Сергей Дубянский

Деревянный каземат

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Через открытую дверь в комнату, громко именовавшуюся «торговым залом», давно вошла единственная и абсолютно бесперспективная посетительница – жара. Ее сопровождали огромные мухи, жужжавшие на разные голоса и никак не реагировавшие на «липучку», подвешенную над прилавком. Мелкие насекомые почему-то попадались в эту примитивную ловушку, а «монстры» – нет. Но закрывать дверь Катя не хотела, потому что тогда дурманящие запахи мыла, дешевых духов, дезодорантов и стиральных порошков, становились просто тошнотворными. Нормальный хозяин давно б поставил кондиционер, еще десять лет назад переставший являться «чудом техники», но у Андрея никак не хватало денег. Глядя на «Ауди», которую он купил всего полгода назад, такое объяснение выглядело смешным, только, вот, проверить кредитоспособность хозяина продавцы не могли; впрочем, они обе и так были уверены – это очередная «лапша на уши», столь обычная в нашем бизнесе.

Катя сидела на старом стуле, который сама же принесла из дома, и сквозь стеклянную грань куба с зубными пастами тоскливо смотрела на улицу. Остановка транспорта находилась прямо напротив, и она видела, как открываются двери автобусов и маршруток, выпуская людей с покрывалами, торчащими из пакетов; ракетками для бадминтона и пляжными сумками, в которых отчетливо выпирали большие пластиковые бутылки.

Громко беседуя, люди огибали магазинчик и устремлялись вниз по улочке, которая, перебравшись через железнодорожное полотно, приводила их к вожделенной воде. Правда, водохранилище еще с мая подернулось зеленоватой ряской, но в такую погоду многие уже не обращали внимания на грозные предупреждения областной СЭС.

Нельзя сказать, чтоб и Катя особо вникала в их суть, но ей просто было физически противно залезать в «грязную лужу», поэтому в свой единственный выходной она предпочитала выезжать за город на электричке, благо, та останавливалась в каких-то пятистах метрах. В рабочие дни времени на это не хватало, и приходилось довольствоваться летним душем; люди, живущие в квартирах, не могли даже представить, какое это замечательное изобретение человечества – не душная ванная, «окованная» кафелем, а душ, в который свешиваются гроздья спелых вишен, и слышно пение птиц! Да и находился он прямо во дворе – до него не надо было тащиться полтора километра по пыльной улице, мимо Бима (только не белого с черным ухом, а рыжего с весело закрученным хвостом), прятавшегося от жары под низким деревянным крыльцом; мимо Катиной матери, которая весь день копалась в огороде, несмотря на то, что вечером будет стонать и жаловаться на головную боль…

Иногда Кате казалось, что мать – мазохистка, и специально делает все, чтоб сократить свой срок пребывания на земле. Иначе никак невозможно объяснить ее патологическую страсть к сельскому хозяйству, приносившему урожаи лишь укропа с петрушкой – остальное почему-то сохло, болело, гнило. Катя, вот, точно знала, что ей не дано «ковыряться» в земле, и не ковырялась. Хотя и то, чем она занималась, не приносило, ни морального, ни материального удовлетворения. Все-таки, наверное, ее призвание – медицина, только начинать надо было не с медицинского училища (совершенно ведь не обязательно, как говорил отец, «сначала ощутить вкус профессии»), а сразу кидаться на штурм академии. Неспроста ж два года работы в больнице вспоминалась, как самое радостное и веселое время. Нет, в ожоговом отделении поначалу было даже страшновато, зато в глазном – одно удовольствие… хотя тогда она жила полноценной жизнью – с мужем, в отдельной квартире. Может, и это еще накладывало отпечаток на окраску воспоминаний?..

Впрочем, жизнь не закончилась – это Катя решила для себя уже давно. Сейчас лишь временное затишье – «перегруппировка войск», как сказал бы бывший муж. Казалось, он даже дома не снимал портупею, но все равно (если, конечно, трезво взглянуть на вещи) он был хорошим. А все хорошее почему-то заканчивается. Зато должно начаться новое; нужен только толчок, чтоб изменить жизнь. Синица в руках, может, и лучше непонятного журавля, но сейчас-то у нее даже не синица, а так, воробей с перебитым крылом. …Значит, еще не наступил момент, хотя я чувствую, что скоро. Уже очень скоро!.. Кате порой становилось дурно от созерцания коробочек и тюбиков, от запахов парфюмерии, от покупателей, которых она и так ежедневно видела через забор своего дома, от бестолковой Ольги, торговавшей в соседней комнате авто-косметикой(!).

…Прозорливый ты наш!.. – ехидно подумала Катя, вспомнив, как Андрей обосновал необходимость в их магазине столь несуразного отдела. Оказывается, в двух остановках открылся новый автосервис, и, исходя из этого, люди почему-то должны остановиться возле их лавчонки, чтоб приобрести всякие масла, мастики и прочую ерунду. План, конечно, хитроумный, но гораздо проще им было сделать это прямо на месте, поэтому автомобили лихо проносились мимо, не обращая внимания на бледно-лиловую вывеску «Бытовая химия. Косметика», под которой добавились тощие буквы «Авто».

…Кстати, интересно, как там у Ольги?.. – скучающий Катин ум искал себе применения, – ну, не воруем мы, не воруем!.. Тридцать рублей – разве это недостача?.. – Катя даже помнила солидного мужика на иномарке, который не постеснялся прихватить с прилавка лишний шампунь, – наверное, так и делаются большие деньги – тащишь в дом каждую копейку и, вообще, все, что плохо лежит… Ну, да бог ему судья…

Халатик, одетый прямо на голое тело, прилип к спине. Катя брезгливо повела плечами. …Вымазаться что ли «Рексоной» с головы до ног? Благо, ее целая полка… Однако вместо этого Катя вышла в крохотный тамбур. Когда-то, при жизни бабы Маши, здесь находились сени; лежал половик, висели букетики всяких трав, а в той комнате, где сейчас работает Ольга, располагалась кухня. На месте ее отдела – гостиная, а там, где подсобка – спальня. Катя помнила это, потому что мать дружила с бабой Машей. Да и все тут, если не дружили, то, по крайней мере, знали друг друга в лицо. С одной стороны, это было хорошо, потому что бытовые проблемы легче решать сообща, но, с другой, когда твою личную жизнь обсуждает вся улица, тоже не самый приятный вариант. Особенно это раздражало Катю лет в пятнадцать; теперь-то она уже никому не интересна – двадцатишестилетняя тетка. Да и «заинтересованные лица» постарели, не до того им теперь.

Катя остановилась в дверях, прислонившись к относительно прохладному косяку.

– И как тут? – спросила она таким тоном, будто являлась, по меньшей мере, совладелицей магазина.

– Сейчас, – Андрей сосредоточенно давил кнопки маленького калькулятора, а Ольга стояла рядом, глядя на его неуклюжие пальцы. В тишине две огромные мухи гонялись друг за другом, противно жужжа и звонко ударяясь в стекла витрин.

Катя уже хотела вернуться на рабочее место, когда Андрей наконец поднял голову.

– Итого, – объявил он торжественно, – недостача – одна тысяча пятьсот шестьдесят шесть рублей.

– Сколько?!.. – испугалась Ольга.

– Тысяча пятьсот шестьдесят шесть.

– Точно, три канистры «Visco». Я их не могу найти…

– Небось, заставила куда-нибудь, – вмешалась Катя.

– Куда? Вот оно все, – Ольга жестом обвела комнату.

– Три канистры – это не кусок мыла, чтоб их так запросто украсть. Это придется возмещать, – довольно заключил Андрей. (Оборот в отделе был настолько мизерным, что он, видимо, радовался даже такому способу реализации товара).

– Подожди, Андрюш, – Ольга почему-то покраснела, – что ж мне, полмесяца бесплатно работать?

– А я здесь при чем?

Катя разглядывала витрину, в поисках моторного масла по восемьсот пять рублей, и наконец нашла. Ярко зеленые канистры стояли в самом крайнем стеклянном кубе, который от стены отделяло сантиметров тридцать. Она ловко просунула в щель руку и вытащив канистру, поставила ее на прилавок.

– А делается это очень просто, – пояснила она.

– Вот так, три канистры, да? – Андрей расхохотался.

– Можно несколько раз заходить. Раз в неделю, например.

– Это только ты можешь додуматься, – фыркнул Андрей.

– Да? Зря ты так считаешь. У меня, вон, солидный мужик шампунь спер за двадцать восемь рублей. Между прочим, это ты, Андрей, должен был тут хоть фанерку поставить.

– Кать, иди на свое место, – сказал он строго, чувствуя, что, в принципе, продавщица права.

– Оль, а ты что молчишь? – возмутилась Катя, – он тебя обдирает, как хочет, а ты молчишь! Будешь сидеть тут, от жары дохнуть, да еще и бесплатно! Год кондиционер обещает, так хоть бы вентилятор принес!..

По взгляду Андрея Катя поняла, что ляпнула лишнее, к тому же, в неподходящий момент, поэтому быстро ретировалась и даже закрыла за собой дверь.

…Сейчас он и мне устроит, – подумала она, возвращаясь за прилавок. Но почему-то не возникло, ни страха, ни досады; скорее, бравада – как в училище, когда первый раз делала укол не манекену, а живому человеку. Тогда она тоже подумала – у меня все получится, и получилось – больной даже ничего не почувствовал…

– Значит, тебе не нравится тут работать? – спросил Андрей, появляясь на пороге.

