в запас солдат. Злой, как черт. Волевой, только по прямой ходить умеет. Воевал в Афганистане, в воздушно-десантных войсках. Почти вся его рота погибла, я наводил справки, а он выжил. Детдомовец.

— Сирота? — спросил Гапонюк.

— Нет, мать его жива-здорова, проживает в Красноярске, но он с ней не общается. Она его когда-то сбагрила в детдом, он простить ей этого не может, поэтому живет в рабочей общаге.

— А зачем ты мне про солдата этого рассказываешь? — поинтересовался полковник.

— По агентурным данным, на него Быкалов глаз положил. В свою бригаду пристроить хочет! Солдат — ни в какую! Упертый, как бык… Не хочет он с бандитами связываться! Он даже драку, по данным информатора, с ними устроил в кафе, не побоялся!

— Так-так-так. Давай отсюда поподробнее. — Полковник заметно оживился.

— Фамилия этого дембеля — Лютаев. Устроился на КрАЗ учеником литейщика. Живет в заводском общежитии. На заводе его хвалят, говорят, толковый. Хотя, конечно, со своими афганскими прибабахами.

— Лютаев? — впервые подал голос капитан, переведенный из транспортной милиции. — Так я его знаю!

— Откуда? — удивился полковник.

— Ну, — Кормухин ухмыльнулся, — как бы это проще объяснить… В общем, Лютаев попал ко мне в отдел в качестве задержанного в первый же день по приезде в Красноярск.

— За что задержали? — поинтересовался Гапонюк.

— Ехал из Ташкента в одном купе с офицером ГАИ. Ну и морду ему начистил от души.

— Кому? — удивился полковник. — Офицеру милиции?

— Офицеру ГАИ, товарищ полковник, — уточнил Кормухин с нажимом.

— Да какая разница?

— Есть разница, Трофим Захарович, и вы это прекрасно знаете. Лично я с гаишником на одной грядке рядом не сяду…

— Но-но! — одернул его Гапонюк. — Не выражаться в моем кабинете. Ну, ладно. Говори, Устрялов, что дальше?

— А дальше вот что, товарищ полковник. Если Быкалов хочет заполучить этого солдатика к себе в бригаду, пусть он его и получит. Предлагаю провести вербовку Лютаева и способствовать внедрению его в преступную группировку.

— Правильно мыслишь, капитан. Одобряю. Вот только надо подумать, кого на контакт с Лютаевым послать? Кто вербовать его будет?

— Разрешите мне, товарищ полковник, — с готовностью вызвался капитан Кормухин. — Кажется, я смогу найти с этим парнем общий язык…

В конце смены огромный завод, словно море во время прилива, выплескивал из себя тысячи усталых, мрачных людей. Работяги, кто молча, а кто с матерком, не спеша топали к трамвайным и троллейбусным остановкам. По дороге скидывались — все больше на троих, на водочку, чтобы расслабиться после напряженного рабочего дня.

— Слышь, Лютый, — рядом с Олегом в толпе шел Васька Клепиков, — я сегодня в профкоме был, анкету заполнить вызывали. Так там народ треплется, что через год нас всех на помойку выкинут.

— Как это на помойку? — вклинился в разговор шедший следом старик Пахомыч.

— А вот так! Сокращать нас будут почти наполовину.

— Брешут, — уверенно заявил Пахомыч. — Не может такого быть при советской власти.

— Да нет, не брешут, — возразил Клепиков. — В профкоме перспективный план сам видел. Объем производства на будущий год — в три раза ниже текущего. Как это вам нравится? На хера начальству столько народу держать при мизерном выхлопе?

За разговором они дождались трамвая, с трудом втиснулись в него и покатили к общаге.

— Лютый, может, сегодня вмажем по маленькой? — предложил Клепа. — Как никак, а у тебя круглая дата.

— Какая еще круглая дата? — недовольно переспросил Олег.

— Ну, ты же ровно месяц, как на КрАЗе работаешь! Такое событие нужно отметить!

— Нашел, блин, что отмечать, — усмехнулся Лютаев. — Не хочу я пить. Устал.

— Вот и правильно! — одобрил Пахомыч. — Нечего водку пьянствовать! Здоровье, как мать и отец, раз в жизни человеку дается. Об этом, понимаешь, смолоду думать надо.

— Да ладно тебе, педагог-наставник! — отмахнулся Клепиков. — Слышал я от ветеранов, как ты сам раньше бухал.

— Вот и пробухал все на свете, — горько усмехнулся Пахомыч. — Жена ушла, дети родные отвернулись от пьяницы. Квартиры лишился — теперь вот с вами, мудаками, в общаге прозябаю. Чего хорошего от той пьянки? И рад бы теперь семью вернуть, да не хотят они со мной знаться…

— Эй, Лютый! — окликнул Клепиков Олега, увидев, что тот не собирается выходить на их остановке. — Уснул, что ли? Выходим!

— Вы идите, — сказал Лютаев. — Мне дальше — по делам еще нужно.

— Да по каким таким делам? — Клепиков потянул его за рукав. — Пойдем, вмажем!

— Отвали, я сказал! — Лютый выдернул руку и подтолкнул Клепу к выходу.

— Чокнутый! — Клепиков покрутил пальцем у виска и выскочил из трамвая у общаги вслед за Пахомычем.

Проехав еще несколько остановок, Лютаев вышел возле дома Ольги, но заходить в подъезд не понадобилось. Оля сама шла навстречу, неся в обеих руках продуктовые сумки, набитые макаронами, картошкой и луком.

— Оля! Здравствуй! — Лютаев подошел ближе. — Дай, я тебе помогу. — Он потянулся к сумкам.

— Снова ты? — девушка глядела на него исподлобья, с неприязнью, словно он был ее личным врагом. — Убери руки! — Она не отступила, а, скорее отпрянула назад. — Почему ты меня преследуешь? Отстань от меня! Не прикасайся к сумкам!

— Оля, Оля, Оля! Успокойся! — Лютый выставил перед собой обе раскрытые ладони, как бы защищаясь. — Я и не думал к тебе приставать. Не бойся, я не сделаю тебе ничего плохого!

— Милиция! — неожиданно закричала Ольга и забежала в подъезд, хлопнув дверью.

Вот это номер! Обескураженный и сбитый с толку Лютаев присел, где стоял, прямо на бордюрный камень, закурил сигарету. Может, у нее с головой не в порядке? Похоже на то!

Прежде, чем истлела сигарета, в Олиных окнах зажегся свет. Он видел, что она подошла к окну и осторожно — из-за шторы — выглянула на улицу.

Перед тем, как уйти, он повернулся к ней, помахал рукой и подумал, что она чем-то неуловимо напоминает Белоснежку!

Второй секретарь горкома партии товарищ Шапкин, слывший в народе настоящим принципиальным коммунистом и правильным мужиком, крайне заботился о собственной репутации, а потому встречи с Быкаловым всегда назначал за городом, в лесном охотничьем домике, подальше от посторонних глаз.

— Привез? — он испытующе посмотрел на прибывшего партнера.

— А как же, Вениамин Борисович! Вот они, родненькие! — На стол перед чиновником лег черный кожаный дипломат.

Открыв крышку, Шапкин с удовольствием погладил ладонью лежащие внутри кейса пачки стодолларовых купюр.

— Нет, ну нет в жизни справедливости! — Шапкин сделал трагическое лицо. — Посуди сам, денег пропасть, а потратить я их не могу. Слишком много товарищей вокруг, которые только и ждут, чтоб завалить меня и сесть на мое место. Даже «волгу» поганую не могу свободно купить, не говоря о «мерседесе».

— Деньги работать должны, — согласился Быкалов. — Они же нам строить и жить помогают! Хотите, я поговорю со своими донорами. Есть у меня прикормленный банкир на примете, положим деньги под хорошие проценты.

— Положим, положим, только позже, сейчас надо залечь в тину. Я тебя за этим и позвал, друг ты мой разлюбезный. Плохи твои дела. Совсем плохи.

— А что случилось, Вениамин Борисович? — побледнев, насторожился Быкалов.

— Тобой плотно милиция занялась. Менты клятвенно пообещали живым закопать тебя в землю. И людей им подбросили в помощь — волкодавов. Они уже вой подняли…

— Ну а вы-то на что, Вениамин Борисович? — Быкалов недоуменно развел руками. — Неужто вашей власти не хватит им пасти заткнуть?

— Я еще не договорил. Менты — еще полбеды. Их бы я сам нейтрализовал. Финт в том, что тебя и твою бригаду держит под колпаком Комитет госбезопасности. А милиция пляшет под их дудку. Разницу улавливаешь?

Потеряв самообладание, Быкалов грязно выругался и поинтересовался:

— А кто там, в Комитете, на меня бочку катит?

— Ну, допустим, полковник государственной безопасности Иванов Андрей Станиславович. Тебе это имя о чем-нибудь говорит?

Быкалов отрицательно покачал головой, недовольно поджал губы.

— Тогда какого лешего спрашиваешь? Или надеешься в КГБ концы найти? Так я тебе сразу говорю: не получится. Они там все как один, шибко принципиальные.

— И что делать будем? За бугор свалим, или как?

— Не паникуй, — партчиновник покровительственно похлопал Быкалова по плечу. — Пока ты со мной, тебе ничто не грозит. Шапкин, он на то и Шапкин, чтобы всем дать по шапке! Ха-ха!

— Спасибо вам, Вениамин Борисович! Золотой вы человек! — Быкалов бросился пожимать Шапкину руку.

— Да брось, — освободился тот. — Спасибо в карман не положишь.

— Что? Что надо сделать? Вы только скажите, я для вас горы сворочу!

— Правильно говоришь насчет гор. Слушай меня внимательно, Быкалов, — тихо и внятно произнес Шапкин. — Деньги будешь привозить как всегда, один раз в месяц. Но сумму необходимо увеличить вдвое, поскольку риск твоих операций возрастает с каждым днем.

— Вдвое? — Глаза у Быкалова от возмущения стали квадратными. — Но я же столько не потяну!

— А не потянешь, сдам тебя комитетчикам! — закричал на него Шапкин. — Ты понял меня? Хочешь жить, умей вертеться. Маскируйся! Расширяй бизнес! Укрепляй бригаду! Бери коммерсантов за вымя!

— Понял, — сник Быкалов, — я все понял, Вениамин Борисович. Все сделаю, как вы скажете…

Еще в коридоре общаги Олег почувствовал запах дешевого курева. Опять Пахомыч начадил своим «Беломором»? Он резко открыл дверь в свою комнату с намерением шутливо осадить старика-соседа, и застыл на пороге. Никакого Пахомыча в их берлоге не было.

— Добрый вечер, Олег.

За его столом сидел и курил Кормухин, тот самый капитан, с которым Олег познакомился в отделе транспортной милиции на Красноярском железнодорожном вокзале. Правда, он был в штатском, однако довольно приличный серый костюм сидел на нем, как форменный мундир. Перед ним на столе лежал внушительных размеров кейс.

— Удивлен, афганец? А я вот решил нанести тебе визит, — капитан поправил неброский темно-синий галстук и с благожелательной улыбкой уставился на Олега.

Тот с мрачным лицом продолжал разглядывать незваного гостя, не делая ни малейшей попытки поддержать разговор.

— Нет-нет-нет! — замахал Кормухин руками, по-своему истолковав невеселое настроение хозяина. — Ты не думай, ничего страшного не произошло, не пугайся! Да ты присаживайся, будь как дома, — пошутил он, чтобы снять возникшее напряжение.

— Я и так дома, — не принял чужих правил игры Лютаев. — Так чего надо? — он подошел к холодильнику, стоявшему в углу комнаты, и прислонился к нему спиной.

— Ну, — неопределенно пожал Кормухин плечами, — может же один человек зайти в гости к другому просто так, без причины? — Перестав улыбаться, он смотрел на Олега так серьезно, что тому показалось, будто его просвечивают рентгеном.

Лютаев вдруг почувствовал, что, оставаясь на ногах, он оказался в слабой позиции: капитан разговаривает с ним, как с подчиненным, а ведь он находится на своей территории. Поэтому он решительно подошел к столу и сел на свободный стул.

— Так в чем дело?

— Знаешь, как раз сегодня день рождения моего братишки. Вот так в жизни случается: день рождения есть, а человека нет. — Кормухин печально улыбнулся. — Чем-то ты мне, парень, брата напоминаешь. Вот и решил к тебе наведаться. Ничего, что без приглашения? — Он открыл кейс и достал оттуда бутылку водки.

— Да ладно, проехали, — кивнул Лютаев.

— Помянем усопшего воина. Стаканы и закусить чем найдется?

— А то вы не проверили, что здесь есть. — Олег показал рукой на холодильник. — Найдется. А Пахомыч-то где?

— Да я его погулять отправил, чтоб разговору нашему серьезному не мешал…

4

Год пролетел незаметно. И как-то во время рабочей смены Олега Лютаева вызвали из литейного цеха в профком. С чего бы это? В общественниках-активистах он сроду не числился. Может, сам не заметил, как натворил чего?

— Пляши, парень! Бросай свою общагу! Комнату тебе дают в коммуналке! И старика с собой забирай — Пахомычу тоже дали!

— Не может быть… — Олег просто не верил своему счастью.

— Может-может. — Председатель профсоюзного комитета торжественно вручил Лютому первый в его жизни ордер на собственное жилье. — Ты видишь, как партия и правительство заботятся о благе народа?

— Спасибо!

Впервые в жизни у него будет собственная комната, пусть даже в коммуналке. Четыре стены, которыми он отгородится от посторонних взглядов. Где он будет один на один с собой. Олег вспомнил детский дом: там воспитанники спали в одном из классов, в котором парты были заменены деревянными козлами с натянутым на них дерматином. Потом армия — снова казарма и жизнь у всех на виду, изо дня в день одни и те же лица. После армии — общага с соседями. А теперь у него будет настоящее отдельное жилье!

— А за что мне? — спросил он председателя профсоюзного комитета. — Я же ничего такого особенного не сделал…

— Не скромничай! Работаешь ты отлично, наставник доволен тобой. И, потом, не одного тебя переселяем. По указанию нового председателя исполкома, товарища Шапкина, освобождаем все общежитие ваше. Так что соседи у тебя будут все знакомые.

Понятно. На трезвую голову Олег не горел желанием общаться с ребятами и девчонками по общаге. А вот отдельная комната — это здорово. Молодец все-таки этот Шапкин, о простом народе заботится. Может, прав был Клепа, и никакой он не вор? Олег вспомнил сытое лицо Шапкина, и его снова охватило чувство брезгливости. Нет, он в нем не ошибался ни сейчас, ни год назад, когда впервые увидел его по телевизору…

Общежитие освободили в один день. Все было организовано чрезвычайно грамотно. Подогнали — страшно подумать — тридцать заводских грузовиков, на которые споро загрузили нехитрый скарб работяг. И — поехали!

— Здравствуй, дорога длинная, здравствуй, земля целинная! — орали новоселы без умолку, сидя в кузовах поверх барахла и еще даже не зная, куда, собственно, везут. Да и какая разница? Свое жилье — оно и в Африке свое жилье.

— Эх, жизнь какая пошла! — плакал от радости старик и тряс он Лютаева за плечи своими морщинистыми руками. — Это же сказка! Это же песня! А я-то, дурак, думал, что помру в этой общаге, так и не получив своего угла. Есть на земле правда! Есть справедливость!

— Ура товарищу Шапкину! — кричали люди, когда грузовики проезжали мимо здания исполкома.

Ехать пришлось долго. Колонна автомобилей миновала центр Красноярска, прокатилась по набережной, переехала длинный мост через реку и оказались на противоположном берегу Енисея.

— Але, народ! — удивился кто-то. — А куда это нас везут?

— Да тут раньше, лет десять назад, химкомбинат был! — вспомнил кто-то.

— Точно! И кладбище токсичных отходов!

— Ни хрена себе целина!

— Это что, Колыма? — начали орать мужики, уже подвыпившие по ходу движения. — Мы так не договаривались!

— Да ладно вам! — принялся кто-то успокаивать новоселов. — Мы же мимо едем!

— Куда, на хрен, мимо! Там дальше уже нет ничего! Конец географии и болото сплошное!

И точно. Грузовики остановились, не доезжая заболоченной местности, за которой начиналась дикая сибирская тайга. Здесь же высились раскуроченные и замшелые останки химического завода, закрытого еще в начале восьмидесятых годов. Чуть поодаль, в низине, протекала безымянная речка, а вдоль берега тянулись ветхие деревянные бараки с покалеченными дверьми на одной петле и с черными провалами выбитых окон. Судя по всему, здесь работягам, выселенным из общежития, и предстояло жить. Вот и приехали. С новосельем, товарищи!

Грузовики пришлось отпустить. Люди покидали вещи с грузовиков на землю и разбрелись кто куда. Из барака с криком «крысы» выскочили бабы, которые отважились заглянуть в брошенное жилье.

Пахомыч, Клепа и Олег развели костерок, сели вокруг него на свои вещи-баулы и, не торопясь, закурили. А куда теперь торопиться? За них уже все решили партийные товарищи.

— Говоришь, слава Шапкину? — ехидно поинтересовался Лютаев у Клепы.

Тот молчал, уставившись в землю. И без слов было понятно, что людей, как ненужный мусор, выкинули на помойку. И никто теперь не сомневался, что это было решение уважаемого товарища Шапкина, всего месяц назад перешедшего из горкома партии, где он трудился в поте лица вторым секретарем, на должность председателя горисполкома.

Страсти накалились, и достаточно было одной искры, чтобы произошел взрыв возмущения.

— Да в нюх я топтал этого Шапкина! — заорал Клепиков, для начала разорвав на себе рубаху. — Гнида продажная!

— На митинг надо выходить, — поддержали его недовольные.

— Правильно! На улицу, к исполкому! С транспарантами!

— Долой Шапкина!

— Мужики! Давай подписи собирать! Горбачеву напишем! В Москву!

Народ зашевелился, тут же нашлись самодеятельные организаторы с подписными листами. Лютый скептически покачал головой, поднялся на ноги и медленно пошел к речушке. Да, это не Енисей, который Лютаев любил в Красноярске больше всего! Он часто приезжал на берег этой реки, спускался к воде, и сидел часами на большом валуне, глядя на бегущую воду, небо и полоску тайги на другом берегу.

Широкий и мощный Енисей, видать, не для всех. Таким вот работягам, вроде Лютого или Пахомыча, и речки-вонючки достаточно. И как только тут люди жили? А ведь жили, и достаточно долго — бараки еще сталинской постройки, все мхом поросли, крыши проваливаются. Олег задумчиво разглядывал чахленькую местность.

Может, он ошибся, выбирая профессию литейщика? Нет, по большому счету работа эта ему нравилась. Здорово было наблюдать, как из расплавленного металла после остывания формы возникали сложнейшей формы детали.

Но был один недостаток у того, что он делал. Он стоял на своем участке, производил какие-то замысловатые детали, а зачем они, куда пойдут — неизвестно. Ему хотелось понять, для чего они нужны, в какие хитрые механизмы будут поставлены.

Как раньше было? Отлил литейных дел мастер пушку, зарядил картечью и шарахнул для пробы-проверки в белый свет. Красота! Вот это называется замкнутый цикл! А без этого всякая работа казалась ему бессмысленной. Кисло жить. С утра — на завод. С завода — в пивнуху. Из пивнухи — в хибару с крысами. Тоска.

Зачем он, Олег Лютаев, выжил в Афгане? Ради чего? Кому это надо? А сколько классных парней там погибло! Им сейчас На небе, наверное, гораздо лучше, чем Лютому на этой земле. Лютому не хватало войны. Это — факт. Ему недоставало риска, смертельной опасности и даже — крови. Но кровь без смысла — садизм и извращение. А в чем он — тот самый смысл — Лютый пока и сам не знал. Может, действительно, подкараулить этого народного радетеля Шапкина у исполкома, подкатить пушку и картечью по окнам — бах? Только ведь это опять стрельба по воробьям.

Похоронишь Шапкина, на его место придет Пупкин. Расстреляешь Пупкина — найдут Залупкина. Там, наверху, хорошо знают, как гнобить народ.

Правящий класс — неистребим, а потому выживет в любых условиях и на любой почве. Перестроится и выживет. А трындеж о перестройке в интересах народа — россказни для дебилов. Страна вместе с экономикой хиреет и вот-вот развалится, а этим козлам наплевать, они только о своем кармане думают, как бы его набить поплотнее.

В одном только Красноярске больше ста заводов. Спросите любого рабочего, и он вам скажет: работы все меньше и меньше, и денег не платят, и жизни никакой. Цеха замораживаются или отдаются под склады кооператорам, оборудование распродается в частные руки. Да что там оборудование! Лес вокруг — многовековая сибирская тайга — безжалостно вырубается корейцами и вывозится за границу.

Зато Горбачев по телевизору, как вентилятор, размахивает руками, призывая «расширить» и «углубить» то, что давно уже разворовано. А слово «консенсус» в народе давно стало матерным.

Лютый подхватил с земли большой камень, размахнулся и в сердцах запустил его в воду…

Через два дня ему официально объявили об увольнении с завода по сокращению штатов…

Часть вторая

ОПРАВДАННОЕ УБИЙСТВО

5

Двое оперов сидели ночью в кабинете уголовного розыска и пили водку, закусывая ее килькой в томатном соусе. Рядом на столе, среди бумаг, стаканов и пустых консервных банок лежал проходивший по одному из дел портативный магнитофон, из которого неслась блатная песня…

Мне пел, нашептывал начальник из сыскной:

Мол, заложи их всех! Зачем ты воду мутишь?

Скажи, кто в опера стрелял, и ты — «сухой»,

Не то ты сам себя на полный срок раскрутишь.

А за окном алели снегири,

И за окошком иней серебрился!

Сегодня не увидеть мне зари,

Сегодня я в последний раз побрился…

— Я ничего не понимаю, Денис! — Развел руками капитан Устрялов. — Гоняемся за Быкаловым день и ночь, пасем его, как волки овцу, реально ловим с поличным, а толку — ноль. Мы сколько раз его на одной только наркоте брали?

— Дважды, Толик, — напомнил Кормухин. — А если с организацией притонов считать — четыре раза.

— Мы что, клоуны?

— Сам не пойму, зачем вообще пашем, Толя? — Кормухин разлил горючку по стаканам. — Наверное, по привычке. Уроды жируют, у них и мерсы, и телки такие, что глаза разбегаются…

— Да плевать на телок, Денис! Они скоро не то что заводы, весь город под себя подгребут! Ты разве не видишь, что даже прокуратура у них куплена с потрохами?

— Тс-с! — Кормухин с многозначительным видом приложил к губам указательный палец: мол, у стен есть уши.

— Даже прокурор, — продолжал Устрялов пьяным шепотом, — прокурор под дудку Быкалова пляшет!

Они замолчали. А магнитофон все так же невозмутимо и равнодушно крутил кассету, на которую какой-то неизвестный науке самодеятельный исполнитель записал свой крик души.

Проволока колючая в три ряда!

И тоска, хоть волком вой!

Никуда не денешься, никуда!

Конвой! Конвой!..

— Насчет прокурора полной ясности нет, — задумчиво сказал Кормухин. — Ты на него бочку так вот просто не кати, а то сам под нее попадешь.

— Я что-то не понял, Денис, ты сам-то на чьей стороне? — насторожился Устрялов.

— Да на твоей я стороне, не пыли! Просто все очень сложно, запутано.

— Да не запутано, а загажено! — с болью в голосе сказал Устрялов и уставился пустым взглядом на орущий магнитофон.

Вы бы сделали матрешку, бля, из Сталина,

Вам бы сунули лет десять за художества!

А в тайге так много леса не повалено,

И на выбор лагерей такое множество!..

— Заманал, сука! — Устрялов со всего маху грохнул кулаком по кассетнику: он хрюкнул и замолк. Во все стороны брызнули куски пластиковой накладки.

— Хорошо, что у нас в кабинете телевизора нет, а то ты бы и его раскурочил, — невесело усмехнулся Кормухин. — Знаешь, что, друг мой Устрялов? А не дерябнуть ли нам еще по одной?

Но выпить им так и не удалось. На столе задребезжал телефон. Денис подхватил трубку.

— Кормухин слушает…

— Мужики! — крикнул на другом конце провода оперативный дежурный. — Срочно на выезд. В ресторане «Саяны» какой-то придурок с гранатой нарисовался.

— Толик! — Капитан Кормухин бросил трубку и, открыв сейф, достал оттуда табельный «Макаров». — Хватит водяру жрать. Поехали!

Вооружившись, оперативники бегом бросились на выход. У здания отделения милиции их уже ждала служебная машина.

— СОБР вызови! — крикнул Кормухин, пробегая мимо помещения дежурного.

В последнее время ни один выезд на место происшествия не обходился без спецназа — сводного отряда быстрого реагирования.

Олю окончательно добила ломка. Она металась по квартире, крушила мебель, била посуду, рвала на себе одежду и волосы. Губы у нее были искусаны в кровь, а глаза стали пустыми, черно-коричневыми. Сегодня ночью ей не повезло: она, как ни старалась, не смогла достать себе дозу героина. Точнее, наркотики в городе были, и купить их можно чуть ли не на каждом углу. Но денег ноль. А в душе — отчаянный страх и ожидание еще большей муки.

— Ма-а-а-ма-а-а! — кричала она и билась головой об пол. — Ма-а-мо-чка-а-а!

Оля выбежала на маленький балкончик своей хрущобы.

— Не могу… — прошептала, смахивая с лица крупные капли пота. — Не могу больше так жить…

Она перегнулась через перила и посмотрела с четвертого этажа вниз. Под балконом — асфальтовый тротуар. Самое то, чтобы разбиться в лепешку. Перекрестившись, она подалась вперед…

— Стой, дура! — заорала вдруг тетка Варвара с соседнего балкона. — Чего верещишь, манда окаянная, посреди ночи? Всему дому спать не даешь! А ну, заткни пасть, прошмандовка!

Вздрогнув от неожиданности, Оля с коротким криком отпрянула назад, взмахнула руками и, потеряв равновесие, упала назад, на порог комнаты. Завыла, заскребла по крашеным доскам ногтями, поползла в прихожую. Кое-как дотянулась до телефонной трубки. С трудом попадая в отверстия на диске, набрала номер.

— Але… — из последних сил прошептала она в трубку. — Позови… Быкалова.

Ей что-то ответили.

— Ты что, не понял, урод? Быкалова позови к телефону! Скажи, что Ольга Кириллова звонит!

Прошло еще немного времени.

— Да, слушаю, — мужской голос в трубке звучал уверенно и властно.

— Это я, Оля… — жалобно сказала она.

— А чего среди ночи? — хохотнул Быкалов. — До утра не подождать было?

— Не могу ждать…

— Тогда говори, в чем дело?

— Я согласна…

Она положила трубку, вытянула перед собой руки с исколотыми на локтевых сгибах синими и тонкими венами. И зарыдала…

Милицейский УАЗ подкатил к ресторану «Саяны». И почти одновременно с ним сюда же с рокотом мощного двигателя вырулил огромный «урал», кузов которого был переоборудован в металлическую будку с зарешеченными окнами — для перевозки арестантов. Из будки, грохоча тяжелыми ботинками, высыпали бойцы СОБРа, экипированные в стеклопластиковые шлемы-полусферы и бронежилеты.

Снайперы немедленно заняли выгодные позиции, взяв в оптические прицелы вход в увеселительное заведение и окна. Бойцы с автоматами окружили ресторан, держа оружие наготове. Командир СОБРа — коренастый широкоплечий старший лейтенант — подошел к устряловскому уазику.

— Здорово, мужики! — Он по очереди пожал руку Кормухину и Устрялову. — Кого здесь работаем?

— Да мудак какой-то с гранатой испортил людям праздник, клиентов на пол уложил, — объяснил Кормухин ситуацию.

— Взял заложников, то есть? — спросил собровец. — А граната у него откуда?

— Ты у меня спрашиваешь? — возмутился Устрялов. — Ты у него спроси, когда захватишь!

— Ну, это если он живой останется. Давайте лучше замочим его на хер, и всех делов, — предложил старший лейтенант.

— Дурацкое дело нехитрое, — возразил Кормухин. — Ты сделай так, чтобы и люди не пострадали, и сам этот придурок цел остался.

— Кормухин, — сочувственно посмотрел старший лейтенант на Дениса, — ты закон импотенции знаешь?

— Какой еще закон?

— А такой: хотеть — не значит мочь! Тут, брат, от хотения мало что зависит. Так что извини, будет как получится. Всем — внимание! — произнес он в портативную рацию. — Приготовиться к штурму…

— Что? Обосрались, сволочи? — Олег Лютаев, белый как мел и бесстрастный, как покойник, прохаживался по залу ресторана, размахивая ручной гранатой РГД-5. — Жируете туг, ублюдки! Икру черную ложками хаваете, а народ скоро с голоду дохнуть начнет! Куда харю поднял? — Кто-то из уложенных на пол посетителей попытался привстать и тут же получил ногой по заду. — Лежать!

Он уже шесть месяцев болтался без работы. С завода его уволили, как и несколько сотен других работяг. Вскоре после переселения бараки были отрезаны от городской линии холодного водоснабжения, а горячей воды там сроду не было. Через некоторое время вырубили и электричество. Комнаты топили печками-буржуйками. И пили. Пили все поголовно. Нет, пожалуй, трезвым оставался только старик Пахомыч. Поклявшись однажды завязать с водкой, он даже в этой критической ситуации оставался верным своему слову.

Лютый с товарищами по несчастью каждый день бродил по городу в поисках случайного заработка. Если повезет, удавалось подработать грузчиком — день-два, больше не брали, иногда удавалось попасть на овощную базу. Вот тогда в бараках появлялась картошка, капуста, морковка, и женщины варили борщ. С мясом, конечно, была напряженка. Но если изловчиться и выпросить в магазине говяжью кожу — ее обычно перемалывали в фарш и продавали, как натуральную говядину — то в борщ эта штука шла очень даже замечательно.

Многие из безработных стали подворовывать. Двух ребят за последние три месяца посадили. Доведенные до отчаяния такой жизнью, они ворвались в универмаг и внаглую потащили к выходу все, что подвернулось под руку. Там их скрутили охранники и вызвали милицейский наряд.

А на днях Лютого зверски избили. И за что? Вот здесь же, в центре, у служебного входа в ресторан «Саяны» он примостился у контейнера для пищевых отходов и стал ждать, когда из кухни вынесут что-нибудь съедобное. На этот раз это были говяжьи берцовые кости в большом алюминиевом баке.

Тащивший его мужик в белом фартуке и такого же цвета колпаке покряхтывал от напряжения. Олег вышел из-за контейнера ему навстречу — грязный, небритый, запущенный, и попросил не выбрасывать кости.

— Охрана! — испуганно заорал мужик во все горло.

Могучие бугаи налетели через секунду на Олега — вшестером на одного. И принялись молча, методично избивать его, а потом вышвырнули с хозяйственного двора.

Олег двое суток отлеживался в своем бараке, а потом решил вернуться в «Саяны», и не с пустыми руками…

Олю в особняк Быкалова его шестерки привезли на черном «мерседесе». Хозяин лично встретил девушку на пороге своего дома и проводил в роскошно обставленный каминный зал, больше всего напоминавший провинциальный музей средней руки. Белая резная мебель на гнутых ножках сверкала позолотой. Даже бар с подсвеченной зеркальной полкой был выдержан в стиле позднего барокко.

Бледная как труп гостья без сил опустилась на диван, даже не удостоив вниманием ни картины передвижников, украшавшие темно-зеленые стены комнаты, ни высокий, на одной ножке, столик с бронзовой скульптурой, изображавшей сезонного рабочего.

— Дай мне дозу! — попросила она умоляющим, срывающимся от напряжения голосом.

Торжествующий Быкалов молча вышел из гостиной и через минуту вернулся с полным шприцем героина и тонким резиновым жгутом. Торопясь и дрожа всем телом, девушка перетянула руку выше локтя, ввела в вену иглу. И секундой позже, закрыв глаза, откинулась на спину.

— А ты меня старой свиньей называла, дурочка… — улыбнулся Быкалов, подошел к бару и плеснул в стакан виски. — Ну, что? Будем дружить?

— Будем… — покорно кивнула Ольга.

— Вот и умница. — Быкалов медленно подошел к лежащей на диване девушке, скинул ботинок и поставил обтянутую пестрым носком стопу на ее плоский живот.

Не для того чтобы сделать ей больно, нет, он ведь не примитивный садист! А для того, чтобы унизить, показать, кто здесь хозяин, и почувствовать под ногой ее бугорок Венеры, увидеть который ему так хотелось…

В ресторане «Саяны» ярко горел свет, молоденькая певичка в сопровождении вокально-инструментального оркестра довольно удачно имитировала песню Антонова «Море, море, мир бездонный…».

Публика — все больше новоявленные миллионеры и перестроечной волны юркие бизнесмены — наслаждалась жизнью, потягивая французские вина или шотландский вискарь, стоивший вдвое дороже месячного заработка рабочего. Они в поте лица жевали крольчатину под сметаной или сражались до последнего с закованным в розовый панцирь тихоокеанским лобстером, со знанием дела рассуждая о том, что кальвадос — полное говно, и наша яблочная водка в сто раз лучше. В то же время их дамы, увешанные бриллиантами и золотыми побрякушками, как новогодние елки, пытались разобраться с виноградными улитками, доставленными в Красноярск самолетом прямо из Парижа.

И вдруг около часу ночи в этот уютный мирок ворвался немытый-нечесаный, мрачный, как монах, молодой бомж с гранатой. Он подбежал к эстраде, вырвал у певицы микрофон и заорал что было мочи:

— Все на пол, быстро, мордой вниз! Лежать, я сказал!

Для пущей убедительности он с ходу заехал ногой в нос бросившемуся к нему охраннику. Парня смело в аут.

— Ну, что? — издевался Лютый над публикой, сам не ведая, что творит. — Нравится вам, гниды, с пола есть? Вы у меня еще говно жрать будете!

Музыканты аккуратно положили инструменты на пол, отключили аппаратуру и скромно удалились через кухню. Олег их отпустил, как и всю обслугу — официантов, метрдотеля, поваров…

А милицию вызвал гардеробщик, поскольку его хозяйство контролировать находившийся в зале ресторана Олег не мог…

Быкалов любил такие вот моменты, когда он в очередной раз становился победителем. Особенно, когда победа давалась с трудом. А с Олей у него не сразу получилось, потребовалась длительная, выматывающая осада.

Началась эта история через полтора года после того, как Володю Воробьева, жениха Оли, забрали в армию. Быкалов выхватил ее случайным взглядом из городской толпы, проезжая мимо на машине. Красивая, стройная и гибкая, она сразу же привлекла его внимание, но настойчивые ухаживания результата не дали. Девушка ждала своего парня из Афгана и уступать пожилому ловеласу не собиралась.

Не любовь, а ущемленное самолюбие руководило Быкаловым в тот момент. Как это так — ему отказали! Да кто вообще в этом городе смеет ему отказывать? И деньги он Ольге предлагал, и свое покровительство. И все напрасно.

Машину Быкалова часто видели возле Ольгиного дома. Он приставал к ней повсюду, буквально не давая прохода. И, в конце концов, она — это было зимой — выбежала из своего подъезда, выхватила из рук опешившего дворника лопату и расколошматила черный мерс настолько, насколько могла. Растолкла лобовое стекло в одну минуту. Сидевший в салоне Быкалов сначала струхнул от неожиданности, а потом рассмеялся и все ей простил. Почему? Потому что он любил все необычное, а тем более — нестандартные решения. Закончив свое дело, Ольга спокойно вернулась домой.

— Я говорил ей, будь ты моею, и буду жить я, страстью сгорая… — пропел Быкалов несколько тактов любимого романса и дал себе слово, что Ольга непременно станет его женщиной.

И в ту же ночь к Ольге на квартиру нагрянули незваные гости. Ее грубо разложили на полу, но не для того, чтобы изнасиловать, а чтобы вколоть дозу афганского героина. Быкалов строго-настрого запретил подручным наносить девушке телесные повреждения. Им была поставлена простая и ясная задача — посадить ее на иглу. И они кололи девушку насильно еще несколько недель. Так она стала наркоманкой…

— Ну, давай-давай, открой глазки. — Быкалов взял девушку за плечи и помог сесть на диване. — Видишь, как все хорошо! — Он присел рядом. — Тебя уже не колотит и не трясет. Щечки порозовели. Скоро совсем человеком станешь. Ну, скажи, зачем ты все время упрямишься? Что ты выгадала, что приобрела, кроме проблем? Запомни, детка, с Быкаловым шутки плохи. Меня надо любить!

Тяжело дыша от охватившего его желания, он положил руки ей на грудь, но Оля резко оттолкнула его.

— Как? — удивился Быкалов. — Ты опять ерепенишься? Так, может, отмотаем все назад?

— Нет, — испугалась она, — не надо назад!

— Вот и правильно, — мерзко улыбаясь, Быкалов принялся дрожащими от похоти пальцами расстегивать на Оле кофточку…

— Приготовиться к штурму! — крикнул старший лейтенант бойцам СОБРа, окружившим ресторан «Саяны». — Вперед!

Спецназовцы рванули вперед, круша и топча все на своем пути, как стадо слонов. Одна группа ворвалась через двери, другая прямо сквозь стекла витрин ломанулась в окна. Несколько человек проникли в заведение через служебный ход и вбежали в обеденный зал со стороны кухни. Гвалт поднялся невообразимый.

Четверо бойцов одновременно налетели на Лютаева. Один молниеносным движением вырвал из его руки гранату и швырнул ее, не целясь, в сторону кухни, откуда предусмотрительно был эвакуирован весь персонал. Взрыва не последовало.

Трое других сбили Олега с ног, навалились на него и прижали к полу. Заломить обе руки за спину и сковать их наручниками — для профессионалов дело одной секунды…

Лютый, сильно помятый при задержании собровцами, сидел на железном табурете, привинченном к полу в кабинете уголовного розыска. На запястьях наручники, на голове шишка величиной с Эверест. Отбитая печень болит нестерпимо. К Олегу подошел усталый, пахнущий водкой капитан Кормухин, наклонился над ним и сочувственно произнес:

— Ты что же творишь, афганец? Себя не жалко, людей пожалей.

Устрялов, сидя за столом, молча изучал задержанного. Он подумал, что этому парню надо бы во внешней разведке работать с таким лицом: неподвижное, будто из камня вытесано. И не улыбается он никогда, все время мрачен и сосредоточен, все думает о чем-то. А много думать вредно, как показывает практика.

— Ненавижу скотов этих жирных! — с тихой ненавистью сказал Олег.

— Гранату где взял?

— Какую гранату? — усмехнулся Лютаев. — Слепил из хлеба да зеленой краской выкрасил. А что, натурально эргэдэшка получилась.

— Действительно, похоже. — Капитан Устрялов повертел в руке муляж гранаты РГД-5. — А взрыватель откуда?

— Детонатор? Да отпилил алюминиевую трубку от старого холодильника, — похвастался Лютый.

— Отмстить, значит, новым русским решил за то, что у самого жизнь не задалась? — констатировал Кормухин. — Не думал я, признаться, что мы вот так с тобой встретимся, гражданин Лютаев. Ты хоть понимаешь, что к уголовной ответственности тебя все равно привлекать придется? Не важно — муляж у тебя в руке был или боевая граната. Это по любому террористический акт с захватом заложников.

— Влип ты, милый друг, по самые помидоры, — поддержал Устрялов коллегу.

