Катерина Шпиллер

LOVЕушка для мужчин и женщин

Прыжок через крокодила

В голову пришел сюрреалистический образ моей жизни. Улица о двух сторонах, очень похожая на улицы израильских городов. С одной стороны — ветхие, уродливые дома для бедных, с ржавыми решетками на окнах, с бесстыдно вывешенным сушиться прямо на улицу дранным нижним бельем, с дурным запахом из окон кухонь… На другой стороне — новые высотки, будто летящие вверх, со стеклянными балконами, с роскошными подъездами, струящимися светом, с зелеными двориками, которые вечерами освещают элегантные фонарики. Улицу делит пополам безупречная, как принято в Израиле, асфальтированная дорога.

И вот она я… Вроде бы уже на той, светлой стороне улицы, но иногда приходится бегать зачем-то на старую — понюхать, что ли, «аромат» прошлой жизни, дабы еще сильнее полюбить нынешнюю? Все еще пытаюсь разобраться в чем-то, что-то хочу доказать? Кому? Уж точно не себе. Неужели тем, кто и поворота моей головы в свою сторону не заслуживает? Боюсь, что да. Люблю доказывать. Хотя пробовать что-то вдолбить в голову упертым дуракам — занятие неблагодарное и нелепое. Что ж, возможно я бываю нелепа…

Впрочем, отвлеклась. Итак, мечусь с одной стороны на другую, и вдруг безупречный асфальт начинает плавиться под ногами, кипеть, сдвигаться, а из него лезут… крокодилы и акулы (о, психиатру будет любопытно: крокодилы из асфальта!), которые, естественно, пытаются меня, как минимум, укусить, а как максимум, сожрать. И кто же такие, эти недобрые животные? Мои сомнения, страхи? Омерзение от всей предыдущей жизни? Или это образы моих врагов, коих немало?

Вот так живешь себе тихо, незаметно — и нет у тебя врагов. Не то, чтобы друзей полно, но врагов точно нет: кому ты нужна, чтобы враждовать с тобой? Стоит высунуть свой нос, заявить о себе хоть как-то, напомнив, что ты — тоже человек и имеешь право на свое мнение, тут же выясняется, что большинству это не по нутру. И тогда уже всем до тебя есть дело. Как плесневые грибы в сырости, в твоей жизни вырастают враги и недоброжелатели. Что ж, это жизнь, ее законы. Будем считать, что полет проходит нормально.

Эта книга в каком-то смысле — итог огромной внутренней работы. Обыкновенный анализ без лишних эмоций, с воспоминаниями и обращениями к себе самой — той, прошлой. О любви, о ненависти, нежности и мерзости, но с холодной головой. По крайней мере, хотелось бы, чтобы так получилось. Не уверена, сможет ли полностью понять меня тот, кто не знает моих книг «Мама, не читай!» и «Дочка, не пиши!». Думается, лучше сначала прочитать их, тогда эта книга станет для читателя интересней.

Не буду лукавить: опасаюсь, что для многих эта моя работа не будет столь любопытна, как первые две, ибо я не собираюсь «бузить», писать что-то скандальное. Ну, разве совсем немножко. Чуть-чуть… Без остренькой приправы не обойдется. Приправы к размышлениям о том, что было когда-то и что есть теперь.

Личности? Ну, а как же без перехода на них? Будут личности. Будут и оценки. Но вот что главное: это будут размышления победителя, стоящего на повергнутом враге. Можно себе позволить расслабиться, закурить сигаретку, снисходительно поглядывая на лежащего врага, и порассуждать о том, как все было и чем дело кончилось.

А кто враг? Получается, враг — моя прежняя жизнь. Мое прошлое мне враг? А почему бы и нет, если тогда, в этом самом прошлом, я никогда не была счастлива, если я торопила жизнь, чтобы она поскорее закончилась… Теперь я каждый день прошу: остановись, мгновение! И с ужасом оглядываюсь назад… «А что же крокодилы?» — спросите вы. Крокодилы возникают в тот момент, когда я, несмотря на то, что победила, начинаю прыгать с одной стороны улицы на другую: со своей нынешней, благополучной стороны вдруг сигаю туда, во мрак и грязь. Конечно, в этот момент из асфальта выпрыгивает крокодил и… возможно, пытается меня уберечь от этого безумного поступка. Глупый, не понимает, что я возвращаюсь туда на минуточку, чтобы лучше понять и прочувствовать отдельные моменты жизни, которые, возможно, мне еще нужно объяснять себе не раз и не два. Вот и приходится через крокодилов прыгать.

От ненависти до любви

Некоторые читатели моих прежних творений просили меня написать следующую книгу… о любви. Очевидно, утомила я их своими бесконечными битвами с врагами. Хочется людям почитать о чём-то красивом и «вечно-женском». Ох, не моя делянка — красивое… Вряд ли сумею соответствовать романтическим ожиданиям читателей. Хотя постараюсь написать так, чтобы скучно не было.

Итак, о любви… В разном возрасте наше представление о сем предмете разное, думаю, это бесспорно. И меняется оно из года в год, ну, может, из десятилетия в десятилетие — в зависимости от нашего опыта. И я подумала: а не взять ли мне свои былые публикации в женских журналах, которые на девяносто процентов были посвящены любви, и не проанализировать их с сегодняшней точки зрения, т. е. с позиции челов

ека, много пережившего, многое переосмыслившего и нашедшего эту самую любовь уже отнюдь не в юном возрасте?

Немножко отвлекусь… Забавно (или грустно?), что женщины-читательницы даже не подозревают о том, до какой степени дурят нашу сестру! Дурят и глянцевые журналы, и горы психологической и якобы психологической литературы на прилавках магазинов. Наверное, читательницы удивятся, если я скажу, что до смешного часто статьи и книги о том…

…как воспитывать детей, пишут женщины, ни разу не рожавшие и не имеющие собственного опыта родительства;

…как соблазнять мужчин, пишут неуспешные в личной жизни дамы старше бальзаковского возраста;

…как выглядеть красивой и как правильно за собой следить, пишут неухоженные, непривлекательные и не избалованные мужским внимание немолодые особы;

…как удержать мужчину рядом с собой, пишут женщины, которых часто бросали мужчины или мужья которых постоянно гуляют на стороне.

Дорогие женщины! Снимите лапшу с ушей! Все эти рекомендации, советы, наставления и заклинания часто не стоят выеденного яйца. Когда-то, работая в журнале и сотрудничая с разными женскими «глянцами», я тихонько хихикала, наблюдая все это. А сейчас мне стыдно… Но стыдно не потому, что сама грешила тем же — как раз ваша покорная слуга сроду не лезла в то, о чем понятия не имела, но мне стало жалко нашу сестру: ведь читают, внимают, стараются следовать рекомендациям, а учителя-то кто? Сие касается, как я уже говорила, не только «глянца». Увы, вся эта «психологическая» литература, будто бы написанная профессионалами, на девяносто процентов — «творчество» дилетанток от психологии, начитавшихся профессионалов, или закончивших некие курсы, классы, прошедших тренинги-шменинги… Видели бы вы воочию этих авторов — женщин, часто совершенно замотанных жизнью, менее устроенных и менее счастливых, чем читательницы. И не думайте, что если в статье или книге есть фото, то вы имеете представление о том, кто ее написал. Девчонки! Нынче мастера Фотошопа сделают из любой дурнушки самую обаятельную и привлекательную светскую львицу.

Важное замечание: всё вышесказанное отнюдь не означает, что абсолютно все их советы плохие и неправильные. Журналистки часто умны, образованны и теоретически неплохо знают предмет, так что иной раз к их рекомендациям вполне можно прислушаться, но только не возводя сих дам в ранг гуру! Можно иметь в виду их советы — не более того. Но делать публикации в женских журналах руководством к действию — ни-ни! В этом смысле лучше почитать хорошую классическую литературу — она больше научит жизни, ей-богу.

Конечно, всем нужно зарабатывать на свой хлеб, одни дамы пусть пишут, другие — читают, если интересно, но только не следует, читая, представлять себя ученицами роскошных женщин с навсегда решенными проблемами, удачливых, счастливых любимиц судьбы с голливудской улыбкой, жизнь которых, как в конце любого романа Даниэлы Стил, — праздник. Мягко говоря, это не так.

Я написала, что не грешила… Пожалуй, грешила, изображая из себя счастливую, поэтому имеющую право, нацепив на нос очки, мудро рассуждать на темы любви и брака. И сейчас, видимо, согрешу, потому что книгу, которую вы держите в руках, тоже можно назвать «психологической». но это психология домашнего приготовления, ни на что не претендующая, не наука, не более, чем мой личный опыт и собственные размышления. Любой может их прочитать, а потом выбросить. А можно просто подумать — вместе со мной. И если где-то в прошлом я слукавила, выставляя себя мудрецом и знатоком жизни, то теперь покаюсь и расскажу, как обстояло дело в действительности. И никаких обобщений!

В 1995-м году, еще до моего «романа» с женским глянцем, я на свою голову накатала продолжение книги «Вам и не снилось», написанной моей матерью, куда вывалила все свои комплексы и женские проблемы. В общем, собрала в пучок собственный жизненный опыт и приправила его тараканами из своей головы. Вспоминать неловко — честно говорю, хотя издательства почему-то все эти годы книгу переиздавали под разными названиями (совсем недавно она вышла под названием «Рома, прости»).

Мать сама призналась, что кто-то умный (возможно, даже не один) как-то сказал ей: а вы разве не понимаете, что все, написанное Катериной, — это отражение ее внутреннего кошмара? «Разве?» — удивленно вскинула брови мать. Я ей не верю. Не верю ее удивлению.

Галина Щербакова сама всю жизнь в своих книгах писала исключительно о себе. Будучи признанным писателем, она никогда не могла отстраниться, «отрешиться» и «воспарить», чтобы творить художественное произведение. Потому ее книги давно превратились в склад ее собственных разрешенных и неразрешенных проблем, противоречий и страданий. Но только своих, ни чьих более. Оттого и бесконечные повторы, а также похожие друг на друга, как близкие родственники, персонажи, кочующие из книги в книгу… Даже сюжеты часто перекликаются. Сколь бы ни был человек разносторонен, его собственный мир конечен, поэтому писатель должен уметь подниматься над самим собой, дабы увидеть нечто выше шляпы собственного мужа. Подчеркну: что очень приемлемо для журналистики (собственный опыт, собственная жизнь, извлеченный опыт, которым хочется поделиться), редко годится для писательского труда. Писатель Галина Щербакова не могла подняться над собой и собственными комплексами, чтобы сказать миру нечто новое и свежее. Прекрасно зная это, как же она могла не догадаться, что со мной, отнюдь не профессиональным писателем, случилось то же самое? Думаю, догадалась. Но ее это не тронуло и ни чуточки не заинтересовало.

Почему я об этом пишу сейчас? Да потому, что тогда в глубине души я рассчитывала именно на интерес со стороны самых близких мне людей, в первую очередь, матери. Вот прочтут они и обязательно спросят меня: а все ли у тебя в жизни ладно? Наивная… Чтобы не сказать — дура.

Но я снова отвлеклась…

Примерно с середины 90-х я стала постоянным автором женских журналов, а в некоторых даже поработала редактором. Материалы на любовные, «отношенческие» темы нужно было выдавать в промышленных количествах. Надо так надо. Я выдавала. Всегда писала, так сказать, «с себя». Объект, в буквальном смысле, всегда под рукой. Только порой переворачивала все с ног на голову. Хотя чаще рассказывала читателю о собственных мучающих меня проблемах. Зато с видом знатока.

Начну, пожалуй, с темы мезальянса. Итак, году эдак в 99-м в журнале, где я работала, появилась моя статья…

Бертолуччи против айсберга в океане

В нашей редакции раздался телефонный звонок. «Это вы пишете про всякие интересные истории? — спросил бойкий женский голос. — Но с моей не сравнить… хотите, расскажу? Это такой ах! Только не по телефону…»

В конце того же дня распахнулась дверь и на пороге появилась… если вы видели в модном журнале фотографию брюнетки в коротенькой собольей шубке, в кожаных брючках и на высоченных каблуках, то описание явившейся к нам гостьи излишне.

— Я разговаривала по телефону с Катериной, — сообщила она сотрудникам редакции. — Она меня ждет. Кто здесь Катерина?

— Это я… — призналась я, робея от неземной красоты нашей гостьи.

— А я — Зоя.

Пять минут спустя Зоя сидела напротив меня, элегантно закинув ногу на ногу, курила через длинный золотистый мундштук крепкие сигареты и рассказывала.

— Когда у нас это началось, у Митиной мамы случился сердечный приступ, а его папа заработал язву желудка. Представьте: единственный сын, «краснодипломник», почти аспирант, женится на лимитчице с ЗИЛа, крановщице, то есть на мне. Почти двадцать лет назад я приехала в Москву из Верхней Пышмы — есть такой маленький городок на Урале. Я была такой мечтательницей! Все детство, как многие провинциальные девчонки, грезила какой-то другой жизнью, лишь бы не жить, как мои бедные родители, скучные служащие, господа Никто! Вас шокирует, что я так о них? Да люблю я их, они хорошие, дай им бог здоровья еще на много лет, но их унылое существование… Сразу после окончания школы я уехала в столицу. Другого пути, как устроиться на ЗИЛ, не было. Об институте со своим троечным аттестатом и не думала. А у родителей совершенно не было денег ни на репетиторов, ни на взятки. Вы представляете, что такое работа на заводе и жизнь в общежитии? Откуда вам знать… Несмотря на этот кошмар, я влюбилась в Москву, даже в ее жуткий шум, в толпы таких разных людей на улицах.

А общительная я была до ужаса! Мне везло: чаще я попадала в компании к приличным людям — к каким-то студентам, молодым инженерам… Наверное, судьба. На зависть своим соседкам по общежитию я подцепила Митю, будущего аспиранта. Девчонки говорили: теперь у тебя будет прописка в шикарной московской квартире, ведь его родители — ученые. Я плакала от обиды: как можно так принижать мое чувство? Я ведь люблю! Почему влюбился он? А я тогда была хорошенькой: толстая коса до попы и вообще… Я ведь незлая, не смотрите, что сейчас такая резкая — это уже намного позже появилось. Митя же… Уж как его все пугали опасностью брака с лимитчицей… Без толку. Так-то вот.

Несмотря на истерики его родителей, мы поженились. Я, конечно, помню кислые физиономии некоторых его родственников и друзей на свадьбе. Между прочим, многие из этих друзей сразу отвернулись от Мити. Считали, что он ненормальный. Обзывали «народовольцем». В смысле, что я — простой народ, а они, видимо, дворяне… Те, кто остались в друзьях, долгие годы смотрели на меня, как на какое-то экзотическое существо, хотя и любопытное. Цирк!

Зоя грустно засмеялась. Потом затушила выкуренную сигарету, тут же вставила в мундштук новую, щелкнула зажигалкой в форме львицы, затянулась и продолжила:

— Конечно, они ко мне постепенно привыкли, но до конца все равно не принимали… Однажды, когда гости думали, что я на кухне, а на самом деле я уже шла с бутербродами в комнату, кто-то произнес слово «мезальянс». Говорили обо мне и Мите… На следующий день я полезла в словарь. У них в доме этих словарей было — миллион! Все толстые, на отдельной полочке. В общем, в переводе с французского это означает непристойный союз, по-нашему — неравный брак. С тех пор и стучит у меня в голове, как часы: мезальянс, мезальянс… Я ведь знаю: когда прошла юношеская страсть, Митя разрывался на две половины: одна из них любила меня, другая страдала. Хотелось гордиться женой, чтоб и умная была, и образованная, и красивая. Чтобы все восхищались и завидовали. Думаете, мне было легко? Я ведь все видела и понимала. Но что я могла? Читать книги без передышки? Не могу. Ходить в музеи? Ходила — скучно. Знаете, как я боялась, что Митя меня бросит? Найдет другую, себе под стать? За годы страха я почти вся поседела. Теперь я крашеная брюнетка. Так-то вот…

Мы уже остались в редакции одни, все ушли. С Нового Арбата доносился непрерывный гул машин, иногда перекрикиваемый сиренами спецтранспорта.

— Когда грянула перестройка, началась сумасшедшая торговая жизнь. И оказалось, я многое умею! Я стала одним из первых турецко-китайских челноков. А теперь у меня три небольших магазинчика ширпотреба, есть «Вольво» и «Опель», новая квартира с евроремонтом. Собак держу — двух шарпеев. Кстати, сын и дочка у нас — у-умненькие, отличники! В папу. Я их отдала в дорогую гимназию, где все предметы преподают, как минимум, кандидаты наук.

Это стоит кучу денег. Но мы такое можем себе позволить. Хотя мой Митя… Он просто кандидат наук. Ну, вы знаете, как сейчас платят кандидатам.

Он мучается, ему стыдно. Но ведь он ничего не умеет делать, только думать. Чтобы он поменьше думал о своей, как он это называет, невостребованности, я дважды в год отправляю его то в круиз по Европе, то загорать на Карибы. Он, наконец, увидел свои любимые музеи: Лувр, Прадо… А позапрошлой весной я подарила ему Интернет, из которого он не вылезает часами. Между прочим, — Зоя гордо вздернула подбородок, — он читает книги в оригинале, на трех языках, из всех библиотек мира, — и она с презрением оглядела меня, недостойную и мизинца ее Мити.

— Так в чем весь юмор-то, — продолжила Зоя, — сейчас ему завидуют его яйцеголовые друзья! Теперь им нравится со мной разговаривать. Они мне говорят: с вами, Зоя Васильевна, очень интересно, вы объездили весь мир — от Стамбула до Нью-Йорка, прекрасно ориентируетесь в проблемах макроэкономики и интересуетесь политикой. Еще бы! Меня кровно волнует, какой гад рискнет отменить частную собственность! А мой Митя… Он мне недавно сказал: «Я — дурак, потому что когда-то мне было неловко за якобы неравный брак. Я, — говорит, — был снобом-идиотом, но теперь тобою горжусь. Ты у меня стильная, современная, по-житейски мудрая». Так-то вот.

Она замолчала. Тут я заметила, что Зоя сидит не элегантно скрестив ноги, а поджав их под стул, ссутулившись, сцепив пальцы рук, и грустно смотрит на меня. Что бы это значило? Вдруг она коснулась прохладными пальцами моей руки и испуганно прошептала:

— Я вам все это рассказала, чтобы просто спросить: как вы думаете, он меня не бросит? Что значит — «по-житейски мудрая»? Это ведь не просто умная, а что-то другое?

Я стала ему интересна как человек или он просто благодарен мне за все то, что я для него делаю? Как вы думаете? Ведь этот «мезальянс» никуда не делся…

Я достала свою сигарету и спросила Зою:

— Хотите, я тоже расскажу вам историю про мезальянс? Про моих друзей?

Она кивнула.

— Их зовут Юля и Олег. Юля выросла в интеллигентной семье: книги, театры, выставки, классическая музыка. После школы поступила в МГУ. И однажды в студенческой компании вдруг влюбилась в «чужака», студента какого-то заштатного технического вуза из простой семьи. Его папа — мастер цеха на заводе, а мама — портниха в ателье. Попав в их дом, Юля ужаснулась: здесь понятия не имели, кто такой Малевич, что такое «самиздат», о чем поет Галич. И вообще, Галич — это имя или отчество? («Ну, Галича я уже знаю», — тихонько прокомментировала Зоя.)

Что сказали ее мама и папа? И что они могли сказать? Ведь сами воспитывали дочь на гуманистических идеалах, утверждающих, что все люди прекрасны! Что о человеке надо судить по его нравственным установкам, и только по ним. С этими установками у ее любимого все было в норме: он не пил, не ругался плохими словами, знал, что женщину следует пропускать вперед и уступать ей место.

«Может, мальчик способен развиваться»? — с надеждой спросила ее мама. Юля гневно сверкнула глазищами. В общем, свадьба состоялась.

«Мальчик» и в самом деле развивался: в двадцать лет впервые открыл для себя прозу Булгакова, чем вызвал у тещи повышенное давление. «Разве у вас дома не читали хотя бы «Мастера и Маргариту?» — схватившись за виски, прошептала она. «Что-то слышал про такое», — простодушно признался зять. «Мама, сколько можно! — возмущалась дочь, пока молодой супруг плескался в душе. — Не задавай ему дурацких вопросов! Я же тебе говорила: у него дома иные ценности». — «Он хороший мальчик, — вздохнула мама. — Но все же… Не поторопилась ли ты»? — «Ма-ма!».

Прошло почти двадцать лет. «Мальчик» стал инженером, теперь он менеджер в фирме, торгующей оргтехникой. Юля — редактор в преуспевающем рекламном агентстве. Словом, в социальной жизни они на равных.

За прошедшие годы Олег прочитал все, что «положено»: Маркеса, Воннегута, Войновича… («Двоих последних даже не знаю», — огорченно пробормотала Зоя.) Посмотрел в альбомах картины Модильяни и Босха. Мужественно вникал, борясь с зевотой и дремой, в фильмы Сокурова и Тарковского («Митя — фанатик Тарковского! А я больше Рязанова люблю».) В какой-то момент он вздохнул с облегчением: теща с тестем явно примирились с ним. Удар был нанесен с неожиданной стороны, от Юли. Теперь во время семейных недоразумений ее главным аргументом стало следующее: «Я тебя вытащила из грязи, а ты…» Иногда она жалуется маме: «Прихожу домой, а он сидит перед телевизором, смотрит футбол и дует пиво прямо из бутылки. Да еще орет дурным голосом: «Козлы!». И кое-что похуже. Вылитый его папочка!»

Мама делает загадочное лицо и говорит почему-то по-украински: «Бачили очи, шо купувалы… Но он — хороший мальчик! Тебе грех жаловаться».

В гости к родителям Олега они ездят пару раз в год исключительно по большим праздникам. А уж Юлины мама с папой — и того реже, ссылаясь на слишком длинную дорогу на другой конец города.

Дочь обижается: «Хорошо устроились, мамуля! Учили меня быть терпимой, а сами…» — «Ты выбрала этих людей, — парирует мама. — Это твой крест. Олежку я люблю как сына, но не требуй от меня невозможного!» — «Я их не выбирала, — грустно шепчет дочь. — Я просто влюбилась, но никто мне не объяснял, что такое… неравный брак. Почему вы меня неправильно воспитывали»?

Мама возмущенно пожимает плечами: это противоречит ее либерально-демократическим убеждениям.

Когда Юля приезжает к свекрови, то, стиснув зубы, едва выдерживает шумные посиделки с большим количеством водки, с непременным нестройным пением «Айсберга в океане» и засыпающим прямо за столом свекром. Периодически она выходит в коридор якобы поправить прическу, а на самом деле — чтобы постоять перед зеркалом, сжав кулаки, и трясущимися от раздражения губами бормотать: «Раз, два… Это скоро кончится… Три, четыре… Через час уже домой…»

Олег, кстати, никогда не пьет (он за рулем) и не поет. Он тоже терпит. Когда они едут домой, в машине царит тягостное молчание, иногда прерываемое язвительными замечаниями: «Твой папа, как обычно, на высоте: захрапел прямо с куском колбасы в руке». — «А ты опять ляпнула про Бертолуччи. Зачем? Что ожидала услышать в ответ? Ты специально это делаешь, чтобы потом меня пилить?» — «Ты стал похож на своего папу. Просто одно лицо…» Приехав домой, они всегда мирятся. Просто потому, что любят друг друга, — соврала я для своей посетительницы.

…Зоя смеялась. Кажется, успокоилась. Она опять закурила, закинула ногу на ногу и сказала:

— Это что! Вот у меня есть знакомая, Аня, так это финиш! Слушайте… Она филолог по образованию, хорошая девочка из приличной семьи. И вдруг… Выбросила диплом и порвала со своей профессорской родней, которая отказала от дома будущему зятю. Юра — выходец из деревни. Его родители приехали работать в Москву и в течение многих лет постепенно вывозили из своей глубинки теток и дядьев, племянников и племянниц, двоюродных и троюродных братьев и сестер. Таким образом, в спальном московском районе поселился целый клан Сидоровых. Юра среди своих многочисленных родственников считался элитой: он работал шофером такси. Там, кстати, он и познакомился с профессорской дочкой Аней.

Она на удивление легко вошла в его семью, с удовольствием училась закручивать на зиму банки с вареньями-соленьями, отстирывать мужские сорочки с помощью подсолнечного масла, готовить из фруктового жмыха запеканки. Летом с восторгом ездила в деревню: сеять, полоть, собирать… Свекровь обучила ее вязанию и шитью. Свекор раскрыл тайны приготовления первача и секреты грамотной косьбы. А муж… Он обожал свою Анюту и клятвенно обещал ей, что «завсегда сможет обеспечить семью», лишь бы дети, которых должно родиться непременно трое, «были здоровенькие».

Ее родители молча скорбели и с напряженным вниманием следили за развитием Аниного младшего брата — выпускника физико-математической спецшколы, возлагая свои последние честолюбивые надежды на него. И старались максимально оградить мальчика от влияния «сошедшей с ума старшей сестры».

Прошло много лет. У Ани с Юрой уже трое детей — здоровых пацанов, которые целое лето проводят в деревне на берегу незагаженной речки, попивают парное молоко и поедают свежие, прямо из-под курочки, яички. Хохма в том, что их шестнадцатилетний сын ухаживает за нашей дочкой, — смеется Зоя. — Я к этому спокойно отношусь, а вот Митя напрягается: он не из того круга, говорит. Я ему: а я разве из того?». Теряется. Еще я Мите сказала: вот тебе генетика — твоя дочь похожа на тебя даже в поступках.

…Было уже около девяти вечера. Мы с Зоей вскипятили воду в редакционном электрочайнике, заварили кофе. Перешли на «ты».

— Это что же получается? — вдруг сказала она. — Кругом — сплошной мезальянс? И что ты по этому поводу думаешь?

— А ты?

— Наверное, я дура. Ведь я же вижу, что Митя меня любит. А это самое главное. Господи, какая простая вещь!

Зоя пошла в туалет «поправить лицо», а я, ожидая ее, задумалась: что мы подразумеваем под мезальянсом?

С одной стороны, «все — рядовые, ведь маршалов нет у любви». И если брак заключен по любви, то, значит, это не мезальянс? С другой стороны, разница между супругами, какой бы она ни была, все равно дает о себе знать. Если ее стараются не замечать или действительно не замечают сами супруги, то обязательно заметят окружающие. И дадут это понять, и что-то испортят в отношениях. А если разница в возрасте — тридцать лет? Когда и воспитание, и мироощущение, и привычки по определению различны, ведь люди принадлежат к разным эпохам… Но и такие пары бывают необыкновенно счастливы! В то же время как много я знаю распавшихся семей, где все, казалось бы, как надо: он и она — и ровесники, из одного круга, одинаково любят Кафку и, тем не менее, расходятся. Может быть, это как раз у них мезальянс? А персонажи всех наших с Зоей историй до сих пор вместе…

Зоя подвезла меня на своем «Вольво» до дома. Пригласила меня и «всех моих товарищей по работе» в свои магазины и пообещала скидки.

Когда мы уже попрощались, она вдруг схватила меня за рукав пальто и спросила:

— Так как ты думаешь, Митя меня не бросит?

* * *

Вот такая была статья. А теперь «сеанс магии с разоблачением». Разумеется, никто к нам в редакцию не приходил, никакой Зои и в помине не было. Обычный журналистский прием, дабы «поднять проблему». (По секрету: так бывает в девяти из десяти случаев. Как бы пришло письмо. Как бы человек пришел в редакцию. И не верьте журналисту, который скажет, мол, у нас не так, у нас все по-честному!)

Я просто подняла собственную проблему, которая вот уже много лет сидела занозой в моей башке.

Итак, моя гостья Зоя — лишь выдуманный персонаж, и ее история родилась в моем воображении в каком-то смысле как сценарий, противоположный тому сценарию, что разыгрывался в реальной жизни.

История из моей жизни — это сюжет номер два, про Олега и Юлю. Тютелька в тютельку, за исключением некоторых деталей.

Представьте себе юную девчонку, которая не понимает, как ей жить, будучи во всех смыслах неудачливой, некрасивой и ничем непримечательной, которую и полюбить-то не за что. Девчонка мечется, чувствуя себя лишней и нелюбимой в отчем доме, страдает от собственного несовершенства, но, как и все, мечтает о любви. И не просто о любви, как о неком высоком чувстве, а о любви-спасительнице, которая избавит от нелюбви в семье, от беззащитности в большом мире. Ведь в этом мире она лишняя, а потому никто и не думает оградить ее от его опасностей: ну, пропадет пропадом эта ошибка природы, да и фиг с ней! Если бы рядом был Он, Мужчина, Защитник, любимый и любящий, он, конечно, подставил бы ей… то есть, мне… свое плечо, защитил бы от недоброжелательной родни, которую я удручаю своей никчемностью. В общем, даже сложно сказать, чего я хотела больше: обычной страстной любви, о какой мечтают все девушки на планете, или чтобы хоть кто-то любил и оберегал меня, вот такую, какой меня угораздило родиться.

Мне было 16 лет, и я считала себя и свою жизнь конченными. Мне ведь УЖЕ шестнадцать, а со мной всем все ясно. И вдруг появляется… мальчик, ну да, конечно, мальчик, неполных 18 годков, и — о чудо! — влюбляется в меня! Причем, мальчик интересный внешне, а потому еще более невероятным кажется то, что он не просто обратил на меня внимание, но выделил среди сверстниц, разумеется, в сто раз более красивых и достойных меня. Наверное, у него не все в порядке со вкусом и пониманием (думала я), но ведь этим нельзя не воспользоваться! Ведь больше никто и никогда — это совершенно очевидно — не обратит на меня внимания.

Поэтому я радостно ответила на чувство. И, что там лукавить, крепко вцепилась в мальчика. Хотя он и не возражал. Так, в 16 лет, я выбрала себе мужа «на всю жизнь». Именно это я и думала: на всю жизнь. И не только потому, что сама влюбилась, но и по причине вечно грызущего меня убеждения: никто и никогда больше не обратит на меня никакого внимания. Произошла ошибка природы, в меня влюбился красивый мальчик. Куй железо, пока горячо…

Никогда в нашем доме не говорилось о неравном браке. Правильно, царил советский винегрет: нет богатых, все бедные, практически никакой разницы в образе жизни, все живут в одинаковых домах, у всех одна и та же мебель.[1] Про иную разницу — в уровнях образования, в социальном положении — никогда не говорилось. Может быть, это и подразумевалось, но вслух никогда не произносилось…

Лишь однажды мать поразила меня: на даче за моей подругой — девочкой из интеллигентной семьи — сильно приударил местный простой парнишка. Буквально обрушил на девочку водопад своих чувств. Я радостно сообщила маме, вот, мол, такие интересные дела происходят вокруг нас. Мама вдруг сморщилась, скривила рот и презрительно произнесла:

Ой, радости-то сколько! Да у него мать, наверное, официантка!

Я замерла, удивленная. Вроде как-то этого раньше не было — дворник, официант, уборщица — никакого презрения к этим людям я прежде не замечала у своих родителей. Мне было всего 12 лет, и этот случай не заставил меня крепко задуматься над тем, как и с кем можно заводить близкие отношения. Хотя мама была права, но она выразила верную мысль в недопустимой форме. Тогда, в детстве, и подруги у меня были «из простых», но я их часто любила не меньше, чем «сложных». Правда, когда я приходила к ним в гости, меня неприятно поражали их быт, родители, бабушки: что-то было чужое и чуждое в образе жизни этих людей, в их укладе, разговорах, привычках, и даже во внешнем виде.

Но когда в свои 16 лет я встретила мальчика, который влюбился в меня, в моей голове не было ничего, кроме желания быть любимой и перестать чувствовать себя ничтожеством. А с мамой, помимо того коротенького разговора об «официантке», мы больше никогда не вели бесед о разнице между людьми, которая может сделать любой союз несчастным. Даже если есть любовь.

Итак, «пришла пора, она влюбилась». Правда, чувство было усложнено внутренними моими заморочками подростка из… странной семьи, но, тем не менее, факт состоялся. Крылья, разумеется, сразу же выросли, мир показался намного более симпатичным, чем виделся доселе.

И было лето первой любви, и были первые свидания, страстные поцелуи, мечты о большем, ощущение праздника.

В конце лета я приехала к заболевшему любимому в гости. И случился шок… Его мама и папа… Добродушная мама и молчаливый папа. Они были вежливы, позвали меня пить чай. Мы с любимым молчали, а они неторопливо перебрасывались фразами. Безобидными, простыми, по поводу того, что бурчало радио, по поводу природы-погоды… Ничего особенного. Но я с ужасом поняла, что… не туда попала. Эти неплохие в сущности люди были чудовищно необразованны, не читали книг, их словарный запас был беден, как растительный мир пустыни. Они, очевидно, не знали очень многих вещей, которые для меня были на уровне букваря, у нас с ними не было практически ни единой общей темы для разговора. И, самое главное, я с ужасом представила себе их в кругу моей семьи и вообще — в своем кругу.

Уезжала от любимого я ужасно удрученной. Мне было грустно и плохо. Я не очень понимала, что происходит со мной. С одной стороны, я ругала себя за «снобизм», а с другой отчаянно думала: а что же теперь делать?

Ах, скажет читатель, сколько книг написано об этом, сколько фильмов снято! О том, как злые кастовые предрассудки рушили светлые чувства любви, как любовники гибли во имя своей страсти, не предавая любовь и отвергая тем самым предрассудки. Ну, да, искусство нас всегда ставило перед фактом: из-за «нехороших» предубеждений люди или гибнут, или, преодолевая эти предубеждения, побеждая, вопреки всему становятся счастливыми. Вместе.

А вот тут — стоп! Когда герои умерли, говорить не о чем. А вот счастливая жизнь после победы вызывает у меня много вопросов и сомнений. Как правило, на победном финале воссоединения любящих сердец заканчиваются и сказки, и драмы. Что будет дальше, для публики не важно. Напрасно!

В юные годы незнание подобной проблемы приводит к реальным драмам, которые со свадьбы только начинаются.

Моя свадьба была более чем скромная, состоялась она дома у родителей моего избранника. Мои мама с папой от организации торжества самоустранились. Не буду сейчас говорить, по каким причинам, потому что к теме это не имеет отношения. В общем, друзей пригласить я не могла, так как количество посадочных мест было ограничено. Была в основном родня со стороны жениха, а с моей — одна лишь подруга, родители и двое моих братьев с женами.

Это один из самых постыдных дней в моей жизни. По крайней мере, именно так он мне запомнился. Непонятные для меня люди — родственники мужа — со странными разговорами о предметах, совершенно неинтересных, типа результатов футбольных баталий, качества ливерной колбасы и стоимости крепдешина… Усиленное налегание на водочку, правда, этому я не очень удивлялась, ибо в моем доме наша доблестная «интеллигенция» в случае застолий тоже налегала на 40-градусную отнюдь не меньше. Но если после дозы алкоголя «наши» заводили политические пикейножилеточные дискуссии, то родню мужа (теперь уже мужа!) после выпитого тянуло на дурацкие, нередко пошлые анекдоты. Я краснела. Мой братец — будущий запойный алкоголик, уже тогда крепко выпивающий, — в тот раз отчего-то удержал себя в руках и не напился. Зато с улыбочкой, молча, поливал собравшихся уничижительным взглядом, иногда презрительно похмыкивая.

Потом началась семейная жизнь. «Как у всех, — твердила я себе. — Все нормально.» Поначалу «выручали» гормоны: всегда хотелось целоваться, обниматься и всё прочее, близость была только в радость, а говорили больше о пустяках, поэтому было хорошо и весело.

Впрочем, нет, не очень порой было весело. Все-таки несовпадение наших с мужем «кругов» удручало. К его родителям нужно было периодически ездить в гости. О, какой мýкой это стало для меня! Но в 18 лет я не смела никоим образом нарушать сложившиеся традиции. Мы ездили к ним, и все то время, которое проводили у новых родственников, я думала о том, что жизнь повернулась ко мне самой неприятной стороной: я оказалась в среде совершенно чуждых мне людей. «Как так случилось? — спрашивала я себя, с тоской поглядывая на часы. — Ведь я сама все это сотворила… Где были мои мозги, мой ум?» Просто я ни разу не задумывалась о таком понятии, как неравный брак, сиречь мезальянс. А не задумывалась потому, что мы жили в «бесклассовом» обществе, где все равны, а многие родители, в том числе и мои, не объясняли своим детям, что нельзя менять «класс», иначе сделаешь себя несчастным человеком, социальным инвалидом, который и не тут, и не там. Ведь в бесклассовом обществе такого нет и быть не может!

Шли годы. Поездки к родне становились для меня все мучительнее. Да и муж перестал быть желанным, привлекательным, вкусно пахнущим любовником. И вот тогда из моей души полезли языки недоброго пламени. Когда гормоны поутихли, я смогла посмотреть на своего мужа вполне трезвым и незамутненным страстью взглядом, и мой разум завопил: «Заканчивай все это, пока не поздно!» Но все останавливал страх, вечный страх перед жизнью и ее колдобинами, страх принятия решений, а, главное, страх перед собственной несамостоятельностью и зависимостью от материальных проблем, мнения родителей, от того, как я буду выглядеть в глазах окружающих, и, наконец, апофеоз страха — кому я вообще буду нужна, никчемная и некрасивая? Ведь муж — это первый и последний мужчина, который до меня снизошел. До такой степени я себя не уважала и не любила! А потому очень быстро пришло озарение: а чего ты, дура, вообще рыпаешься? Разве ты заслуживаешь большего, лучшего? Кто ты такая? Это — твой предел, твой потолок и даже спасение. Скажи спасибо, что не выпендривалась, иначе вообще куковала бы одна до старости.

С одной стороны, я смирилась. С другой, окончательно возненавидела эту жизнь, которую я почему-то должна вести, не испытывая ни радости, ни любви, просто существовать, как приговоренная: живи, ничтожество, знай свое место и благодари бога.

За долгие годы первого супружества мои мама с папой всего лишь пару раз были в гостях у своих сватов. Каждый раз, когда родители мужа приглашали их, мать всегда «внезапно» заболевала. А мне, сделав большие глаза, говорила: «Уволь меня, ну уж нет, туда я не поеду!» С одной стороны, я ужасно переживала, с другой — вздыхала с облегчением: не будет моего мучительного стыда в присутствии родителей.

Со временем я тоже все чаще стала «заболевать», когда нужно было ехать туда в гости. Но, когда уже отказываться было неудобно и невозможно, я срывалась на муже — а на ком же еще? Стыдно вспоминать, но перед каждой поездкой к его родителям я устраивала концерт: кричала, придиралась к каждому его слову, жесту, бесилась из-за любого пустяка… Но стоило ему хоть чуточку поднять голос, как я, будто только и ожидала повода, вопила: «Что-о-о? Мало того, что я вынуждена ехать на Голгофу, так ты еще!..» Вспоминать очень стыдно! Сама себе становлюсь противной. То была болезненная сшибка неподходящих друг другу миров, идиотская попытка соединить несоединимое, мичуринский эксперимент по скрещиванию курицы и вороны, и не взрываться то там, то сям эта ситуация просто не могла. Я себя не оправдываю, а просто смотрю на эту ситуацию со стороны, по возможности, объективно. И что я вижу: эдакий «сюр», нереальную фантасмагорию об идиотском социальном эксперименте, который одна странная юная девушка и ее не менее странные родители зачем-то произвели сами над собой. Впрочем, в большей степени над этой девушкой. Она сама виновата? И да, и нет…

Виновата она в том, что жила умом своих родителей, а ума у них оказалось немного. Виновата в том, что вовремя не прервала дурные отношения, не аннулировала свой брак, который возник… нет, не по недоразумению, а по дурости и невежеству девушки и ее родителей.

Впрочем, что значит «не прервала вовремя»? До того момента, как мы стали жить отдельно от родителей, т. е в первые три года брака? Или до рождения дочери?..

Здесь я, пожалуй, остановлюсь. Дочь свою обожаю и самые нежные и теплые воспоминания связаны именно с ней. Поэтому будем считать, что все было не зря, не напрасно. Ведь на свете живет любимая доченька, мой свет в окошке!

Но если строить правильную для жизни теорию, то тут вот какое дело… Нельзя при создании семьи не учитывать не только разное материальное положение «брачующихся». После счастливой свадебки очень или не очень скоро, но непременно произойдет подсчет, кто и сколько вложил в семью, а кто гол, как китайская хохлатка. Надо учитывать и разное социальное положение, уровень образования, представлений о жизни и опыта родителей обоих голубков. Все-таки мичуринские опыты хороши в науке и в лабораториях, а мы-то не растения. Не напрасно человечество придумало такое определение, как «мезальянс», вложив в него определенно негативный оттенок. Что ж, в прошлом все были дураки? Нет, скорее дураками стали мы, когда за каким-то чертом отбросили эти якобы предрассудки, а на самом деле выкинули в форточку то, что позволяло людям жить, между прочим, в гармонии друг с другом или, как минимум, во взаимопонимании.

Сейчас, подозреваю, многие воскликнут: а как же те самые, оставшиеся в идеализируемом прошлом, неравные браки, когда, к примеру, молоденькую девицу из купеческого семейства отдавали за дряхлого дворянина? Чтоб купец во дворянство попал, а старикашка-дворянин поимел денежку и юное тело рядом… Разве это не мезальянс? Еще какой мезальянс, отвечу я, и спрошу: кто в подобной ситуации счастлив? Старикашка, конечно, да и то вполне мог на старости лет ветвистые рога схлопотать. Да, мезальянсами пользовались для решения своих проблем, не имевших ни малейшего отношения ни к любви, ни к счастью. Это был исключительно — расчет.

Но мы-то с вами беседуем именно о том, как строить счастье, а не о выгоде и расчете, верно? Очень даже допускаю, что бывают ситуации, когда брак по расчету становится вполне счастливым и благополучным. Хм… Впрочем, хотя и допускаю, но… не верю. Если такое и бывает, то как редчайшее исключение.

Молодые люди создают семью, и в нашей стране победившего хаоса в большинстве случаев их не связывают никакие материальные «кандалы» в виде настоящего немаленького капитала, никакие наследственные дела или бизнес-проекты (т. е. вычеркиваем из нашего «исследования» олигархов и просто очень богатых людей). Что останется между Ним и Ею, когда закончатся страсти-мордасти (а они непременно закончатся)? Что произойдет, если у людей разная интеллектуальная база, жизненный опыт (собственный и родительский), если с детства они читали разные книги, слушали разную музыку, смотрели разное кино? Им будет, о чем поговорить? Им будет, что делать вместе, особенно когда уже не будет желания не вылезать из постели? И как быстро они надоедят друг другу до зубовного скрежета?

Можно предположить утопический вариант, когда более развитый тянет менее развитого «в культуру». Как чудо и исключение — допускаю. Но жизнь показывает, что идти в горку намного труднее и неприятнее, чем катиться с горы, не прилагая никаких усилий. И именно так чаще всего и происходит.

И со мной это произошло. За 20 лет жизни с первым мужем я, кажется, чудом не деградировала полностью и окончательно. Конечно, не он в этом виноват, а я сама. Но, поверьте, очень трудно даже сохранить в голове имеющиеся знания-понимания рядом с человеком, у которого не находишь никакого отклика, у которого нет ни малейшего интереса ко всему тому, о чем ты думаешь, что читаешь, о чем болит душа. Иногда интерес он проявлял, и даже порой активно, но в целом понимания не было и быть не могло.

Наверняка, мужу тоже было плохо и трудно со мной. Ему хотелось других радостей и развлечений. Я знаю, что со своей второй женой он, наконец, смотрит, сколько влезет, спортивные матчи по телевизору с бутылкой пива в руках, ездит с приятелями на рыбалку и «отдыхает» с шашлыками на шести сотках. А я не могла этого понять, принять и дать ему его классовую свободу. Поэтому наша жизнь очень скоро стала невыносимо скучной и серой, унылой и будничной в самом печальном смысле этого слова.

Нередко мои нервы не выдерживали, и я буянила: кричала, ругалась, будто билась о стены комнаты без окон и без света, со спертым воздухом и сырым полом, с отчаянным воплем «Выпустите меня!». Но домашние слышали всего лишь мою визгливую ругань и не понимали… Приступ проходил, я затихала, жизнь моментально входила в свою колею, а я, обессиленная и выпотрошенная, чувствуя себя дико виноватой, понимала, что двери из этой комнаты для меня нет. И даже окна нет.

И вот с этого периода, пожалуй, начинается самое главное. Итак, страсть ушла, и это нормально. В моем случае вместе с ней ушла и любовь. И образовалась пустота, не заполняемая ничем. Пустота между мною и мужем. Пустота, от которой веяло холодом… И не разводилась я лишь потому, повторюсь, что боялась жизни, боялась, что никто и никогда меня больше не полюбит. Да и дочка уже была, а муж все-таки был ее отцом. В общем, обычные бабьи страхи средней во всех смыслах женщины.

В конце концов, пустота сожрала все наши отношения. Развод случился только после того, как я встретила свою настоящую любовь. А теперь вопрос на засыпку: если любовь прошла, но между людьми очень много общего, им интересно и хорошо вместе, они друг другу доверяют и им всегда есть, о чем поговорить, такой союз возможен? Уверена, что да. Продлится ли он долго? Конечно! Ведь любовь — это подарок судьбы, она приходит редко и не ко всем. Естественно, я говорю о настоящей любви… И если ее нет, на чем может держаться брак? Как раз на том самом родстве душ, на общих интересах, вкусах, понятиях. И это надежнее страсти, на мой взгляд, намного крепче!

Из всех своих многолетних размышлений я сделала вывод: с самого детства людям надо говорить о том, что «плавать» в жизни нужно в своем аквариуме, среди своих — близких по духу, по культурному уровню, по представлениям о жизни. А уж создавать семью — только с такими! Иначе не будет ни счастья, ни мира в доме. Нужно так настраивать и воспитывать ребенка. Жестко? Да. Но ведь речь идет о судьбе детей, поэтому не надо играть в демократию, это же не выборы депутатов… Мы хотим своим детям счастья, и никого при этом не ущемляем. Просто отправляем сыновей и дочерей в жизненное плавание на хорошо оснащенном судне с точной лоцией, чтобы они не попали в крушение и не утонули. Разве это не правильно?

О Любви безграничной

Ироничное

В глянцевых журналах, помимо статей, всегда бывают литературные странички… Написала и засмеялась: «литературные» — умора! Хотя бы раз в этих журналах мне попалась настоящая литература! Впрочем, разве изданиям подобного уровня она нужна? Нет, это входило бы в противоречие с содержанием и духом «глянца». Главное в подобной «литературе» — сюжетик, идейка, хэппи-эндик. Вот именно в такой уменьшительно-несерьёзной форме. Несколько раз мне приходилось выступать в роли автора подобных публикаций. Почему? Сама не понимаю: вокруг «глянца» всегда крутится большое количество… ммм… «писательниц на заборе»,[2] у которых подобных образцов «литературы» — не одна сотня штук в компьютере! Но иногда главные редакторы обращались именно ко мне: а не напишешь ли ты для нашего издания рассказик? Какое-то время я отбрыкивалась, напирая на то, что ни разу не писала рассказики, но однажды вдруг подумала: а что, я разве не смогу выдать нечто на том уровне, который задан иными «писательницами» в глянце? Да неужели? И выдала. А потом еще и еще. В общем, тоже стала «писательницей», автором «литературных страниц» женских журналов.

Один из моих опусов был навеян рассказом А.П. Чехова. Удивительный человек был Антон Павлович, ну, никак не дает он покоя современным авторам! Столько сюжетов подарил, столько образов, что мы и в XXI веке продолжаем их использовать и эксплуатировать, оправдывая себя тем, что не скрываем источника вдохновения, и даже названия наших «произведений» всегда перекликаются с названиями рассказов Чехова. Мы — честные воришки!

Душечка из Ясенева

На Наташином мониторе уже зажглась заставка в виде «звездного неба». Внимание девушки было приковано к важнейшему делу: аккуратному, тщательному нанесению алого лака на ноготки. От напряжения она даже прикусила кончик розового язычка и вытаращила голубенькие глазки. Проходя мимо Наташиного стола, бухгалтер Ирина легонько коснулась клавиши компьютера — на дисплее появилась синяя таблица Нортона.

— Хоть не так откровенно отвлекайся, — объяснила Ирина Наташе, но та никак не отреагировала, поскольку, похоже, даже не слышала, что ей сказали. В этот момент во всей вселенной существовали лишь два предмета, безраздельно владевшие ее вниманием: лак и ноготки! Ирина усмехнулась и пошла себе дальше — мол, что с нее взять, с этой Наташки-душки? Впрочем, обычно Наташа бывала очень мила и приветлива с окружающими, внимательна к ним, всегда говорила «спасибо» и пожалуйста», всем улыбалась. Ее любили, поэтому легко прощали такие мелочи, как, например, фанатичная зацикленность на собственной внешности и, в частности (в особенности), на ноготках. Однажды она сама простодушно призналась: «Все, что угодно, но выйти на улицу с ненакрашенными губами и облупленным лаком на ногтях — никогда, даже если опаздываю на самолет! Иначе буду чувствовать себя голой, выглядящей непристойно, в лучшем случае — просто уродиной!»