– Ну, почему? – Катя пожала плечами, – нормально. Еще б кондиционер, да зарплату поприличней…

– А мне не нормально! – перебил хозяин.

– Чем же? У меня в отделе порядок.

– Тем, что ты суешь нос не в свои дела! Указываешь, что мне надо делать! Тем, что всех считаешь жуликами! При таком настрое работать с людьми нельзя!

Первые два аргумента Катя оставила без внимания – в них имелась доля истины, а, вот, с последним готова была поспорить.

– Хочешь эксперимент? Ну, например… – она обернулась к полкам с товаром, – возьмем «Persil». Стоит он двадцать девять рублей. Я поставлю ценник «тридцать девять», а продавать буду, как положено. Посмотрим, сколько человек скажут, что я ошиблась, и вернут червонец. За неделю! Давай?

Сначала Андрей смотрел на нее с недоумением, осмысливая предложение, а потом сделал совершенно неординарный вывод.

– Значит, так ты тут и зарабатываешь? Меняешь ценники, когда захочешь…

– Ты что, дурак?! – Катя возмутилась. Ей даже в голову не приходило сделать такое на полном серьезе, тем более, покупатели, в основном, были одни и те же, знавшие ее с детства.

– Я не дурак, – зловеще ответил Андрей, – вот что, Катерина, мне кажется, мы с тобой не сработаемся.

– То есть, ты меня увольняешь?

– Я тебе предлагаю уйти. Доработаешь эту неделю…

– А чего дорабатывать? – Катя почувствовала неожиданный азарт. Она даже не думала, чем будет заниматься дальше, но унижаться и просить, никогда не станет! Тем более, хозяин, есть хозяин – если он решил, то жизни ей все равно не будет, и чего целую неделю мотать себе нервы? Улыбнувшись, она демонстративно направилась в подсобку.

– Ты куда? – крикнул Андрей.

– Переодеться. Или хочешь, чтоб я еще и стриптиз тебе устраивала за такую-то зарплату?.. – она захлопнула дверь.

– Ну, подожди, – Андрей зашел за прилавок, но открыть дверь не решился, – так не делают. Я ж должен найти замену.

– Да? – Катя уже сбросила халатик и стояла, держа в руках футболку, словно решая, надевать ее или нет, ведь переодеваться обратно она не станет ни за что.

– Да. Кать, ну, давай расстанемся по-человечески, – голос Андрея стал просящим и совсем не строгим.

– По-человечески – это значит, ты мне выходное пособие заплатишь? – Катя натянула футболку, потому что знала – этого он не сделает никогда.

– Причем тут пособие?

– А остальное – не «по-человечески», – она надела шорты и резким движением застегнула молнию, – можешь входить.

Андрей открыл дверь; огляделся, привыкая к полумраку.

– Халат я сама покупала, – свернув, Катя засунула его в пакет, – кружка тоже моя… полотенце мое. Стул пусть остается на память, все равно в сарае валялся. Да, еще туалетная бумага…

– Кать, ну подожди.

– А чего ждать? Ты мне все популярно разъяснил. Для твоей торговой точки я не гожусь.

Андрею вдруг стало жаль расставаться с продавщицей – конечно, это «черт не метле», зато все ее знают, и она знает всех. …А насчет кондиционера, может, она и права…

– Вентилятор я завтра привезу, хочешь? – кинул он последний козырь.

– Привози. Хоть Ольга во благе поработает, – Катя взяла пакет, – за отработанные дни зарплату отдашь или потом зайти?

Андрей понял, что даже если не отдаст деньги, то удержать ее все равно не удастся – зато, какая слава пойдет о нем среди потенциальных покупателей!..

– Возьми из кассы, – разрешил он.

– Думаешь, я уже восемьсот рублей наторговала? – Катя рассмеялась, – святая наивность…

Она вышла из подсобки и открыла кассу.

– Тут триста с «хвостиком».

Андрей со вздохом достал пятисотку, и Катя небрежно сунула ее в карман.

– Значит, я забираю еще двести семьдесят, – уточнила она.

– Хватит тебе. Этот тридцатник…

– Порядок, есть порядок. Проворонила, значит, сама виновата, – отсчитав деньги, она сунула их в тот же карман. Огляделась так, словно никогда больше не вернется сюда, даже в качестве покупателя, и не придумав, чем бы красиво завершить отношения, сказала примирительно:

– Кстати, Танька Соколова рвалась сюда. Имей в виду.

– У нее ж ребенок маленький.

– И что? Ребенок с бабушкой. А соскучится… ну, побегает тут полчасика. Зато девка ответственная. Она своему Лешке скажет, так он все дырки собственноручно заделает, причем, на халяву. Это так, информация к размышлению.

Катя вышла на крыльцо и невольно остановилась. Да, в магазине было душно, но там воздух, будто лежал ватным комом – здесь же он лениво ворочался, отталкиваясь от деревьев, заборов, и каждое его прикосновение обжигало кожу. Катя представила, каково людям, которые толкались в проезжавшем мимо автобусе, и решила, что лучше всего идти домой, тем более, она еще не придумала, что предпримет дальше.

…С другой стороны, главное сделано – невидимый журавль уже закурлыкал в небе, а синица, которая приносит в клювике денежки на хлеб и колбаску… да куда она денется? Вон, на нашем рыночке понастроили столько павильонов! Ходить, правда, целую остановку, но, как говорил покойник-отец: – Бешеной собаке – семь верст не крюк. А уж ежели я чего решила, то и есть та самая «бешеная собака»…

Обогнав папашу, несшего на плечах кроху-дочку, и при этом старавшегося не наступить на сына, вертевшегося под ногами, Катя вошла к себе в калитку. Матери в огороде не было. Видимо, ее наконец осенила мысль, что самую жару лучше все-таки пережидать дома.

Первым делом Катя прошла на кухню и открыв холодильник, налила холодного, кислого кваса; припала к стакану, спокойно думая, что ангина ей обеспечена, но разве это повод, чтоб лишать себя удовольствия? Выпив залпом, стукнула стаканом о стол, будто осушила рюмку водки.

– Кто там? – послышалось из комнаты.

– Это я, мам.

– А что так рано?

Заскрипела кровать, и в двери появилась седая благообразная женщина; только несмываемая травяная зелень на руках ломала этот образ строгой гувернантки на пенсии.

– Я уволилась, – ответила Катя беззаботно, – надоело.

– Как? – не поняла мать, – просто взяла и уволилась?

– А что тут сложного? – Катя рассмеялась. Настроение было таким, словно она только что одержала Великую Победу.

– И что? – мать не охала, не возмущалась – вообще, в некоторых вопросах она была женщиной очень разумной; наверное, поэтому Катя иногда любила выслушивать ее мнение, хотя, в конечном итоге, все равно поступала по-своему.

– Ничего, – она подошла к матери и обняла ее, невольно почувствовав, как та похудела, но это совсем не от плохого питания – стареет человек.

Они уселись в комнате, куда солнце не пробивалось сквозь задернутые шторы, и полумрак создавал иллюзию прохлады.

– Все нормально, – продолжала Катя, – понимаешь, надоело работать за такие деньги в таких условиях, а тут повод подвернулся – я все и высказала, а Андрею не понравилось.

Мать вздохнула.

– Не расстраивайся, – Катя погладила ее по голове, – сегодня же поеду к Ирке. Помнишь, Круглову? В училище вместе учились – подруга моя лепшая. Весной она мне рассказывала, что устроилась в «крутую» контору. Зарплата – не выговоришь; ходит – плащик кожаный, сапожки…

– Она тебя что, приглашала?

– Нет, но если она устроилась, то почему я не могу? Такая же медсестра, в чем разница?.. Эх, вдвоем мы там всех на уши поставим!.. А нет, так, знаешь, сколько магазинов по городу? Только надоело торговать, хочется чего поинтереснее…

– Ну, смотри, – мать снова вздохнула, но на этот раз, вроде, облегченно, – а то на одну мою пенсию трудно прожить.

– Не забивай голову, мам. Сейчас жара немного спадет, и поеду, – Катя встала и снова отправилась на кухню за квасом.

* * *

Старое желтое здание, соседствовавшее с магазином, носившим забавное название «Папа Карло», находилось возле «толпы», занявшей весь Центральный стадион, кроме трибун и футбольного поля. Правда, Катю слегка смутило, что о фирме «Компромисс» не сообщала ни одна из многочисленных вывесок на фасаде, да и внутри не было стрелок-указателей; тем не менее, она вошла; изучив таблички на первых двух этажах, поднялась на третий и сразу увидела красивую вывеску «ЗАО Компромисс», отсекавшую почти треть коридора. Дальше находились массивные коричневые двери без опознавательных знаков; за одной из них негромко играла музыка, и осторожно заглянув, Катя решила, что это приемная. …Где еще бывают такие классные кресла, стол с кучей телефонов, посуда в шкафу?.. А за внутренней дверью, небось, под музыку балдеет главный шеф. Хорошо они тут устроились…

Людей в комнате не было, и Катя приоткрыла следующую дверь. Там оказалось шесть девушек (среди них и Ира); перед каждой стоял компьютер, и все внимательно следили за мониторами, периодически щелкая по клавишам. Жалюзи были закрыты, поэтому слышалось только жужжание одинокой мухи – совсем, как в ее магазине …то есть, бывшем моем…

Ира подняла голову; смотрела долго и удивленно, а потом, что-то шепнув соседке, встала. В Катином представлении сотрудница солидной фирмы не должна бы носить такую короткую юбку и блузку с таким вырезом, но эти вольности с лихвой компенсировало жутко серьезное лицо. Цокая высоченными шпильками, Ира прошествовала по проходу, разделявшему столы, и улыбнулась лишь выйдя в коридор и прикрыв дверь.