— В общем, с тобой все ясно, — продолжал Кормухин. — Посиди-ка ты пока до утра в камере, подумай, пораскинь мозгами, а утром на свежую голову продолжим разговор.

— И готовься к приличному сроку, — посоветовал Устрялов. — Доигрался ты, афганец.

Его отвели в камеру для временно задержанных. Как только за ним с лязгом захлопнулась железная дверь, Олег окинул взглядом свою новую квартирку: под самым потолком маленькое оконце, затянутое решеткой, двухэтажные нары — вот и вся меблировка.

Ладно, ему не привыкать: спасибо детскому дому, теперь пойдем к другому.

В камере сыро и душно. И еще от параши воняет так, что рвота подступает к самому горлу. Вопреки совету капитана Устрялова, Олег не собирался убиваться ни над собой, ни над своей судьбой. Будь что будет. Что тут гадать? Завтра появится следователь и раскрутит дело на полную катушку. Потом суд и приговор. А дальше — по этапу в Столыпинском вагоне, пересыльная тюрьма и колония строгого режима лет на десять, зато с правом переписки. Писать, правда, некому. Эх, жалко, гитары нет!

Олег лег на нижнюю шконку, закрыл глаза. И тихонько затянул песню, которую знал еще с детдома:

За решеткой сижу и с тоскою гляжу на свободу.

Ходят люди внизу, и сдержать не могу я слезу.

Есть хотел, хлеб украл, а закон покарал так сурово!

Десять лет мне сидеть, кудри черные стали седеть!

Я тобою одной совершенно больной!

Неужели меня позабудешь?

Я с начальником бьюсь, я тюрьмы не боюсь.

Я боюсь, что к тебе не вернусь.

И как ему только в голову взбрело сделать из хлебного мякиша фанату? Чтобы попугать хозяев жизни, можно было ограничиться демонстрацией пластилинового члена. Он вспомнил, как Джоконда в учебке на занятиях по взрывному делу вылепил из пластита громадный пенис — очень реалистичный, с головкой и яйцами. А потом с его помощью проиллюстрировал слова преподавателя: загнул в соответствующем месте лекции пластитовую головку вниз и показал, как безопасен член в незаряженном состоянии и действительно всегда под рукой, что и требовалось доказать. Пацанам стало дурно от хохота.

Нет, сейчас Лютому было не до смеха. И никакого удовлетворения от своего «теракта» он не испытывал. Гадко было на душе, вот и все…

Железная дверь с лязгом отворилась, и на пороге возник выспавшийся и бодрый капитан Кормухин.

— Эй, красавец! — он принялся расталкивать Олега. — Поднимайся.

Оказалось, уже давно наступило утро, а Лютый спал на железных нарах, как убитый. Он вскочил, протер глаза, осмотрелся по сторонам: в камере, кроме него самого и капитана, никого больше не было.

— Давай-ка, на свежую, что называется, голову поговорим, — предложил Кормухин вполне дружелюбно.

— О чем говорить? — хмуро спросил Лютый.

— Ну, например, вспомни, как ровно полтора года назад ты меня в своей общаге на хер послал. Помнишь?

— Ну, помню, — буркнул арестант.

— А это ведь нехорошо — гостей матюгами обкладывать. Я к тебе — со всей, можно сказать, душой, а ты начал с ходу херами разбрасываться.

— Вы, гражданин начальник, не в гости ко мне пришли. Вы завербовать меня решили, стукачом своим захотели сделать.

— Ну зачем так грубо? Стукачом! Я всего лишь собирался попросить тебя о помощи. Ты бы помог мне, я, в свою очередь, тебе. И жил бы ты сейчас в шоколаде! Ты сам посуди, кто такой Быкалов? Гнида! Сука позорная! А взять мы его не можем, потому что доказательств его преступной деятельности у нас нет. И нет у нас человека в бригаде Быкалова. А ведь тебя он сам к себе звал. И с твоей помощью мы могли бы в два счета прищучить этого урода, но ты отказался. Так дело было?

— Так, — кивнул Лютый. — И что с того, гражданин начальник?

— Не гражданин начальник, а товарищ капитан. Заметь, я сказал — товарищ. Есть разница? Вот ты сейчас в камере. И дорог перед тобой две. Одна — к следователю и потом на зону. Вторая — прямиком на свободу. Какую из них выберешь?

— И что я вам за свою свободу буду должен, товарищ капитан? — поинтересовался, налегая на слово товарищ, Олег.

— Пойдешь к Быкалову в бригаду.

— Ну вы даете! Это как же я туда попаду? Да он уже и не помнит меня! Времени прошло — полтора года!

— Не переживай. Мы тебя к нему грамотно подведем. У нас все схвачено. Согласен?

— А подумать можно?

— Конечно, можно — у тебя три секунды, — сказал как отрезал Кормухин. — Я считаю: раз, два, три. Ответ! Быстро!

— Согласен! — нехотя выдавил из себя Олег.

— Вот и хорошо, что согласен. Пойдем ко мне в кабинет, чаю попьем.

Когда они шли по коридору, Олегу пришло в голову, что все-таки не случайно он вылепил из хлеба именно гранату… Это ведь был не просто муляж, а имитация мечты. Была бы настоящая граната — плохо пришлось бы буржуинам…

6

Прошло три года, наступила весна 1994-го. Уже и Союз развалился, и Белый Дом в Москве турки отстроили после танковой атаки. Президент все реже стал появляться на людях, все реже размахивал перед телекамерами могучим своим кулаком. Окружение Президента, воспользовавшись безмерной занятостью и хронической усталостью главы нового Российского государства, проворачивало свои дела, производя на свет депутатов Государственной Думы с криминальным прошлым или нетрадиционной сексуальной ориентацией, выращивая розовощеких двадцатипятилетних банкиров, заквашивая на приватизированной нефти будущих олигархов.

В свое время Кормухин, используя связи, устроил Лютаева вышибалой в один из ресторанов, принадлежавших Быкалову, надеясь, что рано или поздно они встретятся. Но до встречи дело не дошло — ресторан сожгли дотла конкуренты. А потом, когда Шапкин, а за ним и не без его помощи Быкалов пролезли с помощью избирательных технологий в Государственную Думу, обеспечив себе тем самым депутатскую неприкосновенность, Кормухин вообще исчез из жизни Лютаева.

Олег сам нашел себе работу и благодарил бога, что выбрался из всего этого дерьма не запачкавшись. Он пахал водителем на автобазе и даже получил от предприятия квартирку в пятиэтажке на окраине города. Правда, дом в ближайшее время обещали снести, но это «ближайшее время», как это часто бывает в России, год за годом откладывалось на неопределенный срок.

Вроде бы все шло как надо, а в душе покоя нет как нет. Все три года Лютаева не оставляла смутная тревога. Тень Конторы следовала за ним по пятам.

И он не ошибся в предчувствиях. Кормухин снова возник на горизонте — в неожиданном месте и в неожиданное время.

— Привет, афганец! — Он постучал в кабину грузовика, когда Олег в очередной раз вернулся на базу из рейса. — Мы, кажется, знакомы. Не забыл меня?

И все завертелось по новой. Лютый под давлением теперь уже майора Кормухина был вынужден сменить работу: он стал охранником на кооперативной автостоянке возле престижной многоэтажки. Здесь же и ночевал в вагончике-бытовке независимо от того, его ли была смена или выходной день. Платили посуточно, главное условие было поставлено — чтоб не пил.

А он и не пил. С некоторых пор водка вообще в глотку не лезла. Зато он приоделся: купил себе фирменные джинсы, кроссовки и модный турецкий свитер. Еще и на легкую куртку деньги остались.

На стоянку Олега приняли, ясное дело, благодаря стараниям все того же Кормухина. Он просил за афганца, конечно, не сам, а через подставных лиц, стоявших у него на оперативном учете…

Майор появился, как всегда, неожиданно, посреди ночи. Въехал на стоянку и, припарковав свою «девятку», поднялся по лестнице, похожей на трап, в стеклянную конуру, расположенную на крыше бытовки.

— Ба! — удивился майор, увидев Олега за столом дежурного. — Да тебя не узнать, воин! Забурел, забурел, красавец-мужчина! Обжился на новом месте?

Олег ничего не ответил, и радости никакой на лице не изобразил. Кормухин, однако, продолжал в том же духе и тем же тоном:

— Работать готов? — он без приглашения приземлился на свободный стул.

— Да я вроде как работаю…

— Я не про эту работу тебе толкую. Пришло время потрогать за вымя господина Быкалова.

Внутри у Лютого все оборвалось. Нет, он не испугался, но так противно стало у него на душе — никогда ему раньше стукачом быть не приходилось. Ему даже врагов предавать было не по нутру. Хватит с него родной матушки-иуды. И вот на тебе, пришло время скурвиться.

— А может, без меня как-нибудь обойдетесь? — хватаясь за соломинку, спросил он.

— Включи мозги. Если не ты, то кто? И потом, разве не ты с гранатой в ресторане на посетителей кидался? Я не забыл про тот случай. Так ведь Быкалов в тысячу раз хуже и страшнее, чем те люди, кого ты в «Саянах» мордами в пол положил! Там были просто кооператоры, цеховики, спекулянты. А за Быкаловым стоят наркодельцы, сутенеры, торговцы оружием. У него самого руки по самую жопу в крови. Кого ты жалеешь, афганец? Кого ты стыдишься отправить за решетку? Эта сволочь депутатской неприкосновенностью прикрывается. У него сейчас миллионы долларов в заграничных банках! Заводы! Фабрики!

— Да мне легче грохнуть этого Быкалова, чем вам на него стучать, — честно признался Лютый.

— Убить всегда проще, — согласился Кормухин, — только поверь мне, после любого убийства проблемы только начинаются. И если ты для своего удовольствия или пополнения кармана начинаешь людей мочить, то сам потеряешь право на жизнь или свободу. Не знаю, что лучше, но есть закон, и надо его выполнять.

— Какой закон? Что вы мне здесь про закон заливаете? Все покупается и все продается.

— Ну, я же не продаюсь, Устрялов — тоже. Он, кстати, уже подполковником стал. А Быкалова мы непременно задавим, во что бы то ни стало уничтожим гниду, но — по закону, по Уголовному Кодексу. Вот засажу его лет на двадцать за решетку и, считай, жизнь не зря прожил. Может, в этом и заключается смысл жизни — в справедливости. Что ты на это скажешь?

— Я в последнее время вообще не думаю о смысле жизни. Нет его, на мой взгляд, смысла этого.

— А на войне — был смысл остаться в живых? — Кормухин вдруг резко изменил направление разговора.

— На войне — совсем другое дело. Там точно знаешь, где друг, а где враг, ради чего воюешь и убиваешь людей. И опять же, в Афгане за скальп моджахеда медали да ордена нам давали, потому что мы мочили духов по лицензии государства. Оно с нас сняло ответственность за наши дела и чужую кровь. Я так понимаю, есть оправданное убийство, а есть неоправданное. Главное понимать, где какое.

Кормухин с интересом посмотрел на Олега: он никак не ожидал от казавшегося простым, как сапог, парня таких вот глубоких обобщений.

— Так значит, ты там убивал ради государства, которое тебя потом накололо и на улицу выбросило? — подначил он его наивным тоном.

— Я защищал Родину, скажем так, на дальних подступах, — без всякого пафоса ответил Лютый. — Не мы, так американцы бы в Афган вошли и встали бы у самых наших границ. Что, разве не так? А теперь все говорят, что война эта не нужна была. Неужели все напрасно было?

— Не думаю, — пожал плечами майор, — это от точки отсчета зависит. Если с позиций гуманности и общих ценностей подходить, то любая война преступление. А если посмотреть сверху, с глобальной точки зрения, то очень даже верный был ход. Речь шла не о покорении Афганистана, а о формировании нужного нам правительства. Амина пришлось ликвиднуть, потому что он неуправляемый стал, с америкосами начал заигрывать. И бил своих, чтоб чужие боялись, почище Саддама Хусейна. Так что медали свои ты не зря получил. И учти, Россия на том же месте осталась, где был Советский Союз.

— А мне столько раз моими медалями в морду тыкали. Мол, мы тебя туда не посылали! — В голосе Олега звучала неподдельная обида. — А еще говорят, что никому за всю историю не удалось завоевать Афганистан… Это правда? — Он плохо разбирался в истории, а вопрос этот его по-настоящему волновал.

— Да фигня полная, — уверенно заявил Кормухин. — Я тебе из той же истории примеры приведу. Подумай, ну что в этом Афгане завоевывать? Там ничего нет, ни полезных ископаемых, ни плодородных земель. Зато через него проходят древние торговые пути… Отсюда надо плясать…

По словам майора, предки современных афганцев всегда жили разбоем, грабили караваны на Великом шелковом пути внаглую. Нападут, как партизаны, из засады, хапнут шелк, ковры или что там купцы возили на продажу, и к себе в горы-норы, отлеживаться. Отметились на этих территориях персы, Александр Македонский, Хубилай, потом Бабур их покорил в шестнадцатом веке. Бабур сначала правил Ферганской долиной, будущим Туркестаном, короче говоря. А потом прошелся по Афгану огнем и мечом. Зачем его туда понесло? Ответ простой: затем, чтобы проследовать в Индию и основать там новое государство — Великих Моголов. В Индии есть, что брать, кого доить. А афганцам тогда сдуру показалось, что они победили Бабура. Другой пример. В тысяча восемьсот семьдесят восьмом году началась Афганская война, которую затеяли англичане. Где Афганистан, и где Британия! Но англичанам не нравились пророссийские настроения тогдашнего афганского правительства. Они выдвинулись с территории Индии, захватили все стратегические перевалы. И афганцы как миленькие подписали с ними мирный договор. Британцы смонтировали свое правительство из марионеток и ушли со спокойной совестью.

— Я подчеркиваю: сами ушли, — уверенно рубанул ладонью воздух Кормухин. — Потому что сделали свое дело, выполнили поставленную задачу. Афган плясал под британскую дудку, что и требовалось доказать. Вот и наши войска, советские, сами вышли из Афганистана. Я так понимаю, это было выгодно правительству Горбачева, он тогда с Западом как раз брататься начал. Мое личное мнение, стратегический вывод войск с территории противника поражением не является. Уйти с достоинством — та же победа. Вот так.

— Так значит, Денис Витальич, — уточнил Лютаев, слушавший его с неподдельным интересом, — вы тоже считаете, что мы в этой войне победили?

— Эх, пацан ты еще совсем! — Растроганный его наивностью Кормухин даже потрепал Лютого по колену. — Если бы я думал иначе, разве стал бы разговаривать с тобой на эту тему. К тому же вспомни о моем братишке. Уверен: он погиб не напрасно. Но хватит об этом. — Майор посмотрел на часы. — Будь сейчас предельно внимательным.

— А что случилось?

— Видишь тачку ярко-красную?

К въездным воротам подкатила шикарная иномарка — кабриолет с поднятым верхом.

— Ну, вижу.

— Не проверяй. Подними шлагбаум и пропусти на стоянку. Запомни эту машину. Баба за рулем — подруга Быкалова.

— А что она тут делает?

— С недавних пор у нее в этом доме квартира. — Майор кивнул в сторону многоэтажного элитного здания, построенного для особо обеспеченных горожан. — Теперь часто будет появляться. Интересно, до тебя дошло, что ты на этой стоянке оказался не случайно? Давай, мухой, открывай!

Олег Лютаев нехотя поднялся со стула и пошел поднимать шлагбаум. Кабриолет, рыкнув спортивным движком, шустро вкатился на охраняемую территорию и занял одно из свободных мест.

Из машины вышла шикарно одетая дама — в элегантной черной шляпе и коротком, распашонкой, плаще из красного латекса. Ее распущенные светлые волосы едва касались плеч, на бледном лице выделялись удивительно знакомые карие глаза. На ногах у прелестницы модные сапоги-ботфорты, на плече — сумочка из крокодиловой кожи.

— Белоснежка… — прошептал Лютый, и почему-то страшно обрадовался. — Белоснежка, это я, Лютаев! — крикнул он, готовый кинуться ей навстречу.

Кормухин по-матросски съехал по перилам лестницы вниз и, схватив Олега за рукав, силой затянул за угол вагончика, на котором стоял стеклянный аквариум дежурки.

Ослепительно красивая женщина, даже не взглянув в их сторону, прошла мимо и направилась к подъезду элитной башни.

— Охренел совсем? — Кормухин был вынужден ткнуть Олега костяшками пальцев в грудь, чтобы тот опомнился. — Ты чего орешь, мудак?

— Это же Белоснежка! — взволнованно воскликнул Лютаев. — Я знаю ее. Я помню ее еще с учебки!

— Идиот! — Кормухин выразительно покрутил указательным пальцем у виска. — Твоя учебка где была, в Средней Азии? Где Средняя Азия и где эта курва, прикинь?

У Лютаева перед глазами возникла картинка: голая, мокрая с головы до ног от своего и чужого пота Белоснежка лежит на плащ-палатках среди обнаженных парней. Их по-мальчишечьи тонкие и одновременно мускулистые руки застыли у нее на груди, животе, бедрах, коленях… Каждому хочется дотронуться до нее, спрятаться от страшного будущего, от неизвестности в теплое, в женское… Кто она для них, приговоренных к войне, предназначенных на убой? Она и мать, и сестра, и любовница в одном — прекрасном и непорочном теле. Святая грешница — пьяная, с распущенными светлыми волосами, разметавшимися по лицу, и сияющими карими глазами…

— Олег, ты что застыл, отомри. — Требовательный голос Кормухина вырвал Лютаева из марева воспоминаний. — И еще запомни. Это я тебе на всякий случай говорю: не пытайся соскочить. Косяк упорешь, я тебя на зоне сгною. Это тебе не муляжом гранаты в ресторане махать…

Буря поднялась несмотря на то, что небо было голубым и совершенно безоблачным. Слепяще-яркое солнце уже вскарабкалось на максимальную высоту и зависло над самым центром Красноярска. Ни ветерка вокруг. Но тем не менее всесметающий шквал обрушился на Пролетарский проспект, рядом с которым располагалась автостоянка Олега.

Сотни три или четыре озверевших рабочих, вооруженных палками и обрезками арматуры, широким революционным шагом направлялись по главному городскому проспекту к зданию мэрии. И не просто шагали, а крушили все, что попадалось им под руку. Били витрины магазинов и кафе, переворачивали машины, опрометчиво оставленные владельцами у тротуара. Редкую цепь милиционеров, попытавшихся остановить их победное шествие, рабочие просто смели со своего пути, как мелкий сор, и двинулись дальше.

«Кто был никем, тот станет всем» пелось в «Интернационале» — гимне строителей коммунизма. Неправильно и неправда! Эти отчаявшиеся люди, размахивающие направо и налево прутьями арматуры, однажды утром проснулись и обнаружили, что словесная мишура осыпалась с нарядной елки демократии, а сам праздник Перестройки закончился тяжелым бодуном. Вместо единого и могучего эксплуататора — государственного собственника — появились тысячи частных, но для простых людей ничего не изменилось. Вернее, кто был никем, тот стал ничем. Кто-то должен был за это ответить!

Лютаев, услышав крики и грохот разрушения, выскочил из дежурки на улицу. А толпа была уже здесь. Страшное зрелище. Мужики прорвали с помощью железных прутьев металлическую сетку ограды и рассредоточились по территории автостоянки.

Дорогие иномарки в их умелых руках в мгновение ока превратились в груду покореженного металла. Яркому и броскому кабриолету Ольги досталось больше других. Легкий, элегантный автомобиль — по сути, дорогая игрушка для богатых — подействовал на толпу, словно красная тряпка на разъяренного быка. Над этой тачкой погромщики поработали с особым рвением, отвели душу, но и другим машинам досталось по первое число.

Олег стоял у своего вагончика и с неподвижным лицом наблюдал за действиями разрушителей машин. А что еще он мог сделать? Подставить свою голову под удар арматурой? Но от этого стало бы хуже только ему. Присоединиться к погромщикам? Да с удовольствием! У него тоже руки чесались, но ведь он на службе, на работе. Это чувство долга, проснувшееся у него в армии, и не позволило ему в первую же минуту встать на сторону погромщиков. Он поднялся на крышу бытовки в свой скворечник, сел за стол и задумался, глядя на беснующуюся внизу толпу.

Меньше всего в жизни ему хотелось быть человеком толпы, группы, коллектива, партии и тому подобных человеческих стай. Олег давно решил, что ни при каких обстоятельствах не станет добровольно присоединяться к кому-либо, а будет сам по себе — везде и всегда.

И все-таки, звонить в милицию или нет? Олег положил руку на трубку стоявшего рядом с ним на столе черного допотопного телефона. Позвонить, значит предать доведенных до отчаяния людей, таких же работяг, как он. А к предательству он с детства питал физическое отвращение. Не позвонить — значит позволить рабочим развалить полгорода и даже, может быть, пришить кого-нибудь по дороге, возможно, даже постороннего, ни в чем не виноватого прохожего. И потом, звонить пришлось бы ментам, которых Олег тоже ненавидел всей душой… Он убрал руку с телефона…

И тут бестолковый ор и шум ударов перекрыли оглушительные звуки милицейских сирен. Из десятка подкативших грузовиков, как пауки из банки, посыпались тяжеловооруженные бойцы СОБРа. Они с четкостью роботов построились фалангой, прикрылись щитами и несокрушимой стеной двинулись на неорганизованную бушующую толпу.

Рабочие смогли противопоставить этому коллективному бульдозеру только ненависть и отвагу.

— Помогите! — кричали уже через минуту после начала битвы десятки погромщиков, сжимая головы окровавленными руками.

Но кто и чем мог им тут помочь? Спецназовцы били умеючи, с отличным знанием анатомии удара. Но зато и сами получали по головам. Нескольких бойцов с разбитыми всмятку касками их коллеги спешно унесли с места побоища и погрузили в подъехавшие машины «Скорой помощи». Избитых и покалеченных нарушителей порядка волоком, одного за другим, подтаскивали к собровским грузовикам и закидывали в кузов.

Вскоре сопротивление толпы было подавлено, арестованных увезли, все стихло. Олег, немного злорадствуя в душе, посмотрел на окна элитного дома. Хозяева покалеченных машин боязливо выглядывали из своих окон, но выходить на улицу пока не решались. Все, что еще полчаса назад называлось автостоянкой, теперь больше походило на кладбище автомобилей.

Олег дал показания офицеру милиции, и его тут же отпустили: повода для задержания просто не нашлось, да и лишний арестованный ментам был сегодня ни к чему.

Он сидел на своем посту, молча курил, разглядывая пейзаж после битвы, и думал о том, что и в разрушении есть своя красота. Взять войну: кто воевал, никогда не забудет той особой, первобытной, тихой радости, какую испытываешь после попадания в живую цель или после того, как выстрел из твоего гранатомета превращает в огненный шар духовский грузовик или дом, в котором засел враг. Можно испытывать охотничий азарт, убивая в честном бою.

Да, точно, от убийства, от смерти врага, от разрушения тоже можно получать кайф… Никакие наркотики не нужны, достаточно только этой радости в придачу к чувству смертельной опасности. Олег поймал себя на мысли, что вот этого всего ему и не хватало последние годы…

Спустя пятнадцать минут со своей верхотуры Олег увидел черный «мерседес», выскочивший на проспект со стороны центра города. За ним, как привязанные, мчались два огромных джипа. Машины шли на хорошей скорости и резко затормозили рядом с разгромленной стоянкой.

— Блин, не понял! — взревел Быкалов, выходя из «мерседеса». — Что за херня такая? Что натворили, суки дешевые? Урою всех к ебеням! Я покажу вам пролетарский гнев, пидарасы!

Он долго ходил по стоянке, непрестанно матерясь и пиная разбитые машины, словно этим нехитрым способом можно было вернуть им прежний вид. За ним, как на невидимом поводке, синхронно передвигались четверо охранников с помповыми ружьями.

Наконец, их босс заметил Лютаева, насмешливо и даже с удовлетворением смотревшего на него из своего скворечника.

— Е-мое! Ты что ли, афганец? Ты чего здесь, блин, делаешь?

— Охранником работаю, — без лишней спешки спускаясь вниз, ответил Олег.

— Уже не работаешь, — поправил его Быкалов. — Трындец этой стоянке, а новую я строить не собираюсь. Нет, ну, ты посмотри, что натворили эти парашники! — Он обвел широким жестом раскуроченные машины. — Совсем озверел электорат! Хорошо, что хоть дом мой не развалили, сволочи…

По расстроенному лицу Быкалова и несвойственным ему суетливым движениям Олег понял, что тот находится на грани нервного срыва. Выходит, и этот вот элитный дом, как и автостоянка, построен на деньги Быкалова? И теперь ему придется разбираться с владельцами разрушенных автомашин! Ладно, его проблемы. Наемных служащих это не касается ни с какого боку.

— Ты все видел? — Быкалов вопросительно уставился на Олега. — Менты из работяг кого-нибудь забрали?

— Да вроде приняли человек пятьдесят, остальные разбежались.

— Вот и ладненько! — Быкалов потер вспотевшие от переживаний руки, как муха лапки, одна об другую. — Я с этими гнидами сам разберусь. А ты все, свободен. Можешь валить отсюда на все четыре стороны, нет у тебя больше работы. Ну, давай, чего встал?

Молча пожав плечами, Лютый вышел со стоянки и потопал к автобусной остановке — самое время наведаться к себе домой, он уже забыл, когда был там последний раз. Но далеко уйти ему не удалось — его вдруг окликнул Быкалов:

— Эй, афганец! А ну, вернись, давай сюда, быстро!

Олег остановился, подумал секунду-другую, и нехотя пошел назад.

— Ну, чего надо?

— Что дальше делать собираешься? Работа нужна?

— Нужна… — выдавил из себя Лютый, подумав о том, что все-таки подвел его Кормухин к Быкалову, как и обещал. Разве теперь откажешься?

— Будет тебе работа. Ты вот что, посиди пока в своих апартаментах, — Быкалов махнул рукой в сторону бытовки, — а вечером за тобой приедут. Лысый! — позвал он одного из своих братков. — Давай бегом на хату, приведи ее сюда!

Лысый побежал к дому — исполнять приказание. А Лютаев поднялся по лестнице в свою будку.

— Нет, ну что, падлы, с ласточкой сделали! — Быкалов обошел кругом останки красного кабриолета. — Неделю только, как этой сучке машину подарил! Всего неделю поездила! Вот, скоты!

Лютаев снова порадовался за Быкалова. И вздрогнул, как от удара током. В сопровождении Лысого из элитного дома вышла и направилась к разрушенной автостоянке та, кого сегодня ночью он принял за Белоснежку. Это была Оля! Теперь ему стало ясно, почему он ошибся! Просто она отпустила длинные волосы и стала похожа на его знакомую по Таджикистану.

И все-таки в это верится с трудом! Черт побери! Роскошная женщина из красного кабриолета — Оля? Невеста покойного Володьки Воробьева? Хорошо, пусть так. Но что у нее общего с этим ублюдком Быкаловым? Почему, зачем она рядом с ним?

Между тем Оля села в «мерседес», даже не взглянув на свою разбитую вдребезги машину. Быкаловский мерс в сопровождении почетного эскорта джипов давно исчез из виду, а Олег все смотрел в ту сторону, куда они уехали, и никак не мог прийти в себя от удивления.

Впрочем, одиночество его длилось недолго. К стоянке подъехали милицейские машины — оперативно-следственная группа и микроавтобус с передвижной криминалистической лабораторией. Тут же подкатила и «девятка» майора Кормухина.

— Как дела, дорогой? — жизнерадостно спросил он, поднявшись в будку к Олегу.

— Херово.

— А по-моему, очень даже неплохо! Ты же с Быкаловым законтачил?

— Точно, и погром тоже моя работа, специально организовал, чтобы с ним встретиться, а потом вам доложить, — на полном серьезе сказал Олег.

До Кормухина не сразу дошло, что над ним издеваются. Но он тоже был не лыком шит и умел держать удар, а потому с такой же иронией поблагодарил Олега за службу и посоветовал впредь согласовывать с ним такие катаклизмы.

Некоторое время они наблюдали за действиями оперов и криминалистов, уже приступивших к работе.

— Телку Быкалова сегодня видел? — прервал молчание Денис Витальевич.

— Видел, — не стал отрицать Олег.

— А чего так скис? Ночью не разглядел, а теперь понял, что девушка — твоя знакомая? — Кормухин расхохотался от души. — Вот она, жизнь! Сплошные сюрпризы!

— Вы и про это знаете?

— Конечно, знаю, наивный ты мой человек! Все не так просто, как тебе кажется. Само собой, я раскопал информацию о пассии нашего друга Быкалова. И вдруг обнаружил, что она твоя зна…

— Хватит, надоело уже! — оборвал его Олег. — Все-то вы знаете, везде суетесь, как хер в жопу. Думаете, вы власть, и вам все можно? Не лезьте хоть в душу, ладно?

— Да ты не психуй, а лучше помоги хорошей девчонке, дурила!

— Не понял, чем я-то могу ей помочь?

С лица Кормухина сползла ерническая улыбка, и он заговорил совсем другим, человеческим тоном. Рассказал Олегу, как долго Быкалов добивался близости с Ольгой, как она сопротивлялась его нажиму, а он, чтобы ее сломать, подсадил девчонку на иглу.

— Оля — наркоманка? — расстроенно спросил он.

— Сейчас уже нет, — успокоил его Кормухин. — Точнее, она не употребляет наркотики после курса лечения, который Быкалов устроил ей за границей. Ее кололи синтетикой, с нее легче соскочить, и психической зависимости у нее не было.

Олег молча переварил информацию, а потом спросил, правда ли, что Ольга теперь любовница Быкалова? Кормухин отрицательно покачал головой.

— Она скорее его пленница. Ольга его боится, через силу выполняет его прихоти. В душе ненавидит, конечно. Но что она может сделать? Быкалов сломал ее волю. Несчастная девочка. Только ты можешь ее спасти…

Конечно, Олег понимал, что Кормухин использует его в своих целях, манипулирует им. У ментов ведь даже учебники по оперативной работе есть, их учат, как это делать: вербовать, подставлять, короче, опускать и властвовать.

«Ну ладно, посмотрим еще, кто тут кого дурит…» — подумал Олег, а вслух сказал то, чего ожидал от него Кормухин.

— Да я убью этого гада!

— Отставить, — осадил его майор, правда, без всякого энтузиазма. — Это не лучший вариант. За решетку захотелось? Не делай глупостей. Сначала войди к Быкалову в доверие, сократи дистанцию до минимума, а там посмотрим. Никакой самодеятельности. Все дальнейшие инструкции будешь получать от меня лично. Ты понял меня, афганец?

Олег с мрачным видом кивнул. Внимательно посмотрев ему в глаза, Кормухин похлопал его по плечу и, ловко съехав по трапу вниз, присоединился к своей бригаде. Он был уверен на все сто, что Олег сделает все «с точностью до наоборот».

Подполковник милиции Анатолий Петрович Устрялов разглядывал, с осуждением покачивая головой, сидевшего напротив него за столом для совещаний Кормухина.

— Ну, что уставился на меня, как козел на барана? Давай, преломи безмолвия печать, — посоветовал ему, наконец, майор, уставший играть в гляделки с фотографией Ельцина на стене устряловского кабинета. — Что у меня на лице не так? Макияж потек или ус отклеился?

— Денис… — заговорил, наконец, Устрялов, — тебе никто не говорил, что ты — сволочь?

— Наоборот, я добрый, белый и пушистый, Анатолий Петрович! Уж и не знаю, почему ты так обо мне плохо думаешь! — Кормухин сделал наивное лицо и развел руками.

— Да потому, что парня ты провоцируешь на убийство, — вполне серьезно заявил начальник уголовного розыска. — Ты это понимаешь?

— Конечно, понимаю, я же не тупой.

— Самому-то нравится то, что делаешь?

— Очень нравится, Анатолий Петрович! Очень нравится! — повторил майор с нажимом. — У Быкалова — депутатская неприкосновенность. Значит, нужно использовать любые способы, чтобы его достать и уничтожить. Лютый в данном случае — идеальный вариант. За униженную и оскорбленную невесту своего погибшего друга он запросто замочит Быкалова. И потом, она ему нравится, я же вижу. Здесь, поверь мне, тонкая психология пошла, на грани срыва. Он ее, Ольгу эту, почему-то с какой-то Белоснежкой путает. И если он из-за нее грохнет Быка, ни милиция, ни госбезопасность тут будут ни при чем! Никто не повесит на нас убийство депутата. Все спишут на афгаский синдром максималиста Лютаева!

— Денис, это же свинство.

— Знаю, Толик, что свинство. Но мразь-то мы с тобой должны уничтожать, иначе эта же мразь нас проглотит с херами и яйцами. В конце-концов, я тысячу раз повторил Лютаеву, чтобы он не наделал глупостей. Он строго ориентирован на действия согласно моим личным инструкциям. Убийство Быкалова я ему не заказывал.

— Но ты же надеешься, что он не сдержится и прикончит Быкалова!

— Да, Толик, надеюсь. Другого способа нейтрализовать преступную деятельность Быкалова у нас нет.

— И того же Лютаева ты сам потом определишь за решетку. Я правильно говорю?

— Нет, не правильно. У меня для него есть другой вариант.

— Какой, если не секрет?

— Секрет.

— Вот как? — изумился Устрялов. — Кажется, я твой непосредственный начальник. И от меня у тебя имеются служебные секреты?

— Ладно, вставай, поехали, — сказал с загадочным видом Кормухин, поднимаясь на ноги.

— Куда еще?

— Поехали-поехали, там увидишь.

«Девятка» майора Кормухина вырулила из внутреннего двора отделения милиции и, стремительно набирая скорость, понеслась к загородному шоссе, направляясь к курортной пригородной зоне. Всю дорогу Кормухин, сидевший за рулем, молчал и делал вид, что поглощен обязанностями водителя.

Подполковник Устрялов тоже помалкивал, смотрел в лобовое стекло на дорогу перед собой и думал о своем, ментовском. Захочет майор объяснить, что за игру он затеял, сам скажет. Долгая милицейская служба приучила Усгрялова ничему не удивляться и постоянно ждать от судьбы всяких гадостей и подстав.

Ведь она, судьба — не разбирает ни правых, ни виноватых, опускает и возвышает всех подряд, без разбору, независимо от того, что люди делают по жизни. Никакой системы в ее действиях подполковник Устрялов не усматривал, а потому давно уже перешел на позиции, как он говорил, разумного фатализма. То есть, минимального вмешательства в вялотекущие процессы. И в быстротекущие тоже.

«Девятка» въехапа на территорию закрытого загородного поселка. Причем на контрольно-пропускном пункте Кормухин предъявил постовому милиционеру какой-то похожий на банковскую карточку ламинат, в одну секунду поднявший перед ними полосатый шлагбаум. Устрялов недоуменно поджал губы. Что это еще за пропуска такие, о которых он понятия не имеет?

Козырнув, сержант милиции открыл ворота. Они проехали еще немного по ухоженной асфальтированной дороге, свернули направо и остановились у глухого забора шикарного кирпичного особняка, крытого красной черепицей.

Из калитки навстречу вышел старший прапорщик государственной безопасности: синий околыш на фуражке, синие петлицы на форменном кителе.

— Здравия желаю, Денис Витальевич! — привычно козырнул он Кормухину.

— Здорово, Игнатов. — Майор пожал прапору руку.

Вот это номер! Напрасно Устрялов дал себе слово ничему уже не удивляться.

— Проходите, товарищ майор, Андрей Станиславович ждет вас.

— Игнат, — Кормухин показал взглядом на вышедшего из машины Устрялова. — Это — со мной. Генерал нас ждет. Пойдем в дом, Анатолий Петрович.

Офицеры прошли на территорию усадьбы, оформленную, судя по всему, очень хорошим ландшафтным дизайнером — с максимально возможной ботанической роскошью. Шагая по выложенной желтой плиткой дорожке к дому, Устрялов мысленно осуждал себя за отсутствие чутья и сообразительности.

Только теперь он догадался, кого несколько лет назад перевели в его отдел с формулировкой «для усиления оперативного состава» из транспортной милиции. Не надо быть Шерлоком Холмсом чтобы сообразить, что никакой он на самом деле не милиционер, потому что служит совсем в другой конторе! И сейчас, как видно, просто пришло время раскрыть карты.

— Пожалуйте, гости дорогие! — На крыльце дома появился генерал госбезопасности Иванов. Правда, на нем был не мундир, а спортивный костюм бирюзового цвета и белые кроссовки. — Ну, проходите-проходите! Милости прошу!

Спустя несколько минут они сидели в увитой плющом беседке и пили чай с алтайским медом.

— Ты, Анатолий Петрович, на нас не обижайся, — пробасил Иванов, пододвигая поближе к Устрялову розетку с янтарной тягучей жидкостью. — Служба у нас такая — сам понимать должен. И на Дениса моего не смотри косо. Он хороший парень. Мне казалось, что все эти годы вы вместе работали, что называется, душа в душу!

— Сработались, — согласился Устрялов, немного разочарованный тем, что на протяжении стольких лет не сумел разглядеть в Кормухине сотрудника ФСБ.

Адекватный был оперативник, ничем не выделялся в своей среде, кроме высокой эффективности. Единственная странность — гаишников терпеть не мог за склонность к взяткам, но это еще не преступление. То есть, взятки брать, конечно, преступление, а взяточников не любить в данном случае несомненное достоинство. Но — не типичное для сотрудников милиции. Вот одно это должно было насторожить!

— И дальше будете работать! — Довольно потирая руки, воскликнул Иванов. — Никаких помех я этому не вижу! Есть возражения? Возражений нет. — Генерал достал откуда-то из-под стола кожаную папку, открыл ее и извлек стопку каких-то документов… — А теперь, товарищи, поговорим о деле…

В стеклянном скворечнике над почившей в бозе стоянкой тихо звучала музыка. Старенький кассетник «Грюндиг» поскрипывал на поворотах, но дело свое знал туго, честно выдавая свои обещанные немецким производителем три ватта мощности.

Мы выходим на рассвете,

Над Афганом дует ветер,

Поднимая нашу песню до небес,

Только пыль под сапогами,

Только пыль над головами,

И родной АКСМ наперевес.

Командир у нас хреновый,

Несмотря на то, что новый.

Только нам на это дело наплевать,

Было б выпить что покрепче,

Лучше больше, а не меньше,

Все равно с какой холерой помирать.

Говорят, я смелый малый,

Может, стану генералом,

Ну а если я не выйду из огня

Знаю, что не сдержишь слова,

Ты найдешь себе другого

И навеки позабудешь про меня.

Мы выходим на рассвете,

Над Афганом дует ветер,

Поднимая нашу песню до небес,

Позади страна родная,

Впереди пески Афгана,

И родной АКСМ наперевес.

«Скоро стемнеет», — подумал Олег, разглядывая от нечего делать скопившиеся над Красноярском серые рваные облака, подкрашенные снизу в темно-розовый цвет багровым, наполовину закатившимся за горизонт, солнцем.

Но прежде чем на город легла ночная тьма, к автостоянке подъехал черный джип с тонированными стеклами. Невидимый водитель не заглушил движка, не выключил фар — значит, приехал ненадолго, гостевать не собирается. В джипе опустилось окно водителя. Из него выглянул лысый пехотинец Быкалова.

— Лютый! Лютый, мать твою! — крикнул он таким же лысым, как он сам, голосом. — Иди сюда быстрее!

Олег выглянул из стеклянной будки, спустился по лестнице и не спеша подошел к автомобилю.