Разве можно на нее обижаться после такой искренности, после слов, сказанных чуть не со слезами и с яростным притоптыванием маленькой ножкой? В дверях появился худенький и очкастый Игорь Вадимович — шеф. Он печально и обреченно понаблюдал за Наташей и ее занятием, чуть-чуть покачивая головой в такт своим, очевидно, совсем невеселым мыслям.

— Ох, Наталья, Наталья, — негромко произнес Игорь Вадимович.

Наташа вскинула голову, облучила шефа взглядом своих голубых глазищ, улыбнулась приветливо-ласково и защебетала:

— Ой, Игорь Вадимович, а я уже всё-превсё сделала! Я как раз хотела подойти к вам и отпроситься на часик пораньше! Я правда всё-превсё сделала! — она чирикала, как птичка, красиво прижав ладошки друг к другу, как бы в молитве, и кокетливо склонив голову к плечику.

— Да? Вот как? — неуверенно промямлил шеф, поджал губы, еще раз посмотрел в сияющие голубые глаза, полюбовался белоснежной улыбкой и, махнув рукой, сказал:

— Ладно, иди! Но я проверю твою работу, имей в виду, — он даже нахмурился и чуть-чуть погрозил пальцем.

— Конечно-конечно! Правильно-правильно! — затараторила Наталья, вскакивая со стула и одновременно выключая компьютер. — Если что не так — я завтра задержусь и всё-превсё сделаю, как надо!

Она уже натягивала пальто ярко-оранжевой расцветки типа «вырви глаз». Все присутствовавшие, в том числе и шеф, с улыбкой смотрели на Наташины сборы — на нее нельзя было смотреть иначе, нельзя было по-иному реагировать на это щебетание, на детский взгляд прелестных глаз, на сумасшедший цвет пальто и кокетливо сдвинутую набок шляпку. Все это вместе, яркое, эффектное, привлекательное и милое, и было — Наташа.

Ожидая лифта на двадцать втором этаже, где располагался офис фирмы, Наташа нетерпеливо переминалась с ноги на ногу: ой, прежде, чем ехать домой, к мужу Петеньке, еще в два места надо успеть, еще целых два дела сделать! Конечно, она сегодня домой позже приедет, это ясно. Ведь именно в этот день так неудачно все сошлось — и к Коленьке заехать необходимо, он очень просил; и Сергей ей строго-настрого велел — сегодня! Ну как прокрутиться и все успеть? Она, разумеется, Петю предупредила, что задержится часика на два, вот и с работы удалось сбежать пораньше. Ах, как же тяжело! Наконец-то, подъехал лифт. Наташа оранжевым апельсинчиком — первая из толпы ожидавших — шустро вкатилась в него.

На улице накрапывал противный осенний дождь. Наташа вытащила из сумочки складной оранжевый зонт под цвет пальто, раскрыла, и ярким пятном скоренько засеменила вместе с людским потоком Нового Арбата в сторону метро. Пробегая мимо Новоарбатского гастронома, она на секунду замерла, нахмурила в задумчивости светлые бровки, стукнула себя кулачком по лбу и воскликнула:

— Боже, какая дура! Чуть не забыла! — и ринулась в магазин.

Ведь сколько раз говорил ей Коленька, что очень он любит халву к горячему чаю. Хороший чай-то она купила, вон он у нее в сумке, а вот про халву, балда, чуть не забыла — хорошо, что сейчас вспомнила, так удачно — рядом с гастрономом.

Коленька жил рядом с метро «Войковская», так что Наташа была у него уже через сорок минут. Как всегда, поднимаясь в старом, большом, с окошечками лифте, она с улыбкой вспоминала историю их с Коленькой знакомства. Как это было романтично!..

Она пришла на премьеру в Дом кино, это было лет пять назад, еще до Петеньки. Какой тогда показывали фильм, она не помнит, потому что фильма-то и не видела. Дело в том, что перед сеансом она решила спуститься вниз, в кафетерий, попить соку. Обидно немножко — подружка Соня не пришла, заболела, и одной Наташе было скучновато. В кафетерии она купила апельсиновый сок и присела за столик. Буквально через полминуты кто-то тронул ее за плечо. Она обернулась:

— Не возражаете, если я составлю вам компанию? — на нее смотрели немолодые, но все равно красивые и ужасно знакомые глаза высокого, красиво седого, пожилого джентльмена, в руках которого дымилась чашка с кофе.

— Конечно, пожалуйста, садитесь! — и она улыбнулась, как умела только она.

— Боже, какая у вас улыбка! И глаза! — пожилой джентльмен, усаживаясь на стул рядом с Наташей, с восхищением смотрел на нее. Наташа чуть заметно покраснела и опустила глаза. А потом они разговорились. И выяснилось, что этот человек — актер, много снимавшийся в 60-е годы, был очень популярен. Разумеется, Наташа знала его, знала этот знаменитый взгляд из-под пушистых ресниц, от которого млели в свое время все девицы и дамы. Наташа любила кино и часто смотрела старые фильмы, она знала Коленьку и помнила его роли.

— Это потрясающе! Вы — гениальный актер! Я вами восхищаюсь! — она прижала руки к груди, и во все глаза смотрела на «звезду», которая печально качала головой и красиво курила сигареты «Мальборо».

— Спасибо, деточка, спасибо, — скорбно так отвечал он ей. — Это приятно, что кто-то помнит нас, тех стариков.

— Господи, какой же вы старик? — воскликнула Наташа. — Вы такой молодой!

— И за это спасибо. Но нынче мы, артисты из того времени, чувствуем себя никому не нужными стариками. Нынешние деятели, ваши сверстники, нас и за людей-то не считают.

— Что вы такое говорите! — Наташа искренне недоумевала.

— Да что есть, то и говорю. Эх! — актер горестно взмахнул рукой. — Сниматься не приглашают, да для нас даже сценариев-то нет, никто и писать не хочет! Вот — сегодняшняя премьера. Что за фильм, что за артисты? Всё молодняк зеленый, весь из себя коммерческий, идущий в ногу со временем и «Сникерсом». Наше новое кино! А все старое — на свалку, вместе с людьми.

Наташа могла бы поклясться, что в глазах актера блеснули слезы. Она почувствовала, как к горлу подкатил ком, и ей тоже захотелось заплакать. А он все продолжал говорить, и вскоре Наташа поняла, что ей совсем не хочется смотреть эту сегодняшнюю премьеру, ибо наверняка она увидит одну чернуху и пошлость, где места нет светлым чувствам и мыслям, а самое главное — нет в этом кино старых артистов, тех самых, которые составляют «золотой фонд» нашего кинематографа. Что же хорошего и интересного можно там увидеть?

— Это ужасно несправедливо! — говорила она потом подруге Соне. — Талантливых людей выбрасывают из жизни, как будто незаменимых на самом деле нет! А в результате — что мы сейчас имеем? Какое искусство? Кто теперь у нас «звезды»? Их нет! Назови хоть одну! — она горячилась, даже щеки раскраснелись.

— Не преувеличивай! — строго осаживала ее Соня. — Что за старческие, маразматические речи?

— Почему это маразматические? — возмущалась Наташа. — Вот тогда было кино.

— Ага! О любви партии к народу, — хихикала Соня.

— Ну, не только. Было кино доброе, светлое, и артисты были — ну просто замечательные и будто родные! Теперь такого даже близко нету. Одни «Сникерсы»!

Через два дня после знакомства в Доме кино Наташа и артист Николай Н., или просто — Коленька, встретились у него дома, на «Войковской». Выпили сухого вина, снова поговорили о жизни и кино, а потом все и случилось. Он был нежен и немножко неловок, сентиментален и даже слегка плаксив.

— Наташенька! — всхлипывал он и обнимал ее за плечи. — Ты такое существо, такая радость для меня на закате жизни. Я ведь, в сущности, так одинок…

И снова комок жалости сдавливал Наташе горло. Она нежно гладила его красивую, седую голову и прижималась губами к его плохо побритой щеке.

На этот раз Коленька встретил Наташу в накинутом на плечи клетчатом пледе. Лицо его заросло щетиной, глаза слезились.

— Ты нездоров, Коленька? — испуганно воскликнула Наташа, сбрасывая свое яркое пальто.

— Да, я нездоров, — с гордым достоинством произнес тот. — Я устал от этой жизни, я нездоров!

И он печально прошествовал в комнату, где со скорбным видом улегся на диван, застыв в красивой позе.

— Ах, детка, если бы ты знала, как все это тяжело… — и он прикрыл ладонью глаза.

Наташа поняла, что Коленька опять изрядно выпил и, как обычно за последние приблизительно полгода, ему ничего от нее не надо, кроме тепла и участия, так он сам говорил.

— Я принесла твой любимый чай и халву! — крикнула Наташа из кухни, ставя чайник на газ.

— Спасибо, детка, огромное спасибо! — пожилой артист смахнул набежавшую слезу и устроился на диване поудобнее в ожидании ароматного чая, блюдечка с халвой, Наташиных голубых глаз и необыкновенной улыбки. Через пять минут он все это получит и утешится на целых несколько дней, до следующего телефонного звонка Наташи, когда он усталым голосом скажет ей:

— Детка, я в депрессии, мне нужно тебя повидать, — и она опять примчится к нему, как «Скорая помощь», потому что иначе не может. Как ему повезло, что он встретил ее, женщину на все сто пятнадцать процентов, женщину, которая появляется, когда ему нужно, с чаем и сладостями и которая вовремя уходит. Утешение на старости лет.

Через три четверти часа она уже летела оранжевым ветром к метро — до назначенной встречи с Сергеем оставалось чуть больше двадцати минут, а еще надо до «Кропоткинской» доехать.

С Сережей она познакомилась у Сони на дне рождения года три назад. Его пригласил Сонин муж — Сережин заместитель в процветающей фирме. Сережа — генеральный директор компании, молодой, интересный, преуспевающий господин с золотыми часами и в костюме от Версаче. Потом уже выяснилось, что сей господин женат, у него двое ребятишек, но жена с головой ушла в свой собственный бизнес, ребятишки целыми днями с няней, а он — в постоянном стрессе от работы, в хронической усталости и напряжении, которые не снять ничем. Пожалуй, только ею, Наташей:

— Ты меня просто сразила своими глазищами! — говорил он, сидя в своей стального цвета «BMW», целуя Наташу. — Мне с тобой так хорошо! Ты единственная от меня ничего не требуешь, необыкновенная ты моя! Знаешь, кто ты? Ты — народный целитель!

Наташа звонко хохотала.

— Да-да! — продолжал он. — Ты меня расслабляешь по полной программе. Лапочка ты моя, маленькая! Если бы я не был женат…

Тут она закрывала его рот своей ладошкой и тихонько отвечала:

— Не будем об этом говорить, Сергуня. Я тоже скоро замуж выхожу.

— Ты? Замуж? — Сергей испуганно схватил ее за плечи и довольно сильно встряхнул. — Ты хочешь сказать, что у нас с тобой все кончается?

Он, бедный, даже побледнел.

— Я ничего такого не говорю, — успокаивала его Наташа, целуя нежно в нос. — Ты мне тоже нужен, милый мой, просто не будем говорить лишних слов, чтоб себя же не ранить.

Конечно, разве можно причинять лишнюю боль такому занятому, задерганному на работе человеку? Это ж надо совесть иметь!

— Не понимаю, как при таких налогах вообще может развиваться, да просто как-то существовать хоть какой-то бизнес?! — на работе в обеденный перерыв Наташа распалялась и призывала всех разделить ее возмущение. — Ведь задушили совсем, да плюс рэкет — как честным бизнесменам работать, спрашивается?

— А тебя-то почему это так волнует? — смеялись коллеги. — Дело свое собралась открывать, что ли?

— Да нет, не потому. Просто возмущает меня эта ситуация, при которой люди дела загнаны в тупик. Или нарушай законы, или закрывай лавочку!

Ее пальцы гневно сжимались в кулачки:

— И правительству нет до этого никакого дела. Кошмар! И совсем это не смешно, между прочим!

Сереже и вправду было нелегко, у него катастрофически не хватало свободного времени, а самое неприятное, что он никогда заранее не знал, когда у него будет «окно». Вот и нынче утром он позвонил и сказал:

— Лапа, мы можем встретиться сегодня! Я прошу тебя, постарайся, мне так хочется тебя увидеть.

И разве могла она не постараться для него? Ему ведь так трудно найти свободный часик, а она-то может как-то выкрутиться, у нее нет фирмы и ответственности за сотню человек.

Когда Наташа выбежала из метро «Кропоткинская», стальная «BMW» уже ждала ее.

— Опаздываешь, лапа! — недовольно буркнул Сергей, пока Наташа, пыхтя, как паровоз, усаживалась к нему в машину.

— Прости, Серенький, меня задержали…

— У нас осталось очень мало времени. Поехали ко мне — моя сегодня поздно придет, дети до девяти на теннисе, — и он страстно поцеловал ее в губы.

— Конечно, дорогой, — прошептала прощеная Наташа, украдкой посмотрев на часы. Да, у нее тоже немного времени осталось, но она сроду в этом не признается.

Они отдыхали в шикарной спальне Сережиной пятикомнатной квартиры. Сережа, как всегда, говорил о наболевшем:

— И наезжают, сволочи, и наезжают все кому не лень. Все чего-то из-под меня хотят, и всем — мало. Знаешь, что я понял? Сколько человеку ни давай, он никогда не будет доволен. Будь он человек сам по себе или лицо государственное — все едино! Только шире рот разевает — мол, еще! А государство наше — это многоротое чудище с громадным желудком, его не прокормишь. Ведь, посуди сама, что такое мой бизнес?..

И Сережа уже в который раз начал изливать свою коммерсантскую душу Наташе, а та ласково гладила его по щеке, сочувственно вздыхала, цокала, когда надо, язычком и периодически причитала:

— Вот ужас-то!.. Бедный ты мой!.. Какие они все-таки!.. Как же ты справляешься?..

Ее искреннему сочувствию не было конца, хотя иногда она бросала быстрый взгляд на часы, и тревога бередила ее душу — время поджимало! Но Сергей этого не замечал: он вот уже в тысячный раз радовался, что в его жизни случилась встреча с этой прелестной женщиной, с которой так просто и легко, которой он может поплакаться и которую он сейчас, между прочим, осчастливит, подарив золотое колечко с камушком.

— Это тебе, лапа! — торжественно произнес Сергей, доставая из тумбочки черненький футляр и протягивая его Наташе.

— Ой, миленький! — прошептала Наташа, открывая футляр и заливаясь краской смущения и удовольствия. — Ой, какой ты у меня! Просто самый лучший! Спасибо тебе, хотя мне и неловко!..

Она надела колечко на безымянный пальчик левой руки, полюбовалась сиянием камушка и с благодарным поцелуем прильнула к губам Сергея:

— Ты — мой прекрасный друг! Самый лучший, мужественный и талантливый мужчина на свете!

Сергей сиял. Усталость и стресс отступили.

«BMW» стального цвета подкатила к дому на Новоясеневском проспекте и мягко тормознула у дверей магазина, расположенного на первом этаже здания. Через мгновение ярко-оранжевая женщина в шляпке вышла из авто. Она очень торопилась и буквально бегом бросилась к входу, нервно поглядывая на ручные часики. «Как все-таки удачно, что у нас внизу есть продуктовый магазин!» — в который раз поблагодарила судьбу Наташа. Ей еще надо купить молока, сыра и глазированных сырков, так любимых ее Петенькой.

С мужем она познакомилась два с половиной года тому назад на работе. Он пришел к ним в качестве рекламного агента какой-то газетки. Он был такой неуверенный в себе, закомплексованный и зажатый, что Наташа, которая волею судьбы первая с ним разговаривала, прониклась к этому худенькому юноше острой жалостью и сочувствием к его неблагодарной работе. Шеф тоже послал его подальше с этой самой рекламой, конторе она тыщу лет не была нужна. Не ладилось тогда у Петеньки с его работой, не получалось у него «вербовать» клиентов. Да почему, собственно, «тогда»? У него и теперь не очень-то клеится это дело, так, время от времени улыбается удача. Хоть и работает он ныне в солидном рекламном агентстве: Наташа устроила его туда через Сережу. Петя тяжело переживает свою «коммерческую бездарность», как он сам выражается, но беда в том, что выбора особого у него в этой жизни нет — кому нынче нужны инженеры-конструкторы? Наташа это хорошо понимает, жалеет его и абсолютно убеждена в том, что все его неудачи — из-за его глубокой порядочности и неумения грызть конкурентам глотки.

— Ты себе не представляешь, какая в рекламном деле идет свара, драка за место под солнцем! — объясняла она бухгалтеру Ирине. — Мой Петя — очень способный и порядочный человек, он все делает честно, не так, как другие, которые друг у друга клиентов перехватывают, обманывают друг друга, плетут интриги. Петенька — не такой, он все делает по совести. Оттого и проблем у него больше, чем у других, и неудач много. Но он себе никогда не изменит, и по большому счету, ни у кого к нему претензий нет и быть не может!

На свадьбе Наташи и Пети были и Коленька, и Сергей, которых Наташа представила своему супругу как старинных друзей. Петя очень обрадовался двум серьезным мужчинам в своем доме, так как сам не мог похвастаться друзьями, как-то не сложилась у него настоящая мужская дружба, да и с женщинами не складывалось до встречи с изумительной, прекрасной Наташей, которая в буквальном смысле слова вернула его к жизни. Ведь это первая женщина, которая сказала ему, что он, Петя, — лучше всех! Вообще жизнь рядом с Наташей как-то постепенно вошла в уютные и спокойные берега, не надо было больше рефлектировать и комплексовать по поводу собственной никчемности и неудачливости, ведь рядом — добрый и красивый человек, любящий и любимый. Тогда и все проблемы разрешаются как бы сами собой, одной улыбкой или ласковым словом. И друзья у Пети появились — Николай и Сергей, с которыми он периодически перезванивался и беседовал «за жизнь», которые иногда бывали у них дома, и все вместе они проводили чудесные вечера в беседах и спорах, за чаем и винцом. И над всем этим парила сказочная улыбка прекрасной женщины, Наташина ласковая дружба и нежная любовь. Жизнь теперь стала очень добра к Пете, думал он.

Наташа оранжевым облаком вплыла в свою квартиру, держа в каждой руке по увесистой сумке-пакету. Петя кинулся к ней и выхватил их из ее нежных рук.

— Ты что, Наталья! — воскликнул он. — Сколько раз я тебе говорил, чтоб ты не таскала тяжести! Сказала бы мне, я бы сам зашел в магазин.

— Ну, что ты, милый! — ласково отвечала ему жена, поцеловав в щечку. — Зачем? Тебе своих дел разве мало? Как у тебя на работе?

— Да ничего вроде, — неуверенно проговорил Петя. — Кажется, один крупный клиент дозревает. Дай бог, дозреет.

— Дай бог! — кивнула Наташа, три раза плюнула через плечо и постучала себе по лбу. — Все будет хорошо, милый, не волнуйся. Я сейчас что-нибудь вкусненькое приготовлю. Я купила та-акую рыбку, ты себе не представляешь! Тащи сумки за мной…

И, скинув сапожки, Наташа, что-то весело напевая, легко побежала на кухню, где через секунду уже громыхала кастрюлями и тарелками, напевая радостный мотивчик.

Петя почувствовал себя счастливым и спокойным, как, впрочем, и всегда, когда домой приходила его женушка. Он пощелкал пальцами, повертелся на носках, подпел Наташе, которая за это почесала ему, как коту, голову, и включил телевизор. Начиналась программа «Угадай мелодию». Такого рода идиотские передачки обретали смысл и прелесть, когда их смотрела Наташенька: она так наивно и весело реагировала на все происходящее на экране, что настроение повышалось. Да и вообще испытывать отрицательные эмоции при Наташе, с Наташей было немыслимо.

— Что? Уже начинается? Я сейчас иду! — крикнула из кухни жена, услышав знакомые позывные передачи. Петя улыбнулся: этого он и ждал.

Поздней ночью Наташа лежала без сна. Вообще-то ей не было свойственно мучиться бессонницей, но сегодня что-то случилось. «Я, видимо, просто переутомилась», — решила она, в сотый раз переворачиваясь с боку на бок. Петенька спал крепко, чуть постанывая во сне и иногда вздрагивая. «Бедненький мой, — с умилением подумала Наташа, проводя рукой по его костлявой спине. — Устает сильно, работает много. Хоть бы у него все получилось на этот раз, а то он опять переживать будет и страдать, дурачок, думая, что я его не уважаю. Ах! — тяжело вздохнула Наташа. — Как бы ему раз и навсегда объяснить, что я никогда его презирать не буду, потому что знаю, что он — умница и трудяга, что все неудачи его — случайность, несправедливость жизни, все, что угодно, но только не его вина! Я это точно знаю. Он сам, дурашка, этого не знает, он думает, что он какой-то неправильный и неспособный, но я-то все прекрасно понимаю», — Наташа хитро улыбнулась и положила руку на лоб Петеньке.

— Запомни, дурачок, — зашептала она., — ты — самый лучший мужчина на этой земле, я люблю тебя, горжусь тобой! Только будь спокоен и счастлив. Милый ты мой! — она тихонько поцеловала его в нос. Он дернулся во сне, глубоко вздохнул и перевернулся на другой бок.

Наташа уставилась в потолок. Все-таки что-то не давало ей покоя. Что же? Кто? Может, Коленька? Но они сегодня так хорошо провели время, она оставила его умиротворенного и довольного окружающим миром. Сережа? Тоже как будто все нормально, если исключить его недовольство ее опозданием. Но потом-то все было замечательно! И когда они расставались, он так жарко целовал ей руку со словами: «Господи, как ты мне нужна, лапа моя, как мне с тобой хорошо!» У Наташи даже сердце зашлось при воспоминании об этих словах и поцелуях. Нет-нет, здесь тоже все в полном порядке. Что же мешает уснуть? Какая-то неясная мысль, воспоминание, какой-то образ… Да, вот оно! Наташа села на кровати, изумленно распахнув глаза. Как же она забыла — ее шеф, Игорь Вадимович, его взгляд! Ведь в тот момент, когда он смотрел на нее, а она отпрашивалась уйти пораньше, у него были такие печальные глаза, что у нее екнуло сердце, заныла душа. А ведь он смотрел на нее глазами Коленьки, когда тому плохо, глазами уставшего от всего Сережи, глазами испуганного неудачами Пети! Что это с шефом? «Он так загружен, бедный, делами и ответственностью, что, кажется, у него уже силы на исходе, — решила Наташа. — А тут еще я ухожу раньше, он нервничает и изводится, по-моему, в последнее время даже похудел». Наташе стало так нехорошо на душе, так совестно и неприятно, что захотелось плакать. «Завтра же я задержусь и сделаю работу как следует и с запасом, — твердо решила она. — И еще: угощу Игоря Вадимовича моими хачапури, которые сегодня испекла. Может, это его порадует и хоть немного утешит» Она закрыла глаза и стала фантазировать, как он обрадуется этому маленькому пустячку — домашней выпечке. «Только чтобы не было у него таких глаз, такого взгляда! Невозможно, когда мужчина так смотрит, просто невыносимо! Не забыть утром взять хачапури!» Строго сказав себе эти слова, Наташа облегченно вздохнула, закрыла глаза и через минуту уже спала.

И снилось ей, что сидят в ее квартире за одним столом и Петенька, и Коленька, и Сергей, и тут же — Игорь Вадимович. И все они едят хачапури, запивая горячим чаем. Коленька, правда, просит халвы, и она, Наташа, бежит на кухню за халвой. Всем весело, все чему-то смеются, всем хорошо. Но лучше всех — ей, Наташе. Ей спокойно и радостно, она полна любви, а потому ничего плохого случиться не может. Мир светел и ярок, так же ярок, как ее любимое оранжевое пальто, у которого цвет, между прочим, солнца, тепла и доброты, а вовсе не «вырви глаз». Наташа улыбнулась во сне.

* * *

Простите меня, Антон Павлович! Но в свое время ваш рассказ «Душечка» произвел на меня сильное впечатление. И вот, что я натворила с этим сюжетом. С чего вдруг?

В рассказе Чехова все происходит неторопливо и размеренно. События, которых не так уж и много, развиваются неспешно в жизни главной героини. Такая провинциальная история позапрошлого века, которая могла быть даже скучной, если бы это написал кто-то другой, а не Чехов, хотя он сочинил «Скучную историю». Ну, что особенного в том, что муж умер, женщина во второй раз вышла замуж, потом и второй муж умер? Но с тех пор, как я прочитала «Душечку», образ главной героини не давал мне покоя. Что это с ней? Или это абсолютная пустота в душе и в мозгах? Или удивительное умение любить, растворяясь в любимом человеке без остатка? Кто она, эта Оленька — положительный персонаж или отрицательный? Иногда я спрашивала людей, чье мнение мне не безразлично, что думают они по этому поводу? И оказалось, что большинство наших современников считают ее ничтожеством. Не зловредным, не опасным, но никчемным человеком. Но почему же мне никак не удавалось с этим согласиться?

Когда я мысленно «пристрачивала» канву сюжета к современности, то поняла, что сегодняшний день требует намного более бурного и динамичного действия. История, в которой у женщины один за другим умирают мужья, нынче претендует на детектив, а никак не на «лав стори» для женского журнала. К тому же — темп, темп! Я могу писать лишь о Москве — что я знаю о провинции? А столичный темп требует иного развития событий. Молодая работающая женщина, живущая в Москве, — это маленькая атомная станция, «вечный двигатель» и многофункциональная машина, успевающая, к примеру, за день сделать столько, сколько чеховская Оленька могла делать целый год. Количество получаемой информации и общения у современной деловой москвички непрерывно зашкаливает. Она живет очень быстро, в спортивном темпе и практически без отдыха-перерыва. «Свободного времени» как такового у нее практически нет. За те недолгие часы, когда она не работает, не находится в дороге, не занимается хозяйством и не бегает по магазинам, она должна проживать женскую жизнь, которая была у представительниц прекрасного пола в прошлые века — муж, любовник, дети… Отношения, страсти-мордасти… Встречи, расставания, слезы-мимозы… И на все про все у нашей современницы — ну, от силы часа три в сутки! И когда прикажете жить?

Да и мужья нынче один за другим умирают, к счастью, не часто. А ежели такое случается, то, как я уже говорила, тут явно пахнет детективом и требуется вмешательство следователей. Но ведь женская суть (впрочем, как и мужская) не так уж подвержена серьезным изменениям во времени. Иначе мы вообще не понимали бы литературных героев тех веков, когда все было иначе… Всё… Кроме самого человека.

Вот мне и пригрезилась современная чеховская Оленька. Встречи с разными мужчинами у нее происходят часто, отношений завязывается сразу много, и, таким образом, одновременно в ее душе может появиться множество чувств к разным людям. А почему бы и нет?

Вопрос в другом: положительной или отрицательной считать нашу героиню? Давайте вместе подумаем и порассуждаем. Вроде бы на первый взгляд — натуральная развратница. Бегает от одного любовника к другому, как проститутка. Но разве она берет деньги за свою любовь и нежность? Зачем ей самой все это нужно? Возможно, таковы ее представления о мире. Можно предположить, что когда-то мама говорила ей, что самое главное в этой жизни — угождать мужчинам. Во всех смыслах. Чего греха таить — я часто встречала женщин, рассуждающих подобным образом. И всякий раз охватывала тоска: господи, какие же они несчастные бабы! Жить в таком убеждении, стараться соответствовать этой науке и при этом ни с одним мужчиной не быть счастливой… Почему-то именно так часто и происходит в жизни. То ли мужчины не оценивают их стараний, то ли, что вероятнее всего, подобное поведение было поперек нутра этих женщин. Просто «мудрость» про угождение как семейное предание переходит от бабушки к матери, от матери к дочери… И по-другому несчастные бабы жить не умеют, не знают, как.

Тут и неуважение к себе, и недооценка собственной личности, и неумение слушать себя, свои желания, и пренебрежение к собственным потребностям. Кстати, в подобном случае, я полагаю, даже мужчины, которым верно служат эти женщины, не могут быть счастливыми. Ведь рядом — навсегда потухший человек с принужденной улыбкой и, говоря откровенно, не очень-то интересный. А чем, собственно, она может быть интересна? Эта женщина, как барашек, лежит на жертвенном алтаре, причем, добровольно. Какие чувства он может вызвать? Наверное, только жалость. Или равнодушие — сгорит этот, появятся другие барашки…

У подобных женщин не бывает любовников, потому что иметь любовника — плохо, это может как-то отразиться на ее муже, которому надо служить. Популярная в таких случаях фраза — «Как можно — при живом-то муже!» Ужасно бывает смешно услышать такое, так и хочется зло пошутить: «А ты его убей, если только в этом дело!». Ведь раз называется подобная причина, значит, других противопоказаний нет? То есть, рада бы гульнуть, но «при живом муже» это невозможно, ибо неприлично. Да уж, эта сентенция словнов камне, высечена в мозгу многих женщин, и, разрушая свои желания и мечты, они остаются тупо верными, полагая, что именно в этом заключена мораль.

Наверное, надо подчеркнуть, что сейчас мы говорим о тривиальных повсеместных случаях — когда «страсти-мордасти» прошли, настоящей любви нет, но люди продолжают жить вместе, ибо — семья, дети и все такое прочее… Убеждена, и это убеждение, увы, часто подтверждают жестокая статистика и всяческие опросы: огромное количество пар живет без любви. Их может связывать многое, но того самого, ради чего, собственно, мужчина и женщина испокон веков хотели быть вместе, нет. Так что будем исходить из этого печального факта.

Как же назвать этих жертвенных женщин? Давайте посмотрим на них… Нет, они уже давно не такие клуши, какими представлялись подобные жены еще лет тридцать назад. Нынче они бывают неплохо одеты, умеют пользоваться косметикой, не избегают парикмахерских… Но все это — без шика и кокетства. И если приглядеться… Руки. Вот, что их всегда выдает! Не очень ухоженные руки с плохим маникюром, а то и без него. Помилуйте, какой маникюр, когда, как ни крути, а до сих пор, даже при наличии посудомойки и самой современной стирально-сушильной машины, дел в доме много. И женщина считает себя обязанной быть очень хорошей женой, то есть угождать. Муж любит вкусно поесть — она всегда готовит его любимые блюда. Муж не выносит пыли в доме — она каждый день протирает мебель специальной тряпочкой. Ну, и так далее. Впрочем, не буду рассказывать о том, что вы и так знаете.

В наших широтах водятся некие психологи и психотерапевты, берущие на себя смелость поучать всех на свете, как жить. Поскольку по какой-то прихоти судьбы все эти «психо-специалисты» — женщины, то и советы их адресованы нам, дамам. Психологи и психотерапевты бывают, как и все прочие женщины, двух видов: феминистки и… как бы их назвать… наверное, «домостроевки».[3] Советы феминисток, в данном случае, нас не интересует. Все и так их знают: равноправие, независимость и самостоятельность женщин. В общем, никаких возражений этот набор не вызывает, если только не доходить до маразма и экстремизма: к примеру, вводить запрет мужчинам подавать женщине пальто или уступать место, ведь это якобы унижает ее по половому (или гендерному — сейчас в моде этот заграничный термин) признаку. Я, например, никогда не откажусь от такого «унижения». Некоторые очень неумные люди вообще склонны любую хорошую идею довести до абсурда и дискредитировать. Но оставим феминисток в покое. Сейчас нас интересуют «домостроевки».

Весьма интересен тип женщин-психологов и психотерапевтов (с кавычками и без). Некоторых я знала лично.

Эти женщины более-менее успешны в жизни, могут заработать себе на хлеб, правда, порой без масла, но голодными никогда не остаются. Они считаются специалистками по грамотному выстраиванию отношений с мужчинами. Кто их таковыми считает? А бог его знает! По крайней мере, так они себя позиционируют (это нынче тоже модный термин). Что ж, и в этом есть большая доля истины: книги, которые они пишут (а они непременно пишут книги!), вполне успешно продаются. Видимо, очень многим женщинам необходимы подобные пособия.

Казалось бы — что плохого? Да ничего! Кроме одной детали… Как я уже говорила, чаще всего у самих этих пишущих дам личная жизнь… скажем так… не очень. В общем, они сами никак не могут быть примерами головокружительного женского успеха в семейной жизни. Скажу страшное: некоторые вообще одиноки. Словом, я отнюдь не уверена в том, что внимающие советам этих гуру, позавидовали бы семейному и любовному «счастью» последних.

Именно эти дамы от «психологии» пошагово обучают стремящихся к счастью женщин угождать мужьям, гладить их по шерстке, вкусно кормить любимой едой, всегда быть нежной, всегда в хорошем настроении, ласковой и красивой даже после рабочего дня, учат соблазнять и кокетничать, даже если супруги в браке уже двадцать лет… Ну, и прочим, прочим пошлым банальностям, от которых у нормальных женщин и мужчин начинает ломить зубы, настолько это тоскливо и глупо.

Конечно, эти «научно-популярные» труды не имеют никакого отношения к обрушившемуся на нас валу книг, в которых рублевские «писательницы на заборе» учат молодых девушек: «Как переспать с начальником», «Как выйти замуж за олигарха», «Как женить на себе женатого с Рублевки», и наполняют книжные прилавки прочим проститутским (тут должно было быть более грубое слово) набором пошлейшей макулатуры. Всю эту гадость сочиняют отнюдь не психологи и даже не «психологини»! Последние не учат разврату и проституции. Они учат, какой должна быть женщина в понимании народной морали (иногда весьма сомнительной) и религий (где тоже отнюдь не все гладко, мягко выражаясь): быть покорной мужу, послушной, идеальной домохозяйкой, истинной хранительницей домашнего очага, тылом и опорой мужчине. Отлично! Только эта «хранительница» работает восемь часов в день, и тоже нуждается в отдыхе, заботе и внимании. Но это психологинями-«домостроевками» в расчет не принимается. Должна — и все тут! Иначе не достойна хорошего мужчины, и его непременно уведет та, которая все делает правильно и по науке.

И что у нас в сухом остатке? Душечка. Только работающая. Такое реально? Может быть, может быть… Хотя я лично подобного не встречала.

Так, запутываемся все больше? Получается, в моих глазах чеховская Оленька — отрицательный персонаж, потому что домостроевский, несамостоятельный, без собственной жизни и своего мнения, сиречь — ничтожный? А вот и нет. Кому плохо от такого ее образа жизни? Никому. Ее мужья счастливы, им с ней хорошо и покойно. Оленька с каждым из них тоже счастлива, с каждым ее жизнь обретает новый смысл, ей самой интересно жить его призванием. Так что хорошо всем. Вот это, собственно, и есть главная мысль-идея: не может быть плохим то, отчего людям хорошо, причем, не за счет других, а исключительно в своем личном, частном мире, не касающимся никого. Сколько бы ни бухтели феминистки, невозможно да и не нужно навязывать счастливым людям свое представление о правильном существовании. Живите, как хотите, а благополучных и довольных жизнью людей оставьте в покое. И не надо называть их ничтожествами! Для начала попробуйте стать счастливыми, как они. Неизвестно еще, получится ли у вас.

Казалось бы, моя позиция вполне должна удовлетворить «домостроевок». Но начинается вторая часть «Марлезонского балета». Я таки выступила в роли мичуринца, скрестив две непримиримые женские идеологии, получив некий доведенный до абсурда результат в виде героини моего рассказа, Наташи — достойной продолжательницы дела чеховской Оленьки.

Насколько мой персонаж реален? Понятия не имею, но не зря же она родилась в моем воображении. Не только Чехов тому причина. В те годы, когда я написала этот рассказ, одной из моих параллельных тем в журналистике был феминизм. Я его изучала как явление, новое в нашей жизни. Поначалу феминистки меня очаровали образованностью, деловитостью, умением самореализоваться и интересными идеями. Собственно, и по сей день я отношусь к ним весьма уважительно: а как можно не уважать тех, кто борется за твои же права? Меня смущают лишь крайности, которые нет-нет да и проскакивают в их деятельности и рассуждениях. Но в целом феминистское движение — дело полезное.

Моя героиня Наташа — вполне состоявшаяся женщина, зарабатывающая, которая совершенно спокойно могла бы сама себя содержать, в общем, быть абсолютно независимой и свободной. Мечта феминисток? Ага.

С другой стороны, Она типичная чеховская Оленька: жизнь и работу каждого из своих мужчин совершенно искренне принимает близко к сердцу, фактически живет интересами каждого из них. И как ее на всех хватает? Ну, она же современная, существующая в бешеном темпе, энергичная барышня (мечта феминисток!), ей на все хватает сил. «Но почему она их тратит на каких-то там мужчин? — возмутится некая феминистка, — вместо того, чтобы делать карьеру, влиться в общественную жизнь?!» И мы возвращаемся к тому, о чем уже говорили: кому-то от этого плохо? Кто-то несчастен? Наташа и ее мужчины идут по чьим-то головам? На все вопросы — ответ «нет». Так почему же это неправильно?

Казалось бы, «домостроевки» должны меня поддержать. Но вряд ли… Ведь у Наташи не один мужчина, а это противоречит домостроевским постулатам. И вообще — как-то неприлично все это… И опять я отвечаю вопросом на вопрос: кому от этого плохо?

Женщина, несущая радость, дарящая свет, согревающая, теплая, как оранжевое солнышко, сладкая, как оранжевый апельсин. Если ее света и тепла хватает на многих, если ее распирает от желания дарить и отдавать, если она полна любви и желания дарить эту любовь не только одному человеку, то почему, собственно, это неприлично и плохо? Не убеждена, что кто-то смог бы дать аргументированный и убедительный ответ на этот вопрос. Наташа порочна — но… почему?

Потому что, когда появятся дети, скажет строгий читатель, вся эта вакханалия может сказаться них. Как написал Михаил Жванецкий, давайте переживать неприятности по мере их поступления. Вот когда дети появятся, посмотрим. Что-то мне подсказывает: у такой натуры, как моя героиня, весь любовный пыл и желание заботиться и опекать тут же переключатся на них, на маленьких. И ее детки никогда всегда будут счастливыми, потому что у них будет удивительно любящая мама.

Желание выжить или оправдание порока?

И снова я возвращаюсь к себе — любимой. Перечитав свой следующий рассказик, я так погрузилась в мою былую трясину, что чуть было не захлебнулась горькой гадостью. Пришлось немедленно возвращаться к нынешней реальности, вытаскивая себя за волосы из тягостных воспоминаний, отряхиваться, как пес после дождя, и чуть не до визга радоваться собственному сегодняшнему положению. Да-да-да! Следующий опус — опять и снова — про меня! Это ж как женщину колбасило, что она (в смысле, я) не постеснялась выложить на всеобщее обозрение собственную историю? Впрочем, кто мог об этом догадаться, ежели и мама родная не узнала в героине собственную дочь?

Идейный роман

Как это все началось? Может, в самый первый день ее, Лидиного, пребывания в больнице, в двухместной палате коммерческого отделения? Правда, сначала была операционная, а уж после отделанная деревом, чистенькая, похожая на хороший номер в хорошей гостинице, палата. Но — нет, нет и нет! Потом уже, размышляя над всем происшедшим, Лида поняла, что мысль-идея-чувство — вот именно такое трехголовое создание — поселилось в ее душе давно и, собственно, оно-то и привело ее к тому, к чему она пришла… А вот как давно это случилось — сказать сложно, да и, в сущности, не это важно.

«Оно» (трехголовое создание) не имело никакого словесного определения или другого обозначения, но уже давно вмешивалось в Лидино существование. «Он» о заставляло, например, внимательно прислушиваться к телефонным разговорам Гешки — мужа и отца ее детей, к его деловым телефонным переговорам.

— Ну так мы договорились, Сеньк! Значит, ты прямиком жмешь в контору, а я буду разбираться с растаможкой. Сеня, ищи клиентов, не финти! С каждой тачки мы имеем… Ну ты сам знаешь…

Потом Лида интересовалась:

— А что там, на таможне?

Гешка охотно делился:

— Машины крутых мужиков. Они везут иномарки, а мы их быстренько прокручиваем на таможне, потом оформляем как «фирмочные»… Дяди сильно на этом экономят, ну, и нам платят…

Гешка назывался менеджером и работал в фирме.

— Этим и занимается твоя контора? — недоумевала Лида.

— Да нет, ты же знаешь, мы оргтехникой торгуем, а это так… А чего это ты спрашиваешь? — вдруг недоумевал муж. — Боишься за меня, что ли? Если это и опасно, то только для владельцев тачек, не волнуйся!

— А я и не волнуюсь, — пожимала плечами Лида. Гешка не понимал, что Лида просто поражалась: чем это все кругом занимаются? Вот Гешка и его приятели: по тридцать пять уже мужикам, все с инженерными дипломами, а все Гешки, Сеньки, Васьки да Петьки. Все ищут «клиентов», которым что-то продают, во всяком случае, пытаются. Все — менеджеры. Теперь вот эти «менеджеры» богатым дядькам тачки растамаживают… Это что — профессия такая?

— Несешь ересь какую-то, — ворчал Гешка. — Я ж деньги зарабатываю! Может, не такие уж большие по нынешним временам, так не все сразу, Лид!

Елки, опять он не про то! У Лиды даже скулы сводило от такого ослиного непонимания. Впрочем, ослиным бывает упрямство, хотя — какая разница! Все равно Лида не могла сформулировать Гешке, что ее не устраивает. Не количество денег, это уж точно: во-первых, она вовсе не жадная до денег, а во-вторых, им вполне хватает… Но вот трехголовое создание никак не желало облечься в форму, понятную хотя бы самой Лиде. «Оно» свербило, билось, кусалось, ныло внутри своей хозяйки, не желая расшифровываться. Этакий неуловимый Джо, засекреченный Штирлиц, агент 007, засланный в душу шпионом неведомо откуда и зачем, и фиг узнаешь его настоящее имя.

«Оно» заставляло Лиду раздражаться на слова, произносимые Гешкой в телефонную трубку, — «растаможка», «проплата», «безнал». Глупые, гадкие слова, вообще не существующие в нормальном русском языке! «Оно» даже в супружескую постель залезло и навело там свои порядки: Лида все реже и неохотнее шла на близость с мужем, с которым прежде у нее была если не гармония в этом деле, то, во всяком случае, полное взаимопонимание. По крайней мере, их широкий полутораспальный диван никогда не был тесен. Теперь же Лиде хотелось отодвинуться от Гешки как можно дальше, и в результате она спала на самом краешке в ужасно неудобной позе.

— Лид, что происходит-то? — переживал Гешка. — Я что-то не так делаю? Ты скажи честно, киса моя, я сделаю, как ты хочешь, Лидушка, лапочка!

«Ну что ж, все-таки уже десять лет женаты, — думалось Лиде, — видимо, влечение прошло, секс для меня превращается в тяжелую обязанность, как для миллионов замужних баб, не считая таких, как Ирка. Ничего такого: тривиальное супружеское охлаждение. Жаль, что не взаимное…»

Ой, ведь так, да не так! Чувствовала Лида, что это трехголовая напасть без имени ворожит. Если б не «оно» — все шло бы по-прежнему.

А со стороны — отличная семейка, вполне обеспеченная (Лида может себе позволить не работать редактором технической литературы, тем более что и работы нет), дети славные: сын — отличник-первоклашка, дочка — домашняя цыпочка, кудряшка-малявка, певунья-красотка, очень на Лиду похожая. Квартира — прекрасная, родители — живы-здоровы, тьфу-тьфу, друзьями судьба не обидела. Чего тебе еще, живи и радуйся. Но вот сидит какая-то заноза, хоть тресни!

Так и гадать бы Лиде на кофейной гуще да выслушивать советы подруги Ирки про «заведи любовника, вот и успокоишься», если бы не гнойный аппендицит, который случился неожиданно. Впрочем, аппендицит — это всегда неожиданно…

Хорошо, что Гешка с Лидой знали, что в их округе при одной обычной больничке есть коммерческое отделение, где за недурные деньги им пообещали сделать операцию очень хорошо («У нас классные специалисты, не то что…»), обеспечить прекрасный послеоперационный уход в двухместной палате с телевизором, холодильником, душем и туалетом. Собственно, это и был самый принципиальный для Лиды момент — она абсолютно не выносила родныхсоветских восьми-двенадцатиместных палат с их грязью и вонью… Однажды, много лет назад, когда она навещала свою бабушку, сломавшую ногу, в день своего первого и последнего визита к ней в обычную районную больницу Лида выдержала в палате лишь пять минут. Потом она с трудом доплелась до туалета, где ее вырвало, буквально вывернуло наизнанку до самых кишок.

На этот раз туалет был отменный и весьма способствовал…

После этого Лида, слава богу, в больницы не попадала, за исключением родов. Но рожала она в первый раз в «очень» ведомственной и «высокопоставленной» клинике, куда ее впихнули по большому, хотя и далекому блату, а во второй раз — просто за деньги. Хоть так, лишь бы не на этих скотобойнях!

А посему и теперь, когда Лидку к ночи скрутило, скрючило до невозможности, а приехавшая «Скорая» взялась было везти ее, куда глаза глядят, Гешка вежливо послал «помощь» подальше и отвез Лиду на своих «Жигулях» туда, где правит коммерция. Благо ехать было всего семь минут.

Окружающая действительность в виде симпатичной палаты, а также в лице не спящей почему-то ночью немолодой улыбчивой женщины на соседней кровати очень постепенно, очень медленно приобретала устойчивые очертания после наркоза. Ощущения были препаршивыми, хотелось сдохнуть. И тошнило к тому же.

— Все будет в порядке, красавица! — ласково улыбалась соседка. — Тебя оперировал бог, Юрий Григорьевич. У него такие руки, столько он людей спас… — вдруг ее голос зазвучал с мелодичным эхом, и Лидино сознание опять нырнуло вслед за уходящим наркозом в теплую темноту и пустоту. Вынырнуло оно обратно в дурноту реальности на словах соседки:

— …Только к нему, если что! И ведь сорока еще нет! От бога все! Он сам — бог!

«Сколько же времени я ничего не слышала? Наверное, недолго. Не могла же она полчаса талдычить об этом божестве…» — вяло размышляла Лида. Она никак не могла вспомнить, как, собственно, выглядит этот Юрий Григорьевич, чей культ личности исповедовала милая женщина. Перед операцией ей было слишком больно и страшно, чтобы… Впрочем, кое-что припоминалось: тихий голос, нахмуренные темные брови… Да, невысокий, ростом он был ниже анестезиолога и еще какого-то доктора. Кажется, у него усы, только очень светлые, что странно при темных бровях. Вот, пожалуй, и все.

Он появился рано утром. Быстро подошел к кровати, взял ее руку, сосчитал пульс.

— Ну что, Лидия? Как ты? — тихим, уже знакомым голосом спросил Юрий Григорьевич, осматривая Лиду. И вдруг посмотрел ей прямо в глаза. Вот тут, от этого взгляда и одновременного прикосновения его прохладных рук, рук, которые спасли ее недавно, которые спасли много жизней и до нее, от всего этого (взгляд, руки, мысли об этих руках) Лидино сердце стало биться чаще. Ее охватило волнение, такое нелепое в этой ситуации, когда ты — лежачая, только прооперированная больная с жуткой, видимо, физиономией. Лида похолодела: «Я ведь сейчас на помойное ведро похожа! Какой стыд!»

— Все отлично! — говорил Юрий Григорьевич. — У тебя все хорошо, никаких проблем. Так что не залеживайся. Скоро осторожно будешь расхаживаться.

Тут Лида почувствовала, что Юрий Григорьевич тихонько поглаживает ее черные кудри, рассыпавшиеся по подушке:

— Я еще зайду.

После его ухода Лида долго не шевелилась, боясь спугнуть ощущение его пальцев на руке и на волосах. Соседка хрустела яблоком и читала книгу. Вдруг Лида резко села на кровати, тут же, громко охнув, схватилась за живот.

— Ты что — очумела? — заорала на нее соседка и, поперхнувшись яблоком, закашлялась: — Как… кха-кха… так можно… кха-кха… не соображать… кха-кха… ой, сейчас помру… Кха!

Пока она боролась с застрявшим в горле куском, Лидина боль поутихла. Соседка вытирала салфеткой раскрасневшееся лицо, когда Лида спросила:

— У вас есть зеркальце?

— Вот это настоящая женщина! Только из-под ножа — и сразу к зеркалу! Класс! — соседка улыбалась и говорила сиплым голосом. Она полезла в сумочку, стоявшую на тумбочке и, вытащив свою косметичку, кинула ее Лиде: — Там есть все! Можешь воспользоваться. Но мужу скажи, чтоб тебе принес. Как-никак, неделю лежать.