– Привет. Какими судьбами? Я еще смотрю, ты или не ты.

– Привет. Ну, ты смотришься однако!..

– Как?

– Не то, чтоб «панельно», но уж слишком сексуально, – Катя хихикнула, пытаясь соотнести два образа подруги, разделенные десятью годами жизни, но ничего не получилось. Хотя, может, это первое впечатление, а если они, как раньше, усядутся в укромном уголке, да «зацепятся языками»…

– Ты просто или по делу?

– По делу.

– Слушай, я в пять заканчиваю. Подожди меня внизу – сейчас все равно поговорить не дадут, – Ира направилась обратно на рабочее место, а Катя попыталась представить ее, ставящей клизму, и чуть не расхохоталась. А ведь это ж было! Потом она вообразила себя такой же куколкой, незаметно шуршащей за компьютером – картинка получилась не менее противоестественной, чем Ира с клизмой.

…Но поговорить все-таки надо, ведь не знаешь, где найдешь, где потеряешь… Взглянув на часы, Катя вышла на улицу. …Еще только три!.. Можно, конечно, мотнуться домой… а, с другой стороны, восемьсот колов-то, вот они. Неизвестно, правда, когда будет следующее поступление, но уж мороженое в нормальном кафе я имею право себе позволить!..

Она остановилась, прикидывая, куда лучше пойти. На проспекте ей не нравилось – там всегда было слишком много народа, и приходилось долго стоять у кого-нибудь за спиной, ожидая места (цветные шарики в вазочке за это время оползали, превращаясь в серо-буро-малиновую кашу), и Катя задумчиво побрела вдоль стадиона.

– …Катерин! Случайно не к нам?

Она обернулась. Дима – ее хозяин в те времена, когда она работала на «толпе», курил возле своего «Форда», и приветливо помахал рукой. Расстались они не так, как с Андреем, а по-дружески – просто Кате надоело вечно стоять в луже и мокнуть в старой дырявой палатке, только и всего.

– Привет, – Катя улыбнулась, – ты палатку новую купил, чтоб к себе звать?

– Бери круче, – Дима довольно надул щеки, – магазин построил, так что приходи.

– И сколько платишь?

– Три штуки, как всегда.

– Опять три штуки, – Катя вздохнула.

– А ты сколько хочешь?

– То, что хочу, я и не выговорю, – Катя игриво подмигнула, – ладно, я подумаю.

– Подумай, а то девчонки в один голос твердят, что без тебя им скучно. Кстати, а сейчас ты где?

– Нигде. Ищу, вот, работу.

– Так в чем дело?!..

– Говорю ж, подумаю, – и Катя пошла дальше.

Перспектива не казалась слишком радужной, но, по крайней мере, наличие запасного варианта освобождало голову от безрадостных мыслей о распределении материной пенсии на тридцать бесконечных дней. Задумавшись, она свернула за угол и чуть не врезалась в девушку; подняла голову, чтоб извиниться. …О, блин! Не зря говорят, что Воронеж – маленький и тесный!.. А наштукатурилась-то!.. И гриву выбелила!..

– Катька! – воскликнула девушка.

– Наташка, тебя и не узнать!

Они молниеносно обнялись, тут же отстранились и замолчали, придирчиво разглядывая друг друга. Масса информации, скопившейся за… да больше десяти лет прошло!.. готова была хлынуть потоком; только, вот, с чего начать?..

– Ну, ты как? – Наташа, наконец, дала толчок разговору.

– Нормально, – Катя вдруг поняла, что для нее это емкое слово характеризует все прошедшие годы, а для постороннего слушателя не значит ровным счетом ничего. Посмотрела на часы, – вообще-то, у меня есть чуть-чуть времени…

– Так пойдем, посидим где-нибудь. Сто лет тебя не видела!

Быстро перебежав улицу, они уселись за столик летнего кафе, которое Катя не причислила к разряду «нормальных», но искать чего-то другого уже не хотелось.

– Ты и не изменилась – все такая же, – Наташа подперла ладонями лицо, внимательно изучая бывшую одноклассницу.

– Да уж, конечно…

– Замуж-то вышла?

– Вышла и снова зашла, – Катя рассмеялась, – как в песне: «Красивая и смелая дорогу перешла…»

– Дети есть?

– Слава богу, не успели.

– А у меня дочка во второй класс ходит.

– Так родить-то, дело дурацкое, а потом?.. Вот, выйду за миллионера, сразу нарожаю кучу. Буду на «Мерсе» возить их в колледж, в бассейн…

– Дурочка ты, – заключила Наташа.

– Да не дурочка я, – Катя вздохнула, но не в ее правилах было жаловаться на жизнь, поэтому она спросила, – ты-то как?

– Я хорошо. Муж бизнесмен; не миллионер, но все же. Зимой в Австрию ездили, на лыжах катались…

– А ты умеешь? – удивилась Катя.

– Нет, но… – Наташа сделала невинные глаза, – все равно прикольно. Там такие ресторанчики клёвые.

Катя не знала, что сказать. У нее с детства отложилась мысль, что каждый получает исключительно то, чего заслуживает, и за любой, внезапно свалившийся подарок судьбы, тоже приходится платить – суть праздника лишь в том, что подарок заворачивают в красивую обертку. Словно подтверждая эту не убиенную формулу, Наташа вздохнула.

– Знаешь, поначалу я просто балдела, а потом чувствую, что угасаю. Скучно до безумия…

Катя подумала, что, скорее всего, это попытка примерить маску эдакой пресытившейся жизнью светской львицы, но не собиралась никого ни в чем уличать.

– А где сейчас дочка?.. – напомнила она.

– Дочка с няней; еще гувернантка ходит, – Наташа махнула рукой, развеяв образ идеальной мамаши, – я, тут, мужика завела. Знаешь, как адреналина добавляет?

– Как ты в школе была потаскушкой, так и осталась…

– Прямо уж, – Наташа обиделась, – сколько у меня их тогда было? Вовка Кривцов, да Макс. А у самой-то?

– Ладно, – Катя решила, что перебирать прошлое в таких подробностях не имеет смысла; в то время у нее тоже было много пацанов, только она не спала с ними, в отличие от Наташки…

– Заказывать что-нибудь будем? – спросила Наташа.

Катя решила, что дальнейший разговор вряд ли получится естественным и откровенным. Вечно ее язык все портил!..

– Не, пойду я, наверное, – она посмотрела на часы, – меня уже ждут. Наташ, ты не обижайся; это я так…

– Ладно, чего там, – видимо, удовлетворенная извинением, Наташа улыбнулась, – может, ты и права. Но от этого я ж не делаюсь хуже, правда?

– Правда, – честно согласилась Катя.

– Возьми, – открыв сумочку, Наташа протянула визитку, – звони, если скучно станет.

Катя повертела в руках тоненький картонный прямоугольник, где значились фамилия, имя и номер мобильного телефона – ни фирмы, ни должности. (…Впрочем, откуда б им взяться?..) и четко увидела эту визитку в виде газетного объявления рубрики «Досуг», но на этот раз ей хватило такта, чтоб промолчать.

– Позвоню, – сказала она, – пока.

– Пока, – Наташа сделала прощальный жест, несколько раз резко сжав пальцы с длинными бледно-зелеными ногтями, словно пыталась дотянуться до Кати, и тут же отключившись от общения, повернулась к плотному ряду бутылок с пивом, которой пестрел за стойкой.

Катя вынырнула из-под тента и пошла вперед, чтоб, миновав «толпу», вернуться к офису «Компромисса» с другой стороны. …Блин, придумают же название! Интересно, это просто так или оно что-то символизирует?.. Наташина история сразу сгладилась в памяти, а пройдя еще метров двести, Катя уже окончательно забыла о ней, сосредоточившись на предстоящем разговоре. …Конечно, хорошо б работать в такой конторе, получать такую зарплату, носить такие шмотки, только… Ирка-то как понеслась работать!.. Даже не поболтали. А чайку попить?.. Я сдохну с такими порядками… Да и компьютер, блин… Для нее он являлся одушевленным существом, чудом выпавшим из теории эволюции Дарвина.

По привычке, забежав в пару магазинов и сравнив цены с ценами Андрея (хотя, в принципе, ей это уже и не требовалось), Катя неожиданно обнаружила, что три часа, казавшиеся ужасно длинными в своей бесполезности, прошли. «Толпа» опустела и машины разъехались, освободив место для редких гуляющих парочек, а Ира уже стояла у входа, разглядывая прохожих.

…Прям, модель, – решила Катя, – хотя, одень меня так, я буду смотреться не хуже… Особой зависти при этом она не испытала, скорее, чисто женское состояние собственной нереализованности. Мужчина, как правило, страдает, когда ему не удается продемонстрировать, либо мозги, либо бицепсы, а женщина – внешность.

– Еще пять минут, – подходя, Катя постучала по часикам.

– Нас пораньше отпустили, – Ира двинулась в направлении небольшого сквера, – ну, рассказывай. Как жизнь?