— Давай в конце-концов знакомиться, — лысый протянул в окно руку, — я Леха, а погоняло — Барабан. — Он перехватил недоуменный вгляд Олега, рассмеялся и пояснил: — Да башка потому что у меня, как шкура на барабане! Садись в тачку, к хозяину поедем.

При слове «хозяин», Лютого передернуло, но он взял себя в руки и сел рядом с водителем. Джип стартовал с места, как на гонках.

Весь Пролетарский проспект был разгромлен: как Мамай прошел. Всюду лежали сожженные и перевернутые машины. Разграбленные магазины зияли черными пустыми витринами. Маленький и уютный ресторанчик «Чайка» перестал существовать, пепелище еще дымилось, но пожарные уже начали сворачивать свои брандспойты.

Лютый с мрачноватым юмором подумал, что эту улицу неплохо было бы назвать проспектом Пролетарского Гнева.

— Ты не сомневайся, братан! — весело крикнул Алексей, лихо управляясь с тяжелым внедорожником: похоже, скорости ниже сотки он вообще не признавал. — С нашим шефом работать можно. Депутат, блин, в натуре все-таки! Фигура! Мы все за ним, как за кремлевской стеной.

— На хрен я ему понадобился, если у него таких орлов, как ты, солить некуда? — поинтересовался Лютый.

— Ну, это не твоего ума дело, — поставил его на место Барабан и, помолчав с минуту, сообщил: — Вообще-то ты Ольге зачем-то понадобился.

— Кому? — ошалел от неожиданности Лютаев.

— Да бабе его, Ольге! — пояснил Леха, не обратив внимания на бурную реакцию Лютаева. — Шеф, блин, с ней носится, как с писаной торбой, как будто других мочалок мало вокруг. Любовь зла, — Барабан многозначительно поднял вверх указательный палец, — и козы этим охотно пользуются. Не понимаю я шефа. Он же на нее бешеные деньжищи тратит, а она, сука, веревки из него вьет с видимым удовольствием.

— С удовольствием? — насторожился Лютый. — Значит, она с ним не только из-за денег?

— Да фигня вся эта любовь-морковь. Бабы, они все твари продажные — это аксиома. И Ольга такая же.

Между тем джип пересек границу города и через полчаса, слегка сбавив ход после безумной гонки на околозвуковых скоростях, резко тормознул перед черными коваными воротами Быкаловского имения. Кирпичный забор вокруг высокого, с зеленой крышей, особняка напоминал кремлевскую стену и был украшен так же — зубцами в виде ласточкиных хвостов.

Сам дом даже дилетанта в архитектуре сбивал с ног своим необычным видом. Стиль его не поддавался определению, это было какое-то нелепое смешение древнеегипетской архитектуры с древнерусской. Стены дома сильно заваливались вовнутрь, как у пирамиды, на флангах фасада возвышались круглая и квадратная, разной высоты, башни, украшенные высоченными шатрами с позолоченными флюгерами в виде русалки и писающего мальчика.

Пышный сад окружал дом со всех сторон, по левую сторону от особняка виднелся большой пруд, по которому скользили лебеди. На берегах отвратительными голосами перекликались розовые фламинго. И, конечно же, всюду, буквально на каждом углу, бдела многочисленная охрана, вооруженная крупнокалиберными помповыми ружьями, которым позавидовал бы сам Терминатор.

Барабан провел Олега в дом-дворец. Быкалова они нашли в каминном зале. Он с видом генерал-губернатора на покое сидел в плетеном кресле, тихонько покачиваясь, и курил огромную, толстую, в пол ментовской дубинки, сигару. Рядом с ним на столике возвышался целый манхэттен бутылок и стаканов разного калибра.

Из примыкающей комнаты вышла одетая по-домашнему, в шикарный оранжевый пеньюар, Ольга, встала у камина, где тлел, поигрывая голубыми язычками пламени, маленький костерок. На Олега она даже не посмотрела, скрестила руки на груди и зябко передернула плечами. Выглядела она неважно, можно сказать, хуже некуда, краше в гроб кладут. Глаза какие-то потухшие, губы дрожат, будто плакать собралась.

Олег поразился тому, как она все-таки похожа на Белоснежку. Не всегда, а в некоторых ракурсах. Только теперь он понял, почему Воробушек не смог ее трахнуть тогда, в учебке, когда все уговаривали его расстаться с девственностью. Ему, наверное, показалось, что это его Ольга лежит на плащ-палатках и пропускает через себя всю бравую девятую роту.

— Приехал, афганец? — расслабленным, пьяным голосом спросил Быкалов. — Вот и ладушки. Будешь с ней работать. — Он едва заметно кивнул подбородком в сторону Ольги. — Чтоб ни на шаг от себя не отпускал. И еще, не вздумай шуры-муры с ней завести. Узнаю — яйца с гляделками местами поменяю. Врубился?

Лютый кивнул, а сам подумал, что неплохо было бы вмазать ему по плеши бутылкой шампанского и залить сверху то, что получится, для дезинфекции вискариком.

— Теперь так, — продолжал Быкалов. — Сейчас пойдешь с Барабаном, он тебе покажет, где и во что переодеться. А то выглядишь, как бомжара. Да, вот еще что: с Ольгой работаешь круглые сутки.

— А как же смена? — поинтересовался Лютый. — Или в частном секторе КЗоТ уже не работает?

— Какая еще смена? — удивился Быкалов. — Один управишься. Да к тому же это ненадолго. Я Ольгу знаю: через три дня ей эта забава надоест. На хрена ей это вообще нужно, ума не приложу. Но если женщина просит… В общем, когда ей надоест играть в Уитни Хьюстон и телохранителя, пойдешь к пацанам в бригаду. Барабан вот будет у тебя в начальниках. Все… — Он отмахнулся от них, словно от двух назойливых комаров. — Свободны оба.

Выходя вслед за Барабаном из каминного зала, Лютый затылком почувствовал чей-то взгляд. Он обернулся: Ольга стояла на прежнем месте у камина и не сводила с него глаз. Ему показалось, что она хочет ему сказать что-то очень важное, но сейчас ему было не до интимных разговоров…

7

Телевизор в гостиной, откровенно говоря, заколебал. Лютому захотелось встать с кресла, в котором он сидел, схватить его и выкинуть с балкона — прямо с седьмого этажа элитной башни. Или достать из плечевой кобуры пистолет и разрядить в лживый голубой экран всю обойму до последнего патрона.

Но ни того, ни другого он сделать не мог потому, что и телевизор, и гостиная и вообще вся эта роскошная пятикомнатная квартира принадлежали не ему, а Ольге. А сам Лютый воспринимал себя в этом роскошном интерьере как предмет мебели или прислугу с пистолетом под мышкой.

Действительно, каждая уважающая себя девица на содержании у богатого папика считала необходимым иметь рядом телохранителя. Вот только доступа к ее телу, к сожалению, у Лютого как раз и не было.

Он уже два дня отработал личным охранником Ольги, но она еще ни разу не обратилась к нему по имени. Более того, даже не позволила ему задать себе ни одного вопроса. Олег уже несколько раз пытался пообщаться с ней по-человечески, но она делала вид, что говорить им не о чем.

— Не лезь не в свое дело, — жестко обрывала она его, — и не задавай лишних вопросов. Целее будешь.

Что-то не позволяло ей откровенничать. И эта постоянная скованность Ольги раздражала Лютого. Какого черта она изображает тупую куклу Барби? Тем более, что иногда он чувствовал на себе ее любопытный взгляд.

А телевизор, мерзавец, все вещал и вещал голосом политобозревателя информационно-аналитической программы «В конечном счете» Еремея Компотова:

— Режим Джохара Дудаева утратил контроль над значительной частью территории Чечни. Северная часть республики является зоной преимущественного влияния пророссийски настроенной чеченской оппозиции. Независимые наблюдатели отмечают массовые нарушения прав человека в южной части республики, где процветает торговля заложниками, киднеппинг, пытки и публичные физические наказания по законам шариата, наркоторговля, набеги на приграничные территории, грабежи, угон скота. Входе стычек между незаконными вооруженными формированиями гибнут мирные жители. Российское руководство продолжает консультации с режимом Дудаева, но одновременно оказывает помощь, в том числе оружием, чеченской оппозиции…

Оружие — вот ключевое слово во всем этом словоблудии! Это значит, что федералы вооружают противников диктатора Дудаева, захватившего власть в Чечне.

— Вот, суки! Это же война… — в сердцах Лютый громко хлопнул себя по колену ладонью.

— Ты что-то сказал? — Из спальни в гостиную вышла Ольга. Она только что проснулась, хотя часы показывали полдень. — В два часа поедем на массаж, — объявила она, направляясь в душ.

Олег кивком показал ей, что понял. Дверь за Ольгой захлопнулась, послышался шум льющейся воды.

— Еще четырнадцатого января, — продолжал телеведущий, — Джохар Дудаев добавил к наименованию Чечни слово «Ичкерия» в противовес несуществующему, по его мнению, субъекту Российской Федерации, называемому «Чеченской Республикой». Чеченская оппозиция дудаевскому режиму стала называть себя «структурами Чеченской Республики». Двадцать пятого марта Государственная дума Российской Федерации приняла постановление «О политическом урегулировании отношений федеральных органов государственной власти России с органами власти Чеченской Республики», согласно которому исключается возможность заключения договора о взаимоотношениях Чечни и федерального центра с Дудаевым…

Ольга все еще плескалась в душе и ничего не слышала. Олег потерял всякий интерес к передаче, выключил телевизор, закурил. Все что нужно, он уже услышал.

Не нужно быть аналитиком Компотовым, чтобы сделать однозначный вывод: война на Кавказе будет, вернее, она уже идет. Если не углубляться в хитросплетения политических интриг и отбросить игру амбиций, то все просто: духи опять, как черные пауки, поползли из всех щелей, но на этот раз на нашей территории.

Войны были, есть и будут всегда. Другой вопрос — ради чего воевать? Из-за денег? Он уже воевал в Афганистане фактически бесплатно, за 18 чеков в месяц. Любой штатский в составе 40-й армии, даже не нюхавший пороху и заходивший на душманскую территорию не дальше афганской торговой лавки, получал в десятки раз больше, чем рядовой десантник или спецназовец. До самого конца войны так ничего и не изменилось.

Правда, сердобольное начальство установило денежные тарифы за ранения, увечья и контузии. Оторванная нога или рука офицера стоила восемьсот рублей, а солдата в три-четыре раза меньше. Чеков в этом случае не платили вообще! Ни один солдат в армиях цивилизованных стран не стал бы жертвовать собой, видя к себе такое отношение!

Однако практически все советские солдаты, поставленные собственной страной в неимоверно тяжелые условия, честно воевали, выкладывались до конца до самого февраля 1989 года.

Лютый еще тогда нашел ответ на вопрос, почему и зачем он рискует собой. Он должен был это сделать, чтобы не сойти с ума, защититься от страха смерти, найти укрытие для психики. После своего первого трупа он вдруг почувствовал уважение к убитому.

Был трудный бой. В отличие от солдат правительственных войск, духи воевали смело и умно.

И он вдруг почувствовал удовлетворение от победы над этим смелым парнем, своим сверстником, которому его очередь в одно мгновение снесла полчерепа. Секунду назад на него смотрели карие, полные ненависти к каферу, по-восточному огромные глаза, и вдруг на их месте появилась дыра с окровавленными краями.

В этот момент он понял, что на самом деле все просто: рядом наши, за которых надо драться, а там, в перекрестье прицела — враги. И чем больше он положит в землю моджахедов и забьет караванов, тем меньше наших ребят погибнет на афганской земле. Надо только раз за разом выигрывать свою маленькую личную войну с врагом, и он ее практически всегда выигрывал!

И еще одну вещь он осознал в Афганистане: вера — огромная сила независимо от того, как она соотносится с реальностью. Моджахеды настолько были уверены в своей правоте и праве убивать иноверцев, что чуть ли не с радостью шли на смерть и ложились в родную землю, как в постель.

Вот этой их вере, пусть даже слепой, наивной и неразумной, он по-настоящему завидовал. Что будет с Советским Союзом и его обветшавшей идеологией, если эти современные дикари задумают «окрестить в ислам» всех шурави и двинут на север не только с автоматами, но и со своей агрессивной, сверхактивной религией?

— Олег, проснись, — услышал он над собой голос Ольги.

Полностью одетая для выхода, она стояла перед ним с немного насмешливой улыбкой.

«До чего же все-таки она похожа на Белоснежку… Только гораздо красивее. Улучшенная копия…», — подумал Олег, вставая с кресла…

Быкалов по праву гордился своим чрезвычайно чувствительным носом: он чуял запах денег гораздо раньше своих коллег по криминалу и Государственной думе. Поэтому, узнав о подготовке к войне на Кавказе, он срочно состыковался с представителем одного известного чеченского тейпа, с которым заканчивал в свое время тюремные университеты в мордовских лагерях, и срочно вылетел в Москву. Того требовали неотложные дела.

— Здравствуй, Ильдар. — приветствовал он в аэропорту своего старого подельника и приятеля Ильдара Ханхоева, солидного, кавказского типа господина в высокой папахе.

— С приездом тебя, друг, — отвечал тот, провожая красноярского гостя из зала прилетов к своей машине — квадратному «Геландевагену». — Давай сделаем так: сначала поедем, покушаем, а потом и о делах поговорим.

Но по дороге Быкалов все-таки не удержался и приступил к обработке старого приятеля.

— Послушай, Ильдар, пока едем, все равно делать нечего. Ответь на вопрос: ты намерен со мной работать?

— Почему не поработать с хорошим человеком? — удивился Ханхоев. — Страны ссорятся, люди мирятся. Чеченский народ переживает сейчас большие трудности. Мы не хотим подчиняться Москве. Мы — вольные люди. А воля дорогого стоит. Мы готовы платить за свободу деньги, большие деньги. А от тебя, друг Гена, мне нужно оружие. Нам нужно много оружия. Что можешь предложить?

— Все, кроме атомной бомбы, — уверенно заявил Быкалов.

— Э, нет, ты мне атомную бомбу достань! — громко рассмеялся Ханхоев. — А я брошу эту бомбу прямо вот сюда! — Через открытое окно внедорожника он показал рукой на московский Кремль, мимо которого они в это время проезжали. — Шучу-шучу, дорогой, не пугайся.

— Так какое оружие тебя интересует конкретно? — напрямую спросил Быкалов.

— Автоматы Калашникова с подствольными гранатометами.

— Сколько?

— Для начала — тысячу штук. И к каждому — по три тысячи патронов в запаянных цинках.

— Попробую, — Быкалов на минуту задумался: он не ожидал, что речь сразу же пойдет о таком большом количестве стрелкового оружия. — Но сделаю не сразу, а скажем, в три-четыре этапа. Годится?

— Договорились. Но вся партия полностью должна быть в Чечне в течение трех месяцев.

— Сделаем. Что еще?

— Гранатометы РПГ-7В. Штук примерно сто. И по десять комплектов кумулятивных выстрелов к ним. Это для тебя проблема?

— Никаких проблем, уважаемый, — заверил Быкалов. — Мы же в России живем, Россия — страна большая: там склад, здесь склад. А в армии, слава богу, — бардак, неразбериха и смешные зарплаты.

— Осталась мелочевка, — продолжал Ханхоев. — Как можно больше ручных гранат, противопехотные мины и, если получится, приборы ночного видения.

— Будут деньги, будет товар. Я бесплатно работать не собираюсь, ты же сам понимаешь…

— Заплатим столько, сколько сможешь проглотить и не подавиться, — засмеялся чеченец и тут же успокоил немного обиженного шуткой Быкалова: — Не обижайся, да! Русский язык плохо знаю, слова путаю… Я же — чурка нерусская, так ведь по-твоему?

— Не надо передергивать, Ильдар! Никогда я такого не говорил!

— Говорил, я знаю. Я все знаю… — шутливо погрозил он пальцем Быкалову…

Олег Лютаев рулил теперь новеньким темно-синим бумером пятой серии, который Быкалов купил Ольге вместо погибшего под пятой пролетариата красного кабриолета. Оля сидела рядом, на переднем пассажирском сиденье и, по обыкновению, делала вид, что не видит своего телохранителя. А Лютый, учитывая ее настроение, старался не нарываться на конфликт.

К массажистке они уже съездили. Сауну, где Оля три часа подряд болтала с подружками, посетили. Косметический салон тоже: купили там какой-то сногсшибательный крем за сто долларов. И на обратном пути заехали домой к Ольге.

— Доченька! — Дверь открыла красивая моложавая дама, она бросилась к Оле и закинула руки ей на шею. — Милая моя!

Лютаев, стоя позади Ольги, хорошо разглядел ладони пожилой женщины: длинные пальцы, чистая кожа, аккуратно подстриженные и отполированные ногти, покрытые светло-розовым лаком. Именно на них он обратил внимание в первую очередь, потому что они ему напомнили руки его собственной матери. Он сразу почувствовал неприязнь к этой женщине, хотя видел ее впервые в жизни. Впрочем, руки как руки.

А вот духи у нее действительно были противные: запах цветов с примесью чего-то удушающего. Олег вспомнил свой сон, где они с матерью сидели на лугу и она неожиданно ударила его. Так же пахли тогда во сне полевые травы.

Ольга познакомила Лютаева с матерью.

— Это твой друг? — Елизавета Андреевна с чисто женским любопытством взглянула на Олега.

Он без всякого выражения вежливо наклонил голову.

— Мама, Олег Лютаев — друг Володи, — пояснила Ольга.

Елизавета Андреевна переменилась в лице.

— Иди ко мне, сынок… — Женщина сама сделала шаг ему навстречу. Прикоснулась ладонью к лицу, к щеке. Что-то было в этом прикосновении — нежное, теплое, чего Лютый не испытывал никогда в жизни. У его матери были другие руки — жесткие и холодные. — Ох, мальчики мои бедные… Ты знаешь, как погиб Володя?

— Да, на моих глазах.

— Расскажешь?

— Нет, лучше не надо… — помотал головой Олег и подумал, что он, кажется, насчет Олиной мамы ошибся: ничего вроде женщина.

— Я тебя понимаю, — Елизавета Андреевна перевела расстроенный взгляд на дочь.

— Мам, нам с Олегом надо серьезно поговорить, мы пройдем в комнату. Ты нам не мешай, ладно? — попросила Ольга и добавила извиняющимся тоном: — Мы ненадолго.

Она провела его в свою комнату, плотно закрыла за собой дверь, взяла Олега за руку и усадила рядом с собой на диван. Он незаметно окинул комнату взглядом. Ничего особенного: дешевая, под стать хрущобе, мебель, письменный стол, книжный шкаф, забитый под завязку собраниями сочинений. На стене взятая в рамку увеличенная фотография Ольги и Воробья: оба беззаботно улыбаются и с надеждой глядят в объектив, как будто оттуда вот-вот должна вылететь птица счастья. Как все-таки здорово, что человек не знает своего будущего. Тогда бы все улыбаться перестали, это точно.

— Извини, что себя вела с тобой по-свински. У Быкалова наверняка везде прослушка, и в машине, и в моей квартире. Хотя, какая она моя? Мой дом здесь. На этом диване сидел Володя, здесь мы… Ладно, не будем об этом. Расскажи лучше мне про него.

— Он подорвал себя гранатой, когда нас окружили духи, — ляпнул, не подумав, Лютаев.

Ольга вскрикнула и закрыла лицо ладонями. Меж пальцев у нее часто-часто побежали слезинки. Несколько секунд она крепилась, а потом заплакала в голос, навзрыд, горько и обиженно, как ребенок.

Олег почувствовал себя совершенно беспомощным. Сам он все свое — и боль и обиды, носил в себе и никогда не позволял им выбраться, вырваться наружу. А здесь все-таки девчонка… И что тут будешь делать? Он понимал, что никто не в силах помочь Оле в ее горе, но решил все-таки попробовать на свой лад ее успокоить:

— Воробей был настоящим бойцом и классным пацаном. Но его уже не вернуть. Ты поплачь, я подожду…

Он встал с дивана, подошел к шкафу и сделал вид, что разглядывает корешки книг. Через несколько минут всхлипы стали реже и тише. Он вернулся и сел рядом с девушкой.

— Скажи лучше вот что: ты на стоянке сразу меня узнала?

— Конечно. А ты согласился работать на Быкалова из-за меня?

— Из-за тебя, — признался Олег. — А у тебя с ним — серьезно?

Оля нервно дернула плечом и обиженно отвернулась в сторону.

— Продаешься, значит? — спросил он бестактно и тут же получил хлесткий удар ладонью по лицу.

— Прости, я не хотел тебя обидеть. — Олегу и в самом деле стало стыдно.

А Оля снова расплакалась. Тихо, беззвучно. Просто слезы потекли сами собой по щекам, и губы задрожали от обиды.

— Оль, ну извини. Правда, я не могу, права не имею судить тебя. Просто дурь в башке…

— Ладно, проехали. Пойдем к маме.

— Погоди. Ты от Быкалова уйти хочешь?

— Как? Ты думаешь, это так просто?

— Я про иглу знаю, — признался Олег нехотя.

— Что? Откуда? — Оля перестала плакать и расстроенно посмотрела на парня.

— Не важно. Ты этого боишься?

— Ты всегда такой простой, как прямой угол?

— Всегда.

— Трудно тебе, наверное, в жизни приходится. Долго так не протянешь…

— Еще как протяну, — уверенно заявил Лютаев, — да я всех зубами рвать буду и выживу…

— В Афгане тоже зубами всех рвал?

— Афган — другая тема, — дернулся Олег, — там я Родину защищал…

— От кого? — она скептически усмехнулась. — Помнишь фильм «Белое солнце пустыни»?

— При чем здесь фильм? У меня свое кино по жизни.

— Ну, не скажи. Восток дело тонкое. Сухов пришел в незнакомую страну со своей кривой правдой, вмешался в чужие семейные дела, из-за него погибла Гюльчатай. А женщины Востока вовсе не просили себя освобождать. Им паранджа не мешала, а Черный Абдулла нравился, и они его оплакивали после смерти как мужа. Любили они его, это ты можешь понять своей тупой башкой, — последние слова она почти выкрикнула, крепко сжав маленькие кулачки, словно собралась боксировать с Олегом.

— Я что-то не пойму, ты мне здесь черных что ли защищаешь? — раздраженно проговорил Лютый, имея в виду «Черных аистов».

— Причем здесь черных-нечерных? Это тебе не черно-белое кино. Это жизнь, она цветная! Я о людях ведь говорю! Как ты не поймешь, что в Афгане вам делать было нечего. Сколько погибло с обеих сторон, а что в итоге? Где мой Володя? Кто мне его вернет?

— Что ты гонишь? — крикнул он, задетый за живое. — В Афгане мы победили именно благодаря таким, как Володька. Ты ничего не понимаешь! Да мы там, девятая рота, сотню «Черных аистов» в землю вогнали! На одного погибшего десантника приходилось восемь-девять духов. Надо было сильнее их бить, мы там не-до-во-е-вали! — произнес он по слогам. — И только для того мы все это делали, чтобы арабы и американцы не поперли на Советский Союз, на Россию! И мы довели бы это дело до конца, если бы сверху, из Москвы, нам не дали приказ уйти из Афгана!

— Не буду я спорить с тобой…

— А со мной бесполезно об этом спорить! Это я там воевал, а не ты! И у меня тоже есть своя правда…

Лютый, уже ближе к вечеру, вез Олю домой. Бумер мягко катился по городским улицам, создавая ощущение силы и защищенности. Но девушка все время вертелась на своем сиденье и поглядывала в зеркало заднего вида.

— Посмотри назад, — попросила она наконец Олега. — Черный джип видишь?

— Ну, вижу, давно за нами едет.

— Это люди Быкалова. Он сам сейчас в Москве. А эти следят за нами. Сможешь от них оторваться? — она словно забыла о неприятном разговоре и в глазах у нее заиграли огоньки азарта.

— Зачем? Смысл?

— А без смысла — слабо? Просто чтобы им нос натянуть…

— Поехали! На поворотах джип все равно нас не достанет. Погоняемся. — Идея устроить соревнование с Быкаловскими шестерками Лютому понравилась, у него появился кураж, и он до упора утопил педаль газа в пол.

Бумер резво, как пришпоренный арабский скакун, рванул вперед. Ветер засвистел на выступающих частях машины.

— Не боишься, что Быкалов тебе за такие штучки голову оторвет? — поинтересовался Олег, кидая машину вправо.

— Пусть оторвет. Надоело мне жить в клетке. Газуй!

— Да газую уже! Куда едем-то? — Последние фразы они выкрикивали во весь голос.

— На край света!

— Ладно, тебе повезло, я знаю, где это!

Черный джип какое-то время висел у них на хвосте, но как только бумер выехал на узкую извилистую дорогу, петляющую в дебрях вековой тайги, ситуация переменилась. Крутые виражи вправо и влево заставили внедорожник с высоким центром тяжести сбросить скорость.

— Уходим под воду, в нейтральной воде! — орал Лютый как сумасшедший.

— Отстали! Отстали! — радовалась, как ребенок, Оля. — Гони, Олежек!

Лютый от неожиданности даже вздрогнул: Оля назвала его Олежком.

Асфальтовая дорога, попетляв, выскочила на дикий берег Енисея. От реки с одной стороны ее отделяла широкая полоса шоколадной глины. По другую сторону простиралась тайга.

Неожиданно съехав с асфальта и прокатившись метров тридцать по пересеченной местности, Лютый загнал бумер в пролесок и заглушил движок. Через минуту машина преследователей прокатилась вперед, потом еще через пару минут назад. Звук их движка затих в отдалении. Некоторое время Лютаев и Оля прислушивались к шуму ветра в верхушках деревьев. Стало ясно, что шестерки Быкалова потеряли их из виду.

В просвете между деревьями открывался чудесный вид на Енисей: могучая река торжественно несла свои серые воды, направляясь к электростанции. Идо свинцово-холодных волн с белыми барашками, казалось, было рукой подать…

Минут через десять они вышли из машины. Ноги их тут же утонули в мягком салатовом ковре, запахи леса и воды вскружили голову. Вот она где, воля…

— Боже, — невольно вырвалось у Ольги. — Как тут красиво!

— Иди сюда, — тихо сказал Лютаев, обнимая девушку и привлекая ее к себе.

— Зачем? Не надо…

— Надо… — Он подхватил ее на руки и почти что бросил на капот.

Их губы соединились в долгом поцелуе. Потом Лютый стал, наверное, излишне резок и напорист. Но Ольге нравилась эта его грубоватая нежность, сила и уверенность в себе. Она больше не сопротивлялась, наоборот, помогла Олегу скинуть с себя одежду.

Когда он вошел в нее, Ольга закрыла глаза и застонала от удовольствия. Мотор под капотом был еще горячим, но этот парень, кажется, решил дать ему сто очков вперед…

Кормухин сам нашел Лютого. Отследил его на автозаправке и тормознул рядом с его БМВ. Из своей машины Денис Витальевич не вышел и лишь жестом показал подопечному, чтобы тот ехал за ним. Остановились они оба только за городом, в безлюдном месте. Вышли из машин и закурили от одной зажигалки, прикрывая метавшийся из стороны в сторону огонек в четыре руки.

— Ты что вчера гонки на выживание устроил? — хмуро и недовольно спросил Кормухин, выпустив в сторону струю дыма. — Адреналина в крови не хватает? А может, хочешь, чтобы вас обоих с девкой грохнули? Себя не жалко — ее пожалей.

Он выразительно постучал себя по лбу согнутым пальцем: мол, дурак ты, Лютаев, и уши у тебя холодные.

— А вы что, со свечкой что ли стояли? — ехидно поинтересовался Лютаев.

— Зачем бабу в лес повез?

— Нет, ну вы даете! А зачем баб вообще в лес возят? Дай, думаю, легкие ей провентилирую свежим воздушком.

— Придурок ты полный, Лютаев. Если бы с нашей подачи гаишники тот черный джип на дороге не тормознули, братки бы вас в два счета обнаружили. Ты понимаешь, чем бы вчерашняя твоя прогулка закончилась? Ты ставишь под удар всю нашу операцию!

— Какую еще вашу операцию? — Олег выделил интонацией слово «вашу» и сделал наивное лицо.

— Значит, так. Слушай меня внимательно, я говорю один раз, и повторять не собираюсь. С братками, от которых вчера оторвался, улаживай вопросы самостоятельно. Быкалов еще три дня пробудет в Москве. А когда он вернется в Красноярск, ты сделаешь то, что от тебя требуется.

— А что от меня требуется? Давайте-ка с этого места поподробнее.

— Кончай ваньку валять, Лютаев! — прикрикнул на него фээсбэшник. — Нас интересует, с какой целью Быкалов летал в Москву, с кем там встречался и все подробности этой его поездки.

— Ну, вы даете, — коротко хмыкнул Олег. — Что же я, напрямую его буду спрашивать, где был, что делал? Вы этого хотите? Так ведь он не дурак, с какой стати он должен передо мной открываться?

— Он обязательно привезет какие-то документы из этой поездки в Москву. Попытайся заполучить их. Послушай в конце концов его разговоры: может быть, из них что-нибудь прояснится.

— Нет, — сказал, как отрезал, Лютаев. — Не буду я стукачом, не дождетесь.

— Будешь, милый друг! Непременно будешь! Ты же к Быкалову для этого и пошел.

— Я пошел к Быкалову, чтобы помочь девчонке, — крикнул раздраженно Олег. — И я ей помогу. А стукач из меня все равно не получится. И точка, — Лютый развернулся и прыгнул за руль своего бумера.

Перед тем, как резко стартовать с места, он выставил в опущенное стекло согнутую и перехваченную в локте руку.

— Ничего, сучонок, — криво усмехнулся Кормухин, глядя ему вслед. — Я тебя все равно дожму!

Лютый нагрянул к Пахомычу, когда тот был занят чрезвычайно важным делом: он уже размял довольно большую воблину с икрой, ампутировал ей плавнички и как раз приступил к снятию с нее стружки, то бишь, серебристой шкурки. Перед ним стояла початая бутылка «Жигулевского».

Кроме Пахомыча, в бараке химкомбината никого не было: все ушли на фронт, то есть добывать себе пропитание.

— Здорово, Пахомыч. Не ждал гостей?

— Честно говоря, нет… — Старик отодвинул от себя газетный лист, на котором лежала наполовину раздетая рыба, и показал рукой на ее останки. — Присоединяйся, у меня сегодня праздничный обед. Видишь, какую красавицу поймал в нашей речке-вонючке.

— А пиво тоже оттуда? — поддержал его настроение Лютаев. Он поставил на стол большой бумажный пакет, сел напротив старика и резко сменил шутливый тон на серьезный: — Я и сам не ждал, что заскочу. Мне помощь твоя нужна.

— С тобой все ясно! — закивал Пахомыч. — Всем помощь моя нужна! Пахомыч, почини замок. Пахомыч, наладь водопровод. А когда Пахомычу на кусок хлеба не хватает — кукиш с маслом!

— Отец, у меня все схвачено, — слегка обиделся Лютый и, как фокусник, начал доставать из принесенного с собой пакета один деликатес за другим.

На подстилке из газеты «Правда» появились копченая колбаса, исландская селедка в винном соусе, крабы, черная и красная икра и целая упаковка импортного баночного пива.

— Ну, улестил, улестил, парень! — воскликнул дед, пораженный этим изобилием. — Это же ты на миллион советских долларов беднее стал. Откуда деньжищи такие?

— Какая разница, откуда? Ты лучше вон колбаску покромсай, а я пока пиво разгерметизирую.

— Э-э, нет. Сначала скажи, с каким делом приехал. Может, в авантюру меня втянуть какую решил, а я тут выпью с тобой, раскисну да и подпишусь на какую-нибудь глупость.

Олег настоял, чтобы дед продолжил подготовку к трапезе, а сам быстренько открыл пару банок, одну поставил перед Пахомычем, а из другой сделал большой глоток. Глядя на него, и старик не удержался, продегустировал неизвестный российскому пролетариату напиток. И был потрясен, и заявил, что прожил бы жизнь зря, если бы не сегодняшнее явление Олега с этим баночным эликсиром жизни. Олег посмеялся и перешел к делу.

— Обложили меня, Пахомыч, волки со всех сторон, — доверительным тоном сообщил он деду. — С одной стороны менты, с другой бандиты, а я посредине. Если первые не посадят, то вторые уж точно замочат.

— И чем же я тебе в таком раскладе могу помочь, голубь ты мой сизокрылый? Ты знаешь, который мне годок? Я ведь еще чуток войны захватил с германцем, потому как раньше своего призыва, добровольцем на войну попал.

— Дело простое. На моей городской квартире надо забрать паспорт и деньги. Вот мой адрес, — Олег протянул деду обрывок бумаги. — А ты, если там засада, прикинься чайником, мол, спьяну дома перепутал, заехал не туда.

— Значит, в бега решил податься… — Догадался дед. — И куда же ты намылился? За границу, поди, собрался?

— Какая заграница, дед? Зашьюсь куда-нибудь на время…

— Вот что тебя все время на подвиги тянет?

— Ты не учи меня жить, Пахомыч. Поможешь, привезешь, что прошу — спасибо. А нет, так я не обижусь. Ты и правда стар слишком, чтобы в эти дела соваться.

— Кто старый? Я старый? — Пахомыч допил свою банку, облизнулся и попросил открыть еще. — Да я всех вас, сосуны, на обе лопатки положу. Ладно, будь по-твоему, съездить, ясное дело, съезжу в твою берлогу, почему не помочь хорошему человеку.

— Спасибо, Пахомыч. Ты, кстати, слыхал, какая заваруха в Чечне намечается?

Пахомыч отрицательно покачал головой и сказал, что радио у него нет, а о Чечне он вообще слышать ничего не хочет.

— Я ведь в свое время отметился в Чечне этой, будь она неладна, — объяснил он с невеселой улыбкой.

— Да ну! — удивился Лютый. — Каким же ветром тебя туда занесло?

— А таким: в конце сорок четвертого выпало мне на Северном Кавказе повоевать. Чеченцы ведь Гитлера собирались хлебом-солью встречать, коня ему белого подарили. Немцев мы, само собой, выбили оттуда, но война там, в горах, с недобитками бандформирований до середины пятидесятых шла, даже дольше. На западной Украине бандеровцы действовали, в Прибалтике и Польше лесные братья, а на Кавказе, понимаешь, горнообогатительные, — подвыпивший старичок довольно засмеялся: собственная шутка ему очень понравилась. — Так куда, говоришь, тебе деньги и паспорт привезти?

— На Енисее такое место есть, с крутым обрывом, я там часто бывал. Коричневая глина по всему берегу идет, и камень на берегу, валун такой здоровенный.

— Ну, знакомо мне это место. По дороге на дамбу, так?

— Точно, до плотины — рукой подать.

— Поезжай, жди. Будет тебе паспорт, если его никто другой, конечно, уже не прибрал. Может, у меня пока схоронишься?

— Нет, дед, здесь меня стопудово найдут. И еще просьба: кроме документов, дембельский альбом там забери. Я тебе его показывал. Прошу, дед, обязательно забери. У меня только этот альбом остался на память об Афгане. И приезжай обязательно. А у меня еще одно дело есть важное.

Что это за дело, Олег старику объяснять не стал. Но в лице изменился, причем так заметно, что Пахомыч насторожился.

— Эй, парень, ты чего надумал?

— Все будет нормально, ты извини, я не могу тут у тебя засиживаться, меня по всему городу бандюганы шукают.

Олег попрощался с Пахомычем, погрузился в синий бумер и стартанул с места, как гонках.

Независимо от состояния атмосферы, солнечной активности и времени суток, в ночном клубе «Амальгама» всегда царил интимный полумрак, звучала тихая музыка и танцевали едва прикрытые лоскутками материи девочки, настойчиво опровергая тезис Владимира Ильича Ленина, согласно которому важнейшим из искусств для нас будто бы является кино. Все течет, все изменяется. На сегодняшний день таковым, вне всяких сомнений, стал стриптиз.

О том, что Лютого босс назначил телохранителем для Ольги, в клубе уже знали и поэтому пропустили внутрь беспрепятственно, даже не обыскав и не изъяв у него оружия, которое он получил от Барабана как служебное. Проходя мимо бара, он задержался и поздоровался с Кристиной.

— Привет! — она едва заметно улыбнулась ему. — Ольга — девка нормальная, при ней жить можно. Я ее сто лет знаю — мы с ней живем в домах напротив, и даже номер квартиры у нас одинаковый. Так ты с нами теперь? Повезло, считай.

— Я «с вами» никогда не был и не буду. Я сам по себе… — Есть минералка? Пить хочется…

Она молча подала ему бутылку минеральной воды и большой бокал.

Дождавшись, пока Олег напьется, Кристина предупредила его:

— Ты с Быкаловым поосторожней, он сегодня злой как черт.

— Вот как? А я тут причем?

— И Ольга тоже здесь, — добавила многозначительно девушка. — Между ними будто черная кошка пробежала.

«Да нет, это не кошка, это я между ними пробежал…» — подумал Лютаев, а вслух спросил, где они сейчас находятся.

— Как всегда, в хоромах у хозяина, в зеленом зале, — съязвила Кристина…

Лютый решительным шагом направился в апартаменты Быкалова. И тут же навстречу ему из коридора выбежал Барабан — с таким видом, будто он со вчерашнего дня дежурил здесь только для того, чтобы устроить ему торжественную встречу, как только он появится.

— Здорово, Лютый. Легок на поминках! А я за тобой: ребята с входа доложили по рации, что ты нарисовался. Давай, проходи, тебя уже заждались, — то ли с насмешкой, то ли со скрытой угрозой сказал он.

Они пошли по коридору к апартаментам шефа. Олег первым вошел в помещение и через несколько шагов остановился посередине зеленого зала. Барабан встал у него за спиной, к нему присоединились еще двое охранников: Ивашкин и рыжий Стыров. Они обезоружили Олега.

Первым делом Лютаев поискал глазами Ольгу. Она понурившись, сидела у окна в кресле, отрешенно глядя в сторону, и выглядела очень расстроенной. Когда появился Лютый, лицо ее вспыхнуло мгновенной улыбкой, тут же погасшей.

Быкалов с видом плантатора ходил по комнате взад и вперед. Изо рта у него торчала дымящаяся сигара. Увидев Лютого, авторитет страшно обрадовался.

— Вот, правильно говорят в народе: на ловца и зверь бежит! — засмеялся он, потирая руки. — Сам явился, красавец! Хорошо, что не пришлось тебя разыскивать. Ну, что, сучка, — взглянул он на Олю, — рада видеть своего героя?

Только теперь Лютый заметил на ее лице красный след. Не трудно было догадаться о его происхождении.

У Оли по щекам потекли слезы. Лютый представил себе, как бросает в Быкалова десантный нож, и тот вонзается в горло этому мерзавцу. При этом он сделал непроизвольно движение рукой.

— Ты чего дергаешься тут? Чего ты дергаешься? — возмутился Быкалов. — Недоволен чем? Так и скажи! Если я виноват, так и быть, извинюсь перед тобой. — Он невесело рассмеялся.

— Оставь ее в покое! — посоветовал ему Лютый, решив, что ему терять все равно уже нечего. — Целее будешь.

Быкалов удивленно посмотрел на Олега: по нему было видно, что афганец поразил его своей безбашенностью и что эта бравада вызвала у него невольное уважение.

— Да мне от нее ничего уже не надо, — с наигранным безразличием сказал авторитет. — А почему тебя это так беспокоит? Она что, с тобой уже скурвилась?