В зеркале Лида увидела свое бледное-пребледное лицо, на котором ярким пятном горели искусанные губы — в общем, вполне даже ничего. Только глазки надо подкрасить, благо в косметичке нашелся черный карандашик. Крупным гребнем Лида расчесала свои черные кудри под аккомпанемент соседкиного: «Ах, вот это грива! Как же везет некоторым! От природы такое богатство!» Словом, все было очень неплохо, если не считать тусклого взгляда. Лида знала, что ее небольшие серые глаза имеют одно очень ценное качество — блестящую чертовщинку, о которой ей не раз говорили: мол, и глаза-то вроде ничего особенного, а вот есть в них эдакая чертовщинка, что прямо ух! Однажды одна дура даже спросила Лиду, чего это она закапывает себе в глаза, что у нее такой взгляд получается.

Сейчас чертовщинки не было. Видимо, это был пламенный привет от наркоза, спугнувшего ее: глазки такие невыразительные, снулые. Но тут уж ничего не попишешь, просто нужно подождать…

Сколько времени прошло? Неужели она так долго пялилась в зеркало? Вот Юрий Григорьевич опять вошел в палату и с улыбкой посмотрел на Лиду, держащую в руках косметичку.

— Ах, Юрий Григорьевич! — хрипло закокетничала соседка. — Вы к нам что-то зачастили! Как это приятно!

Значит, прошло совсем немного времени. Лида почувствовала, что неприлично краснеет под его взглядом, прямо пунцовеет, как идиотка последняя, как девочка-подросток. Прямо ужас какой-то!

А в последующие дни все было так, как не должно быть. По крайней мере, с ней, с Лидой. Что она знала про себя в свои тридцать три года? Во-первых, что она не выносит всякую пошлость, а тем более пошлость в отношениях мужчины и женщины — короткие связи ради удовольствия, то есть секс ради секса. Нет, она сроду не была ханжой и вполне признавала такое понятие, как «любовник», ведь корень этого слова — «любовь». Значит, должно быть хоть какое-нибудь чувство, пусть капельку! Ей доводилось пару раз бывать в одиночестве в загородных пансионатах, когда семья отпускала ее отдохнуть. Там к ней сразу подваливали одинокие мужские особи (иначе она их не могла назвать) в поисках быстрой и легкой добычи. Они даже не скрывали этого (скоты?). Один раз среди них был такой экземпляр — рост два метра, мускулатура, как у Терминатора, а лицо, как у Алена Делона. Ну, почти как у Делона… Устоять было трудно, прямо скажем. Но от самой мысли, что все это будет «просто так», для «кайфа и витаминчиков», как выражалась опять-таки Ирка, тошнило. Лида отшивала всех.

Потому и не сходила «налево» ни разу за всю свою супружескую жизнь. Ведь «хоть какое-нибудь чувство», но взаимное, ни разу не случалось.

Когда она пришла в кабинет Юрия Григорьевича «выпить кофейку», он положил свою ладонь ей на грудь минут через десять. Она чуть было не скинула гневно эту руку, чуть было не высказалась по поводу «наглых ручонок»… Но вдруг вспомнила, что эта рука ее спасла, и не только ее… И не скинула. И не сказала ничего.

Они сидели рядышком, он осторожно и нежно ласкал ее грудь, шею, иногда целовал губы, руки… При этом он фонтанировал, искрился пошлостями, сальными анекдотами, циничными врачебными байками и рассказами о своих больных. «Как так можно?» — мысленно ужасалась Лида очередному язвительному повествованию о раковом больном. Гнев закипал в Лидиной душе, ее коробило от насмешек Юрия Григорьевича… Но выяснилось, что Григорьевич спас этого больного, просто вот так взял, да и прооперировал. И этот пациент, «придурок, фанатик, чучело огородное» теперь живет, и еще сто лет будет «всех доставать своим занудством».

Разве вправе она, Лида, в чем-то упрекать доктора или делать ему замечания? Он бог, который дарит людям жизнь тогда, когда никто, кроме него, не может помочь несчастному и его близким.

Юрий Григорьевич отнюдь не был глуп, напротив: Лида понимала, что он образован, начитан, эрудирован. Вот бы поговорить с ним о… Но он вовсе не собирался вести с ней умные беседы, «дружить» и «общаться».

— Я надеюсь, что, как только будет можно, мы с тобой встретимся, и тогда уже узнаем друг друга получше, — и его рука недвусмысленно ложилась на ее бедро. Лида закрывала глаза. Для него нет ничего святого, я для него — очередная, одна из многих? Но ведь он — бог. Час назад он оперировал женщину с внутренним кровотечением. Вот этими руками (одна сейчас лежала на ее бедре, другая ласкала шею) Юрий Григорьевич вытащил женщину с того света. Лида видела зеленого от ужаса мужа той пациентки, который чуть не припадал к руке (вот этой самой, что на бедре) Юрия Григорьевича, как почти рыдал от счастья, что все позади.

Ночами в больнице Лиде не спалось. Она устраивала себе допрос с пристрастием. «Как я могу так вести себя, прямо как Ирка? Каскад пошлостей и цинизма, а его руки все время норовят залезть куда-нибудь… А я терплю и молчу! Я что — влюбилась?» Тщательная ревизия собственных чувств показала, что вовсе нет. Никакой любви не было и в помине. «Но ведь мне приятны его ласки, — продолжалось самодознание, — я… хочу его… да, хочу. А с чего бы это?» Он совсем не красавец и не атлет. Если уж говорить о чисто сексуальном влечении, то куда более притягателен был тот самый «Ален Делон». Лиде стоило тогда больших усилий противостоять проснувшейся в ней самке — продолжательнице рода человеческого, повелевавшей сомлеть в объятиях такого самца. То была битва нравственной стойкости, женской гордости и морали, усвоенной от бабушки, с самой сущностью матери-природы. Гордая женщина победила, но мать-природа отыгралась: у Лиды начались месячные на пятнадцать дней раньше срока. Она не испугалась, ведь ей было понятно, почему так происходит, хотя и разозлилась она жутко: если мы люди цивилизованные, нравственные и верные в супружестве, так какого черта нельзя придумать что-нибудь и обуздать эту подлую природу, эти главные инстинкты? Пилюли, что ли, какие-нибудь изобрели бы…

Лида отдавала себе отчет в том, что, встреть она Юрия Григорьевича, то есть теперь уже просто Юру, где-нибудь, скажем, на улице или у кого-нибудь в доме, ни одна клеточка ее тела не отозвалась бы на первобытный зов плоти. Этого зова просто не случилось бы, по правде говоря. Так значит… Значит…

Уже выписавшись из больницы, спустя пару недель после первой грешной встречи с Юрой на его квартире Лида, наконец, нашла определение тому трехглавому созданию (мысль-идея-чувство). Итак, мысль: что есть самое главное в настоящем мужчине, без чего категорически нельзя? Идея: он должен заниматься настоящим делом (не просто с большой буквы, а все слово — большими буквами). Чувство: без этого не может быть к нему никакого «женского» чувства, а тем более сексуального влечения. Оно, кстати, отпадает первым. Привязанность, привычка вполне могут оставаться, но что касается инстинкта продолжения рода…

Они впервые встретились в его однокомнатной квартире, доставшейся ему после развода двухлетней давности.

— Я — в «глухом» разводе, — объяснил он Лиде.

— Что это значит?

— Это значит, что я не женюсь больше никогда ни при каких обстоятельствах, — с нахальной улыбкой ответил Юра. — Меня больше ничем не заставишь совершить такую глупость, такую пакость по отношению к себе.

— А… при обстоятельствах… настоящей любви? — робко спросила Лида, затрепетав сердцем и засверкав вернувшимся блеском глаз.

— А-ась? — изумленно переспросил Юра, посмотрев на нее из-под прыгнувших вверх бровей таким взглядом, что Лида почувствовала себя конченой дурой, малограмотной пэтэушницей, пускающей слюни при слове «любовь» и рыдающей при виде группы «На-на». «О любви не говори, о ней все сказано, — мысленно, с пошлинкой, констатировала она. — Не по тому ведомству обращение».

Встречались они на бегу: Лидин сын — в школе, дочку она пристраивала к соседке — молодой мамаше («Только до обеда! Не позже двух заберу!»). Юра приезжал за ней на своей машине, и они мчались на его квартиру. Потом мчались обратно. Так было пять раз. В конце концов, кое-что открылось…

— Объясни мне, пожалуйста, — голосом оскорбленной невинности спросил как-то Гешка. — Почему наша дочь сегодня опять была не дома, с тобой, а у Анны?

Лида вздрогнула и гневно взглянула на дочь, что было глупо: как можно обвинять четырехлетнюю девочку в стукачестве? Она просто рассказала папе, как весело было у тети Ани.

— Я… хожу по магазинам… — забормотала Лида, в принципе плохо умеющая врать.

— Раньше ты ходила с ней вместе, — Гешка скорбно сжимал губы и шевелил подбородком.

— Я ездила далеко… В «Лейпциг»…

— Ну ведь врешь ведь! — сорвался на крик муж. — Ты меня за полного кретина держишь, да? А все эти твои намеки, подколки? Думаешь, я не замечаю, думаешь, одно с другим связать не могу?

Надо заметить, в последнее время Лиде на самом деле все труднее было сдерживать перед мужем свое раздражение. «Растаможка» чужих дорогих тачек стала на поток, шла полным ходом, Гешка и его Васьки радовались.

— Молодец! — иронизировала Лида. — Нашел-таки себя. Дело жизни!

— Это хороший приработок, — защищался муж.

— Ах да! У тебя ж основная работа — менеджер по маркетингу. Звучит-то как! Только скоро наш «маркетинг» будет ходить с компьютером под мышкой, стучаться во все двери и просить: а не купите ли вот такую штучку, очень годится в качестве подставки под цветочный горшок…

— А для кого я это все делаю, интересно? — обиженно возмущался Гешка. — Я работаю для тебя, для семьи, деньги зарабатываю…

— Ой! — морщилась Лида. — Ты приносишь в дом деньги, да, не спорю! Только, ради всего святого, не называй это все работой!

— А что такое? Торговать, продавать, искать покупателя — это, по-твоему, что?

Лида с жалостью смотрела на Гешку — разве способен он понять? Бизнесмен несчастный!

— Вас, «менеджеров» уже в сто раз больше, чем товаров, — устало доносила она до него простую мысль. — Поэтому ты и занялся этими чертовыми тачками. Следующий этап — ты их будешь мыть…

«Супружеский долг» совсем перестал исполняться. Лида специально ложилась теперь спать очень рано, чтобы он ее не трогал — будить Лиду было весьма небезопасно, Гешка это знал. Когда же он пару раз пытался обговорить создавшееся положение, она так грубо и резко обрывала его язвительными расспросами об очередной растаможке, что у него пропадало желание не только говорить о «долге», но и выполнять его.

Естественно, Гешка смог связать одно с другим — все-таки высшее образование.

— Как я понимаю, ты где-то нарыла себе настоящего мужика с настоящей работой. Интересно, кто же он? Слесарь-сантехник? Прораб на стройке? Асфальтоукладчик?

Лида уже оправилась от шока разоблачения и гневно тряхнула кудрями:

— Боже, сколько иронии! Да все перечисленные тобой занятия заслуживают в десять раз большего уважения, чем твои «таможня» и «маркётинг»!

Она специально произнесла «ё» вместо «е», чтобы звучало уничижительно.

— Ну надо же! Ты поешь гимн простому народу, русскому мужику! Слушай, а может, ежели я буду ведрами водку хлестать, ты вновь меня зауважаешь?

— Идиот, — буркнула Лида и пошла в ванную, гордо расправив плечи. Стоя под душем, она соображала: что же, в сущности, произошло? Гешка обо всем догадался, она разоблачена, значит, надо просто делать выбор. «Какой, к черту, выбор! — возмутилась Лида наедине с собой. — Можно подумать, Юрий Григорьевич меня замуж зовет и никак уговорить не может. Нет, я сделала глупость — не надо было взрывать ситуацию, надо было что-то делать иначе, что-то другое говорить…»

Правоту этих ее мыслей подтвердил следующий день, когда она, вернувшись с детьми с прогулки, застала пьяного Гешку, сидящего в кухне наедине с бутылкой «Финляндии», уже почти пустой, тихо плачущего и время от времени поскуливающего:

— Ну и для кого я, блин, все это делаю-то? Для кого… все это… ва-аще… Я что — себе? Мне это надо? Мне ва-аще ничего не надо! Ва-аще…

Пьяный Гешка, пьяный в одиночку. Это уже симптом совсем нехороший. Лида всерьез перепугалась: десять лет жизни, двое детей… так просто это в форточку не выкинешь, тем более что Юра… Юра в «глухом» разводе — и все тут.

В качестве «Скорой помощи» и опытного консультанта Лида вызвала Ирку. Они сидели на кухне, глядя друг на друга сквозь дым Иркиных сигарет. Ей одной разрешалось курить в доме на правах самой любимой подруги детства. Ей одной Лида все и рассказала после того, как Ирка обиделась на слова о том, что она — «рекордсмен по части…», и удивилась неправильному Лидиному настрою на «совершенно нормальный забег налево». Через четверть часа она хохотала во весь свой большой и сочный рот.

— Ой, умора, держите меня-а! Ты, Лидка, — ходячее пособие имени дедушки Фрейда! Ой, не могу-у! И трахнуться запросто она не может, обязательно все с идеей!

Лидку прямо скрючило от Иркиного цинизма и непонимания:

— С какой идеей, что ты несешь? Ты ничего не поняла? Идея-то есть, но…

— А я что говорю! Ой, да все я поняла! Ягодка просто перезрела! Тебе давно, очень давно надо было подышать свежим воздухом, но ты — такая ханжа, что и себе в этом боялась признаться. А теперь подсознательно, правда, ей-богу, неизвестно, перед кем оправдываешь себя — «мужчина дела», «мужчина без дела»… Бредятина!

И вдруг Лида почувствовала, что устала. Устала от всей этой «размышлительной» тягомотины, от постоянного стресса при столкновении со здоровым житейским взглядом на вещи. Ну, на самом деле, чего рефлектировать, ведь решила же, что надо просто загасить разгорающийся семейный пожар, получить «прикрытие» — и все! К чему эти объяснения с Иркой, зачем пытаться навязать ей свои мыслительные упражнения и озарения? Ситуация — со стороны — банальна и стара как мир.

И никогда не надо говорить про «любовь» с Юрой — точно так, как не надо ничего втолковывать Ирке. И не надо теребить и мучить Гешку. Ничего этого — не надо! А надо — как заведено. Слава богу, в плане цинизма у нее хорошие учителя. Ирку она искренне любит вот уже двадцать лет, и нет у нее ближе подруги, кроме того, Ирка — милый, хороший человек. Юра, Юрий Григорьевич, — бог, мужчина, который занимается настоящим дело. Он спас ей жизнь.

Это ли не учителя? А Гешка… Между прочим, на минуточку, отец ее детей и, в сущности, добрый и хороший мужик. И всем им, перечисленным, и ей, Лиде, в том числе, должно быть хорошо. Все того заслуживают.

Лида вздохнула облегченно и улыбнулась Ирке:

— Ирусь, ты у меня умница и, как всегда, во всем права. Вернемся к нашим баранам: сделаешь мне «прикрытие» во имя сохранения очага?

Ирка вдруг вскочила, бросилась к Лиде и порывисто обняла подругу:

— Лидушка! Я ли тебе не помогу? Разве не я твой лучший друг? Давай все продумаем и прикинем…

В этот вечер по настоятельному совету Ирки Лида легла в постель одновременно с Гешкой и, нежно обняв его, горячо зашептала:

— Ты, дурашка мой, чего-то там себе навоображал. Давай больше не будем ссориться! Я люблю тебя…

Обрадованный Гешка всхлипнул и начал страстно целовать Лиду. Она закрыла глаза и постаралась представить себе, что это Юрий Григорьевич. Так было намного лучше. Намного… Почти хорошо…

* * *

Ну, вот… Примерно так все и было в моей жизни, когда муж потерял всякое мое уважение. Да, он работал, зарабатывал, приносил в дом какие-то деньги… Но он уже давно был большим дядей, а я все никак не могла взять в толк, чем он, в конце концов, занимается? То ли компьютерами, то ли «тачками с растаможкой», то ли еще чем… Как-то все это было несерьезно и жалко! А хотелось видеть своего мужа и отца нашей дочери хорошим специалистом, прекрасным профессионалом хоть в какой-нибудь сфере. Речь не о количестве денег, нет! Нам вроде как хватало, я тоже работала и зарабатывала, жили нормально. Уважать мужа очень хотелось. Но не уважалось никак. И я на самом деле почувствовала, что с пропавшим к нему уважением исчезло и всякое влечение к нему как к мужчине. И по сей день не знаю, только моя это особенность или так бывает у всех, либо у многих представительниц слабой половины человечества?

Конечно, не каждый обладает талантами и способностями, и требовать этого от человека, наверное, несправедливо и даже жестоко. Но ведь то был не просто человек, а мой муж, мужчина, который всегда рядом. Может возникнуть законный вопрос: а зачем я сама выбрала такого спутника жизни? О, если объяснять это, то придется возвращаться к теме мезальянса и моего раннего брака, который был заключен не по уму, а как раз по глупости, абсолютной неопытности и по незнанию того, как нужно создавать семью. Вот все тараканы моей «неосторожности» и повылезали.

Заметила я в те годы за собой любопытное: мужчины, занимающиеся настоящим делом, профессионалы и умницы-специалисты привлекали отнюдь не только мое «общечеловеческое» внимание, но и женское. Скажу прямо и грубо: они меня притягивали. Насколько перестал быть интересен муж, настолько сильно я «заводилась» от настоящих, в моем понимании, мужчин. Но они мне казались недоступными, слишком хорошими для меня. Если точнее выразиться, то, по моему мнению, я была недостойна подобных мужчин. Они были предназначены для более правильных (умных, красивых) женщин.

Думаю, именно поэтому в рассказе такой персонаж оказался «в глухом разводе». Именно поэтому он был недосягаем для героини в качестве возможного спутника жизни, мужа. Это мое убеждение в том, что никогда рядом со мной не будет мужчины моей мечты, буквально кричало во мне.

Была ли в основе сюжета реальная история? Да, была. Нечто подобное случилось со мной. Даже очень похожее… Как и моя героиня, я билась над вопросом моральности-аморальности происходящего. Искала себе оправдания, объяснения. Вот в чем закавыка: нужны ли оправдания в ситуации, когда уже нет не только любви, но и уважения? Насколько аморален адюльтер, если не осталось никакого сексуального влечения к мужу?

«Надо было развестись», — скажет любой нормальный человек и будет прав. Кому надо сохранять умершие отношения?

Все так, да не так. Есть сложившаяся семья (отвлечемся от любви-уважения-влечения), есть подрастающая дочь, есть уклад, дом и прочее. Старый, как мир, вопрос: правильно ли все это рушить, тем более, не имея никакой внятной альтернативы? Одно дело, если тебя замуж зовет любимый человек. И совсем другое, когда никто не зовет, человек — не такой уж и любимый, и в случае развода ты остаешься одна с ребенком, который будет жить без папы по твоей милости. Сколько женщин стояли перед таким выбором? Боюсь, что несть им числа. И, как правило, выбирают они все-таки то, что стабильно и по-житейски осязаемо: дом и муж, у дочери папа.

Как только появился в моей жизни самый достойный человек на свете, как только пришла настоящая любовь, как только появилась реальная альтернатива… нет, это плохое слово!.. не альтернатива, а сама возможность счастливой семейной жизни во взаимной любви и уважении, я сразу же разрушила то, что было якобы «стабильно и правильно». Несмотря ни на что!

Значит, все упирается в возможность «другой жизни». И если есть возможность поменять жизнь «правильную», но постылую, на лишь обещающую счастье, надо рисковать идти навстречу переменам, как бы страшно ни было что-то разрушить. Правильно ли это? «Нет! — закричат блюстители морали. — Нельзя думать исключительно о своем счастье, нужно подавать правильный пример детям, и уж точно аморально из-за своих «люблю — не люблю» рушить семью. Семья — это святое! А женщина, которая ищет сладостных радостей, пренебрегая долгом, — развратница». Так диктует «мораль пани Дульской». Если кто не знаком с этой чудесной пьесой Габриели Запольской, очень рекомендую прочитать. Возможно, многие моралисты узнают в героине себя. Может, наконец, хоть немножко притормозят в своем лицемерии и ханжестве?

Так вот, по поводу «святости семьи»… Не исключено, что это одна из самых больших ошибок, вбитых нам в голову обществом и традициями. А потому большинство предпочитает грешить тихо и без огласки, сохраняя видимость счастливого домашнего очага, гармоничных отношений со своей «половиной» и являя собой пример во всех смыслах положительного/-ой мужа/жены. Ну и правильно, коли уж в «леваке» семья не светит. Зачем рушить без последующего строительства?

Что же получается? Все правильно? Греши, греши, только свет туши? Ага. Именно так и выходит. Об этом и рассказ. Вам не нравится такое положение вещей, такая… гм… мораль? Мне тоже не очень. Но я не вижу простого выхода из этой ситуации. А вы?

Свалка личных проблем

Чудовище, именуемое женским журналом, все время требовало пищи. Причем, довольно однообразной. Любовь, измены, любовники, треугольники… Иногда становилось даже скучно. Но читателям нравится, читатели хотят в стомиллионный раз получить «страсти с мордастями». А для любого печатного издания закон такой: чего хочет читатель, того хочет бог.

К тому времени я уже поняла, что не получится у меня поговорить с женщинами на серьезные темы. Не получится сделать то, о чем я мечтала… А мечтала я о журнале для взрослых и мудрых женщин, где можно было бы говорить о политике, о воспитании детей, о психологии, об отношениях с мужчинами (только без этой глянцевой пошлости, чтоб ее!)… Как мне популярно объяснили, подобный женский журнал не имел бы коммерческого успеха. Большинству баб подавай сладкие истории про «любофф», подробную информацию о новом антицеллюлитном креме и рекомендации о том, «как снова очаровать и соблазнить мужа». Вот так, милые дамы, думают о нас издатели и прочие коммерческие люди. Неужели они правы?

В общем, засунула я свои мечты о негламурном и умном женском журнале куда подальше. Надо было работать и деньги зарабатывать там, где их платили. А потому необходимо было опять и опять нести на алтарь прожорливого глянца очередную историю из разряда «любовь волнует кровь».

Перетасуй нас, господи!

…Я прекрасно знаю, что мне не идет улыбка. Ну, вот бывают такие «несчастливые» физиономии, которые красит исключительно мрачное, угрюмое выражение лица. Это про меня. Стоит мне улыбнуться, как моя морда становится простой, аки три рубля, нос — точно бульба, глазки — щелочки, словом, дура дурой. А как нахмурю брови, губки подожму, глазками злобно засверкаю — красавица! Я специально себя изучала на сей предмет в зеркале и преотлично усвоила, что лишний раз мне лучше не выказывать ни своей радости, ни своего хорошего настроения. Что, в сущности, последние годы было несложно. Ибо радостей в моем существовании случалось страх как немного и хорошего настроения, соответственно, не было давно. Я — проклятое жизнью существо, я — домохозяйка. Вернее, хозяйка трехкомнатной квартиры в Черемушках и служанка ее обитателей — мужа моего Леши и нашего шестилетнего Вовки. Этим двум мужичкам — слуга, раба, девочка на побегушках. Да и квартире я еще та «хозяйка»: ведь квартира, зараза, требует и уборки, и перестановки, и ремонта мелкого, хотя бы косметического (баба есть баба!), и нет конца ее требованиям и капризам… Лет десять назад мне вся эта мутотень даже доставляла удовольствие, но надоело. Я, к сожалению, наверное, не идиотка и понимаю, что если б я работала, то аппетиты моих деспотов, в том числе и квартиры, уменьшались бы прямо пропорционально уменьшению количества моего свободного времени, и спрос с меня как с «хозяйки» (ха-ха!) был бы меньше. Но работа, вернее, ее отсутствие, — это тема отдельного грустного разговора: тут и проблема отсутствия нужного на сегодняшний день образования, и потеря какой бы то ни было квалификации, и «отсутствие наличия» у нас бабушек, которые взяли бы на себя Вовку, словом, тысяча и одна причина, по которой разговор о моей службе неактуален. Но главное…

…Мне и не обязательно трудиться из-за куска хлеба. Леша приносит в дом более чем… Он у меня теперь почти что «крутой». Не «новый русский», конечно, но вполне «обновившийся». Он уже приближается, так скажем, к джипу. Правда, у нас пока «Вольво», подержанная, но ничего, ездит…

Так вот, Леша у меня — преуспевающий и сильный по натуре человек. А я — слабая и «чухлая». «Чухлая» — мое словечко, я его сама про себя придумала: такая я вот нику-ды-ышняя, никчё-омная, курицеобра-азная домашняя клуша. Что я в этой жизни вижу, окромя кастрюль и пылесоса, пусть даже первые — тефлоновые, а пылесос зовут «Мулинексом»? Лешка — вечно уставший после работы, как он сам говорит — «выпотрошенный», и ему дома нужны только питание, покой, тишина и никаких отрицательных эмоций. Ну, и, конечно, секс. Слава богу, в меру. Ведь он очень устает… И, тем не менее, пару раз в неделю, несмотря на это, мужские потребности берут верх над его «выпотрошенностью». И я, разумеется, иду Леше навстречу, даже делаю вид, что мне все это по кайфу, а на самом деле мне теперь все время страшно. Страшно за сына (вдруг на нашу детскую площадку террористы подложат бомбу), страшно за нашу квартиру (вдруг нас ограбят), страшно за Лешку (если с ним что-нибудь случится, как пережить такое горе, не говоря уж о том, как нам тогда с Вовкой быть?).

Тревога и страх преследуют меня постоянно, голова ежеминутно занята исключительно плохими предчувствиями. Надо же, а ведь когда-то в институте я была энергичной, активной, можно сказать, нахальной девчонкой,» и даже работала секретарем комитета комсомола! Что со мною сталось?

— А! О! М-м! — во время «любви» в нужный момент постанываю я, а сама «думаю» свои тягостные думы; я впиваюсь пальцами в Лешкины плечи, якобы в страстном порыве, а на самом деле в отчаянном желании найти успокоение, утешение в его силе и уверенности в себе… Как же, как же, дождусь!

Когда мой сильный мужчина приходит домой, мне так необходимо прильнуть к нему и выплакаться; мне надо, чтобы он, «крутой» и мужественный, положил свою руку на мой затылок, погладил нежно и трепетно, как маленькую девочку, и сказал, что все в полном порядке и бояться нечего… И когда я слышу, как поворачивается ключ в замке, мне так хочется броситься к нему на шею со всеми своими страхами и бедами! Но открывается дверь, и я вижу глаза Цербера, в которых светится предупреждение: у меня нет сил, я принес деньги, только не лезь. И я замираю.

За ужином он со мной не разговаривает. То есть, конечно, мы обсуждаем Вовкины успехи и проблемы, вместе пялимся в телевизор, обмениваясь репликами по поводу увиденного, но не более того. Пару раз я пыталась…

— Леш! — жалобно-жалобно так. — Мне так фигово, Леш!

— Болит что-нибудь? — хмуро и недоверчиво спрашивал муж.

— Да нет… Если только душа, но это, поверь, ничем не лучше… Я мучаюсь…

— Бред, не выдумывай! — он даже делал рукой такое движение, будто отталкивал от себя что-то, наверное, мои слова вместе с обозначенными ими мыслями. И вместе со мной. Ну, конечно, где уж ему, такому во всех отношениях благополучному мужику, понять свою «чухлую» курицу-жену, у которой главная проблема — это сварганить чего поесть. А других забот у нее просто и быть не может! Я и заткнулась навеки. Это его явно устроило. Что ж, я люблю его, конечно, но то, что случилось в моей жизни, целиком и полностью — его заслуга. Или вина. Смотря, с какой стороны взглянуть…

А случилось вот что. Стою я как-то на автобусной остановке, жду транспорт, чтобы доехать до универмага «Москва» — мне страх как нужны были новые сапоги к зиме. Финансы позволяют пользоваться такси, но, поверите ли, мне «интереснее» побольше времени убить на муниципальном транспорте — так день быстрее проходит. Вовку по этому поводу я «подкинула» соседке: у нее тоже сынишка, и у нас с ней давняя взаимовыручка на экстренные случаи жизни. Стою, значит, мысленно перебираю свои страхи-страдания, топчусь на них и сойти не могу, ибо «потоптаться» больше и не на чем. Физиономия у меня, естественно, мрачная, а потому — красивая… Вдруг рядом со мной мягко тормознул белый «Мерседес». Я инстинктивно чуть отодвинулась от края тротуара, и тут из окошечка выглянул красавец (с ударением на последнем слоге) и уставился прямо на меня. Он практически переполз с места водителя на правое сиденье, и ему было явно не с руки разговаривать. Тем не менее, красавец произнес:

— Такая очаровательная девушка не должна стоять на автобусной остановке. Это в корне неправильно.

— А где стоять? На остановке «Мерседесов»? — огрызнулась я, приготовившись дать мощный отпор наглому «Бенцу».

— Это как минимум, — согласился «Мерседес». — Садитесь, подвезу. Ей-богу, девушка, я ведь не оставил позади себя ни одного автобуса. Вы тут еще часа два проторчите.

— У меня нет денег на такую любезность, — сухо соврала я, на самом деле слабея от взгляда голубых глаз и «керамической» улыбки. На могучий отпор ни сил, ни особого желания уже не было.

— Обижаете!

Видели бы вы его сильные, красивые руки, которыми он возмущенно всплеснул!

Ну, чего огород городить — села я в его тачку и поехала. Скажете — дура? Вот вам крест святой — это впервые. Я ведь очень по своей натуре осторожна и недоверчива, но красавец, оказавшийся впоследствии Стасом Вересовым, генеральным директором компании, излучал нечто особенное: добрую силу и уверенность (не смейтесь!), благородство и искреннее желание помочь (не смейтесь же!). Кроме того, он мне просто понравился…

Да, мы стали встречаться. Не часто, увы. Днем, конечно, а когда же еще? Он ведь тоже женат на красотке себе под стать по имени Анжелика. Она, в отличие от меня, работала и весьма преуспевала в своем рекламном бизнесе, а потому виделись они только по ночам. И ночь для них, по словам Стаса, была временем исключительно для сна, а не для всяческих удовольствий.

— Она — сильная, умная, очень эмансипированная дама, — дымя сигаретой, рассказывал мне Стас после, когда мы лежали в его роскошной, пятиспальной, по-моему, кровати с балдахином. Поначалу меня коробило от такого осквернения супружеского ложа, но Стас быстренько снял эти мои комплексы.

— Это уже давно просто место, где две человеческие особи спят в течение положенных им семи-восьми часов в сутки. Это не любовное ложе для нас с женой, а просто койка. Анжелика во всем молодец, — продолжал Стас. — Только зачем я ей нужен?

Тут он слегка пожал своими красивыми голыми плечами.

— Сдается мне, ей вообще никто не нужен, тем более какой-то мужчина рядом… Она себя и обеспечить может, и со всеми делами разобраться, и сил у нее на все хватает, в том числе на шейпинг трижды в неделю. Просто талант! — в его голосе звучало явное раздражение.

— Но это же замечательно! — возразила я, искренне недоумевая, чем он недоволен.

— Замечательно… — с досадой произнес Стас. — Женщина-воин, женщина — железная воля, женщина-кремень. Ей бы мужиком родиться, я бы с ней с удовольствием дружил…

— Но ведь ты тоже — кремень, преуспевающий кремень! У вас очень гармоничный союз! — горячо воскликнула я с не менее горячим желанием услышать опровержение. И вдруг он отечески положил свою ладонь мне на затылок и, нежно погладив, прошептал:

Это ты — гармония! Тебя, маленькую и испуганную, хочется спасать, защищать от всего на свете. Ты — настоящая женщина, котенок беззащитный! Ну, скажи мне, чем тебе помочь, от чего спасти? — его голос звучал ласково, заботливо, ушки мои закрутились бантиком от этих слов, а от поглаживания затылка я почувствовала себя маленькой девочкой, всхлипнула и разревелась, уткнувшись Стасу в грудь.

Я ревела и говорила, говорила без остановки про все свои страхи-сомнения, жаловалась на никчемность бытия, и с каждым сказанным словом, с каждым всхлипом из меня будто бы уходила годами копившаяся тяжесть, мне становилось хорошо и спокойно… А потом Стас долго и убедительно рассуждал о судьбе, о карме, о предназначении каждого человека, о том, что все мы пришли в этот мир не просто так: у каждого своя миссия. Его голос звучал, как голос мудрого и старшего, наставляющего на путь истинный дитя неразумное. Ему, похоже, нравилось успокаивать и просвещать, меня же это вовсе не злило…

После этого случая все наши встречи проходили именно так: любовь, а потом разговоры, где я — ребенок, а он — наставник. Что же касается любви, вернее, сексуальной стороны наших отношений, то, ей-богу, не ради этого я продолжаю видеться с ним! Меня все устраивает, мужчина он умелый, но и Лешка не хуже. Нет, дело вовсе не в этом. Для меня, по крайней мере. Хотя, сдается мне, что и для Стаса тоже. Суть — во всем остальном. Я по-прежнему люблю Лешку и не хочу расстаться с ним, тем более что у нас Вовка, но… Недавно Стас сказал мне:

Я обожаю, когда ты смеешься! У тебя делается такое детское личико, прямо девочка совсем. Кукла ты моя!

Боже правый! Лешка никогда не говорил мне таких слов, никогда не спорил со мной, когда я жаловалась, что мрачность — это моя красота. И вряд ли он когда-нибудь что-либо подобное скажет. Потому хотя бы, что мы с ним уже почти ни о чем не говорим. Только Вовка и телевизор — вот темы наших нечастых бесед. Так и живем. Но зато теперь у меня есть Стас.

……

…Что ж, так тому и быть. Когда мы с Ленкой только поженились, и на протяжении всех двенадцати лет нашей совместной жизни я, видит бог, не искал ничего такого на стороне. Я всегда любил Ленку, я обожаю нашего Вовку и по-прежнему уверен, что семья — это самое главное в моей жизни. Но, черт побери, если моя единственная женщина не может, не хочет ничего понимать, в упор не видит очевидного, то… То это вовсе не повод спать с другой? Или повод? Вот так всегда: вечно сомневаюсь, вечно ни в чем не уверен. Это все работа моя треклятая, эта собачья, адова работа с постоянным риском, страхом все в одну секунду потерять, да и пулю в лоб получить можно… Ну, это вряд ли, конечно, хотя теоретически возможно. Марат, мой шеф, уже давно с тремя бугаями-телохранителями даже в сортир ходит. Я — не Марат, разумеется, и нет у меня его проблем, но…

Вообще, какой это все бред, если поразмыслить! У меня диплом инженера-конструктора, что может быть спокойней и тише такой профессии? Но где ты, работа моя в КБ? Ау! Отзовись! Зато я нынче при бабках и все у меня по современным понятиям в полном о'кее, факт. А нервы — ни к черту. За себя боюсь, за Вовку, за Ленку. Или даже проще: вот все-таки шлепнут завтра Марата, и наша контора рассыплется как карточный домик. Ведь на нем все завязано, у него все нити, средства и связи. И тогда — привет, Леха, начинай все с нуля, от печки, от КБ. И ни хрена, Леха, у тебя не останется, будешь ты козлом где-нибудь на побегушках за сто зеленых. И Ленке придется идти торговать китайской косметикой. Спасибо, если еще не угробят меня вместе с Маратом.

Собственно, с этими веселенькими мыслями я засыпаю, просыпаюсь, а после работы с ними же домой еду. А дома меня встречает жена любимая, и в глазах у нее — что? Вечное страдание. А чего ее-то мучает, я, хоть застрелись, в толк не возьму. Ведь я сам ни разу в жизни не пожаловался ей ни на что, ни разу не докучал своими тревогами, хотя миллион раз мне хотелось припасть к ее груди и даже поскулить немного, попытаться расслабиться. Чтоб она обняла мою голову и сказала что-нибудь вроде: «Дурачок ты мой родной! Все будет хорошо, я с тобой, и даже если случится чего, мы переживем это вместе, вместе мы никогда не пропадем, ты только береги себя…» Ну, что-то в этом роде… Хоть бы раз спросила: что ты, Лешенька, не весел, что головушку повесил? Как же, дождешься! Она для себя решила, что я в таком шоколаде, и все у меня так хорошо и незыблемо, что на меня, как на вешалку, не грех навешивать свои идиотские проблемы.

Что у нее не так, скажите на милость? Материальных проблем никаких. Сидит дома, Вовку воспитывает, пироги печет. Тряпки себе покупает, когда вздумается. Но нет — тоска в глазах, губки расквашены, хоть тресни! И еще пытается меня нагрузить своей придурью. Я пока что с успехом сопротивляюсь, но уже точно знаю: дома мне ни в жизнь не расслабиться, дома я все время должен держать порох сухим на случай эмоциональной атаки. Кстати, в постели я понимаю окончательно, что Ленка блажит. Меня, естественно, не так уж и редко желание распирает, тем более что Ленку-то я люблю, так моя супруга весьма охотно идет на близость и получает удовольствие по полной программе, я же вижу. Я рад за нее, конечно, хотя про себя скажу честно: мне уже давно все это нужно ровно в той степени, в какой того требует природа. Не более. Вот лет десять назад в КБ, если вспомнить, мне, по-моему, хотелось с утра до вечера — и головой, и тем самым местом. Кого благодарить? Застой и власть народную или родное КБ? Но с некоторых пор многое изменилось: в моей судьбе появилась Лика.

…Она приехала к нам в контору по поводу рекламной кампании. Парень, занимающийся у нас промоушеном, в тот день заболел, и Марат кинул меня беседовать с этой дамой из рекламного агентства. Мы обсуждали план журнально-газетной атаки, и я не без удовольствия всячески затягивал наш разговор — я балдел от этой Лики. Не сказать, что она суперкрасотка, но такая стильная, подтянутая, уверенная в себе баба, что просто «ой». Глазищи умные, смешливые, тон властный и при этом — изящная, с кокетливыми кудряшками, таким нежным ртом. Самостоятельная женщина без рефлексий и комплексов, женщина образца конца двадцатого века, шагнувшая прямо с обложки какого-нибудь журнала для деловых дам. Это подкупало, притягивало, возбуждало. Как-то незаметно наш разговор перешел на общие темы. И как-то незаметно для себя я начал говорить о том, что все чертовски непросто и непрочно в этом мире… Лика улыбнулась и спокойно произнесла:

— Пока есть руки-ноги, а главное — голова, думаю, опасаться нечего. Не дай мне бог сойти с ума и дай здоровья. Все остальное приложится.

Кто бы знал, как мне пришлись по нраву ее слова, как хорошо мне сделалось! Уже на следующий день мы обедали в ресторане. И говорили, говорили… Да, через неделю мы переспали, интересно, кто б устоял на моем месте? Наши встречи стали регулярными, хотя и всегда на бегу. Да, мне немного стыдно перед Ленкой, ведь на самом деле я по-прежнему люблю ее и никогда не брошу. Тем более что и Лика замужем, и ни о какой любви до гроба и семейном союзе у нас речь не заходит. Нам просто хорошо, я расслабляюсь. Имею право, в конце-то концов? Я даже почувствовал, что стал спокойней и готов иногда выслушать Ленкино нытье. Но самое интересное заключается в том, что и жена моя немного изменилась, причем в лучшую сторону: у нее уже не такой тоскливый взгляд, она не демонстрирует больше свое страдание вздохами и всхлипами… Я это связываю с произошедшей в себе переменой — я сам стал сдержанней, уверенней в себе, начал излучать положительную энергетику (про энергетику мне тоже Лика все разобъяснила), и Ленка почувствовала себя в этой жизни комфортнее. Словом, от моей связи с Ликой всем только лучше. Что ж, так тому и быть. И нечего мучиться угрызениями совести. Никто не страдает, все довольны, значит, все нормально!

……

…Я, деловая и преуспевающая дама Анжелика Вересова, села в свою «Ауди» и включила зажигание. А потом легла обеими руками на руль, положила на них голову и закрыла глаза: боже, как же я устала сегодня! Два заключенных договора на крупные рекламные кампании плюс три вымотавшие меня по самое «не балуйся» встречи с потенциальными клиентами… Еще это любовное послеобеденное свидание с Алексеем — есть от чего притомиться! Сейчас надо ехать в клуб на шейпинг. Сил нет, но надо, черт побери, надо, надо! Почему, зачем, кому? Чтобы держать форму, чтобы быть здоровой! В конце концов, никто не поймет, если я пропущу занятие из-за усталости. Анжелика Вересова устала? Какой бред, переведите на русский, пли-из! Колобок повесился…

Мне даже захотелось заплакать, но плакать я уже давным-давно разучилась. От этой женской слабинки меня с успехом отучали еще восемь лет тому на первых у нас курсов «суперреферентов». Тамошние преподавательницы — все, как на подбор, американистые эмансипэ — вдалбливали нам, ученицам, помимо секретов непосредственно ремесла, что современная женщина должна быть сильной, самостоятельной и независимой, пусть даже в ущерб «вечно женскому». В противном случае карьеры ей не видать, как своих ушей. В сущности, я очень даже благодарна этим наставлениям и психологическим тренингам, они действительно многому меня, тогда абсолютно бездарную выпускницу педвуза, научили. В результате я сделала отличную карьеру, я самостоятельна и независима. Вот только нередко мне приходится нынче слышать, что слезы, оказывается, — это тоже лекарство. Когда человек плачет, из него якобы выходит стресс. А плакать-то я и разучилась. Зато сколько всякого другого госпожа Вересова теперь умеет, другим бабам и не снилось! Я не хурды-бурды, я — второй человек в крупнейшем рекламном агентстве. Если б наш шеф свалил, наконец, в Америку, куда он уже три года собирается, я, несомненно, стала бы главой конторы. А потянула бы? Ха-ха, какие могут быть сомнения, господа? Если не я, то кто?

Вот только настроения нет. Хоть режь меня на куски, а не доставляют мне уже той радости эти успехи на поприще бизнеса, которые еще так недавно окрыляли и приятно щекотали нервы.

…Как-то я услышала по радио песню, где были такие слова: «Сильная женщина плачет у окна». Что-то о любви, об измене. В общем, про то, но и не про то. Словом, получилось так, что песня стала неким толчком, пинком под зад моим последующим долгим размышлениям о себе и о своей жизни. О Стасике. Он у меня тоже не хиляк и не бездарь, мы друг друга вполне стоим, и вместе нам хорошо. Казалось бы… Хорошо где-то вместе появляться — нами все восхищаются; хорошо вместе делать дорогие покупки, скажем, новую спальню — у обоих есть вкус. А что еще хорошего-то? В постели? Бывает изредка. Не изредка хорошо, а изредка бывает. Мы ведь оба пашем, как папа Карло. И Стасик, едва прикоснувшись к подушке, уже готов. А вот я, как бы ни устала, без снотворных даже глаз сомкнуть не могу. Несколько месяцев мучилась, пока, наконец, врач не выписал таблетки. Теперь уже прежняя доза не помогает, надо ее удваивать, а то буду всю ночь пялиться в потолок, как дура, а утром-то — работа. Но Стасик ничего этого не знает, ни боже мой! Он не понял бы такой моей слабости, я ведь — из металла. Он так мне и сказал однажды с уважением и даже восхищением:

— Ты у меня, Анжелка, железная леди, в натуре, я тобой горжусь!

Догордился. Будто я не знаю, что у него есть любовница. Собственно, поэтому-то и завела интрижку с этим нытиком Алексеем. Теперь у меня все, как и должно быть у дамы моего положения: карьера, муж, любовник. И надо же было влипнуть в отношения с мужиком, который повис на мне, как на последней надежде, с которым надо быть исключительно железной леди без слабостей и комплексов. Именно на эту мою наживку он и клюнул. И ведь нельзя сказать, что у меня нет поклонников и других кандидатов в любовники. Ой, да только свистни! Но Алексей подвернулся аккурат на следующий день после того, как я о Стасике все узнала, а этот тип так на меня варежку разинул, так откровенно запал, что я с ходу решила: так тому и быть. И без лишних хлопот.

Что обидно: я ведь знаю не только о существовании некоей дамы сердца у Стасика, но и то, что эта дама явно совсем другой, не моей породы. Она из этих, из «вечно женственных». А вот как я обо всем дозналась…

Я уже улеглась часу в двенадцатом, выпив свои таблетки и, как обычно, сделала вид, что сплю. А они, заразы, лекарства дерьмовые, никак не действовали. Стасик сказал, что еще посидит за компьютером, и из соседней комнаты доносилось тихое пощелкивание клавиатуры. Дверь туда была приоткрыта, и я пялилась на вертикальную полоску света, с надеждой ожидая прихода сна.

Вдруг тренькнул телефон. Стасик сразу схватил трубку.

— Алло. Ты? Зачем так поздно? — он говорил очень тихо, но мои чуткие в бессоннице уши слышали каждое слово. — Он спит? Погоди…

Стасик подошел к двери спальни и заглянул в комнату. Я захлопнула глаза и стала дышать ровно и глубоко. Муж прикрыл дверь и продолжил разговор. Я напрягла слух, как кошка на мышиной охоте. Я слышала все:

Лапушка моя, что случилось? Опять слезки, опять чего-то испугалась? Ах ты, дурашка моя, не думай ты о такой ерунде, выбрось из головы! Завтра встретимся, глупеныш мой, и я тебя отшлепаю за дурацкие мысли… Спокойной ночи, котенок, до завтра!

Боль и обида придавили так, что стало трудно дышать. «Лапушка, дурашка, глупеныш, котенок…» Никогда бы не подумала, что Стасик знает такие уменьшительно-ласкательные пошлости! Я сроду не удостоилась. А впрочем, верно — разве мне подходят подобные определения? Как корове седло. Ой, как захотелось хоть на денек стать слабой, беспомощной дурой-бабой, для которой верх блаженства — прислониться к сильному мужскому плечу, взвалить на него все свои проблемы и стать легкой, невесомой бабочкой, безмозглой клушей на радость себе и любимому мужчине. Зачем, почему? Да хотя бы потому, что мой единственный мужчина, друг и спутник жизни, оказывается, предпочел мне, блестящей Анжелике, именно такое существо. А я, без пяти минут генеральный директор крупного рекламного агентства — с рогами. Я — рогоносица!

Утром, после бессонной ночи (таблетки не справились со свалившейся на меня печалью), я и виду не подала, оделась в тот день особенно элегантно, сбрызнулась «Мажи нуаром» и, чмокнув неверного мужа в лоб, удалилась на работу, правда, на целых полчаса раньше обычного — только бы поскорее из дома, подальше от глаз Стаса-предателя. На работе заела обычная текучка, но мысль об измене мужа точила мозг и душу. Тут-то и возник Алексей. Это потом уже стало ясно, что и я для него «возникла», и, видимо, ему повезло больше. Он нашел то, что искал, — железную леди. Ибо, как я поняла из его рассказов, его благоверная как раз во вкусе Стасика: плаксивый котенок, лапочка, глупеныш… Цирк! Ну, все в выигрыше, одна я, Анжела, в ауте: Стасику не нужна, потому что я такая, и поэтому нужна Леше. А мне теперь не нужен никто, потому что предательство Стасика я никогда простить не смогу, а Алексей мне просто не интересен, он ясен мне как дважды два, а его проблемы — обычный скулеж неуверенного в себе мужика. Мне сейчас больше всего на свете хочется попробовать стать слабой рядом с кем-то сильным. Вот, например, рядом с Маратом, шефом Алексея…

Так, надо выключить зажигание и спокойно обдумать эту внезапно явившуюся идею о Марате. Этот приземистый крепыш лет сорока пяти, помнится, смотрел на меня с бо-о-ольшим интересом, и глаз у него был насмешливый и наглый. Алексей рассказывал, что Марат неоднократно высказывался, что баба хороша исключительно на кухне и в постели, и он терпеть не может «выскочек с сиськами», что женщине, как ребенку, надо вытирать сопли и слезки, но и выпороть иногда тоже не помешает… То есть, хамло хамлом, подумалось тогда. Сейчас же я чувствую, что мне жутко хочется, чтобы мне вытерли нос, прикрикнули на меня, разбили бы вдребезги все мои наиважнейшие планы во имя того, чтобы препроводить меня на кухню (жарить картошку и мясо я еще не разучилась) и чтобы потом любить меня и нежить. А в роли этого деспота и тирана мне видится именно Марат — властный и грубый, сильный и умный. Значит, решено: надо почаще заезжать к Алексею в контору и попытаться заарканить шефа моего любовника, а потом я стану для него такой, какую он хочет. Да я и сама этого очень хочу!