– Разве то жизнь? – Катя махнула рукой, – опять уволилась.

– А что так?

– Не сошлись характерами с шефом. Да и надоело мне сидеть в его лавке.

– Значит, так, – Ира принялась загибать пальцы, – больницу я не считаю. Потом ты работала в аптеке; потом пошла в косметологи, потом в менеджеры, потом торговала на «толпе»…

– Ты еще забыла «Avon», – Катя прикрыла ее ладонь своей, – ну, не нравится мне все это, и платят мало.

– И что теперь?

– Не знаю, – Катя замолчала, надеясь, что Ира продолжит сама, ведь близкие подруги должны понимать друг друга с полуслова, но ее взгляд рассеянно блуждал по лицам прохожих, по домам и автомобилям.

– Пойдем, покурим, – предложила Ира.

Они как раз подошли к скверу, через который широкая аллея вела к Камерному театру. Старые деревья, которые уже были старыми, когда ни о каком театре никто не помышлял, а располагался здесь обычный Дворец культуры, жадно поглощали жару. Место было очень уютное, и потому здесь отсутствовали скамейки; казалось бы, в таком подходе напрочь отсутствовала логика, но в России логика своя – иначе б вокруг мгновенно появились окурки, пустые банки и прочий мусор. Ира остановилась под деревом; не спеша скомкала шуршащую упаковку с новой пачки и не найдя урну, сунула обратно в сумочку; достала зажигалку.

– А ты, как в училище бросила, так больше и не куришь?

– Да меня отец на всю жизнь «закодировал».

– Чо, правда? – Ира вытаращила глаза, – а ты не рассказывала. Прям, реально к экстрасенсу водил? Прикольно!

…Прикольней некуда, – подумала Катя, но, с другой стороны, сама она давно пришла к выводу, что отец, скорее всего, поступил правильно, а, значит, и стыдиться тут нечего.

– Никуда меня не водили – «экстрасенсов» у нас в саду, знаешь, сколько росло?.. Что, не въехала? – Катя засмеялась, – короче, гости у нас были. Я под шумок выскочила курнуть, и отец меня застукал. А у нас семья сплошь некурящая…

– У меня, вроде, тоже, – Ира пожала плечами, – и что?

– Так отец же агрессивно некурящий был. Короче, дядя Вова положил передо мной сигареты, мать принесла из сада прутья, а отец спустил трусы (прикинь, это при гостях!), да так высек, что я три дня сидеть не могла; даже в училище не ходила.

– Садизм какой-то…

– Я отца после этого, прям, возненавидела! А сейчас понимаю, в том возрасте только так и можно отучить от вредных привычек, а умные беседы… слушай, – Катя весело прищурилась, – давай, тебя тоже «закодируем»? Я, как лучшая подруга…

– Иди ты, дура! – Ира испуганно сплюнула через плечо, – не буду я ничего бросать! Моему шефу нравится, когда я курю, а слово шефа у нас – закон.

– Слушай, – Катя обрадовалась, что разговор сам собой повернул в нужное русло, – а он меня на работу не возьмет? Ты ж знаешь, я легко обучаемая, все на лету хватаю.

– Тебя, точно, не возьмет, – неожиданно отрезала Ира.

– Что, рожей не вышла?

– Не в роже дело; он только замужних берет.

– С чего такая дискриминация?

– А такие, вот, условия контракта.

– Странно… – Катя решила, что это лишь отговорка, но не поняла ее смысла – делить им, вроде, было нечего; наоборот, на пару у них всегда все получалось лучше, чем по одиночке.

– Только между нами, – Ира почувствовала, что подруга обиделась, – никому, ладно?

– Кому мне болтать-то? – удивилась Катя.

– Нас там восемь девок, – Ира наклонилась, словно даже в пустом парке кто-то мог их услышать, – а шеф – мужик; бабла у него – немеряно…

– А замужество причем?

– Притом. Только никому, да?.. Имеет он нас всех.

– Что, в натуре? – опешила Катя.

– Да уж не в эротических фантазиях! Вызывает, типа, в кабинет, с документами. Бумаги на стол, а тебя на диван…

– Кошмар, извращенец какой-то!..

– Почему извращенец? – Ира пожала плечами, – за такие бабки, какие он платит…

– То есть вы, типа, проститутки?

– Зачем же так? – Ира усмехнулась, – проститутки – это те, кто со всеми подряд, а мы, скорее, гарем. Не знаю, чем в свободное время занимаются наложницы у шейхов, а мы консалтингом, бухгалтерией, юриспруденцией…

– Слушай, – Катя мотнула головой, пытаясь обуздать взбунтовавшееся сознание, – неужто, правда, такое возможно? В наше время, в нашем городе?..

– И в наше время, и в нашем городе…

– Нет, такая работа, точно, не по мне, но все-таки не пойму – почему он берет замужних? Казалось бы, наоборот…

– А потому что он умный! – перебила Ира, – он же берет не абы кого, а тех, кто замужем за богатыми папиками; тех, кому уже обрыдло таскаться по бутикам и всяким салонам в сопровождении охраны; тех, кому нужен экстрим! Да и бабки, о которых муж не знает, лишними не будут, а то в один прекрасный день выставит на улицу с голой жопой… короче, там у всех свои тараканы.

– А если мужья узнают? Не боитесь?

– Типун тебе на язык! – Ира испуганно сплюнула, – реально одна Ленка постоянно ссыт по этому поводу; даже увольняться собралась, а шеф ей такое порт-фолио выкатил! Похоже, у него в кабинете еще и камеры стоят. Так она, бедная, теперь куда бечь не знает – прикинь, если он мужу фотки отправит? Да ей, вообще, не жить тогда.

– Какие-то ужасы… – вопросов у Кати было множество, но она выбрала один, причем, не самый главный, – и часто он вас?..

– Когда как, но всегда должна быть готовность номер один. А за что, думаешь, он нам по штуке «зелени» платит? – Ира воодушевилась, заговорив про деньги, – за «старшего референта», да? За то, что мы на компьютере тюкаем?.. Прикинь, а Ленка – дура!.. Я, говорит, двухмесячную зарплату отдам, только помогите свалить отсюда; достала, блин!..

– За два месяца – это две штуки баксов, да? И за такие бабки она ничего не может решить? Наняла б крепких ребят…

– Каких ребят!.. – Ира рассмеялась, – ты даже не представляешь, с какими людьми шеф общается! Там всем ребятам головы на раз посшибают!

– Все равно что-то можно придумать – безвыходных ситуаций не бывает.

– Если хочешь, придумай, – бросив сигарету, Ира вдавила ее в землю, – бабки она отдаст, отвечаю.

– Правда? – Катя не ожидала такого поворота.

– А что? – Ира пожала плечами, – нам спокойнее будет без этой психопатки. Идем, посидим, а то выстроились, как две дуры.

Они вышли из сквера; обрывки разговоров, смех, да и просто встречные лица создавали совсем другое настроение, но Катина мысль замерла в трепетном восторге: …Две штуки баксов, чтоб избавить девку от морального урода – это ж классный вариант! А там, глядишь, и остальные подтянутся. Они, небось, просто боятся его – никогда не поверю, что им нравится, когда их тупо трахают, даже за большие бабки!.. А что если оформить себя частным предпринимателем и разруливать всякие такие истории? Да с моей-то фантазией!..

Не сговариваясь, они свернули в красно-белый шатер, где сидели лишь двое мужчин, ведших беседу с калькуляторами в руках. Проходя мимо стойки, Ира прихватила две маленькие бутылочки пива, орешки и водрузила все это на свободный столик. Перегретая ткань излучала душное тепло и специфический запах пыли.

– Знаешь, – Ира закурила, – зря я тебе все это рассказала.

– Почему?

– Ты ж максималистка; сгоряча какую-нибудь фигню сотворишь… – на протестующий Катин жест Ира погрозила пальцем, – я тебя знаю. А шеф стопроцентно вычислит, что мы подруги и все такое. И куда я тогда? Меня, извини, там все устраивает. Нет, муж у меня классный, но он в своих проблемах; я для него, типа, мебель, а он – благодетель, добытчик; я должна быть ему благодарна по гроб жизни за то, что с барского плеча подкидывает мне немного бабла. Он может так прямо не говорит, но он это думает; ты меня понимаешь?

– Наверное, – Катя вспомнила самые пронзительные моменты своей семейной жизни – ей тоже не хватало, именно, любви и денег, причем, одно цеплялось за другое, и неизвестно, что являлось первичным. Когда нет денег даже на колготки, и любовь не греет; а когда нет любви, хочется хотя бы денег… Впрочем, открылось это ей только сейчас, а тогда все воспринималось как временные трудности; еще полгода, год – все наладится, и уж тогда!.. Да, тогда все у них было прекрасно, если б еще не закончилось так, как закончилось…

Катин агрессивный пыл поугас, хотя предложенная схема отношений продолжала выглядеть совершенно дико. Может, в мусульманском мире, о котором она знала лишь понаслышке, такой вариант и естественен, но здесь, где бабы «входят в горящие избы» и «останавливают коней»! …Зачем, вот, ему их восемь? – вдруг подумала Катя, – почему нельзя спать с одной, и давать ей по штуке в месяц «на булавки»?..

– А жена у него есть? – продолжила она мысль вслух.