— Что значит скурвилась?

— А то и значит! — заорал вдруг босс. — Почему вчера от моих людей оторвались? Куда ездили? Где были? Что делали? — вопросы посыпались одни за другим. — Трахались, суки, под кустом, как животные!

— Не ори, — с тихой яростью произнес Лютый. — Оля — девушка моего погибшего друга. Куда мы с ней ездили — не твое дело.

— Что? — У Быкалова от такой неприкрытой наглости просто отвисла челюсть. — Что ты сказал? — Он стоял перед Люгаевым и глупо таращил на него глаза.

Лютый посмотрел на Ольгу:

— Оля, вставай, уходим отсюда.

Ольга вздрогнула, но не тронулась с места. Быкалов буквально впал в истерику: замахал руками, топнул ногой, как будто собрался танцевать казачок, и заорал изо всех сил:

— Порвать его на месте! Уройте мне эту падаль!

И тут началось. Подручные Быкалова бросились на Олега. Барабан, находившийся у него за спиной, первым получил удар — ребром ладони снизу в пах. Он схватился обеими руками за промежность, тоненько взвыл, и стал кататься по ковру с боку на бок. Стыров, стоявший справа от Олега, схлопотал ногой по голове — с разворота. Таких ударов никто не выдерживает. И этот не выдержал — рухнул без сознания, успев снести по дороге на пол столик с бронзовой фигурой сеятеля.

Но развернуться к Ивашу Лютаев не успел, опоздал самую малость. Тот влепил Олегу классический прямой в челюсть. Потеряв равновесие, Лютый упал рядом с заваленным им пехотинцем. Потолок с хрустальной люстрой поплыл у него перед глазами… Он увидел, словно за колеблющейся завесой, что охранник с обожженным лицом наклонился над ним, а Быкалов, дымя сигарой, показывает своему отличившемуся пехотинцу большой палец: молодец, мол, получишь премию…

Ольга громко вскрикнула от страха за Олега. Может быть, именно этот ее крик спас их обоих, заставив Лютого в мгновение ока отмобилизоваться. Он понял, что если сейчас даст слабину, то пропадет не только сам, но и подвергнет опасности жизнь Оли! Он представил, как Быкалов прижигает ей соски своей гаванской сигарой. Она наверняка умрет мучительной смертью, под пытками.

Быкалова он за последнее время успел хорошо изучить и нисколько не сомневался в его выдающихся садистских способностях.

Все очень просто — чтобы спастись, нужно совершить невозможное.

Лютаев нащупал рукой лежавшую рядом бронзовую статуэтку и после короткого взмаха опустил ее на мысок ботинка потерявшего бдительность Иваша. Пока тот прыгал на одной ноге, как школьница, играющая в классики, Олег успел сгруппироваться.

— Н-на! — Лютый снизу, распрямляясь, словно пружина, въехал противнику трехкилограммовым сеятелем в скулу.

Удар поднял бывшего танкиста над полом так высоко, будто сила тяжести на миг перестала действовать в этой точке планеты. Его отбросило затылком на зеленую стену, и он сполз по ней, как мокрая тряпка, на пол.

Двое его коллег уже опомнились и бросились на Олега. Но бронзовый сеятель и тут не подвел…

— Фу-у! — выдохнул Лютый, оглядывая место побоища и лежавших без движения нукеров Быкалова. — Хорошая вещь — скульптура. Красиво, правда? — спросил он у трясущегося от ненависти и бессильной злобы авторитета, поднимая с пола столик и аккуратно водружая на него своего союзника-сеятеля. Но любоваться произведениями искусства у него не было времени. — А ну, кончай дымить! — Он вынул у Быкалова сигару изо рта, сунул ему в нагрудный карман пиджака горящим концом вниз и дружески похлопал по этому месту.

Быкалов дернулся и скривился от ожога — сигара развалилась и прожгла дыру у него на груди в пиджаке. Пришлось снять его и бросить в камин.

Оля вскочила с кресла и подошла к ним. Она страшно волновалась за Олега в том смысле, что тот мог наделать глупостей и расправиться с Быкаловом на месте. А Лютаев как раз делал все возможное, чтобы укрепить ее в этом мнении.

Он выхватил из плечевой кобуры у лежавшего без движения на полу Стыра пистолет. Через секунду его ствол уперся в печень Быкалову. Оставаясь сзади, Олег сгибом локтя левой руки придерживал его за горло.

— Ты все равно не выйдешь отсюда! — сдавленным голосом проговорил авторитет. — Тебя, сука, так и так прикончат! Это — мой город! У меня здесь все схвачено! Куда ты денешься, подумай сам?

— Напугал ежа… Оля! — крикнул Лютый. — Уходим, держись у меня за спиной!

Девушка подчинилась. Она пропустила Олега с упирающимся Быкаловым вперед, а сама на непослушных ногах пошла следом.

Они вышли в общий зал. В первую секунду посетители ресторана ничего не поняли. А поняв, повскакивали с мест. Музыка оборвалась, как по команде невидимого дирижера. Официанты застыли с подносами в руках, словно в немой сцене у Гоголя.

Зато в следующее мгновение все присутствующие братки из бригады Быкалова потянулись к пистолетам.

— Башку ему разнесу запросто! — крикнул Лютаев на весь зал и с такой силой вдавил ствол в затылок Быкалову, что тому показалось, будто в его черепе вот-вот появится еще одна дыра. — Оружие на пол, пидоры! Стволы, я сказал, на пол, быстра-а-а!

Медленно и неохотно пацаны подчинились требованиям Олега.

— Оля! — тихо позвал Лютый замершую у него за спиной девушку. — Оля, ты слышишь меня?

— Да, я слышу…

— Ныряй за барную стойку, уходите быстро вместе с Кристиной.

Ольга без лишних слов выполнила его команду. Лютаев, время от времени пиная своего пленника коленом в зад, медленно продвигался к выходу, водя стволом из стороны в сторону. Однако никто так и не посмел оказать ему сопротивление. Быкалов, сообразив, что дело плохо, притих и старался не раздражать Олега без необходимости.

Краем глаза Лютаев заметил, что Кристина изобразила двумя пальцами идущие ноги, показала рукой сначала на себя, а потом на Ольгу. Значит, она решила спрятать ее у себя дома! Лютый кивнул в знак того, что понял. Девчонки исчезли за дверью, ведущей на кухню. Лютый мысленно пообещал поставить богу свечку, только бы их по дороге никто не перехватил.

— Пошел вперед! — велел он Быкалову и крикнул в зал: — Не двигаться никому! Стреляю без предупреждения!

Шаг… Еще шаг… И еще один… Вот и выход из клуба. Лютый уже облегченно вздохнул, как вдруг сзади словно пахнуло ветерком, предвестником мощнейшего удара чем-то тяжелым по темени. В голове у Олега кто-то вырубил свет, и он без звука ткнулся лицом в асфальт перед входом в «Амальгаму»…

Охрана клуба, дежурившая у дверей, просчитала действия Лютого и приняла единственно правильное решение — не врываться в зал с оружием, а встретить вышедшего из повиновения телохранителя Ольги и его заложника на выходе.

Лютаев все еще без движения лежал на земле. Быкалов, очухавшись, поднял страшный крик и буквально смешал своих проштрафившихся телохранителей с грязью. Высказав все, что он думает о них и их родственниках на семь колен назад, он немного успокоился.

— Какого хрена стоите, уроды? — Он показал рукой на свой «мерседес». — Грузите этого скота в машину. В тайгу едем… Там я его лично кончу! Хотя нет, подождите…

Быкалов подбежал к Лютому и долго пинал его ногами — пока не выбился из сил.

Потом Олега, словно мешок с картошкой, отволокли к «мерседесу» и запихнули в багажник. Туда же бросили принесенную кем-то по приказу Быкалова саперную лопатку.

Авторитет уселся рядом с водителем на пассажирском сиденье. Стыр с Ивашом, со стонами и вздохами заползли на заднее. Вид у обоих был весьма потрепанный: лица разбиты в кровь и уже распухли, один боялся наступать на отдавленную сеятелем ногу, а другой время от времени выплевывал в окно осколки зубов.

Тяжелый «мерседес», тронулся с места и, набирая скорость, принялся наматывать километры на кардан.

— Ничего, сучонок! — злорадствовал всю дорогу Быкалов. — Ты у меня еще кровавым поносом срать будешь. Я тебя на коленях, гниду, ползать заставлю… А потом пристрелю… Нет, сначала на куски порежу.

— Все правильно, шеф, — поддержал его Барабан, тоже обиженный на Лютаева. — Пусть помучается перед смертью, шакал.

Пассажиры мерса замолчали, подсчитывая потери и убытки: выбитые зубы, сломанные кости и моральный ущерб. Минут через пять Быкалов повернулся к водителю:

— Вообще-то Лютый не шакал! Нет, он не шакал. Он боец. Как он всех нас уделал? И мне очень хотелось, чтобы он был на моей стороне. Но теперь придется его убрать. Я так понимаю, он, гад, неуправляемый. Ему в Афгане башню снесло, поздно уже ремонтировать…

Устрялов и Кормухин были не на шутку встревожены свежей оперативной информацией о том, что Лютый, после того как в открытую отказался от сотрудничества с органами, вообще пропал из виду, будто в воздухе растворился.

Через полчаса оба уже были на своих рабочих местах и инструктировали своих сотрудников, нацеливая их на поиски Быкалова. Все оперативно-розыскные службы города были поставлены, что называется, на уши. Но каждый час поступал один и тот же ответ: объект поиска не обнаружен.

Вскоре к Устрялову стали поступили оперативные сводки о последних событиях в «Амальгаме».

— Нет, что творится? — возмутился он, позвонил Кормухину и объяснил ситуацию.

Тот помолчал, переваривая информацию, а потом сказал в трубку:

— Этот придурок Лютаев опять за свое взялся. Не может уже без заложников шагу ступить!

— Ладно, судя по всему, он сам сейчас в заложниках ходит, — возразил Устрялов. — Что будем делать?

Кормухин задумался. Ничего оригинального в этой ситуации он предложить не мог.

— Сам знаешь, что делать, — сказал он без всякого энтузиазма. — Организуем засады по всем адресам, где эта сладкая парочка может появиться. Надо их остановить, пока не поздно…

«Мерседес» Быкалова, в багажнике которого в позе эмбриона лежал Лютый, углубился в зеленую зону неподалеку от того места на берегу Енисея, где так любил одиночествовать Олег. Впрочем, все объяснялось очень просто, в этом месте был удобный съезд к воде. Так или иначе, именно здесь авторитет решил закопать Лютаева — похоронить его заживо.

— Доставайте его! — приказал Быкалов, выходя из машины.

Трое покалеченных мужчин вытащили Олега из багажника. Он уже пришел в себя, но с трудом стоял на ногах. Это не помешало ему объяснить в матерных выражениях, что он думает и о самом авторитете, и о его зондеркоманде.

— Получи, сука! — закричал Быкалов и со всего маху ударил Лютого кулаком в солнечное сплетение.

Избитый и ослабленный Олег не устоял и повалился на спину, больно ударившись о выступавший из земли корень дерева. И снова Быкалов, как недавно у клуба, подскочил к Лютому и принялся топтать его ногами.

— Вот, вот, вот, получи, гандон штопаный! — кричал он в запале.

У Олега не было сил даже на стон. Утомившись, Быкалов отошел в сторону, кивнул молча смотревшим на избиение шестеркам: мол, он ваш, теперь ваша очередь. Стыров достал из багажника и бросил на землю рядом с Олегом саперную лопату.

— Копай себе могилу, падаль! — сказал он и для вящей убедительности достал из плечевой кобуры пистолет.

Клацнул затвор, патрон вошел в патронник. Вот и все. Олег понял, что живым ему отсюда не выбраться. Он собрал волю в кулак и, шатаясь, встал на ноги. Меньше всего ему хотелось уйти из жизни слабаком. Умирать, так умирать. Совсем рядом, в десятке метров от него, катил свои воды могучий Енисей.

Он подумал о том, что очень, очень скоро его не станет, а эта река, лес и голубое небо останутся навсегда, потому что они вечны. Судьба сыграла с ним злую шутку. Ему предстоит расстаться с жизнью в самом его любимом во всем Красноярске месте. Он приходил сюда помечтать о том, что у него будет свой дом и семья, еще в детстве, когда удавалось смыться из ненавистного детдома. Он знал, что совсем недалеко, чуть поодаль, за деревьями, находился срез берега. За рекой начиналась дикая тайга…

— Ты что, оглох, сволочь? — В затылок Лютому уперся пистолетный ствол. — Шевелись живее, некогда нам тут с тобой валандаться.

Сколько Лютаев копал? Может, полчаса… А может быть, половину оставшейся жизни? Время перестало для него существовать. В реальности были только вот этот лесок, яма могилы и Енисей. Он подумывал о том, чтобы рвануть к реке и попытаться переплыть на тот берег. Нет, шансов никаких: у быкаловцев три ствола. В любом случае пуля догонит. Он выругался вполголоса.

— Тебе не кажется, что ты тянешь время? — спросил его Быкалов, забирая ствол у Стыра: ему хотелось лично прострелить Лютому руки и ноги, чтобы тот не смог выбраться из могилы после того, как они его закопают.

— Ага, блин! — поддержал его Стыр, — этот хрен с горы собирается тут пол года лопатой махать!

Эта случайная фраза стала решающей в сцене похорон.

— Н-на! — Лютый резко, от земли, бросил рыжему братку порцию земли прямо в глаза.

Тут же отполированный землей штык лопаты мелькнул в воздухе и прошелся по шее Быкалова, срезав ему голову, как ножом доктора Гильотена. Она отлетела в сторону и покатилась по склону к реке, словно в голливудском фильме ужасов. Из шейного среза фонтаном брызнула кровь. Человек без головы постоял несколько секунд, потом ноги у него подкосились, и он рухнул в выкопанную Лютаевым для себя могилу.

— Не понял! Ты че, блин, творишь? — Рука Ивашкина, стоявшего ближе всего к Олегу, потянулась к рукояти пистолета.

Этот бедолага так и не успел спустить курок, потому что штыковой бой сержант воздушно-десантных войск Лютаев освоил на «отлично» еще в учебном полку. Лопата вошла Ивашу в грудь в области сердца, как штык в масло.

Двое оставшихся пацанов, Стыр и Барабан, несмотря на военный опыт, оказались не на высоте. Оба выхватили стволы и одновременно, мешая друг другу, начали стрелять по бегущей мишени. Олег, качая маятник, грамотно прикрылся саперкой: одна из предназначенных ему пуль звякнула о сталь и ушла в сторону, другая расщепила черенок. Долго так продолжаться не могло. Пули зудели вокруг Лютаева, как горячие осы.

Он выбрал момент и в броске метнул саперку в сторону Барабана. Видно, сегодня был его день. Лезвие впилось Махнову точно в переносицу. Он начал заваливаться назад, уперся спиной в дерево и сел на землю. Меж глаз у него, словно нос у Буратино, осталась торчать деревянная ручка лопаты. Всю нижнюю часть лица залила хлынувшая ручьем кровь.

Но еще до того, как это произошло, Лютый упал на землю и кувырком ушел в сторону трупа Иваша. Рядом с ним на траве лежал его пистолет. И Лютаеву понадобился всего один выстрел, чтобы поставить точку в этом побоище: точно по центру лба Стыра, двумя сантиметрами ниже линии рыжих волос.

Тишина, наступившая после этого, показалась Олегу такой же гулкой, как звучавшие минуту назад выстрелы. Он медленно опустился на колени и выпустил из рук ставший неимоверно тяжелым пистолет. Поднес руки к лицу, стер с него ладонями обильный пот: лицо было теплым и мокрым, как после горячего душа. На большее его не хватило: даже сил пошевелиться не оставалось. Только через несколько минут он поднялся на ноги и, качаясь, подошел к яме, на дне которой в позе сломанного манекена лежал Быкалов, вернее то, что от него осталось.

— Хоть не зря копал… Хорошая работа, — похвалил вслух сам себя.

Он сел за руль «мерседеса», завел мотор и медленно, на первой скорости, направил машину к реке, к глинистому ее берегу. Подъехав к самой его кромке, остановил мерс, вышел и уже руками столкнул его вниз. Машина медленно-медленно, даже как-то торжественно, ушла под воду…

Одежду, чтобы переодеться во все целое, Олегу пришлось снимать с трупов. На своей он насчитал семь дырок от пуль, а на теле три приличных царапины, ни одна из которых, однако, до ран не дотягивала. Повезло…

Ольга. Правда, не одна, а в сопровождении четырех мужчин, разных по возрасту и типу, но при этом чем-то неуловимо похожих друг на друга. Скорее всего, выражением лица.

— Спокойно, девушки, — произнес один из них, тот что был постарше. — Я подполковник милиции Устрялов. Мы ищем Лютаева. Где вы его прячете?

Трое других оперативников быстро осмотрели все комнаты и подсобные помещения квартиры.

— Анатолий Петрович, Лютаева здесь нет, — доложил один из них.

— Ну, ничего, никуда не денется, влюбится и женится, — сказал Устрялов с легким намеком на улыбку и сказал Кристине: — Нам скоро позвонить должны насчет Олега. Мы пока тут подождем, чайку попьем. Чаем угостите, девчонки?

— А как насчет портвейна? — пошутила обнаглевшая Кристина, уверенная, что на работе милиционеры — ни-ни. Киношные менты всегда отказывались от рюмашки в такой ситуации.

К ее удивлению, никто из гостей не сказал нет. Они притащили стулья на кухню, и расположились вокруг стола, как у себя дома. Всем досталось по чуть-чуть. Устрялов разрешил своим подчиненным лизнуть портвейна, но запретил разговаривать. Время опять прекратило свое движение.

Кристина никак не могла взять в толк, как милиция вышла на их с Ольгой след, а потом набралась смелости и спросила Устрялова напрямую. Тот объяснил, что когда девушки ретировались через кухню «Амальгамы», их видел не один десяток сотрудников. Остальное дело техники…

В это же время Кормухин ломал — в переносном смысле — хребет Пахомычу, которого он взял на пороге квартиры Олега Лютаева с поличным: его паспортом и дембельским альбомом в сумке с заранее приготовленными на черный день вещами.

— Ты мне, дед, мозги не крути, ты же фронтовик, — обрабатывал новоиспеченного домушника Кромухин. — А я знаешь, кто сейчас для тебя? Я — СМЕРШ. Не забыл еще, что это такое?

— Вас забудешь… — огрызнулся хмурый Пахомыч.

— Ну так с чего ты взял, что сегодня мы работаем хуже, чем смершевцы? Где Лютаев?

— Не знаю я никакого Лютаева… Говорю же вам: пьяный я был, адрес перепутал, случайно сюда зашел!

— Ты не мозгокрут, дед. Ты — мозгоеб. И адрес ты спутал случайно, и ключ твой к этой двери подошел — тоже случайно?

— Случайно, как в «Иронии судьбы», — продолжал упираться Пахомыч.

— А вот это у тебя в руках что?

В руках Пахомыч вертел паспорт Лютого. На его беду оперативники ФСБ задержали его как раз в тот момент, когда он собрался уже выходить из квартиры своего молодого приятеля.

— Все равно — случайно…

Кормухин подумал, что старик попался упрямый, как партизан. Он велел отвести деда на кухню, посадил его на табурет, и сам угнездился напротив на таком же.

— Это — документы и вещи, принадлежащие Лютаеву, — снова заговорил фээсбэшник, забирая у деда сумку и документы. — Давай так поступим. Либо ты сейчас называешь мне место, где ждет тебя Лютаев, либо я привлекаю тебя к уголовной ответственности за кражу. Ты ведь проник в эту квартиру, чтобы украсть паспорт и альбом Лютаева, так? Не волнуйся, срок тебе дадут небольшой — года три примерно. Ты у нас ветхий уже, больной весь. Помрешь в тюрьме, на нарах, во время предварительного следствия…

— Вот спасибо, сынок, за заботу, — сделал вид, что обрадовался, старик, — наконец-то крыша над головой появится. А то ведь живу я, как собака в дырявой конуре. Напугал ты меня тюрьмой, как ежа голой жопой. Не знаю я никакого Лютаева, так и запиши в своем отчете. — Дед замолчал, упрямо поджав губы.

Кормухин расстроился. С какого же боку к этому партизану подступиться? Не пытать же, в самом деле, заслуженного ветерана Великой Отечественной? Пожалуй, выход один: рассказать ему все как есть, выложить правду на тарелочке и попросить его по-человечески помочь Лютаеву…

Омоновцы оцепили и прочесали квадрат леса, в котором, по словам Пахомыча, на берегу Енисея его должен был дожидаться Олег Лютаев. Кормухин терпеливо ожидал окончания поиска, стоя на обочине асфальтовой дороги.

— Похоже, он успел уйти — доложил ему вышедший из леса капитан, командир отряда спецназовцев.

— Ищите лучше, ему некуда деваться! Он старика должен дождаться! Меня интересуют любые следы: спички, окурки, отпечатки подошв, протекторов и так далее.

И бойцы снова самым тщательным образом начали прочесывать окрестности. А Кормухин решил пройтись к Енисею, постоять на бережку.

— Опаньки! — сказал он тихо, увидев на мягкой глинистой почве отчетливые следы протекторов. Колея тянулась от лесочка и уходила в воду. Рисунок был ровным, без сколов и характерных пробуксовок, как бывает при активной езде. — Как пить дать, кто-то машину здесь в воду столкнул.

— Вы что-то сказали, товарищ подполковник? — к нему подошел командир омоновцев.

— Ищите вон в том направлении! — Кормухин показал рукой на пролесок, из которого выкатили машину.

Через минуту оттуда раздались возбужденные крики. Подполковник пошел по колее и увидел стоявшего к нему спиной капитана. Он дирижировал бойцами ОМОНА, которые, вооружившись лопатами, азартно копали землю на месте вырезанного в дерне четырехугольника.

То, что они увидели на глубине полутора метров, потрясло даже опытных оперативников. Со дна раскопа были извлечены четыре изуродованные трупа, причем один был вообще без головы. Вскоре нашлась и она.

— Быкалов, — охнул один из оперов.

— Это что, Лютаева работа? — спросил другой.

— Не говори глупостей! — приструнил его Кормухин. — У Лютаева нет сообщников. Он всегда сам по себе ходит. Ясно, что один ой не мог четверых бандюганов со стволами завалить. Кишка для этого у Лютаева тонка! Нет, ребята, здесь была банальная бандитская разборка. Теперь понятно, почему Лютаев сбежал и нас не дождался: увидев тут бойню, и утек, так что пятки засверкали. От греха подальше. Другие версии есть? — Он окинул взглядом стоявших вокруг раскопа омоновцев и оперативников, посмотрел внимательно на командира спецназа. — Ты что скажешь, капитан?

— В ваших словах есть логика, товарищ подполковник, — не стал спорить омоновец…

Кормухин довольно кивнул и уехал, не дождавшись прибытия криминалистов. Он машинально переключал рычаг скоростей, давил, где надо и как надо на педали, а сам думал о том, как же все-таки Лютаеву удалось выкрутиться в этой безнадежной ситуации. А ведь он выкрутился!

Лютый, соблюдая осторожность, подошел к дому, в котором жила Кристина, когда уже совсем стемнело. Он не стал ждать Пахомыча на берегу реки, во-первых, потому что очень волновался за Ольгу. Непонятно было, что с ней, удалось ли девушкам выбраться из «Амальгамы»? Его снедало беспокойство.

А во вторых, глупо сидеть на могиле четырех громил, которых ты только что закопал в землю, и ждать, когда тебя застукает на месте преступления родная милиция или случайные прохожие.

Вот эти мысли заставили его выйти на трассу и поймать попутку. В свою квартиру он и не подумал соваться. Понятно, что там может быть засада. Появиться там все равно что сунуть голову в кузнечный пресс. А вот квартира Кристины казалась Олегу сравнительно безопасным местом. Он вычислил ее дом, войдя в подъезд, немного постоял на первом этаже, прислушиваясь… Вроде все тихо и спокойно.

Через раскрытую дверь подъезда была видна лавочка во дворе, на которой целовалась влюбленная парочка. Слева от нее, метрах в десяти, какой-то мужик, подсвечивая фонариком, менял колесо на ржавой «шестерке». А возле железных гаражей трое забулдыг распивали бутылку дешевого вина. В самом же подъезде — Лютый попытался заглянуть между перилами наверх — ни души.

Он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы успокоиться, и бесшумно двинулся вверх по лестничному маршу…

Как только Лютаев скрылся за дверью дома, где жила Кристина, парочка на лавке перестала изображать влюбленных. Парень достал из кармана портативную рацию:

— Всем — внимание! Всем — внимание! — сказал он в микрофон. — Объект вошел в подъезд, поднимается в квартиру! Одет в короткую кожаную куртку, джинсы и кроссовки. Возможно, вооружен. Объект поднимается в квартиру! Как поняли? Прием!

Трое мужиков, пьянствующих возле гаражей, моментально бросили свое благородное занятие и ринулись к подъезду, заняв позиции у входных дверей с таким расчетом, чтобы заблокировать их на тот случай, если Лютаев решит бежать обратно. А тот автовладелец, который собирался менять колесо у «шестерки», совершенно потерял к нему интерес. Он лихо прыгнул за руль, завел мотор, подкатил ближе к подъезду и остановился напротив него в паре метров, не заглушая двигателя…

Поднявшись на нужный этаж, Лютаев постоял еще немного у двери с номером, который называла ему Кристина. Потом решительно нажал кнопку звонка. В квартире в это время Устрялов спокойно инструктировал хозяйку квартиры:

— Не психуй, девушка. Подойдешь к двери и спросишь, кто там. Если это Лютаев — откроешь. Ты меня хорошо поняла?

Всхлипывая и дрожа от страха и волнения, Кристина кивнула.

— И не делай глупостей. Спугнешь его, пойдешь как соучастница преступления.

— Какого преступления? Что вы такое говорите вообще?

— Ты не волнуйся, — тихо хохотнул Устрялов. — Был бы человек, а дело найдется. Двигай.

Кристина пошла в прихожую… Стоявший за входной дверью человек позвонил еще раз, уже настойчивее.

— Кто там? — спросила Кристина.

Голос ее прозвучал неестественно громко и как-то деревянно. Конечно, она очень волновалась. Олег прислушался и насторожился, поэтому очень хорошо расслышал, душераздирающий крик, донесшийся из глубины квартиры. Это кричала Ольга:

— Олег! Беги! Засада!

Олю опера Устрялова держали в другой комнате. Причем держали в буквальном, а не в переносном смысле. И, когда Лютый позвонил, как раз пытались зажать ей рот. Но она чуть ли до крови укусила одного из них за ладонь, и закричала, чтобы предупредить Олега. А он, услышав этот крик, и не подумал убегать, а наоборот — несколько раз с разбегу ударил в дверь стопой, чтобы ее выбить.

— Откройте, суки! — ревел Лютый.

Но раскрылась сначала другая дверь — квартиры напротив. И оттуда вывалили, как стадо, шестеро бугаистых оперов. На лестничной площадке завязалась драка. Кого и куда он бил, Лютый не разбирал. Просто отчаянно рубился в этом ограниченном пространстве. Недолго, правда. Эти шестеро оказались мастерами своего дела и уже через несколько секунд скрутили Лютаева, заломили ему руки за спину. На запястьях его щелкнули наручники.

— Пиздец тебе, сынок, добегался, — сообщил один из них.

— Да пошел ты… — огрызнулся Лютый.

— Открывайте! Он готов!

Только теперь дверь квартиры, где жила Кристина, отворилась. Олега впихнули в прихожую.

— Руки, падлы, убрали! — орал Лютаев в пол, потому что его вели в согнутом положении. — Я вас все равно всех перемочу! Твари поганые! Девок не трожьте, суки!

Олега еще в детдоме учили старшие пацаны: «Смотри, щегол, пойдешь воровать, попадешь к ментам, молчи, как партизан на допросе. Ни в чем ни за что не признавайся, даже если тебя взяли с поличным. Первая заповедь вора: чистосердечное признание — добровольный шаг к тюрьме».

Этой заповеди он решил следовать и сейчас. К тому же он был уверен: ментов честных и порядочных не бывает в природе.

— Олег, — Устрялов доверительно заглянул ему в глаза. — Я только добра тебе хочу, поверь! Обещаю: с Кристиной и Ольгой ничего не случится…

— Хватит мне тут байки травить! — хмыкнул Лютый. — Добра вы мне хотите? Не смешите меня! Чего вам вообще надо?

— Куда пропал Быкалов? Его нет в городе.

— А я почем знаю, куда он пропал? Мне Быкалов не докладывает, куда ходит!

— Перестань. Нам все известно!

— Ой, гражданин начальник! — с сарказмом воскликнул Лютый. — Я эту фразу слышу в каждом втором кино про ментов! Что вам известно?

— Ну, например, то, что ты вместе с Быкаловым был сегодня днем в его клубе, в «Амальгаме».

— Это что, преступление? — Лютаев изобразил на лице искреннее недоумение.

— Сотрудники клуба показали, — продолжал мент, не обращая внимания на вызывающе издевательский тон Олега, — что вы вместе с Быкаловым встречались в его кабинете. Потом, правда, Быкалов куда-то уехал на своем «мерседесе». Но ведь и ты пропал! — Устрялов хлопнул себя по коленке. — Никто не видел, куда и когда ты из клуба вышел, даже охрана! Такое бывает? У тебя что, шапка-невидимка?

Лютый понял: сотрудники «Амальгамы» дали информацию, что Быкалов до какого-то времени находился там, а потом спокойно уехал. Конечно, они видели и драку, и то, что его избили и закинули в багажник мерса. Но ни один из них не решился рассказать об этом подполковнику милиции. Кто же станет подставлять великого и ужасного Быкалова? Это, как говорится, себе дороже…

— Так я не врубился, — решил уточнить Устрялов. — Быкалов из клуба уехал, а ты там остался?

— Ну, остался… — пожал Лютый плечами: почему не поддержать выгодную ему версию?

— А потом куда делся? Испарился?

— Почему испарился? Вышел нормально, как все, своими ногами. Просто люди в клубе, наверное, не обратили на меня внимания. Примелькался — бывает…

Устрялов попытался связать концы с концами: Быкалов уехал в «мерседесе». Лютаев из клуба исчез так, что никто этого даже не заметил. Но того же Быкалова — а он фигура в городе заметная — до сих пор не могут вычислить. А у Лютаева в кровь сбиты кулаки и ссадина на голове от удара твердым тяжелым предметом.

— Слушай, Олег, — подполковник перешел на доверительный тон. — Прошу тебя, кончай мутить. Мне в этой истории, в сегодняшней вашей встрече с Быкаловым ни черта не понятно. Объясни толком, куда поехал Быкалов? Куда он так загадочно пропал? Как тебе удалось незаметно исчезнуть из «Амальгамы»?

— Никуда я не исчезал, говорю же! Просто погулять вышел!

— Хорошо погулял, как я вижу! — Устрялов встал со своего места и принялся ходить вокруг сидевшего на стуле Олега, внимательно рассматривая его. — Весь в кровищи, кулаками махал, судя по всему, будьте нате, да и башка разбита на хер. Кто это тебя так?

У Олега был нормальный ход: рассказать все от начала до конца, как его вывезли в пролесок на берегу Енисея, как заставили копать могилу и пытались убить, как он сам перебил всех, включая Быкалова. Окажись Устрялов честным ментом, Олегу Лютаеву ничего бы не грозило. Все случившееся рассматривалось бы с точки зрения Уголовного Кодекса как вынужденная самооборона.

Вот только в честных ментов Лютый верил не больше, чем в Деда Мороза. Еще в детском доме ему напрочь отбили эту веру патрульно-постовые сержанты, избивавшие беглых детдомовцев, когда они убегали, чтобы немного заработать на хлеб.

— Я повторяю свой вопрос: кто тебя так отделал? — продолжал давить Олегу на психику Устрялов.

— Так ваши же менты, гражданин начальник. — Лютый включил дурака, решив, что в этой ситуации это лучшая форма защиты. — Только что на лестничной площадке они меня отметелили, как гестаповцы. Хулиганы какие-то, а не менты. Человек пять… или даже шесть. А что я мог сделать? Обещаю опознать участников хулиганского нападения при очной ставке.

Устрялов понял, что Лютый решил уйти в полную несознанку. Теперь из него ни хрена не выбьешь. Олег не замедлил подтвердить его предположения:

— Зря время теряете, гражданин начальник. Вы меня тут хоть каленым железом пытайте, хоть посадите на бутылку, как у вас это принято, я другого вам ничего не скажу.

— Анатолий Петрович! — В комнату вбежал встревоженный сотрудник милиции. — Подполковник Кормухин приехал!

Кормухин ворвался на кухню, как ураган и с ходу пошел в атаку:

— Здорово, Лютаев! Я с Енисея. Отдыхал на берегу неподалеку от плотины ГЭС… Лесочек небольшой такой, глина с отпечатками протекторов… Знакомое местечко?

Лютый внутренне напрягся и упрямо стиснул зубы. Кажется, дело принимает плохой для него оборот.

— Денис, не пори горячку, — обратился к Кормухину Устрялов. — Может, сначала отдельно поговорим?

— Зачем отдельно? — возбужденно воскликнул фээсбэшник. — Не надо отдельно, здесь все свои! Я раскопал, где Быкалов!

У Лютого внутри все оборвалось. Пора сушить сухари. Все-таки суждено ему, значит, топтать зону и тюремные коридоры. Ладно, и тюрьма для людей. Он с отсутствующим видом отвернулся от ментов.

А Устрялов никак не мог прийти в себя от удивления.

— Да ты что? Как раскопал? В смысле, нашел?

— Нашел, нашел. И откопал. Причем, заметь, без головы. Башка у него отрублена! — радостно сообщил Кормухин: еще бы, сбылись самые смелые его ожидания. — Лежит себе в ямке, и на нем еще три трупа, его телохранители. А «мерседес» его, судя по всему, под берегом стоит, воды нахлебался и утонул. Как ты думаешь, Олег, чья это работа, кто бы это все мог сотворить? — спросил Кормухин, вопросительно глядя на Лютого.

— А чего вы на меня так смотрите? — спокойно спросил Олег: он уже взял себя в руки.

— Да нет, ничего, — Кормухин заговорил спокойнее. — Мне действительно интересно знать, кто мог с такой изощренной жестокостью замочить Быкалова и его людей.

— Предположительно какие усматриваешь мотивы преступления? — спросил его Устрялов.

— Предположительно — бандитская разборка. Криминал же со всех сторон к Красноярскому алюминиевому заводу рвется. Вот за этот завод, я так думаю, они и рвут друг другу глотки. Нормальная версия? — Кормухин посмотрел почему-то сначала на Лютого, и только потом перевел взгляд на Устрялова.

— Да, может быть и такое, — согласился мент и спросил шутливым тоном: — Ты в этом деле сам не участвовал случайно каким-то боком? А как ты вообще на этом бережку оказался?

У Олега болезненно сжалось сердце. Неужто Пахомыча взяли на берегу с его сумкой и документами? Надо было все-таки дождаться старика.

— Как вышел на бережок? — переспросил Кормухин. — Это, коллега, результаты глубокой оперативной разработки организованной преступной группировки гражданина Быкалова.

— Не хило госбезопасность копает, — с завистью сказал Устрялов.

— А ты думал!

— С этим теперь что делать? — Устрялов взглянул на Олега.

— Для начала сними с него наручники, — посоветовал Кормухин.

— Не понял! — растерянно уставился на него Устрялов.

— Я говорю: наручники сними! — Кормухин чуть-чуть повысил голос. — Не видишь — человек страдает! Неудобно ему…

Устрялов позвал оперативников, и уже через пару секунд Олег, морщась от боли, растирал ноющие после железных тисков запястья.

— Ребята, оставьте нас на минутку, — попросил Кормухин своих оперов.

В комнате остались трое — Лютый, Кормухин и Устрялов. Кормухин закрыл дверь поплотнее.

— У нас на тебя ничего нет, к сожалению, — произнес он, обращаясь к Лютому. — Ни в салоне мерса, ни в багажнике не обнаружено следов твоего пребывания. А вокруг раскопа как будто стадо слонов летку-енку танцевало. Так что не было тебя на том бережку. Ты меня хорошо понял, афганец?

— Пахомыч? — вырвалось у Лютаева. — Где он? Что с ним?

— Жив-здоров, что ему сделается, — успокоил его Кормухин. — С ним все в порядке. Так вот, мне старик рассказал, что ты собираешься в Чечню. Понимаю, тебе война нужна. На чьей стороне воевать собрался?

— На нашей, на чьей же еще? — перешел на крик возмущенный Олег.

— Не ори, не в лесу находишься, — невозмутимо продолжал Кормухин. — На нашей — это правильно. Значится, так: восстановишься в армии…

— Как? Каким путем?

— Я помогу.

— Да у меня есть военный комиссар знакомый! — подал голос Устрялов. — Друг детства.

— А как же Оля? — Лютый даже не спросил, выдохнул из глубины души свою боль.

— Если захочет, сможет поехать с тобой. Тебя оформят в пятьдесят восьмую армию Северо-Кавказского военного округа. Кем? Командиры на месте решат. И вот еще… — Кормухин на секунду вышел в коридор и тут же вернулся. — Это тебе Пахомыч просил передать. — Он протянул Олегу дембельский альбом и паспорт. Пока останешься здесь, у Кристины. А завтра начнем оформление, медкомиссию пройдешь и прочую бумажную хренотень заполнишь.

— Из дома не выходи, — посоветовал Устрялов. — И девчонок не выпускай. Все понял?

Лютый на автомате утвердительно покачал головой, не спуская удивленных глаз с обоих офицеров.

— А почему вы мне помогаете? — недоверчиво спросил он. — Я вам что, родственник?

Устрялов с Кормухиным переглянулись и довольно расхохотались.

— Во-первых, в твою пользу сложились обстоятельства… Это, понимаешь, главное… — пустился в объяснения фээсбэшник и замолк: уж очень неубедительно прозвучали его слова.

Почувствовав это, Устрялов пришел ему на помощь.

— А во-вторых, — заметил он, — у подполковника Кормухина в Афгане брат погиб…

— Я знаю…

— Не перебивай! — прикрикнул на него Устрялов. — Так вот, у него там братишка голову сложил, а я сам воевал за речкой в ДШБ, когда ты еще сопливым пацаном на красноярском базаре у бабушек семечки тырил…

— В Афгане? Воевали? — удивился Лютый.

— В десантно-штурмовой бригаде под Кабулом. В первый год войны. Вот так, пацан, — серьезно посмотрел на него Устрялов. — Ты же знаешь, что десант своих не бросает?

— Знаю, — кивнул Лютый. — Это первый закон десантуры.

— Вот и мы не хотим бросать тебя на произвол судьбы. Так что, повоюй пока… Ты нужен стране.

Никакого пафоса не было в этих словах Устрялова. Фраза прозвучала как-то буднично и естественно — кто воевал, тот поймет.

— Кажется, я ни хера не понимаю в жизни… — смущенно и растерянно пробормотал Лютый: у него даже не было сил, чтобы встать со стула.

Кормухин вышел из комнаты в коридор и крикнул оперативникам, рассредоточенным по всей двухкомнатной квартире Кристины:

— Всем внимание! Работа закончена! Все поняли? Работа закончена! Все уходим! Уходим!

Сотрудники милиции и госбезопасности исчезли в одну секунду, не забыв закрыть за собой дверь.