Что же мы находим себе не тех, кого надо? Почему такое несовпадение? Господи, перетасуй нас как-нибудь, что ли?

— Девушка! Что-то вы стоите? Есть проблемы? Может, вы водить не умеете? Может, подмогнуть? — в открытое окно моего автомобиля просунулась улыбающаяся физиономия дешевого уличного хлыща.

Отвали! — коротко бросила ему я, включила зажигание и резко взяла с места. Я пока еще была собою прежней, той самой, что нужна Алексею, той самой, которую предал Стас. Моя же цель теперь — Марат. И ради этой цели я все в себе перетряхну, хотя бы на время. Я, Анжелика Вересова, привыкла добиваться своих целей. Это главная черта характера сильной женщины. На тех самых курсах об этом очень много говорили, а я усвоила…

* * *

Вот это я выдала на гора, чем весьма порадовала главного редактора. «То, что нужно», — сказал он. Я тоже была довольна. Ведь материал написался слету, без заминок и проблем, будто давно уже вызрел в моей душе… вернее, в мозгах. А так и было, на самом деле.

В этот рассказик я умудрилась впихнуть некоторое количество тех тараканов, что бродили в моей голове уже долгое время.

Я начала свой опус с описания себя. Своего отказа от улыбки. Именно так я еще думала о себе в то время. Не выносила свою физиономию улыбающейся. Гневаться — пожалуйста, поджимать губки — ради бога, пугаться — очень даже мило… А вот улыбаться… Лучше бы прикрывать личико ручками.

Много лет назад на работе, в курилке, я с гневом о чем-то рассказывала коллегам, и один из них вдруг воскликнул:

Ой, Кать, как ты хороша, когда сердишься! Просто красотка!

Помню, тогда я удивленно умолкла. И потом дома изучала себя на сей предмет. Убедилась. Усвоила. И несколько лет спустя использовала в своем рассказике.

Следует ли из этого, что героиню Лену я ассоциировала с собой? Да, следует. Несмотря на то, что я на тот момент вовсю работала, а моя героиня была домохозяйкой. А дело в том, что незадолго до периода активной деятельности на поприще журналистики у меня был довольно длительный период «домохозяйствования», так что накушалась я этой доли до чертей! Удивительно даже, как это в ранней юности я могла мечтать о такой судьбе — быть дома, заниматься семьей, ребенком, хозяйством… «Что может быть прекраснее», — считала наивная девушка. И действительно: в условиях «совка», при тех правилах игры это, на самом деле, было самым прекрасным. Ибо работать за копейки от и до, подчиняясь самодурам-начальникам и не имея сладкой возможности реально выбирать место работы, печально. Если же говорить о творческих профессиях, о журналистике в том числе, то они вообще были загнаны в такие рамки, которые больше напоминали колючую проволоку. Миллионы советских женщин мечтали быть домохозяйками, но это была неисполнимая мечта, сродни снам о прекрасном принце на белом «Мерседесе», который увозит тебя в прекрасный Париж навсегда…

И в моей жизни мечта о домашнем хозяйстве воплотилась в реальность, но… Как раз вовсю гремела перестройка, начались годы свободы, когда твори — не хочу, пиши, что считаешь нужным и правильным, высказывай любую, самую крамольную мысль — и ее выслушают, опубликуют, и ничего тебе за это не будет. А я в это время сижу дома. Ращу дочку. Нахожусь не там, где бурлит жизнь, а очень даже в стороне. Что ж, это был мой выбор, и я о нем не жалею. Я была рядом с моим самым любимым существом на свете, видела, как дочка растет, меняется. Может быть, именно поэтому я сейчас могу подробно рассказать ей о ее детстве. Это кусочек счастья — об этом нельзя жалеть.

Вот тут-то и возникает противоречие: с одной стороны не жалею, с другой — была в ужасе. Когда каждый божий день — уборка, готовка, стирка и прочие «радости», а живая, бурлящая, кипящая, интересная, новая жизнь проходит за стенами квартиры — мимо, мимо, мимо… Интересный вопрос возник тогда у меня: как же совместить ее величество Жизнь (социальную ее ипостась) с домашней круговертью и заботами о ребенке? Как женщине не выпасть из реальности, сидя дома и охраняя очаг? Возникло ужасное подозрение, что это в принципе невозможно! Поэтому перед современной, образованной, деятельной по своей натуре женщиной стоит жесткий выбор: или — или. Третьего не дано.

Великим будет тот человек, который придумает, как можно «скрестить» эти два противоположных образа жизни! Но пока, боюсь, этот гигант мысли еще даже не родился. А потому многие мои современницы, как и их повзрослевшие дочери, впадают в состояние когнитивного диссонанса, мечась между выбором: активное и деятельное существование в современном мире или милая домашняя рутина с любимым ребеночком на руках на обочине бурно текущего общественного бытия.

Мне могут возразить: есть ведь детские сады, няни, гувернантки, в конце концов, если ты, к примеру, успешная бизнес-леди? Ну, ясли-сады я отвергаю сразу, как противное моей душе — хотя бы потому, что слишком часто там болеют практически все детки. Няня… Для того, чтобы иметь возможность платить няне, нужно очень хорошо зарабатывать. А как прийти к этому хорошему заработку смолоду, когда и следует рожать детей? У некоторых получается, примеры такие знаем, но не так уж много. И вообще, вот что я вам скажу: это не решение проблемы, а половинчатый выход. Сады-няни — может, это где-то, кому-то и хорошо, но расти ваш ребенок будет все равно без вас. Вы не увидите, не заметите всего самого интересного, важного и неповторимого. Так что выбор сада и няни — это все тот же отказ от женской и мамкиной радости. Приходящая мама — вот, кем вы будете. Так что, вопрос выбора остается. Мне очень интересно, как в будущем решат эту проблему? А ее необходимо разрешить, в противном случае вообще остановится рождаемость, либо… Опять вспомнится «Домострой», при котором девочкам будут давать совершенно определенное «образование»: быть женой и мамой. Кому-нибудь из современных образованных женщин хочется этого?

Если уж мы заговорили на эту больную тему, поделюсь еще одной мыслью, которая не дает мне покоя уже долгие годы. Итак, девочку сначала учат в школе. В идеале она должна быть хорошисткой-отличницей, прекрасно усваивать математику и гуманитарные предметы и проявлять недурные интеллектуальные способности. Девочка вырастает и поступает в вуз. Там она тоже учится хорошо и, в конце концов, получает диплом специалиста. А дальше, возможно, начинает работать, делать карьеру. Только начинает… А может даже и не успевает начать. Ибо приходит время (по природе и мнению общества) обзаводиться семьей и рожать детей. И молодая, способная, умная, дипломированная женщина становится домашней хозяйкой и мамой. И если она хорошая мама, то годы уходят, жизнь бежит вперед, а наша специалистка занимается прекрасным делом — растит детей в любви и заботе. И есть у нее дочечка. Самая лучшая в мире, умница-красавица, которую отдают в лучшую школу, где она учится очень хорошо, проявляя способности и к математике, и к гуманитарным наукам… И все опять идет по тому же кругу.

Что я предлагаю в этой ситуации? Не давать девочкам образования? Упаси боже! Первая пойду на баррикады за право женщин на равноправие во всем. Но что же делать с этим дурацким противоречием?

Я сама, как и моя героиня Лена, в какой-то момент жизни возненавидела свое домашнее существование… Что бы там ни говорили, а домашний труд женщин — самый неблагодарный, тоскливый и, как известно, ни копейкой не оплачиваемый. Что со мной происходило? Во-первых, мне было очень скучно. Лишь в те часы, когда я занималась чем-то с дочерью или водила ее в студии и кружки, было хорошо и приятно. Во все остальное время хотелось выть от каждодневной тоски домашнего хозяйства, недостатка общения и ощущения себя как человека, выброшенного на обочину жизни.

Второе логически вытекает из первого. Постепенно я теряла всякое самоуважение. Конечно, это неправильно, ведь моя домашняя работа и занятия с ребенком в глазах любого нормального человека — дело достойное и уважаемое (о придурках, считающих подобный труд постыдным мы не говорим; такие люди не стоят того, чтобы с ними дискутировать). Но… только не в моих собственных глазах. У меня тогда появилось стойкое ощущение, что мозги превращаются в нечто киселеобразное, я становлюсь клушей, даже несмотря на мое желание быть в курсе всего, а потому ежедневное чтение газет и «смотрение» по телевизору новостей и «умных» передач. И все равно я становилась неинтересной, скучной гусыней, теряла профессионализм. А вокруг разрастался вакуум, где уже нет тех людей, которым я была нужна, которым было до меня дело, пока я работала и была в центре событий, общалась с коллегами и постоянно совершенствовала свои навыки и умения, тренировала и развивала свой мозг.

Возможно, не вкусив плодов творческой работы, деятельного «запоя», прекрасной профессиональной суеты, я, погрузившись в домашний «кисель», ничего такого не испытывала бы. Но мой мозг уже был «отравлен» всем этим. И вот, что я думаю: в нашей стране любая женщина, за редчайшим исключением, прошла либо через вуз, либо через работу, либо через то и другое. То есть, каждой знакома какая-то деятельность в той или иной области, каждая знает, что такое быть в коллективе и в общественной жизни… Поэтому мало найдется тех, кто, будучи выдернутыми из круговорота событий, годами лишенных всякого мало-мальски значимого общественного бытия, будут этому рады и счастливы долгое время быть домашними хозяйками.

Впрочем, нередко бывают исключения: человек ненавидит свое образование, свою специальность и, соответственно, работу. Что там лукавить — подобных людей я часто встречала в своей жизни. Особенно во времена «совка», когда люди порой вообще не понимали, для чего и зачем они работают, кому они «отдают общественный долг», и высшим достижением у многих считалась работа, когда «сидишь и ничего не делаешь». Кстати, чаще всего подобное происходило именно с женщинами. Да и в новые времена такое встречается не так уж редко. Многим приходится работать только из-за денег, чтобы просто выжить. Это грустно… Люди вынуждены трудиться вовсе не там, где им хотелось бы, а там, куда удалось устроиться и где неплохая зарплата. Это все еще грустнее… Раньше я не понимала не любящих свою работу, теперь жалею. Ведь это несчастье! Каждый день восемь часов проводить в том месте, где тебе противно, заниматься тем, что ты ненавидишь и, скорее всего, плохо умеешь, потому что невозможно хорошо делать то дело, к которому категорически не лежит душа.

К счастью, со мной такого не происходило. Ни разу у меня не было работы, которая не доставляла бы мне удовольствия! Зная себя, понимаю, что не смогла бы и двух дней прослужить там. Возможно, это покажется смешным, но я всегда шла на работу с радостным нетерпением. Еще смешнее: часто, когда я получала зарплату или гонорары, мне бывало чуточку неловко — я получала деньги за удовольствие, как-то нехорошо!

Когда я была девочкой, затем юной девушкой, а мои детство и юность пришлись на самое вонючее загнивание социализма в нашей стране, я, откровенно говоря, была уверена, что при малейшей возможности стану домохозяйкой. Потому что работать в «совке», даже на творческой работе, было сомнительным удовольствием. Какое там творчество! Какая свобода, словно воздух необходимая для любой творческой профессии! Ничего этого не было и в помине. А сферой приложения моих сил могла быть только журналистика. А потому…

…А потому я чуть было не пополнила «профсоюз истопников, дворников и сторожей». Все к тому шло. Но вдруг — о-ппа! Резко, резче не бывает, изменилось время, ситуация, страна, общество — вся среда обитания! Но в самый интересный момент истории я была в положении домохозяйки с новорожденной дочкой на руках. А те самые «истопники-дворники» оказались очень даже востребованными.

Я не знаю, сколько нас было таких, оказавшихся на обочине жизни, имевших немаленький потенциал для того, чтобы реализоваться и много чего сделать полезного и… скажем так, очень даже оплачиваемого в новых рыночных условиях. Подозреваю, что много. Хотя бы потому, что в те годы родилось детей «сверх нормы» — в результате кратковременно мудрой политики партии и правительства в начале перестройки. Я знала женщин, бежавших от постылой работы в «совковых» условиях, а в результате убежавших от бурлящей новой действительности. Мы с моей самой близкой подругой, большой умницей и очень способным человеком, много и не очень-то весело об этом беседовали. Ее дочь на месяц младше моей…

Поэтому чуть ли не главными словами героини рассказа — Лены — стала фраза «Я — проклятое жизнью существо, я — домохозяйка». Автор, то есть я, очень хорошо помнила это состояние и понимала его.

Если кто-то вдруг подумает, что в тот момент я ассоциировала себя с Анжеликой из моего очерка, то это не так. Этот тип женщин был для меня загадкой и даже, в какой-то степени, предметом восхищения. Хотя я и понимала, что очень часто подобный образ жизни означает отказ от многих радостей, существенно ценимых мною. В частности, возможность много времени проводить со своим ребенком, спокойно гулять с ним в парке и не поглядывать при этом нервно на часы, вместе собирать яркие осенние листья и составлять букеты («для папы, для бабули и нам для красоты в комнате»)… Вместе с дочкой возвращаться с музыкальных занятий в Школе искусств и повторять разученную сегодня песенку… В общем, нет для Анжелик подобных радостей, не могут они себе их позволить. Часто у них и детей нет…

Зато успешные счастливы по-своему, и их счастье недоступно таким, как я. Бизнес, риск, деловое творчество (да-да, это тоже творчество!), интересные проекты и огромная радость от успешной их реализации. Ну, и доходы, разумеется, не сравнимые с теми, что имеют за свой труд не занимающиеся бизнесом женщины. Кто сказал, что они несчастней меня и мне подобных? Подозреваю, что нас они считают обделенными. Если так, то они искренне не понимают, что никакой жертвы нет и в помине! Впрочем, и товарки из «нашей команды» часто не верят в счастливую жизнь деловых женщин. Ах, какие мы все немножко ксенофобы! Иной образ жизни, иные устремления — и отличного от собственного понятия о счастье не принимаем и не хотим понимать.

Раньше, очень давно, и я считала бизнес-дам обделенными настоящими чувствами, истинным пониманием о счастье. Потом «излечилась» от этой глупости. Я увидела таких женщин вблизи, мне приходилось иметь с ними дела по разным поводам… Я замечала у них такой блеск в глазах, который прежде наблюдала лишь у влюбленных женщин. Или у молодых мам. Да, работа приносит этим дамам огромную радость. Дело, конечно, и в деньгах (это мерило успеха), но отнюдь не только в них. Хотя, чего греха таить, абсолютная независимость и возможность полностью себя обеспечивать без помощи родителей или мужа — тоже предмет их радости и гордости. А разве это на самом деле не здорово?

В общем, я давно переменила свое мнение и восхищаюсь этими женщинами, как всегда восхищалась людьми, которые умеют делать что-то, недоступное мне, причем, делать очень хорошо, профессионально. Меряться, кто живет правильнее и кто при этом счастливее — наиглупейшее из занятий. «Мамы разные нужны, мамы разные важны».

Но выдуманная Анжелика — непостижимый для меня тип. И я придумывала ее без особых знаний предмета. И, знаете, по-моему, здорово наврала… Моя героиня устала от бизнеса, хочет любви и нежности, домашнего уюта и преданного мужа. В общем, тогда еще я подгоняла образ бизнес-леди под собственное представление о якобы правильной жизни, в которой женщина непременно должна хотеть быть просто бабой — любящей, любимой, домашней. Чушь! В общем, я сама вносила лепту в миф об «истинном женском счастье». В результате у меня получилось, что плохо обеим дамам: и домохозяйке, и бизнес-леди. И, что самое смешное и наивное, проблема упирается в «не того» мужчину рядом. Но если в случае Лены это хотя бы объяснимо и вполне реально (да я же по себе судила, по собственному мужу и нашим с ним отношениям!), то в случае Анжелики я, простите, дорогие читатели, наврала и напортачила. Конечно, бывает и такое. Но это, скорей, исключение. Ведь для того, чтобы всерьез делать бизнес (по-настоящему, а не как в сериалах показывают), нужно работать двадцать восемь часов в сутки с полной самоотдачей. И где, скажите на милость, найти время и силы на страдания о загулявшем муже, на размышления о любовнике (а на любовника-то время как найти?) и на планы о смене одного сексуального партнера на другого? О, господи, какая глупость! Такое вот женское «блондинистое» представление о жизни и бизнесе. Впрочем, как выяснилось, вполне пригодное для дамского «глянца». Собственно, только для него и пригодное…

Потому и мужчины в моем рассказе — функции, а не личности. Одному нужна женщина без проблем, другому — слабая и покорная. Все просто и по готовым схемам. Зато сильной Анжелике нужен еще более сильный мужчина (кстати, весьма спорная и не подтверждаемая жизнью идея). И в подобной «глянцевой» ситуации логичен красивый призыв «Перетасуй нас, господи!» — и все будет хорошо. Как бы не так!

«Халатность»

Подрастают наши детки-котлетки и начинают по-своему оценивать и нас, и наш образ жизни, сравнивать нас и других, анализировать. До чего интересный процесс! Для них. А для взрослых — неоднозначный «нежданчик», который падает на голову с бухты-барахты, а ты не успеваешь надеть каску и получаешь по башке чувствительный удар. Однажды дитятко вдруг такое спросит или скажет, что родители впадают в ступор и понимают, что с этой минуты никаких «опасных» бесед при ребенке, а также никакого хождения по квартире в нижнем белье.

Мама! Надень халат!

Если рассказ ведется от первого лица, то это вовсе не значит, что речь в данном случае идет об авторе, это просто литературный прием!

— Ты опять? — раздался позади меня недовольный голос дочери.

— Что — опять? — я перестала красить ресницы, отвернулась от зеркала и встретилась глазами с гневным взглядом Насти.

— Опять ты… — она махнула рукой и, резко развернувшись на сто восемьдесят градусов, сильнее, чем обычно, стуча пятками, быстро вышла из комнаты.

Разумеется, я поняла, в чем причина: с некоторых пор между мною и десятилетней дочкой возник какой-то странный конфликт. Я стала замечать, что Настя очень внимательно наблюдает за тем, как я делаю макияж, во что одеваюсь, как часто пользуюсь духами. В один прекрасный день она высказалась:

— Ты слишком много красишься и носишь очень короткие юбки. Ты не должна этого делать!

— Это еще почему?

— Потому что ты уже давно — мама, взрослая женщина, а не девушка. Последи за собой…

Я стала за собой следить и пришла к приятному выводу, что для своих лет выгляжу очень даже ничего. Мне идут короткие юбки, а также джинсы, обтягивающие брючки и майки, оставляющие открытым пупок.

Летом мы отдыхали в Египте. Там, по мнению Насти, я совсем распустилась. Во-первых, не вылезала из бикини. Во-вторых, ходила на дискотеку, таская за собой своего мужа и ее папу, который, как оказалось, выглядит много старше меня: некоторые пряди его черных волос уже поседели, и он немного располнел…

Однажды на пляже, когда муж плескался в море, а мы с дочкой собирали на берегу ракушки, к нам подошел загорелый красавец и сказал:

— Давно наблюдаю за прелестными сестричками. У вас такой строгий папа! А почему мама не поехала отдыхать?

Я, естественно, расхохоталась. А Настя… Просверлив незнакомца взглядом, она громким и противным голоском отчеканила:

— Мама, прекрати смеяться! У тебя, мама, покраснел нос. Ты, мама, плохо намазалась кремом. Смотри, мама, сгоришь!

Вечером того же дня, когда я собиралась на дискотеку, Настя сидела по-турецки на кровати и бубнила:

— Слишком много помады. Зачем лить на себя так много духов, не понимаю? Эти длинные серьги совсем не красивые. И не идут к этой майке.

— Как не идут? — испугалась я. — В один тон… И по стилю…

— Не идут — и все. Сними серьги. И кулончик тоже. Между прочим, ты уже восьмой раз причесываешься… Пап! — раскапризничалась она. — Ты же не любишь танцевать! Зачем вы ходите на дискотеку?

— Я не люблю, а мама любит. Пусть потанцует.

— Я могу сходить и одна, — мне уже было все ясно, и я решила подразнить дочь. — А папа пусть останется с тобой…

— Нет! — закричала она. — Тогда уж ходите вместе!

На следующий день я попыталась выяснить наши отношения.

— Дочь! Чем ты не довольна?

— Мама! — отвечала та. — Ты неправильно себя ведешь по отношению к папе. Мне все девчонки говорят: у тебя такая молодая мама, а папа, наверное, намного старше! А ведь вы ровесники…

— И что же мне делать?

— Не танцевать, не так одеваться, не так краситься…

— А как краситься?

— Лучше вообще никак.

— А почему не танцевать?

— Потому что тебе уже тридцать два года! Хватит уже!

После родительского собрания в новом учебном году Настя спросила:

— Ну, видела других мам?

— Видела. И что?

— Господи! Теперь ты понимаешь, как должна выглядеть нормальная мама? Ты видела Юлину маму?

О, да. Грустное зрелище: молодая еще женщина, по-моему, давно забывшая, что она женщина, с уныло обвисшими волосами, с неухоженной, угреватой кожей, одетая в коричневую мужскую куртку поверх лыжного «олимпийского» костюма.

— Настя! — ужаснулась я. — Ты хочешь, чтобы я была такая же?

— Какая — «такая же»? Нормальная! Ее никто никогда не обзовет Юлиной сестрой. И еще она, между прочим, очень часто печет пироги, а ты их покупаешь в магазине!

— У меня нет на это времени, да и не люблю я торчать у плиты…

— Вот именно! — зловеще произнесла дочь. — Об этом и речь!

И она назидательно подняла пальчик.

— Ты голодная, что ли? — начала заводиться я. — Недоедаешь? Тебя невкусно кормят?

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду! — и она посмотрела на меня так, что я покраснела. До меня дошло. Значит, до сих пор боится. Значит, помнит…

Помнит тот мой давний, короткий роман. Каюсь… Были и телефонные звонки домой каждые полчаса, и цветы, которые Он дарил мне чуть ли не ежедневно и которые я, придя домой, выбрасывала, чтобы муж, не дай бог, не увидел. Но Настя-то видела… Почему я не выбрасывала букеты еще на улице? Потому что ни секунды не предполагала, что дочь тоже может задуматься об их происхождении… Она помнит мою дурацкую, часами не сходящую с лица улыбку и ответы на ее вопросы невпопад. Один раз я зашла за ней в школу вместе с Ним (где была моя голова?) и познакомила их… Он поначалу ей очень понравился (кстати, Он очень славный, даже теперь я так думаю). Зачем я это сделала? Возможно, где-то в «тайных глубинах» души думала о перемене в своей судьбе. И радовалась, как идиотка, их взаимной симпатии. Но когда моя мудрая дочь кое-что поняла, она заявила:

— Этот твой знакомый… Он никуда не годится.

— Как? Почему?

— Дурак какой-то! И некрасивый совсем.

И я (ненормальная!) начала ей доказывать, какой он «хороший дядя», однако добилась противоположного результата: Настя наотрез отказалась видеть, слышать и вообще — знать моего друга.

Тогда я была занята исключительно собой и своими чувствами. Я сходила с ума, хотя мне казалось, что веду себя вполне разумно. По крайней мере, дома. Моей главной задачей было скрыть до поры все происходящее от мужа (что получалось). Но когда все закончилось и даже улеглась первая боль, Настя меня спросила:

— Ты больше не любишь своего друга?

— Кого? Ты с ума сошла? Ты о ком? Как ты смеешь?

Очень много вопросов. Слишком эмоциональные восклицания. Настя грустно смотрела на меня исподлобья и скорбно кивала.

— Понятно, — тихонько сказала она, и больше мы к этому никогда не возвращались…

Но с того момента она начала меня воспитывать. Иногда мне казалось, что передо мной моя мама. В Настином голосе частенько появлялись интонации классной дамы.

— Почему ты и дома ходишь в брючках? У тебя же есть халат, махровый, розовый.

— Я его надеваю вечером, после душа…

— А почему только после душа? Ходи дома как дома!

Смешно, но днем позже я купила байковый халат и, придя домой, примерила это красное в цветочках изделие…

— Как красиво! — восхитилась Настя, с умилением глядя на меня.

— Боже мой, сними эту гадость! — пробормотал муж.

— Вот видишь! — с упреком сказала я дочери.

— Он привыкнет, — успокоила меня Настя. — Тебе очень идет. И вообще, ты же знаешь, что мужчины ничего не понимают в женской одежде.

Недавно я опять сделала попытку поговорить с дочерью. Как говорится, помолясь. На сей раз Настя снизошла до серьезного объяснения своей позиции, деликатно обойдя острую тему.

— Не люблю, когда ты нравишься другим… мужчинам. Ты разве не понимаешь, что это может быть обидно папе?

— Папе приятно, когда я нравлюсь…

— Этого не может быть! Он переживает. Я точно знаю… А вдруг ты опять… влюбишься в кого-нибудь?

— Такое может случиться не только с тем, кто носит короткие юбки. Влюбиться может и та мама, которая печет пироги и ходит дома в халате…

— Но в нее-то никто не влюбится!

— Это не так…

Так, так! — Настя чуть не расплакалась, что вызвало у меня огромную досаду от собственной глупости и бестактности, но дочь взяла себя в руки и мужественно продолжила:

Я много думала об этом. Если ты бросишь папу, наша семья разрушится. — А вот если бы ты… немножко постарела…

Тебе было бы спокойней?

— Да…

Ну уж ни за что! Я понимаю, лапочка моя, что причинила тебе боль. Прости меня. Но тем не менее, я не собираюсь стариться даже ради твоего душевного спокойствия. Я буду носить короткие юбки и модные джинсы, покупать косметику и даже кокетничать. Надо же! Давно ли она сосредоточенно трясла погремушкой, сидя на детском стульчике? Тогда мы с мужем не стеснялись обсуждать при ней качество презервативов. Оказывается, не так просто привыкнуть к тому, что дочь уже все понимает и оценивает почти по-взрослому, только беспощадней. Мне не на что обижаться. Сама виновата.

Я, Настя, люблю твоего папу. А седина ему, между прочим, очень идет. Скоро ты станешь совсем большой и поймешь: несмотря ни на какие мои глупости (чур, меня, безумные страсти, чур!), это здорово, когда твоя мама — молодая и красивая. К тому же эта мама прекрасно знает, что у нее самый лучший в мире муж и папа ее дочери.

* * *

Эх, где мои тридцать два года! Где мои короткие юбочки и маечки, открывающие пупок! А ведь казалось, что этот праздник будет вечным…

Несмотря на эпиграф к статье, в основном, это, конечно же, моя история. С двумя неправдами. Неправда первая: никогда в жизни дочка не была в курсе моих романов. Если и видела каких-то мужчин в моем окружении, то не понимала ничего. Это я знаю точно, не спрашивайте, почему. Просто надо знать мою дочку. В общем, ребенок ни о чем не подозревал и, соответственно, не мог бояться, что наша семья может развалиться.

Неправда вторая: последний абзац… Никакой любви у меня к мужу уже не было, но журнальный материал должен был закончиться именно так — по закону жанра и для пущей моральности. Я помню, как мне было неприятно писать этот абзац, будто весь мир мог уличить меня во лжи. Кому я лгала? Себе? Нет, если прекрасно понимаешь, что лжешь, значит, себе уже не лжешь. Читателям? Да какое им дело до меня, до моей семейной жизни, они меня не знают и в глаза не видели. Чего ж стыдиться-то? А вот, тем не менее…

История с дочкой… Да, так все и было: она сердилась на меня за внешний вид, пытаясь всеми силами воздействовать на мою совесть. Все случаи, описанные в статье, имели место в реальности. Особенно забавной была история на курорте, когда мужа — моего ровесника — приняли за нашего с дочкой папашу. И гнев дочери тогда был особенно силен.

Я огорчалась ужасно! Не один раз я пыталась сделать из дочки «подружку», вместе разучить какие-нибудь танцы (ох, любила я тогда танцевать!)… Тщетно. Она сердилась и сопротивлялась. И открытым текстом заявляла, что хочет маму в байковом халате, пекущую пироги.

Однажды я поделилась всем этим со своей мамой, и та меня огорошила:

Она тебя ревнует.

Боже, к кому?

Ко всем. И злится, как женщина, по поводу твоей привлекательности.

Ма, что ты говоришь? Как такое может быть?

Возможно, моей матери было видней. Возможно, у нее самой был подобный опыт. Мне такие чувства были в диковинку. Завидовать матери? В таком случае, следует допустить, что мать может завидовать дочери. А это абсурд! (Ха-ха!!!)

И что ж вы думаете? Несколько позже я узнала, что существует такой феномен, чисто женский, верней сказать, животный, самочий: конкуренция с молодой и цветущей дочкой. Честно скажу, от этой информации у меня тогда наступил ступор часов на десять. Потому что в голове все это не укладывалось. Сейчас я смотрю на свою красивую дочь, своим видом сшибающую мужчин с ног, и кроме радости и гордости ничего другого не испытываю. Неужели может быть иначе?

В общем, зависть дочери к матери, в моих глазах, — сходные вещи. Поэтому своей матери я не поверила, тем более, знала, какое количество тараканов водится в ее голове.

Когда моя кукла выросла, я спросила ее, помнит ли она обо всем этом. Выяснилось, что да, помнит.

И что же ты чувствовала, почему так сердилась? — спросила я у нее. — И сердишься ли по-прежнему или успокоилась, так как я уже отнюдь не девочка в короткой юбочке?

Да что ты, — возмутилась дочь. — Ты до сих пор самая молодая из всех мам, которых я видела! Ты все еще девочка! И я так этим горжусь, особенно когда подружки обалдевают от тебя и говорят мне потом: «Какая у тебя мама молодая!». А свои тогдашние чувства я помню — почему-то я завидовала (не понимаю, почему) тем девчонкам, у которых были полные, немолодые мамы, одетые, в моем представлении, вполне по-старушечьи. И от них всегда пахло или пирогами, или еще какой-нибудь вкусной едой. А от тебя вечно французскими духами, — дочка рассмеялась.

Вдруг я подумала: ведь, вполне возможно, что у нее это была подсознательная тоска… по бабушке. Кто-то такой домашний и вкусно пахнущий должен встречать из школы ласковыми словами, кормить обедом и следить за тем, как малыш одевается на прогулку. Я вспомнила, что в моем детстве практически у всех моих подруг были такие бабушки, самые настоящие бабушки, многие из деревни. Они дарили детям ощущение надежного дома, покоя и защищенности, в то время, когда родители были на работе.

Сейчас таких нет. Нынешние бабушки — совсем не старые и чаще всего работающие женщины. К счастью, у многих мам — моих сверстниц — уже была возможность (хотя у иных вынужденно) сидеть дома с детьми. Нередко эти женщины быстро превращались в домашних клуш (в добром смысле этого слова!), ласковых мамочек у плиты, готовивших для своих деток вкусненькое, не очень озабоченных собственным внешним видом, а уже тем более, внешним видом дома… Оттого и халатики. И уютная полнота. И равнодушие к прическе.

По моим наблюдениям, есть два распространенных типа женщин. Первые живут, как живется, не работая над внешним видом, в частности. Их любимый жизненный рефрен: «пусть меня любят такой, какая я есть». Удобная позиция для ленивых, а выглядит, вроде, пристойно, как жизненное кредо. Ну, как говорится, что выросло, то выросло. Но ведь никто не обязан любоваться этим результатом. Человек разумный (к женщинам это относится в первую очередь) может и обязан стремиться к совершенствованию себя, повторюсь — во всех смыслах.

Женщины другого типа только и зациклены на собственном облике, забыв про все остальные человеческие ипостаси. Такая годами «живет» в салонах красоты, холит и лелеет свое тело, одевает его исключительно в самые изысканные шмотки, стремясь всегда выглядеть, словно рекламная картинка. Нередко смотреть на такую даму бывает приятно, но до тех пор, пока она рот не откроет. Вот такие две крайности, по моим наблюдениям, и есть два основных типа женщин.

И есть третий тип, как мне кажется, это самая немногочисленная группа. Это дамы, которые стремятся разумно и гармонично сочетать в себе первое и второе, без ущерба для того и другого. Смею надеяться, что меня по всем признакам отнесут именно к такому типу. Во всяком случае, я прилагаю к этому все мои усилия.

Я старалась давать моей девочке все, что ей было необходимо, несколько лет не работала, посвящая себя ей и дому. Я холила и лелеяла свое жилище, которое всегда было уютным и красивым. Мой «бзик» — чистота и порядок в доме. Пирогов, правда, не пекла, готовила только самое необходимое, а халаты ненавидела. А второй мой «бзик» — собственный внешний вид. Я всегда следила за фигурой, за лицом… будто бы ждала появления принца в своей жизни, который должен меня заметить и не отвернуться брезгливо. Дождалась-таки! Это произошло. Вот почему последний абзац статьи — абсолютная неправда. В чем каюсь спустя много-много лет.

Впрочем, мой избранник оценил не только мои внешние данные. Мы нашли массу общих тем для бесед: он утверждает, что с самого начала ему было со мной интересно, а наговориться мы не можем по сей день. Так что, милые девушки, от всей души советую вам: старайтесь развивать свой мозг, постоянно пополнять свои знания и не забывать о «красе ногтей». Принцы любят таких, ох, как любят!

Отелло нам кланялся…

Разве можно, рассуждая об отношениях мужчины и женщины, не вспомнить о ревности? Разве это не одна из сильнейших и важнейших эмоций, сопровождающих настоящую любовь? Но… настоящую ли?

Нашла на эту тему две свои «программные» публикации. Что ж, прочтем и поговорим.

Страсти по неандертальцам

«Мой-то вчера свирепо так спрашивает: кто это, мол, тебя к дому подвез? Он, оказывается, на балконе курил и видел, как я подъехала. Говорю: да я у метро машину поймала, автобусов не было… А он: кроме «Вольво» больше ничего поймать не могла? И такой мрачный стал, чернее тучи!»

При этом у самой женщины-рассказчицы замирает сердце, когда мужа по телефону спрашивает приятный женский голос. Пока тот разговаривает, она нервно делает тысячу ненужных, лишних движений: поправляет занавески, переставляет цветы и долго вытирает несуществующую пыль… «Кто это был?» — как можно равнодушнее бросает она, когда муж вешает трубку. «С работы», — спокойно отвечает тот. И у нее портится настроение… Но о таком не рассказывают. Об этом грустно молчат.

Интересно, почему? Никто из женщин не признается. Все говорят приблизительно следующее: «Я — ревновать? С какой стати? Это меня всегда все ревнуют!» В общем, одни и те же гордые декларации в разных вариациях.

А я сама стала бы рассказывать? Смотря, кому… Возможно, только маме, которая никогда не будет даже мысленно посмеиваться надо мной и злорадствовать. Но, с другой стороны, зачем огорчать маму?

Итак, ревность…

С этой злобной штучкой я познакомилась еще в нежном возрасте. Влюбилась так, как можно влюбиться только в пятнадцать лет. И вдруг в одну секунду на меня обрушилась страшная ревность. Я даже помню, как это произошло: иду себе по весенней улице в предвкушении вечернего свидания, и тут как обухом по голове: а ведь он уже не раз целовался с… какими-то девчонками-мерзавками! У меня закружилась голова — от ужаса, от злости, от хорошего воображения. Такое я испытывала впервые. И не понимала, что со мной происходит. Болел живот, безумно стучало сердце. Откуда я знаю, что он делает в этот час, где он? То есть знаю: в институте. А там кругом… студенточки-хищницы, которые только и мечтают, как захомутать моего единственного! Меня закачало…

Оказалось, что качнуло мое страдающее тело весьма целенаправленно — к телефону-автомату. Набрала номер. Никто не брал трубку… Я плакала, слушая безответные гудки, и думала о том, что теперь не смогу быть счастливой: новое чувство, поселившееся во мне, никогда не даст расслабиться.

Вечером я, конечно же, закатила ему омерзительную сцену, после которой он должен был меня бросить, бежать со всех ног… Но он любил. И простил.

Потом было много всякого. Я взрослела, приобретала опыт, но с того первого случая феномен ревности всегда интересовал меня как объект собственных исследований, ненаучных и пристрастных.

Во-первых, ревность бывает острой — болезненной, мучительной, совершенно невыносимой. Помните свой пульпитный зуб? Как мне кажется, примерно то же чувствует человек в остром приступе ревности: мечется, не находя себе места, думать способен исключительно об этом.

Во-вторых, ревность может быть вялотекущей, напоминая тупо ноющий кариес. Как правило, хроническим это чувство становится, когда предмет ревности дает постоянные поводы. Или если его подруга сама ищет эти поводы, не в силах справиться со своим воображением.

Последствия и того, и другого всем хорошо известны: выяснения отношений, слежки-разборки, слезливые примирения, жестокие разрывы…

Когда мучишься ревностью, то реальную или вымышленную соперницу представляешь непременно хохочущей во весь непременно белозубый голливудский рот. Собственные недостатки сразу превращаются в непоправимые уродства: бедра, волосы, кожа, ноги, нос — все не такое, отвратительное. А ум? Да какой там ум! Разве достигнуты в этой жизни хоть крошечные вершины? Стала известной, богатой, незаменимой? Как же! Кому нужна такая серость?

Потом является гордыня. Покончив с переживаниями по поводу собственной никчемности, начинаешь презирать окружающих, которые не в состоянии оценить твои потрясающие достоинства. Даже объект любви слеп и туп… Тебе, такой умной и тонкой, предпочитают глупеньких дешевок, легкодоступных дур. И ты живешь, непонятая этими неандертальцами, предпочитающими пошлых блондинок. Можно подумать, от этого легче. Ничего подобного: ревнуешь и страдаешь еще сильнее…

Однажды на девичнике дама средних лет, выпив бокал вина, вдруг вступила в разговор подруг, весело хваставших бешеной ревностью своих мужчин:

— Кому мы нужны? Наши мужики живут с нами только потому, что им недоступны Мерилин Монро! Каждый бросил бы любую из нас, если б его поманила какая-нибудь топ-модель. Они ревнуют? Не обольщайтесь! Это мы сохнем от ревности и обиды, когда наши мужья вздыхают перед телевизором.

Женщины как-то поникли, с экспрессивной дамой никто не спорил.

Господи, какую же недобрую бурю чувств надо испытать, чтобы так печально и безнадежно смотреть на вещи? Впрочем, экспрессивная дама права в одном: ревность — чувство разрушительное. И с ним надо бороться. Как? Вот уж не знаю. Подозреваю, что это чувство, как учение Маркса, непобедимо. Пока никто не ухитрился прожить жизнь, не испытав его. А может быть, иначе нельзя? Кто-то говорит, что ревность — это норма и признак любви. Но разве может быть нормой зубная боль, ощущение собственной неполноценности или надменная гордыня? Замкнутый круг.

Сладко, когда тебя любят столь страстно, что ревность начинает отравлять жизнь… Парадокс? Вовсе нет.

Соперница

Я с ней смирилась. Только пусть она не приходит к нам домой.

Здравствуй, милая мамочка! Как у вас в Питере — метет? Впрочем, накануне по телефону мы с тобой подробно обсудили и вашу, и нашу погоду… Это я так — чтоб разговор начать. Знаешь, мамуля, всю ночь не спала, с тобой полемизировала. Во вчерашнем нашем споре у меня не нашлось веских аргументов против твоих доводов. Зато благодаря бессоннице я придумала нужные слова. Потому прямо с утра и села писать, благо сегодня суббота, выходной.

Да, суббота, а муж сидит за компьютером и ничего вокруг себя не видит. Работает. У него, как всегда, аврал. Ты вчера сказала, да еще так насмешливо, мол, я ревную мужа к работе. Я что-то промямлила в ответ от неожиданности… Теперь говорю честно и ясно: да, ревную. И не вижу повода для иронии. Тебе просто незнакомо это чувство, ты — счастливый человек.

Ты все время говорила про папу как про отрицательный персонаж. Вот, мол, и зарабатывает всю жизнь копейки, и домой приходит минута в минуту — к ужину, а потом часами сибаритствует в мягком кресле. Ну, иногда в магазин «за тяжелым» сходит или книжную полку повесит… И все. Ма, а что ты еще от него хочешь? Денег нам всегда не хватало, это я помню… Но ведь и времена были такие, что особенно не разбогатеешь. Папа — обыкновенный инженер. Как он мог заработать бешеные деньги? Трудиться на износ и сгорать на работе за идею и за те же двести рублей — ты сама всегда зло смеялась над подобным идиотизмом. И наш папка, слава богу, этим не страдал. Он делал все, что мог, на своей дурацкой службе, потом бежал домой, потому что там ему было хорошо! Он отдыхал рядом с нами, с тобою — между прочим, с любимой женой, а не с любовницей! А теперь он у нас вообще почти пенсионер…

Ты говоришь: дура ты, дура, дочь моя, твой муж приносит в дом хорошие деньги, радуйся! Мамуля, я тоже неплохо зарабатываю. Но всегда разделяю: вот — работа, вот — дом и семья. Два не пересекающихся мира. А мой драгоценный…

Представь себе: вечер, звонок в дверь. Ты думаешь, это мой муж вернулся? Нет, явилось существо, тело, которое сейчас съест свой ромштекс в сухарях и вернется на работу. Вернется, не выходя из дома. Выглядит это так: в одной руке у него телефонная трубка (телефон звонит беспрерывно!), другая рука — на клавиатуре компьютера. С того момента, как он вошел в квартиру, он ни разу не поинтересовался ни тем, как прошел день у меня, ни как дела у дочки… Почему? Да потому, что с работы он вовсе и не пришел! К восьми часам его пригоняет домой исключительно голод. И, наверное, привычка. Как не ревновать? Ты говоришь, он все делает ради нас. Допустим. Но нам от этого только хуже. Мы от него ничего, кроме «попозже, через часик, я занят», и не слышим. Дочка ему рассказывает что-то, а он смотрит поверх ее головы и «дакает», даже не пытаясь вникнуть. А вот когда я была ребенком, мой папа всегда находил для меня время. Помню, как мы вместе придумывали домики для кукол…

Каждый день, когда еду с работы, я покупаю газеты. Еще несколько лет назад мы с мужем вслух читали за ужином самые интересные статьи, обсуждали, смеялись… наши кухонные посиделки затягивались порой до полуночи, и так было здорово! Теперь мы и не общаемся почти… Я сижу, читаю, а он — работает.

Папа бесит тебя тем, что может часами неподвижно сидеть на диване, уткнувшись в телевизор. «Смолоду таким был!» — злишься ты. А я была бы рада… Пусть уткнется, и я вместе с ним! Хоть было быо чем поговорить. Я хочу, чтобы дома рядом со мной был муж, «плюшевый и пушистый», а не бизнесмен-хроник, слипшийся в экстазе с компьютером. Деньги? Да черт с ними в таком случае!

Так вот что я решила, мамулечка. Сегодня поставлю свои условия. Если у него такое количество работы, то пусть делает ее на рабочем месте! Если для этого нужно задерживаться там до одиннадцати вечера — пусть задерживается. Я готова ждать его до часа ночи, но пусть в дом возвращается муж и отец, а не руководитель среднего звена со стеклянным взглядом и чувствами, обращенными исключительно к партнерам по бизнесу.

Я готова делиться мужем с «соперницей», лишь бы не видеть их вместе.

Я точно знаю: прочитав письмо, ты тут же наберешь номер моего телефона, чтобы сказать мне в очередной раз, что я у тебя — дура.

Жду. Целую. Твоя любящая дочь.

* * *

Да-да-да! Это по поводу первой статьи. Все так и было, так я думала и чувствовала, а уж первый укол, точнее, нокдаун ревности я получила именно таким образом, как описала: шла по улице и вдруг… Помню же! Потому как очень сильная была эмоция, новая, неприятная, сногсшибательная. И было мне 16 лет…

После этого испытывать ревность мне доводилось, естественно, неоднократно. Ну, каждый раз, когда влюблялась. Повод-то всегда найдется, особенно в воображении влюбленной женщины. Это само по себе банально и неинтересно.

А вот другая главная мысль в том материале до сих пор мне не дает покоя. Несмотря на то, что я уже давно большая тетя, и уж пора бы с подобными чувствами разобраться и расплеваться. Я говорю об идее: все мы, мужчины и женщины, живем друг с другом и «базарим» о любви лишь по той причине, что вожделенные красавцы и красавицы, известные, знаменитые, успешные и богатые, нам категорически недоступны. Мужики ищут пару в своем болотце, выбирают (если есть выбор) из доступных им кикимор (раз уж речь о болотце!). Как и мы, выбираемые ими кикиморы.

Давайте так, положа руку на сердце: сколько мужчин и женщин устояли бы и остались верны своим «половинкам», если бы мужчин поманила сама Мэрилин Монро?.. ой, лучше из ныне живущих… скажем, Анжелина Джоли, а женщин — сам Брэд Питт? Только не надо отвечать вслух, я прекрасно понимаю, что с «искренним» возмущением каждый ответит публично! Вы задайте этот вопрос себе, чтоб никто не слышал, потихоньку, на ушко, и так же тихо себе ответьте. И вот тут, боюсь, многих ждут большие открытия… о собственных персонах. Разве нет?

Одному жить плохо, семью создавать надо, рожать детей… Вряд ли это у вас может получиться с Анжелиной и Брэдом. Посмотрели на них, вздохнули горестно, махнули рукой — и нырк в свое болотце рубить сук по себе — в знакомых камышах. И где в этом случае живет любовь?

Да, может случиться счастливое событие: вы полюбите своего «болотного» избранника (избранницу) — за неимением гербовой бумаги пишем на простой, говорили раньше. И пусть даже всю жизнь проживете с ним в согласии. Но… Ведь это только потому, что вас ни разу не поманила Анжелина или не позвал за собой на край света Брэд. Разве не так?

Оставьте свой праведный гнев по поводу моих рассуждений для разговоров с друзьями! Поговорите с собой. И только лишь себе скажите правду… Зачем? Не знаю. Может, и не надо. Живите безмятежно. И будьте счастливы!

Да, и еще… Сужу по собственному опыту. Я ревновала мужа, да. Ревновала, когда уже не любила, и сама на себя ужасно злилась! Что за чушь-то, в самом деле! Но объяснение банально до идиотизма: как и у большинства людей, у меня сформировалось ощущение права собственности на человека. Как известно, инстинкт собственности — один из сильнейших. И распространяется не только на движимость и недвижимость. Впрочем, людей вполне можно рассматривать, как движимое имущество (вроде курицы, собаки или осла, шутка). Так вот, в данном случае ревность — это ощущение, что у тебя хотят что-то отобрать, что-то, возможно, уже не такое уж ценное и нужное, но, елки-палки, все равно твое! А вот не отдам! А глазки-то повыцарапаю! Ну, и так еще, по мелочи — самолюбие. У меня хотят что-то отобрать? Кто-то смеет посягать на мое? Меня не уважают? Ужо я вам всем!

А вот во второй статье я все придумала, от первого до последнего слова, и письмо маме. Видала мама эти мои проблемы в белых тапочках! Что касается «несчастной» жены успешного мужа, так много добившегося в жизни, то это чья угодно история, только не моя. Впрочем, представление о проблеме у меня было…

Пару раз приходилось беседовать с такими страдающими женами. И даже вправлять им мозги. С одной из этих дам я даже проводила профилактическую беседу на тему «Как хорошо иметь успешного и талантливого мужа-бизнесмена», подкрепляя учебный материал иллюстрациями из собственной семейной жизни.

Мой муж тоже проводил много времени на работе и приходил усталый, но… Помните слова в песне группы «Наутилус Помпилиус»: «Здесь мерилом работы считают усталость». Это был наш случай, вернее, моего мужа. И это было весьма непривлекательно. Поэтому я интенсивно вправляла той даме мозги. И, сдается мне, небезуспешно. Видимо, я весьма красочно поведала ей о том, что такое уважать или не уважать собственного мужа.

Ну, и завершая эту тему, вернусь к своим грустным размышлениям по поводу Анжелины и Брэда… Примерно в то же время я написала следующую маленькую зарисовку по этому поводу. Тогда я не замечала, как часто проговариваюсь в своих материалах. А теперь увидела эти статьи рядышком (их разделяло примерно полгода) и поняла, что тема для меня была больная. И не только для меня: заметка вызвала романтические разговоры среди моих приятельниц на тему о желанном, но недоступном герое.

Те, кто в свое время преданно смотрел все серии «Скорой помощи», меня поймут. Хотя это была всего лишь мечта, которой мой тогдашний муж, говоря очень мягко, не соответствовал.

Мистер Клуни, купите помидоров!