– Понятия не имею, – Ира беззаботно пожала плечами, – лично мне, без разницы – он сам по себе замечательный, – больше она не нашла аргументов и отпив пива, вдруг сказала, – так что давай закроем тему. Я тебе ничего не рассказывала, да?

– Хозяин – барин, – Катя разочарованно вздохнула, но сделала это для Иры, прекрасно понимая, что другого варианта за раз заработать столько денег, у нее не будет никогда; и как же можно от него отказываться?..

– Ну, мне пора, – Ира посмотрела на часы, – а то муж ревнует, если я задерживаюсь, не поставив его в известность.

Катя чуть не расхохоталась от столь трепетной заботы, но вовремя сообразила, что так недолго и потерять лучшую подругу, поэтому понимающе кивнув, сделала серьезное лицо.

– Пока. Звони, если что.

Она дождалась, пока Ира поймает такси, и оставив недопитое пиво, направилась к остановке, придирчиво изучая проходящих мимо женщин и прикидывая, кто из них мог бы согласиться работать в «Компромиссе». Конечно, у нее были свои критерии, но в итоге получалось не так уж и мало…

Домой Катя вернулась не расстроенная, но задумчивая.

– Как дела? – мать сразу появилась из комнаты.

– Работу мне уже предложили; опять в магазине, так что не пропадем, – отрапортовала она бодро.

– А Ира твоя что сказала?

– Ой, у нее там все очень сложно. Боюсь, я не справлюсь.

– Видишь, все-таки надо было учиться, – мать вздохнула.

Катя не стала напоминать, кто отговорил ее идти в институт сразу после школы. Да и знала б она, что дело вовсе не в образовании, а, скорее, в воспитании. …Вот, у Наташки таких проблем наверняка б не стояло… Мысль еще не оформилась окончательно, но Катя чувствовала, что та уже появилась.

– Чем теперь торговать будешь? – спросила мать.

– Снова обувью.

Тема показалась настолько скучной, что Катя поспешила сбежать от дальнейших расспросов в свою комнату. Сбросила одежду, пахшую несвежим телом, и облачившись в купальник, вышла во двор. Летний душ являлся неизменным ритуалом – без него она не ощущала комфорта.

Обычно ласковые струи смывали все накопившиеся за день проблемы, деля день на две части – суетную и вольную, когда можно расслабиться и принадлежать только самой себе, но сегодня почему-то проблемы не уходили. Наверное, впечатления оказались слишком сильными, чтоб избавиться от них так просто.

Катя вышла из душа и остановилась посреди дорожки, ожидая, пока заходящее солнце высушит кожу, сделав ее гладкой и бархатистой. Сквозь редкий забор она видела изнуренных жарой «пляжников», понуро поднимавшихся с берега. Дети хныкали и просились на руки, но уставшие родители только одергивали их, отгоняя, словно уличных собачонок.

…Они ж знали, чем все закончится, – подумала Катя, – и, тем не менее, шли. После такого отдыха надо еще два дня дома отлеживаться… Так и мы, знаем, чем все заканчивается, но почему-то думаем, что, именно, у нас оно обернется по-другому. Поэтому, на фиг, философию! Каждый в жизни устраивается сам, и надо всего лишь решить, что делать дальше – идти к Димке в магазин или?.. Коробки с обувью вызывали, если не отвращение, то изначальную усталость и хандру, хотя Катя еще не видела, ни их, ни нового магазина. …Все-таки приятней заработать две штуки баксов… блин, это ж больше года торчать за прилавком!.. Этот убийственный аргумент окончательно рассеял остававшиеся смутные сомнения, и следующая мысль уже была совершенно четкой: …И как же без помощи Ирки выйти на эту Лену?..

Солнце почти зашло, и на пороге появилась мать, направляясь в свой любимый огород. Катя уже знала, что сейчас потребуется принести воды или продернуть какую-нибудь грядку, поэтому предпочла поскорее скрыться в доме.

* * *

К вечеру Катины мысли не только не обрели конкретики, а, наоборот, расползлись, рождая новые и новые варианты, один фантастичнее другого. Собственные идеи мешались со сценами из сериалов; мечты, прошедшие тяжкий путь трансформации от «принца на белом коне» до «хорошей зарплаты и мужика, несильно пьющего» путались с рассказами подруг, явно приукрашавших свою жизнь, чтоб не выглядеть законченными неудачницами. Она даже не стала смотреть телевизор, чтоб не разрушить этот сложный узор, из которого каким-то образом должно было возникнуть верное решение.

– Спокойной ночи, – мать заглянула в комнату.

– Ты уже спать? – удивилась Катя.

– Так двенадцать, – мать подозрительно взглянула на дочь, – у тебя, точно, ничего не случилось?

– Точно, – Катя послала воздушный поцелуй; едва дверь закрылась, она улеглась на спину, подняв повыше подушку, и уставилась в окно. Огромная луна пристально разглядывала в комнату. Темные рельефы лунных гор и впадин нечеткими мазками набрасывали контур лица, которому можно было придать любое выражение и даже портретное сходство. Только сходство, с кем? Никто из ее знакомых не мог претендовать на то, чтоб сравниться с лунным ликом. Значит, это незнакомое лицо, но очень хочется его увидеть…

Вдруг под напором холодного света окно распахнулось. Стекло, до этого являвшееся преградой, перестало сдерживать его, и луч втянулся в комнату, обретя форму человека в белых одеждах. Катя почувствовала, как он легко поднимает ее на руки, переносит через подоконник и дальше… дальше они летят! Прохладный ветер ласкал Катино тело, лицо, а волосы, ставшие длинными, как никогда, щекотали спину.

Полет, правда, длился не долго. Белое облако, вместе со своей ношей, стало опускаться, и когда Катины ноги коснулись земли, исчезло вовсе. Она увидела, что находится перед дворцом (какими их изображают в детских книжках), огороженным высокой глухой стеной, но не успела толком осмотреться, потому что из роскошных врат появилась танцовщица, одетая в подобие юбки из тонких нитей с нанизанными на них блестящими бусинами. Бусины вместе с браслетами на руках и монисто на шее, при каждом движении издавали приятный перезвон. Рядом с танцовщицей смешно кружились маленькие мужчины в вышитых золотом мундирах и женщины в балетных пачках, из-под которых почему-то торчали пушистые хвосты.

Двигаясь в ритме восточных танцев, девушка приблизилась и взяла Катю за руку. Ее пальцы оказались настолько холодными, что Катя вздрогнула, и от этого картина резко изменилась. Дворец превратился в ветхую лачугу, человечки – в собак и кошек, сохранивших прежние костюмы и по инерции продолжавших кружиться, будто ничего и не произошло. Наверное, это выглядело б смешно, если б не холод, исходивший от рук танцовщицы, которая уже вела Катю к дому, но не к главному входу с полуразрушенным крыльцом, а к другой, низенькой двери. Когда дверь открылась, впереди возникла темная лестница, ведшая в подвал. Катя рванулась наверх, но руки танцовщицы держали ее, словно клещи; при этом она смеялась и взглянув ей в лицо, Катя узнала Наташку. Рванулась сильнее, но школьная подруга держала ее спокойно и уверенно, хотя и не прилагала никаких видимых усилий. В этот момент снова появилось белое облако. Холодная рука тут же разжалась, а облако подхватило Катю, подняло над землей, над домом, вновь превратившимся во дворец…

– Куда мы летим?! – воскликнула Катя, боясь, что облако занесет ее в гораздо более жуткое место, но облако молчало, – куда мы летим?!!.. – она попыталась схватить, ударить своего похитителя, но разве можно ударить воздух?..

Они поднимались все выше, и скоро уже стало невозможно разобрать, где земля, а где луна, потому что они обе сделались практически одинаковыми.

Катя почувствовала под собой опору; попыталась повернуться. Диван скрипнул. Она открыла глаза и в ужасе увидела яркий диск (…Луна или Земля?..), но в следующее мгновенье разглядела перекладины окна, отделявшего ее от светила. …Значит, я все-таки в своей комнате, – облегченно перевела дыхание, – блин, приснится ж такое!.. А Наташка что там делала?.. Наташка… Видимо, ее сознание все время работало над поставленной задачей, в конце концов, выдав результат в столь аллегорической форме, и пока сон не улетучился, Катя успела поймать его основную идею. …Конечно! Только Наташку можно заслать в «Компромисс»! Если ей по жизни не хватает приключений, то там она найдет их более, чем достаточно!.. И она покажет мне Лену, а дальше – мои проблемы, – Катя посмотрела на часы, – и спала-то она всего два часа. До утра еще так далеко!..

Она встала, включила свет, остановилась посреди комнаты, внимательно изучая знакомые вещи и выбирая, к чему б приложить внезапно пробудившуюся энергию, но так и не нашла. Подошла к окну. Ночной пейзаж завораживал, а знакомые предметы обретали новое значение. Казалось, достаточно только приблизиться к ним, чтоб тут же оказаться в другом измерении; в мире, где протекает совсем другая жизнь, и действуют другие законы. Дополняя это ощущение, в комнату вползал тяжелый, дурманящий запах маттиолы.

Подчиняясь внезапному влечению, Катя осторожно прошла по темному коридору, неслышно повернула ключ и шагнула на крыльцо. В то же мгновение ночь приняла ее в свои объятия, окрасив, как и все вокруг, в серебристые тона, наполнив удивительным ароматами (…и куда они исчезают днем?..); в уши ворвалась перекличка цикад, и даже резкий стук колес и гудки тепловозов не выпадали из общего настроения.