— Олежка! — С громким криком в кухню ворвалась Ольга. — Олеженька! Любимый мой! Хороший мой! — Она бросилась на шею и покрыла его растерянное лицо горячими поцелуями. — Мой золотой! Как я боялась за тебя! Любимый…

И Кристина тоже пришла — из другой комнаты. Тихо встала на пороге и смотрела на влюбленных, ни слова ни говоря. Просто беззвучно плакала и… была счастлива за них обоих.

В черной БМВ, катившей по вечернему Красноярску, сидело только двое братков, но за ней следовал джип «чероки», до отказа набитый вооруженными бандитами.

— Не ссы, Шалый, — сказал водитель бумера, обращаясь к сидевшему рядом здоровому, похожему на борца-вольника, парню, — никуда этот крысенок от нас не денется.

— Да я и не ссу. Вот только вытащу его счас от этой сучки и порву как Тузик грелку, на хер!

— Не, блин, а че этой твари в квартире неделю не было?

— Да пряталась она где-то вместе с Лютым. А теперь, уроды, решили, что опасность миновала, что братва, блин, в натуре, забыла про их подляну.

— Косяков упороли видимо-невидимо, пидорюги, и думают, что все с рук сойдет!

— Блин, а кто нам ваще мазу дал, что этот Лютый со своей марухой, в натуре, вернулся к ней на хату?

— Не кипишуйся, братела! Надежный человек цинканул!

Черная БМВ остановилась возле дома Ольги. За ними тормознул и джип сопровождения. Братки в джипе — криминальная пехота, были настроены невесело. Все знали: сейчас им предстоит брать Лютого, который засветился на квартире своей подруги Ольги, отбитой им у Быкалова.

В том, что босса на тот свет отправил именно Лютаев, никто из бандитов уже не сомневался. И по Красноярску в криминальной среде поползли слухи о нечеловеческих бойцовских способностях Лютого. Брать такого зверя было крайне опасно. Это не ларечников бомбить и не из цеховиков утюгом купюры выпаривать. Всем жить хотелось. А Лютый все по тем же слухам и боли не боится, и пуля его не берет. Такой голову отвернет и не заметит.

Двое в БМВ одновременно тяжело вздохнули. Шалый включил портативную рацию и связался с людьми в джипе.

— Пацаны! Приготовились! Выходим по моей команде. Счас эту суку рвать будем, в натуре, блин… У самих-то очко не играет?

— Все нормально… — ответили ему из джипа.

Но ответили как-то уж больно неуверенно. Обе машины стояли метрах в двадцати от подъезда Ольги.

И тут произошло нечто совершенно неожиданное. Из-за угла дома с бешеным ревом моторов и воем сирен выскочили два автобуса с милицейской раскраской. Они тормознули у самого подъезда, двери их раскрылись и омоновцы рванули в подъезд, около которого возникли неизвестно откуда взявшиеся двое штатских с казенными лицами.

Две машины, груженые братвой, так и остались стоять на месте, хотя логичнее всего было бы немедленно развернуться и на всех парах валить подальше. Но, как это часто бывает в экстремальных ситуациях, мнения их экипажей разделились.

— Это че, блин, в натуре? Подстава, пацаны! Сваливаем быстрее отсюда! — кричали сбитые с толку братки.

— Да тихо вы!

— Пиздец нам, отвечаю!

— Не кипишись, братва, не за нами ментура приехала…

Омоновцы, один за другим, выпрыгивавшие из автобусов с зарешеченными окнами, не обратили внимания ни на черный БМВ, ни на джип «чероки» ровно никакого внимания. Все они устремились в подъезд, где судя по полученной информации находились Лютый и Ольга.

— А че это они, пацаны, туда поперли? — недоумевали бандиты.

— А ниче, бля, ты не понял, в натуре? Видать, ментам тоже кто-то наводку на Лютого дал. А он по ментовской линии за мочилово Быкалова в розыске проходит!

— Вот, блин! Не успели мы! Лажанулись, как фраера!

— Да ничего, в натуре, мы его на нарах еще быстрее достанем. Братве на кичу цинк сбросим, они Лютого прямо в камере следственного изолятора порешат.

— И то правда. И в крытке, и на зоне его нам замочить еще проще.

Тем временем к подъезду подкатила еще одна машина, тоже милицейская, с мигалкой. Из машины вышел офицер в милицейской форме и спокойно направился в подъезд.

— Пацаны, ну как, досмотрим кино до конца или валим по холодку?

— Досмотреть надо, только отъедем чуть подальше, чтобы мусорам глаза не мозолить.

БМВ и «чероки» задним ходом откатили еще на двадцать метров, чтобы не привлекать к себе особого внимания.

Омоновцы уже выводили из подъезда Лютаева. Тот выкручивался, пинался, пытался вырваться и получал в ответ, как водится, мощные затрещины.

— Гляньте, пацаны, как менты Лютого прессуют!

— Любо-дорого посмотреть! Пару-тройку ребер захерачат как пить дать.

Человек в форме офицера милиции вывел из подъезда Ольгу и посадил ее в милицейскую машину.

— Во блин, че творят менты!

— Братва, они и маруху его приняли!

— Конечно, приняли! Свидетелем по делу пойдет, сука траханая!

— Все! Канаем отсюда!

— Херово, что опоздали. Я так этого Лютого сам отпинать хотел!

— Да я бы ему, сучаре, сердце руками вырвал и в жопу вставил!

— Не, блин, зря мы не успели Лютого взять!

— Погнали, пацаны, нам здесь делать нечего.

БМВ и «чероки» укатили от греха подальше. Милиция тоже не задерживалась.

По городу прокатился слух, что Олега Лютаева арестовали за убийство авторитетного бандита Быкалова, а его сожительница Ольга задержана в качестве подозреваемой в соучастии…

Братки начали разрабатывать хитроумные планы, как им достать и уничтожить Лютого в тюремной камере. В уголовной среде Лютый заочно был приговорен к смерти.

В то время как весь Красноярск муссировал известие об аресте убийцы криминального авторитета Быкалова, подполковник ФСБ Кормухин принимал на конспиративной квартире Ольгу и Лютого.

Да-да, весь этот арест с двумя автобусами омоновцев был простой инсценировкой. И Устрялов, и Кормухин знали, что за Олегом охотится братва, и потому решили ввести воровской мир в заблуждение, направить бандитов по ложному следу.

Пока братки вычисляли, в каком из следственных изоляторов держат Лютаева, Кормухин предпринял все необходимые шаги для того, чтобы вывести Ольгу и Лютого из-под удара. Точнее, вывезти из Красноярска. Куда — не вопрос! К новому месту службы Лютого.

— Ну что, старший прапорщик, как себя чувствуешь? — весело спросил подполковник Кормухин, приглашая Олега и Ольгу пройти из прихожей в гостиную.

— Какой еще старший прапорщик? — не понял Лютый.

— Не просто старший прапорщик, — с лукавой улыбкой уточнил Кормухин, — а инструктор роты специального назначения. Служить будешь на Северном Кавказе. А старший прапорщик — это твое новое воинское звание. Что-то не устраивает?

— Да нет, — растерянно дернул плечом Лютый. — Просто как-то неожиданно.

— Многое в жизни случается неожиданно. Главное, чтобы ты не наделал глупостей в новом качестве. Оля, — подполковник посмотрел на девушку. — Вы нас тут пока подождите, нам нужно переговорить наедине, с глазу на глаз.

Оля присела на диван рядом с журнальным столиком и взяла в руки какой-то журнал с яркой обложкой, а мужчины вышли в другую комнату. Кормухин прикрыл за собой дверь. Поскольку подполковник не стал садиться в кресло, хотя их было в комнате несколько, Олег прислонился спиной к большому шкафу, стоявшему у стены напротив двери.

— Как думаешь, наша постановка с арестом удалась? Бандюки поверили, что тебя арестовали?

— По-моему — да. Убедительно получилось. Особенно мне понравилось, как омоновцы били меня прикладами по ребрам. Очень реалистично.

— Ну извини, дорогой, все должно было выглядеть как в жизни. Главное, что не поломали тебе кости и не отбили почки. Ты ведь до части живым и здоровым должен доехать. Я вот о чем хотел спросить… — Кормухин немного замялся. — Ты с девушкой как решил поступить?

— Да мы вообще-то пожениться решили, — нехотя признался Лютаев. — А что, Контора против?

— Да ради бога, как говорится, совет вам да любовь, чтобы счастье по дому ходило! Я наоборот боялся, что ты передумаешь. Ее ведь в Красноярске бандиты в покое бы не оставили. А обеспечивать ей здесь безопасность у нас нет ни сил, ни средств, как ты сам можешь догадаться. Ты только скажи мне, парень, это у вас серьезно или просто под давлением обстоятельств тактический союз?

— Денис Витальевич, — Лютый с осуждением посмотрел в глаза Кормухину. — Мы с Олей любим друг друга. И я точно знаю, что это — навсегда.

— Отлично. Я не сомневался в том, что ты — настоящий мужик. Теперь вот, держи, — он отстранил Олега рукой, достал из шкафа портфель, а из него — пачку корочек и бланков. — Это твои новые документы. Тут все — от медицинской карты и расчетной книжки до удостоверения личности на имя старшего прапорщика Олега Лютаева.

— С ума сойти можно! — восхитился Лютый. — Быстро вы все состряпали!

— Мы не стряпчие, товарищ старший прапорщик, — поправил его Кормухин. — Документы официально оформлены в соответствующих инстанциях. Другой вопрос, что наша фирма везде заслуженно пользуется уважением.

— Спасибо вам, Денис Витальевич. А подполковника Устрялова я смогу увидеть? Ну, чтобы тоже поблагодарить!

— Скорее всего, нет. Анатолий Петрович сейчас на задании. А вы с Олей выезжаете из Красноярска, — он мельком взглянул на свои наручные часы, — вы выезжаете через двенадцать часов и двадцать восемь минут. Короче, я оставляю вас в квартире, приеду только утром. Отдохните, отоспитесь в спокойной обстановке. Здесь вас никто не побеспокоит. Кстати, утром подвезу тебе военную форму в комплекте, все чин-чинарем, как полагается.

— Денис Витальевич, у меня к вам есть одна просьба.

Олег замолчал, испытующе глядя на фээсбэшника. Сказать по правде, он еще не решил, стоит ли вообще обращаться к нему с эти делом. Да и привык он в своей жизни никого просить. Но здесь речь шла не о нем, поэтому он кое-как пересилил себя.

— Так как, Денис Витальевич?

Кормухин кивнул ему в знак того, что готов выслушать любую просьбу.

— А можно Пахомыча, пока меня не будет, в моей берлоге поселить? Заодно он за моими деревянными сокровищами присмотрит?

У Кормухина потеплело на душе: нет, все-таки не ошибся он насчет этого парня. Он выставил вперед правую руку ладонью вверх и подождал, пока Олег хлопнет по ней своею.

— Спасибо тебе, — сказал подполковник Олегу на прощанье…

«Что он имел в виду?» — ломал голову после его ухода Лютый. То, что ему удалось своими руками, в одиночку устранить Быкалова, и государству не пришлось задействовать для этого силовые структуры? Так он ведь только защищался… И защищал Олю… Они с Быкаловым столкнулись лбами, одному из них должно было повезти. Кому-то там, на небесах, захотелось, чтобы умер Быкалов.

Вообще-то жизнь в последнее время словно задалась себе целью ставить Олега в тупик. Вся его система ценностей рухнула в одночасье. Менты, которых он всю жизнь ненавидел, цель и задача которых душить, сажать и угрожать, вдруг начали помогать ему. Что творится на белом свете? Как жить дальше?

Лютаев вдруг почувствовал сильный голод и полез в холодильник. Он был набит продуктами под завязку. Не было только алкогольных напитков. Он принялся готовить поздний ужин, когда услышал, как Оля в гостиной включила телевизор.

Невидимый диктор трагическим голосом вещал на всю квартиру:

— Напоминаю вам хронику последних событий на Северном Кавказе и вокруг него. Итак, четырнадцатого апреля Президент России Борис Ельцин дал официальное поручение правительству Российской Федерации провести консультации с представителями политических движений Чеченской Республики и подготовить проект Договора о разграничении полномочий между федеральными органами власти и органами власти Чечни как субъекта Российской Федерации и о взаимном делегировании полномочий. Это предложение было категорически отвергнуто представителями Джохара Дудаева. Двадцать седьмого мая тысяча девятьсот девяносто четвертого года четверо террористов чеченской национальности захватили в районе Кавказских Минеральных Вод автобус с тридцатью пятью заложниками. Они потребовали предоставить им вертолет для вылета в Чечню и десять миллионов долларов США. Требования террористов были удовлетворены. Второго июня отряд полевого командира Руслана Лабазанова, оппозиционного Дудаеву, осуществил захват Дома радио в Грозном…

— Слушай, Оль! — в комнату вошел Лютый, неся в руках поднос с нарезанными овощами и бутылку красного вина. — Милая моя! Ну что ты эту ерунду смотришь? Тебе что, интересно?

Лютаев отобрал у Ольги пульт дистанционного управления, чтобы переключить канал, и вздрогнул. Говорил вовсе не диктор, как ему сначала показалось. На экране красовалась откормленная физиономия Вениамина Борисовича Шапкина, а сидевший рядом с ним за полукруглым столом телекомментатор обращался к нему как члену Совета безопасности Российской Федерации.

Будь у Олега в руке дистанционный взрыватель, он с удовольствием нажал бы на кнопку, чтобы смыть взрывной волной с экрана этого самодовольного политического упыря. Ну нет, так нет. Он перепрыгнул на другой канал. На первой кнопке Леонид Ягубович вел телешоу «Страна чудес».

— Вот! — улыбаясь, воскликнул Лютый. — Ты лучше на дядьку усатого посмотри и буквы поотгадывай! Слушай, а хочешь, я тоже усы отпущу, как у него? — он схватил с подноса пучок зеленого укропа и зажал его между носом и верхней губой. — Идут мне усы?

Оля прыснула со смеху, но тут же стала серьезной.

— Олежка, — сказала она тревожно. — А мы ведь туда едем, на Северный Кавказ? Не нравится мне этот Дудаев. Похож он чем-то на молодого Кащея Бессмертного.

— Послушай меня. Телевизионщики всегда врут. Там, блин, один горный джигит у другого барана украл, а эти придурки с телевидения сразу утку пускают о захвате заложников. — Лютый ласково улыбнулся и потянулся к девушке с поцелуем.

— Олежек, ну, подожди, — она осторожно, чтобы не обидеть, отстранила его. — Ты туда воевать едешь?

— Оль, почему сразу воевать, я еду делать свою работу. Буду учить солдат.

— Чему?

— Всему, что может пригодиться на войне.

— А подробнее?

— Тебя так интересуют воинские специальности?

— Очень! — засмеялась она. — Может, мне понравится, и я тоже у тебя учиться буду на диверсантницу.

— Вот хорошо! Из тебя выйдет настоящий боец спецназа! Гроза террористов! — он поддержал ее шутливый тон. — Я могу тебя быстренько научить стрельбе из снайперской винтовочки, вождению любых видов боевых машинок, рукопашечке, маскировочке в условиях горной местности…

— Нет-нет-нет! — шутливо замахала Оля руками. — Я передумала. Не женское это дело. Давай я лучше тебе девочку рожу…

— А почему вот так сразу девочку? А мальчики что, хуже? Стой! — воскликнул вдруг он. — Не говори ничего. Я знаю, чем должны заниматься настоящие девушки… — и, шутливо рыча, навалился на Олю сверху, умудряясь одновременно сбрасывать одежду с себя и с нее.

— Поцелуй меня, мой хороший… — простонала Ольга, прижимаясь к нему всем телом. — Иди ко мне…

Часть третья ПОТЕРЯННЫЙ РАЙ

8

Лето 1994 года. Северный Кавказ.

Учебный полк 42-го армейского корпуса.

Молодые стриженые курсанты замерли в строю по команде смирно, ругая про себя последними словами старшего прапорщика Лютаева, который задался целью унасекомить их до размеров тли или мухи-дрозофилы.

Каждому из них срочно захотелось стать как можно меньше, чтобы поскорее забиться в щель между некрашеными досками казармы и не видеть этого впавшего в манию величия старшего прапора.

— Я сказал равняйсмирн-а-а! — рявкнул Лютый на одном дыхании. — Вы — девятая рота-а! А я, — он сделал зверское лицо, — ваш новый инструкт-а-ар! Предупреждаю сразу: начиная с сегодняшнего дня учебный полк покажется вам адом, а гражданка похеренным раем. Я выбью из вас штатскую дурь, сопляки вонючие! Слабакам советую уже сейчас: валите отсюда, пока ноги носят! Остаться здесь могут только настоящие мужики. Но им я тоже не завидую. Бабы в строю есть? — Он демонстративно повернулся ухом к строю, прислушался к дыханию почти парализованных страхом солдат. — У вас было время проверить свою половую принадлежность, поэтому задаю вопрос номер два: кто из вас не хочет со мной служить? Выйти из строя! Два шага вперед, шагом-арш!

Инструктор долго держал паузу, наверное, с полминуты. В конце концов, один из солдатиков не выдержал и сделал два шага вперед. Когда Лютаев своей медленной, пружинистой походкой стал приближаться к новобранцу, того забило крупной дрожью. Он вжал голову в плечи и судорожно вцепился руками в свободно висевший на тощих бедрах ремень.

— Не обоссысь, смотри! — громким шепотом посоветовал ему кто-то из строя.

Солдаты сдержанно захохотали.

— А-а-тставить р-р-азговорчики! — рыкнул, аки зверь лютый, старший прапорщик. — Кто посмел открыть пасть в строю без моей команды?

Нет ответа. Молчание явно затягивалось.

— Кто посмел, я спрашиваю!

— Я, — отозвался наконец крепкий, атлетически сложенный паренек.

— Головка от хуя! — заорал Лютаев. — Фамилия!

— Тараконов… — испуганно назвался курсант учебного полка.

— Так вот, курсант Тараконов, — старший прапорщик Лютаев перешел с крика на спокойный, чрезвычайно назидательный тон. — Обоссаться, как вы только что посмели выразиться сейчас и здесь, в этом святом для солдата месте, в строю! — он поднял указательный палец к высокому потолку казармы, призывая всех присутствующих в свидетели этого ужасного преступления… — так вот, обоссаться придется вам. Об этом позабочусь лично я, и в дальнейшем служба вам медом не покажется, обещаю. А вот этот смелый курсант… Как ваша фамилия?

— Курсант Осинкин.

— Вот я и говорю: курсант Осинкин — просто умница. Впереди его ждет нормальная размеренная служба с железным соблюдением распорядка дня, усиленным питанием и прочими благами армейской жизни. Молодец, сынок, что отказался служить под моим началом! — похвалил Лютаев струсившего пацаненка. — Ступай себе с богом к начальнику штаба, он оформит тебе перевод в другую роту, родной ты мой. — Лютаев говорил с Осинкиным так нежно и ласково, что тот расслабился и даже заулыбался. И вдруг выражение лица прапора резко изменилось, он поднялся на мысках и заорал изо всех сил Осинкину в самое ухо так, что тот едва не рухнул на пол. — Пошел на хер отсюда, пидарас помоечный!

Лютаев развернул дезертира к себе тылом и с размаху дал ему такой поджопник, что тот буквально вылетел из казармы.

А в строю поднялся невообразимый гогот.

— Рота-а-а! Смирн-а-а! — крикнул Лютый и, убедившись, что команда выполнена более менее удовлетворительно, выдохнул: — Вольн-а-а… Напра-а-во! На улицу бегом-арш…

В колонну по трое рота солдат, словно табун молодых коней, понеслась с плаца по направлению к горам. Сначала все бежали весьма бодро, даже ретиво. Каждый из новичков хотел доказать своему командиру, что вполне к подвигам готов и чего-то стоит — в спецназ как-никак попал служить.

Асфальтированная дорога вывела подразделение за территорию части.

— Пиздец котятам — больше срать не будут, — глядя им вслед, сказал один из бывалых солдат, дежуривший на КПП.

— Сдохнут салаги — точно, — согласился с ним второй старослужащий. — Прапора не зря Лютым в полку зовут. Он с салабонов семь шкур в день спускает.

— И не только с салабонов. Ты слышал, чего он на прошлой неделе отчубучил?

— А что случилось?

— Да Лютый на вещевой склад пришел, чтобы портянки для новичков получить. А там этот хорек, начальник склада… ну, прапорщик Гадилюк сидит, морда жирная, аж щеки на погонах лежат…

— Ты давай короче, чем кончилось?

— Короче так: Гадилюк попытался втюхать Лютаеву рвань, уже списанную от прошлых призывов. Новые-то портянки наверняка толкнуть налево хотел! Они же на склад неразрезанные — как рулоны ткани приходят!

— А Лютый?

— А Лютый ему с ходу в морду кулаком — хрясь!

— Да ты че!

— Хер через плечо! Гадилюка как ветром в дальний угол склада снесло. А пока летел, еще несколько полок головой проломил. Ну, Лютаев его из того угла, как щенка позорного, обратно вытащил, нашел на складе грязную вонючую портянку и затолкал ее Гадилюку в рот целиком. Тот чуть не задохнулся. Весь склад потом заблевал, воняло так, что хоть химиков вызывай для дегазации…

— Во блин, дает Лютый! Круто! И че дальше?

— Гадилюк командиру части рапорт написал, что, мол, Лютаев ему грязную портянку засунул в харю и избил при этом.

— А батя что?

— А он вызвал к себе Лютаева и навтыкал ему как следует.

— Че, на губу?

— Да нет! Говорит: товарищ старший прапорщик, вы что себе позволяете? Не могли, что ли, на складе чистую портянку найти?

Оба солдата покатились со смеху…

А рота уже исчезла из виду. Солдаты бежали по краю крутого обрыва. Справа к тропинке вплотную подступали высокие скалы, перемежающиеся с земляными проплешинами, на которых, цепляясь корнями, едва держалась скудная и выгоревшая на палящем солнце колючая растительность. Кое-где в эти склоны вросли огромные каменные глыбы величиной с танк или бэтээр.

Откуда-то сверху бежал, рассыпаясь брызгами по камням, чистейшей воды узенький ручеек. Высоко в синеве над головой парил орел. В низине, открывшейся за изгибом дороги, на зеленой террасе чабан пас отару овец и там же, неподалеку, словно ласточкины гнезда, прилепились к горному склону сакли местных жителей. Причем крыша нижнего дома служила полом и ступенью для следующего. Сакли были похожи друг на друга, будто клонированные.

— Воины! — впервые за полчаса подал голос старший прапорщик. — Как себя чувствуем?

— Нормально! — ответили курсанты почти одновременно.

— Вот и хорошо! — повеселел Лютаев. — За мной!

Круто свернув с тропы, он, как ящерица, полез вверх по дикому склону. Солдаты устремились за ним следом. И вскоре обнаружилось, что почти половина роты осталась внизу. Парни просто не знали, что надо делать, чтобы двигаться наверх с такой скоростью.

— Сдохли, придурки! — крикнул Лютый, забравшись уже довольно высоко. — А ну, оторвали жопы от земли! Вперед, уроды!

Лютаев уже забрался на вершину, даже при этом не вспотев. И присел на камушек, чтобы с полчасика перекурить. Он знал наверняка: как минимум, тридцать минут никто из его курсантов тут не покажется. Но ошибся.

— Разрешите сигаретку, товарищ старший прапорщик? — Из-за соседнего валуна показалось круглое азиатское лицо. Солдат был свеж, как огурчик.

— Ты кто такой, воин? — удивленно спросил инструктор.

— Курсант Кадриддин Кулов!

— Охереть у тебя имечко! Тут же не выговорить, тут хер сломать можно на хер! Будешь Кадра для краткости. Ты вообще как здесь оказался, балбес?

— Вы же сказали наверх? Я и полез наверх!

— Я тебя спрашиваю, — Лютаев даже забыл от удивления, что собирался покурить, — как тебе удалось так быстро сюда взобраться?

— Так я же киргиз, товарищ прапорщик! Я в горах Памира родился, в городе Узгене. Скалы — моя стихия! Я тут как дома!

— Понятно, воин. Держи сигарету, заслужил. А по-русски почему так хорошо говоришь?

— Десять лет в Москве прожил. Мой отец — профессор, специалист по минералам.

— Тоже мне, блин, профессорский сынок! Что тебя в армию понесло? Чего раскурился здесь, салабон! А ну, пошел вниз, раз так хорошо по горам ходишь! Чтобы всю роту мне сюда притащил! Десять минут, время пошло! Бегом, воин!

Солдата как водой смыло со склона.

— Профессор кислых щей… — одобрительно процедил Лютаев сквозь зубы. — Ублюдок минеральный.

Прапор залег за камнем и принялся наблюдать за Кадрой.

Кулов классно шел вниз. Легко и точно выбирая маршрут движения, постоянно меняя технику шага, используя малейший рельефный шанс для облегчения себе задачи.

— Ты смотри, блин, красавец! — не удержался от похвалы Олег.

А уж когда киргиз повел за собой наверх все подразделение, Лютаев довольно прошептал:

— Да он просто альпинист, зараза!

Худо ли бедно, но через двадцать минут вся рота была наверху. Пацаны, кроме киргиза и еще двух-трех курсантов, едва стояли на ногах. Шатались. Падали. Многих мутило от усталости. Хабэ на солдатах было изорвано в хлам, и Лютый уже начал мысленно подбирать аргументы, которые заставят начальника вещевого склада прапорщика Гадилюка выдать его людям взамен испорченного обмундирования новое.

Одно обстоятельство радовало инструктора больше всего: никто из новичков не остался внизу, и никто не повернул назад с половины пути. Рота добралась до вершины в полном составе.

— Смотрите туда, пацаны! — обратился он к курсантам. — Ущелье видите? За ним Чечня. И там уже воюют. Там наши ребята умирают пачками! И мы с вами там скоро окажемся. Я буду дрючить вас во все щели, молокососы! Вы у меня все тут кровью ссать будете! — С каждой фразой накал его выступления нарастал. — Я жопы вам своими руками на британский флаг порву! Слушать меня, недоноски! Либо вы здесь у меня передохнете, либо выживете на войне! Так что выражение «не могу» советую забыть, выбросить из головы к ебеням! Все понятно?

В ответ послышалось лишь неразборчивое мычание. Пацаны выдохлись. Они были еле живы от переутомления.

А Лютый вспомнил об инструкторе — сержанте Дыгало, который так же не щадил новичков, стремясь сделать из них настоящих воинов. И так же, загнав пинками учебную роту на горушку, показывал салажатам Афганистан.

— Пацаны, — послышался среди отдыхающих на вершине солдат чей-то слабый, как у дистрофика, голос. — Прикиньте. Старшина перед ротой выходит и говорит: «А ну, представьтесь, бойцы!» Те ему по порядку отвечают: «Иванов! Петров! Сидоров!» А старшина такой: «Вы че, блин, братья, что ли?» А те ему: «Не, мы — однофамильцы!»

И рота, которая всего минуту назад умирала от усталости, стала тихо, с всхлипами, хохотать. Слегка улыбнулся и Лютый.

— Эй, юморист! — позвал он доморощенного острослова. — Ты кто такой?

Пацаненок, без сил лежавший на земле, вскочил:

— Курсант Басаргин, товарищ…

Договорить обращение «старший прапорщик» у него просто не хватило сил. Он тут же рухнул на то место, где лежал раньше. Рота снова заржала — уже активнее.

— Басаргин, — позвал Лютаев. — Пока рота отдыхает, давай, шпарь свои анекдоты. Только не про прапорщиков, если жить хочешь!

И опять вся рота зашлась смехом.

— Слышь, пацаны, — снова подал голос вдохновленный либерализмом прапора Басаргин. — Инструктор в учебке подходит: «Курсант Басаргин! А че у вас лицо такое умное?» Басаргин ему: «У кого? У меня?» Инструктор: «Ну, не у меня же!»

Рота покатилась со смеху, а Лютый впал в состояние контролируемой ярости:

— Воин, наряд вне очереди… И не Басаргин ты, а Базар теперь, все запомнили? Ты у меня сегодня сортир драить будешь вот этим своим длинным языком…

В одной из квартир ДОСа — дома офицерского состава, расположенного прямо на территории военного городка, собрались все офицеры и прапорщики девятой учебной роты. Шумная подвыпившая компания гудела с девяти вечера.

А время, между прочим, уже перевалило за второй час ночи. Патрульные наряды проходили мимо, с озабоченными лицами, но при этом делали вид, что ничего не видят и ничего не слышат. Заходить туда не следовало — могут ненароком и зашибить. Этих ребят готовят к переброске в Чечню, на войну, поэтому им многое в гарнизоне прощается.

— Гитару Олегу дайте! — пьяно орал кто-то из офицеров.

Шестиструнную «Кремону» начали передавать несколько рук по цепочке к дальнему от двери краю заставленного напитками и закусками стола.

— Ребята, да устал я уже петь! — взмолился Лютый. — Давайте антракт сделаем.

— Олежа, не капризничай! — прошептала на ухо Оля, сидевшая здесь же, рядом. — Ну, спой, пожалуйста!

— Олег! — попросил сам Сапрыкин, командир роты и к тому же виновник торжества. — Для меня спой вот эту, где по-чеченски заговорил пулемет, а! День рождения у меня сегодня или как?

— Саш, — поправил Лютаев ротного, — там про Чечню — ни слова!

— Ну и что, что ни слова! — загалдел вокруг офицерский корпус. — Мы один хрен знаем, о чем песня! Ее же наш разведчик написал!

— Счас спою, — кивнул Лютый. — Но сначала выпьем за то, чтобы, ребята, никогда с нами не случилось того, о чем поется в этой песне.

Все разлили по рюмкам и фужерам. Олег взял в руки стограммовую хрустальную емкость, а Оля, хитро-прехитро взглянув на мужа, улыбнулась и тут же подсунула ему закуску — наколотый на вилку кусок жареной со специями баранины.

— Обожаю тебя, родная! — прошептал он ей на ушко и нежно чмокнул в щечку.

Он прошелся перебором по струнам, чуть подстроил гитару, натягивая и ослабляя колки, выбрал нужную тональность, запел с приятной хрипотцой и тем пониманием слов, которое дает война сильным и познавшим боль мужикам:

Говорил, не умолкая, пулемет.

А это значит, нас в горах зажали черти.

И свет не мил, и даже черт не разберет,

Кого из нас сегодня бросит в лапы к смерти.

И матюгами кроет взводный от души,

Суть красноречия понятнее ребятам.

И снова каешься, еще не согрешив,

Что для себя сберег последнюю гранату!

Расписывались кровью

Российские солдаты

С сыновнею любовью

На рассветах и закатах.

Огнем из пулемета

Обласканы нередко

Ребята из пехоты,

Ребята из разведки!

А юные невесты

На Руси, как будто вдовы.

И сердцу мало места —

Оно кричать готово.

Боль — памяти соседка

И, может, вспомнит кто-то

Братишку из разведки,

Братишку из пехоты.

Вернусь к мамане, и ни слова о войне,

И ни полслова, что валялся в медсанбатах.

А с батей выпьем и покурим в тишине,

И погрустим о невернувшихся ребятах.

Рассвет зальет полоску неба в алый цвет,

А мне пригрезятся ущелья и вертушки,

И взвод разведки, и походный лазарет…

Давай-ка выпей, батя, из солдатской кружки![1]

— Наливай еще по одной, мужики! — закричал именинник. И кто ему мог отказать?

А когда выпили, ротный от дверей поманил Лютого пальцем, мол, выйдем, покурим. На лестничной клетке капитан Сапрыкин протянул Лютаеву открытую пачку «Мальборо».

— Олега, я вот что хотел сказать… — Сапрыкин затянулся сигаретой, прикуренной от зажигалки Лютаева. — Мужик ты толковый, семья у вас с Ольгой классная…

— Саша, ты тоже неплохой парень. И Вера у тебя — что надо, — в голосе Лютаева послышались нотки недовольства. — И с днем рождения я тебя сегодня, честно, от души поздравил. Ты зачем меня позвал — комплименты раздавать? Тогда говори короче.

— Вот, блин, ты борзый какой!

— Что родилось, то родилось. Чего позвал, командир?

— Ладно, не буду ходить вокруг да около. Солдаты на тебя жалуются.

— Не понял! — произнес недоуменно Олег. — С какой стати и кто конкретно?

— Скажу кто — ты ею вообще сгноишь. А вот за что жалуются, будь добр, выслушай. Загонял ты их, инструктор, до смерти. Зачем же так жестоко, старик?

— Ах, вот оно в чем дело! Ответ у меня простой. Война, товарищ капитан, впереди. И на этой войне, чтобы не погибнуть зря, все они должны быть крепкие, умелые и злые, как черти.

— Но, подожди, Олег, есть же устав, есть соответствующие наставления, методики. А ты на своих занятиях, по-моему, перегибаешь палку.

— Товарищ капитан, — перешел старший прапорщик на официальный тон. — Вы после окончания военного училища где службу проходили, извините, конечно, за бестактный вопрос?

— Ну, сначала в Риге, потом в Германии. — Начал перечислять Сапрыкин, немного смутившись. — Теперь здесь, в Северо-Кавказском. А что?

— А то, что мне пришлось повоевать в Афганистане. Тоже, кстати, в девятой роте. И из всей роты только я один в живых остался. Вам это о чем-нибудь говорит?

— Да нет, Олег, я все понимаю и уважаю твой боевой опыт, — стал оправдываться капитан.

— Дайте мне договорить, Александр Николаевич! — Лютый произнес это так жестко, что ротный сразу умолк. — Занятия мои называются, если вы не забыли, «Выживание». Так вот, я сейчас учу этих пацанов выживать. У меня, например, нет матери… Точнее, она есть, но бросила меня, скинула в детдом. Зато у каждого моего солдата — есть нормальная, любящая и нежная мама, которая его ждет. И я хочу, чтобы из Чечни все бойцы девятой роты вернулись к своим матерям живыми. Еще есть претензии, товарищ капитан?

— Олег! — ротный взял его за рукав. — Ладно тебе, не лезь в бутылку… Ну что ты так обиделся?

— На обиженных, Саша, воду возят и еще хер кладут. С днем рождения тебя, командир.

Повернувшись, Олег прошел в комнату.

— Оля! Оленька! — позвал он жену. — Пойдем, нам пора.

— Олега! — закричали офицеры и прапорщики. — Ты куда так рано?

— Лютаев, имей совесть, спой еще!

— Мужики, извините, мне завтра на подъем в роту к шести утра. Выспаться нужно.

Оля, протиснулась мимо сидевших за столом пьяных вояк к мужу. Они вышли из комнаты в коридор.

— Олежа, в чем дело? — Что-то ее в Олеге насторожило.

— Все отлично, — улыбнулся он. — А почему ты спрашиваешь?

— Ты бледный весь.

— Просто устал сегодня… Да и выпил, похоже, лишнего. Пойдем домой.

— Спать? — с намеком спросила жена.

— Какое спать? — потянул ее Олег к себе и легко, словно пушинку, подкинул на руки. — Что нам, делать больше нечего? — Он принялся покрывать ее лицо мелкими нежными поцелуями…

А командир девятой роты капитан Сапрыкин курил на улице.

— Олег!

Лютый опустил Олю на землю, взял под руку.

— Саша, спасибо за вечер! — проговорил Лютаев абсолютно доброжелательно, но в то же время соблюдая дистанцию. — Все было здорово.

— Олег, подожди, — ротный перекрыл ему дорогу. — Я, наверное, был неправ.

— Ерунда. Забыли.

Они крепко пожали друг другу руки и разошлись. Олег с Олей жили в квартире соседнего подъезда.

Этой же ночью в казарме барачного типа, точнее, в солдатском туалете, тихонько бренчал на старенькой гитаре Женька Тараконов. И не только бренчал, но и пел, да так, что вокруг собралась половина девятой роты:

Шел в атаку яростный сорок первый год.

У деревни Крюково погибает взвод!

Все патроны кончились, больше нет гранат,

И в живых осталось только семеро

Молодых солдат…

Пацаны курили, внимательно смотрели, как Таракан берет аккорды, стараясь, что называется, на ходу их запомнить, чтобы потом сыграть не хуже.

Очередной дневальный дежурил на входе возле тумбочки и заодно следил через открытую дверь, чтобы никто из офицеров или прапорщиков не подошел к расположению роты незамеченным.

Дневальные свободной смены драили толчки и полы в казарме. Нормальные же воины — те, кому не хватало воображения или музыкального слуха, дрыхли без задних ног на своих койках, установленных в два яруса.

Будут плакать матери ночи напролет.

У деревни Крюково погибает взвод!

Но штыки горячие бьют не наугад!

И в живых осталось только семеро

Молодых солдат…

— Да ну, блин, Таракан, кончай этот отстой! — недовольно сказал высокий, похожий на молодого артиста Ланового, нижегородец Андрей Курганов. — Сейчас, блин, рэп задвигать надо:

Эй, красава, ты посмотри на меня!

Весь этот мир — сплошная хуйня…

— Вот на фига ты испортил хорошую песню, Курган! — прикрикнул на него Юра Басаргин. — Ты вообще тупой какой-то по жизни. Вали спать, пока я тебе в морду не зареперил от сердца полноты.

— Сами вы дураки тупые! — обиделся Курганов и нехотя направился из туалета в спальное помещение.

— Таракан, слышь, что это за песня вообще? Старая, наверно, — спросил Владик Заславский, курносый, голубоглазый парень из Вологды.

— Лет двадцать, наверное. Ее еще мой отец пел.

— Ну так допой последний куплет-то! — попросил Кадра.

Отгремел атаками тот далекий год.

У деревни Крюково шел стрелковый взвод.

Отдавая почести, замерев, стоят

В карауле у холма песчаного семеро солдат!

В карауле у холма песчаного семеро солдат…

— А у меня, ребята, прадед погиб в сорок первом под Москвой, — задумчиво сказал Валя Хлебников, интеллигентный и впечатлительный парнишка из Питера. — Может, это о нем песня?

— Пошли спать, пацаны, — не отвечая на вопрос, сказал Тараконов…

Проскользнув без шума между рядами двухъярусными коек, ребята разделись и забрались под тонкие солдатские одеяла.

— Таракан, ты спишь? — тихонько спросил Хлебников.

— Сплю, — недовольно пробурчал тот. — А что? — он приподнял голову.

— Смотри, какие в небе огромные звезды!

Действительно, с темного бездонного неба над горами, окружающими военную базу со всех сторон, в окна солдатской казармы заглядывали невероятной величины южные звезды.

— Не звезди, Батон, звезды как звезды. Все, я спать хочу, — ответил заплетающимся языком Тараконов.

— Послушай, я стихи вспомнил, точнее, четверостишие. Только автора не помню.

И звезды киноаппаратами

Сюда сквозь ночь наведены,

И демонстрируют солдатам

На белых наволочках сны…

В ответ Женька Тараконов оглушительно захрапел…

Вой тревожной сирены, кажется, пробивал насквозь барабанные перепонки.

— Рота! Подъем! Тревога! — орал дневальный.

Пацанов словно подкинуло на кроватях. Тревога! Это что — уже война?

— Бегом! Бегом! Бегом! Получать оружие! — кричал страшным голосом прапорщик Лютаев.

Дежурный по роте уже открыл оружейную комнату и стоя у пирамиды подгонял подбегавших солдат. Мальчишки дрожали — то ли от страха, то ли от избыточного волнения. Никогда еще их вот так, посреди ночи, не поднимали по тревоге.

— Строиться согласно боевому расчету! — продолжал надрываться Лютый.