Это не просто мужчина, это мечта! О, Джордж Клуни! Именно таким Ира с юности представляла себе современного принца. Вернее, не таким, как сам артист, а скорее как его персонаж из сериала «Скорая помощь» — доктор Даг Росс. Вот они — истинная мужественность, благородство, бескомпромиссность, ум, безграничное обаяние… Что еще нужно женщине, чтобы восхищаться мужчиной? Доктор Даг Росс появился в нашей жизни, когда по телевизору в первый раз показали «Скорую помощь». До этого девичьи мечты, а после стыдливые женские грезы Ирины о Волшебной Любви не были посвящены какому-то реальному персонажу. Его образ всегда будто ускользал, проявлялись лишь отдельные черты, почти неуловимая мимика, взгляд и движения рук. Но стоило доктору Россу посмотреть на Иру с экрана… Вернее, стоило ей посмотреть на него… Нет, все-таки ему на нее! И — все. Ире стало ясно, кто он, ее Прекрасный Герой.

Ира замужем уже восемь лет. Дима — замечательный человек, она его любит и «будет век ему верна». Это никак не противоречит появившемуся вдруг реальному воплощению идеала в виде Клуни-Росса. Теперь Ира понимает, что никакой случайности в выборе супруга не было. Просто Дима очень похож на Дага Росса. Внешне и вообще… Даг — это идеал. Дима очень часто ему соответствует. Он почти всегда столь же элегантен, как Даг, у него такая же многозначительная, сводящая дам с ума улыбка. Жаль, конечно, что Дима не врач, особенно не детский, как Даг Росс. Хотя, с другой стороны, наши врачи так мало зарабатывают, что сохранить достоинство очаровашки Дага им удается редко. Хорошо, что Дима бизнесмен, пусть очень средней руки, но все же доходы позволяют ему не терять лица и общаться с людьми в стиле Клуни: слегка снисходительно, с дьявольским кокетством, корректно и остроумно. Что же касается благородных поступков… Дима, как Даг, бросается на выручку по первому зову: кому-то надо помочь с переездом, кого-то отвезти в аэропорт, дать денег в долг, найти лекарство…

— Ты — мой доктор Росс! — нежно шепчет Ира в подобных ситуациях. Дима не обижается. Даже гордится.

Кстати, после первой серии «Скорой помощи», когда Ира показала Диме доктора Росса, они долго не спали… Волшебная была ночь, будто они только что поженились! Наутро Дима стал отращивать себе трехдневную щетину — как у Дага.

— Я что-то не пойму: кого ты все-таки любишь? — спросила как-то у Иры близкая подруга. — Димку или Клуни?

— Тогда уж не Клуни, а доктора Росса, — поправила ее та. — Но люблю я Диму. И только его.

Подруга пожала плечами — не поняла. Хотя, что тут непонятного? Самый лучший человек на свете — муж. Но именно из-за того, что он удивительно похож на персонаж знаменитого сериала. Случается, правда… В те моменты, когда Дима катастрофически не соответствует идеалу, Ирочка страшно переживает.

— А вот Даг бы на твоем месте… — печально произносит она, глядя на проштрафившегося мужа глазами, полными слез разочарования. Конечно, разве мог бы персонаж Клуни не принести помидоров к ужину? Или — самое страшное — забыть про дату их первой встречи, которую необходимо отмечать романтическим ужином при свечах или хотя бы букетом роз.

— Извини, заработался, — виновато бормочет Дима, пряча взгляд. Разве доктор Росс мог так поступить? Даже после тяжелейшего ночного дежурства, после героического спасения трех — пяти жизней маленьких детей он нашел бы в себе силы и купить и вручить любимой женщине подарок с нежным шепотом: ''О, май дарлинг!».

«Нет, все же он — не он», — грустно и испуганно размышляет Ира, замечая вдруг, что и улыбка у мужа кривоватая, и соблазнительная трехдневная щетина а-ля Росс на Диме почему-то выглядит неопрятной… И, черт побери, он не врач, а всего лишь бизнесмен очень средней руки…

Впрочем, уже на следующий день Дима вновь проявляет себя с лучшей, «дагрос-совской», стороны, и сомнения улетучиваются. Все-таки восемь лет назад она сделала правильный выбор: нашла именно того, кто ближе всех к идеалу. К Джорджу Клуни — доктору Дагу. И внешне, и вообще…

Семейный бригадный подряд

Тогда, в охаиваемые нынче 90-е, нам, еще молодым, в самом расцвете сил и полным надежд, довелось работать, все еще питая иллюзии, что мы можем перевернуть мир и стать хозяевами жизни. Боже, откуда только брался такой апломб, на каком основании? Многие из нас задумывались о том, чтобы «замутить» (модное тогда словечко) какой-нибудь бизнес или просто свернуть горы на прежней своей работе. И нередко именно семейные пары, взявшись за руки, храбро бросались в водовороты бизнеса. Некоторые устраивались на одну и ту же работу — благо начальниками, как правило, были тоже люди молодые и с апломбом. Вокруг сплошь и рядом случались подобные истории. Любая из них не была похожа на прочие, у каждой был свой индивидуальный финал. Чаще, увы, печальный и лишь изредка успешный. Вот на эту самую тему меня и прорвало однажды в материале для моего любимого журнала.

Муж? Шеф? Единомышленник? Оппонент?

Он и она вместе торгуют компьютерами и шпротами, вместе обслуживают клиентов в своем маленьком ресторанчике, вместе придумывают и издают газету… У нашего времени, как у любого другого, множество своих примет. Поиск профессии, угодной рынку; семейные предприятия; супруг, устраивающий другого супруга в солидную фирму, в которую повезло попасть самому.

Часто он и она работают вместе не потому, что настолько трепетно любят друг друга и не хотят расставаться ни на секунду. Условия диктует рынок. Супругу можно доверять. Он не предаст и не «подставит». Никто не будет так переживать за дело, как жена генерального директора фирмы (она же помощник, референт, заместитель, бухгалтер).

Синдром Пигмалиона

Лада, Олег плюс крошечный Сережа — та самая примета времени из обычного спального московского района Митино. Обоим за тридцать, у нее — высшее гуманитарное образование, у него — техническое и аспирантура. Роли всегда были распределены так: хозяин в доме — Лада. Она принимает решения и диктует правила игры. А Олег… Умный, крепкий духом и… очень мягкий. Сама доброта и деликатность.

Несколько лет назад, когда их образование оказалось невостребованным, они долго не могли найти себе применение. Пришлось перейти на макароны и гречку, а фрукты Сережке покупали бабушки с дедушками. Лада растерялась. С одной стороны, она привыкла чувствовать себя главой семьи и считала, что это правильно. Однако в условиях вставших на дыбы социальных ориентиров и перевернувшихся ценностей она не выдержала:

— Он мужик или нет? Он должен найти выход!

Выход нашелся случайно. Можно сказать, произошло чудо. Выяснилось, что школьный товарищ Олега — глава преуспевающей фирмы, работающей на фондовом рынке. Он пригласил Олега к себе, причем сразу начальником отдела с впечатляющей зарплатой. Лада ликовала. Но не прошло и года, как взыграла ее деятельная натура:

— А я что, так и буду стоять у плиты?

Лада считала, что не для такой жизни пришла в этот мир, поскольку способна на многое. Приняв решение непременно найти престижную работу, она, до того момента не знавшая, с какой стороны подходить к компьютеру, освоила его за две недели. Кроме того, налегла на английский, который в институте знала вполне прилично. Но месяцы шли, а второго чуда не происходило: несмотря на ожесточенные поиски, Лада почти отчаялась найти хоть какую-нибудь работу. И однажды Олег, несколько смущаясь, все-таки спросил своего школьного друга-руководителя: не взять ли Ладку к ним на службу? Тот пожал плечами:

— Если хочешь, бери к себе в отдел… ну… референтом. А там посмотрим…

— Ты спятил! — пытались образумить Олега друзья. — Жена в собственной конторе! Это жизнь на вулкане. Тем более с Ладкиным характером…

— Ты спятила! — хватались за голову подруги Лады. — Он тебе что, дома не надоел?

Лада сопротивлялась: разве она не знает, как обращаться с собственным мужем? Кроме того, он будет под присмотром. Какие проблемы?

Париж по секрету

— Вы были правы! — говорила она подругам полгода спустя. — Я раздражаюсь по любому пустяку. Конечно, все держу в себе до прихода домой, и уж здесь срываюсь… И он иногда смотрит на меня та-а-акими глазами… По-моему, даже хочет взять топор. Это мой-то Олежка!

В их жизни появились новые проблемы. Например, взаимоотношения с сотрудниками. В отделе работали молодые энергичные дамы. Проницательная Лада очень быстро почувствовала… Барьер? Настороженность? Внешне все выглядело вполне благопристойно, интеллигентно, спокойно. Но на уровне взглядов, поджиманий губ и шепота за спиной… Никто, разумеется, не решался вступать с женой шефа в открытую конфронтацию. В то же время, созданный барьер вовсе не мешал им заискивать перед Ладой. Она совсем запуталась:

— Иногда мне казалось: они ревнуют. Нельзя сказать, что они претендовали на моего Олега, у каждой из них был кто-то свой — муж, жених, любовник. Это была какая-то другая ревность, что-то вроде «почему ей, а не мне». Особенно если эта ревность исходила от сотрудницы, муж которой никак не мог найти работу или зарабатывал не так много, как ей хотелось бы, или не был боссом. Но я-то ни разу не подчеркнула, что я жена шефа! Я — нормальный человек и понимаю, что есть вещи, которые делать нельзя. Непристойно, неприлично. Напротив, будучи женой, я оказалась не только не в привилегированном положении, но в положении человека, который не имеет права на ошибку.

Под вынужденным запретом оказался для Лады обычный бабский треп, эти веселые рассказики про своих мужиков, без которых нет ни одного женского коллектива. Разве могла она рассказывать о том, как Олег, раздеваясь перед сном, бросает на пол носки, а собака тут же хватает их и начинает терзать, Олег пытается отнять, та не отдает, все это ужасно забавно, и Лада всегда смеется. Но еще забавнее то, что Олег, прекрасно зная страсть собственной собаки к его носкам, все равно каждый вечер бросает их на пол… Начальник в глазах подчиненных всегда должен быть «при галстуке», считала Лада. Нельзя сказать, что она слишком много теряла от невозможности делиться семейными историями, но это увеличивало дистанцию между ней и сотрудниками.

— Я постепенно поняла, что их настороженность связана со страхом. Хотели они признаться себе в этом или нет, они боялись моего влияния на Олега. Боялись того, что я сформирую у него такое мнение о них, какое сочту нужным. Отсюда, думаю, это идиотское противоречие: с одной стороны, ходят передо мной на задних лапках, с другой — не упустят возможности поссорить меня с Олегом. Дуры, ну ведь дуры! Неужели не понимают, что я со своим мужем всегда найду общий язык?

Однажды им удалось съездить на десять дней в Париж, о чем Лада мечтала всю жизнь.

— От коллектива пришлось скрыть, — смеялась она. — Зачем дразнить людей, которые и так придирчиво и внимательно следят за каждым твоим шагом? Кажется, только и ждут, чтобы ты оступилась. Еще и наши доходы начнут считать… Не могу сказать, что у нас в коллективе собрались какие-то особенные стервы. Нет, обычные девчонки. Но иногда лучше не рассказывать им ничего. Господи, не «иногда», а «чаще всего»!

Постоянное напряжение, которое Лада испытывала на службе, выматывало ее. Она стала замечать, что меньше шутит и почти не улыбается, все чаще пребывает в дурном расположении духа. Олег видел ее взвинченность, эти изучающие взгляды, догадывался, «о чем» замолкали сотрудники, когда они по утрам вместе появлялись на работе. Но ни с кем не выяснял отношения. Да и что выяснять? Сказать: «Дорогие женщины, я запрещаю вам сплетничать!»?

— И что еще противно, — возмущалась Лада. — Они пытаются использовать меня, как почтовый ящик. Мне что-то сообщается — как бы невзначай — с тем расчетом, что я обязательно донесу информацию до мужа. Раньше я передавала ему все: боялась, вдруг что-то важное пройдет мимо него. Но, как выяснялось, зря… Ведь люди иногда таким образом просто сводили друг с другом счеты. Со временем я научилась «фильтровать» сказанное и передавать Олегу только то, что считаю нужным.

Новый старый шанс

Лада быстро переросла должность референта и стала ориентироваться на фондовом рынке лучше, чем на собственной кухне:

— Делать сегодня ставку на акции этой компании — безумие. Максимум через три месяца они упадут в цене процентов на двадцать. Даже привилегированные. Не говоря об именных…

Через полгода Лада занялась аналитикой, и никто не мог, положа руку на сердце, на Библию или Конституцию, сказать, что она этого не заслужила. Произошло нечто совершенно неожиданное для нее: такое совсем недавно далекое и чуждое вдруг превратилось в интересное и увлекательное. Более того, ей стало казаться, что она видит дальше Олега, что она бы на его месте…

— Но я должна молчать, сжав зубы, — грустно констатировала она. — Не могу же я компрометировать мужа прямо на службе, делая ему замечания. Но, боюсь, мой милый супруг — всего лишь прекрасный исполнитель, а не генератор идей…

Лада «компрометировала» Олега дома. После работы, на кухне продолжались совещания по проблемам фондового рынка. Впрочем, скоро выяснилось:

— Оказывается, он сам отлично соображает, — удивленно сказала как-то Лада. — Просто он из тех, кто долго запрягает, долго вынашивает каждую мысль…

— Лада-то молодец, — говорил тем временем Олегу его друг-начальник. — Честно сказать, я думал, что занимаюсь благотворительностью… А она у тебя умница. Хоть и с характером.

— Это — халтура, а не работа! — могла она заявить кому-то из коллег. — Лучше вообще ничего не делать, чем так наляпать!

На это почти не обижались: все уже знали, что во имя дела (но и «во имя успешной карьеры мужа!» — продолжался шепот за спиной), Лада способна взвалить на себя гору работы. Бросив Сережку бабушке, она вместе с Олегом засиживалась на службе до одиннадцати вечера.

— Конечно и за его карьеру, и за дело болит душа, но у меня есть и свои собственные амбиции, я не хочу быть все время в его тени, — объясняла она матери по телефону сиплым от усталости голосом.

Недавно ей предложили хорошую должность в другой компании, работающей на фондовом рынке.

— Ладочка, это шанс! — обрадовались за нее родители.

Лада долго думала, оценивая, вероятно, сказочные перспективы фондового рынка, а потом вдруг сказала:

— Не-а. Не хочу я никуда уходить.

— А как же твоя карьера? Ты не волнуйся, с Сереженькой мы тебе поможем.

— Карьеру мы вместе с Олегом сделаем, — уверенно ответила Лада. — Мы ведь понимаем друг друга не то что с полуслова — с полувзгляда, с полужеста. Ну и что, что он мой начальник? Зато с этим начальником я вполне сработалась, а что будет на новом месте, никому неизвестно. Кстати, нам обоим зарплату почти вдвое повысили. А бабы наши… Да бог с ними! И потом, я уже не представляю себе, как можно не ехать утром вместе на службу, не видеть друг друга целый день, не обсуждать вечером все то, что произошло и что надо сделать… Я уже не понимаю, как можно жить с мужем в разных измерениях?

От автора. Помню, несколько лет назад я намекнула своему мужу о том, чтобы он пристроил меня в свою фирму. Он даже побледнел: «Через мой труп! Во-первых, я не выдержу такой психологической нагрузки. Во-вторых, у меня напряг, нервы, сделки и клиенты. Я в этот момент могу выглядеть не лучшим образом. Зачем это видеть жене? Короче, это прямая дорога к разводу. Может, я и сгущаю краски, но не хочу даже экспериментировать».

Я, мой милый, тоже. Мы не будем работать вместе. Никогда.

* * *

Эти истории я не сочинила, а скомпилировала в одну историю абсолютную реальность из жизни двух моих знакомых пар. Первая пара — мои самые близкие друзья. Иногда я прямо цитировала слова дорогой подружки. Второй случай был в жизни моей начальницы. Пришлось ее интервьюировать, и она поведала мне много интереснейших деталей, вроде «Парижа по секрету». Мне тогда эта проблема еще не была знакома. Мужу и жене не стоит работать вместе, я искренне так считала, особенно наслушавшись своих знакомых. Но жизнь, как обычно, преподносит нам сюрпризы, посмеявшись над нашими планами и убеждениями.

В тот период жизни мой благоверный вновь пребывал в состоянии растерянности и неприкаянности. На работе у него не было никаких перспектив, фирма шаталась и едва держалась на тоненьких ножках, потому что, честно говоря, ничего из себя не представляла как коммерческая организация. Это было типичное порождение 90-х: шальные деньги, попавшие в руки бездарных людей, которые умели только тратить. Я в тот момент трудилась во вполне серьезном издательском доме, у которого, как тогда казалось, были огромные перспективы. Сразу скажу: руководство этого дома тоже прощелкало все перспективы и средства, которые были ему щедро выделены Правительством Москвы, и через четыре года контора приказала долго жить. Вполне возможно, что мой муж также внес свою лепту в ее кончину. Впрочем, я забежала вперед…

Итак, у нашего генерального директора и вообще Самого Главного Человека в издательстве возникла насущная потребность в заместителе, так как он уже со всем объемом работ не справлялся — издательский дом был очень большим, народу работало много, изданий выпускалось аж пять штук. И пошли к нему ходоки — соискатели сладкой должности. Но придирчивый Главный никак не мог выбрать, и уже начал паниковать.

И тут пред его ясные очи предстала ваша покорная слуга. Наглость с моей стороны невероятная! Но я хотела дать своему мужу огромный, удивительный шанс: попасть в тот круг, где бал правят сильные мира сего, где он может завести невероятно полезные знакомства, реализовать свои идеи (боже ж мой, я не понимала тогда, что не было у него никаких идей!) и стать, наконец, успешным человеком. По своим желаниям и устремлениям муженек был вечным «заместителем» — то, что нужно! Я, будучи в бизнесе абсолютным нулем, вообще не представляющим, что это такое, свято верила его словам, что ему просто не везет с конторами, а вот если бы ему попасть в хорошее место, то он бы — ого-го!..

В общем, пришла я к нашему Главному и заявила:

— У меня есть для вас блестящая кандидатура: мой муж. Поверьте, это то, что вам нужно.

Подумал генеральный, поразмышлял, и решил взять моего супруга на работу. Позже я узнала, что решающим фактором была моя рекомендация: Главный, оказывается, ценил мое мнение. Он мне поверил. Теперь мне неловко за эту рекомендацию…

Муж вступил в должность. Ему предоставили личный кабинет — просторный, красивый, с новенькой офисной мебелью, телефонами-факсами, компьютером распоследнего «розлива», длинным столом для совещаний, мобильным телефоном и персональной машиной с водителем. Муж был счастлив и сиял, будто объелся блинов с маслом. Я тоже была за него рада, хотя понимала, что все это ему придется отработать ударным трудом. Но я в него по глупости еще верила…

Не буду утомлять читателя подробным рассказом о том, как он работал, что делал… Завершу сразу итогом: он не смог ничего. Совсем ничего. Оказывается, он этого просто не умел. У него не было ни наработок, ни связей, без которых коммерция невозможна, ни способностей, которые позволяют компенсировать эти недостатки. Даже приобретя эти самые связи, благодаря вращению в высших московских кругах, он никак не смог ими воспользоваться во благо издательства, ибо не умел. Не буду перечислять всех, с кем ему пришлось регулярно встречаться и, так сказать «ручковаться» — это были люди из первых эшелонов власти страны и столицы. Хотите верьте, хотите — нет, но ни единой возможностью мой заместитель генерального директора не смог воспользовался. В бизнесе мой муж оказался полным импотентом, хотя строил из себя мачо.

В общем, муж «красиво руководил», сидя в удобнейшем офисном кожаном кресле, дело никуда не двигалось, издательский дом ничего не зарабатывал: реклама и пиар тихо загибались. Зато однажды супруг, разоткровенничавшись, признался мне, что ему очень нравится его место, так как он больше всего на свете мечтал руководить журналистами… Я тогда обалдела и, чуть не потеряв от удивления голос, сипло напомнила ему, что он не над журналистами поставлен, а над коммерческой службой. На что муж как-то неопределенно промямлил «Ну-у-у, все-таки это издательский дом…».

Ладно, думаю, читатели уже поняли, что коммерческий директор из моего благоверного получился, как из дерьма пуля. Так что, его «заслуга» в кончине издательского дома, думаю, не такая уж и маленькая. Но наш разговор о другом: о том, каково вместе работать мужу и жене. Так вот, я ничего особенно неприятного не ощущала, хотя догадывалась, что за моей спиной много чего болтают. Но мне на это было глубоко наплевать: меня всегда волновало лишь то, что думают обо мне и о моей работе люди, которых я уважаю, которые мне небезразличны. А остальные пусть болтают, что хотят.

Но чем более очевидной становилась мужнина коммерческая несостоятельность, тем менее комфортно я себя чувствовала. Мне становилось неловко, стыдно, как-то неуютно и грустно. И настал день, когда я пожалела о том, что привела его сюда. Ругала себя за глупость и недальновидность. А ведь моя начальница предупреждала, делясь собственным опытом! Но что для нас чей-то опыт? Нужно всегда найти в жизни свои персональные грабли и со всего маху на них наступить. Тогда непременно доходит!

Словом, кончилось тем, что я уволилась. К счастью, найдя другое место. Супруг мой остался в своем мягком кресле, а года через полтора издательский дом в муках и судорогах скончался. Мы с мужем проработали в одной конторе около двух лет. Если бы судьба повернулась так, что вновь пришлось бы решать, работать ли с мужем рядом или нет, я сказала бы твердое «нет». И это, несмотря на то, что мой нынешний супруг — самый лучший и любимый в мире, самый талантливый и умный. Что ж я, ненормальная, что ли, рисковать нашим браком?

Глянцевая политинформация

Наверное, было бы даже странно, если бы в нашей стране в 90-е годы, когда мое поколение было в самом расцвете собственных сил, я ни разу не коснулась политики и всего того, что с ней в нашей жизни было связано. А связано было немало… Я уже писала, что разлом времен пришелся как раз на лучшие годы моего поколения, и получилось так, что в образовавшуюся пропасть свалились многие. Но сейчас хотелось бы поговорить немножко о другом. О том, что я напридумывала тогда в материале на «политическую» тему и почему…

Кто будет патроны подавать?

Восемь лет назад, в сентябре 1991-го года про них писала московская газета: «Таня и Витя нашли друг друга на баррикадах, защищая демократию у Белого дома. Их объединила борьба, любовь родилась под лязг гусениц танков. Он — студент МЭИ, она — студентка Института культуры. Теперь они с гордостью скажут своим будущим детям: наша молодость была прекрасна!» В газете опубликовали фотографию, на которой они нежно смотрят друг на друга и держатся за руки.

В сентябре памятного года Таня и Витя сыграли свадьбу. Если вспомнить то время… Всеобщая эйфория начала новой, несомненно, прекрасной жизни… Время надежд и иллюзий. А тут еще — первая страстная любовь. До сих пор, вспоминая все это, Таня волнуется:

— Как бы ни жилось сейчас, тогда было счастье. Это мои лучшие воспоминания…

В 92-м у них родился сын. Имя придумал Витя.

— Конечно, Борис!

Тане больше нравилось имя Алеша, но возражать она не стала. В конце концов, так хочет любимый муж, да и символично: Борис, понимаешь… Прошло два неспокойных года. Прекрасная жизнь пока откладывалась, и Виктор продолжал ходить на митинги, собирал какие-то подписи, часами висел на телефоне, обсуждая с друзьями происходящее. А Таня, всем сердцем сочувствуя его взглядам и полностью их разделяя, все чаще ловила себя на том, что ей на «баррикады» уже не хочется. В драматическом октябре 93-го она рыданиями удержала мужа от участия в уличных боях за демократию.

— Борьке всего годик! — кричала Таня. — Подумай о сыне, обо мне! Там убивают! Что мы будем делать без тебя?

Витя остался дома. Был мрачнее тучи, сутки не отходил от телевизора, выпил полбутылки водки и дважды по тридцать капель валокордина… Когда все кончилось, Витя, наконец, выключил телевизор и сказал жене:

— Если бы все рассуждали, как ты, вцепились в своих мужиков и блажили, то уже сегодня мы опять стояли бы в очереди за хлебом.

— Да мне чихать на всех! — запальчиво кричала Таня. — Ты у меня один. И у Борьки отец — тоже один. И мне плевать на любой строй и любую идеологию, если она потребует от меня жертвы — твоей жизни.

Она лукавила. На самом деле ей вовсе не плевать «на строй и идеологию», поскольку Таня — нормальный человек и не желает ни себе, ни своему сыну быть «винтиком» и стоять в очереди за хлебом. У нее началось раздвоение личности: жена, мама и хранительница очага вышла на «баррикады» против человека с активной гражданской позицией.

…Они по-прежнему любят друг друга и своего сына, вроде бы живут нормальной семейной жизнью. Но разве в нашей стране, вот уже который год с упоением играющей в безумные политические игры, можно отключиться от того единственного, что встало между еще недавно такими счастливыми супругами, — от политики?

«Можно! — убеждает всех и в первую очередь себя Таня. — В голове надо перевести стрелку — и все устроится. Что главное в жизни нормального человека? Семья, дети, их благополучие. Все остальное — от лукавого».

«Нельзя!» — заводится Витя. — «Правильно говорят: не хочешь заниматься политикой — она займется тобой. Как можно жить нормальной жизнью, зная, что в любой момент она оборвется по чьей-то злой воле? А ведь этому можно и нужно противостоять. Хотя бы ради наших детей! В толк не возьму, когда Танька перестала это понимать и превратилась в… (как же не хочется говорить эти слова, но придется)… в курицу, озабоченную только своим курятником. Может, из-за рождения Борьки?»

Не превратилась! А раздвоилась…

Таня и сама считает, что причиной тому — появление на свет сына.

«Рождение ребенка провоцирует переоценку ценностей, уничтожает всю дурь в голове, — размышляет она. — Если, конечно, считать дурью эту нескончаемую Витькину борьбу».

Последние три года Таня работает в риелторском агентстве, и довольно-таки успешно. Туда же пристроила водителем Витю, уже давно потерявшего работу по специальности в пылу политической борьбы. Водитель он хороший, плохо лишь то, что иногда ходит на «жизненно важные» митинги, на которых не может не присутствовать, а они, как назло, происходят в рабочее время. И тогда он отпрашивается со службы. Ради Тани ему идут навстречу, но это ее выводит из себя.

— Как тебе не стыдно! — кричит она на мужа. — Тебя бы уже сто раз уволили, если бы не я. Ты будто не знаешь, какая безработица на дворе!

— Я все понимаю. Но я ведь о тебе думаю, о Борьке. Если ничего не делать, то очень скоро и ты останешься без своей любимой работы, потому что не будет никакой квартирной собственности, никаких коммерции и бизнеса… В субботу мы собираемся на Пушкинской площади. Может, Борьку с собой взять? Пора ему разбираться, что почем, школьник уже. Как ты считаешь?

— Ни за что! — отчеканивает Таня. — Ты и так ему мозги набекрень свернул страшными рассказками про Ленина и Сталина. Ему по ночам кошмары про лагеря и расстрелы снятся!

— Разве Сталин был добрым дедушкой?

— Ты забыл, как нас с детского сада обрабатывали Лениным? Чем кончилось? Ты не думаешь, что добьешься обратного эффекта? Про детские потрепанные нервы я не говорю… Но ты не боишься вырастить верного ленинца?

Витя смотрит на жену такими глазами, что ей становится страшно: верного ленинца муж в своем доме не потерпит. Правда, на митинг все-таки пойдет один.

А в воскресенье с утра — телефонные переговоры с друзьями-соратниками:

— Значит, ты сегодня смотришь второй канал, а я — четвертый, Михаил — шестой, а Ольга пусть слушает радио…

В последний день недели все информационные программы ТВ и радио показывают аналитические политические программы. В одно и то же вечернее время. Виктор и его друзья должны быть в курсе всех точек зрения, услышать мнения всех политиков, а самое главное — отследить результаты социологических опросов. Их надо сравнить, сопоставить и сделать выводы: как обстоят дела на самом деле, кто кому продался и чего все-таки ожидать от ближайших парламентских и президентских выборов. Так и проходит семейный уик-энд. Вечерний воскресный чай под аккомпанемент призывов экстремистов и чертыханье раздосадованного Виктора.

Скоро лето. Таня мечтала отдохнуть пару недель где-нибудь у моря, в Египте. Деньги на это отложила. Хотела, чтобы они поехали всей семьей. А потом решила, что лучше без Вити.

— Я так от него устала! Я знаю, о чем он будет думать и говорить на пляже. Вот, скажет, всю эту свободу передвижения по миру мы можем враз потерять, если выборы пройдут неудачно. Вот, скажет, Борька-сын, смотри на это море, на заграницу, может, видишь это все в последний раз. Борька начнет кукситься, а Витька заведется еще сильнее, себя изведет и нам покоя не даст. Кстати, я сама так болезненно реагирую на его подобные выступления именно потому, что допускаю реалистичность всех самых страшных прогнозов. И у моря на теплом песочке я не смогу расслабиться. Пусть лучше Витя здесь останется, пусть его соратники две недели у нас дома митингуют — они люди интеллигентные, вести себя умеют.

Изредка Таню посещают тревожные мысли о том, что вдруг Витя найдет женщину, которая, будучи его единомышленницей, полностью заслонит ее, Таню. Но потом быстро успокаивается: во-первых, два человека, зацикленных на одном, не смогут и дня провести вместе — это же невозможно выдержать! А во-вторых, в их с Витей жизни уже есть разлучница, самая сильная и коварная, — политика. Можно быть совершенно спокойной: ни одна женщина на планете не может увлечь его так, как эта шумная и наглая дама.

Он хороший человек, рассуждает Таня, и по-прежнему мне дорог, но он никак не возвращается с «баррикад». Что мне-то делать? Как объясню сыну, почему орала на папу, когда тот пытался что-то изменить в судьбе страны? С другой стороны, ну не наивно ли, в самом деле, полагать, что эти митинги и шествия, бесконечные разговоры смогут изменить хоть что-нибудь? В результате — ни нормальной семейной жизни, ни эффективной борьбы. Шел бы он тогда в политику, что ли, как в профессию? Таня хмурится, кусает губы и грустно вздыхает: «Может быть, я смирюсь с его политизированностью, если он будет за нее деньги получать? Господи, ведь в таком случае я стерва, предавшая и свою веру, и Витину. Нет, настоящая подруга жизни с нормальными человеческими убеждениями обязана быть рядом с мужем в его борьбе… Получается, верная и любящая жена должна патроны подавать?»

* * *

Разве не прелесть? Как я хохотала, перечитав недавно статью! И ведь помню, что и тогда, когда ее писала, уже немножко веселилась, а теперь…

Девяностые годы были перенасыщены политикой, от нее, на самом деле, некуда было деться, она проникала в нашу жизнь сквозь любую неплотно закрытую форточку. И, вроде, казалось, что по-другому и нельзя…

Да, для меня все началось всерьез в 91-м. В каком-то смысле я была этим самым придурочным Витей. К сожалению, нынче могу констатировать, что ваша покорная слуга, как и многие увлекшиеся тогда политикой, представляла собой типичный пикейный жилет. Классический — по Ильфу и Петрову. Без примесей. Нет, пожалуй, примесь была: истеричность. Потому что в то время испытывала страх — то самое чувство, которое приписала своему персонажу. Я боялась возврата социализма, боялась коммунистов во власти, боялась того образа жизни, от которого меня тошнило с детства. И страх этот был настолько силен, что однажды закончился серьезным нервным срывом.

Помните выборы 96-го? Тогда нас поставили как бы перед выбором: либо демократия с Ельциным, либо возврат коммунизма с Зюгановым. Все опросы показывали, что у Зюганова больше шансов… Меня буквально колотило от дурных предчувствий. За пару недель до выборов я как-то пошла в свой любимый продуктовый магазин. Точнее, потащилась, потому что даже ноги плохо носили, так как я уже давно пребывала в угнетенном состоянии. В политически угнетенном. Умора, правда? Но я слушала «Эхо Москвы» и смотрела тогдашнее НТВ, а нигде ничего страшнее в тот период не говорили и не показывали. Популярные американские фильмы ужасов стыдливо отошли на второй план, уступив авансцену «ужасам нашего городка». Что нам какой-то Фредди Крюгер, если постоянно идут разговоры уважаемых людей о перспективе голода и распределения хлеба по карточкам?

Так вот, подхожу я к магазину, а на входе… плакатик с портретом Зюганова и текстом: «Купи еду… в последний раз». Сначала я начала хохотать, а потом и сама не заметила, как мой смех перешел в плаксивое хлюпанье. Возможно, это и была последняя капля, после которой у меня случился нешуточный нервный срыв. Я каждый день плакала, потому что почти была уверена в том, что опять победит коммунизм. Мне было до отчаяния жалко мою дочечку, которая, увы, тоже узнает, что такое вечный дефицит, плохая одежда, хреновые лекарства, пионерия, комсомолия и так далее со всеми маразмами социалистического «рая». А я все еще не могла забыть о той эйфории, которая была у меня в 91-м.

С этого места поподробнее…

В тот август мы с дочерью жили на даче. У нас был плохонький телевизор и ужасный телевизионный сигнал. Тем не менее, этого было достаточно, чтобы я поняла случившееся 19-го августа. «Танец маленьких лебедей» скомандовал мне броситься к людям — соседям, которые уже вовсю обсуждали произошедшее, собравшись на стихийный митинг. А еще я сильно психовала, потому что знала: мой отец сидит на 11-м этаже здания издательства «Правда». Какова была роль прессы в той ситуации, думаю, объяснять не надо. Я понимала, что одними из первых под удар попадут именно журналисты.

Увидев меня с перекошенным от ужаса лицом, бегущую и хлопающую крыльями, то есть, руками, как перепуганная курица, одна из сердобольных соседок (а мы все были из журналистских семей) ринулась навстречу с криком:

Не волнуйтесь! Мы туда уже звонили — у них все в порядке! Они окружены танками.

Через пару часов приехал мой муж, чтобы забрать нас с дачи: ему это посоветовали, сказав, что, возможно, Москву «закроют», и неизвестно, на какой срок. Словом, к вечеру мы уже были дома в столице нашей родины — тогда еще Советского Союза.

На следующий день я, естественно, собралась… на баррикады.

Делать тебе нечего, — спокойно молвил супруг, у которого в связи с политическим кризисом случились каникулы на работе.

— Как? Ты не пойдешь? — я была обескуражена.

— И тебе не советую. На фига? Ерунда это все…

Я его слегка запрезирала и, разумеется, двинула к Белому дому. Что было там — не буду описывать, сотни раз уже описано, рассказано… Скажу только, что, несмотря на путч и страх, это было прекрасно! Сколько там собралось единомышленников, людей, жаждавших свободы, готовых стоять за нее до конца! Никогда прежде и никогда после я не испытывала кайфа от ощущения, что я люблю наш народ, что у нас есть гражданское общество, что мы, наконец, стали внутренне свободными, сильными и можем сделать нашу жизнь по-настоящему прекрасной. Ну, что вы хотите — молодая дурочка с иллюзиями в слабой голове.

Когда я вернулась домой, муж… строчил на швейной машинке — что-то делал со своими джинсами.

— Ну и чего? — не отрываясь от своего занятия, спросил он. А мне захотелось дать ему подзатыльник. Очень было соблазнительно: он сидел ко мне спиной, и его затылок так и манил… В общем, высказалась я весьма нелицеприятно в его адрес, приправив свою речь таким презрением, что ему явно стало лихо.

На следующий день мы поехали к Белому дому вместе, оставив дочку у приятелей, живших с нами в одном подъезде. Помню, мы тогда захватили с собой всю еду, какую нашли в холодильнике: защитники Белого дома разбили палатки, дневали и ночевали там, и им нужна была еда. Я была счастлива от сопричастности к происходящему важнейшему историческому событию, от общения с близкими по мировоззрению людьми, ставшими за пару дней мне почти родными… Да, сейчас, возможно, это и выглядит наивно и даже смешно, но так было.

Как мы прекрасно помним, история с ГКЧП быстро закончилась. Нашей победой. И это было настоящее счастье, когда хотелось и смеяться, и плакать — именно от счастья.

Позднее, в течение нескольких лет, я в минуты плохого настроения припоминала мужу, как он сидел за швейной машинкой. А потом уже он мне стал напоминать, как я бросилась на баррикады…

— Ну, я ж говорил, что это все полная фигня, — торжествующе бросал он, а мне хотелось выть из-за крушения иллюзий, из-за того, что мои идеалы и мечты были растоптаны и осмеяны реальностью.

Поэтому произошедшее в 96-м меня нисколько не удивило, подобное должно было случиться, но это понимание не успокаивало, а, напротив, делало ситуацию еще трагичней.

Когда в конце 90-х я писала статью про «патроны», я как бы прощалась со всей своей романтичностью, прощалась с верой в недавние ценности — отечественные демократию и либерализм. Если учесть, что в страшный кризис 98-го рухнули и рассыпались в пыль последние иллюзии, то, пожалуй, это прощание вполне понятно. Я очень хорошо помнила, как все было лишь за семь лет до этого. Помнила свои чувства, эмоции, страхи и надежды, а главное — то самое ощущение кайфа, которое в приложении к политике и общественным отношениям больше не повторилось. И не повторится уже никогда… Помнила размышления о дочери и будущем: стоит ли рисковать собой во имя ее светлого будущего или пусть хоть диктатура наступит, а главное, чтобы у девочки были живы папа и мама? Я так и не разрешила для себя этот вопрос! И снова задала его в той самой публикации. Пожалуй, что в легкой «глянцевой» форме я высказала все, что хотела и, написав этот материал, закрыла тему, прежде всего, для себя, сметя веником осколки разбитых надежд…

«Я плохой физик и плохая жена»

Может, и мать я тоже плохая? Тогда же я написала статью, в которой подвергла сомнению свои материнские качества. В публикации пощадила себя, в реальности навалились сомнения, состоялась ли я как мать, и не нужно ли по-хорошему у меня вообще отобрать ребенка… До каких кошмарных мыслей доходило. Статейка же получилась не такой страшной, какими были мои размышления.

Никудышная мать?

Я мечтала быть хорошей… нет — идеальной мамой! Поглаживая округлившийся животик, представляла все заранее: как правильно я буду воспитывать свое чадо, а уж ухаживать стану так, что никакая болячка сроду не пристанет к моему ребятеночку! Не совершу ни одной ошибки, которая пошла бы во вред моей девочке.

Психоз начался в роддоме: я же ничегошеньки не умела и до ужаса боялась материнства. Почему-то в голове застряло одно: всякая безобидная инфекция смертельно опасна для новорожденного. А потому любое покашливание или чихание окружающих воспринималось исключительно как начало конца, неизбежность потери моей сладочки, моей единственной, которую я уже обожала.

Встретив меня с ребенком из роддома и вкусно отметив это событие, родня, надарив нам, кроме прочего, кучу полезной литературы, удалилась восвояси, оставив нас наедине с крохотной инопланетянкой. От страха у меня подкашивались ноги, а муж трясущимися губами бормотал:

— Н-ничего…С-справимся…

Сюрпризы начались уже с пеленания. В родильном доме молодых мамаш обучали «свободному пеленанию». Дома сестра мужа с помощью куклы натаскивала мужа на пеленание «огурчиком», то есть с накрепко прижатыми к тельцу ручками, уверяя, что только так дитятко спит спокойно. Всю первую ночь, сменяя друг друга на посту у детской кроватки, мы по-разному пеленали ребенка: я — «свободно», муж — «огурчиком». Наутро преклонили колени пред горой умной литературы.

И что же выяснилось? Оказывается, разные авторы рекомендуют разное: американцам ближе, естественно, «свобода», а специалистам из соцлагеря (дело было в 1987 году) подавай «огурчик». Та же история с режимом. «Порядок, последовательность, регулярность абсолютно необходимы ребенку», — насупив брови, вещала со страниц книги «Наш ребенок» доктор Мирка Климова-Фюгнерова. Но за океаном глубокомысленно покачивал головой знаменитый дядюшка Спок: «Если мать предпочитает кормить своего ребенка без режима в течение многих месяцев, то никакого вреда для пищеварения ребенка не будет».

Опытным путем мы установили, что дочь действительно спит спокойнее, будучи «огурчиком». Режим кормления «болтался» туда-сюда, как качели на ветру, не желая подчиниться никакой определенности. И при этом я чувствовала себя виноватой перед дочерью: все-то я делаю не так, ни с одной книжкой ничего не сходится… Еще бабули с дедулями добавляли:

— Что-то она слишком громко кричит! И многовато срыгивает! Что-то спит беспокойно! — и смотрели на меня, как на Карабаса-Барабаса.

Я все четче осознавала, что с такой матерью-ехидной мой ребенок обречен. И когда, увы, однажды девочка заболела, и пришлось вызывать «неотложку», молодой врач не знал, кому оказывать помощь — мамаше или младенцу. Потому что я буквально рвала на себе волосы, выла и причитала на все лады:

— Ой-ой-ой! Это я виновата! Я не ма-ать! Я чудо-овище!

Доктор решительно надавал мне легких пощечин и приказал пойти в ванную комнату принять прохладный душ, а оторопевшему мужу велел непременно показать меня невропатологу. А еще лучше — психиатру.

К психиатру я не пошла. Все продолжалось в том же духе. Умные книги Л. Пэрну, П. Лич, Никитиных и прочих-прочих иногда вставали на мою сторону, но чаще отчего-то спорили со мной или советовали нечто явно не подходящее. После первых совершенно правильно сделанных процедур обливания прохладной водой девочка простудилась.

— Куда это годится? — возмущалась моя мама. — Сами, небось, под холодным душем не стоите!

— Она же не может сопротивляться, — тихим, скорбным голосом упрекал папа. — Вы ее спросили — нравится ей это или нет?

Потом началась эпопея с «развитием». Вдруг выяснилось, что у «других» дети уже в два-три года знают все буквы и даже почитывают. «Вот Сашенька Алякин сам про Колобка прочитал. Стишки наизусть декламирует…» — с упреком глядя на меня, непутевую, огорчались родственники.

Стали нервно наверстывать упущенное.

— Какая это буковка? — чуть не со слезами спрашивала я, подсовывая ребенку под нос яркий кубик.

— Дзе-ме-жи-жиж! — лучезарно улыбалась дочь, пуская кучу слюнявых пузырей.

В пять лет ребенок был усажен за фортепиано. И как только моя любимая, единственная девочка начала проявлять тугодумие, путая «фа» и «си», я стала серьезно раздражаться на нее, даже кричала…

Сейчас моей дочери двенадцать с половиной. Она хорошо учится в гимназии, изучает два языка. Читает больше всех в классе, играет на пианино. А, кстати, Саша Алякин тянет на «троечки» и особую бездарность проявляет в гуманитарных науках. У нас же серьезных проблем нет. В начале школьного периода жизни в развитии дочки произошел скачок — не знаю, благодаря всем нашим усилиям или так и должно было случиться, но факт остается фактом. Казалось бы, слава богу.

Но сейчас мы переживаем подростковый возраст. Недавно мне подсунули очередную умную книжку некоего весьма модного нынче детского психолога-воспитателя. Я быстро вернула ее. Одно ее присутствие в доме наполняло меня жгучим ощущением родительской неполноценности. Почему? Потому что автор учит: вы должны (!) быть мудрыми родителями, любой возникающий с ребенком конфликт разбирать и анализировать, ни в коем случае не кричать и не наказывать дитя! Только разбор, только анализ!

«Эти рекомендации — для ангелоподобных существ, — думалось мне. — Или для людей без нервов и эмоций». Какие у нас отношения с дочкой? Разные. Всякое бывает. Но главное — мы друг друга любим. Единственное, что, видимо, стеной всегда будет стоять между нами, это — мое чувство вины. В чем оно выражается? Да в моих же срывах, раздражении и крике, когда причиной дочкиных фортелей мне видятся собственные материнские ошибки. Может, и вправду многое делалось не так? Может, все могло быть много лучше?

Кстати, возможно, одна из причин, по которой мы с мужем не заводим второго ребенка, — это мой страх перед собственной родительской несостоятельностью. Первый опыт научил лишь тому, что ничегошеньки я не знаю. Хотя, возможно, на девяносто процентов все зависит от самого ребенка, от того, каким его сделала природа? Может, стоит плюнуть на все теории и практики воспитания и делать все по наитию? И самый главный вопрос, он же крик души: как правильно воспитывать дочь? Спохватилась! Ей скоро тринадцать…Я мечтала быть идеальной мамой. А муж рассказывал, что в детстве мечтал быть летчиком. Он им тоже не стал…

* * *

Не была я плохой матерью, нет. Теперь уже понимаю… Неумелой была. Ошибки совершала. Но ведь меня никто никогда не учил быть родителем. Наверное, имелось в виду, что все это должно было как-то само прийти… Какая чушь! Всему надо учить, все надо рассказывать и показывать… Но у нас в доме это было не принято, видимо, считалось неким «фи» — учить дочь быть мамой. Неприлично как-то, неинтеллигентно. Ох, и хлебнули же мы с дочкой из-за этого моего незнания! Как будто я была первой женщиной в нашем роду и все осваивала с нуля. Ну, хоть смогу наработанный опыт дочке передать. Я уже сейчас многие вещи ей рассказываю об уходе и воспитании детей, хотя она, по ее выражению, никуда не торопится.

Быть идеальной матерью. А что это означает? И бывают ли они идеальными? Мне кажется, что если ребенок чувствует себя любимым и защищенным, то какие-то ошибки родителей вполне допустимы. Так что, надеюсь, хоть с этой стороны мне не в чем себя упрекнуть. Поэтому я и выбрала из своих архивов эту статью для книги.

Защищая мужчин

С самого детства я не знала, что такое поддержка и защита мужчины. Не водились у нас в семье «этих глупостей», даже при наличии отца и старшего брата. У тебя, девочка, проблемы? Разбирайся-ка сама. Ты кого-то боишься или обижает тебя кто? Не морочь нам голову и давай сама-сама-сама… Не могу сказать, что с детства научилась бить с ноги и побеждать, зато хорошо усвоила, что никто никогда за меня не заступится, и либо ты выживаешь сама, либо тебя сметут с лица земли, как слабую.

Это я сейчас такая умная и ловко плету логические цепи, связывая одно с другим. А в те годы, когда я активно писала материалы для журналов, со мной случилась одна история, превратившаяся в очередной материал, и сейчас я хочу рассказать ее вам, дорогие читатели, а потом порассуждать на заданную тему.

Дуэль или мордобой?

Забегает ко мне подруга, зареванная, бледная. Напугала до полусмерти.

— Что случилось, Ирочка? Умер кто?

— Все живы. Просто я — дура, идиотка! Мне стыдно и противно… Глупая баба, наседка-несушка с авоськами…

— Да что произошло?!

Оказывается, Ира предотвратила драку, а точнее, по ее мнению, избиение, а возможно, убийство своего любимого супруга Жени. Дело было так. Они пошли за продуктами. У прилавка с йогуртами и кефирами некий большой дядя в спортивном костюме и с бритым затылком бесцеремонно толкнул Иру со словами: «Двигай задом, корова плешивая!'' Толкнул, может, и несильно, хотя, учитывая его накачанную мускулатуру и Иркину субтильность, удивительно, что та не рухнула. Но обиднее всего были оскорбительные слова, это жуткое, немотивированное хамство (хотя разве может хамство быть мотивированным?). Покуда Ира пыталась прийти в себя, Женя подскочил к детине:

— Ты что себе позволяешь, гад?

Тот смерил его презрительным взглядом:

— Че-го?

— Как ты смеешь? — Женькин голос дрожал от негодования. Он явно принял вызов. Тут Ира опомнилась и бросилась между ними.

— Ладно, хватит. Женечка, все нормально. Пойдем! — Она схватила упирающегося мужа за рукав и потащила прочь. Женька не успокаивался:

— Попадись ты мне…

— Чего-чего? А ну пойди сюда! — неслось им вслед. Ира ускорила шаг, намертво вцепившись в руку мужа.

— Ты обалдел! С кем связываешься? Ты видел его кулачищи?

— Он же тебя оскорбил! И толкнул!

— Боже мой! Перчатку в лицо! Шесть шагов! «Мне все кажется, что у нас не дуэль, а убийство!» Эта рожа вполне могла тебя… — она обернулась и с ужасом увидела, что «рожа» не спускает с них зверского взгляда.

— Женька, он нас пасет, — прошептала Ира мужу.

— Ну и черт с ним. Подумаешь, — с деланным равнодушием ответил тот. Женька — не бультерьер без чувства самосохранения, он умеет соизмерять свои силы и понимает, где таится настоящая опасность. Конечно, он встревожился, но виду старался не подавать. Ирка же запаниковала так, что впору было кричать «караул!». Ее трясло, на лбу выступили капли холодного пота. Дальнейшие действия она для себя сформулировала так: «Любой ценой предотвратить выяснение отношений».