Катя несколько раз вдохнула теплый, но не раскаленный воздух. (…И почему все не наоборот, ведь гораздо правильнее днем спать, а ночью пробуждаться вместе с природой?..)

– Не делай этого, – вдруг раздался голос за спиной.

– Чего? – не поняла Катя, подумав, что проснулась мать и тоже вышла из душной комнаты, подышать. Обернулась – дверь закрыта; на крыльце тоже никого.

Первая возникшая мысль оказалась и самой логичной – она не просыпалась, а все еще продолжается сон. Просто «по сюжету» белое облако принесло ее из дворца домой. …Забавно, какими, оказывается, реалистическими могут быть сны! Жаль, что так редко удается их запомнить…

– Кто ты? – спросила она, – я тебя не вижу.

– Я – твой ангел-хранитель, – ответил голос.

– Жесть! – Катя радостно улыбнулась, – то есть, у меня есть ангел-хранитель?

– Он есть у всех…

– И ты будешь оберегать меня? – перебила Катя.

Голос засмеялся. В этот момент Катя подумала, что не может определить его пол – он был как бы не мужским и не женским, и в то же время, и мужским, и женским одновременно, но явно не подходил под определение «ангельский голосок».

– Понимаешь, – наконец произнес голос, – оберегать – понятие очень абстрактное, и вряд ли применимо в данном случае. Как можно, например, оберегать какого-нибудь альпиниста? Не пускать его в горы? Но тогда он перестанет быть альпинистом. Это будет уже совсем другой человек, и ангел-хранитель у него должен быть другим. Понимаешь, в чем фокус? Мы зависим от вас так же, как и вы от нас.

– А в чем же ваше предназначение?

– Не оберегать, а предостерегать. При этом ты вольна поступать так, как считаешь нужным. Нас можно не слушать, хотя такие упрямцы добавляют нам работы. С другой стороны, с ними интересно…

– А почему раньше ты никогда не приходил?

– Зачем? С тобой ведь не происходило ничего такого, от чего б стоило предостерегать.

– Да?.. – Катя растерялась, – а неудачный брак, например.

– Ты считаешь его неудачным? Муж что, избивал тебя, покалечил? Или ограбил, и ты оказалась на улице? Или ты потеряла ребенка?

– Нет…

– Так в чем дело? Или ты хочешь, чтоб мы предостерегали вас от жизни вообще? А вам тогда что останется делать? Тогда уж проще сразу умереть и не морочить голову, ни нам, ни себе.

Катя как-то по-другому взглянула на свою жизнь и решила – поскольку это сон, значит, она сама пришла к выводу, что ее жизнь совсем не плоха, а лишь скучна и монотонна, поэтому в ней надо кое-что просто чуть-чуть подправить.

– Почему ж ты пришел сейчас? – спросила она, заранее зная ответ, но голос, немного подумав, сказал совсем неожиданно:

– Хочешь честно?

– А разве ангелы могут врать?

– Конечно, – голос снова рассмеялся, – не забывай, что Дьявол – это тоже бывший ангел, так что все мы родственники. Так вот, если честно, я заглядывал к тебе раз в год – с тобой никогда не было никаких хлопот, и для меня лучше, если так и будет продолжаться, а то, что ты собираешься сделать, создаст нам обоим массу проблем. Может, не надо, а? – попросил голос.

– Но мне надоело так жить! Я хочу какой-то интерес!.. Хочу мужа, любви… денег, на худой конец!

– Значит, скоро встретимся… – послышался тяжелый вздох.

– Эй! А почему ты против моих дел с «Компромиссом»? – спохватилась Катя, но ответа уже не последовало. Вместо него за забором раздались голоса, громко спорившие о преимуществах новой автоматической катушки, и два рыбака прошли вниз по улице, чтоб успеть к утренней зорьке.

Катя вернулась в дом. Сон опустился на нее мгновенно, укрыв одеялом из пестрых кругов и ярких вспышек, но больше ей ничего не снилось.

* * *

Разбудило Катю обсуждение цен на рынке и видов на урожай. Прислушавшись, она узнала голос соседки, спорившей с ее матерью. Солнце давно поднялось, и пока еще бодрые люди весело спускались к воде, а поезда постукивали тихо, словно чувствуя, что мир поглотили новые, дневные заботы.

Катя вскочила, и только сев на постели, вспомнила, что спешить ей некуда. Рассмеялась, снова откидываясь на подушку. …Такая жизнь мне нравится, если б еще за это платили деньги!.. Постепенно восстановилась цепочка вчерашних событий; как ни странно, вернулись и воспоминания о двух снах – про странный дворец и про ангела-хранителя. Катя долго, но тщетно пыталась подогнать их один к другому, но они выглядели деталями разных механизмов, зато четко оформилась идея, как проникнуть в неприступный «Компромисс» и найти бедную Лену.

Сны сразу потеряли актуальность. Катя направилась в ванную, но в коридоре столкнулась с матерью.

– Отсыпаешься? – спросила та с улыбкой.

– Ночью что-то плохо спала.

– Болит что-нибудь?

– Нет, сны замучили. Представляешь, сначала я летала на облаке во дворец, где танцевала Наташка Симонова. Помнишь, из нашего класса? Хотя ты не помнишь ее… а потом мне приснился ангел-хранитель.

– Да? – мать снова улыбнулась, – и что он тебе сказал?

– Ой, короче, все я делаю правильно!..

– Вам в училище психологию преподавали? – поинтересовалась мать.

– Наверное. Не помню уже, а что?

– Почитай; интересно. Ангел-хранитель – это, вроде, наше второе я; так сказать, внутренний оппонент при принятии каких-либо решений. Например, ты собираешься перейти улицу, а он тебе говорит – смотри, машина близко…

– Мам, ну, что я, маленькая, что ты мне все разжевываешь? – Катя засмеялась, – я тебе просто рассказала…

Пока в кастрюльке варилось яйцо и гудел чайник, еще только собираясь выдохнуть густую струю пара, мать ушла обратно на улицу, а Катя достала Наташину визитку и телефон. Она даже не думала, как собирается объяснить свое предложение. Ей казалось достаточным, что она сама представляет схему до конца, а при встрече уж что-нибудь придумает.

Наташа немного удивилась, но встретиться согласилась. …А куда она денется? Со мной же ангел-хранитель, – подумала Катя весело, – конечно, это чушь, но, оказывается, какую все-таки роль играет психологический настрой… Тут она в очередной раз пожалела, что не пошла в мединститут – только теперь ей хотелось стать не обычным врачом, а психологом. …А что? У меня б получилось…

* * *

Наташа опоздала на пять минут; она уверенно лавировала между еще пустыми столиками, и глядя на нее, Катя подумала, что психолог она пока никудышный, так как даже не представляет, с чего начинать разговор.

– Привет, – Наташа присела напротив и отработанным жестом выложила на стол сигареты, – а ты с утра мороженым балуешься?

– Ага. Будешь? – Катя кокетливо облизнула ложечку.

– Буду. Но сначала съем крылышки и картошку. Жуть, как люблю эту гадость, а еще всякие гамбургеры с чизбургерами. Наверное, мне надо было родиться в Америке. Ты не спешишь?

Катя покачала головой, и Наташа скрылась за стеклянной дверью, где десяток подрабатывающих студентов в синей униформе шустро выдавал готовые порции еды. Отсрочка пошла Кате на пользу, и когда Наташа вернулась с подносом, она уже приняла самое простое решение – постараться не врать, но выдавать при этом минимум лишней информации.

– Какие будут предложения? – Наташа взяла крылышко.

– Хочу предложить тебе стабильную работу за неплохую зарплату, но связана она с сексом.

– В качестве кого? – Наташу ничуть не смутило слово «секс», да и суммой она особо не заинтересовалась – как, собственно, Катя и предполагала.

Честно было б ответить, в качестве «подсадной утки», но Катя не осмелилась на такую прямоту, и пропустила вопрос.

– Мне же взамен нужна информация, – сказала она, – бабки все твои.

– Излагай, – Наташа отложила обглоданные кости.

Черта, определявшая границу между обычным предложением и предложением «непристойным» оказалась с легкостью преодолена, и Катя почувствовала себя уверенней.

– Значит так… – собираясь с мыслями, она торопливо проглотила несколько ложечек мороженого, – есть одна фирма…

Дальше она пересказала все, что узнала вчера, утаив лишь то, зачем ей нужна Лена; Наташа за это время успела покончить с едой и стерев помаду с жирных губ, перешла к десерту. Катя замолчала, терпеливо наблюдая, как уменьшается мороженое в Наташиной вазочке, и вдруг подумала, что это похоже на песочные часы – когда ложечка коснется дна… но все произошло гораздо раньше.

– Значит, тебе нужно только показать подругу? На этом наш контракт считается исполненным, да? – уточнила Наташа.

Катя не ожидала такой «умной» формулировки и лишь кивнула в ответ.

– Сколько, говоришь, они платят? Штуку баксов в месяц? Это нормально. Муж мне дает пятьсот на карманные расходы, – ложечка, наконец, стукнула о дно вазочки. Все-таки это являлось определенной вехой, потому что Наташа наклонилась, словно дальнейший разговор должен стать сугубо конфиденциальным, – а если меня не возьмут?