Прямо на плац из боксов автопарка выезжали «Уралы», на которые спешно грузились ящики с боеприпасами.

Когда подразделение выстроилось на строевом плацу, появился и капитан Сапрыкин — свежий, подтянутый, аккуратный, словно и не было у него за спиной празднования дня рождения и практически бессонной ночи.

— Рота! Равняйсь! Смирно! Слушай боевой приказ! Диверсионно-разведывательная группа противника прорвалась в наш тыл со стороны селения Учлой-Бастум. Предположительный состав группы — двадцать человек. Ориентировочное направление движения диверсантов — городская электростанция. Приказываю: выдвинуться в район электростанции, обнаружить противника и уничтожить. Приступить к выполнению боевой задачи!

Солдатики попрыгали в кузова «Уралов» и тронулись в путь.

— Мужики, это же пиздец! — лаконично описал сложившуюся ситуацию Басаргин.

— Да, пацаны, воевать начинаем.

— А я стремаюсь, ребята… слишком, — промямлил Курганов.

— А я вот тебе шас ебану в харю, и ты сразу перестанешь волноваться! — пообещал ему романтичный и мечтательный Валя Хлебников. — Закрой пасть, козлина!

Проследовав до КПП, автомобильная колонна вдруг остановилась.

— К машинам! — прозвучала команда.

Все выпрыгнули наружу.

— Рота! В две шеренги становись! — солдаты узнали голос капитана Сапрыкина.

Все тут же построились, возле контрольно-пропускного пункта, совершенно не понимая, что происходит. А Сапрыкин держал в руке секундомер.

— Товарищи солдаты, — обратился он к строю. — Подъем по тревоге был учебно-тренировочным. В норматив рота не уложилась. Оценка — два балла. Что из этого следует? Из это следует, что надо больше тренироваться. Неразбериха и хаос царили при получении оружия и выходе к месту построения, то есть на плац. В машины забирались, как черепахи, топтали друг друга, как взбесившиеся слоны на водопое. В оружейной комнате остались четыре неполученные каски и три штык-ножа на полу! Бардак в роте, товарищи солдаты! Офицерам — проверить экипировку личного состава!

И вот тут выяснилось, что одеты и обуты солдатики как попало. Кто-то забыл намотать портянку, кто-то держал под мышкой бронежилет, кто-то второпях схватил в оружейке чужой автомат. И вообще, это была не рота, а стадо баранов.

— Вы даже не партизаны. Вы — сброд, дорогие мои, — проговорил ротный. — Товарищ старший прапорщик Лютаев!

— Я! — как положено по уставу, отозвался Олег.

— Теперь я вижу: вы оказались совершенно правы. Занятия с личным составом девятой роты необходимо усилить.

— Есть — усилить занятия, товарищ капитан!

— Рота! Напра-во! В казарму шагом-арш!

Теперь уже никто из пацанов не пел песен и не читал стихов про звезды. Все попадали в койки… Спать до общего подъема части оставалось всего полтора часа.

— Девятая рота! Подъем! — отвратительно, как железным молотком по кастрюле, прогремел в казарме голос старшего прапорщика Лютаева. — Живее, цуцики! В две шеренги становись!

Через четверть часа солдаты загружали камнями по приказу Лютого свои РД — рюкзаки десантника.

И бегом в горку. А на горке — здоровенные быки, которым по полгода до дембеля осталось. И эти быки начинали пацанов с горы сталкивать. Задача — во что бы то ни стало удержаться наверху. Так Лютого учил перед отправкой в Афган сержант Дыгало. Так теперь Лютый учил своих солдатиков.

На первом занятии в гору поднялся и удержался на ней только ловкий, как кошка, Кадра. Старослужащим на вершине просто не удалось его поймать. Изворотливый киргиз шнырял у них между ног, как змея, и в результате пересек условную пограничную линию.

Во второй раз учудил Валя Хлебников. Забравшись наверх, он изо всех сил вцепился зубами в ногу старика. Тот выл от боли, бил курсанта кулаками и стряхивал до тех пор, пока сам не полетел вниз с кручи. Пацаны долго смеялись. Только на третий раз Лютаев приступил к техническим объяснениям.

— Так дело не пойдет. Поднимаясь наверх, вы должны разделиться на небольшие, но плотно сбитые группы. Если вас трое, выбирайте один объект атаки. Втроем легче повалить одного. Таким образом в обороне противника пробивается брешь. Это — дорога другим бойцам. Погнали!

И снова пацаны, как одуревшие, перли на гору.

— Девятая рота! Подъем! — снова орал Лютаев.

На этот раз он приготовил подопечным новый подарок: десятикилометровый марш-бросок в горы с полной боевой выкладкой.

А там их ждал очередной сюрприз: преодоление водной преграды — бурной горной реки. Переходили на противоположную сторону по двум натянутым через реку тросам. Ребята срывались, падали в ледяную воду один за другим. Ниже по течению спасательное подразделение выловило почти восемьдесят процентов личного состава.

— Вы что, дистрофики? — возмущался перед строем Лютаев. — Вы мужики или кисейные барышни? За каждое падение наряд вне очереди.

С тех пор занятия по преодолению горных водных преград стали проводиться два раза в неделю.

— Рота! Подъем, мать вашу! — не унимался Лютый.

С самого утра и до обеда — рукопашный бой. Причем каждый из курсантов по очереди прошел через обработку кулаками Лютого. А тому — хоть бы хны! Лупил пацанов направо и налево. Только кости хрустели.

— Щенки вы, а не солдаты. Ну, ничего, будем учиться.

Правда, больше не избивал, а оттачивал с бойцами элементарную технику защиты и нападения с помощью настоящего ножа, малых лопаток, автоматов с примкнутым штык-ножом.

Следом отрабатывались уклоны и увертки от летящего боевого ножа, выдерживание ударов тупыми предметами, сопротивление болевым и удушающим приемам, адаптация к порезам, виду крови и к нанесению ранений живому существу.

Одно из упражений вызвало у курсантов особое отвращение: они должны были поймать в петлю живого зайца, убить его, держа за задние ноги, ударом о дерево, быстро отрезать голову и, задержав дыхание, выпить хлынувшую кровь, затем сделать выдох. Все это старший прапорщик Лютаев демонстрировал на личном примере и заставлял проделывать пацанов.

«Садистов здесь что ли из нас готовят?» — спрашивали себя солдаты.

Они еще не знали, что на следующий день Лютаев планировал посещение с ротой городского морга для наблюдения за вскрытием трупов…

На одном из занятий специально для девятой роты изготовили чучело-манекен. Одевали его в солдатскую форму, покрой которой стилизован под полевую форму боевиков. В нагрудный карман прятали условный документ, похожий на удостоверение личности. После этого обильно поливали манекен кровью, а в расстегнутую куртку помещали кишки и другие внутренности, заимствованные у бродячей собаки. Вот этот-то «труп» и предстояло каждому солдату обыскивать.

Причем, предыдущий боец, выполнив или не сумев выполнить поставленную перед ним учебно-боевую задачу, сразу же строго изолировался. Идущий следом понятия не имел, что его ждет.

— Чтоб вы знали, — невозмутимо говорил пацанам Лютаев. — Далеко не каждый способен запросто возиться в кровавом месиве теплого вонючего ливера, но преодоление этого внутреннего барьера просто необходимо. Не менее важно быть готовым убить врага любым из изученных способов, для чего также может пригодиться бродячая псина.

Очень скоро мальчишки на себе испытали, что психологически невероятно трудно приговорить ни в чем не повинную шавку, но гораздо тяжелее будет ломать себя при необходимости совершить убийство мирного жителя, случайно обнаружившего вашу диверсионную или разведывательную группу в тылу противника.

Если же этого не сделать, то уже через несколько десятков минут вы и ваши товарищи будут уничтожены силовыми подразделениями противника.

А мясо собаки, кстати, вполне съедобно. Это солдаты девятой роты тоже поняли на полигоне. Преодоление брезгливости — важнейший раздел науки выживания в экстремальных условиях.

Из всех ребят только Кадра категорически отказался употреблять собачатину в пищу.

— Тогда можно я твой кусочек съем? — скромно спросил Басаргин.

Старший прапорщик Лютаев вывел подразделение на занятия по выживанию в горах.

— Слушайте меня внимательно… — начал он, — в горных районах, особенно там, где нет ни дорог, ни троп, совершать марши в ночное время трудно и опасно. Движение по неразведанному пути неизбежно приведет к несчастному случаю. Перед началом марша командир группы должен провести разведку маршрута, в ходе которой определить участки, на которых возможны камнепады, снежные и ледовые лавины и возможные места укрытия личного состава. А также порядок преодоления или обходные пути наиболее трудных участков.

— Фигня, — послышалось из строя.

— Кто сказал фигня? — загремел над строем голос Лютаева.

— Я, товарищ прапорщик, — спокойно отозвался рядовой Тараконов. — Мы уже столько времени по этим горушкам ползаем…

— Я вас понял, Тараканов.

— Тараконов, товарищ старший прапорщик, — поправил солдат.

— Я сказал — Тараканов. Потому что вы — ползаете. А нормальный солдат должен эти горы преодолевать.

— Тут преодолевать нечего.

— Перед вами — довольно пологий склон. — Лютый указал направление рукой. Приказываю выбрать участок для подъема на него личного состава роты.

— Да вон там можно! — ткнул Тараконов пальцем.

— Вперед, воин! — скомандовал ему Лютаев.

Солдат полез, куда ему указали. Шаг за шагом, все выше и выше. А когда поднялся на высоту чуть более семи метров, то неожиданно для всех — кубарем полетел вниз.

И действительно, приполз к ногам Лютаева.

— Встать!

— Я… Я не знаю, как так получилось… — растерянно моргал голубыми глазками Таракан. — На прошлой же неделе здесь проходили.

— Это было на прошлой неделе, — терпеливо объяснял Лютый. — А позавчера здесь прошел оползень. Таким образом, почва у вас под ногами поплыла, как кисель из мамкиной кастрюли. Чего вы еще не умеете делать, Тараканов?

— Чего я не умею? — переспросил тот.

— Вы не умеете определять участки недавних оползней. Это — отдельная тема…

Солдаты девятой роты облегченно вздыхали, когда с ними проводили занятия другие инструкторы. Их было довольно много, потому что боец спецназа должен знать и уметь практически все. Особенно пацаны интересовались тактико-специальной подготовкой разведчика, включающей в себя подготовку к операции и заброску в тыл противника, переход группы в заданный район, наблюдение за противником и связь со штабом, диверсионную работу и отрыв от преследования, захват пленных и документов… Да много еще чего.

А Лютаев продолжал долдонить свое:

— Запоминайте, олухи! При подготовке к горному переходу нужно внимательно осмотреть свою обувь, вымыть ноги и тщательно расправить носки или портянки. Так же важно до предела облегчить ношу, взяв с собой лишь самое необходимое. На крутых склонах ноги нужно обмотать поверх обуви веревкой, проводом или сделать специальное приспособление против скольжения. Ширина шага должна соизмеряться с крутизной ската. Чем круче подъем, тем меньше шаг. На спусках шаг несколько увеличивается…

Потом были занятия с взрывотехником. Вот это — кайф! Заложил пластит, впихнул детонатор, шарах! Все летит к чертовой матери. Вот это — сила!

Но тут снова появляется этот садист Лютаев.

— При движении вверх по травянистому склону ногу надо выносить вперед расслабленно, нагибаясь вперед тем больше, чем тяжелее груз и круче склон. Когда подъем идет прямо, ступни ног следует ставить под углом друг к другу, разводя носки елочкой…

И, что самое страшное, Лютаев мог сутками гонять пацанов по горам, выматывая их до полного изнеможения, до кровавых мозолей и соплей.

Мальчишки чуть не сдохли на тропе разведчика. Что это такое?

Дощатые и каменные заборы, кирпичные стенки с проломами, полуразрушенное здание, дымоход и ход сообщения, проволочные заграждения, кирпичная стенка со стеклом наверху и рвом с водой за нею, стена высотою в шесть метров, мишени для метания ножей и окна для метания фанат, высокая бетонная стена, кирпичная стена с битым стеклом по гребню, за ней яма с водой, поверх которой лежат бревна, высотные переходы с тросовой горкой, участок железной дороги, участок канализационной и водопроводной сети (канализация натуральная!), рвы с водой и наклонные лестницы…

— Не могу больше! — стонал от изнеможения, лежа на земле здоровенный на вид Тараконов.

— Не ссы, малыш, — успокаивал его Лютаев. — У тебя все еще впереди. Ты еще не так сможешь!

И, правда, спустя всего две недели Женя Тараконов летал по тропе разведчика, как ласточка, перекрывая все мыслимые и немыслимые нормативы.

— Ты — Геракл, Тараконов! — кричал ему с удовольствием Лютый. — Ты — истребитель, мать твою за ногу! Я сам в жизни так тропу не пройду!

— Лягушки, тритоны и саламандры — мечта настоящего гурмана! — причмокивал Лютаев на занятиях по выживанию. — Французская кухня отдыхает по сравнению с тем, что вы можете отыскать прямо у себя под ногами! Эти небольшие земноводные обитают вокруг пресноводных водоемов в странах как теплого, так и умеренного климата. Найдете вы их и в Чечне, если с голоду подыхать придется. Лягушек ловите ночью, когда их легко обнаружить по кваканью и убивайте палкой, а более крупных ловите на крючок с леской. Ешьте их целиком, предварительно сняв кожу. Тритонов и саламандр можно обнаружить под сгнившими бревнами или под камнями в тех же местах, где обычно бывает много и лягушек. И это — не все. Рептилии! В желании побаловать себя не пренебрегайте змеями, ящерицами и черепахами как возможным источником деликатесной пищи. Все они съедобны. Снимите с них чешуйчатую кожу, а затем сварите или поджарьте. Нет черепах — всегда есть насекомые! Личинки жуков, дождевые черви, кузнечики, муравьи и большинство других насекомых даже вкусны, если их правильно приготовить…

— Не могу, товарищ прапорщик! — заорал вдруг киргиз Кадра.

Его выворачивало наизнанку, чтобы не оскоромиться в учебном классе, он ринулся прямо на улицу, где его и рвануло…

Лютаев лишь улыбнулся и продолжил, как ни в чем не бывало:

— Их можно заготовить для приготовления супа или в качестве белковой добавки к другим видам пищи. Кузнечиков следует варить, чтобы уничтожить находящихся на них паразитов. Крысы, мыши, кролики и белки легко попадаются в ловушки. У этих небольших млекопитающих привычки постоянны, а зона их обитания ограничена. Найдите лаз или ход, поставьте приманку и ловушку. Несколько советов. Ряд хитростей помогут увеличить ваши шансы на успех. Чтобы поймать зверька, живущего в дупле дерева, суньте туда короткую раздвоенную палку и вращайте ее так, чтобы на нее могла намотаться шкурка находящегося в дупле животного. Вынимая палку из дупла, держите ее крепко. Выкуривайте землеройных животных из их нор. И как только добыча появится, ловите ее петлей, прикрепленной к концу длинной палки. Крысы и мыши! Мясо крыс и мышей становится вкуснее, если его потушить после варки. С этих грызунов надо снять шкурки, выпотрошить их и сварить. Варить надо не менее десяти минут после закипания воды. Все млекопитающие съедобны. С собак, кошек, ежей, дикобразов, барсуков надо снять шкуру и выпотрошить их, прежде чем приступить к приготовлению пищи. Тушить мясо следует с большим количеством листьев одуванчика…

— Слушай, прапорщик, — остановил как-то Олега командир части полковник Говоров. — Ты не слишком усердствуешь со своими червяками-лягушками?

— Зато ребята в горах, если что, живы останутся.

— Вообще-то интересно даже…

— Хотите, товарищ полковник, я вам рецепты напишу?

— Спасибо! — засмеялся тот. — Я это все уже проходил на практике…

Огневая подготовка — совсем другой компот! Здесь с ротой занимался сам капитан Сапрыкин. Стреляли с огневого рубежа лежа по стационарным и появляющимся мишеням. Потихоньку натаскались, и среди личного состава вообще не было троечников. Но тут на огневом городке снова появился этот ненавистный Лютаев.

— Балдеете? — Олег с многообещающей улыбкой прошелся перед строем.

— Стреляем, товарищ старший прапорщик. — За всех ответил Юра Басаргин.

— Да нет, вы не стреляете. Вы тут херней занимаетесь.

— Может, покажете, как надо? — С усмешкой спросил Женя Тараконов.

— А если покажу — повторите?

— Легко! — В голосе Тараконова послышался вызов.

Нет, ну действительно, что такого нового может им показать этот нудный и к тому же жестокий прапор?

— Разрешите показать, товарищ капитан? — обратился Лютаев к ротному.

— Валяйте.

— Оператор! — Лютаев связался по полевому телефону с вышкой: — Мишени — на программу «Спецназ ГРУ»!

Что это означает, младая солдатская поросль еще не знала…

Но когда со всех сторон вдруг загремели взрывы в сопровождении ослепительных вспышек и пронзительного воя сирен, проникающего в мозг подобно острым иглам, многие в строю присели от неожиданности, у некоторых ребят отвисли челюсти.

На огневом рубеже под ногами закачалась земля, будто палуба корабля при шторме. У солдат создалось полное впечатление землетрясения с сопутствующим артобстрелом.

— Старший прапорщик Лютаев к бою готов! — как положено в таких случаях, доложил Лютый командиру.

— Вперед! — скомандовал ротный.

Передернув затвор автомата, Лютый рванул вперед, туда, где все громыхало, горело, дымилось и содрогалось, как при армагеддоне.

Тут же справа, слева и впереди по ходу движения стали подниматься мишени. Нет, эти цели были не такими, по каким стреляли только что солдатики девятой роты. То фигура моджахеда из-за камня выпрыгнет, то овца перед стреляющим появится, то группа арабских наемников резко поднимется из-за травы и устремится навстречу с дикой скоростью.

Вот слева выехал автобус, в котором сидят дети. А чуть подальше и правее — из-за стены полуразрушенного здания выкатил джип с боевиками.

Лютый с невероятной скоростью бежал вперед и стрелял. В его задачу входило уничтожить все опасные цели и ни в коем случае не поразить мирные — условную овцу или автобус с детьми. Джип с боевиками требовалось поразить боевой ручной гранатой и при этом самому остаться в живых.

Лютый выдернул чеку, бросил фанату и сам одновременно отпрыгнул далеко в сторону, чтобы на три секунды залечь. И бегом дальше. А дальше прямо перед ним в мгновение вырос манекен. Не фанерный, а мягкий, совершенно похожий на человека, замахивающегося ножом. Лютый выхватил свой нож и одним резким движением отсек манекену голову. И — снова фанерные моджахеды — трое сразу, с автоматами, направленными на Лютаева, с трех разных сторон. Прыжок! Перекат! Не поднимаясь с земли — три прицельные короткие очереди.

Стоп! Конец дистанции. Запыхавшись и основательно пропотев, Лютаев бегом вернулся на исходный рубеж.

— Товарищ капитан! Старший прапорщик Лютаев упражнение учебных стрельб выполнил!

Солдатики в строю стояли обалдевшие. Если не богом был для них сейчас старший прапорщик, то вторым после бога — точно.

— Вышка! — прокричал в трубку телефона капитан Сапрыкин. — Доложите по фомкой связи результаты выполнения упражнения старшим прапорщиком Лютаевым!

— Все цели поражены. Мирные объекты не уничтожены. Оценка — отлично! — прозвучало в громкоговорителе.

— У-ау! — восторженно пронеслось в солдатском строю. — Старшему прапорщику Лютаеву: Ура! Ура! Ура!

— Эй, щеглы… — Лютый повернул к солдатикам, пялящимся на него, свое замызганное и уставшее лицо. — Мне не нужно ваше ура. Мне надо, чтобы вы все за мной повторить сумели. Понятно, олухи?

— Так точно! — В один голос гаркнул строй пацанов.

С этого момента они стали заглядывать своему инструктору в рот и ловить каждое его слово…

Зима пришла слякотная и сопливая. Выпадавший временами снег лежал чуть более суток, затем медленно, лениво таял, превращаясь в жидкую кашу и превращая горы в черные, неприветливые и даже зловещие громады. По утрам с них скатывался холодный ветер, пронизывал до костей, норовя сорвать с солдат их тонкие серые шинели.

Со стороны Чечни постоянно и с каждым днем все чаще и чаще доносились звуки перестрелок и взрывов. Там уже вовсю шла война. Все войска Северо-Кавказского военного округа были приведены в состояние повышенной боевой готовности.

На дорогах, ведущих от границ Чечни, нескончаемым потоком тянулась вереница беженцев. Люди бросали обжитые места, уходя как можно дальше от смерти и разрушения…

Лютый ничуть не жалел, что попал служить в этот учебный полк. Здесь он чувствовал себя вполне комфортно и, главное, знал, что делает нужную и важную работу — учит пацанов воевать. Он много думал о войне, о ее безобразной изнанке. Конечно, война всегда будет связана с мародерством, насилием, подлостью, и он сам неоднократно был всему этому свидетелем. Но оказалось, что у него внутри был невидимый тормоз, который не позволял ему переступить через невидимую границу и совершить бесчестный поступок.

Так во время корриды торреро не может нанести быку подлый удар, потому что существует жесткий кодекс чести. Лютый чувствовал, что на войне, как и на арене, главное не жизнь, а честь и благородство поведения.

А дома было непривычно тихо. Только телевизор работал вполголоса. И перед телевизором сидела бледная и осунувшаяся Оля с большим выпирающим из-под клетчатого шерстяного пледа животом. Она уже была на последних неделях беременности. Ее знобило. Не от ожидания близких родов, не от холода — от телевизора. Но выключить его не было сил. Он магнетически притягивал и заставлял вслушиваться в каждое слово военно-политического обозревателя.

— Одиннадцатого декабря Президент России подписал Указ № 2169 «О мерах по обеспечению законности, правопорядка и общественной безопасности на территории Чеченской Республики». Согласно этому указу, группа руководства действиями по разоружению и ликвидации вооруженных формирований должна действовать вне режима чрезвычайного положения в течение неопределенного времени. В тот же день Президент РФ выступил с коротким обращением к гражданам России, в котором объяснил, с какой целью на территорию Чеченской Республики вводятся федеральные войска.

На экране появился Борис Николаевич Ельцин. Он был как никогда мрачен и суров.

— Наша цель состоит в том, — говорил Президент, — чтобы найти политическое решение проблем одного из субъектов Российской Федерации — Чеченской Республики, защитить ее граждан от вооруженного экстремизма. Но сейчас мирным переговорам, свободному волеизъявлению чеченского народа препятствует нависшая опасность полномасштабной гражданской войны в Чеченской Республике. На двенадцатое декабря намечены переговоры между представителями России и Чечни. Мы должны предотвратить их срыв.

Оля слушала обозревателя, слушала Президента, еще плотнее укутывалась в плед и еще сильнее бледнела.

Все в гарнизоне знали, что сегодня, двенадцатого декабря, войска Министерства обороны и Министерства внутренних дел РФ вошли на территорию Чечни. Семнадцатого декабря Президент России Борис Ельцин направил Джохару Дудаеву телеграмму, в которой ему предлагалось явиться в Моздок к полномочному представителю Президента Российской Федерации в Чечне, министру по делам национальностей и региональной политики Егорову и директору ФСБ Степашину и подписать документ о сдаче оружия и прекращении огня.

На экране появилась картинка ввода войск, а голос за кадром комментировал события последних часов в Чечне.

— Начиная с восемнадцатого декабря по Грозному многократно наносились ракетно-бомбовые удары. Незаконные вооруженные формирования, верные Джохару Дудаеву, использовали тактику живого щита, дислоцируя вооруженные соединения и технику в непосредственной близости и на территории гражданских объектов. Наблюдателями были зафиксированы многочисленные жертвы среди мирного населения.

— Не могу я больше! — Оля закачалась, сидя на диване, из стороны в сторону, потом встала, вышла на кухню, подошла к окну. Долго вглядывалась в зимнюю вечернюю темень: не идет ли домой Олег. — Всюду война… Всюду кровь… Я устала…

Налила себе чаю, сделала один глоток и отставила чашку в сторону.

Олег вошел в квартиру, открыв дверь своим ключом.

— Оля! — воскликнул он встревоженно от самого порога. — Что случилось? Что с тобой, ты заболела? — Не раздеваясь и не снимая ботинок, он быстро прошел на кухню и обнял жену. — Милая, ты вся дрожишь! И руки ледяные…

— Олежек… — прошептала Оля. — У меня не руки, у меня сердце леденеет. Совсем рядом — война…

— Роднуля! — Олег нежно поцеловал жену в щеки, в виски, в шею, в губы, не выпуская из своих объятий. — Ты же знаешь: война — это моя работа.

— У тебя страшная работа.

— У меня нормальная работа. Кто-то должен и ее делать. Успокойся. — Олег тихонько погладил жену по животу. — Скажи лучше, как там наш маленький?

— Шевелится. — Оля чуть улыбнулась, подумав о ребенке, которого носила в себе. — Как начинаю волноваться, он там ножками стучит, возмущается.

— А ты не волнуйся, моя хорошая. И не бойся ничего. Договорились?

— Угу. — Оля доверчиво ткнулась носом в плечо Олега.

Боже! Как он был счастлив в такие моменты! Его любили! В первый раз в жизни его кто-то любил! И очень скоро у него появится сын…

Звонок в дверь посреди ночи ударил Лютого как током. Спрыгнув с постели, он опрометью бросился в коридор — открывать. На пороге стоял посыльный штаба части:

— Товарищ старший прапорщик, команда «Сбор-2».

Буднично как-то сказал. Или равнодушно?

Лютаев знал, что означает эта команда — боевая тревога.

— Понял. Свободен, боец. — сказал он севшим от волнения голосом и кинулся обратно в комнату — собираться.

— Олег! — Ольга приподнялась на локте. — Что случилось?

— Не волнуйся, милая. Все в порядке. Очередная учебная тревога.

— Учебная? — Оля тихо расплакалась. Может быть, все поняла?

— Тихо-тихо-тихо… Все будет хорошо, я завтра вернусь. — Только и прошептал ей на ухо Лютаев. Поцеловал и понесся в сторону казармы девятой роты.

Уткнувшись лицом в подушку, Оля расплакалась уже навзрыд, громко, не сдерживаясь.

Военно-транспортные вертолеты с солдатами подразделений особого назначения грозно рокотали над горами. Лететь на боевое задание — это вам не фунт изюма. Справа и слева от транспортных бортов шли вертушки огневой поддержки, готовые в любой момент отреагировать на вспышку снизу — на выстрел из гранатомета и ударить по назначенному району десятком всесокрушающих ракет.

Солдатики в вертушках психовали. Женька Тараконов нервно грыз губы. Не кусал, а именно грыз — в кровь! Кадра что-то непрестанно бормотал себе под нос на родном языке, складывал раскрытые ладони и будто бы омывал сверху вниз ими лицо, вроде бы молился. Серега-Кучер почему-то выл — вернее поскуливал по-собачьи, тихо и тонко. Даже Юра Басаргин — весельчак и пересмешник, которого, казалось, ничто не может вывести из себя, был угрюм и молчалив. Впервые за все время пацаны не услышали от него ни одной шутки.

Лютый молча наблюдал за своими солдатами и очень хорошо понимал, как нелегко им сейчас, какие чувства обуревают каждого из них в минуты перелета с места базирования в район выполнения поставленной боевой задачи.

А задача была не из простых. Необходимо было закрыть брешь в обороне мотострелкового батальона, вставшего на пути у большого отряда чеченских боевиков. Страшно подумать, что было бы, если бы они прорвались на территорию Краснодарского края. По некоторым данным, отряд выдвигался для совершения теракта.

— Живы? — Из кабины летчиков вышел бортинженер. — Готовность — четыре минуты.

— Приготовиться к десантированию! — громко скомандовал Лютаев.

Пацаны вздрогнули. И в это время где-то совсем близко, справа по борту вспыхнул яркий свет, грохнул взрыв. Их вертушку сильно тряхнуло в воздухе. Все невольно повернули голову направо и одновременно вскрикнули. Снизу, из ущелья, по соседнему вертолету, на котором летела часть их девятой роты, был произведен гранатометный выстрел. Вертушка вспыхнула, как факел, и на глазах у всех развалилась. Рваные куски разрушенной кумулятивным снарядом винтокрылой машины, беспорядочно кувыркаясь, полетели в пропасть…

Вертолеты огневой поддержки тут же ударили по горам своими ракетами. Получите, гады! Внизу все заполыхало. У десантников даже создалось впечатление, что их борт летит над сплошным морем огня.

На том, сбитом моджахедами борту погиб командир девятой роты капитан Александр Сапрыкин. Ему так и не удалось поучаствовать ни в одной боевой операции за всю короткую офицерскую жизнь. Все по элитным округам служил, каблуками щелкал. Какого лешего на Северный Кавказ поперся? И жена Верка у него осталась теперь вдовой, и трое детишек мал-мала меньше. Видно, судьба такая.

А в подчинении у старшего прапорщика Лютаева осталась теперь только половина роты. Маловато, однако… Каждому из них на земле, если они долетят, конечно, до места назначения, предстояло поработать за двоих.

— Не раскисать, братишки! — насколько мог бодро крикнул Лютаев. — Мужики вы или нет? Это — война, пацаны! Выше головы! Приземлимся — порвем жопы духам! Отомстим за наших ребят!

Вот теперь ребята не кисли. Лютаев видел на их лицах одно — ярость, плотно сжатые губы и звериный оскал. Такие парни порвут любого врага.

— Пацаны! — заорал изо всех сил Лютаев, — вы все — герои! А ну, за нашу девятую роту — ура!

— Ура! Ура! Ура! — Громкое троекратное ура едва не выдавило иллюминаторы вертолета наружу.

Эти пацаны разнесли бы сейчас к чертям свинячьим весь этот вертолет, если бы бортинженер не открыл боковую дверь и не выбросил вниз десантный трос.

Замигал зеленый свет фонаря. Взвыла стартовая сирена.

— Десант! Пошел! — скомандовал Лютаев, предварительно заняв место выпускающего.

И — понеслось! Один за другим ребята из девятой роты пошли вниз по тросу с высоты шесть метров, чтобы стремительно обрушиться чуть ли не на головы врага. Точнее говоря, враг расположился немного впереди по курсу, а десантировались парни на оборонительные позиции наших войск. Войск? Это сильно сказано.

Лютый выпрыгнул из вертушки последним, как и полагается выпускающему. И хорошо, что успел, потому что в следующую секунду по вертолету, когда он уже чуть клюнув носом и заваливаясь на правый борт, медленно уходил с места выброски, ударили из гранатомета. Как в дурном сне, повторилась страшная картинка, увиденная четыре минуты назад. Вертушка вспыхнула в воздухе, громыхнула топливным баком и… в дыму и пламени рассыпалась на рваные куски металла.

Оказавшись на линии обороны, Лютаев понял, что положение — хуже некуда. Практически никаких наших войск не было и в помине. Какие-то одиночные солдатики, израненные и покалеченные, еще пытались отстреливаться, швыряли в наступающих бандитов последние гранаты и предпринимали отчаянные попытки уцелеть в кровавом месиве.

Наших, то есть, тех, кто оборонялся до прибытия девятой роты, выбили почти всех. Ситуация, как в зеркале, напомнила ему последний его бой в Афганистане, только теперь это он пришел на помощь ребятам в самый последний момент.

Бойцы Лютого заняли более или менее выгодные позиции для дальнейшей обороны.

— Все живы? — кричал Лютаев, пробираясь вдоль оборонительного рубежа.

— Кажись, все! — ответил ему Курган, оказавшийся рядом.

— Огонь!

Солдатик прицелился и выстрелил. Это все, что он успел сделать в этом бою. Снайперская пуля на глазах у Лютаева пробила ему стальную каску точно в области лба, отбросив назад, на камни. Другие пацаны, насколько мог видеть Олег, действительно были живы.

— Мочи их, пацаны! — закричал Лютый.

И сам начал лупить из автомата по всему, что движется на стороне противника.

Само собой, ни о какой контратаке и речи быть не могло. Девятая рота, наполовину уничтоженная еще в воздухе, теперь насчитывала не более двадцати человек. По вспышкам со стороны врага Лютаев с небольшой погрешностью определил, что духов — человек сто, не меньше. Причем, автоматчиков было около восьмидесяти. Пять гранатометов. Столько же пулеметных точек. С ними можно было сражаться. А вот снайперы… Это особый разговор.

Готовя прорыв на этом участке обороны федеральных войск, чеченские полевые командиры все хорошо просчитали. Здесь предварительно качественно поработала их разведка. Они же — разведчики — заранее подготовили для своих снайперов выгодные огневые рубежи.

— Ребята! — снова кричал Лютый своим. — Осторожно! У них десяток снайперов!

Наши били расчетливо, пулями выдергивая духов одного за другим. Но и по нашим били, и попадали.

С холодной яростью Лютаев отмечал во время боя, как падали в рыхлый подтаявший снег, на острые камни, разбросанные в горном распадке, его ребята.

У Вали Хлебникова по кличке Батон попросту сдали нервы. Сначала он стрелял, хорошо замаскировавшись между двух валунов. Но потом неожиданно вскочил в полный рост и рванул вперед, лупя пред собой длинными очередями и даже не целясь.

— За Родину! Ура-а-а! — кричал Батон то, что слышал, наверное, от своего деда, воевавшего еще в Великую Отечественную. И пробежал-то всего ничего, шагов пять. По нему даже не били автоматчики, зная, что опытный снайпер вовремя сделает свое дело. Валька упал, будто споткнулся.

— Басаргин! — заорал Лютаев, повернувшись назад. — Базар! Рацию ко мне!

Юра Басаргин, радист девятой роты, подполз к нему с рацией на спине.

— Дай связь с Землей!

Базар развернул антенну и настроился на волну командования, оставшегося на базе.

Один, второй, третий бойцы девятой роты начали закидывать приближавшегося на расстояние броска врага гранатами. «Молодцы!» — мысленно похвалил их Олег Лютаев. Если противник подошел на дистанцию, угрожающую началом рукопашной схватки, немедленно применяй оборонительные гранаты.

— Земля! Земля! Я — Девятка! — кричал в гарнитуру радиостанции Юра Басаргин, вызывая на связь базу.

Лютаев намеревался просить командование немедленно подкинуть второй десант, потому что выдержать этот напор противника силами половины девятой роты было в любом случае нереально.

— Сейчас, товарищ старший прапорщик! — кричал связист. — Сейчас они ответят. Земля! Я — Девятка! Я — Девятка! Прием! Товарищ старший прапорщик! Мы этим гоблинам сейчас пасти порвем. А потом я с них шкуры сдеру и ребятам гандонов наделаю! Ха-ха-ха! — этот его смех сильно смахивал на истерику.

— Связь мне давай, придурок! — заорал на него Лютый.

— Земля! Я — Девятка!..

— Товарищ командир! — к Лютому подполз Кадредцин Кулов. — Там два снайпера, по левому флангу. Я знаю, как к ним подобраться!

Пока киргиз докладывал, Олег видел, как в группу его бойцов с высотки на правом фланге жахнули из гранатомета. Одним взрывом разорвало на части пятерых. И почти сразу же — слева — куда указывал Кулов-Кадра — двое ребят рухнули от снайперских пуль.

Влад Заславский неосторожно повернулся на бок, чтобы перезарядить автомат. Ему снайпер угодил точно в сердце. Владик откинулся на спину и остался лежать с открытыми глазами, глядя в небо и разбросав в стороны руки, как будто хотел напоследок обнять его.

Андрей Курганов прицельно бил из автомата. Умница мальчик! Красавчик! Что ни выстрел, то труп на той стороне, откуда наседали враги. Сначала духи довольно бодро лезли на левый фланг, зная, что там их прикроют двое снайперов. Но неизбежно нарываясь на огонь Курганова, присмирели. Сколько их положил мальчик из девятой роты? Человек пятнадцать, не меньше.

А снайпер все-таки вычислил нашего парня. И послал ему своего шмеля в горло. Захлебываясь кровью, Курганов вскочил на ноги, рванул из поясной сумки гранату, освободил ее от страхующей чеки. А по нему все стреляли и стреляли. Больно ему было… Очень, наверное, больно. Но он бросил свою последнюю гранату. Моджахедам, наверное, даже не верилось, что пацан, получивший столько свинца, способен на такое. Андрюха Курганов сделал это. И унес с собой на небо еще несколько бандитов. И только потом упал на землю. Он сделал свою работу.

Лютаев громко застонал сквозь сжатые зубы.

— Кадра! — посмотрел он с надеждой на киргиза. — Надо пройти к снайперам. Пройдешь?

— Пройду…

— Зубами их порви, воин! Иначе нам здесь всем крышка, каюк полный. Ты понял, парень?

— Я пошел, — совершенно спокойно ответил Кадра.

И ползком стал выдвигаться на снайперскую позицию. Он был рожден в горах Памира, и чувствовал себя в горах, как москвич на улицах столицы. Никто бы кроме него не смог так скрытно передвигаться в этом крохотном, зажатом между утесов распадке, просматриваемом противником со всех сторон.

Лютый стрелял непрерывно, используя автоматы павших ребят, у него просто не было времени остановиться. И постоянно менял позицию: то правее на пару метров, то чуть назад, то забирая потихоньку влево. Он вспомнил тот бой на высоте 3234 в Афганистане, когда пришлось драться и умирать в окружении «Черных аистов» — арабских диверсантов.

И сейчас ему понадобился весь накопленный опыт выживания. Да что там говорить! Его ребятки, его воспитанники сегодня каждым движением, каждым выстрелом в цель доказывали, что опыт афганской девятой роты ими был воспринят на все сто процентов!

Они отбивали непрекращающиеся атаки врага уже третий час, не давая бандитам продвинуться вперед ни на метр. А пройти вперед те могли только вот в этом распадке.

— Таракан! — крикнул вдруг Лютый. — Дух справа!

Пока Женька Тараконов отлавливал подходящую цель по фронту, справа к нему уже подкрался воин-смертник с зеленой повязкой на голове. В руке у него был нож.

Снять его пулей Лютаев никак не мог, потому что Женька перекрывал ему сектор обстрела. Но Тараконов не сплоховал. Он мгновенно перешел в низкую стойку рукопашника. Покачал маятник из стороны в сторону, чтобы его не снял прицельным выстрелом кто-то из наступающих. Вперед! Выпад! Еще один. И бандит полоснул ножом. Не попал. Хорошо Женька дрался. Не лез на рожон, не рисковал напрасно, а выждал, когда противник еще раз попытается прирезать его. Улучив момент, поднырнул к нему под руку, резко перехватил запястье с ножом и этот же нож всадил врагу в сердце.

Выиграв поединок, Тараконов грамотно упал на камни, вновь взялся за автомат и продолжал стрелять с двойной яростью, почувствовав, что он — сильнее противника.

Лютый между выстрелами продолжал отслеживать передвижение Кулова-Кадра: он полз и полз по камням в намеченный квадрат, умело используя рельеф местности.

— Женя! — крикнул он, перекрывая шум боя, Тараконову. — Прикрой киргиза на левом!

— Понял! — Женька переключился со своего сектора обстрела на ту сторону, куда уходил по-пластунски Кадра. Хорошо переключился, грамотно.

А справа в нашу сторону полетело несколько гранат. И посыпались они на наших мальчиков как камнепад. Взрывы рвали их тела на куски, разбрасывали в стороны. Но оставшиеся в живых продолжали работать. Именно работать. Они грамотно делали свое дело, как учил их Лютый.