— Жди меня здесь. — строго приказала она Жене, оставив его у кулинарного отдела. И решительным шагом направилась к «роже». Женя лишь кисло посмотрел ей вслед: ее ничто не остановит. Даже если он упадет перед ней на колени, Ирка обойдет пли перепрыгнет, но сделает по-своему.

— Извините нас, пожалуйста, и не держите зла. Я вам, очевидно, помешала выбирать продукты, а муж мой погорячился. Он у меня, знаете, нервный. На него не стоит обращать внимания. Простите. Вы больше не сердитесь? — Все это Ира говорила детине, светясь льстивой улыбкой, хотя внутри все клокотало от ненависти и отвращения. «Рожа» удивилась так, что отступила от Иры на шаг.

— Да ты че? В чем дело-то?

— Не сердитесь. Все мы люди, в конце концов. Бывает. — Она постаралась придать своему взгляду материнскую нежность.

— Да пошли вы… Придурки, — крякнул тот, махнув ручищей, развернулся и ушел. Ира проводила его взглядом и убедилась, что он вышел из магазина. Тут ее оставили силы: она села на корточки и заплакала.

— Эй, — Женя ласково тронул ее за плечо. — Ну, и что ты сказала монстру?

— По крайней мере, ты будешь жить, — сквозь слезы проговорила Ира. — Не будет ни избиения, ни драки за честь дамы.

— Ну и зря, — глухо произнес Женя.

— Дурак! — взвизгнула Ира. — Какой же ты дурак!

…И вот теперь она ревет у меня дома из-за… унижения.

— Я пресмыкалась перед этой… тварью!

— Ты спасла своего мужа от хулигана, а быть может, бандита, — утешала я ее.

— По-твоему, я правильно поступила?

— Я бы сделала так же.

— А как же честь? Достоинство? Отпор хамству и оскорблениям?

— Ты согласна иметь мужа живого и непокалеченного, при этом поступившись достоинством? Значит, все верно…

А что еще я могла сказать? Сама не раз удерживала своего супруга от, казалось бы, неминуемой драки. И речь шла не о пьяном мордобое, а о благородном порыве заступиться за друга, незнакомого человека на улице и так далее. Борясь за честь. Да бог с ней, с честью (даже когда меня называли, как бы это помягче сказать, ну… шлюхой). Гори оно, это мужское занятие — заступаться за слабых, если речь идет о том, что сделать это должен мой муж!

Но при этом мы сами, женщины, сетуем на то, что мужчины измельчали и ни на что не годны. Нет логики. Или это и есть та самая пресловутая женская логика?

Мы восхищаемся мужчинами прошлого, для которых собственная честь, честь женщины и рода были превыше всего, дороже жизни. Именно поэтому они нередко шли на смерть во имя защиты этой самой пресловутой чести. Дуэль! Понятие из прошлого. Честь — тоже?

«Да как можно это сопоставлять? — возмутятся серьезные исследователи. — Вы бы еще сегодняшнюю ситуацию с пушкинской эпохой сравнили!» А почему бы и нет? И тогда мужчины ссорились, женщины сплетничали, любовные драмы разыгрывались… Господи, да кроме Интернета, в чем принципиальное различие эпох?

История свидетельствует, что дуэль была непременным условием светской жизни, ритуалом, за которым стояли понятия чести и бесчестия. И у низких слоев населения тоже имелись свои кодексы чести. И то, что честь должен отстаивать мужчина — если не получается на словах, то на пистолетах или в кулачном бою — было непреложно. Именно как к непреложной истине к этому относились и женщины. Конечно, без особой радости: кому ж понравится, что твой возлюбленный или муж рискует жизнью на дуэли? Но это было нормой, даже не обсуждалось. В противном случае мужчина — не мужчина. Задумаемся: что теряла женщина, если ее муж погибал на дуэли? Порой все, кроме чести. По крайней мере, в материальном смысле — намного больше, чем современная, самостоятельная, работающая дама.

Так почему же такое нематериальное понятие, как честь, перевешивало все выгоды спокойного существования «за мужем»? Возможно, потому, что являлось понятием родовым, передавалось по наследству, и «иметь честь» — это были не просто слова. Господа современники! Нам есть, что передать по наследству, кроме квартиры в Черемушках и «Жигулей» 88-го года выпуска?

Я не считаю ни себя, ни своего мужа людьми без чести. Я не люблю, когда меня оскорбляют и унижают. Но в ситуации вульгарного хамства алкаша из подворотни я не позволю супругу отстаивать мою честь на дуэли. То есть в драке. Не тот случай. Но ведь бывают и настоящие оскорбления, которые невозможно стерпеть. Нельзя терпеть! Но… И тогда я удерживаю мужа, не даю ему рисковать ни жизнью, ни здоровьем. Его жизнь и здоровье мне важнее чести. Почему? Отчего моя ровесница, жившая сто пятьдесят лет тому назад, восприняла бы неминуемую дуэль без радости, но как неизбежность, нормальную неизбежность? И отчего я, женщина конца двадцатого века, предпочитаю не обратить внимания, побыстрее забыть самой и заставить забыть о происшедшем супруга? Не знаю.

Знаю одно: когда я настаиваю на своем, не пуская мужа в драку, на дуэль (как хотите, назовите), меня меньше всего интересует, как он воспринимает подобную ситуацию, насколько болезнен для него отказ от защиты чести — моей, его, семьи. Для меня настолько важно, чтобы с ним было все в порядке, что я не устаю ему внушать: «Я люблю тебя несмотря ни на что, и, если ты промолчишь, не полезешь на рожон, плюнешь и забудешь, я вовсе не перестану тебя уважать! Напротив, расценю это как проявление твоей любви ко мне: значит, ты со мной считаешься и бережешь мои нервы». Покажите мне любящего мужчину, настоящего мужчину, который пренебрег бы такими словами своей ненаглядной?

На расхожее мнение многих дам, что сегодняшние мужчины боятся ответственности и, мол, им, слабым, не по силам отстаивать честь, ответом может быть следующее: изменились не столько они, сколько слабый пол. Это мы стали брать на себя больше — что ни хорошо, ни плохо, просто факт. И соответственно, наш природный инстинкт защищать, охранять, спасать, как ни парадоксально это звучит, стал сильнее и агрессивнее. «Сие да будет сказано не в суд и не во осуждение, однако ж nota nostra manet (наше замечание остается в силе)», как сформулировал один старинный комментатор.

Только самое главное — в плохую минуту, в момент ссоры с любимым супругом удержаться и все-таки не упрекнуть его в том, что тогда он не дал по физиономии оскорбившему меня подонку. Это ведь так соблазнительно, но невероятно подло.

В наши дни Александр Сергеевич Пушкин не погиб бы на дуэли. Потому что дуэли бы не случилось. Но был бы он Пушкиным? Сомнительно. Пушкин без дуэли — это как его стихи без любви…

* * *

Признаюсь, история произошла со мной, а не с Ирой. Все было немножко по-другому, но совсем чуть-чуть, в основном я рассказала в точности, как оно случилось. И, знаете, почему я вложила историю в уста выдуманной героини? Да потому что мне было безумно стыдно признаться в подобном! Чего я стыдилась?

Конечно, в первую очередь — унижения перед мерзавцем. Перед быдлом, которое чувствует себя хозяином жизни, а я своим поведением подтвердила его уверенность. Перед грязным подонком, для которого чужая человеческая жизнь не дороже окурка в урне. Я даже не считаю его вполне человеком — и можете кидать в меня свои политкорректные «булыжники». Если бы сила была не на их стороне, если бы в нашем обществе не правили бал те, «кто был никем, а стал всем», то…

…То я держала бы таких, как раньше говорили, за сто первым километром. Я не позволяла бы им приближаться к местам скопления нормальных людей ближе, чем на эти 101 километр… Но, впрочем, не буду продолжать, боюсь, у некоторых особенно либерально настроенных и политкорректно подкованных читателей может подскочить давление.

Так что, к сожалению, вместо того, чтобы надеть на мерзостные личности намордник, а на шею строгий ошейник, приходится пытаться существовать рядом с ними и каким-то образом выживать. Физическая сила и психическая отвязанность на их стороне, да плюс полная эмоциональная тупость. Кстати, эмоциональная тупость — это вовсе не моя грубая характеристика определенных людей, а медицинский диагноз.

Что можно этому противопоставить? Да ничего, до тех пор, пока нормальные люди не получат права защищаться от подобных существ всеми способами, включая использование оружия. Естественно, маргиналам нельзя давать разрешение на ношение оружия (увы, сейчас огромное количество разрешений выдано именно им — сотрудникам всевозможных «охранных» структур). А уж если, как говорят преферансисты, нет «другого лома», то есть превосходящей физической силы, то в конфликты лучше просто не вступать, утираться и засовывать свое самолюбие очень далеко и надолго, как бы эти твари себя не вели. Потому что иначе заплатить можно слишком дорого — собственной жизнью. Ну, или остаться калекой. Ведь эти гориллы легко пускают в ход ножи и кастеты, запросто ломают людям шеи, наслаждаясь сиюминутным кайфом победы и не особенно задумываясь над последствиями даже для них самих (арест, тюрьма, лагерь). Эмоциональная и интеллектуальная тупость!

Да, я, как и любая женщина, мечтала бы иметь рядом настоящего мужчину с литыми мышцами, косой саженью в плечах и все такое прочее… Но, боюсь, что в этой груде мышц не осталось бы места для мозга. Бывают, конечно, исключения, но они подтверждают общее правило. Неразрешимо? Ага…

В результате мы имеем рядом нормального, вменяемого мужчину, но без тонны железной мускулатуры. И какие же у него шансы на то, что он выйдет живым из конфликта с бетонным дебилом? Никаких.

И еще, то самое, очень важное, то, что до меня дошло намного позже, совсем недавно… Я выросла в уверенности, что мужчина — это не защита, не заступник. В моем сознании укоренилось убеждение, что я, женщина, должна стоять горой и за себя, и за тех, кто мне дорог — любой ценой. В том числе за мужчину — он ведь не может быть защитником! Но я не сумасшедшая, и понимала, что коли мужчина не сможет ничего поделать, так я и подавно. А вот то, что я должна спасти и его и себя, это для меня было неоспоримо. Это моя задача, моя проблема, моя «горящая изба»… Значит, если для спасения нужно унизиться и втоптать собственное достоинство в грязь, я это сделаю.

Дальнейшие мои рассуждения в статье о дуэли, благородстве и прочем — всего лишь красивая упаковка очень неприглядной и грустной реальности, в которой нормальные мужчины потеряли возможность защищать себя и свои семьи, потому что бал начали править маргиналы и быдло, а ни власть, ни органы правопорядка и не чешутся защищать своих законопослушных граждан (какое это несчастье — жить в слабом государстве!). И получается, что нормальные мужчины всегда рискуют быть искалеченными или убитыми. Кто же останется в живых? Те самые уроды в спортивных штанах да ничтожества, которые из-за трусости и никчемности даже и не помышляют заступаться за своих женщин, детей или собственную честь.

Разумеется, когда я писала статью, понимала что в прежние, якобы романтические, времена дуэли происходили между людьми высших каст общества. Дворянин не вызывал на поединок безродного костолома, осмелившегося оскорбить даму. Скорей всего кавалер просто пристрелил бы (заколол шпагой) распоясавшегося хама или велел бы слугам выпороть холопа на конюшне. Демократические преобразования за последние век-полтора уравняли в правах «благородных» и «хамов» (впрочем, эти слова можно оставить и без кавычек). Функции защиты благородства и наказания хамства взяло на себя государство. Взять-то взяло… Говорят, в некоторых странах это получается. Не то у нас… Что же это мы так подкачали?..

К сожалению, я с детства видела в собственной семье пример слабого мужчины. Папа никогда не заступался ни за маму, ни за меня перед хамами и бандитами. Я помню, как мама жаловалась, что папа, встретив в редакции человека, незадолго до этого оскорбившего маму, запросто пожал ему руку. «Это ваши с ним дела, меня они не касаются», — объяснил отец маме свой поступок. В своей книге «Мама, не читай» я уже писала про то, что отец, несмотря на мои настойчивые просьбы, так и не захотел встречать меня, школьницу в страшном темном подъезде нашего дома, когда я возвращалась вечерами после музыкалки. Даже после изнасилования и убийства в подъезде моей тринадцатилетней одноклассницы! Даже после нападения на меня насильника, от которого я с трудом отбилась (возвращалась поздно после музыкалки, а извращенец проследовал за мной в подъезд и попытался схватить меня)!

Я бы не сказала, что и мой первый муж был рыцарем без страха и упрека, защитником всех слабых, настоящей стеной для меня и дочери. При всех его неплохих человеческих качествах, он был… трусоват. Иногда мог как бы «побычиться» в безопасной ситуации, но это была ерунда. Если всерьез пахло «жареным», муж не рисковал. А я никогда и не возражала — пусть, мол, себя побережет. В той ситуации в магазине муж явно переоценил себя и недооценил противника. Увы, когда я ему сказала о том, что нас «пасут», я заметила испуг в его глазах. М-да, у него-то был испуг, а у меня паника! Знал он, куда и зачем я вдруг рванула, знал… Верю, что он тоже был противен сам себе, переживал и мучился, но ни себя, ни меня пересилить не мог. Он понимал, что не справится с ситуацией, и знал, что меня остановить почти невозможно…

Мы плохо расстались с бывшим мужем, очень плохо. Он повел себя низко и подло, абсолютно не так, как подобает не то, что сильному, а просто нормальному мужчине. Но и по сей день я не упрекну его в том, что случилось тогда. Он ничего не мог сделать. А я сделала единственно возможное.

Самое грустное… Мой второй мужем, самый лучший мужчина в мире, будучи отнюдь не Шварценеггером, всегда способен защитить женщину, и никому никогда не позволит обидеть своих близких. Так вот, уже с этим человеком я однажды, не дожидаясь его реакции, набросилась на нашего обидчика. С кулаками… Меня от того субъекта не могли отодрать, а он сам от испуга и неожиданности даже забыл, чего хотел от нас. Вы не поверите, но после того, как меня от него таки отодрали, он как заяц бросился наутек. Потом муж меня долго и громко ругал:

— Ты обалдела совсем? Ты что вытворяешь? Зачем ты это сделала?!

И я, размазывая по физиономии слезы, проревела:

— Я за тебя так испуга-а-алась…

Очевидно, мне уже не измениться никогда, несмотря на присутствие настоящего защитника. В общем по Некрасову: и коня наскаку… и в горящую избу…

О сложностях любви и нелюбви

Любовь — это неизвестно что, которое приходит неизвестно откуда и кончается неизвестно когда.

Мадлен де Скюдери

Любовь — главный способ бегства от одиночества, которое мучит большинство мужчин и женщин в течение почти всей их жизни.

Бертран Рассел

Шло время, и моя личная жизнь становилась все более странной, запутанной, необъяснимой для меня самой. Самое обидное, что в силу природной гордыни я ни с кем эти темы не обсуждала, а переваривала все в себе. Пыталась пару раз поговорить с мамой, но была отвергнута. Мне было сказано что-то вроде: «Я тебе не подружка и ничего такого про вашу семью не хочу знать». Конечно, это было ее право. Но я осталась наедине со всеми своими вопросами и растерянностью.

Не умея взглянуть на ситуацию объективно (что естественно), не имея нужного опыта, в общем, как это ни смешно, в свои тридцать с плюсом я была совершенно бездарной в семейных отношениях. Зато с удивительной наглостью бралась в своих материалах давать советы, а порой и поучать, хотя менторского тона себе сроду не позволяла. Может, если только случайно проскакивало…

Я так много размышляла об отношениях мужчины и женщины, что иногда чувствовала кипение собственных мозгов. Это здорово, что у меня была такая работа — журналист-редактор в женском журнале. Я имела возможность сбрасывать свое умственное перенапряжение на бумагу и превращать размышления во вполне осязаемые гонорары. Все-таки у меня отличная профессия!

Итак, начинался, пожалуй, самый сложный период моей судьбы: период раскола жизни напополам, время прозрения и окончательных разочарований, этап переоценки ценностей. И начали сочиняться соответствующие моменту материалы…

Ах, оставьте эти глупости!

Ну вот, милые дамы и господа, нам уже за тридцать. И несмотря на то, что юные и прекрасные смотрят на нас, как на безнадежных стариков, мы до сих пор очень даже романтически настроенные граждане. И даже более того…

Какие основания у меня вещать от имени всех, спросите вы? А никаких. Да, я отношусь к названной категории населения, и я женщина тридцати трех лет. Но… Разве то, что у меня есть дочь, означает, что я специалист по воспитанию детей? И разве мой романтический опыт позволяет мне быть уверенной в том, что я эксперт в области подобных отношений? Рискует тот, кто возьмет на себя такую ответственность, даже если по числу любовных историй он превзошел самого Казанову. И тем не менее, выскажусь. Имею право. Ведь я женщина, и лет мне как раз…

Помню, весной я встретила возле овощного магазина свою ровесницу, с которой десять лет назад мы катали в парке коляски с годовалыми детьми. Немодный коричневый плащ, ни грамма косметики, а из-под невзрачного платочка, по-старушечьи завязанного на два узла под подбородком, на меня смотрели тусклые глаза женщины, на вид лет сорока пяти, не меньше. При этом Юля была бодра, полна энергии и тут же завела разговор о дочери. Полчаса мы стояли на холодном ветру, и она бесконечно говорила о дочкиных школьных успехах, музыкальных занятиях, о злючке-«англичанке»…

— А как твоя личная жизнь? — не выдержала я.

— Какая-какая? — смешалась Юля, а потом, махнув рукой, засмеялась. — Да ну тебя! Димка мой здоров, тьфу-тьфу, это самое главное. Ты чего улыбаешься? Ой, не до глупостей мне. Вот у дочки…

Десять лет назад у Юли были умело подкрашенные глазки, кокетливые химические кудряшки и стильные юбки. Вот вам и романтические отношения… Какие вообще, к черту, отношения? Все в прошлом. Доживаем ради детей, коли «глупости» в этой жизни уже закончились. Недавно я встретила Димыча, Юлькиного мужа. Раздобрел за последний год Димыч, волос много потерял, но все та же добродушная улыбка и чуть близоруко прищуренный взгляд.

— Как дела, Димыч? — спросила я почти сочувственно, вспомнив встречу с его женой, которая сочла разговор о «девичьем» глупым и неинтересным.

— Да все хорошо, просто отлично! — радостно пробасил Димыч, широко разведя свои большие руки, словно желая наглядно показать, насколько велико это «просто отлично». — Здоровы, я работаю, Юлька детской психологией всерьез увлеклась, на какие-то семинары-тренинги ходит. А еще, представляешь, щенка завели, спаниельку, — голос его даже дрогнул от умиления.

— Ну такая прелесть! — продолжил он. — Для ребенка — просто праздник. Кстати, знаешь, какая у нас суперпроблема? «Англичанка» у дочки в школе — просто стерва! Совсем замучила девчонку. Она, видите ли…

От тоски свело зубы: замечательные ребята, но в гости я их, наверное, не приглашу. Не люблю родительские собрания с хлопающими крыльями родителями-курицами… Я попрощалась со скучным Димычем и вдруг испугалась: а если и я произвожу на кого-нибудь впечатление такой же курицы? Ведь Юлька — моя ровесница… Мне срочно понадобилось подтверждение того, что в свои немного за тридцать имею право чувствовать себя женщиной, а не только заботливой мамой, верной женой и примерной дочерью. И я напросилась домой к Ленке с Игорем — знала, что у них говорят не только о кастрюлях и памперсах.

Я дружу с ними много лет. Они из той породы людей, поговорив с которыми думаешь: не исключено, что жизнь действительно прекрасна. Оба сибариты-философы. Оптимисты и филантропы. Снисходительные к людским слабостям и оставляющие за человеком право на ошибки.

— А знаешь, почему? — объясняла мне Ленка за чашкой чая. — Потому что мы с Игорем за двенадцать лет совместной жизни, пройдя этапы домашней скуки и стоптанных тапочек, скандалов и ощущения конченности жизни, постепенно дошли до простой истины: все, что доставляет радость и не отражается на благополучии семьи, — допустимо и даже необходимо.

Ленка при всех наших многолетних задушевных отношениях такую откровенность позволила себе впервые.

Выяснилось: под этим «всё» оба подразумевают Вечный Флирт. Вот уже несколько лет Ленка с Игорем периодически развлекаются на стороне, не афишируя это, но и не особенно заботясь о сохранении тайны: она соблюдается сама собой, поскольку никто и не хочет знать правды.

— Ты же Игоря любишь, — я зачем-то поддразнила ее.

— Ой, только ради всего святого, не будем о любви! — морщится Ленка, не уловив моей иронии. — Оставим это прыщавым малолеткам и престарелым любительницам сериалов. Неужели тебе, взрослой женщине, в сотый раз надо объяснять, что такое любовь, рассказывать о ее непременной конечности и, в сущности, ненужности? Мы с Игорем — семья, это одно. Мои романчики — совсем другое. Это жизненный тонус, витамины, лекарство, кураж.

— А для Игоря?

— Ничего не хочу знать! И не желаю про это говорить. Его дело. Про себя скажу: я только тогда нормальной женщиной стала, когда плюнула на ханжеские «можно» и «нельзя»… Теперь я с удовольствием играю во все те игры, что придумала для нас природа. Ведь тот «загул и выгул», как говорит Игорек, который был у нас в студенческие годы, это же не умелые щенячьи телодвижения, отяжеленные тремя проблемами, отравлявшими все происходящее: ГДЕ ВСТРЕЧАТЬСЯ, НЕ ЗАЛЕТЕТЬ БЫ и ЧТОБЫ МАМА НЕ УЗНАЛА. А в нашем возрасте, имея голову на плечах, можно легко и без всяких последствий идти на мимолетные контакты во имя собственного здоровья и благополучия семьи. Главное — без надрыва в отношениях. Людям сейчас не до страстей, не до выяснений отношений с мордобоем и слезами. Все должно быть легко, необязательно…

При первом удобном случае я, изнывая от любопытства (но не выдавая, естественно, подругу), завела осторожный разговор про это «легкое и необязательное» уже с Игорем. Он посмотрел на меня как-то по-новому и охотно признался:

— Если обе стороны идут на подобный флирт, как говорится, с открытыми глазами, не строя никаких других матримониальных планов, — что ж в этом плохого? Напротив, снимается этот жуткий стресс, в результате дома — мир и покой, всем хорошо…

— А любовь выносим за скобки? — заигрывала я.

— Выносим, — согласился Игорь. — Не до любви мне. Я — как загнанная лошадь, с постоянным добыванием денег, с проблемами на работе, так оставьте мне хоть один островок расслабухи в этой жизни!

— А если твоя подружка увлечется тобой всерьез, извини за глупое слово — влюбится?

— Тогда — все. Не надо мне этого сто лет, у меня есть Ленка и замечательные дети. Я что — идиот?

Конечно, он не идиот! И я прекрасно понимаю и его, и Ленку. Более того, мне тоже захотелось кое-что им рассказать. Но… зачем? Что нового я от них услышу в ответ на свои признания? Возможно, мы сблизимся еще больше, но, с другой стороны, чем будет эта близость — заговором троих против одного моего мужа? Кроме того, мы все-таки дружим семьями, мало ли что… Я-то, скажем, убеждена, что ни Ленка, ни Игорь от меня друг про друга ничего не узнают. А уверена ли я, что они гарантируют мою «безопасность»? Не уверена…

В какой-то момент мне стало неловко оттого, что я знаю о них все (ну — многое), а они обо мне — ничего. Пусть! В конце концов, это не повод для ответной откровенности. «Легкое и необязательное» возникает в девяноста процентах случаев на службе. Где же еще, если именно там проходит половина жизни? Бывает, правда, что встречаются и знакомятся в ночных клубах.

— Но это — «фи», крайний вариант, — уточнила одна моя уже три года как разведенная подруга детства. — Равно как «фи» — и секс на рабочем месте. Подобные штуки — моветон, для молоденьких дур-секретарш.

Нынешние тридцатилетние приспособились снимать номера в недорогих отелях. Это требуется нечасто (времени катастрофически не хватает), поэтому не разоряет. Как правило, народ предпочитает не осквернять супружеское ложе, приводя в дом любовника (любовницу). Это неприлично и несимпатично — только в случае крайней нужды. Так что, если денег нет, то, как уверил меня один дважды женатый и трижды отец, вариант «ключ от квартиры неженатого приятеля» до сих пор в ходу.

Кстати, у той разведенной подруги детства я спросила, не хочет ли она еще раз выйти замуж?

Что значит «хочу — не хочу»? Как получится. Будет удачный вариант — рассмотрим, нет — и не надо, я уже там была, ребенок есть. В нашем возрасте семья должна создаваться только головой, а не сердцем или другими частями тела. Думать надо.

Вы возмущены? Или тоже время от времени принимаете это «легкое и необязательное» лекарство? Интересно, пробовал ли его мой муж? Если пробовал — каким оно показалось ему на вкус, это лекарство?

А если не только пробовал, но и принимает его постоянно? И как мне быть, если это откроется: проявить Ленкину снисходительность или «сохранить лицо», закатив истерику? А у него бы хватило сил на эту снисходительность?..

Нам уже не пятнадцать лет, мы взрослые люди и знаем, что делаем. К счастью, нам пока и не пятьдесят, чтобы выкидывать те же коленца с постоянной оглядкой на здоровье, общественное мнение, внуков, в конце концов. Мы — граждане в самом расцвете сил. Живем! А любовь… О ней ведь все сказано? Юлька и Димыч, Ленка и Игорь — все счастливы по-своему, хотя их семьи абсолютно не похожи одна на другую. Ошибся классик? Или это мы так изменились? Мы — Он и Она — вечная загадка, ускользающая тайна. Что будет с нами лет через десять?

* * *

Да ничего хорошего! Это я уже сейчас отвечаю себе — той. В том смысле, что от большинства семей останутся только рожки да ножки. И я не только свою ситуацию имею в виду: в этой статье я рассказывала о жизни некоторых своих знакомых пар, об их рассуждениях и принципах. Ну и как они живут сегодня? Нормально. Только уже давно это — не пары. Кто-то создал новую семью, кто-то нет… Но прежним супругам они уже сто лет не нужны.

Знаю я одну замечательную пару, в которой он и она вместе уже почти двадцать пять лет, у них трое детей и, по их словам, они совершенно счастливы. У меня нет оснований им не верить, так же как нет оснований верить полностью — сколько людей строят счастливую мину: «А у нас все лучше всех», в то время как лет десять уже спят раздельно. Впрочем, есть косвенное, но убедительное свидетельство того, что эти мои знакомые с тремя детьми на самом деле счастливы: третий ребенок появился у них, когда обоим было уже за сорок… Но это единственный пример подобного долгого счастья! Все остальные браки с треском (или тихо) развалились. В том числе и мой.

Но тогда — в тридцать-тридцать пять лет — многие из нас делали вид, что все отлично, мы благополучны, молоды, прекрасны, живем в любви и согласии… В общем, завидуйте нам, недруги! В чем это выражалось? К примеру, приближались развеселые праздники — День святого Валентина, а следом 8 Марта. Надо бы повеселиться, решает главный редактор нашего журнала. Кто должен веселить народ, кто у нас самый позитивный и счастливый в личной жизни? Оказывается, Катерина! И Катерина садится писать веселую «передовицу» к 14 февраля.

Не дарили — и не надо!

Положа руки на наши честные сердца, признаемся себе — тихо, шепотом: когда мы, семейные люди, вспоминаем о Дне Святого Валентина, пришедший к нам с Запада вместе с «Пепси» и чизбургером? «Никогда», — шепчут верные мужья и добродетельные жены. И правильно: ведь речь идет о празднике влюбленных.

Конечно, тот, кто пренебрегает соответствующей библейской заповедью, многозначительно промолчит. Ведь когда помимо законного супруга есть возлюбленная или возлюбленный, то 14 февраля — день, о котором нельзя забыть.

Средства массовой информации наперебой объясняют влюбленным гражданам, какие подарки преподносить, какие слова говорить, какой ленточкой завязывать коробочку… Впрочем, нам еще учиться и учиться. Уже первые годы присутствия Святого Валентина в России показали: есть проблемы. Интересно, как их решают там, на планете чизбургеров и «Пепси»?

…Итак, у него есть любовница, которой к 14 февраля необходим подарок — иначе недоразумения неизбежны. Он идет в магазин покупать «лапуле» духи. И в момент раздумий перед витриной в его душе просыпается демон совести. «Какой же ты подонок, — шепчет демон. — Лапуле духи выбираешь, а о жене даже не вспоминаешь! Лапуля-то, конечно, прелесть, но кто тебе, сукиному сыну, ужины готовит? Носки стирает? Кто, в конце концов, мать твоих детей? Неужели она не заслужила подарка на этот чертов Валентинов день?» Он мается, переминается с ноги на ногу и в результате покупает два небольших флакона духов (хотя нацеливался на один, но большой).

В день праздника он неловко говорит жене: «Это тебе, кисонька. С Днем Святого Валентина!»

Брови жены недоуменно ползут вверх. Она ведь смотрела телевизор и читала газеты, где захлебывающиеся от напускного умиления журналисты говорят о том, какой это день… До «кисоньки» начинает доходить: «Это маскировка. Тоже мне: он — Ромео, я — Джульетта. Все кончилось еще десять лет назад. Он что, с дуба рухнул? А, ясно, с какого дуба — под названием «совесть». Он всегда был «голубым воришкой». Итак, у него есть любовница, и это у него вполне серьезно. Если уж он мне французские духи купил, то ей…»

И, зайдясь от гнева, она хватает свежеподаренный флакон и швыряет его об пол. Начинается сцена. А все из-за того, что у мужа некстати обострилось чувство справедливости. Вот не купил бы он подарка жене, не засветился бы, и все было бы хорошо, и не случилось бы скандала.

Конечно, есть и более мирный вариант развития событий. Возможно, оба доиграют спектакль до конца (особенно если жена тоже сделала мужу сюрприз), изобразят вернувшиеся вдруг страсть и нежную любовь. Но… Даже здесь не обойдется без печальных выводов…

Так стоит ли? В общем, подумайте, прежде чем успокаивать свою совесть и поздравлять жену (мужа) с Днем Святого Валентина. Не нарушайте мир в семье! Никогда ничего не дарили на 14 февраля — не надо и начинать. И — никаких недоразумений.

* * *

Вот такие веселенькие «нравоучения» родились у меня в ту пору. Да и к мартовскому разудалому женскому праздничку я позабавила редакцию и читателей. Ну, чисто клоун!

День Лайзы

Опять эти тоскливые глаза кругом. Эти тяжкие вздохи мужчин, озабоченных предстоящим Международным женским днем 8 Марта, когда от них требуется сладко улыбаться, говорить ласковые слова, дарить подарки и, конечно же, цветы. Хочешь — не хочешь, НАДО!

Кому надо? Говорят, есть женщины, которые любят этот праздник. Оказывается, некоторые из них страшно нервничают в ожидании очередного флакона туалетной воды и букета мимозы. Радуются, как дети, демонстративному мытью посуды мужем, лодырем во все остальные дни. Когда ликуют девочки — это еще можно понять: они ощущают себя начинающими женщинами, когда мальчишки-одноклассники дарят им жвачки и открытки, как взрослым тетям.

Но вот взрослые тети… Откуда эта убежденность в том, что они — Женщины только раз в году, и именно накануне праздника надо идти в парикмахерскую, к косметичке, покупать новую блузку? Как удалось так зомбировать слабый пол, что он с лихорадочным нетерпением ждет и страстно любит этот день? Вдумайтесь: ЖЕНСКИЙ. Банный день, санитарный, рыбный, женский, день железнодорожника… Уже давно известно, что во всем нормальном мире никто даже не подозревает о существовании этого «международного» праздника. Помню, как в прошлом году по телевизору показывали репортажи с улиц Парижа, Рима, Нью-Йорка. Прохожих спрашивали про 8 Марта. Ответом было недоумение и округлившиеся глаза.

Итак, один раз в году мы — женщины, а, соответственно, наши мужчины — мужчины. Один раз мы играем в игру под названием «леди энд джентльмены». На работе коллеги-мужчины растягивают в неискренних улыбках губы и произносят банальщину вроде: «Дорогие наши женщины! Что бы мы делали без вас?» Еще вчера сей оратор вопил как резаный на летучке: «Как с этими идиотками работать?» Завтра он будет орать то же самое. Но сегодня 8 Марта — святое, а потому он врет. Врет, что любит, обожает, уважает… А «эти идиотки» слушают и проникаются, даже слезу могут пустить. Слава Богу; не все. С каждым годом все больше опомнившихся женщин и мужчин начинают со здоровым юмором относиться к этому так называемому празднику. У меня есть один знакомый. Хороший муж, который покупает любимой жене букеты еженедельно, но только не в этот день. «Я не баран, — заявляет он, — а моя жена — не племенная телка. Тоже мне, устроили стадное мероприятие!» Жена не обижается. Обижаться-то не на что: ее любят, ценят и одаривают вне зависимости от календарных дат. Моя подруга, впервые съездившая в Париж, вернулась оттуда притихшая и задумчивая. Говорит: «У них будто каждый день — 8 Марта! Их мужчины везде: на улицах, в магазинах, ресторанах, музеях — галантны, учтивы, смотрят на женщин влюбленными глазами. Все! На всех!!!»

Милая, при чем тут 8 Марта? Разве в этот день наши мужчины на улицах и в магазинах галантны и (боже, какое слово!) учтивы? Он несется по городу, прижимая к груди подвядший букет революционных гвоздик, чтобы побыстрее вручить его супруге и успокоиться с чувством выполненного долга, а по пути тычет локтем в бок всех проходящих мимо других виновниц торжества. Штурмуя эскалатор в метро, отпихивает женщину с полными сумками и гаркает «корова жирная!'' на тетеньку, застрявшую в дверях автобуса. Он изо всех сил наступает мне на ногу и в ответ на мое «Ой!» бросает взгляд, полный ненависти: я случайно задела его чахлый цветок, его трофей, отмазку для жены, по случаю праздника уже, наверное, накрутившую волосы с пивом на бигуди. Одно утешает: мой муж, видимо, тоже несется с букетом и всех встречных дам пихает, толкает, обругивает и ненавидит…

Это шутка. Нет, конечно, не утешает! Не хочу так. Не нравится мне день, который напрягает всех моих любимых мужчин, а также меня. Я умоляю мужа, папу, брата «не напрягаться» и «не брать в голову». Я обижусь, если они подарят мне цветы. Когда угодно, только не 8-го Марта! Пусть бывший женский день станет днем моей собаки Лайзы, на которую у нас катастрофически не хватает времени. Мы подарим ей трехчасовую прогулку по парку, купим вкусный корм и новую мисочку — красивую, импортную. И ни слова про Клару Цеткин! Объявляю День Лайзы. Так и скажу своим мужчинам.

Вот только пытку поздравления на службе придется вытерпеть. Бедные мои коллеги! Они не знают про День Лайзы и вынуждены поздравлять меня, женщину. А может, мою идею поддержит общественность, и когда-нибудь 8 Марта станет Днем всех собак, не важно, какого они пола.

* * *

А тем временем дребезжал, покрываясь трещинами, становясь все более хрупким, весь построенный в молодости мир, казавшийся еще недавно таким надежным — семья, дети, дом, работа… Все летело к черту, в тартарары. Я чувствовала, необходимость что-то менять в себе, что-то делать со своими представлениями и чувствами, то ли приспосабливаться к новой реальности, то ли доламывать к этой самой матери весь старый мир и — «мы наш, мы новый мир построим»…

Но пока я металась внутри себя и не находила ответы на вопросы, у меня был очень даже плодотворный творческий период, эдакий журналистский «запой». Мне было, откуда черпать темы…

Мечта или химера?

Человек верит в чудо любви. Любовь необходима ему так же, как существование кумира, как убежденность в том, что раньше было лучше, но в то же время «лучшее, конечно, впереди». Веками, тысячелетиями наивные граждане свято верят в сказки про волшебную любовь с первого взгляда, про страсть до гроба. О, этот сладкий самообман!

Была я знакома с семьей — жертвой подобных иллюзий… Даже не с одной такой семьей, но эта наиболее «показательная» — до смешного, до карикатурности. Ах, как прежде они говорили друг о друге! «Моя заинька, ласточка! — его глаза при этом увлажнялись. — Она у меня такая… такая…» Слушавшие его приятели вздыхали, завидовали: ведь он женат уже десять лет! «Мой мальчик, зайчик, самый лучший!» — щебетала она, вызывая желудочный спазм зависти у подруг. В течение долгого времени они были идеальной парой в глазах общества, воплощением того самого чуда любви.

Финал печален: скандальный развод с гнусным дележом имущества, денег, детей… Теперь их лучше не спрашивать о былой семейной жизни: они в ответ нецензурно выражаются… А ведь интеллигентные люди. Но, по всей видимости, чудо любви переросло в чудо ненависти.

«Па-адумаешь! — скажут мне. — Даже тысячи подобных историй не перечеркивают реальность существования волшебства любви».

Ну-ну… О чуде думает каждая юная девица, с трепетом переступая порог ЗАГСа. Убеждена: далеко не всякий жених разделяет ее мнение. Увы, верить в то, что чудо происходит или непременно произойдет — привилегия слабого пола. Может, из-за этого женщин нередко обвиняют в недостатке ума и интеллекта. Это несправедливо: дамы просто романтичнее, наивнее. Но это излечимо. Возьмем пример со мной…

Не скажу ни одного плохого слова в адрес бывших в моей жизни мужчин, но в чудеса я перестала верить уже после второй «волшебной любви». Знаю, что подумал читатель: ее бросили, ей разбили сердце, от обиды она и делает свои глобальные выводы. Ничего подобного. Просто чудо как приходило, так и уходило. Может, так и должно быть? Ведь оно — вещь непостоянная. О нет! Минутное увлечение, мимолетная страсть есть скоропортящаяся ерунда, не стоящая высоких слов, убеждены проповедники существования чуда.

Есть у меня еще одна знакомая парочка, около пяти лет назад обретшая счастье на заднем сиденье «Жигулей». Тогда они стали любовниками, изменив своим супругам. Там, в автомобиле, выяснилось, что большего счастья ни один из них никогда не испытывал, а вся прошлая жизнь была бедна, пуста и бессмысленна. Оставив «бывших» и детей, они поженились. Этот брак был замешан исключительно на сексе. Теперь им совершенно не о чем говорить в свободное от секса время. Она — специалист по средневековой поэзии, он — руководитель строительной фирмы. Кстати, знакомство произошло во время ремонта ее квартиры. Оба даже не скрывают того, что их супружеское счастье как зародилось, так и продолжает существовать под покровительством Эроса.

Предвижу вопросы и сразу отвечу: за прошедшие годы у них не появилось общих интересов и общих детей. Он ни разу не спросил, кто такой Франсуа Вийон, а она по сей день не знает, во что играют Пеле с Зиданом. Друзья у каждого свои, прежние. Но более преданных друг другу людей, более нежных мужа и жены я никогда не видела. Так, может, вот оно чудо? Но кто-то говорит — похоть… А кто-то настаивает, что безнравственность: во имя секса разбиты семьи. Так ведь чу-удо! Зачем вспоминать о низком, суетном?

По зрелому размышлению я поняла, что когда взахлеб говорят о чуде любви, то имеют в виду либо нашедшие друг друга пресловутые половинки единого целого, разделенные высшей волей, либо то, что любовь слепа, т. е. совершенно непонятные окружающим любовные союзы, к примеру, красавицы и чудовища. Это и есть то самое чудо. Так-так…

Однажды по телевизору некий скептик рассуждал о дельфинах: мол, отчего ими так умиляются? Ах, они, видите ли, людей спасают, не дают утонуть: когда несчастных сносит течением, дельфины своим прелестным носиком толкают их к берегу, к берегу… Но кто знает, вопрошал скептик, сколько народу эти прелестные животные толкали носиком в противоположную сторону? Нет фактов? А кто бы, интересно, их предоставил? Утопленники?

Я возмущалась, обидевшись за дельфинов. Сейчас сама выступаю в роли скептика: почему тем, кто утверждает, что в его (ее) жизни произошло чудо, и он (она) встретил(а) свою половинку, не приходит в голову, что на самом деле чуда не произошло, и половинки бродят где-то на другом краю земли? А их волшебная любовь — всего лишь суррогат того, чего не случилось, бледная копия счастья. В своем выборе друзей, в поиске любви мы ограничены географическими рамками, причем весьма существенно. Несмотря на самолеты и Интернет. Вы, к примеру, ищете своего неповторимого через всемирную сеть, а он компьютера-то в глаза никогда не видел, потому как живет в бедной мексиканской деревушке. Вы никогда не встретитесь. Социальные и психологические рамки ничуть не менее значимы…

Теперь по поводу того, что «любовь слепа». Есть более точное определение: любовь зла. Влюбляются, женятся, живут какое-то время, а потом крик стоит на всю вселенную: «Караул! Кто это рядом со мной? Что за чудовище»? Прозрели? А ведь выбранное некогда вами на роль супруга (супруги) чудовище было таковым всегда и даже, представьте, не скрывало этого. Что произошло, когда вы соединяли свои жизни? Чудо? Дурь? Страсть? Наверное, стоило взять себя в руки, заглянуть в глубь своей души и спросить себя: «Собственно, чего я хочу? О ком мечтаю? Каким должен быть мой принц на белом коне? И соответствует ли тот, кто сейчас рядом, моим высоким требованиям?» Ах, не стоит предавать мечты, коли вы убежденный сторонник чуда. Не стоит! Если вы трезво и цинично (в хорошем смысле этого слова) подходите к вопросам любви и брака и все неприятное в потенциальном спутнике (спутнице) видите сразу, и по каким-то причинам вас это не отталкивает, только в этом случае не будет никаких сравнений, разочарований и, соответственно, разводов.

У меня тоже был и есть мужчина мечты, с юности поселившийся в самых тайных глубинах сознания и подсознания: умный, благородный, талантливый, богатый, как олигарх, но честный и справедливый. Зарабатывает праведным путем, платит все налоги, при этом у него остаются средства для покупки виллы на Багамах. Меценат, покровитель искусств, высокообразованный человек, без конца опекающий детские дома. Хочет иметь троих детей, при этом согласен, чтобы жена работала, занималась своим любимым делом. Умеет стрелять и имеет черный пояс по карате, но никогда не ударил человека. Только однажды дал по физиономии подлецу и хаму, оскорбившему его супругу…

Вам смешно, хохочете, да? Между прочим, вы глумитесь над мечтой о чуде, как я его себе представляю. Но… Я давно поняла и смирилась с тем, что обитатели страны сказок не имеют ничего общего с обитателями мира реального, в котором я имею счастье проживать. Оставим чудеса и волшебства экрану, книгам и детству. Стоит ли перегружать жизнь химерами и разочарованиями?

Мой блиц-опрос женщин в возрасте от двадцати пяти до пятидесяти лет выявил, что чуда любви ни у кого из них не было, нет и, по их убеждению, не будет, потому что не может быть никогда. Девичьи грезы почти всеми признаны следствием возрастного гормонального взрыва. Хотя любая нормальная женщина, видимо, до конца жизни будет свято беречь в душе образ принца. Это святое, как нательный крестик. Но это не цель и смысл существования. Кстати, тот же вопрос о чуде, обращенный к мужчинам от двадцати до пятидесяти, показал: все их пространные и долгие ответы-объяснения можно свести к одной фразе: «Чудо — это когда красивые бабы не выпендриваются, а легко соглашаются». Весьма романтично, не так ли?

Итак, мечтать о волшебстве любви полезно для здоровья. Но верить в него всерьез, ждать его прихода, а потом обманываться, разочаровываться, рыдая над утраченными иллюзиями, ей-богу мазохизм. Или глупость. Или признак инфантильности: человек навеки остался в подростковом периоде, где эротические сновидения, прыщи, сублимации и бразильские сериалы! Взрослеть надо вовремя!

* * *

Вот как меня крючило и выворачивало тогда! Я перестала верить в любовь между мужем и женой, я поставила крест на романтике, нежности и страсти между людьми, живущими вместе много лет.

Мне казалось тогда, что, возможно, все женщины, как и я, «отбывают номер», изображая «счастливую жену и мать». К тому времени мужа я не любила и не уважала, но дело даже не в этом… Он мне категорически был неинтересен как мужчина, а в постели неприятен. И, пожалуй, это было пострашнее, чем потеря уважения. Я жадно глядела на все знакомые семейные пары, стараясь понять: у них та же история или люди могут жить как-то иначе, каким-то образом сохраняя любовный пыл и страсть?

К сожалению, эти самые пыл и страсть пропали только у меня, а у мужа, черт бы их побрал, оставались в целости и сохранности. И это особенно усложнило и омрачило мою жизнь. Если бы мы оба взаимно не нужны были друг другу, возможно, я не так остро переживала бы по поводу нашей дисгармонии. Но когда каждый вечер нужно быстро проскочить в постель, пока муж еще смотрит телевизор, а потом быстренько уснуть, чтобы он уже не решился приставать… Ой, ребята, это такая гадость и такое нервное напряжение!

Я искала вокруг себя подтверждение тому, что у всех женщин это уходит и не возвращается. Но как я могла узнать? В лоб, что ли, спрашивать? Поэтому я пыталась ловить слова, фразы, рассказываемые ими эпизоды из жизни, чтобы понять, как у них обстоит дело на этом фронте? И нередко получала подтверждение своим догадкам…

Ой, одолел меня, козел! Опять вчера его вонючие носки из-под ванны вытаскивала…

Вчера приходит с работы и трындит, трындит. У меня аж башка от его голоса разболелась, хоть из дому беги…

Заявил: я вот эту колбасу больше есть не хочу и не буду. Ты, говорит, другую купи. А я ему: пошел ты, сам ходи и покупай продукты, еще будешь заказы делать…

По-вашему, похоже это на высказывания любящих женщин о своих любимых мужчинах? Вот именно! Ни нежности, ни страсти — ни в голосе, ни по сути.

Я и сейчас с большим интересом спросила бы женщин, в сохранности ли в их душе те чувства, что были раньше к мужчине, который рядом? Разумеется, я понимаю, что любые чувства трансформируются с возрастом, неземная страсть уходит, приходит что-то новое, более надежное… «Привычка свыше нам дана: замена счастию она». Но разве не бывает, что старое чувство уходит, а взамен ничего не приходит? Мне кажется, что да. Но далеко не каждая женщина признается в этом.

Кажется, я уже говорила, умирание физического влечения считаю для семейной жизни более страшным фактором, чем исчезновение других чувств. Поэтому в моей статье я выдумала пару — филологиню и строителя. Довела ситуацию до абсурда! Но тема «Роль секса в семейной жизни» до такой степени занимала меня, что я как бы декларировала свои собственные размышления по этому поводу, придумывая то, чего не было и в помине. Мне казалось, что большинство жен меня поймут и согласятся со мной. Или мне это только казалось? Права ли была я?

Да, поиздевалась я над «чудом любви»! То была моя боль. Боль, которая заставила перестать верить в это чудо, которая делала меня циничной и даже недоброй. Не знала я, что в моей жизни самое настоящее чудо еще впереди, что насмешница-жизнь покажет мне, неразумной, какое бывает чудо, как может быть гармонична и долговечна любовь, в которой все идеально: взаимопонимание, общие интересы, нежность, бесконечное узнавание друг друга каждый день и неиссякаемая радость физической близости, несмотря на то, что года идут за годами… Разве не чудо? Но этого мне еще предстояло дождаться. А в тот период цинизм становился моей защитой, противоядием от боли.

Тогда же родилась в моей голове эта грустная «дельфинья» теория: никто не может знать и утверждать, что, де, нашел свою половинку, предназначенную лишь ему любовь. «Дудки! — кричала я. — Откуда информация? Вы с каждым человеком на Земле пообщались? Выбрали из того, что есть! Тоже мне — предназначенная половинка!»

Согласитесь, разумное в моих словах было, даже опровергнуть трудно… И не буду опровергать, потому что не хочется об этом думать. Иначе мы придем к тому, что никакие чувства не могут быть настоящими, что все — иллюзия, самообман, ложь во спасение себя или других. Тогда страшно или даже невозможно жить!

Поэтому я буду просто верить… нет — знать! Знать, что мой избранник — та самая моя потерянная когда-то половинка, что мы всегда были предназначены друг другу, но нам пришлось долго искать свою недостающую часть… И мы нашли!

Но тогда… Тогда я билась в сетях неразрешимой задачи: как жить с мужем, который объективно хороший и правильный, но глаза б мои на него не смотрели? Как жить с мужчиной, если каждый вечер мечтаешь об одном — только б в постели его рука не коснулась меня? Может быть, это просто уже конец? — терзалась я. Так и должно быть, возраст пошел на четвертый десяток, какие уж тут «мордасти»? Надо растить дочь, работать, делать карьеру, не отвлекаясь на глупости… Господи, но почему же так плохо?!