– Не возьмут, значит, не возьмут, – Катя развела руками. В принципе, она допускала такую возможность, но пока никакого другого варианта в голову не приходило.

– Ладно, попробуем, – Наташа достала сигарету, – в конце концов, о таком я еще не слышала – даже интересно. И бабки неплохие, а уйти ведь никогда не поздно, да?

– Ну, наверное… я ж там не работала, – слово «наверное» спасало от заведомой лжи, но оставляло неприятный осадок.

– Где, говоришь, они обитают? – Наташа не дала Кате заняться самоанализом, – сейчас, прям, к ним и заеду, а вечером позвоню. У тебя телефон-то есть? – она достала мобильник, – ты у нас Катя, да?.. У меня тут все по именам… давай, диктуй.

Убрав телефон, она весело рассмеялась.

– Блин, никогда не думала, что сутенером у меня будет школьная подруга. Ладно, вечером позвоню.

Когда она отошла, Катя вздохнула с облегчением. Как говорят в детективах, то ли «сети раскинуты», то ли «ловушки расставлены» (она не помнила точно), но оставалось лишь ждать.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Особняк с желтой крышей, возвышался над остальными домиками, как куча песка над детскими куличиками. Он походил на замок со средневековой гравюры, и только телевизионная «тарелка» над окнами третьего этажа напоминала прохожим, что они не заблудились во времени. Правда, взирали они на этого монстра, как правило, с другой стороны улицы, предпочитая даже в слякоть месить грязь, хотя вдоль высокого каменного забора имелся замечательный участок, выложенный тротуарной плиткой; а все потому, что периодически над забором возникала злобная, мохнатая морда. Собака, по видимости, была огромной, но какой конкретно, не знал никто; как, впрочем, и ее породы. А еще, когда зверь начинал рычать и рваться на свободу, отчетливо слышался противный вибрирующий звук – это пел металлический трос, натянутый по всему периметру; казалось, он вот-вот лопнет, и тогда начнется невообразимое…

В отсутствие деревьев, плотные, вечно задернутые шторы скрывали происходившее в доме. Хотя, по мнению соседей, ничего особенного там и не происходило – никаких гостей с шумными застольями, никаких фейерверков по праздникам. Такая размеренная жизнь даже вызывала уважение, если б еще не эта жуткая собака.

Каждое утро черный «Лексус» выползал из ворот, которые тут же автоматически закрывались. Дотошный наблюдатель успевал разглядеть ровный газон, да два фонаря, выполненных в таком же странном стиле, что и сам дом. Возвращался «Лексус» всегда в одно и то же время, никогда не задерживаясь. Идеальный объект для грабителей, но ни одной попытки пока не было – наверное, атмосфера, окружавшая дом, внушала страх даже самым последним «отморозкам».

Кого возил «Лексус» тоже никто не знал, потому что тонированные стекла полностью скрывали водителя… а, может, кроме водителя там находился и еще кто-нибудь. Зато второго обитателя дома могли лицезреть все, причем, в самое непредсказуемое время. Он мог пропадать по нескольку дней, а потом вдруг появиться, усталый, с явными признаками злоупотребления алкоголем или, наоборот, с просветленным лицом, словно заново взирающий на мир. Последнее случалось не часто, и определенно было связано с большими плоскими предметами, завернутыми в серую бумагу и очень походившими на картины. Возможно, он являлся художником, но никто никогда не видел его на проспекте, где тусовались местные живописцы. Выдвигались также предположения, что он пропивает фамильную коллекцию, но тогда почему хозяин «Лексуса» до сих пор не избавился от пьяницы и дармоеда или, по крайней мере, не изолировал его от ценностей?

Вообще, статус «художника» был совершенно непонятен, и, тем не менее, он жил в этом доме и, вроде, неплохо себя чувствовал – только никогда не ездил на «Лексусе», предпочитая пользоваться маршруткой, хотя это и не делало его более доступным для общения. Заняв место у окна, он сразу отворачивался и только если кто-то трогал его за плечо, передавая за проезд, молча протягивал руку.

Больше в дом никто не входил и не выходил из него…

* * *

Часы показывали восемнадцать двадцать пять. Как всегда, ворота перед «Лексусом» открылись и легко заглотив тяжелую машину, закрылись вновь, прервав секундное сношение дома с внешним миром. Перед пологим съездом в гараж Вадим остановился и заглушив двигатель, опустил стекло. Сет (названный так по имени египетского бога) с рычанием рванулся к хозяину, но трос удержал его. Мощный ошейник впился в его шею; пасть оскалилась, обнажив клыки; язык вывалился…

– А вот это не надо, – Вадим усмехнулся, – если сожрешь меня, кто будет тебя кормить?

Он протянул руку на заднее сиденье и перетащил оттуда тяжелый пакет. Достав кусок мяса, швырнул его к забору, и зверь поймал его на лету; было слышно, как хрустят кости под могучими челюстями; потом бросил «добычу» на землю и придавив лапой, принялся рвать, довольно рыча.

– Ох, зверюга! – подняв стекло, Вадим убрал ногу с тормоза, и машина плавно скатилась в поднявшиеся ворота гаража. Подхватив изрядно похудевший пакет, Вадим прошел по узкому коридору и оказался в просторном холле. По привычке прислушался, но не уловив посторонних звуков, поднялся на третий этаж; постучал, но никто не ответил. Значит, Константин так и не возвращался.

Спустился этажом ниже, в свои апартаменты; переоделся и спустившись на кухню, занялся приготовлением ужина. Отрезав несколько пластов мяса и отбив так, что кровавые брызги долетали даже до плитки на стене, бросил их на сковородку. Раскаленные капельки масла тут же выстрелили в разные стороны, осев и на плите, и на столе, но Валим не обратил на это внимания. Вымыв руки, он открыл бутылку красного вина, налил полный бокал, и пока мясо обрастало золотистой корочкой, опустился на стул, задумчиво изучая помещение, словно пытаясь обнаружить нечто новое, но откуда б то новое могло взяться?.. Сделал глоток; потом допил до конца и вернулся к мясу.

Еда заняла совсем немного времени. Решив, что для уборки сегодня нет соответствующего настроения, свалил грязную посуду в раковину и вновь поднялся к себе; прикрыв дверь, остановился перед небольшим, написанным маслом портретом, стоявшим на столе. Пожилая женщина с массивным лицом и аккуратно уложенными волосами смотрела прямо на него. Вадим знал этот старинный прием, когда достаточно изобразить зрачки строго по центру глазного яблока, и в какой бы точке комнаты ты не находился, взгляд будет направлен на тебя; правда, от этого знания жутковатый эффект не уменьшался. Придвинул кресло и уселся напротив портрета. Заполнявший комнату полумрак смазывал краски, приближая полотно к реальности. Вадим знал – если чуть прикрыть глаза, то за несколько минут напряжения покажется, будто женщина на портрете глубоко вздохнет.

– Добрый вечер, мама, – сказал он.

Сначала, вроде, шевельнулись ее губы, потом моргнули глаза и наконец разжав затекшие пальцы, она устроилась поудобнее в своем кресле, точно таком же, как у Вадима.

– Добрый вечер. Я думала, ты забыл обо мне.

– Я б с удовольствием забыл, но ты знаешь, что, к сожалению, это невозможно.

– Наверное, я не всегда бываю к тебе справедлива, но пойми меня – это ведь Костик оправдал мои надежды.

– А я, значит, не оправдал? – возмутился Вадим, – я содержу твоего Костика…

– В тебе говорит ревность, – перебила мать, – конечно, ведь Костик – человек творческий… кстати, как он? Что пишет?

– Понятия не имею! Его нет уже третьи сутки, а не тебе рассказывать, как он уходит в загул! Да без меня он с голода сдохнет!.. – в голосе послышалась обида, как у ребенка, которому необходимо немедленно подтвердить, что он самый лучший, погладить по голове, но женщина смотрела с портрета равнодушно, как и прежде, – три года назад нарисовал сраный портрет и сразу «оправдал надежды»! Рембрандт хренов! А я…

– Тебе не нравится твоя работа? – Вадиму показалось, что портрет усмехнулся, – любой мужчина был бы счастлив работать в такой обстановке.

– Ладно, мам, опять все с начала, – Вадим махнул рукой. Подобный разговор возникал не впервые, и всякий раз мать упрямо защищала Костю, не желая признавать заслуг старшего сына; ни прошлых, ни настоящих. Наверное, Вадим пытался выплеснуть на портрет свои копившиеся с детства обиды, потому и держал его в своей комнате; ему казалось, что нынешняя солидная жизнь должна доказать матери, насколько он выше безалаберного брата. Она должна видеть это, пусть даже из своего небытия!.. Но ничего не получалось.

Взгляд женщины замер, а руки спокойно улеглись на коленях. Вадим открыл глаза (или все произошло в обратном порядке?..), поднялся с кресла и вдруг почувствовал усталость. С работы он всегда возвращался более бодрым, но, видимо, один вид матери вносил состояние дискомфорта. …Ничего, все равно я отомщу ей – я буду ежедневно, ежечасно повторять дурацкому портрету, кто здесь главный, а Костя в этой жизни – никто!.. Повторять до тех пор, пока не смогу убедить… кого?.. Не кусок холста же… Скорее всего, самого себя…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Подавленные ослепительно белым солнцем, люди изнывали от зноя; раскаленные автобусы ползли понуро, словно понимая, что никогда не вырвутся из этого ада; зато легковушки весело пыхтели у светофора, спеша сорваться с места и унестись туда, где ветерок колышет пожухшую траву и морщит сверкающее зеркало реки. Какая прекрасная иллюзия, когда душная и липкая жара лишь дразнила эфемерной возможностью ночного дождя…

– Сколько времени? – Игорь нервно затянулся сигаретой.