Пожалуй, Олег ошибся в оценке количества нападающих. Их было гораздо больше сотни. Только мертвых духов лежало полторы сотни. И это на двадцать наших бойцов, из которых через три часа боя осталось не более десятка. Никто не дал слабину. Ни один не вышел вперед с поднятыми руками.

— Базар! Где связь? — крикнул Лютаев.

— Товарищ прапорщик! — Басаргин, обнимая рацию, сидел в укрытии и плакал, как ребенок.

— Связь давай, воин!

— Пиздец рации, командир. — Юрка Басаргин обнял зеленый металлический корпус и заплакал, как маленький ребенок, у которого сломали любимую игрушку.

Лютый только теперь разглядел в корпусе переносной радиостанции два пулевых отверстия…

9

Нет, ну что за судьба такая? Опять связи нет, как тогда в Афгане. И помощи с базы не будет. Все, как тогда в Афганистане!

Тогда тоже из всей девятой роты живыми оставались единицы. Еще не убили Воробьева и Чугайнова. Живы были Стас и Бекбулатов — Пиночет — классный парняга! И дрался, как черт. Лютый почему-то именно сейчас вспомнил про Пиночета, чеченского пацана, угодившего, как и многие другие на афганскую войну… В дембельском альбоме, оставленном Лютому в наследство покойным Джокондой, было несколько фотографий, где они с Пиночетом стояли в обнимку. И Белоснежки была фотка: до чего же славная и охочая до солдатской любви девчонка была — дочка санитарки из учебного полка.

Она провожала в Афган каждую очередную группу ребят, уходивших на войну, таким сумасшедшим сексом, какой не снился даже любителям тяжелого порно. Все эти воспоминания пронеслись в голове Лютого, словно кадры киноленты при ускоренной перемотке.

— Басаргин! — крикнул Лютаев, возвращаясь к действительности. — Бросай на хер это железо! Автомат бери! Огонь, мать твою мачеху!

Юрка не заставил себя просить дважды. Отшвырнул в сторону пробитую рацию и взялся за оружие. Теперь они жарили по наседавшим бандитам плечом к плечу — в два ствола.

— Женя! Таракан! — позвал Лютаев. — Как там киргиз?

— Ползет, товарищ старший прапорщик.

На секунду оторвавшись от прицела, Лютый сам посмотрел в сторону, куда ползком ушел Кадра.

Киргиз был в полуметре от первого из двух снайперов. Сжался весь, притаившись за невысокой каменной грядой, приготовился. И прыгнул вверх, как снежный барс, подкарауливший свою добычу. Налетел сверху на снайпера, держа наготове нож. Задрал ему вверх голову и резко полоснул по горлу ножом. Не задерживаясь, тут же перекатился в сторону, вжался в землю.

— Дурак! — крикнул ему Лютаев, хотя знал, что Кадра его не услышит.

Эх, парень, неверно ты оценил обстановку. Или просто в горячке короткой схватки не успел этого сделать. В другую сторону тебе надо было перекатываться! Под куст арчи — горной низкорослой елки нужно было уходить! А теперь ты лежишь на открытом пространстве.

И Кадра поплатился за эту ошибку. Из-за небольшого скального выступа на него обрушился сверху боевик. Мощный, гибкий, жестокий, в черной кожаной бандане на голове. Кадра не успел даже дернуться, а боевик уже всадил ему свой нож в спину по самую рукоять. И тут же скрылся за спасительной скалой.

Лютый дал по нему очередь и опоздал всего лишь на сотую долю секунды. Пули раскрошили серый скальный выступ, но цели не достигли.

Странно, но в этом моджахеде Лютый на уровне подсознания уловил знакомые черты. Где-то он видел этого крепкого бородача в обыкновенном армейском камуфляже и горных ботинках. На кого-то похож? Да насрать сейчас на это. Он поискал глазами Тараконова.

— Женька! Посчитай, сколько у нас людей!

И — огонь по противнику. Вот он, гад, перебегает от камня к камню. Лютый, не торопясь, прицелился. И одиночным — в лоб ему.

— Таракан!

Нет ответа. Лютаев повернул голову в его сторону и увидел Женьку Тараконова, лежавшего чуть в стороне с развороченной головой. Мозг медленно выплывал из расколотой черепной коробки на серый снег. И выстрелов с нашей стороны почти уже не слышно. И духи примолкли.

Тишина в горах.

— Басаргин! — позвал Лютаев.

— Здесь я… — подполз к нему Юра Басаргин.

Он, оказывается, в это время собирал патроны убитых товарищей.

— Товарищ прапорщик… А нас всего двое осталось… — Он поднял на Олега испуганные глаза. — И нет больше никого… Все…

— Точно все? — Ах, как не хотелось Лютаеву верить своему радисту, но в глубине души он знал, что так оно и есть.

— Убиты все, товарищ прапорщик. — Голос у Басаргина дрогнул.

— Пиздец подкрался незаметно, — с мрачным юмором сказал Лютаев. — Патронов сколько собрал, сынок?

— Четыре, товарищ прапорщик…

— Не ссы! — попытался подбодрить парня Олег. — Четыре патрона — это не так плохо. Давай, по братски: тебе два, и мне два.

По два патрона на брата? Сила…

«Это — конец», — подумал Лютаев, ложась на прежнюю позицию, чтобы подстрелить еще хотя бы пару духов.

— Сынок! — Он повернулся к Басаргину, зачем-то прикоснулся к его грязной, залитой слезами щеке своими заскорузлыми пальцами. — Не ссы, прорвемся… — И заорал дико, отчаянно: — Девятая рота, к бою!

И выискивая цель перекрестьем прицела, Лютый тихонько запел:

До чего чудесно на войне,

Когда танк проедет по спине.

После боя парни прибегут,

Меня ложкой с траков соскребут.

Командир склонится надо мной,

Скажет, спи спокойно, рядовой,

Пухом будет пусть тебе земля

Не забудет Родина тебя.[2]

Он набрал в легкие воздух, мягко потянул спусковой крючок — затворную раму заклинило. Видно, патрон в казенной части ствола пошел наперекос. Все, отбегались…

Вот тебе и война, Лютаев. Рвался сюда, как за лекарством от бессмыслицы жизни. Даже поговорку вспоминал: «Кому война, а кому мать родна». И снова попал, как сопляк, в западню. Так может быть, война — она не мать, а мачеха?..

Рядом хлопнули два последних выстрела — рядовой Басаргин стрельбу закончил…

10

Духи были всюду, окружали их, уже не таясь, со всех сторон. Они шли в полный рост, радостно переговариваясь на непонятном языке. Лютаев и Басаргин поднялись на ноги и молча смотрели на победителей.

Лютый не испытывал страха, только чувство горькой обиды неизвестно на кого. Ему вдруг показалось, что все это уже было, происходило с ним не раз, и не только в Афганистане, но и в его прошлой жизни тоже. Так значит, в мире нет ничего нового? Значит, он уже воевал и умирал когда-то?

Вот сейчас и проверим, чего он стоит: ведь главное не как ты живешь, а как ты умрешь — стоя на коленях или с поднятой головой, как русские, как наши деды на войнах умирали. А что он еще может сделать?

Лютаев потяулся к ножу на поясе и не нащупал в ножнах рукояти. Наверное, клинок выпал во времмя боя. Плохо. Очень плохо. А то можно бы было попытаться хотя бы еще одного с той стороны с собой на тот свет забрать.

— Товарищ прапорщик… — Басаргин прислонился плечом к Лютаеву, изо всех сил прижался к нему, как маленький щенок.

— Я тебе не прапорщик! — огрызнулся Лютаев. — Я старший прапорщик!

— Да какая теперь разница? — удивился солдат. — Все равно убьют.

— Есть разница, сынок. Пока мы живы, есть разница. Понял теперь, почему умнее прапорщика только старший прапорщик?

— Вы с ума съехали?

— Это ты что-то скис у меня, родной. Не шутишь совсем. А раньше — как шутил! Анекдот, что ли расскажи…

Они стояли посреди разбитых оборонительных позиций, можно сказать, на горе трупов. Без оружия, без боеприпасов. А со всех сторон к ним осторожно подходили боевики. Противников разделяли всего пара десятков метров.

— Мать вашу так! — расстроился Лютый. — Как же вас много, тварей, осталось!

— Что вы сказали, товарищ пра… старший прапорщик? — Басаргина била крупная дрожь.

Он вдруг схватил командира за руку, ища в нем помощи и защиты: так ребенок цепляется за ладонь отца, когда происходит что-то очень страшное на экране кинотеатра.

— Ты о чем сейчас думаешь, сынок?

— Домой хочу… А вы о чем?

— Насрать бы им всем сейчас на голову, раз у нас больше ничего не осталось, да кодекс чести не позволяет. — Лютаев невесело улыбнулся и добавил: — Неплохо они нас прищучили…

— Товарищ старший…

— Лютым меня называть можешь, Басаргин. — перебил он вдруг пацаненка. — Зови меня просто Лютый.

— Лютый, вы… ты…

— На ты шпарь, и все дела.

— Лютый, ты сейчас что сказал мне?

— А ты не понял?

— Ну, может, с ума сошел? — предположил Басаргин. — Дважды два сколько будет?

— Дважды два, Юра, будет восемь. Это потому, дорогой, что если эти суки нас сразу не пристрелят, то мы с тобой вдвоем драться должны за восьмерых. Тогда, глядишь, прорвемся. Смотри вниз, родной, под ноги, и чуть правее. Саперную лопатку видишь?

— Вижу.

На земле валялась совершенно пригодная для рукопашного боя малая саперная лопатка. И Лютый решил использовать ее по назначению, драться до последнего.

— А ну, попробуй незаметно, отступи к ней. И подтолкни ко мне. Может, пригодится.

— Сейчас попробую.

Расстояние до противника сократилось до пяти метров. И как только Басаргин сделал шаг в сторону, у его ног тут же взметнулись фонтанчики автоматной очереди.

— Стоять! — крикнул кто-то из духов. — Стой на месте, не двигайся!

— Эх, Юра, ну что же мы такие бараны! Хотя бы одну гранату приберегли для такого случая! — с болью в голосе сказал Лютый. — Ведь теперь и умереть, как человеку, с достоинством, нет никакой возможности! Тьфу!

— Стойте на месте! — снова прозвучал тот же голос.

Боевики уже обступили их вплотную и с интересом рассматривали, как обезьян в зоопарке. Юрка Басаргин затрясся еще сильнее.

Бандитов было около сорока человек. И стояли они вокруг шумной гогочущей толпой. Заметив Юркин страх, один из духов вышел вперед и навел на мальчишку ствол автомата.

— Ты не воин, — произнес с невыносимым презрением. — Трус!

Юрка изо всех сил зажмурился, ожидая своей пули.

— Оставь его! — мрачно сказал Лютый, давя боевика своим тяжелым взглядом. — Я здесь первый в очереди стою. — Он отстранил Басаргина и заслонил его собой.

Тут поднялся невообразимый хохот.

— Ты посмотри, какой герой! Первым умереть хочешь от пули воина ислама!

— Молодец, да!

— Ахмад! Экономь патроны! Ты так двоих одной пулей завалишь!

— Убей их, Ахмад! Я им языки вырву!

Внутри у Лютого все кипело от бессильной злобы. Он готов был уже броситься на ствол автомата, чтобы не растягивать удовольствие этим хохочущим тварям, как вдруг кто-то принялся расталкивать плотную толпу боевиков сильным плечом.

— Тихо! — прикрикнул на них подошедший человек. — Молчать, я сказал!

И сразу воцарилась тишина. Вперед выступил тот самый, в черной кожаной бандане, который зарезал киргиза. По его повадкам и властному голосу в нем без труда можно было определить полевого командира.

— Олег? — спросил он сдержанно. — Лютый?

Лютаев остолбенел. Действительно, откуда этот горец с лицом, почти полностью, до самых глаз заросшим густой черной бородой, мог знать Олега не только по имени, но и по прозвищу?

В толпе гоготавших только что боевиков прокатился ропот недоумения.

— Ты кто? — спросил удивленно Лютаев, исподлобья глядя на боевика. — Откуда знаешь меня?

— Я давно тебя знаю, воин. — Все так же сдержанно, без эмоций, даже немного равнодушно проговорил тот. — Я все про тебя знаю.

Лютаев молча прокручивал в голове свои персональные базы данных, но никак не мог выйти на знакомое лицо. Нет, с этим он никогда не встречался, это точно. Вот только голос. Голос, действительно…

— И что ты можешь обо мне знать? — пренебрежительно улыбнулся Олег. — Хватит гнать пургу. Кончайте нас, и дело с концом. Провидец гребаный…

— Не спеши на тот свет, воин, — произнес невозмутимо бородач. — Сиротой жизнь прожил, сиротой и умереть решил? Не выйдет.

Бородатый чеченец в черной кожаной бандане откинул за спину свой автомат, поправил портупею с висевшими на ней кинжалом и пистолетом Стечкина, снял с шеи армейский бинокль в футляре и передал его кому-то из толпы боевиков.

И принялся медленно и немного театрально расстегивать пуговицы камуфляжной куртки — сверху вниз.

— Зря раздеваешься, — сказал ему Лютый насмешливо, — я мужчинами не интересуюсь…

Последние его слова вызвали у боевиков взрыв ненависти и негодования. Кто-то от избытка чувств выпустил в белый свет автоматную очередь.

Лютый все никак не мог понять, что за спектакль перед ним разыгрывается. И вдруг будто молния шарахнула у него перед глазами. Амулет! Это был его арабский амулет, который подарил ему шесть лет назад земляк в Кандагарском аэропорту и который остался лежать на высоте 3234 в Афганистане. Бородач носит на груди тот самый амулет! Ошибки быть не могло.

— И теперь ты не узнал меня, Лютый? — чеченец скривил в улыбке губы.

— Не может быть… — прошептал Олег. — Ты, что ли, Пиночет?

— Да. Я — Пиночет. Не думал, что мы с тобой вот так вот встретимся.

— Тебя же убили там, на высоте под Хостом! Я сам видел.

— Как видишь, живой.

Всего лишь на полсекунды для Лютого перестали существовать и восставший из мертвых Бекбулатов, и несчастный Юрка Басаргин, и свора боевиков, потрясающих автоматами на фоне чеченских гор.

Январь 1989 года.

Дорога из Гардеза на Хост. Высота 3234.

Зубами вцепились в линию обороны остатки девятой парашютно-десантной роты. Пиночет спрыгнул в траншею вслед за бегущим по ней «Черным аистом». Но тут наемник обернулся и выстрелил в него в упор. Пиночет качнулся, выронил автомат и, как танк, пошел на врага, мертвой хваткой вцепился ему горло, нашел в себе силы навалиться и только потом потерял сознание…

— Я думал, что ты погиб тогда… — сказал с сожалением Лютаев: до этой минуты он был уверен в этом абсолютно. — А ты — жив. И ты, значит, теперь дух?

— Какой же я дух? Живой я! — жизнерадостно рассмеялся полевой командир Бекбулатов. — Аллах не дал мне умереть там, в Афгане. Как видишь, не дал умереть и сейчас. Велика мудрость всевышнего и священно имя его. Аллах Акбар!

— Аллах Акбар! — разом воскликнули все боевики.

Показав амулет, Бекбулатов спрятал его на груди. А у Лютаева вновь яркой вспышкой возникла перед глазами картинка…

Январь 1989 года.

Дорога из Гардеза на Хост. Высота 3234.

Все ребята девятой парашютно-десантной роты уже перебиты, лежат вперемежку с «Черными аистами». Кругом, как и сейчас в Чечне, горы трупов.

В живых осталось только трое, в том числе Лютый, озверевший и онемевший от боли — своей и чужой. Уже прилетели вертолеты поддержки и сделали свое дело: смели залпами остатки нападавших моджахедов.

Тут же приземлилась штабная вертушка. Полковник, вылезший из нее, сразу же подошел к Олегу.

— Сынок! Почему связь не отвечала?

А Лютый стоял перед ним и, ничего не слыша, рапортовал:

— Товарищ полковник! Девятая рота поставленную боевую задачу выполнила! Дорога на Хост свободна! Колонна может идти!

— Солдат! — Тряс его полковник. — Ты меня слышишь? Почему у вас связь не отвечала?

— Товарищ полковник! Девятая рота поставленную задачу выполнила! Дорога на Хост свободна! Колонна может идти!

— Да не будет никакой колонны! — заявил неожиданно полковник. — Война окончена, солдат! Не будет колонны!

И тогда Олег отошел в сторону и, размахнувшись, швырнул в небо спасший ему жизнь амулет…

— Плевать мне, живой ты теперь или дух, — жестко сказал Олег Бекбулатову. — Если ты все сказал, убей меня.

— Убей! — закричали бандиты.

— Убей неверного!

— Убей во имя Аллаха!

— Аллах Акбар!

— Тихо! — гаркнул на них Бекбулатов. — Я сам решу, как мне поступить с пленными…

Остатки отряда Бекбулатова длинной чередой, вытянувшись в колонну, уходили в горы. Шли по одному, молча, угрюмо. Пленников — Лютого и Басаргина — определили в середину. Полевой командир шел замыкающим.

Где-то через два часа непрерывного изнурительного восхождения по узкой и крутой горной тропе, по которой даже горным козлам и барсам удалось бы пройти с великим трудом, Пиночет нагнал середину отряда. Долго шел рядом с Лютаевым, молча, ни слова не говоря. Руки у Олега крепко связаны веревкой, а конец ее был обмотан вокруг запястий Юрки Басаргина. Длины веревки хватало ровно настолько, чтобы они могли, не мешая друг другу, идти в гору. Но стоило одному из пленных сорваться с кручи, как сразу же за ним полетел бы и другой. Бежать в такой связке было совершенно невозможно.

Первым заговорил Лютаев. Не ради установления контакта, а из чисто военного любопытства.

— Пиночет, почему ты ведешь своих людей наверх, на перевал? Ты же должен был идти в Краснодарский край…

— А что мне делать в Краснодарском крае? — вдруг спросил тот. — Яблоки кушать? Их и в моей Чечне полно. Я иду далеко, к своей основной базе, чтобы восполнить потери и боезапас. Внизу, у Грозного, меня сильно потрепали.

— Не понял, — Лютаев был обескуражен. — Мы охраняли распадок, чтобы не пропустить тебя и твоих людей на Краснодар, в Россию!

— Вас снова обманули, Лютый, — с искренним сочувствием сказал Бекбулатов. — Мне не нужен Краснодар, повторяю. У меня — другие задачи и цели. Надеюсь, ты не станешь спрашивать, какие именно?

— Не стану.

И еще три часа они без привала и даже коротких остановок уходили в горы.

Уже ночью остановились на небольшом и сравнительно ровном плато. Здесь горели костры, пахло мужским потом и жареным бараньим мясом. В скалах, возвышающихся над ровной террасой, Лютый приметил несколько пещер. Видимо, эти ниши в камнях были не природного происхождения. Неужели рубили вручную? Маловероятно. Но ниши-то были! И еще пленники заметили большое количество верховых лошадей и вьючных ослов.

Отряд рассредоточился по плато. Бекбулатов присел у одного из костров, и ему, как уважаемому человеку, тут же поднесли на широком металлическом блюде баранью голову, обложенную по краям запеченными на костре овощами.

Пленников пока оставили у вертикальной скалы, для острастки долбанув пару раз каждого прикладом автомата.

— Лютый… — впервые за все время заговорил Юра Басаргин. — Почему они нас не убили сразу?

— Наверное, Аллах пока не дал команду, — предположил Лютаев.

— А откуда тебя этот, с бородой, знает? Что за висюльку на шее он показывал?

— Сынок, ты лучше отдыхай, пока есть возможность. И не задавай лишних вопросов.

— А хочешь, смешной анекдот расскажу?

— Вот это — хороший ход. Рассказывай.

— Две старушки заблудились в лесу. Плутали, плутали, вдруг им навстречу прапорщик идет. Бабки к нему: товарищ военный, нам на станцию, мы правильно идем? А прапор: где правильно, где правильно? Коленки вихляются, ступня ставится нечетко…

— Я тебя предупреждал, Басаргин, не трогай прапорщиков. Наряд вне очереди, отработаешь, когда вернемся…

— Эй, ты! — прикрикнул на Лютого подошедший бандит и ткнул стволом автомата в Лютаева. — Ты! Вставай. Тебя зовут. — Ножом он обрезал веревку, связывавшую двух пленников. — Иди вперед!

Он подвел Олега к одному из многочисленных костров, возле которого на маленьких ковриках лежали полевой командир Бекбулатов и еще двое бородачей.

— Присаживайся рядом, — Пиночет пододвинул Олегу свободный ковер.

Лютый не стал отказываться от предложения, сел и протянул к костру руки. Он молча смотрел, как взлетают к ночному небу яркие желтые искры, и почти забыл об опасном соседстве.

— Знакомься, — Бекбулатов показал рукой на одного из бородачей, тощего, высокого, с длинной бородой и умным лицом, на котором выделялись большие выразительные, восточного типа глаза. Он привычными движениями тонких пальцев перебирал коралловые четки. — Это тот самый Усама, командир «Черных аистов», с которым мы воевали с тобой под Хостом. А это… — Он кивнул в сторону третьего сидевшего у костра бородача. — Ильдар Ханхоев, уважаемый человек.

Уважаемый человек сделал вид, что не заметил Олега. Зато Усама слегка наклонил голову и довольно доброжелательно посмотрел на гостя. Олег с непроницаемым выражением лица молча кивнул арабу и снова уставился на костер. Он был рад, что ему удалось скрыть волнение, охватившее его при звуке этого имени.

— Рад видеть тебя живым и невредимым, — кивнул Усама Олегу. — Мне вдвойне дорога сегодняшняя победа, потому что ты настоящий воин, как и твои солдаты. Но мои — лучше. Знаешь почему? Потому что мы — воины Аллаха…

Усама замолчал, и пауза затянулась надолго. Бекбулатов и Ханхоев с выражением преувеличенной вежливости на лицах ждали продолжения его речи. Лютый сообразил, что Усама и есть здесь главный, а Бекбулатов теперь пашет на этого араба. Это он только с виду гордый командир. На самом же деле, скорее всего, Пиночет теперь полностью зависит от араба и его каналов снабжения.

А Усама остановил на Лютаеве пристальный, пронизывающий взгляд. Олег даже подумал, уж не гипнотизер ли этот «первый среди аистов».

— Знаешь, о чем я сейчас думаю? — спросил Усама.

Лютый сказал, что вообще-то не очень этим интересуется.

— Ну-ну, не надо мне грубить, — мягко одернул его Усама. — Я уважаю тебя как воина и видит Аллах, всем сердцем хочу подарить тебе жизнь. Но не могу этого сделать. Теперь ты знаешь, где находится наша база. А значит, как только ты свяжешься со своими войсками, сразу же наведешь на нас вертолеты с ракетами. Нет, я не отпущу тебя отсюда живым, командир Лютый. Одно могу для тебя сделать: я сейчас уйду, а вы вдвоем, — он бросил взгляд на Пиночета, — можете еще поговорить. Вы же друзья… — Он повернулся к третьему участнику встречи и сказал: — Идемте, уважаемый Ильдар…

Они степенно удалились. Лютый и Пиночет остались наедине, но метрах в десяти от них Олег заметил еще двух сидевших у костра бородачей — личная охрана Пиночета.

— Хочешь знать, как я выжил и попал в армию Усамы? — спросил Бекбулатов, перехватив любопытный взгляд Лютого. И попал в точку.

Олег кивнул: ситуация как-то не располагала к многословности. Перед смертью не наговоришься. Но все, что было связано с девятой ротой и боем на высоте 3234, не могло его не интересовать.

— И потом, у меня к тебе тоже будут вопросы, — с хитрецой заметил Бекбулатов.

— Мы что, будем торговаться? Не смеши меня, Пиночет. Я все равно смертник. И отвечать на твои вопросы, касающиеся моей службы, не буду. Лучше сразу убей.

— Другого ответа я от тебя и не ожидал. Давай лучше расскажу о себе. Ты видел, как меня там, в Афгане, убивали?

— Да, видел. Но не мог помочь, не успел…

— Знаю. Так вот, меня не убили. Я был лишь очень тяжело ранен. А тот араб, с которым я дрался и который всадил в меня десяток автоматных пуль, был Усама! Да, именно он. Во время отхода «Черных аистов» с нашей высоты он неожиданно заметил, что я еще дышу!

— И вдруг спас того, кто только что его убивал? — недоверчиво спросил Лютый. — Так не бывает!

— Бывает! Сначала он хотел меня добить, прирезать. Но потом посмотрел на мое лицо — и признал во мне мусульманина! Он был вестником Аллаха, это я понял потом, когда оправился от ран, хотя с такими дырками в груди не выжил бы никто и никогда. Произошло настоящее чудо! — Бекбулатов говорил о происшедшем с ним без всякого фанатизма, честно и искренне, как человек, глубоко уверенный в своей правоте. — Усама рассказывал позже, что сам не знает, почему приказал своим воинам вынести меня с поля боя, доставить в лагерь. Потом, на базе «Черных аистов», меня долго лечил хороший доктор — американец. Мне обеспечили отличный уход, буквально пылинки с меня сдували. Ты не думай, в Афгане я больше не воевал. Хотя тебе известно, что наши… то есть, ваши, советские, сражались там еще два года после вывода войск. Но Усама сказал мне: Аллах сохранил тебе жизнь для служения нашему святому, правому делу! Теперь ты мой!

— И ты стал моджахедом… — утвердительным тоном сказал Олег.

— Как видишь, стал. Возьми свой амулет, — он снял с шеи и протянул Лютому его медальон.

— Как он оказался у тебя? — спросил Олег, надевая талисман. — Я же выбросил его в горах!

— Советские войска ушли с высоты у дороги на Хост. А Усама через год снова вернулся туда со своим отрядом. Теперь это была его дорога. И Гардез — его. И Хост. Кто-то из «Черных аистов» нашел этот амулет. А я его гораздо позже увидел случайно и выкупил. Это ведь память о тебе и ребятах из нашей девятой роты.

Олег молчал и думал о том, что все это похоже на сказку из «Тысячи и одной ночи». Таких совпадений не бывает. Но талисман лучшее подтверждение тому, что Пиночет говорит правду. Если шестигранник, покрытый арабской вязью, опять вернулся к нему — что это означает? Может, что-то значит, а может, и ничего.

— Ты не представляешь, как мне жаль, что ты не веришь в Аллаха, Лютый, — с болью в голосе произнес Пиночет.

И замолчал, глядя в звездное небо, словно надеялся там увидеть своего Бога и попросить его наставить друга на путь истинный.

— Ну, две сказки ты мне уже на ночь рассказал, — улыбнулся Лютаев. — Расскажи и третью. У нас, в России, говорят: Бог троицу любит.

— Расскажу тебе сказку про Белоснежку — без паузы ответил Пиночет, как будто ожидал услышать от Лютаева именно эту просьбу. — Помнишь Белоснежку? — Он произнес это имя, словно пароль.

— Не понял, — удивленно посмотрел на него Лютаев. — При чем тут Белоснежка? До меня доходили слухи, что наш военный городок в Таджикистане полностью был вырезан местными исламистами… И она погибла.

— Все верно. И у нас с ними существует самая тесная связь. Так вот, она погибла, но ее не зарезали, тут ты неправ. Толпа правоверных забросала ее камнями, как блудницу, согласно законам шариата. Однако я точно знаю, что там, в Пенджабе, остался ее сын. Его спасла одна мусульманская семья. Мальчика теперь зовут Али. А Белоснежка звала его Алешей — Алексеем.

Они помолчали, вспоминая дела минувших дней, когда оба были в одной команде и прикрывали друг другу спину в бою. Но теперь судьба развела их по разные стороны фронта.

Олег никак не мог сообразить, зачем Пиночет рассказал ему о Белоснежке. Все равно он теперь не сможет помочь мальцу — ему самому, может, жить осталось пару минут.

— Ладно, давай без соплей обойдемся, — Лютаев встал, давая понять, что не хочет продолжать разговор. — Что собираешься с нами делать? Сейчас расстреляешь, или сначала яйца нам отрежешь, как это у вас принято?

Бекбулатов вскинул на него удивленный взгляд и сказал тихо, с обидой:

— Зачем так говоришь, Олежка? Пока не станем убивать. Подожди немного, ты что, торопишься туда?

Бекбулатов сделал едва заметный жест рукой, показывая на небо. Но двое боевиков, следившие издали за пленником, восприняли это движение как руководство к действию. Они подбежали к Лютому и, подталкивая его стволами автоматов, повели его к высокой скале. У входа в одну из пещер они заставили его низко нагнуться и шагнуть в кромешную темноту. Туда же вслед за ним загнали прикладами полураздетого Юру Басаргина. Вход в пещеру тщательно завалили тяжелыми камнями.

— Как дела, сынок? — спросил Лютаев, ощупью найдя ровное место возле ближайшей стены.

— Херово, Лютый, — ответил невидимый Басаргин. — Умирать неохота.

— И мне не хочется. А у нас есть выбор?

В пещере пахло сырой теменью и было холодно. Олег скинул с себя камуфляжную куртку и отдал ее Басаргину, оставшись в одном армейском свитере.

Впрочем, какая разница для тех, кому уже утром суждено умереть по приговору самого справедливого в мире шариатского суда? Недолго осталось терпеть. Одна только мысль не оставляла Лютого в покое: зачем Пиночет, то есть, теперь уже полевой командир Бекбулатов отдал ему амулет?

Под утро Олегу приснилась жена. И ребенок — розовощекий пухленький карапуз. Он держит его на вытянутых руках и легонько щекочет пальцами, а тот тянется к нему и хохочет, хохочет… Мальчонка совершенно голенький и такой теплый! Такой мягкий! Олег прижимает к себе и чувствует, что это его плоть, его кровиночка. Оля — счастливая и веселая — подходит ближе и нежно обнимает Олега, целует в щеку. Но вдруг она начинает терять очертания, к темному небу возносится ее полупрозрачный силуэт… Сначала она машет ему с высоты руками, словно зовет к себе или за собой, а потом и вовсе исчезает из виду. Карапуз же начинает страшно плакать и звать ее, вырывается из отцовских рук, бьет ножками, больно толкается…

— Вставай, русский! — услышал он сквозь сон грубый голос. Открыл глаза и понял, что лежит в пещере на холодном и сыром каменистом полу рядом с Юрой Басаргиным. А над ними наклонился боевик из отряда Бекбулатова. — Жрите давайте, свиньи!

Моджахед бросил прямо на пол две черствые лепешки и поставил ведро с водой. После этого вышел через узкий проход и задвинул за собой камень.

— Юра, вставай, — позвал Лютаев.

— Не могу, командир… — простонал несчастный. — У меня ногу свело от холода…

— Надо, пацан, надо! — настаивал на своем Лютаев. — Иначе некого будет духам расстреливать. Ты о них подумал? Вставай живо! Ешь! — Олег размочил в воде небольшой кусочек лепешки и наощупь засунул его в рот солдату.

Басаргин через силу начал рассасывать хлеб во рту.

— Вот так, молодец, парень! — похвалил его Лютаев. — Ешь. Может быть, силы нам еще понадобятся.

С трудом расправившись с третью кавказской плоской лепешки — лаваша — Басаргин нашел в себе силы подняться и сесть.

А Лютый вдруг встал, затейливо выругался. Потом сел в самом дальнем углу пещеры и притих.

— Командир… — в темноте перебрался к нему Басаргин. — Лютый… Ты чего?

— Пока спал, Оля приснилась — жена… И сын…

— Я видел твою жену в городке. Красивая такая! Погоди, какой сын? У тебя же не было сына…

— Да, пока еще нет. Но будет! Оля беременна, и скоро должна родить мне Ваньку. А во сне сынок уже был большой, лет, наверное, двух… Хороший такой, здоровый!

— Смотри! — воскликнул вдруг Басаргин.

Из этого, дальнего угла пещеры видна была крохотная щель. Тот, кто приносил пленникам пищу, неплотно задвинул камень, и у самого пола, на уровне пола, осталось небольшое отверстие.

— Посмотрим?

— А что ты там сможешь увидеть?

— Пока еще не знаю, — ответил солдат и, подойдя к заваленному камнями входу, лег на живот, стараясь хоть что-нибудь рассмотреть, что происходит снаружи.

Но ничего, на первый взгляд, особенного там не происходило. На знакомом уже плато, по другую сторону которого был крутой и бездонный обрыв в ущелье, быстро передвигались несколько десятков пар человеческих ног. А прямо за каменным завалом, заменяющим при входе в пещеру дверь, дежурили двое охранников. Почему двое? Потому, что они переговаривались между собой. Причем, на русском языке. Впрочем, неудивительно. В кавказских республиках русский язык, как и везде в Советском Союзе, использовался как средство межнационального общения.

— Лютый, — негромко позвал Басаргин. — Духи там чего-то разбегались туда-сюда, как термиты.

— А нам какое дело? Пусть себе бегают.

— Да нет, там суета какая-то целенаправленная. Ты же сам учил нас на занятиях, что разведчик должен уметь извлекать полезную информацию из любых, даже микроскопических мелочей.

— Не морочь мне голову. Какую еще информацию ты там извлек?

— Они костры затушили. Это — раз.

— Ничего это не значит.

— Копыта вижу. Много! Ослов подогнали. Значит, будут основательно грузиться.

— Что из этого следует? — спросил Лютаев, как будто экзаменовал курсанта учебной роты.

— Командир, из этого следует только одно — духи готовятся к дальнему переходу и планируют какую-то мощную операцию.

— Не факт. Может быть, они просто меняют место дислокации, переносят базу в другое место.

— И это возможно.

— Хватит. Заткнись. И без твоего анализа тошно.

Они долго сидели молча. Лютый — в дальнем углу пещеры. Басаргин все у той же щели при входе. Разговаривать ни о чем не хотелось.

А Лютый снова вспомнил Афган, ребят из девятой парашютно-десантной роты. И Джоконду снова вспомнил, и Пиночета, с которым так неожиданно вчера встретился, и Воробышка…

Он подумал, что судьба любит поиздеваться над людьми и ведет их по жизни одной ей известными, запутанными, как нити в гордиевом узле, стежками. И с чего это вдруг ему вчера Пиночет про Белоснежку рассказал? Белоснежка погибла — жив ее сын, зачатый от кого-то из солдат учебного полка, сын полка в буквальном смысле. Может, даже его сын?

А Воробышек, славный и чистый пацан, который так и не смог пересилить себя и воспользоваться доступностью Белоснежки — давно мертв. А Оля — девушка Воробья — стала теперь его женой и ждет от него ребенка… Вот есть в этом всем какая-нибудь система? Ясно, что нет… От всего этого мозги перегреваются, одна извилина за другую заходит…

— Лютый! — позвал Юра Басаргин, лежавший у входа в пещеру.

— Чего орешь, воин?

— Я подслушал разговор охранников!

— Поздравляю… А я тут кое-что вспомнил…

— Да плевать, что ты тут вспоминал! — окончательно забыл о субординации солдат. — Слушай меня! Они — эти двое — как я понял, только сегодня ночью пришли сюда, на базу. И пришли из нашего военного городка!

— Откуда? — переспросил Лютый, и сердце у него болезненно сжалось.

— Они между собой говорили, что за операцию по минированию жилого офицерского дома в нашем городке каждому из них Усама должен заплатить по две тысячи долларов!

— Какого дома? — Внутри у Лютого все оборвалось. — Комсостава?

— Они сказали — офицерского, точно, офицерского!

— Но там же… Там же Оля!

Лютый вдруг заметался по пещере, как раненый зверь. Он разбил в кровь кулаки о каменные стены, бил их ногами и жутко, страшно матерился. Это продолжалось долго. Очень долго. Потом, выбившись из сил, он в самом дальнем углу сел на корточки и затих.

Басаргин подполз к своему командиру, чтобы сказать пару слов утешения.

— Посмотри на щель, Юрка! — произнес Лютаев неожиданно спокойным голосом. Видишь, свет немного по полу стелется.

— Ну и что?

— Давай-ка, живо собери тут все мелкие камушки и быстро размечай пол на квадраты.

— На фига, Лютый?

И тут же получил звонкий подзатыльник.

— Ты совсем охренел, боец? Какой я тебе Лютый? Я тебе — товарищ старший прапорщик!

— Так это же другое дело, командир! — Похоже было, что Басаргин такому повороту событий даже обрадовался.

Если Лютаев заговорил о субординации, значит, шансы на спасение есть. Пусть самые крохотные, мизерные, дохленькие, но все же… Басаргин летал по пещере, как сраный веник, чтобы побыстрее выполнить команду — разметить пол на квадраты, и через пару минут доложил: — Готово, товарищ старший прапорщик!

— Так, хорошо. И видно немного. Теперь давай, Юрок, вставай на четвереньки.

— Чего? — удивился парень.

— Придурок, делай, что я сказал. Видишь, я тоже встаю рядом с тобой на карачки. И вот по этим самым квадратам — пошли — голыми ручонками ощупываем каждый сантиметр. Может, железка какая-нибудь найдется, гвоздь какой чечены забыли… Я еще вчера заметил, что пещера — человеческих рук дело. Не естественного происхождения эти пещеры. Здесь когда-то давно серьезные дела местные мутили… Пока не могу объяснить, что именно. В общем, я сказал: встал раком и обследуй пол.

Ползали они так примерно с полчаса. Отутюжили всю пещеру.

— Пустой номер, — наконец признал свое поражение Лютаев. Он отошел к противоположной от входа стене, сел к ней спиной. — Ничего нам с тобой, пацан, здесь не светит… — И вдруг вскрикнул: — Тихо!

— Что такое? — Басаргин тут же оказался рядом с ним.

— Юрка! Это что такое тут? Пощупай…

— Где?

Из стыка стены и пола, в самом дальнем углу пещеры, торчал кончик материи.

— Кажется, похоже на тряпку? — спросил солдат.

— Сам ты тряпка, олух! Понюхай сначала!

— Ну и че? Говном, что ли, воняет.

— Нет, дружок. Не все ты в жизни знаешь, и настоящего говна еще не нюхал. Это, малыш, прорезиненная ткань, похожая на наш общевойсковой защитный комплект — ОЗК. Откуда она здесь? Почему здесь торчит?

— А если потянуть?

— Себя за хер потяни, ладно? Только аккуратно, чтобы не оторвать. А ткань эта — ориентир. Надо выяснить, откуда она здесь взялась. Давай, шустро, снова камни ищи. Только покрупнее и поострее, чтобы их типа стамесок можно было использовать.

Через пять минут Лютый и Басаргин уже пыхтели, расширяя с помощью каменных зубил дыру вокруг торчавшего из-под земли куска прорезиненной ткани. Они сбили в кровь руки, обломали все ногти на пальцах, но не обращали на боль никакого внимания. Терпели и продолжали вгрызаться в слой гравия, устилавшего пол пещеры. Правда, выходило у них в час по чайной ложке. Не густо.

А снаружи, на покатой площадке на краю пропасти, усилился шум. Даже в пещере стали слышны крики, стук копыт, звон металла.

— Юрка! — тяжело дыша от напряжения, проговорил Олег. — Взгляни, чего там у духов делается?

— Лютый… Товарищ старший прапорщик! — Встревоженно произнес Басаргин, припав к щели. — Духи точно оставляют базу! Они что, решили нас здесь замуровать?

— Да они охренели, что ли? — крикнул Лютаев. — Нам же отсюда не выбраться! Мы же подохнем здесь! — Он кинулся к заваленному входу, приник к щелке у самого пола.