И я брала себя в руки и писала для «глянца» материалы, с одной стороны, отталкиваясь от собственной боли, а с другой, максимально «облегчая» страдания и даже иронизируя над ними. И получалось вот что…

Капитан Грэй, следователь по особо важным делам, или Вечное Ожидание Любви

Наступившее утро ничего не изменило в лучшую сторону, скорее наоборот. В зеркале в ванной комнате она углядела на своем лице пять новых морщинок. Или она просто не замечала? И прядку седых волос, которые не возьмет обычный красящий шампунь или хна, тут нужна настоящая краска. «Старуха!» — с отвращением подумала она.

Начиналась новая часть жизни — финальная и унылая. Немолодая, с утра уставшая женщина бредет на работу, уставясь в ступеньки эскалатора метро, в собственные сапожки, размышляя о том, что вечером надо забежать в магазин за сыром и отбивными, в «Детский мир» за тетрадками, в аптеку за лекарством для раскашлявшегося мужа. Весь день она честно занимается служебными делами, ни разу не отвлекаясь на то, чтобы подкрасить губы или поправить прическу. Зачем? Для чего это старухе? Алых парусов уже не будет, капитан Грэй явно проплыл на своем корабле мимо, к другим берегам.

Странная сказка Александра Грина… Имя Грэя давно сделалось нарицательным, алые паруса давно превратились в символ Ожидания Любви.

Какая любовь? У нее все в порядке: многолетние супружеские узы, хорошие дети. Ну, легкий флирт, ну роман на курорте… А любовь-то причем? Но женщина, даже вполне благополучная в семейной жизни, грезит о необыкновенных страстях и безумствах, которые непременно должны случиться. В хороших домах принято подшучивать над дамами, увлекающимися женскими романами и латиноамериканскими сериалами. Но даже интеллектуалки стыдливо шмыгают носами, посмотрев фильм «Мосты округа Мэдисон», где четырем дням любви посвящена вся жизнь героев: до — ожидание, после — воспоминания. Женщины ждут большого-красивого и не боятся страданий во имя него. Пусть добрые мужья их простят!

Алые паруса — это не желание сытого счастья рядом с голливудским красавцем, и не тяга к сексуальному разнообразию и свободе. Это мечты о Любви. Это своеобразный жизненный допинг, психологический «костыль» в нелегкие дни, а также то, что помогает женщине не стариться и хорошо выглядеть. Мегеры, которых так не любят мужчины, — женщины без «алых парусов», несчастные существа, обделенные воображением. Окружающий мир для них — крохотная коробочка без света и воздуха, в которой надо выживать, думая лишь о насущном, сегодняшнем, обыденном, осточертевшем. Им самим плохо, и мужчинам рядом с ними несладко. Женщина в Ожидании Любви не только всегда молода и красива, она еще добра и снисходительна к окружающим.

Рассказывают, что Клавдия Ивановна Шульженко в семьдесят лет тщательно следила за собой и говорила, что у нее все впереди: и страсти, и любовь. Я знаю одну верную жену, хлопотливую маму и добрую бабулю четверых внуков, которая никогда не выйдет из дома, не повязав вокруг шеи кокетливую яркую косыночку. «Кто знает? — задумчиво повторяет она, подкрашивая губы перед зеркалом в передней и придирчиво оглядывая себя. — Почему бы нет?»

При глубоком убеждении мужчин в том, что женщина всегда стремится к отношениям с гарантией на ближайшие сорок лет, вечные Ассоли упрямо стараются различить за небоскребами мелькнувший алый парус… В их мечтах в одночасье меняется вся жизнь, решения принимаются моментальные и кардинальные, ничего не отмеряется, сразу все отрезается… Грезы, которые бывают у самой тихой домохозяйки. Грезы, которые никогда не станут реальностью. Но даже если предположить, что чудо произойдет, и Прекрасный Принц возникнет в судьбе скромной матери семейства, то в девяти случаях из десяти она… вздохнет, всплакнет, но не оставит ради страсти неземной своих «дармоеда» и «спиногрызов». Как не оставила свой дом героиня «Мостов округа Мэдисон», впервые полюбившая по-настоящему и страстно…

О ком же мечтает Ассоль, живущая с нами по соседству?

Татьяна, 40 лет, мама двоих детей, домохозяйка:

— Мой герой — врач, непременно хирург, каждый день спасающий жизни. Скорее всего, прекрасный нейро- или кардиохирург. Он умен и страшно циничен в разговорах, как все доктора, но, в сущности, добрый и благородный человек. Талант, знания и опыт превращают его в глазах окружающих в бога. Он очень устает, но умеет быть нежным. Со мной он откровенен и даже беззащитен. Только со мной!

Ольга, 35 лет, двое детей, экономист:

— Я хотела бы встретить художника или поэта. Представляю его в длинном, вязаном, этаком «богемном» свитере. Наверное, с бородой… Он страстный и нежный. Умный, разумеется. И напишет мой портрет маслом. Или посвятит мне поэму. Наша любовь будет, скорее всего, короткой. Безумная страсть не может длиться долго… Но в его памяти я останусь лучшим, что было в его жизни.

Вера, 47 лет, мама и бабушка, врач:

— Моим кумиром мог бы стать бесстрашный репортер, не боящийся гнева сильных мира сего и всегда влезающий в самое пекло. Настоящий мужчина! За него и боишься, и гордишься им.

Ирина, 50 лет, мама и дважды бабушка, преподаватель:

— Капитан Грэй должен быть мудрым и тонким человеком. Мой герой — следователь. Наверное, по особо важным делам. У-умный! Работа для него все! А я для него утешение, когда он вымотан до предела и ему хочется побыть одному, но рядом со мной.

…Конечно, уважаемые дамы не столь наивны, чтобы представлять себе жизнь с «капитаном Грэем» в розовом свете. Конечно, они догадываются, как «сладко» быть подругой следователя по особо важным делам, издерганного, малооплачиваемого, ругаемого всеми! На его душевную реабилитацию от любящей женщины требуется во сто крат больше сил, чем на ее нынешнего «негероического» мужа. Да и циничный миляга-хирург после тяжелейшей операции — вовсе не подарок на любовном свидании…

Ассоль это понимает, поэтому и не приземляет свои грезы до стоптанных тапочек и проблем выноса мусорного ведра. Ведь на то она и мечта, чтобы быть чуточку незавершенной, недосказанной… Мечта рождается в душе каждой женщины еще в отрочестве, но под напором чувств первой (второй, пятой) любви уходит, исчезает… В какой-то момент происходит то, что случалось с женами всегда в истории человечества: чувства к мужу притупляются. Точнее, приобретают иное качество: уходят неземные нежность и страсть, остается нечто другое, не менее важное и хорошее, но… Другое. Это пугает, расстраивает, провоцирует грустные мысли о возрасте. Даже когда все хорошо и жизнь катится по накатанной без катаклизмов и потрясений. А как иногда хочется потрясений, душевных взлетов и… любовного угара!

Подобный душевный перелом не миновал, наверное, ни одну женщину. Мечта об алых парусах всегда возвращается. В тридцать лет, в сорок, пятьдесят… Да хоть в семьдесят! Ее возвращение — знак начала нового-старого этапа жизни, возврат к юным мечтам, а быть может, возвращение самой юности.

…Она чувствовала, что стареет, походка ее тяжелеет, сил становится меньше, семья раздражает все больше… Она продолжала делать все, как надо: после работы по магазинам, потом приготовление ужина, помощь детям с уроками. По выходным, как водится, уборка, «шопинг», суп на неделю.

Дети дулись:

— Ты, мамочка, кричишь часто в последнее время. Как будто мы все время в чем-то виноваты…

Муж беспокоился:

— Сходи к врачу: ты плохо выглядишь.

«Отстаньте! — мысленно огрызалась она. — Это просто старость». В тридцать семь лет… Однажды вечером в сутолочном метро она не успела втиснуться в поезд: дверцы захлопнулись прямо перед носом. Ее глаза вдруг встретились со смеющимися глазами молодого мужчины по ту сторону стекла. Он был одет в щегольскую курточку и страшно похож на молодого Джека Николсона, ее кумира с юных лет. Жестами он показывал, как огорчен тем, что она не успела войти в вагон. Потом умоляюще сложил руки, и по губам она поняла, что он сказал: «Подождите меня!» — а потом изобразил, что повесится, если она уедет. Она засмеялась. Поезд тронулся… Она села в следующий состав и поехала домой. Двадцать минут подземной жизни она вспоминала молодого «Джека». И вдруг поняла, что ей всего-то тридцать семь, что от морщин сейчас много отличных кремов, что современные краски для волос — безопасные и эффективные. Что к чертовой бабушке пора выкинуть это старое пальто и купить модное… Дорого? Но ведь есть деньги, отложенные на новую стиральную машину! К дьяволу машину! Старая еще работает!

— Ну как вы тут? — Улыбаясь, она вошла в квартиру и поймала на себе удивленный взгляд детей. — Что смотрите? Ну-ка быстро помогать! Будем печь блины!

Когда муж-папа пришел с работы, дома его ждали объевшиеся блинами дети, запах корицы и многообещающая улыбка жены.

— Скорее мой руки!

— Что-то случилось?

— Конечно! Муж пришел! Разве это не праздник?

В субботу они пошли в магазин и купили ей новое пальто, элегантное, кашемировое. А потом на оставшиеся от стиральной машины деньги отправились в недорогой ресторанчик и отметили это событие.

* * *

Ну, скажите мне, солгите, дорогие читательницы, что, дескать, все это ерунда, у вас все настолько классно, что никогда вы и помыслить не могли ни о каких «любовях» и капитанах Грэях! Так я вам и поверю… Может, у многих все было и есть не так плохо и грустно, как было у меня, но все равно — лжете, милые мои! Не верю я в многолетние счастливые браки, которые заключались в ранней молодости. По той простой причине, что почти ни единой такой пары, возникшей много-много лет назад, и не распавшейся через пять, десять, пятнадцать, двадцать лет, не знаю вообще. А те немногие, которые не распались… Лучше бы уже разошлись эти ребята, а то и до убийства недалеко…

Ох, ну как же меня сильно мутит в этом моем материале от концовки. Сахарно-сиропное, розово-слюнявое, тупо-утешительное нечто. Плохо, когда получается лживо. Закончить статью надо было на стиральной машине. Но как же! Нужен позитив, менторское объяснение читательницам, что их счастье — рядом с ними в виде детей и любимого мужа: конечно, любимого, «в глубине души, где-то очень глубоко» (из фильма «Служебный роман»). Нет, никто не требовал от меня именно такого финала материала, но это как бы подразумевалось. Тот самый «внутренний цензор» поучал меня, что нельзя вносить раздрай в души женщин и гордо уходить, поселив в них горечь, без каких-либо слов утешения. Вот я и утешала. Краснея от стыда и будучи противной сама себе.

Потому что на самом деле, если навязчиво появляются подобные мечты о капитане Грэе, значит, все, финита, любовь если еще не погибла окончательно, то уж точно находится при смерти. И надо уже очень серьезно думать о своем будущем, о том, куда и когда уходить от мужа. Несмотря даже на наличие детей. Потому что добром не кончится. Или случится вот какая история…

Моя жена — не падшая женщина!

Рассказывать о перипетиях, происходящих в семье близких друзей, — трудно. Даже с их согласия. Даже после того, как Маша призналась: «Хочу, чтобы люди, наконец, поверили: такое бывает. Хотя сама до конца не могу поверить в это». Когда я спросила разрешения у Ильи, Машиного мужа, он сказал: «Все равно никто не поверит или скажет, что подобная история — из жизни идиотов. Поэтому мне все равно. Только назови нас как-нибудь иначе». Разумеется, все имена — изменены.

Подруги откровенно посмеивались, когда Машка в женской болтовне говорила, что кроме нее у Ильи никого не было и нет по сей день. Ему было семнадцать, и она, шестнадцатилетняя, стала его первой женщиной (а он ее первым мужчиной), и с тех пор Маша у него — одна-единственная. В его двадцать девять.

— Или брешешь, или ты наивная до глупости, — качали головами подруги. — Таких мужчин не бывает — это аномалия! Он просто умный, деликатный и не хочет тебя травмировать. Чтоб такой мужик — да ни разу «налево» не сбегал? Чушь!

И поди докажи этим шаблонно мыслящим дамам, что в жизни бывает всякое, а ей, Машке, выпал тот самый удивительный случай, когда мужчина предан раз и навсегда, и никакие «зовы природы и плоти» не существуют для него по той простой причине, что вот уже больше двадцати лет он ЛЮБИТ.

— За что, почему? — удивляется Маша. — Я — обычная женщина, более того — очень даже небезгрешная! Люблю ли я его? Конечно. То есть, если называть любовью невозможность жить без него. Если бы Ильи не стало, я, наверное, умерла бы. Но время от времени я влюбляюсь и будто раздваиваюсь: без Илюши — не могу, но и побороть новое чувство — тоже не могу.

Про все Машины влюбленности Илья всегда знал. Переживал сильно, но… переживал. К счастью у Маши все проходило довольно быстро и не сказать чтобы болезненно: так — легкие романы, негорькие слезы, чуть повышенная температура расставания.

— Все равно — моя, — шептал Илья по ночам, когда она спала, привычно свернувшись по-кошачьи в клубок и положив кулачок под щеку. Он гладил ее длинные черные волосы и думал: «Мне, в сущности, плевать — нормальный я или не совсем, как думают некоторые. Собственно, почему у мужчины непременно должно быть много женщин, хотя бы ради «просто так», хотя бы случайных, по пьянке? Но я не хочу других! Если моя любовь — патология, болезнь — пускай! Мне нравится эта болезнь».

Но недавно случилась история, из-за которой темно-каштановая грива Ильи стала седой. А у Машки между бровей пролегла первая серьезная бороздка — настоящая морщина. Работая переводчиком технической документации с немецкого, сотрудничая с десятком фирм, однажды на одной из них Мария познакомилась с Виталием — блестящим молодым человеком, вернувшимся из зарубежной стажировки с дипломом МБА и прочее, прочее, прочее… Лет через пятнадцать он, наверное, станет министром… Именно об этом Машка всем и говорила с блестящими от нежности и восхищения глазами:

— Умнющий красавец! Здешнее образование «взял» играючи, а в Германии ему предлагали остаться работать на престижной должности. У него талант лидера. И к политике неравнодушен. Вот увидите — он будет премьер-министром.

Будущий премьер пленил ее сразу. Небрежно так, с ленцой. Привычно наблюдая, как весьма симпатичная женщина лет на десять старше него готова бросить ему под ноги свою жизнь, забыть о семье, работе, только бы быть рядом с ним. Почему же не снизойти? С Машей случилась горячка. Легкое равнодушие Виталия больно ранило ее. После встреч с ним в его однокомнатной, но роскошной евроквартире она возвращалась домой опустошенная. С одной стороны, Маша была оглушена любовью, страстью, нежностью. С другой стороны, будучи женщиной умной и (увы-увы!) гордой, с весьма болезненным самолюбием, она не могла не понимать, что великолепный Виталий вовсе не ослеплен чувством, как она. Она для него — одна из многих, в шеренге прочих.

Ну и что? — спросит читатель. Банальная история про банальный адюльтер. А этот теленок рогатый, святой Илья, видимо, и сие блюдо скушал, не поперхнувшись. И даже более того… Илья знал: с Машей неладно. Приходя домой, она смотрела сквозь мужа, и в глазах ее была такая боль, что у Ильи ныло сердце. Из-за каждого телефонного звонка она вздрагивала, трясущейся рукой хватала трубку, а потом, стуча зубами, будто ее бил озноб, выдыхала в нее: «Д-да».

С некоторых пор Илья молился, чтобы этот чертов Виталий звонил как можно чаще: он не мог выносить того отчаяния, что появлялось на Машином лице всякий раз, когда обманывались ее ожидания. Илья видел героя ее романа: однажды, пересилив себя, проследил за женой и наблюдал их встречу на Цветном. Потом сумел узнать многое об этом залюбленном родителями мальчике из дипломатической семьи, которому было куплено все, вплоть до диплома и работы за рубежом. А вот насчет заграничных успехов — враки, ничего этого не было и в помине! Виталик — никчемный «сынок», раньше таких называли «мажорами». Рвется в политику с помощью папиных связей и денег, и, скорей всего, дорвется, а пока по мелочи занимается бизнесом. Илья никак не мог взять в толк: Маша — умная, тонкая, образованная женщина, как она могла купиться на эту восхитительную пустоту, почему не видит того, что лежит на поверхности?

— Это — любовь, — с горечью осознавал Илья, чувствуя, как все у него внутри сворачивается в один болезненный клубок, как трудно становится дышать, как сильно стучит сердце. — Та самая слепая любовь.

Однажды Илья пришел домой и застал жену лежащей на диване и воющей, будто кто-то умер. В тот день Маша получила особенно большую порцию равнодушия, холодности и даже раздраженности возлюбленного.

— Милая, родная, что случилось? — муж бросился к ней, схватил ледяные пальцы и стал целовать, целовать. Она брезгливо отпихнула его и, подняв от подушки залитое слезами лицо, злобно прошипела:

— Пришел домой, МУЖ? Ну, иди, лопай котлеты, МУЖ!

Она ненавидела его. Что-то случилось у нее с Виталием, и за это она ненавидела Илью. Но какой несчастной, несмотря на агрессию, выглядела жена! Ее было так жалко. Что такое адская боль от любви, Илья знал не из книг и кино. Сев напротив в кресло, он тихо спросил:

— Он тебя обидел?

Маша швырнула в него подушку-думку.

— Бросил?

Теперь в него полетел пульт от телевизора вместе с Машкиной бранью. Потом она опять разрыдалась.

— Хочешь, я сейчас отвезу тебя к нему? — Илья с удивлением услышал свой спокойный голос.

— Соберись, до Черемушек за двадцать минут доедем. Объяснитесь — и все будет нормально. Только перестань плакать, пожалуйста!

Маша посмотрела на него так, что он не выдержал и вышел в коридор.

— Я жду тебя в машине, — крикнул из передней.

Так впервые муж отвез жену к любовнику. Потом это повторялось не раз. Они никогда ничего не обсуждали, их жизнь приобрела какой-то странный, иллюзорный характер: частично — нормальное, семейное существование, частично — заговор молчания и только вскользь порою брошенные фразы:

— Тебя сегодня отвезти?

— Я сама.

— Но темнеет рано.

— Там безопасный район.

— И все же я за тобой заеду.

— Тогда не раньше девяти.

Теперь у Маши не было необходимости успеть первой схватить телефонную трубку: Илья спокойно подзывал ее к аппарату, когда звонил Виталий.

— Было озарение, — вспоминает Илья. — В тот момент, когда она страдала от своего горя и кидала в меня предметами, я вдруг понял, что все это скоро кончится. Маша слишком умна, самолюбива, да и вообще — слишком хороша для этого парня, который абсолютно неадекватен ей, ее чувствам. При ее аналитическом, критичном уме невозможно долго поддаваться эмоциям. Она придумала себе этого Виталия, видя то, чего и в помине нет. Почему так случилось — не знаю, я не психолог. Хотя Машу изучил, как никто. Наверное, из-за ее слишком мечтательной натуры, из-за романтичности. Она мне говорила, что не добрала в этой жизни романтики, что до сих пор иногда видит сны, в которых она — маркиза или принцесса, живущая в замке. «Мои детские сны! — смеется. — Я задержалась в развитии. Романтичная дура!» Вот такая она у меня, — с нежностью произносит Илья, — Кто ее знает лучше, чем я? Кто может лучше понять ее? Не Виталик же?

— На меня тогда напал морок, — вспоминает Маша. — Любовь-болезнь. Вернее, любовь, все страсти и переживания существовали только у меня в голове. Со стороны — обычная интрижка на стороне, а уж для Виталия вообще — проходной эпизод. Потому-то он и напрягался, когда я начинала «страдания». И все норовил утешить меня походом в какой-нибудь клуб или казино. А я рвалась поговорить, объясниться, построить планы и перекроить жизнь. Натуральная горячка. Впрочем, ни слова больше об этом пустом чувстве! Речь — об Илье. Если бы он попытался, как говорят, «бороться» за семью, не пускать меня к Виталию, строить козни и устраивать скандалы с выяснениями отношений, то, вероятнее всего, это, во-первых, только продлило бы мою горячку, а во-вторых, не исключено, что я просто ушла бы от мужа, разрушив все к черту. Не знаю, есть ли на свете другой такой мудрый человек, как Илюша. Он дал мне время: пережить, перечувствовать, прозреть и одуматься. Кто-то скажет: мужик без гордости. Глупость! Да, в нем нет этой тупой петушиной самовлюбленности, идущей от комплекса неполноценности. Он — мудрый, а гордость его — в любви. У него есть дар любить. Не уверена, что я умею ТАК. Но ценю, безусловно. Четыре месяца он ждал, помогая мне, как ни дико это звучит, изменять ему. Почему он возил меня в эти проклятые Черемушки и забирал оттуда? Беспокоился, как я доберусь. Бред? Кто так думает, тому не дано понять. Если хотите, наша история — это тест на способность любить. Если понимаешь — можешь; смеешься над Илюшей, считаешь его мазохистом — обделен.

После той истории что-то изменилось в их жизни, помимо того, что Илья стал совсем седым. Хотя, по его утверждению, он окончательно решил, что рад такой своей судьбе, от которой не уйти, да и уходить не хочется. А Мария…

— Ну не могу я зарекаться, что подобное никогда не повторится, хотя сейчас мне кажется — все, хватит, никто мне не нужен, кроме Ильи. Но опрометчивые обещания даются по молодости. Так что не знаю… Зато уверена: мне достался самый лучший в мире мужчина, с которым мне не страшно — его любовь всегда поможет спастись от любой болезни или глупости. Эгоизм, конечно. Но я поняла: как бы я ни влюблялась, никогда ни ради кого не оставлю мужа. Любое чувство пройдет, а то, что между нами с Илюшей, — навсегда.

— Что будет, если снова случится нечто похожее? — негромко произносит Илья и тут же отвечает:

— То же самое. Сколько выдержит мое сердце, — подумав немного, добавил:

— Тот, кто говорит, что таких, как Маша, нельзя любить, что я — смешон и несчастен, не прав. Маша — такая, какая есть, и именно такую я люблю — лучшую женщину на свете. Никакая другая — будь она доброй, верной, чуткой — не заменит мне ее. И я счастлив — хотите верьте, хотите нет.

Не знаю, как читатели, а я хочу верить. Хотя это и непросто.

* * *

Перечитывала и покрывалась липким потом ужаса… Надо же так вынести на всеобщее обозрение собственную историю! Впрочем, кто ж об этом догадывался или знал… кроме мужа.

Илья и Маша, как же! Тогдашний муж и я. Полностью истории, реальная и выдуманная, до самых мелких деталей не совпадают, хотя бы по характеристикам того, кто был моей «огромной любовью», но по сути все так и было. Стыдно ли мне? Да, несмотря на то, что к тому времени я к мужу ничего не испытывала, кроме благодарности и естественной привязанности. Впрочем, если бы я знала тогда, чего стоит вся это неземная любовь Ильи, то есть, мужа моего, я бы не то, что не стыдилась, а убежала бы куда глаза глядят, в никуда…

Ах, какие чувства, какая трепетная любовь к жене — лишь бы ей, милой, хорошо было. Все обрыдались? Не верьте «глянцу», бабоньки, это ложь, так не бывает, и быть не может. Я это знаю, изучила сей вопрос до самого донышка (и никакой Фон Триер, рассекая волны, не убедит меня в обратном).

Что такое это самое всепрощение? Во-первых, элементарное отсутствие чувства собственного достоинства. Что, как мне кажется, недопустимо ни для женщины, ни для мужчины. Но если я готова оправдывать женщину, как существо слабое и часто зависимое, в ее патологической привязанности к мужчине, в ее способности прощать ему все, что угодно, то за мужчинами я вообще не оставляю подобного права. Если женщина все-таки решится уйти от такого слабого мужа, он будет вести себя, как баба: стонать, рыдать, шантажировать самоубийством, а когда игра будет проиграна, трусливо мстить. Это классика жанра, потому что те унизительные всепрощение и всетерпение, которые я так романтизировала в статье, прежде всего, — признак слабости, трусости, комплексов и… лени. Это еще и ленивый мужчина, который не хочет, боится менять свою жизнь, не желает выстраивать какие-то новые отношения — «нас и так неплохо кормят».

В своей настоящей истории я прошла этот путь «от и до». И когда уже мой «бывший» вовсю резвился в своей мести, он сам признался в том, что, де, слабый, а потому имеет право на любые немужские поступки. Что ж, это было омерзительно, но честно.

Итак, опасение перемен и ленивое нежелание как-то шевелиться в жизни, комплексы неполноценности и страхи, заставляющие цепляться за то, что есть, ну и немножко собачьей привязанности — вот какое поведение мужчины я с таким слюнявым умилением описала в статье. А слюнявость приключилась оттого, что, думая о своем муже, я чуть не плакала от нахлынувшего на меня чувства благодарности к нему.

Прошло-то чуть больше десяти лет, а как все изменилось! И не только во внешних обстоятельствах — наш разрыв, его низкое и мстительное поведение, сведение счетов со мной и даже с нашей дочерью, моя новая любовь и новый брак… Тонны воды утекли… Но и внутри меня все кардинально поменялось: то, что казалось милым тогда, сейчас представляется отвратительным, мерзким, грязным. И даже в голове не укладывается, как могло быть по-другому. Опыт — великая вещь! Но на него требуется время, и иногда он приходит так поздно!

В общем, неприятное для меня воспоминание и противная до невозможности статья. Пожалуй, за этот материал мне особенно стыдно! Надеюсь, что тогда никто из моих читательниц не позавидовал Маше, решив, что ее любит самый лучший на свете мужчина. Это было бы самое великое заблуждение, ответственность за которое лежало бы на моей совести.

Фу, так неприятно, что хочу перебить повествование чем-нибудь веселым. Вот, например, обнаружила в старых журналах забавный материал в жанре «журналист меняет профессию», а если точнее, то «журналист притворяется и прикидывается». Легенда такая: я женщина одинокая, ищу мужа с помощью свахи. Замечу: все цены — конца 90-х прошлого века. Уже после кризиса.

Посредники любви

Люди ищут свое счастье по-разному: кто-то высматривает будущего мужа (жену) среди уличной толпы, кто-то приглядывается к сослуживцам, иные ездят за этим на курорт. Некоторые предпочитают свах. Почему бы и нет? Ведь бывает так, что исчерпаны все традиционные способы поиска своей судьбы, а любви и семьи все нет. Как свидетельствует статистика, после двадцати пяти — тридцати лет многие прибегают к помощи «посредников любви». Насколько перспективны подобные попытки? Есть ли в них какой-нибудь смысл? Что ждет людей, которые звонят по телефонам, за которыми скрываются те, кто называет себя в газетных объявлениях свахами? Редакция нашего журнала решила поставить опыт на себе…

Для начала я придумала себе «легенду». Итак, меня зовут Ирина, мне тридцать шесть лет, есть двенадцатилетний сын, я в разводе, живу с мамой, ребенком и двумя собаками.

Уже после нескольких звонков я выяснила: в большинстве случаев за газетными строчками типа «Сваха. Опытная, профессиональная» скрывается брачное агентство. Набрав номер, я попадала не в квартиру энергичной старушки, а в офис, где работают деловые дамы и стоит телефон с определителем номера. Тогда я решила сравнить, чем отличаются агентства под кодовым названием «сваха» от брачных агентств, которые не зашифровывают свои названия. Выяснилось, что практически ничем. И там, и там со мной говорили почти об одном и том же. Прежде всего, о том, что их агентство — самое лучшее, оно существует уже пять (семь, десять) лет и судьбы практически всех обратившихся к ним людей устроены. В фотобанке — пять (три, восемь) тысяч человек. Что требуется от меня? Естественно, приехать к ним с фотографией и деньгами. Обещают сделать качественное цветное фото, которое разместят в своем банке вместе с моей подробной анкетой.

Что предлагают мне? Выбрать тех, кто меня заинтересует, и получить номера их телефонов. В случае неудачи в течение года (или полугода — у всех по-разному) мне без дополнительной платы предоставят новые варианты. Ведь, по их словам, банк постоянно обновляется: мужчины идут косяком.

Не раз меня предупреждали, что предложат мужчин только моей возрастной категории. Они определили ее от тридцати пяти до сорока пяти. Я обижалась и спрашивала: «Почему?» «А вы хотите молоденьких?» — удивлялись на том конце провода. «Хочу!» Этим я вызывала некоторое замешательство, а потом неуверенное: «Ну-у… Можно, наверное…» Впрочем, иногда мне великодушно отвечали: «Молоденького? Да пожалуйста! Берите, что хотите!» Теперь о ценах. Минимальная плата — три доллара: за эти деньги мне дадут лишь посмотреть на фотографии женихов, а номера телефонов не предоставят.

Впрочем, сотрудница агентства сообщила, что у них существует десять категорий обслуживания, соответственно — десять видов оплаты. Максимальная цена по индивидуальному обслуживанию клиента может доходить до ста долларов. Что такое «индивидуальное обслуживание», мне постарались объяснить в другом агентстве: «Обычная цена — пятьсот рублей. За эти деньги вы будете внесены в наш фотобанк, ознакомитесь с ним сами, но информация о тех, кто вас заинтересует, будет неполная. А вот за дополнительные пятьдесят долларов мы предоставим эксклюзивную информацию: его знак Зодиака, вероисповедание и, самое главное, реальный материальный достаток. Приезжайте!»

В другом агентстве есть выбор: я могу оставить свои данные в банке за двести пятьдесят рублей и, помимо этого, воспользоваться банком женихов, но уже за четыреста. Приблизительно дважды в месяц агентство устраивает вечера встреч в кафе. За каждую встречу — еще по двести пятьдесят рублей.

Минимальная цена, предложенная мне за стандартный набор услуг сроком на полгода обслуживания, составила сто пятьдесят рублей. Во все брачные агентства надо приходить с паспортом и наличными — оплата на месте.

А что же настоящие свахи? Я нашла только двух. Они, в отличие от агентств, первое подробное тестирование проводят уже по телефону. Одна из них уже через минуту называла меня исключительно Ирочкой и хотела знать обо мне все, вплоть до размера одежды. Другая сваха интересовалась, важна ли для меня национальность будущего мужа и хочу ли я в перспективе завести еще одного ребенка. Обычно свахи предлагают созвониться на следующий день, чтобы договориться о встрече у них дома, где нужно заплатить сто пятьдесят-двести рублей за год обслуживания.

Второе отличие настоящих свах: они не предлагают вам ознакомиться со своим банком данных. «Какие у вас требования к мужчине?» — спросила меня одна из них. «Ну… чтоб умный был, чтоб поговорить», — промямлила я. Такой ответ ее абсолютно удовлетворил. Свахи явно берут на себя многое и — отбирают кандидатов, таким образом, значительно сужая выбор. Правда, в случае неудачи можно в течение года требовать от свахи предоставления других вариантов, но… Лично мне больше нравится то, что предлагают агентства, где выбор спутника жизни остается за мной.

* * *

…Если бы я только знала, что через пару лет найду любовь всей своей жизни через самую современную «сваху» — с помощью сайта знакомств в Интернете! Ирония судьбы?

Обман, нас возвышающий?

Когда не ладится семейная жизнь, когда неуютно и грустно живется, но при этом есть дикая потребность выглядеть успешной и счастливой (эдакое чисто американское «файн» в совершенно неамериканских условиях), начинаешь… не то, чтобы врать, но немножко сочинять о своей жизни. Скорее, отрежешь себе язык, нежели кому-то пожалуешься на какие-то проблемы.

Нон-стоп я играла роль счастливейшей жены, успешной и довольной женщины. Гораздо позже мне кое-кто сказал, что сомневался в моей «счастливости», замечая исходящие от меня некие сигналы-звоночки. Правильно, что я не пошла в театральный вуз, никудышная из меня актриса! Еще более умным и тонким знакомым многое становилось ясно из моих статей, как бы я ни вешала лапшу на уши о «не моих» проблемах и «чужих» историях. Но узнала обо всем этом я, повторюсь, гораздо-гораздо позже…

А пока что, сочиняя и играя (не очень-то хорошо!) свою роль счастливой жены, много думала о наших ролях, о масках, которые мы носим для окружающих, о хитростях, к которым приходится прибегать. Ну, а раз об этом столько думала, значит, не могла об этом не написать!

Маска или ложь? Роль или лицемерие?

Она часто приходила на работу с букетом. Зимой это были изящные гвоздики, летом — розы или пионы. На расспросы сослуживцев всегда отвечала, потупив взгляд:

— Опять он меня подкараулил. Говорит, что не может не дарить мне цветы. Такой, знаете…

Ей завидовали. Женщины упрекали своих мужчин в невнимании, приводя им в пример чужого таинственного поклонника. Но однажды сказка разбилась вдребезги: одна из сотрудниц случайно увидела, как «счастливица»… сама покупает букет в цветочном ларьке.

Конечно, эта новость была обнародована — правда, в отсутствие жалкой обманщицы. Сначала все возмутились, потом посмеялись, и вдруг кто-то сказал:

— Девчонки, да пусть! Много ли у нас радостей в жизни? От этого обмана никому нет никакого вреда. А для нее — маленькая радость.

— Иллюзия радости за наличный расчет! — воскликнул кто-то.

— Пусть иллюзия. Пусть придуманная любовь. Но если ей от этого легче…

И разоблаченной женщине никто ничего не сказал. Все продолжали игру под названием «Таинственный поклонник». Правда, прекратили пилить своих мужей и любовников.

Однажды я выбирала подарок для мамы — хотелось купить ей «что-нибудь приличное». Зашла в дорогой магазин косметики. Я, конечно, предполагала, что цены там «ой-ой», но не ожидала, что до такой степени! Ценники в этом благоухающем раю развеяли все иллюзии: подарок под серьезной угрозой. Но… Вышколенные продавщицы уже взяли меня в оборот.

— Вам помочь? Что бы вы хотели? Вас интересуют новинки?

Я должна была сказать «спасибо, нет» и тут же уйти, но почему-то осталась и даже ляпнула:

— Какие новинки?

И вот они, почтительно кружась вокруг меня, выкладывают соблазнительные баночки и щебечут что-то про их необыкновенные качества содержимого, настойчиво уговаривая «обратить внимание». Я вела себя так, как, по моим представлениям, могла бы вести себя капризная, избалованная дорогими вещами особа. Ну, скажем, подружка крестного отца типа дона Карлионе. С сомнением и некоторой ленцой я разглядывала все это великолепие, внимательно изучала этикетки и задумчиво водила по подбородку указательным пальчиком (хорошо, что в тот день у меня был свежий маникюр!). Наконец, величаво произнесла:

— Мне надо подумать. Я к вам, возможно, завтра зайду, — и, томно поведя плечиками, неторопливо покинула магазин походкой женщины, которая никуда не торопится и которую у входа ждет «Мерседес». Нет, «Кадиллак»! На улице я сначала похихикала, потом задумалась: что это было? Игра? Желание хоть пять минут почувствовать себя хозяйкой жизни? Или боязнь дать понять этим девочкам-продавщицам, что я совсем не соответствую их магазину и этим ценам? Скорее, второе. Осознав это, я запрезирала себя… Впрочем, случай переиграть ситуацию представился мне очень быстро. В молочном отделе была маленькая очередь. Стоя в ней, я выбирала стоящие на витрине йогурты. И вдруг…

— Боже, как все подорожало! — запричитала немолодая женщина, вставшая следом за мной. — Вы только посмотрите!

Она явно призывала меня к общению.

— Йогурт — пять рублей! Что же это делается?

Я не умею игнорировать людей, которые обращаются ко мне, даже если вижу их в первый и последний раз в жизни. Вежливо обернувшись, я понимающе кивала и прищелкивала языком: мол, действительно, безобразие.

— Вы помните, сколько это стоило неделю назад? Помните?

Я не помнила. Подошла моя очередь, и я стала набирать эти пресловутые йогурты в точном соответствии со своим планом. Правда, теперь мне пришлось сопровождать этот процесс тяжелыми вздохами и трагическим покачиванием головы. «Подруга по несчастью» сочувственно кивала мне в унисон. Заплатив деньги, я, ссутулившись, словно под тяжестью дум о том, как выжить, побрела восвояси шаркающей походкой.

Потом я снова недоумевала: зачем этот спектакль? Может быть, мне не хотелось разозлить женщину своим относительным благополучием, которое позволяет не замечать двухрублевую разницу в цене? Или я хотела ей посочувствовать? Возможно, мне было немного неловко оттого, что я могу не думать об этой разнице, а она — нет. Но разве я виновата в этом? Но ведь чего-то я все-таки устыдилась? И — сыграла роль. Ну и что? Никому от этого хуже не стало. И если начистоту — в первый раз, что ли?

Ах, какие мы бываем противные, когда поймаем на «игре» кого-нибудь другого!

Однажды мой муж в компании, где оказалось много новых для нас людей, сцепился с мужиками в эмоциональном споре о «Мерседесах», «Опелях» и «БМВ». Мой фактурный супруг умеет привлечь к себе внимание, и в какой-то момент он долго солировал, распространяясь о мощности двигателей, ходовых качествах, удобствах салонов и так далее. При этом вид у него был… ну просто истина в последней инстанции! Чего мне стоило не запустить в него вилкой… Когда мы садились в наш битый «Жигуленок», я начала гнусно язвить:

— И когда это ты в последний раз водил «Мерседес»?

— Я просто много читал… И мне рассказывали… — начал оправдываться муж.

— Нет, ты не просто! — шипела я в своем неправедном гневе. — Ты строил из себя крутого! Ты хотел произвести впечатление супермена! Ты… — тут я поймала его взгляд: испуганный, растерянный. Такой бывает у нашего спаниеля, когда он что-то натворит. Жалобный собачий взгляд.

— Ты просто… крутой кокер, — это я уже сказала спокойным и даже сочувственным тоном. Мне стало стыдно: чего я цепляюсь? Ну, поиграл, повыпендривался перед незнакомыми людьми — жалко, что ли? Будто он сам не знает, в каких машинах ему доводилось ездить. Он, бедолага, надеялся на мое понимание. А я… Словом, я попросила прощения.

Одна моя знакомая, очень строгая и авторитетная дама, умеющая говорить с подчиненными так, что самые впечатлительные из них надолго теряют уверенность в себе, вдруг меняет тон и даже выражение лица, когда раздается некий телефонный звонок:

— Как вам будет удобнее. Вас я всегда жду, — воркует она вдруг почему-то очень тоненьким голоском.

Вы думаете, это разговор с возлюбленным? Отнюдь нет! На том конце провода — рядовой деловой партнер. Не более того. Самое смешное, что она сама не понимает, почему, разговаривая с ним, превращается в маленькую девочку.

— Он большо-ой, солидный, такой мачо своего рода, — она задумчиво грызет шариковую ручку. — Наверное, перед таким мужчиной меня подсознательно тянет почувствовать себя крошечной, зависимой… Дюймовочкой.

— Зачем?

— Да ни за чем! Так получается. Хоть раз в неделю хочется побыть беззащитной. Какая я на самом деле Дюймовочка? — она тяжко вздыхает, глядя на груды бумаг на столе и на лица своих бестолковых сотрудников, которым тут же становится ее жалко.

Близкая подруга сидит у меня дома и жалуется на судьбу:

— Прихожу к родителям и, небрежно скидывая дубленку, вздыхаю: «Боже, как я устала! В конторе все замыкается на мне. Без меня руководство не в состоянии принять ни одного решения». Под дубленкой — роскошный свитер, купленный вчера на давно отложенные доллары. «Ух, какая красота!» — восхищается мама. «А… — небрежно бросаю я, — рабочая одежда. У нас ведь солидные клиенты, я обязана быть на уровне». Мама с папой не знают, что их дочь — вовсе не менеджер, а всего лишь «барышня на телефоне»… Они не знают также, что, придя домой, она бережно снимает свитер, аккуратно вешает его под целлофан на плечики и засовывает в самый дальний угол шкафа до следующего торжественного случая…

Я знаю, о чем думает моя подруга, когда рассказывает мне об этом спектакле. О том, что нельзя огорчать родителей. Они уже немолоды, у них гипертония. Для них важно, чтобы у дочки все было хорошо: работа, семья, друзья. Но она боится признаться даже себе, что дело не только в бережном отношении к «старикам». Ее воспитывали в убеждении, что она должна, обязана «соответствовать». В школе надо получать только «пятерки». Все прочие отметки — для неудачников. В институте необходимо иметь повышенную стипендию, обычная — для серых личностей. Те, кого стипендии лишают, вообще не имеют права называться разумными людьми. Она всегда очень старалась соответствовать. В детстве она думала, что, если будет плохо учиться, мама с папой не будут ее любить. Постепенно у нее сложился комплекс вины перед родителями, и часто уже было трудно понять, виновата она в чем-то на самом деле или нет.

Ей уже за тридцать, но комплекс вины ничуть не уменьшился — такой же, как и двадцать лет назад. Тем более что всегда есть чем его подпитать: вот с работой, например, не складывается… Иногда ей кажется, что играть ту роль, в которой ее хотят видеть, это и есть единственный выход.

— Расслабься, я не твоя семья, — успокоила я ее. — Кстати, а сейчас ты кто?

— Я то, что есть на самом деле, — гордо произнесла подруга. — Я не притворяюсь. Впрочем… — она нахмурилась и закусила губу.

— Сейчас перед тобой запутавшаяся в своих бесконечных ролях женщина. Потерявшая себя. Меня уже, похоже, нет. Я — передвижной театр, — от глубины и неожиданности этого умозаключения она загрустила и закурила, тут же превратясь в «элегантную даму с непростой судьбой».

Я смотрела на нее и вспоминала, как я была то «женой дона Карлеоне», то несчастной женщиной с шаркающей походкой. Может, это неизбежно, и я тоже постоянно играю, только не всегда замечаю это? Может быть, некие ложные образы нужны мне (как и многим другим) в качестве защиты, этакого душевного бронежилета от людского непонимания, порой жестокости? Но если это — мои образы, значит, они не ложные? И почему тогда через неделю-две знакомства мне все говорят: с тобой все ясно. Ты эмоциональная, чувствительная, взбалмошная, хотя и не злая; кокетка, любящая мужа; немного легкомысленная, чересчур обидчивая. Значит, никаких ролей нет? Ну и пусть. Зато можно не напрягаться. Пусть принимают меня такую, какая я есть. Или это тоже роль и самозащита?

* * *

Пожалуй, осталось написать банальное: весь мир театр — и далее по тексту. Ну да, ну да, ничего нового. За исключением, наверное, того, что это касалось меня лично. А когда вас лично касается некая боль, даже тривиальная, она перестает представляться такой уж банальной и тривиальной, не так ли?

В статье я собрала все известные мне маски, которые приходилось надевать. Стоило начать анализировать, пришло горькое понимание: всю жизнь я ношу маски. Так, может, это нормально? Может, все так живут? Просто не признаются?

Я не могу знать, что на самом деле чувствуют другие люди, но, смею надеяться, очень хорошо понимаю моего любимого мужа. Он никогда не играл и не играет никаких ролей, не носит масок (возможно, за исключением дел в бизнесе, но это совсем другая история). Со всеми людьми он всегда такой, какой есть на самом деле. Иногда мне это даже не нравится, и я могу в компании наступить ему под столом на ногу: мол, не надо этого говорить, притворись, что тебе нравится, сыграй роль. Зная мое болезненное отношение к этому, муж может замолчать, оставить свое мнение при себе, но никогда не наденет маску!

Поэтому я рискну сделать вывод: те, кто постоянно «на сцене», — это неуверенные в себе, закомплексованные люди. Они вроде бы стыдятся своих естественных мыслей и чувств, считают свою жизнь ничтожной и не достойной того, чтобы окружающие знали о ней правду. Это отсутствие самоуважения, подсознательное (а, возможно, вполне осознанное) ощущение, что в твоей жизни что-то категорически не так, что она вообще не удалась.

В этом смысле самыми несчастными людьми мне представляются так называемые «ролевики», сильно «расплодившиеся» в последнее время. Они целиком «уходят» в выдуманную реальность, придумывают костюмы под нее, выбирают себе новые имена, которые вскоре полностью заменяют им настоящие. Они настолько погружаются в свою игру, что перестают интересоваться невыдуманным миром и часто удивляются обычным вещам из реальности, так как живут и дышат придуманной действительностью. Я знаю о них не понаслышке: к сожалению, дело обстоит именно подобным образом…

Как, должно быть, в их собственных глазах ничтожно их «земное» существование, как им душно и скучно в реальности, раз надо старательно и упорно убегать от него в сказку, в прошлое, в фантазии. Кстати, повальное увлечение фэнтези — отголосок этого симптоматичного явления. Конечно, играть в выдуманные миры все лучше, чем в петлю лезть или водку пить. Но, согласитесь, немного грустно видеть зрелых теть и дядь, бегающих где-нибудь по парку или в поле с деревянными мечами в руках и в картонных шлемах на легковесных головах. Как будто подсматриваешь за несчастными пациентами психиатрического стационара.

Вспоминая свое прошлое, я понимаю, что не могу назвать период или момент, когда я сама не играла какую-нибудь роль. Поскольку в душе было тоскливо, грустно и безнадежно, а показывать это я из гордости (гордыни?) не привыкла, ежедневно приходилось «вживаться в образ» и демонстрировать американский «файн».

Так что и эта статья была «списана» с себя. Может быть, за исключением одного эпизода в самом начале: о покупке цветов себе перед работой. Вот уж никогда со мной такого не было! Но, тем не менее, я это не придумала. Одна хорошая знакомая рассказала, что в их коллективе есть такая женщина. В общем, не одна я играю роли. У некоторых людей фантазия, пожалуй, похлеще моей.

Что же общего у таких, как я и героиня моего рассказа? У нас очень похожее отношение к реальности: она удручает, заедает тоска, окончательно добивает чувство безысходности. Если ты не артистка по профессии, на кой черт тебе каждый день с самого утра входить в образ и надевать маску? Ведь не для развлечения. А чтобы спрятать слезы.

На пороге катастрофы и новой жизни

Как это может быть? Казалось бы, или — или! Почему же? Катастрофа подбиралась к жизни старой. Конечно, крушением могло все и закончиться. Возможно, тогда я не писала бы сейчас эти строки. Но сегодня я уже знаю, что все завершилось хорошо, можно даже сказать — прекрасно. Правда, после больших катаклизмов и огромного количества боли…

Тогда, десять с лишним лет назад, я лишь чувствовала неумолимое приближение этой самой катастрофы. Я не знала, что послужит ее детонатором, что станет последней каплей, где и как рванет… Но я чувствовала, что конец уже не за горами. Финал болезненный и, возможно, даже страшный. Было тревожно, тоскливо, безнадежно. Муж хороший (ха-ха!), замечательный (да что там замечать-то?) и уже давно постылый (до физического ощущения его «лягушачьего» прикосновения). Так что личной жизни — никакой. Понимания среди близких — нулевое. Перед друзьями — вечная привычка держать фасон. А потому — обступающее со всех сторон одиночество. Одиночество в моменты грусти, страха, неуверенности в себе и, как следствие, ощущение конца жизни.

Конечно, главной бедой моей тогдашней жизни было отсутствие любви. Но не только. Из детства клейкой, липкой слизью тянулись очень тяжелые, нерешенные проблемы, которые не давали мне ни малейшего шанса быть счастливой, ибо сидели занозой в моем мозгу, в моей душе. И в то же время ни один человек на свете даже не подозревал, что все это мучает меня, подтачивая изо дня в день душевные и физические силы.

Кушать подано

У меня замолчал телефон. Поломка на линии… Почему он ломается, как только нужно срочно позвонить?! Пришлось идти по соседям, которых, конечно, не оказалось дома. Чертыхаясь, я накинула пальто и спустилась тремя этажами ниже, где жила семья дочкиной подружки: Аня, ее муж и тринадцатилетняя Катька. Благополучные, счастливые люди…

Дверь мне открыла Аня — без макияжа, в простом домашнем платье.

— Можно позвонить?

— Пожалуйста, — равнодушно бросила она, махнув в сторону комнаты, а сама ушла на кухню. От нее пахло спиртным или мне показалось?

Потом я заглянула к ней поблагодарить и обмерла. Аня, интеллигентная, всегда такая стильная и элегантная дама, сидела за столом, наливала себе из бутылки водку и закусывала ее круассаном.

— Ты чего, Ань?

— Ты про круассан? Знаю, не к водке. Но у меня ничего подходящего для закуски — одни йогурты в холодильнике.

— Я не про то. Еще только два часа… Да и с какого горя?

— А тебе никогда не хочется? Без горя… Садись, выпьем, поболтаем…

Через минуту Аня торжественно произносила тост:

— За наших детей и дорогих родителей! Ни тех, ни других мы не понимаем! — и одним глотком она выпила свою водку. Я пригубила совсем чуть-чуть и подумала, что если продолжать в таком темпе, то Аню скоро развезет, а я так и не узнаю, что произошло в этой образцово-показательной семье.

— Да все нормально! Просто… Знаешь, где сейчас моя Катька? К бабуле своей ненаглядной поехала. От меня защиты искать. Топнула ножкой, накричала: «Ты меня не любишь! Тебе нужна идеальная девочка! Значит, скоро ты меня возненавидишь!»

— В чем трагедия? Подумаешь, с дочкой повздорила, — удивилась я, тихонько убирая бутылку под стол.

— Нет! — вздохнула Аня. — Здесь не то. Моя мама… Как большинство наших родителей, детей военного и послевоенного времени, она мечтала, чтобы у дочери все сложилось. Это значит, все должно быть как у всех. Точнее, как у тех, кто имеет диплом о высшем образовании, уважаемую профессию, вовремя заводит семью, детей… Можно не продолжать? Я будто перечисляю в правильном порядке буквы русского алфавита.

В доме родителей постоянно клубился народ — филологическо-философский, интересный и неординарный. Я с детства слышала: твоя мама — умнейший человек, папа — талантливейший ученый, и ты, Анька, должна равняться на них.

Мама требовала, чтобы я тоже была идеалом. Во всем: в учебе, в музыкальных занятиях, в отношениях с подругами… А поскольку она была в моих глазах почти богом, самым справедливым и мудрым, у меня не возникало и тени сомнений в справедливости ее требований. Конечно, мама любила меня. А потому переживала, что дочь не блещет знаниями и эрудицией, и на городские олимпиады по разным предметам посылают других детей. Я училась ровно, на четверки. Иногда писала беспомощные стихи — сочинялось что-то под настроение — и никому их не показывала. Маму все это категорически не устраивало. «Ты что же себе думаешь? — воспитывала она меня. — Пора определяться, девочка. Думается, твоя дорога — университет, филфак. Начинай готовиться. Съезди туда, узнай про консультации». «Но мне это неинтересно, — слабо сопротивлялась я. — Не хочу на филфак». «А чего ты вообще хочешь?» — Мама повышала голос, а в ее красивых глазах мелькали нехорошие огоньки. «Еще не знаю, — бормотала я. — Не решила пока». «А вот я знаю, — чеканила мама. — Я решила. Ты у нас такая рохля, что сама никогда не добьешься успеха. Придется тебя в него тащить».

Рохля… Это она говорила, жалея и меня, и себя. Я-то знала, что она думала на самом деле: за что, мол, мне, такой талантливой и успешной, дочь серая и бесталанная! Повзрослев, я решила, что мама просто не понимает, что у меня может быть иная формула жизни, другая судьба. Первый бунт. Лет в пятнадцать я заявила: хочу хорошего мужа и родить троих детей! В этом смысл нормальной жизни! Господи, как презирала меня за это мама! «Рожальная машина. И больше никто». Я так плакала! Теперь понимаю: она желала мне счастья и поэтому переживала не меньше моего. Такого счастья, каким она его себе представляла. Но никогда, понимаешь, никогда она не говорила мне об этом. «Ты должна то, должна это…» И никогда: «Ты должна быть счастливой».

Аня поискала глазами бутылку. Я решила ее отвлечь:

— Насколько я знаю, университет ты закончила, работаешь почти по специальности, хорошо зарабатываешь. Замуж вышла вовремя, дочь родила, когда положено…

— Да, да, да… И сейчас скажу то, что противоречит всему вышесказанному: я благодарна маме за насилие, которое она надо мною совершила. Я научилась наступать на горло своим порывам, а порой элементарной дури и лени. Стала сильной и уверенной в себе. Но счастье — это внутреннее ощущение, состояние души. Так вот, этого состояния нет. Я не умею быть счастливой. Я успешна, но не счастлива. Не несчастна, а не счастлива. Улавливаешь разницу?

Когда родилась Катька, я дала клятву над ее кроваткой: «Я ничего от тебя не потребую никогда! Только — будь! Здоровой, счастливой! Будь хоть дворником, хоть ларечницей — лишь бы тебе было хорошо». Но… произошла закономерная вещь: в какой-то момент я стала сравнивать ее с другими Машами, Ирами, Танями… «Ты все время ставишь Машу в пример. Ты любишь Машу больше меня?» — гневные Катькины слезы. «Не в том дело, между прочим». А, между прочим, в чем? В том, что уязвлена материнская гордыня? Какая-то Маша делает что-то лучше моей Кати?

У нас с Катькой начались конфликты. Вот маразм: такие знакомые конфликты! Пока она училась в начальной школе, я была либералкой: плюнь, доченька, не переживай из-за троек, главное — будь счастлива! Что же получилось у нас к седьмому классу? Тройки с двойками посыпались, как из рога изобилия. Меня в школу вызывали. Вашей дочери, видите ли, глубоко плевать на учебу. Девочка способная, но такое впечатление, что уроками просто брезгует, а учителей презирает. Пришлось давать «полный назад», чему Катька страшно удивилась: «А как же счастье? Я ведь счастлива!» Уж не буду воспроизводить то, что я ей внушала. Разумеется, ставила в пример себя, папу, твердила о том, как это замечательно — достичь успеха в жизни трудом, умом, усиленными занятиями.

Я должна была справиться с ее провалами в учебе. Справилась. Теперь твержу: она обязательно должна чего-то добиться в жизни. Ненавижу себя при этом. В результате Катька от меня отдалилась, часто убегает к моей маме. И буквально за полчаса до твоего прихода та позвонила и устроила мне по телефону разнос: «Чего ты на ребенка насела? Она уже боится тебя!»

— Ты что-нибудь понимаешь в этой жизни? — Аня так и не нашла спрятанную мной бутылку, вздохнула и закурила.

— Теперь знаю: если бы я плюнула на профессию, на карьеру и завела троих детей, то удавилась бы с тоски. Но я сделала так, как хотела мама.

— А почему ты уверена, что родив троих детей и посвятив себя им, погубила бы свою жизнь?

Ответом было недоумение:

— Это очевидно! А как же самореализация? Работа?

— А дети — не самореализация? И не работа?

Аня покачала головой.

— Ни в чем я не уверена. Я запуталась. Давай выпьем.

…Когда я вернулась к себе, телефон уже работал. На улице туманились сумерки. Пока возилась с ужином, вдруг вспомнила о том, как в юности бредила сценой, театром. Как топала ногами на родителей и вопила, что пойду только в ГИТИС и умру на сцене. «Какая актриса? — Кричала мама. — Я не позволю тебе ломать свою жизнь!» Потом они показали меня своему знакомому заслуженному артисту, который, выслушав басню Крылова в моем исполнении, проникновенно сказал: «Девочка, ты можешь поступить, я помогу, но всю жизнь ты будешь говорить на сцене «кушать подано!». Знаешь, что это такое?» Я настаивала на своем. Пусть «кушать подано», но ведь в театре! А там — кто знает, как повернется моя актерская судьба?

В жизни, спроектированной мамой, у меня все хорошо. Но, когда я бываю в театре, у меня перехватывает дыхание: этот запах, таинственное зазеркалье кулис, магия занавеса… Зачем я предала свою мечту? Но ведь — «кушать подано!» Пожизненное унижение. Или напрасно убитая мечта юности? Мама была права? Или все-таки человек сам должен пройти свой путь успеха либо провала? Меня не пустили в мечту или в иллюзию, ведущую к пропасти?

Не имея ответа, я, как и Аня, не знаю, как воспитывать своего ребенка. Кто возьмется судить и определять: вот мечта, достойная воплощения, а это — бяка, которую следует высмеять и подвергнуть обструкции? Счастлив тот, кто умеет отделять мух от котлет и владеет даром убеждения: вот, дитя мое, противные мухи, а вот — вкусные котлетки. Кушать подано!

* * *

Можно сказать, что это был краткий набросок идеи книги, которую я написала более десяти лет спустя. Но в то время я еще не пришла ни к каким определенным выводам о причинах произошедшего в моей жизни, а также между мной и мамой. Тогда еще я думала, что каждая мама любит своего ребенка и желает ему только добра. Какие-то другие крамольные мысли даже не смели появиться в голове.

В этой статье нет ни одного выдуманного эпизода. И даже диалоги с мамой почти слово в слово, как в реальности. Единственное… Я никогда не мучила и не дергала свою дочь. Сомнения в правильности моего материнского поведения одолевали меня, но совершенно по другому поводу: меня пугало, нельзя ли расценить мой принцип отношения к ней (лишь бы была счастлива и спокойна), как равнодушие? Ведь вот как мама билась со мной, кричала на меня, оскорбляла, даже унижала! Ведь от большой любви, не так ли? А я не могу так с дочкой, мне ее жалко… Может, я некудышная мамаша?

Это были не самые главные и не самые мучительные мысли. Видимо, тогда я еще не совсем понимала это, но отношения с матерью уже были моей огромной, рваной, незаживающей раной, боль от которой накладывала отпечаток на всю мою жизнь, на любые отношения с людьми и даже на мои мысли и чувства. Мы с матерью все больше отдалялись друг от друга, все хуже я ее понимала, все реже с ней соглашалась. Я не могла сообразить, что происходит в принципе, но главное — что происходит с моими чувствами? Будто я меньше стала ее любить! Я пугалась этого, мучилась диким чувством вины, будучи уверенной в том, что предавать материнскую любовь — самое последнее дело. Я не знала, что моя ошибка в изначальном посыле: предавать «материнскую любовь». А ее не было вовсе…

Я медленно теряла двух самых близких мне людей: маму и мужа. Не чувствовала, что они близкие. Было ощущение, что с каждым днем я будто делаю шаг от них, все дальше, каждый день по шажку, медленно, но верно…

Естественно, психическому здоровью это не способствовало. Все чаще чувствовался такой душевный дискомфорт, что хотелось выть, кричать, а уже нередко и… шагнуть из окна…

Я стала много думать о душевных болезнях, погружаясь в эти размышления, чувствуя, что со мной происходит что-то не то, меня грызет нечто помимо тех мучительных проблем, которые я вынесла из «счастливого» детства, и даже помимо потери любви к мужу. Пришло понимание: надо бы к врачу. Но я же себя и одернула: чем же мне поможет врач? Скажет, где искать любовь? Или сделает так, чтобы среди близких я не была одинока? Вряд ли это в его силах…

В общем, изводили меня эти вопросы и сомнения до невозможности. И, как водится, я не могла не выплеснуть свою боль на бумагу. Для «глянца», разумеется.

Ему говорили: «Брось!»

Уж сколько раз твердили людям: «Не зарекайтесь!» И не только от сумы да тюрьмы, а вообще — ни от чего. Это напоминание для слишком самоуверенных в своем здравомыслии, силе воли и духа. Ох, не зарекайтесь!

Десять лет назад Оля с Мишей сыграли веселую свадьбу. С самого начала у них было жилье — крохотная однокомнатная квартирка в Бирюлеве. Рай! Каждые выходные в их каморке собирались друзья по институту и уже по начавшейся интересной, хотя и абсолютно не денежной работе.

Отвлечемся, чтобы понять… Объясним, особенно тем самым здравомыслящим товарищам, что за человек Ольга. Отзывчивая, добрая. Взбалмошная, но отходчивая. Она с двенадцати лет писала неплохие рассказы, увлекалась театром. Но главное: Оля — человек, все принимающий близко к сердцу, и всякую чужую боль она чувствует, как свою. Про таких говорят: без кожи.

Может, и за это тоже Миша так любил свою молодую жену. Сам он, безусловно, юноша, твердо стоящий на земле. В двадцать лет разработал жизненный план: успешно окончить МГУ, параллельно работать программистом в фирме; после получения диплома устроиться в «самую-самую» компьютерную компанию и стать там незаменимым. Жениться на лучшей девушке (которую он и встретил на филологическом факультете университета). И к тридцати родить мальчика и девочку.

Оля не строила планов, а просто жила, наслаждаясь счастьем рядом с самым умным, добрым и талантливым человеком — Мишей.

Вдруг… Беда, как правило, ходит рука об руку с этим «вдруг». Случилось несчастье: под колесами грузовика погиб младший брат Оли — четырнадцатилетний Глеб. Миша впервые увидел, что значит «почернеть от горя»: лицо жены стало совсем темным, и только зеленые глаза горели огнем боли. Олина мама слегла: сердце отказывалось работать по-прежнему после происшедшего.

Шло лето 91-го, наступил август. Путч, три дня войны. Это потом «умники» скажут, что это был фарс, повернутся языки… Мы знаем о нескольких официально погибших. А знаем ли мы, сколько людей получили инфаркты, а то и скончались из-за этих событий, но не от пули, не под гусеницами танков, а от… ужаса перед возвратом известного кошмара? Олин папа родился в ссылке. Его отца расстреляли. Когда мальчику было пять, исчезла его мама. Страх был постоянным спутником этого доброго и, в глазах окружающих, сильного мужчины. Всю жизнь он панически боялся за семью. И когда по городу пошли танки, а по телевизору заговорили о «порядке», сердце Олиного папы, и так надорванное потерей сына, болезнью жены и многолетним страхом, не выдержало. Он умер, слушая вечерние новости.

— Я думаю, лучше всего молчать, — задумчиво произнесла Оля после похорон отца, как-то странно посмотрела на Мишу и… замолчала. День, два, неделя… Оля молчала. И часами смотрела в окно. Иногда ложилась на диван и тут же засыпала. Просыпалась — и опять смотрела в окно. Ела только после долгих Мишиных уговоров, да и то две ложки кашки, стакан кефира.

Она бросила работу в издательстве. Просто перестала туда ходить. Миша был вынужден все время договариваться в фирме о своем отсутствии, ибо боялся оставить жену одну. Поначалу все отнеслись к ситуации с пониманием. Поначалу… Еще ему надо было ездить к Олиной маме, помогать по хозяйству, приносить продукты.

А через полтора месяца Оля оказалась в больнице. Не будем вдаваться в медицинские диагнозы, скажем главное: нет, Оля не сошла с ума, но у нее случился нервный срыв, который в принципе вполне мог перейти в нечто более серьезное. Плохие врачи говорили Мише:

— Считай, что твоя жена — «шиза». Ты, парень, подумай, стоит ли свою жизнь губить? «Шиза» не лечится. Даже если приутихнет, в любой момент, так или иначе, взбрыкнет. Оно тебе надо?

Но нашелся очень хороший доктор, Сергей Сергеевич, который сказал:

— Ранимая девочка — и столько пережить! Наберись, Михаил, терпения, ей сейчас нужны время и твоя любовь.

— Какое время? — сквозь слезы, которых уже не стыдился, спросил Миша.

— Которое лечит.

Времени понадобилось — полтора месяца в стационаре, потом два — домашний уход.

— Старик, решай! — сказали Мише на работе, где «понимание» кончилось. — Ставку занимаешь, ни фига не делаешь, на работе почти не появляешься… Да и вообще — из-за чего сыр-бор?

Миша чувствовал, что коллег раздражает не сам факт ухаживания за больной женой, по причине чего «горит и летит» работа. Их раздражала забота о «шизе». Вот если бы Оля мучилась опухолью какой или язвой желудка — это святое. А то нервы, видите ли, игра в молчанку, отказ от еды!.. Словом, Миша уволился.

Эх, друзья-приятели. Ну, хоть бы один попытался понять!

— Я же люблю ее! — объяснял потрясенный душевной глухотой человечества Миша.

— Ты дурак! Хотел успеха, семьи нормальной! И в какое мусорное ведро ты все выбрасываешь?

На этой фразе Миша бросился бить морду говорящего.

И, наконец, самое больное…

— Ты у нас единственный сын, — плакала мама. — Мы с папой так радовались твоим успехам. И что теперь? Вечный уход за инвалидкой? И внуков нам никогда не видать?

— Мама… — укоризненно качал головой Миша, понимая, как безнадежно отдаляются в стан чужих его любимые родители.

Миша стал работать в двух местах — в котельной и разгружал вагоны. Работы сменные, ночные — очень удобно в смысле свободного времени, которое он полностью посвящал Оле.

— Вот увидишь, как все будет хорошо! — восклицал он, с ликованием замечая, что на лице жены появлялась слабая улыбка.

Что такое три-четыре месяца? Сезон. Квартал. Жизнь? К маю Оленька оправилась, стала почти прежней — улыбчивой и даже смешливой.

И вот она уже рвется работать, что-то пишет, ходит по издательским конторам, в конце концов, ей предлагают место редактора в начинающем издательстве.

Миша тоже устроился на работу, и все вроде пошло по-прежнему.

Все — да не все. «Друзьям», учившим его жизни в ту тяжелую зиму, больше не нашлось места рядом с Олей и Мишей. Навсегда душевно отдалились от сына родители. Даже теперь, когда у них есть чудесный шестилетний внук, они иногда испуганно поглядывают на Олю, словно ожидая от нее какой-нибудь безумной выходки. А ведь ни одного повода не было за прошедшие годы!

Тогда, в начале лета 92-го года, хороший доктор Сергей Сергеевич сказал Мише:

— Это не первый и не десятый случай в моей практике. Но один из немногих, когда такие, как ты, оттаскивают родных от края пропасти. С помощью всего лишь терпения и любви. Всего лишь… Однако не так уж много тех, кто способен на такие «пустяки».

Глеб — громкоголосый, зеленоглазый, очень похожий на Олю. В этом году идет в первый класс гимназии, куда поступил, пройдя сложный конкурс.

— Весьма способный мальчик, — сказали члены приемной комиссии. — Впрочем, чему удивляться: из такой семьи!

Семья что надо: мама — литературный редактор в известном книжном издательстве, папа — коммерческий директор компьютерной фирмы.

Кстати! Мишин план не выполнен до конца: еще не родилась дочка.

— Не за горами, — обещают Миша и Оля. В последнее время Михаил занялся поисками новой квартиры.

Для четверых нынешняя «двушка», пожалуй, маловата будет.

* * *

Перечитываю и удивляюсь, почему главный редактор опубликовал эту статью в журнале. Совсем не «глянцевая», хотя и с хэппи-эндом, но все равно грустная какая-то…

Если бы речь шла не о статейке в женском журнале, я сказала бы, что материал провидческий. Мне до сих пор удивительно…

До моего лечения у психиатров еще было лет семь, наверное. Но я уже понимала, ощущала, что такое депрессия. Своей героине я предложила пережить страшное горе, чтобы впасть в это состояние. Тогда я еще не ведала, что в тот же самый кошмар могут ввергнуть отнюдь не столь концентрированные катастрофические обстоятельства. Медленное вытягивание из человека нервов, «просто» травля и клевета, тоже вполне могут довести до тяжелой болезни. И еще… Я точно предугадала отношение многих и многих к таким заболеваниям, как депрессия, и вообще — ко всем болезням, относящимся к ведомству психиатров. Много лет спустя я столкнулась с этим в таком масштабе, что стало страшно от дикости, злобы и мракобесия большинства нашего населения. Все так и получилось, как я представила себе в статье. И даже хуже…

И еще одно — вроде как предчувствие… Когда я уже болела, некоторые врачи вкрадчиво спрашивали моего нового мужа: «Вы очень любите свою жену?» Под этим подразумевалось, сможет ли он выдержать мою болезнь, не сбежит ли через короткое время? Муж лишь недоуменно тряс головой: «Что вы имеете в виду? Конечно, люблю!»

Получилось все именно так оптимистично, как я напророчила. Терпение и любовь мужа да плюс грамотное лечение у очень хороших врачей (боже, как же трудно их найти!) сотворили «чудо»: я «вышла из сумрака», захотела жить дальше и стать счастливой. Ха, оказывается, журналисты тоже могут «кассандрить»!

А потерянные близкие и приятели… Что ж, очевидно, о них и жалеть не стоит. О таких! Зачем они нужны? И все равно жалко…

Но весь этот хэппи-энд был еще за горами, нескоро. Пока что я лишь ожидала катастрофы, связанной, прежде всего, с полным крушением моей семейной жизни. Причем, речь шла, конечно, о нелюбимом муже, но и родители отдалялись от меня все дальше и дальше… Видит бог, не по моему хотению.

Тогда же со мной стали происходить не очень радостные вещи. Пропала тяга к общению с людьми. «А зачем они нужны, люди? Если я вынуждена перед ними постоянно актерствовать, изображая неземное счастье жизни, если им по большому счету глубоко плевать на то, что на самом деле творится у меня в душе… Да я элементарно устала от постоянной игры на публику! И от людей я, кажется, тоже очень сильно утомилась…» И я не то, чтобы решила жить по-новому, а просто начала так себя вести, чтобы максимально сократить количество контактов и общения. Ну, на работе никуда не денешься, но после работы — все! Баста! Никаких «гостей» и «в гости». Люди, оставьте меня в покое!

Но признаваться откровенно, что со мной происходит, я, опять же, не могла. Поэтому придумала себе теорию… о которой и поведала в очередном журнальном материале.

Посторонним вход воспрещен

Лет пятнадцать назад дверь моего дома была открыта не только для многочисленных друзей, но и для приятелей друзей, а также случайных знакомых. Бесконечные Лены, Тани, нескончаемые Саши, Леши… Я стремилась познакомиться и навеки подружиться с миллионом человек. Душа была так же распахнута, как и дверь. Глубокое убеждение молодости: друзей должно быть много, а значит, любое знакомство — это шанс, который нельзя упускать. В толпе людей жадными глазами я искала взгляды тех, кто тоже ищет нового общения.

— Кто придет? — спрашивала я у устроителя домашней студенческой вечеринки.

— Полно народу! Славку, Сашку и Машку ты знаешь, так еще человек семь будут с параллельного потока.

Повод для ликования: новые знакомства! Шансы на новую дружбу и романтические встречи!

Сколько у меня было друзей? Школьных, институтских… Не известно, откуда взявшихся, не поддается подсчету. А потом… Началась взрослая жизнь. Работа. Коллеги, которых я сразу попыталась превратить в друзей: делилась с ними «серьезным и тайным», навязчиво интересовалась их театральными и музыкальными пристрастиями. Первое разочарование. Взрослые люди, обремененные проблемами и семьями, были милы и корректны, но на призыв: «В субботу — все ко мне!» — отвечали: «Спасибо, не получится». Потом «не получалось» прийти ко мне на день рождения, на Новый год… Да и меня почему-то никуда не приглашали. Я недоумевала и дулась. А своим старым приятелям жаловалась: мол, что за зануды! Какие у них интересы? Похоже, только кастрюли и магазины. Как можно так жить? Впрочем, наша компания тоже собиралась все реже. Нас постепенно затягивала большая жизнь. Кто-то женился, вышел замуж. Мы весело справляли свадьбы, после чего выяснялось, что некоторые новоиспеченные пары охладевали к дружеским попойкам. Было обидно. Нас становилось меньше.

Но… В один прекрасный момент выяснилось, что нам и в оставшемся составе неплохо. Правда, теперь мы меньше плясали и бесились, зато вели бесконечные разговоры. О работе, политике, детях.

Ах, дети… Нередко многие семейные дуэты не могли присутствовать на наших «сейшнах» из-за того, что «не с кем оставить». Если «не с кем оставить» становилось причиной, в силу которой почти никто не мог выбраться из дома, то принималось решение собраться вместе с наследниками. Это было не то, не то! Дети постоянно «звучали» и не давали расслабиться. Из-за них приходилось расходиться до полуночи, так и не пообщавшись всласть.

Все чаще мы с мужем находили радость встреч в узком кругу: всего две-три семейные пары. Прочих мы не видели месяцами. Часто вспоминали о них с нежностью, но не более того.

Увы (ура?), мы стали респектабельными, совсем взрослыми. Новых знакомых пропускаем сквозь некий фильтр, через который редко кто проходит. Этакий фильтр-барьер соответствия нашим убеждениям, интересам, вкусам. Откровенно говоря, сейчас всякое новое знакомство скорее обуза, ненужное напряжение, пустая трата времени.

Друзья уходят. Кто-то живет за океаном, кто-то, увы, ушел навсегда… С кем-то мы потеряли общий язык («Он банкир, купил «Кадиллак». Он уже не наш»). Казалось бы, любое знакомство — праздник, шанс! Ан нет. Свой уютный мир, обжитый только «своими», мы бережем от нашествия варягов. Как я теперь понимаю тех моих первых коллег! Сама стала такой. Молоденькая знакомая на работе теребит меня за рукав и уговаривает: «Приходи ко мне с мужем! Будет классная тусовка! Посидим, пивка попьем, а потом в клуб завеемся». Нет, юная подружка. Нам уютнее попить пивка дома. Уж лучше ты к нам. Мы пойдем к тебе в том случае, если не будет никакой тусовки: нам не нужны твои знакомые — разумеется, замечательные ребята, но для нас чужие, и ненужные.

От лишнего общения устаешь. Новых знакомств избегаешь. Что это — возраст? Мы всего лишь на полпути от тридцати к сорока. А может, подобное — закономерность? Юность ищет и с любопытством вертит носом по сторонам. Мы же всех уже нашли, а друзей после двадцати пяти приобретают крайне редко. Хочется надеяться, что впереди большая часть жизни, но вся ее суть — разработка и углубление уже нажитого, приобретенного. Что-то новое, возникающее вдруг, имеет отношение к карьере, работе, детям, но не к внутреннему миру, уже обустроенному. Друзья — это внутренний мир, то, что составляет часть души. Посторонним вход запрещен! Новые люди… Что ж, пусть попытаются прорваться через фильтр. Если захотят. Хотя нам и так, в нашем маленьком кругу, хорошо. Чужие здесь не ходят.

* * *

Оказывается, я стала просто взрослой и респектабельной. А на самом деле — уставшей и смурной. Люди, у которых все отлично, которые не воют волками, заводят знакомства до самой старости, радуются новым встречам не меньше, чем молодежь! На тот момент я уже этого не могла ни понять, ни представить. Чужим для меня становился весь мир…

Я видела, что вокруг полно людей, которые живут иначе. Опять и снова я думала о том, что не дано мне даже малейшего умения жить по-настоящему, быть счастливой. Но я не понимала, что самая главная причина заключалась в том, что рядом был ненужный, постылый мужчина. Если бы мне тогда кто-то объяснил эту простую истину, я не поверила бы. «Как? Вы считаете меня настолько примитивной, способной так страдать из-за присутствия в моей жизни не того мужчины?» — с возмущением спросила бы я. Теперь я точно знаю: да. И пусть меня побьют феминистки. При всем моем к ним уважении должна признать: я на собственном опыте убедилась, как это важно, как необходимо быть рядом с «твоей» половинкой! И вовсе не только женщине. Мужчины точно так же ищут любви и «той самой» женщины рядом. Для чего? Для счастья! Все, кто утверждает иное, оправдывают лишь свое одиночество, а вовсе не защищают право на отсутствие любви. Да, есть такое право, никто не спорит! Но это очень грустное право и мне искренне жаль людей, которые вынуждены им пользоваться.

Поэтому я никогда не спорю с теми, кто утверждает что человек разумный и развитый запросто может обойтись без «второй половинки», будучи самодостаточным и образованным. Я не спорю с ними, потому что понимаю: эти люди обделены, им не повезло, они не встретили… И я им очень-очень сочувствую. Простите меня, дорогие мои, если я делаю вам больно! Но я действительно так думаю, и дай вам бог того же!

Но я опять прыгнула в день сегодняшний. А тогда я сама этого еще не понимала, чувствовала себя ущербной и несчастной. По сей день меня занимает вопрос: а те люди, на которых я смотрела с завистью… те люди, которые жили полной, радостной жизнью, на самом деле были счастливы в своих любовях-браках или тоже играли роли, но просто еще не утомились от них так, как я?

Сколько процентов в любви… нет, скорее, в счастливой семейной жизни — секса, понимания, уважения? Как разделить, как понять, как измерить или взвесить? Без чего можно обойтись, а без чего немыслимо прожить и дня вместе? Эти вопросы вымучивали меня тогда до полного опустошения. Я занималась аутотренингом: у меня самый хороший в мире муж, он меня любит так, как никто, он честный и добрый, заботливый и терпеливый… «Ну и что? — орало моё нутро. — Я всё равно его не люблю!» Я его… жалею. Я к нему привыкла. И самое главное: он любит меня. Так какого черта мне нужно? Да никакого! Просто жить так больше было невыносимо.

И как меня прорвало написать саморазоблачительную статью — до сих пор загадка! Очевидно, от внутреннего напряжения я уже мало что соображала и выдавала себя с головой…

Мой любимый скелет

Он рядом со мной уже пятнадцать лет. Мы поженились, когда нам едва исполнилось по восемнадцать. Наши родители проявили удивительную лояльность — не возражали, не препятствовали, а говорили: ладно, поживите, все равно через полгода разбежитесь… Их убежденность в этом была столь велика, что у нас даже нормальной свадьбы не получилось. Родители решили: неловко устраивать большой бразильский карнавал ради семьи, созданной максимум на два квартала. Тогда мы с мужем не страдали от отсутствия праздника — нам и так было хорошо. Но сейчас мне немного грустно: не было у меня подвенечного платья, длинных белых перчаток до локтей, маленькой изящной шляпки с вуалеткой… Не было музыки в красивом зале и толпы гостей, восхищенных нами, красивыми и счастливыми. Был всего лишь районный ЗАГС, а потом мы поехали домой, где сидели за тривиальным столом имени салата оливье. Присутствовали только родители, ближайшие тетки-дядьки да моя школьная подруга. Жаль…

Жаль еще и потому, что мне ясно, как дважды два: другой семьи у меня в этой жизни не предвидится. Конечно, всякое может быть, и когда-нибудь наше совместное существование с мужем лопнет по всем швам, и мы разбежимся. Но даже в этом случае никакой другой мужчина, я думаю, не займет его место. Мой муж — единственный человек, который знает обо мне абсолютно все, вплоть до моих детских страхов, каких-то навязчивых мыслей, он досконально изучил все слабости моего характера. Говорят, родители любят нас любыми и примут всегда, несмотря ни на что. Ерунда! Родители всю жизнь лепят из нас «порядочных, честных, трудолюбивых». Им нужны лучшие в мире дети, других не надо. А вот мой муж действительно принимает меня такой, какая я есть — на все сто процентов. В его глазах я никогда ни в чем не виновата: что бы ни случилось — ни слова упрека, даже если я очевидно не права и сама это понимаю. Мама удивляется: «Твой муж за тебя убить может из-за пустяка. Тебя не тронешь!» Вот и не трогайте.

Итак, в глазах окружающих я — счастливейшая женщина, наша семья — образец для подражания и предмет зависти. Зависти для дураков. Есть мудрая английская поговорка о том, что в каждом доме — свой скелет в шкафу. Нашему скелету лет семь от роду, и он превратил нашу жизнь в кошмар. Никому такого не пожелаю. Трудно об этом говорить, но… Я совсем НЕ ХОЧУ моего мужа. Он — мой брат, отец, сын. Но не мужчина. Куда делись те пыл и страсть, которые сводили меня с ума пятнадцать лет назад? Ведь тогда стоило ему лишь пальцем ко мне прикоснуться, как у меня подгибались ноги. Теперь же…

Теперь меня раздражает все: дурацкая манера почесывать левое ухо во время серьезного разговора, вечно забытая на холодильнике расческа, привычка каждый вечер сорок минут сидеть в горячей ванне, совмещая это с чтением газет, сигаретами и чаем. Иногда меня выводит из себя даже запах одеколона, который я сама же и выбирала ему в подарок. Ведь Я покупала! МНЕ понравился этот аромат! В чем же дело? Мы теперь чаще спим раздельно. По моей, разумеется, инициативе. Я стараюсь лишний раз не дразнить его: хожу по квартире в чудовищном байковом халате и после работы сразу смываю весь макияж. Это не помогает. По утрам особенно. «Я — несвежая, страшная утренняя баба! — кричу я. — Любить такое чудище может только извращенец! Сходи к врачу, ты — потенциальный маньяк». Все его заверения, что «теплая и сонная» я особенно соблазнительна, только подогревают мою ярость.

Близость случается только после долгих и унизительных уговоров-торгов, я сжимаю зубы и отворачиваюсь, чтобы избежать поцелуя в губы. Несмотря на то, что в техническом смысле сам процесс проходит и заканчивается «как надо», я потом весь день хожу в отвратительном настроении…

Я вовсе не холодная женщина, даже более того. Я очень люблю эти плотские радости. А потому иногда бываю неверна мужу. Смешно звучит — «бываю неверна»? Но именно так и обстоит дело. У меня нет постоянного любовника, и временных нет тоже. Речь вообще не идет о таком понятии, как «любовник». Просто было несколько ситуаций, когда мне казалось, что опять пришло большое чувство, только новенькое, с иголочки, не потрепанное жизнью. И каждый раз я всерьез собиралась изменить свою судьбу, развестись… Потом понимала: ни один из этих мужчин не стоит моего мужа по самой главной шкале ценностей: отношению ко мне. Словом, я всегда возвращалась…

Он знает обо всех моих романах, всегда тяжело переживает их, в последний раз в его волосах заметно прибавилось седины. Он верен мне все эти годы… Так и тянет сказать: «как дурак»… Но признаюсь: стоит мне подумать о его возможной измене, как мир начинает рушиться, и я схожу с ума. Ревность? Но почему? Какое я имею право?

Моя подруга не нашла ничего лучшего, как дать совет в духе времени: ребята, сходите к сексопатологу. Чушь! Мы сами любому патологу все объясним о сексе. Ведь дело не в технике, не в кружевных наволочках и не в эротических эфирных маслах, неужели не ясно? Если бы все было так просто…

Порой я с тоской думаю: наверное, мне придется с этим жить и мириться, возможно, периодически погружаясь в очередную «любовь». Но хватит ли терпения у него?

Однажды он рассказал мне, что часто спрашивает себя: не колдовство ли все это? И хочет ли он от этого избавиться? Признался, что иногда хочет. Действительно, однажды он просто сбежал в длительную командировку. В другой раз, не выдержав моей истерики, швырнул в стену мою любимую фарфоровую чашку, видимо, для того, чтобы не ударить меня, настолько я его взбесила. Я хочу, чтобы рядом был только он. Мне ни с кем не бывает так спокойно и уютно. И поговорить о чем угодно я могу только с ним — никто не понимает меня лучше. После неторопливых проникновенных разговоров меня особенно угнетает чувство вины перед ним, и это — пытка. Но стоит мне поймать его игривый взгляд, как меня захлестывает волна раздражения. И это тоже — пытка. Тупик?

* * *

Помню вопросы некоторых коллег:

И о ком же это? Откуда взяла?

Отсюда! — с неизменной улыбкой отвечала я, стуча пальцем себе по лбу и изображая деревянный звук. Обычное хохмачество, снова театр…

Но нашлись некоторые друзья, хорошие друзья, которые прочитав этот материал, сказали общим знакомым:

— У Кати что-то в жизни не так!

— Ой, да ну! — морщились знакомые. — Не выдумывайте. Все у нее отлично, вы же знаете. Так, для журнальчика сочиняет всякие глупости.

— Нет, с Катей действительно творится неладное, ей хреново.

Моя добрая подруга, которой принадлежат эти слова, рассказала мне об этих обсуждениях много лет спустя. Но и она не решилась тогда подойти ко мне с расспросами и сочувствием. Я ведь в то время уже практически никого к себе близко не подпускала. Даже друзей.

Так что же следовало из моей статьи? Что главное — это секс? Пожалуй, теперь скажу, что нет. Уважение и взаимопонимание необходимы не меньше. Но без секса пары быть не может. И это закон, который (увы! или — ура!) не нам отменять, и бороться с ним бессмысленно.

Я поняла, что мой муж — это удобный байковый халат, пушистые домашние тапочки, теплый плед — в общем, что-то такое домашнее и удобное для быта. И еще он немножко собачка — преданная, верная. Про уважение я и не заикнулась. А уж про понимание… Какое, к чертям, понимание, если мужчина лезет в постель к женщине, не соображая, что отвратителен ей физически? Значит, либо ни фига не понимает, либо ему на это чихать? Оба варианта «хороши» для семейной жизни, не находите?

Я писала очередную статью о себе, не подозревая, что скоро дождусь своего светлого часа. Оставалось всего ничего — года три-четыре. Я дождалась встречи с любовью всей моей жизни. Но вместе с ней я дождалась тяжелого расставания с первым мужем и с иллюзиями о его замечательных качествах, в которых я почему-то была уверена («Ах, обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад!»). На самом деле оказалось, что собачка очень злая, кусачая и мстительная.

Мне оставалось три-четыре года до полного разрыва с родными по крови людьми. Правда, мы и так год за годом теряли теплоту отношений и взаимопонимание. Приход в мою жизнь счастья они не смогли вынести и объявили войну мне, моему любимому и даже моей дочери.

Сейчас уже все позади, огромная, очень значимая часть жизни прожита. Я шуршу журналами с моими статьями, перечитываю, вспоминаю и понимаю, что любимая работа оказалась еще и летописью жизни. Подписанные разными именами (у меня было три псевдонима, потому что иногда в одном и том же номере публиковалось несколько моих материалов), все эти статьи содержали часть судьбы автора. Собрав их воедино наподибие пазлов, читатель мог бы представить себе мою жизнь и в лицах, и в событиях.

Ведь журналист-очеркист (а то, что я писала можно условно отнести к жанру очерка нравов), как и писатель, невольно наделяет каждый свой персонаж, любого своего героя собственными качествами, наряжает его в свою одежду и, наоборот, представляет себя в его обличии. Я же «нагло» списывала большинство своих героинь с себя. А почему нет? Ведь заявил же великий Флобер, что мадам Бовари — это он. Я только учусь у классиков…

В советские времена редакции газет и журналов были завалены письмами читателей. Любая публикация вызывала эпистолярный отклик. В постсоветский период река читательской почты превратилась в засыхающий ручеек. А мне так хотелось иметь обратную связь с моими читателями, в первую очередь, конечно, с читательницами. С ними я могла быть откровенной, как с незнакомым попутчиком в поезде, ведь среди «своих» я была в маске. Но, увы, писем почти не было. Все изменилось в последние годы с бурным развитием Интернета. Теперь я получаю тысячекратную (это не преувеличение) компенсацию за недобор двух предыдущих десятилетий. Каждая моя публикация в мировой паутине почти мгновенно вызывает поток комментариев и электронных писем. Благодаря им я теперь знаю об отношениях между женщинами и мужчинами, между родителями и детьми — а это основные темы моей журналистской работы — гораздо больше, чем раньше. Точнее будет вместо слова «больше» употребить слово «глубже», потому что рассказы моих комментаторов и корреспондентов, скорее, дали мне большую глубину понимания различных вариантов отношений, чем расширили мои представления о типах таких отношений.

…Да, я уже давно на светлой стороне той улицы, которую себе придумала как иллюстрацию к своей жизни. Но есть мое прошлое, те времена, когда я была молода, моя дочь была маленькой, а рядом со мной были другие люди. Это все еще бОльшая часть моей жизни… Поэтому я до сих пор совершаю мысленные экскурсии по мрачной стороне этой улицы. Разумеется, в этой метафоре есть некое преувеличение, может быть, даже гротеск. Не всегда все было настолько ужасно и жутко… Но крокодилы по той стороне бродили и шакалы забегали. Возможно, есть они там и по сей день, но только теперь никому из злобных хищников меня не достать. А мысленные походы в «тень» нужны мне не только для исследований, но и для того, чтобы лишний раз убедиться, насколько светло на моей стороне. У меня теперь есть самое главное: любовь.

Поймала себя на мысли, что сейчас, вполне возможно, я не смогла бы выдавать на гора столько статей на семейно-любовно-нравственные темы. Откуда черпать вдохновение? Меня не крючит, не раздирает, у меня ничего не болит. Я просто счастлива и люблю. Творчество питается страданиями. Ну, и бог с ним, с творчеством в женском «глянце»!

А весь ворох старых журналов я закину подальше, на антресоли. Пусть это документальное свидетельство моего прежнего душевного раздрая, страданий, жизни без любви, женского и семейного одиночества пылится подальше от меня и моего счастья. Тоже мне, романтическо-меланхолический «глянец»!

Хм, а вы как думали?

Послесловие

Да-да, не писать мне больше про любовные драмы! Кончились они в моей жизни (тьфу, тьфу, тьфу!), вспомнила я про них, перечитав и переосмыслив заново свои старые публикации, а поводов для новых материалов на «женскую» тему, к счастью, пока нет.

Живу у моря, на курорте (сбылась детская мечта «жить на курорте»), в совершенно другой жизни, ином обществе с другими отношениями. В том числе, между мужчинами и женщинами. Все не так, как у нас. Пока наблюдаю. Могу поделиться кое-чем с читателями, думаю, это будет небезынтересно для них.

Итак, израильские мужчины и женщины. С иными, чем у нас, представлениями, абсолютно другим воспитанием, «не нашими» установками. Я еще очень плохо знаю, какими, у меня не получается влезать внутрь израильских семей и разбираться. Но мне уже ясно, что установки эти более патриархальные, чем у нас. Семья более традиционная и «заточенная» на вечные ценности, на детей и дом. Хорошо ли это для таких, как мы? Бог знает… Вроде бы при этом женщины здесь, если хотят, вполне могут делать карьеру. И как у них получается совмещать эти ценности и работу? Или не очень получается? Не знаю пока.

Я могу оценивать лишь то, что вижу извне. А снаружи, знаете ли, картинка очень даже привлекательная! Здесь нет ощущения, которое очень часто возникает у нас, что вокруг сплошные матери-одиночки. Ведь у нас именно женщины всегда гуляют с детьми, даже в выходные и праздники, они, и только они, таскают деток по поликлиникам, а также с колясками ежедневно делают закупки всего необходимого в магазинах. Мужья при этом не присутствуют или крайне редко бывают рядом. Даже в выходные… Для наших мужчин выходной — это день отдыха, желательно дома с газетой. Или время, чтобы пойти в «гараж» (какое-то удивительное место мужских посиделок, такое же святое, как бабушкины скамейки). Возню с детьми папаши не воспринимают, как отдых, она не доставляет им никакой радости. Да и вообще — не мужичье это дело, с коляской таскаться и ребенка «гулять».

Когда-то я частенько ездила отдыхать в Турцию. С дочкой вдвоем. Почему-то с детьми среди российских туристов в большинстве своем были только мамаши. Конечно, были и полные семьи — папа, мама, дети, иногда и бабушки с дедушками. Но мы сейчас о большинстве. Поначалу турки очень удивлялись такому раскладу и иногда даже спрашивали: почему у вас так много одиноких женщин с детьми? Приходилось объяснять, что в основном у всех этих дам есть мужья, но они так заняты на работе, ну очень заняты! Удивление турок понятно: они привыкли к другим туристам, например, к немецким гостям — полным, нормальным семьям, где с детишками возятся папа и мама совершенно наравне, пожалуй, даже папа больше, потому что из-за напряженной работы не часто у него получается в обычное время вдоволь с ними наиграться и нагуляться. Это для него — счастье, каким странным не покажется подобное для большинства наших папаш. Ведь если наши все-таки едут с семьей на курорт, то главным развлечением для них становится тотальная дегустация жидкого «ол инклюзива» или походы в «качалку», ну, в крайнем случае, «отсыпание» на полную катушку в номере или на пляжном лежаке. Разве нет?

В Израиле картинка — прямо противоположная нашей, похожая на немецкую. Только, пожалуй, еще убедительнее… Хотя, возможно, это потому, что немцев я не видела в обыденной жизни. А израильтян вижу. И что же я вижу?

Выходной день, мы с мужем идем прогуляться по набережной, а навстречу нам… два квадратных «качка» в шортах-миди, с татуировками и проколотыми во всех местах ушами, не торопясь идут по улице и… везут коляски с крохотными детками, которые, натурально, спят. «Квадраты» бредут рядышком, негромко беседуя между собой — ну чисто гуляющие мамашки! Дойдя до конца улицы, они разворачиваются и идут обратно, все также мирно беседуя и нежно держась своими ручищами за тонкие ручки колясок.

Само собой, мы похихикали по-доброму, обсудили эту картинку и пошли дальше. И кто же нам движется навстречу? Еще один бугай-бугаище уже в коротких шортах а-ля сатиновые трусы, в майке с какой-то устрашающей надписью и… с колясочкой, в которой сладко сопит малыш.

Это в выходной день папашки дали отдохнуть своим женам. Впрочем, не только это… Думаю, что им самим было очень приятно погулять со своими куклятами. И почему-то (не знаете, почему?) им не пришло в голову в выходной «сходить в гараж» и накачаться пивом.

А сколько я вижу на пляже крепких, красивых мужиков, которые весело и заботливо играют со своими детками, и на их лицах (на папашкиных) написано полное счастье. А деток чаще всего двое-трое… Папаша посадил одного на свои плечи, с другим, самым старшим, о чем-то разговаривает, а младшенького держит подмышкой. Мамочка отдыхает на лежаке, но я точно знаю, что она уже приготовила обед для всей оравы. А если папочка на пляже с детьми один, значит, именно в это время мама занимается приготовлением еды.

Сравнение вас не сильно расстроило? Честное слово, я не хотела…

Израильские мужчины, как это водится на Востоке, весьма темпераментны, страстны и охочи до женского полу. Что есть, то есть. Но никогда в жизни израильский муж не бросит ни жену, ни детей, даже ради самой «большой любви». Не стоит об этом и мечтать! Он может навешать сколько угодно развесистой лапши на ушки своей любовницы, но она будет большой дурой, если поверит в обещание израильтянина жениться, как только разберется с женой, ведь она у него, понимаешь, не очень здоровая, он так просто не может уйти. Для разнообразия может быть какая другая жалостливая история. Хотя нередко они даже не заморачиваются придумыванием сказок для идиоток, просто честно предлагают секс безо всяких обязательств. Хочешь — вперед, рассчитываешь на нечто большее — лейтраот.[4]

Поэтому хочу предупредить своих соотечественниц, которые рассчитывают на израильских мужчин, как на транспортное средство, чтобы уехать заграницу: не стоит особенно об этом мечтать и сверкать своими прелестями под купальниками мини-бикини на местных пляжах. Нормальные здешние мужики на вас не женятся. Вам могут помочь аутсайдеры, неинтересные внешне и неуспешные в жизни, но их можно взять и голыми руками, без голых ног и прочих обнаженностей. А израильские красавцы (ух, какие тут есть мужчины — закачаешься!), у которых все хорошо, «безнадежно» принадлежат своим израильским же женам. Такие вот дела…

…Казалось бы — для чего такое невеселое для читательниц послесловие? А для того, чтобы поняли дорогие мои соотечественницы: нельзя так тупо терпеть все то, что нам не нравится. Надо стремиться к лучшему, а уж нам есть, к чему стремиться, надо предъявлять к мужчинам высокие требования… но и самим соответствовать… Как и чему? Каждый выбирает для себя и по себе. Кому-то, возможно, и муж с «гаражом» по выходным мил и нужен. И к себе не хочется предъявлять никаких претензий и требований. Так ведь проще… Но отчего же тогда стон стоит по всей Руси великой: «Все мужики — козлы!». А ему вторит не менее печальное: «Все бабы — дуры!» Это ведь наше, родное, эксклюзивное. Может, пора уже что-то менять? А кто нам поменяет, кроме нас самих?

Такая вот ловушка для двоих. Будем выбираться?

Примечания

1

см. фильм «Ирония судьбы»

2

Льюис Кэролл Писательница на заборе — персонаж из «Алисы в стране чудес» Льюиса Кэролла

3

от названия известной книги «Домострой» — надеюсь, мои грамотные читатели прекрасно знают, что это такое

4

«пока» — иврит

Content

Катерина Шпиллер
LOVЕушка для мужчин и женщин

Прыжок через крокодила

От ненависти до любви

Бертолуччи против айсберга в океане

О Любви безграничной

Душечка из Ясенева

Желание выжить или оправдание порока?

Идейный роман

Свалка личных проблем

Перетасуй нас, господи!

«Халатность»

Мама! Надень халат!

Отелло нам кланялся…

Страсти по неандертальцам

Соперница

Мистер Клуни, купите помидоров!

Семейный бригадный подряд

Синдром Пигмалиона

Париж по секрету

Новый старый шанс

Глянцевая политинформация

Кто будет патроны подавать?

«Я плохой физик и плохая жена»

Никудышная мать?

Защищая мужчин

Дуэль или мордобой?

О сложностях любви и нелюбви

Ах, оставьте эти глупости!

Не дарили — и не надо!

День Лайзы

Мечта или химера?

Капитан Грэй, следователь по особо важным делам, или Вечное Ожидание Любви

Моя жена — не падшая женщина!

Посредники любви

Обман, нас возвышающий?

Маска или ложь? Роль или лицемерие?

На пороге катастрофы и новой жизни

Кушать подано

Ему говорили: «Брось!»

Посторонним вход воспрещен

Мой любимый скелет

Послесловие

Примечания