Действительно, лагерь боевиков пустел на глазах. Один за другими боевики с тяжелыми рюкзаками за спиной, с калашами в руках, шествовали мимо пещеры, в которой остались замурованные пленники. Лютый уступил место отталкивавшему его Басаргину.

— Эй! Есть кто-нибудь? — насколько мог громко крикнул тот в маленькую амбразару.

Ему никто не ответил. Видно, уже и охрану от пещеры убрали.

— Командир, — растерянно сказал Юра, — Кажется, они ушли и решили нас здесь похоронить заживо…

И вдруг снаружи прогремел мощнейший взрыв. Казалось, горы содрогнулись, как живые. Лютаев и Басаргин одновременно бросились ничком на пол пещеры и прикрыли затылки руками. Когда смолк шум и шорох падающих камней, они осторожно подняли головы.

— Во блин! — не веря своим глазам, проговорил Лютаев. — Юрка, глянь, что делается…

Вход в пещеру был открыт, пусть не полностью, но достаточно для того, чтобы можно было выползти наружу. Воздушной волной от взрыва камни, которыми была завалена пещера, были сметены и отброшены в сторону.

— Пошли-ка, только аккуратно, посмотрим, что там… — скомандовал Лютаев.

Они по очереди выползли из пещеры, осмотрелись. От огромного лагеря боевиков остались только пепелища костров. Ни людей, ни животных. Ушли все.

— Смотри, Базар, они свалили не туда, откуда мы вчера пришли, — заключил Лютаев. — Видишь, там, справа, тоже вчера была тропа. А теперь обе заблокированы напрочь!

Да, тропа была, но теперь ее завалило гигантскими обломками скал. Без спецснаряжения нечего туда и соваться. Выходит, Усама оставил лагерь и перекрыл за собой дорогу? Они заперты на неприступном плато, как на необитаемом острове. Лютаев подумал, что Усама все-таки подарил ему жизнь, вот только стоит ли его за это благодарить, вот в чем вопрос?

— Нет, а с какого хера они так шустро отвалили? — удивился Лютый.

— Бес их знает. — Юра сел на большой камень в паре метров от входа в пещеру и обхватил голову руками.

Лютаев быстрым шагом обошел площадку по краю пропасти. Далеко внизу, на самом дне ущелья, резво бежала порожистая горная речка, сверху похожая на узкий ручеек. На глаз до нее было не меньше километра. Ближайшую перпективу везде перекрывали скалы и горы, а на них громоздились другие, еще более высокие. Ловушка! Стопроцентная ловушка. Где же из нее выход? И есть ли он вообще?

Какое-то неясное чувство заставило Олега вернуться к пещере. Он откинул с десяток крупных камней и нырнул в сырой полумрак. Через секунду, оттуда донесся его дикий крик:

— Базар! Юрка! Давай сюда!

Басаргин кинулся на помощь, он был уверен, что Лютый в ней нуждается. Вбежав в пещеру, он остолбенел. В противоположной стене, как раз в том месте, где они пытались камушками расковырять гравий вокруг куска прорезиненной материи, зияла огромная, в рост человека, дыра.

Оба одновременно заглянули в нее — она вела в соседнюю пещеру!

— Ну, ни хрена себе! — вырвалось у Лютаева. — Не иначе как Бог нам помогает?

— Вообще-то я в Бога не верю, — заметил Басаргин.

— Ну и дурак. Смотри! — Лютый перешел во вторую пещеру и похлопал рукой по уложенным в штабель ящикам, некоторые из которых были разбиты рухнувшими на них камнями. — Давай берись, вытаскиваем их наружу…

Находки превзошли все ожидания. На тяжелых защитного цвета деревянных контейнерах была нарисована черной краской свастика и сдвоенные молнии — отличительный знак войск СС.

— Басаргин, а ты хоть знаешь, что это?

— Понятия не имею. Германское что-то…

— Это не что-то, воин. Это — резервный склад воздушно-десантной дивизии СС. Они воевали здесь в тысяча девятьсот сорок третьем году. Вернее, не сами воевали, а чеченскими руками. Дирижеры, инструкторы, то есть, были немецкие, вооружение и техника тоже. А музыканты были местные. Ты понял? Потому-то и вход в пещеру — рукотворный, а не природный. Помнишь, я тебе говорил об этом.

— Помню. А откуда вы это все знаете? — удивленно спросил солдат.

— А оттуда, что есть у меня в славном городе Красноярске хороший друг — старик Пахомыч, ветеран войны. Он здесь в сорок четвертом воевал с бандформированиями немецких приспешников. И рассказывал мне, что немцы по всем этим горам в неприступных местах такие склады устраивали. Они знали, что биться тут придется не год и не два: война в горах — дело серьезное. Значит, в первую очередь нужны базы неприкосновенного запаса. Представь, что наши зажали в окружении здесь, скажем, батальон СС. Не проблема! Ты посмотри! Боеприпасов не только на батальон — на полк хватит… А ну, пацан! Шевели копытами! Переносим ящики на свет, поближе к выходу!

Всего они так и не вытащили, но и того, что достали, хватило бы с лихвой на неделю войны.

— Малыш, вот это удача… — Не веря своим глазам, говорил Лютый, рассматривая трофеи.

Все, что когда-то с немецкой аккуратностью укладывалось в промасленные ящики, внутри было еще раз проложено плотной вощеной бумагой, обернуто влагопоглощающей тканью и пересыпано каким-то хитрым порошком. В таком виде это добро может храниться если не тысячу, то хотя бы лет сто уж точно.

В одном из ящиков Лютый, чуть ли не рыдая от счастья, нашел радиостанцию и динамо-машину для ее запитки. Все в рабочем состоянии. А в других обнаружил мины с часовым механизмом, десяток новеньких, смазанных маслом шмайсеров с комплектами боеприпасов, несколько парабеллумов, фирменные эсэсовские кинжалы, альпинистское снаряжение, шипованные ботинки… Олег тут же переобулся в отличные немецкие берцы.

Но еще больше его удивило содержание последнего ящика. Там были парашюты!

— Хэндэ хох! — неожиданно услышал Лютаев у себя за спиной.

Сначала он вздрогнул, потом медленно обернулся и разразился семиэтажной матерной тирадой… Перед ним в картинной позе, широко расставив ноги, со шмайсером наперевес застыл Юра Басаргин — в полном облачении рядового Ваффен СС.

— Товарищ старший прапорщик! — умоляющим тоном попросил Басаргин. — А можно, я вот так прямо к нам в часть и заявлюсь? Представляете, подхожу я к нашему КПП и говорю дежурному: матка, млеко, курки, яйки давай…

— Я тебе счас твои яйки оборву, — заорал на него Лютый. — Рацию, обалдуй, видишь?

— Ну, вижу, — мальчишка в один момент посерьезнел.

— От нашей сильно отличается? Разберешься?

— Да запросто. Она же старая, в десять раз примитивнее нашей. Только надо антенну снаружи развернуть как можно дальше и подвесить.

— Погоди выходить. Сначала вот это надень, — он показал рукой на парашют. Давай, помогу тебе надеть подвесную систему.

Экипированные с немецкой обстоятельностью и вооруженные до зубов, они взяли рацию, динамо-машину и направились к выходу из пещеры.

— Погоди, — сказал Лютый, возвращаясь к ящикам. — Я парабеллум возьму и кинжал эсэсовский на память. Стань отличная.

— А можно мне тоже кинжал?

— Перебьешься, нижним чинам не положено.

— Командир… — едва не заплакал Юрка.

— Хотя ладно, не помешает. Не пропадать же добру.

Они вышли из пещеры, щурясь от яркого света.

— Але! Красавец! — спохватился вдруг Лютый. — Ты чего, в натуре, в фашистской форме уходить собрался?

— Ну, товарищ старший прапорщик! Ну что вам, жалко? — заныл солдат.

— Я сказал — сними эту гадость. Видишь, я в одном свитере.

— Товарищ полковник!

— Нет.

— Товарищ генерал армии!

— Ладно, хер с тобой, — засмеялся Лютаев.

— А зачем мы все-таки парашюты надели? Вместо броников? — поинтересовался Басаргин.

— Все вопросы потом, партайгеноссе Базар. Усек?

— Нет, — честно признался воин.

— Не мотай мне нервы, фашистская морда, а то пристрелю за Родину, за Сталина!

— Яволь, майн либер херр!

— Сам ты хер, фриц проклятый! Давай связь!

— Я не фриц, товарищ фельдмаршал. Я — Штирлиц! Земля! Земля! Я — Девятка! Земля! Земля! Я — Девятка! Прием! Земля! Я — Девятка! Прием!

И вдруг — уже не ждали беды, а она пришла — откуда-то сверху ударили по ним из автоматов.

— Базар! В укрытие с рацией! — заорал Лютаев. — Продолжай вызывать!

Сам тут же сгруппировался, перекатился за большой камень у самого входа в пещеру, занял рубеж обороны и долбанул в небо из шмайсера. Четко заработала немецкая машинка! Как старый надежный «Зингер». Даром, что пятьдесят лет в пещере провалялась. Одно было непривычным — затворная рама слева, а не справа, как у нашего «Калашникова», и рассеивание при стрельбе значительно больше.

— Ну, что ж ты, сука фашистская, нос-то задираешь! — ругался Лютый на шмайсер, заметив при стрельбе, что при длинных очередях ствол слишком сильно уводит вверх. Но уже через несколько секунд он приноровился — сказывался высокий класс огневой подготовки.

По радисту в пещере сверху били одновременно человек пять. А Юрка, как на грех, спрятался не очень надежно — у самого края входа в пещеру. Угол рации был на виду. Но он продолжал вызывать! Вызывал Землю, наплевав на опасность.

По Лютаеву работали пять автоматчиков. И снять эти цели на такой верхотуре из шмайсера было практически невозможно. А в горах побеждает тот, кто находится наверху.

Это позже Олег прокачает ситуацию и поймет, откуда здесь вдруг появились эти стрелки. Обе горные тропы была взорваны после ухода отряда Усамы. Таким образом, минеры уходили последними, с большим опозданием, и заметили, что пленникам удалось выбраться из пещеры. Ясно дело, им захотелось пострелять по живым мишеням.

— Юра! Передавай наши координаты! — кричал Олег между очередями, которыми он огрызался наугад, вслепую, подняв автомат над верхней кромкой своего камня, потому что боевики не давали ему поднять головы.

— Передавай о минировании офицерского дома!

— Передаю уже! — ответил радист и через пару минут доложил: — Готово! — Он тут же подключился к стрельбе.

Хуже всего было то, что несколько боевиков уже спустились по канатам на площадку перед пещерой и рассредоточились за большими камнями, которые ее покрывали в хаотическом беспорядке. Двое из наседающих решили пробежать по краю пропасти, чтобы найти укрытие понадежнее, и тут же полетели мешками вниз. Лютый ласково погладил свой шмайсер в знак благодарности за хорошую службу.

Тем временем по канатам на плато спустилось еще человек десять. Лютаев изловчился и из своего укрытия в два кувырка перебрался в пещеру к радисту, который тоже продолжал отстреливаться.

— Пацан! Ты все передал?

— Все!

— Е-мое! Ты ранен?

— Да руку, суки, зацепили.

Боевики — уже двадцать с лишним человек — подбирались к нашим ребятам по террасе плато, используя естественные укрытия. Их разделяло несколько десятков метров. У входа в пещеру рванула граната, потом другая.

— Все, Юрка! — закричал Лютаев. — Оставаться нельзя! Они нас зажмут в пещере и гранатами закидают, а здесь взрывчатки видимо-невидимо. Рванет так, что мало не покажется. Не дождемся мы вертушек. — Он нырнул в дальнюю пещеру и вернулся с часовой миной, что-то там покрутил и положил у входа в пещеру.

Потом приготовил несколько противопехотных гранат, по форме похожих на бутылку, и одну за другой бросил их в сторону боевиков. — Делай, как я. За мной!

— Куда, командир?

— За мной, воин! — Лютаев ринулся к обрыву. — Юрка!

Радист побежал к нему, поворачиваясь вокруг своей оси и поливая камни свинцом, как из шланга. Чеченцы увидев человека в эсэсовской форме, да еще со шмайсером, от удивления перестали стрелять.

— Вперед! — скомандовал Лютый, столкнул Басаргина в пропасть и прыгнул следом сам. Позади них бухнул взрыв.

Свободное падение. Сердце уходит в диафрагму от страха и радости полета. В ушах свист воздушных потоков. Оба десантника считают, как учили: пятьсот раз, пятьсот два, пятьсот три! Чека! Купол! И хлопки над головой: парашюты наполняются воздухом.

— Есть! Юрка! Есть! — кричит от радости Лютаев, даже не замечая, что сверху, с плато, по ним продолжают стрелять.

— Мы летим! — так же счастливо орет Басаргин. — Хера вам! — показывает столпившимся у края пропасти боевикам средний палец. — Хера! Хера лысого! Ха-ха-ха-ха!

Фантастика! Рассчитанные на длительное хранение немецкие купола оказались в полном порядке. Но уже через минуту возникла нешуточная проблема. Ущелье оказалось не таким уж глубоким. Во всяком случае, оно было гораздо мельче, чем стандартная высота в восемьсот метров, с которой привыкли десантироваться наши парни. Слава богу, что хватило запаса свободного падения для раскрытия купола парашюта.

Лютаев так сильно ударился ногами о землю, что ему показалось, будто они ушли в почву по колени. Устоять, само собой, он не смог и покатился кубарем по каменистой почве. Хорошо, что успел вовремя потянуть одну из строповых групп и погасить купол, иначе бы волокло его по земле еще неизвестно сколько.

А Юрка Басаргин — он и здесь продолжал выдрючиваться — вообще не приземлился.

Лютый, отстегнув подвесную систему (не таскать же за собой раскрытый парашют по горам, как хвост) первым делом принялся за розыск пропавшего боевого товарища. Здесь, на дне ущелья, вдоль реки проходила довольно широкая грунтовая дорога. Но Юрки на ней не видно. Справа и слева — на обочинах — его тоже не было. Лютый все глаза проглядел.

Пробежал в обе стороны метров пятьдесят и вернулся на прежнее место. Некоторое время он стоял в полнейшем недоумении.

— Эй! Гаденыш мерзопакостный! — с надрывом закричал прапорщик. — Выходи, подлый трус! Я же тебя, Юрочка, когда найду, по голой заднице ремнем отхожу, сучий ты потрох! Ты с кем решил в прятки поиграть? Отзывайся немедленно, ебух головатый! Выходи, ничего тебе не будет!

И услышал Юркин тоненький и жалобный голосок:

— Лю-у-утый! Лю-у-утенький! Я здесь! Здесь я!

— Тьфу ты, зараза! — подняв голову, Лютый увидел, что Юрка висит в двенадцати примерно метрах над землей, зацепившись парашютом за толстую ветку растущего прямо в склоне горы дерева. Если отстегнет подвесуху и полетит вниз — точно, разобьется в лепешку.

— Ты, семихер пятиногий! — заорал на него Лютый. — Умнее ничего не мог придумать? Я так и знал, что ты мне выкидон под конец пьесы устроишь, кошкин выкидыш! Прыгай теперь оттуда, как хочешь!

— Я же разобьюсь, Лютый!

— А я к тебе на могилку букет принесу из хризабудок и гладиолухов!

— Лютый! — неистово закричал вдруг Юрка Басаргин. — Справа наши едут!

— Какие наши? — не понял Лютаев.

— Колонна Бээмпэ! Навскидку — мотострелковый развернутый полк!

— Молодец! — сменил гнев на милость Лютаев. — Есть все-таки от тебя польза, говнюк! Ну, повиси пока, а я побежал — приличных людей встречу!

И в самом деле, Басаргин сверху, как с отличного наблюдательного поста, легко засек и просчитал колонну наших боевых машин пехоты: в полном составе мотострелковый полк.

Остановить головную командирскую машину Лютому не составило никакого труда.

— На новую базу переходим, — сообщил командир полка Лютаеву. — Севернее. Прыгай на броню, в госпиталь отвезем.

— Нет, мужики, ошибаетесь. В госпиталь мне не надо. И вам на новую базу пока не время.

— Ты что, прапор, сдурел? — возмутился полковник. — Ты мне еще указывать будешь, куда ехать?

— Буду, товарищ полковник, — ответил Лютаев. — Вы уж извините наглеца. Но мы с вами не на север, а на северо-восток сейчас рванем на полной скорости. Это — чуть-чуть выше в горку. С утра туда ушел конно-вьючный отряд арабского террориста Усамы и чеченского полевого командира Бекбулатова.

— Что-о? — обрадовался комполка. — Ты не шутишь, прапорщик?

— Старший прапорщик, товарищ полковник. А старшие прапорщики никогда не шутят.

— Да я за этим Усамой еще с Афгана гоняюсь! Где он? Показывай! Задушу!

— Я тоже за ним с Афгана гоняюсь. Сейчас поедем. Только помогите одно дело сделать.

— Быстрее говори, какое дело?

— Фрица надо одного с дерева снять.

— Какого, блядь, фрица? Ты что, прапор, пьяный в жопу?

— Нормального фрица. Точно вам говорю — эсэсовец, парашютист. Еще с Великой Отечественной здесь на дереве болтается, и никто его снять оттуда не хочет.

— Ты дурак или просто придурок?

— Голову наверх поднимите, товарищ полковник.

— Еж твою мать! — полковник чуть с ума не съехал, увидев на дереве полудохлого Рэмбо в эсэсовской форме. — Мужики! — крикнул он, оборачиваясь к своим мотострелкам. — А ну, снимите мне этого фрица!

— Не стреляйте! — истошно заорал с дерева Юрка Басаргин. — Я наш! Я ваш! Русский я, братцы. Нихт шиссен!

Спешившиеся мотострелки подхватили купол парашюта, на котором десантировался Лютый, растянули его под деревом наподобие батута.

— Прыгай, придурок!

Юрка отстегнул подвесную систему и полетел вниз, как нормальный русский человек — на руки к своим братьям по оружию.

Бой на высоте 1853 длился уже более трех часов. Преимущество явно было на нашей стороне, хотя моджахеды и занимали более выгодную позицию — на самой вершине, а нашим солдатам, среди которых находились и Лютаев, и Юрка Басаргин с перевязанной рукой, приходилось штурмовать эту высотку от самого подножия.

Но, во-первых, здорово помогали бээмпэшки: они дербанили духов из скорострельных пушек, не давая им поднять головы. А во-вторых, к третьему часу радистам мотострелков удалось связаться с оперативным штабом федеральных войск на Северном Кавказе и вызвать вертолеты огневой поддержки.

Уже через пятнадцать минут после их официального визита на высоком в прямом смысле слова уровне вся горка под номером 1853 была сметена с лица земли и перестала существовать.

— Погуляем? — предложил Лютый Басаргину, когда стрельба закончилась.

— Отчего не погулять, командир? — вопросом на вопрос ответил Юра.

В сопровождении мотострелкового отделения они направились на плановый вечерний обход руин и пепелища. Кругом лежали трупы бандитов, отовсюду доносились стоны раненых.

Лютый, ясное дело, искал Усаму. И нашел его. Вернее, увидел. Араб и с ним еще трое моджахедов уходили по лощине в сторону козьей тропы, рассчитывая через несколько минут скрыться в рельефе крутых горных склонов.

— Мужики! — расстроился Лютый. — А ну, побежали быстрее! Они же уйдут сейчас в горы! Стоять, суки потные!

И все открыли огонь из автоматов по духам. Те не отвечали. Они явно старались не ввязываться в новый бой, а хотели вывести из-под удара своего командира — Усаму.

Лютый присел на колено, прицелился в араба, шмальнул одиночным, но… в последний момент один из боевиков заслонил его своим телом. Усама успел нырнуть в расщелину и пропал из виду.

Другие наши бойцы прицельными выс-релами достали еще двоих бандитов.

— Усама ушел! — чуть не плача, заорал Лютый. — Ушел, сучара!

Все подбежали к тому месту, где остались лежать трое боевиков.

Один из моджахедов был еще жив, хотя и тяжело ранен. Он лежал на животе, прижавшись бородатой щекой к залитому кровью серому камню скалы, и тяжело, с надрывом, дышал. Лютый с опаской подошел к нему, ожидая какого годно сюрприза, как вдруг тот со стоном перевернулся на спину. Это был Пиночет!

И в одной руке у него была граната, а палец второй продет в кольцо чеки.

— Пиночет! Ты?

— Я, Лютый… — прохрипел тот из последних сил и выпустил гранату из рук: она откатилась в сторону. — Я видел, как ты… стрелял в Усаму…

— И ты прикрыл его собой?

— Так надо, Лютый. Я — воин ислама… Без воли… Аллаха и волос с головы… не упадет…

— Делай что должен, и будь что будет. И я буду так же поступать.

— Правильно, Лютый… Ты выжил… Это… амулет… амулет… или Аллах тебя хранит. Из всей девятой ты один остался.

Лютый разрезал эсэсовским кинжалом камуфляж на груди Бекбулатова и с облегчением вздохнул: на его взгляд, рана была несмертельной. Конечно, он не полевой хирург, но какой-никакой опыт практической медицины у него все-таки есть.

— Ты будешь жить, Пиночетик, потерпи, я вызову медиков. — Лютый замахал руками, показывая санитарам, что есть раненый…

Но Бекбулатов его уже не слышал. Он отключился из-за потери крови…

11

Стоило Лютому появиться в родной части, как он тут же почуял неладное. Встреченные офицеры и солдаты отводили взгляд в сторону, как будто боялись взглянуть ему прямо в глаза. Сердце у него сжалось от дурного предчувствия. Подойдя к своему дому, он увидел на его месте развалины. В глазах у него потемнело.

Лютаев бросился к руинам, взбежал на груду ломаного бетона и арматуры… Упал лицом в серое крошево, повторяя имя жены, как заклинание. Звал и звал ее, все еще на что-то надеясь: — Оля! Оленька!

— Олег! Не надо! — несколько офицеров попытались оттащить его в сторону. — Олег! Оли здесь нет! Ее не нашли под развалинами!

Он в ярости кинулся на них с кулаками. Бил своих нещадно, до крови, не жалея, как врагов, пока кто-то не решился ответить ему тем же. Он снова упал на землю и пополз к развалинам, шепча разбитыми в кровь губами:

— Оленька! Сын! Где мой сын!

В конце-концов Лютого с трудом скрутили, на всякий случай связали ему руки и на плащ-палатке отнесли в медсанчасть, где полковой доктор вколол ему лошадиную дозу успокоительного.

Когда он, наконец, пришел в себя, то увидел у своей кровати командира части. Полковник Говоров сел рядом на стуле и начал говорить казенным, лишенным эмоций голосом — так было легче ему самому.

— Взрыв прогремел за полчаса до того, как мы получили от твоего радиста сообщение, — рассказывал он лежавшему с закрытыми глазами на спине Олегу. — Погибли почти все, кто в это время находился в доме. Оля, сам понимаешь, тоже была там… Скорее всего, мощное взрывное устройство было заложено прямо под вашей квартирой. Особый отдел ФСБ и военная прокуратура проводят расследование. По подозрению в пособничестве террористам задержан прапорщик Гадилюк… Не зря ты ему портянку в пасть затолкал! А лучше было бы прибить его тогда на месте, суку! — Говоров с силой шарахнул себя кулаком по коленке.

— Не хочу… — сказал Лютый. — Не могу я так больше жить…

— Надо жить, Олег. Надо.

— Я любил ее… Мы ждали сына… Как же я теперь? Зачем мне жить без нее? Как мне жить без сына?

Весь следующий день он бездумно шатался по части, никого не замечая, ни на что не реагируя. Казалось, он так и не смирился с потерей жены и ребенка, и все еще надеется встретить Олю на территории военного городка.

А к вечеру Олег напился вусмерть. Жестоко. Тяжело. Без меры. Упал замертво на одну из кроватей в казарме павшей в бою девятой роты и проспал там почти двое суток. Утром он вышел на улицу, и все, кто встречал его, отшатывались в сторону. Он был совершенно седой — белый, как лунь.

В тот же день его вызвал к себе командир полка Говоров.

— Поезжай-ка ты в отпуск, брат, — от души посоветовал полковник. — Нельзя тебе сейчас здесь оставаться. На тебя не то что стены, воздух здесь давит. Все напоминает о ней. Отвлечься надо, сменить обстановку.

Он замолк, сочувственно разглядывая подчиненного. К его удивлению, Олег ответил спокойно, даже рассудительно.

— Отвлечься? — Лютый даже нашел в себе силы усмехнуться. — Во-первых, от чего? А во-вторых, как вы это себе представляете? Я все свое в себе ношу, от себя куда деваться, посоветуйте?

— И все равно, Олег, — полковник по-отечески положил руку ему на плечо. — Давай, двигай в отпуск… Может, на родину, в Красноярск съездишь? У тебя ведь там мать осталась. Или я ошибаюсь?

Олег кивнул с мрачным видом.

— Ошибаетесь, товарищ полковник. Насчет матери ошибаетесь. А отпуск я возьму. У меня тут дело одно образовалось, очень важное дело. Но не в Красноярске. Спасибо вам за предложение…

Пенджаб встретил Олега сильным порывом ветра, принесшим с собой запахи восточного базара: пряностей и жареного бараньего шашлыка. Толпа на железнодорожном вокзале была одета по-восточному пестро и бедно. И вообще, Востока здесь стало гораздо больше с тех пор, как он был в этом городе последний раз. Лютому даже показалось, что он вернулся в Афганистан.

Дом, в котором, по словам Пиночета, милосердные слуги Аллаха приютили сына убитой ими Белоснежки, он нашел сразу. Ему помог русский бомж — старик-пенсионер, встреченный им на выходе из вокзала. По его словам, весь город знает, где живет пятилетний русский мальчик.

— Али! — Услышал Лютый требовательный женский голос, как только приблизился к традиционному азиатскому жилищу из саманного кирпича с совершенно плоской крышей, на которой летом сушат абрикосы и виноград-кишмиш. — Принеси воды, сынок!

Лютаев осторожно приблизился к дувалу — высокому забору из самана — и заглянул во двор через трещину между кирпичами. Тот ли это Али, которого он ищет?

Через двор с двумя пластиковыми ведрами бежал к торчавшей посреди двора колонке чумазый, худющий белоголовый мальчуган, в середине февраля одетый лишь в рваные штанишки, дохлый замызганный свитерок и резиновые тупоносые галоши на босу ногу. Но ведь даже в сравнительно теплом Пенджабе в феврале температура воздуха не поднимается выше восьми градусов!

У Лютого сердце обливалось кровью, когда он смотрел, как мальчонка тонкими ручонками, надрывась, накачивает ручным насосом воду из бетонного колодца. Налил два красных ведра и потащил в дом — откуда только взялись силы.

— Али, — закричала все та же женщина. Саму ее Лютый пока не видел, она была в доме на женской половине. — Где тебя ветер носит? Покорми овец, да потом убери за ними.

И мальчишка послушно побежал за кухонную пристройку к клетям, где недовольно блеяли голодные овцы. Долго скреб там кетменем — набрал полные корзины помета и потащил все в печь-тандыр, установленную посреди двора. Сухой помет шел на растопку. Хозяйка дома пекла в тандыре самсу — пирожки с мясом, ароматные лепешки и тандыр-кабоб — здешний шашлык.

— Али! Неси дрова — скоро хозяин придет, кормить его надо!

Пацан валился от усталости с ног, но побежал выполнять новое поручение. Набрал в чулане заранее приготовленный хворост и потащил к печи.

Из женской половины вышла хозяйка дома. Это была дородная — килограммов под сто двадцать — тетушка, одетая в цветастые национальные штаны из натурального шелка и такое же пестрое платье, поверх которого была накинута кофта из ангоры и толстый пуховый платок. Запястья рук женщины, ее пальцы, уши и шею украшали золотые побрякушки, а брови были подведены сурьмой.

— Скройся с глаз! — крикнула она мальчишке, и тот с проворством бездомного котенка юркнул в какую-то щель.

— Эй! — Кто-то хлопнул Лютого по пояснице. — Ты чего здесь стоишь? Чего высматриваешь? Ты кто такой?

Олег повернулся и увидел перед собой толстопузого коротышку-таджика в стеганом халате-чапане и лохматой белой папахе.

— А ты кто такой? — соответствующим тоном поинтересовался Лютаев.

— Что? — возмутился пузан. — Это мой дом! Ты зачем пришел сюда?

— Я привет тебе привез издалека, — сказал Лютый первое, что пришло на ум.

— Привет? Какой привет? От кого привет?

— Не привет, а предложение.

— Что за предложение?

Надо было как-то выкручиваться. И Лютый показал пузану единственную ценную вещь, которая у него была при себе.

— Смотри, — он чуть откинул полу своей черной кожанки, под которой в плечевой кобуре красовался новенький парабеллум.

Олег очень хорошо знал, что в этих краях такие машинки та же валюта, как водка или самогон в России. Украшение жещины — золото, украшение мужчины — оружие.

— Вах! Закрой, на улице не показывай. Шавкат прислал, да? Из Душанбе, да?

— Да-да! — ухватился за соломинку Лютый. — Шавкат из Душанбе.

— Слушай, дорогой! — расплылся в улыбке толстопуз. — Что ты сразу не сказал? Почему в дом не пошел?

— Как я в дом могу войти без хозяина? Харам!

— Молодец! — похвалил его брюхоногий толстяк. — Харам понимаешь! Проходи в дом! Дорогим гостем будешь!

— Вай, ханум! — увидел он во дворе свою жену с неприкрытым лицом. — Брысь отсюда! Не видишь, у нас гость дорогой! И не появляйся, пока тебя не позовут! Ах, эти женщины, — осуждающе покачал он головой. — С ними строго надо!

Дородная таджичка прошмыгнула на женскую половину дома. А толстяк, усаживая Олега на ковер на полу, спросил его, сколько он хочет за свой парабеллум. И по тому, как спрашивал, нетрудно было догадаться, что пистолет ему страшно понравился. Короче, он мгновенно подсел на немецкую технику.

— Меняю на парня, который у тебя воду на себе носит, — предложил Лютаев.

— Согласен, бери парня, только зачем он тебе? Слабый, совсем дохлый…

Олег без слов снял с себя кобуру и протянул таджику. А тот выхватил пистолет, снял с предохранителя и направил его Лютаеву в лоб.

— Хозяин, харам, — осуждающим тоном напомнил ему Олег с легкой улыбкой на лице.

— Харам, харам, — повторил тот, — только зачем мне отдавать парня, если у меня есть такой пистолет? Объясни, а? — И он нажал на спусковой крючок.

Раздался металлический щелчок, выстрела не последовало. А уже через минуту коротконогий толстяк был аккуратно связан по рукам и ногам и с надежным кляпом во рту усажен в мужской половине на почетное хозяйское место за достарханом. Лютый даже подложил ему под спину мягкие подушки, чтобы было удобно. Рядом сидела его стреноженная ханум.

— Али… — позвал Лютый тихонько, выходя во двор и надевая на себя кобуру с пистолетом. — Алеша! Алешенька!

Мальчишка с опаской выглянул из дверей хозяйственной пристройки.

— Ты кто? — спросил он удивленно. — Откуда знаешь, что меня Алешкой зовут?

— Иди сюда, малыш, — поманил его Лютаев, присев на корточки. — Не бойся, иди. Я — русский.

Пацан подошел. Елки-палки! Как же он похож на Белоснежку, просто одно лицо. А Лютый даже имени ее не знал.

— Ты знаешь, как звали твою маму? — спросил он дрогнувшим голосом.

— Конечно, знаю. Мне хозяйка сказала. Мама умерла, а звали ее Наташа. А ты? Ты кто такой? Почему ты меня Алешкой зовешь? Меня все тут Али называют…

— Я, — замялся Лютый, выпрямлясь. — Я это, как его… — он набрал в грудь воздуха и выпалил на выдохе. — Алешка, я твой папа.

Мальчишка бросился к Лютаеву, крепко-крепко обвил ручонками, прижался чумазым лицом к его коленям.

— Папка, ты пришел… — прошептал пацан сквозь тихий плач и слезы. — Я так ждал. Я знал, что ты за мной придешь… Обязательно придешь…

У Лютаева подступил к горлу комок, но он взял себя в руки. Времени на сантименты не оставалось…

Оставаться в Пенджабе им было не с руки, а в Душанбе они пробираться не стали — на попутках доехали до Ташкента. Там брат Курбаши Пернебай, тоже ветеран афганской войны, помог Олегу с оформлением документов, и уже через пару дней счастливый Алешка летел с папой самолетом узбекских авиалиний в Красноярск.

Сначала парень возбужденно вертелся в своем кресле у окна, смотрел за борт в иллюминатор, спрашивал, почему летают самолеты и откуда берутся облака. А потом в одно мгновение скис и заснул, сладко посапывая носом.

Олег накрыл сына одеялом, которое принесла стюардесса, и достал из нагрудного кармана групповое фото, которое подарил ему на память Пернебай. На ней он был запечатлен в ташкентском госпитале вместе с его Олей и другими состоявшими на излечении ребятами.

Оказывается, она не поверила в гибель Воробья после получения похоронки, и рванула в Туркестан искать его по госпиталям и медсанбатам. Ей удалось найти несколько ребят, которые рассказали ей, как погиб ее жених. И они упросили Олю сфотографироваться с ними, потому что она была чем-то похожа на Белоснежку, только в сто раз красивее.

Только теперь Олег понял, как она попала в ташкентский поезд, где он увидел ее впервые. Как же жаль, как жаль, что он тогда в узком коридоре вагона прошел мимо и не заговорил с ней! Все могло быть иначе, все сложилось бы по-другому, и она сейчас была бы жива. А у него было бы два сына.

Олег достал из сумки дембельский альбом и вложил туда еще одну фотографию…

Какая же сволочь эта судьба!

Лютаев подвел сына за руку к обитой черным дерматином двери на третьем этаже самой обычной красноярской пятиэтажки и сказал:

— Вот тут, Леха, мы с тобой и проживаем. Запомни, сын, самое главное, что есть в жизни у человека, это семья и дом. Это брат, как крепкий тыл у армии. Без него никакая победа невозможна. Здесь мы с тобой будем держать оборону.

Он поставил на пол свою сумку, снял у сына с плеч солдатский вещмешок, достал из него ключи на кольце от гранаты и открыл дверь. Навсфечу им по коридору бежал испуганный неожиданным нашествием гостей Пахомыч. Олег тут же обругал себя за недостаток сообразительности: надо было предупредить деда письмом, что он решил нагрянуть в Красноярск. А то вон он как задыхается и за сердце схватился: неровен час, удар хватит старика.

— Ты чего, Олега, с неба свалился?

— Ну считай, что так, дед! — рассмеялся Лютый. Я же десантура, или ты забыл? В дом-то пустишь?

— Да проходи-проходи! — затараторил старик и, не дожидаясь рекомендаций, метнулся на кухню к холодильнику — за водкой и закусью.

Олег и Алешка прошли в комнату, сели за стол. Кроме него, четырех простых стульев и старого резного комода в углу больше в помещении мебели не было. Спал дед в туристическом спальном мешке на полу.

Пахомыч в это время гремел на кухне кастрюлями, что-то доставал из настенного шкафа, что-то перекладывал. Наконец, убедившись, что одному ему не управиться, позвал на помощь Олега. Вместе они принесли из кухни маринованные грибочки, квашеную капустку, вареную картошечку, розовое солененькое сальце и неподъемную бутыль самогона. И только теперь Пахомыч сообразил, что Лютаев явился к нему не один.

— Е-мое! — развел он руками. — А это кто ж такой будет? — кивнул он подбородком на Алексея.

— А это, дед, мой сын, — потеплевшим голосом сказал Лютый.

Старик постоял немного, потоптался на месте, похлопал голубыми выцветшими глазами и… сел с Олегом рядом.

— Значит, сын…

— Да сын я, сын! — звонко крикнул мальчуган и убедительно покивал светлой своей головкой: мол, не сомневайся, дедушка, так оно и есть.

Лютый и Пахомыч с улыбкой переглянулись.

— Ну и как тебя зовут, сын? — поинтересовался старик, слегка наклонившись к пацаненку.

— Алексей Олегович зовут! Разве вам непонятно?

— Так я и так тоже седой, да мне ведь по возрасту положено. А ты поторопился, парень… Ага… Значит, седой… И где же тебя так приложило?

— Не могу говорить. Тяжко.

— Ага… Не надо, значит?

— Слушай, Пахомыч, у меня здесь гитара моя где-то была заныкана. Давай, споем?

— А давай! — махнул рукой повеселевший старик, встал со скрипом в суставах и притащил стоявшую за комодом в углу гитару.

Олег подкрутил колки, настроил инструмент и запел хрипловатым, задушевным голосом:

Дымилась роща под горою,

И вместе с ней горел закат.

Нас оставалось только трое

Из восемнадцати ребят!

Как много их, друзей хороших,

Лежать осталось в темноте

У незнакомого поселка,

На безымянной высоте…

— Погоди, Пахомыч! — спохватился Лютый, отставляя в сторону гитару. — Я же тебе подарок привез!

Он наклонился к сыну и отобрал у него эсэсовский кинжал. Мальчишка захныкал, но Олег достал из той же сумки горсть патронов и высыпал на пол перед мальцом. Тот занялся подсчетом боеприпасов, забыв об опасной игрушке.

— Смотри, дед! Я совершенно случайно оказался на Кавказе в тех местах, где тебе в сорок четвертом воевать пришлось! Вот тебе кинжал оттуда!

— Ешкин кот! — хлопнул себя Пахомыч по лбу, как будто забыл о чем-то важном. — И у меня для тебя подарок хороший есть!

— Да ну! — удивился Лютый: он вдруг прикинул, что это будет первый подарок в его жизни.

Пахомыч, встав со стула, засеменил к старому комоду, открыл его, что-то достал и вернулся, неся на вытянутых руках точно такой же эсэсовский кинжал.

— Держи, Олежек! Это тебе! Я тоже совершенно случайно оказался в тех горах, где тебе воевать довелось.

Они обменялись клинками и, чуть не расплакавшись, обнялись. Потом снова сели за стол и накатили еще по одной…

— Папа! — позвал Олега Алешка. — Па-а-апка!

— Да, что тебе, сынок? — посмотрел в его сторону Лютый.

Пацан сидел на полу и перелистывал старый дембельский альбом, с интересом разглядывая молодые веселые лица на черно-белых фотокарточках.

— Папа, а это кто?

У Лютого опять защемило сердце.

— Это, Алешка, мои друзья. Девятая рота, сынок…

— Девятая рота? — переспросил мальчишка.

— Девятая рота… — тихо прошептал Лютый.

Неожиданно громкий звонок в дверь заставил его вздрогнуть. Он вопросительно взглянул на Пахомыча: мол, сам откроешь или как? Но старик с загадочным выражением лица махнул рукой и похлопал себя по сердцу, изобразив бровями болезненное состояние организма.

Ничего не подозревающий Лютаев пошел к двери, открыл ее… И растерянно отступил назад: на пороге с виноватой, жалкой улыбкой стояла его мать…

Примечания

1

Текст О. Вихлянцева.

2

Текст А. Денисова.

Content

Юрий Коротков. Олег Вихлянцев
Девятая рота. Дембельский альбом

Часть первая МАТЬ МОЯ МАЧЕХА

1

2

3

4

Часть вторая ОПРАВДАННОЕ УБИЙСТВО

5

6

7

Часть третья ПОТЕРЯННЫЙ РАЙ

8

9

10

11

Примечания