– Без пятнадцати, – Иван взглянул на часы.

– И где этот козел?

– Ты у меня спрашиваешь?

– Да нет, – Игорь усмехнулся, – вопрос риторический. Но за пятнадцать минут картины мы не успеем развесить.

– Не волнуйся, к пяти все равно никто не придет.

– Из отдела культуры могут и опоздать, но телевизионщики всегда являются вовремя.

– Вон! – Иван указал пальцем в сторону остановки, откуда рассекая толпу, спешившую влиться в искусственную прохладу супермаркета, двигалась желтая рубашка.

– Мог бы одеться поприличнее, – недовольно пробормотал Игорь, – не каждый день открываешь свою выставку.

– Откуда у него приличное? – Иван рассмеялся весело, так как появление Кости снимало все проблемы.

– Скажите, а сегодня тут что? Говорят, открытие выставки? – хозяин желтой рубашки – худощавый, с собранными в «хвост» волосами, остановился, не совсем трезво покачиваясь и глядя на собратьев по творчеству с бесхитростной улыбкой.

– Кость, – Иван посмотрел на него укоризненно, – после открытия будет фуршет. Неужели трудно подождать? Ты ж опять упадешь, а я больше таскать тебя не буду.

– Почему? – Костя удивленно моргнул, – я худой и легкий. А то, что эти, власть имущие, увидят… мне-то какое дело? Главное, не то, как я выгляжу, а то, как пишу.

– С тобой бесполезно разговаривать. Пошли, развесим работы, – Игорь выбросил окурок и открыл массивную коричневую дверь, ведшую в царство сумрака и прохлады.

Свет в холле не горел, поэтому множество полотен, занимавших стены от пола до самого потолка, казались одним мрачноватым пятном; и это было правильно – здесь размещалась постоянная выставка-продажа, которая б только отвлекала от главного; от того, что находилось дальше – в просторном светлом зале с колоннами, куда вела гостеприимно распахнутая стеклянная дверь. Там открывался мир фантастических цветосочетаний и причудливых орнаментов, по прихоти авторов зачем-то получивших совершенно конкретные названия. Например, «Война миров», хотя с таким же успехом картину можно было б окрестить «Дружба народов»…

– Эффектно, – произнес Костя, останавливаясь на пороге, – могли б и мои развесить – у вас классно получается.

– Откуда мы знаем твое видение экспозиции?

– Какое, к черту, видение? В рядок, все в рядок…

Костя наклонился к стопе холстов, лежавших в углу. Подняв верхний, он не глядя направился к свободной стене с торчащими из нее аккуратными крюками; приладил картину, очень приблизительно выровняв вертикаль, и отошел.

– Пусть здесь у нас будет «Ночной город».

По черному фону, местами переходившему в темно-лиловый, тянулись вереницы смазанных огоньков, подразумевавших отражавшийся в воде мост; кое-где возникали сполохи автомобильных фар, и все. В сравнении с буйством красок, струившимся с других стен, картина выглядела входом в пещеру, загадочную и непредсказуемую.

– Все-таки у Константина интересные работы, – произнес Иван шепотом, наклоняясь к Игорю.

– Ну да, – согласился тот нехотя, – есть, типа, колорит.

По мере того, как стена заполнялась, вход в мрачный мир делался все шире. Темное пространство расползалось, вытесняя свет со своей территории, и лишь странные цветовые иллюзии, замершие в затейливых пятнах и линиях, говорили, что в темноте все-таки существует жизнь, правда, невидимая и непонятная.

– Вот, и все дела, – Костя стоял на самом верху шаткой лестницы, – а вы переживали. Материли, небось, меня… – он пристроил на крюк последнюю картину и быстро спустившись, вытер пот, – нет, нельзя с похмелья так лазить.

– До тебя только дошло?.. – Игорь обернулся, вдруг услышав возглас Ивана, то ли удивленный, то ли восторженный.

– С ума сойти!.. Это чего за вещь?

– Недавно закончил, – ответил Костя скромно, – ничего, да?

С черного прямоугольника смотрели два огня; именно смотрели, но даже не это завораживало – в черноте проступало нечто еще более черное. Оно не имело конкретных очертаний, но почему-то сразу ясно представлялось лицо. Иван никак не мог найти ракурс, чтоб разглядеть, делая шаг, то вправо, то влево, периодически склоняя голову и наконец выдал резюме:

– Не понимаю, как ты этого добился.

– Чего? – удивился Костя.

– Лицо… оно, вроде, меняет выражение…

– Да нет там никакого лица. Это называется «Взгляд»!

– А ты видишь лицо? – Иван повернулся к Игорю.

– Ну да… – голос Игоря звучал неуверенно, поэтому никто не понял, то ли он его действительно видел, то ли не хотел признаться, что способен усмотреть меньше коллеги.

– Мужики, – Костя рассмеялся, – ну, не настолько я гениален, чтоб мои полотна оживали. Это всего-навсего пьяные глюки. Однажды ночью просыпаюсь в холодном поту; руки трясутся; страх… знаете, будто ни над тобой, ни под тобой ничего нет, а сердце сжимается, и биться ему уже негде. Бывает такое, когда алкоголь начинает окончательно замещать кровь в организме, – Костя мотнул головой, – жуткое состояние. Обычно я из него потом три дня выхожу, но пока, слава богу, без капельницы, а в ту ночь чувствую, что если не сяду за работу, то просто сдохну. И начал писать. Я не знал, что получится. Тогда мне надо было просто водить кистью по холсту, чтоб каким-то образом мобилизовать сознание. Про взгляд, это я потом придумал, по трезвянке.

– А можно поближе взглянуть? – попросил Иван.

– Можно, – Костя поднял задумчивый взгляд почти к потолку, – но после выставки. Думаешь, я сейчас обратно полезу? И так, чуть не навернулся – координация-то не восстановилась…

За спиной послышались голоса. Художники резко обернулись, словно застигнутые за чем-то предосудительным, но к ним всего лишь двигались ничего не подозревавшие веселые люди; причем, один из них нес на плече телекамеру, а это означало, что творческие споры пора прекращать и переходить к официальной части. С одной стороны, это всегда являлось самым ответственным, и поэтому неприятным моментом, но, с другой, без этого вся затея с выставкой элементарно теряла смысл.

Поправив галстук, Игорь направился к высокому представительному мужчине с темными усами, от которого, как от начальника городского отдела культуры, в дальнейшем могло зависеть очень многое.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Аревик давно разлюбила смотреть в окно, потому что через него не было видно, ни неба, ни деревьев, а лишь стенки неглубокого бетонного колодца, закрытого решеткой, в котором прятались облезлые дворовые кошки: летом – от жары, а зимой – от колючего ветра. Еще, если задрать голову вверх, в поле зрения могли возникнуть чьи-нибудь ноги, но они тут же исчезали, унося своих владельцев дальше, по одним им известным, наверное, интересным делам. Ноги мелькали всего несколько секунд, зато кошки взирали на нее постоянно ничего не выражающими, будто искусственными глазами.

Как правило, Аревик даже не отдергивала шторы, замыкая пространство комнаты в мертвенном люминесцентном свете, разглядывая, либо старый шкаф с застекленными дверцами, в котором хранилась документация ЖЭУ-24, либо опускала глаза к столу и тогда сталкивалась со страстным взглядом Антонио Бандероса. Но Бандерос был отделен от нее толстым стеклом, и Аревик никак не могла до него добраться, как, впрочем, и до медведей, встречавших утро в сосновом бору, и до русалочки, скучавшей на камне возле далекого города Копенгаген (она уже не помнила, откуда взялась у нее такая экзотическая открытка).

Однако время, когда можно бесцельно блуждать взглядом по этой изрядно надоевшей обстановке, наступало лишь ближе к обеду – с утра же, каждый день Аревик не переставала удивляться, насколько часто ломаются у людей унитазы, «вылетают» пробки на щитках и текут трубы. Как они, вообще, умудряются жить в таких экстремальных условиях? У нее почему-то, слава богу, ничего не ломалось, тьфу-тьфу-тьфу…

Аревик посмотрела на часы, висевшие напротив. Они спешили ровно на четыре минуты, но что такое четыре минуты, если за дверью уже слышались недовольные голоса, сообщавшие (пока лишь друг другу) о своих бытовых проблемах? Четыре минуты, и поток недовольства выплеснется на нее. И что она может ему противопоставить? «Гвардию» из четырех сантехников (один из которых, законченный алкоголик) и двух электриков?.. Хотя даже не так, ведь распоряжаться персоналом – это вне ее компетенции; для этого есть Анатолий Борисович, занимавший большой кабинет в другом конце коридора. На своем уровне он был почти всесилен и мог запросто сказать: – Этой склочнице делать не будем – пусть посидит недельку без воды, пока не поумнеет. Но он ведь не видел глаз «склочницы» и не знал, что у нее маленький ребенок, которого надо купать ежедневно. Конечно, дело, именно, в этом – а так, Анатолий Борисович очень даже симпатичный, и жены у него нет. Только кому от этого легче?..

Дверь приоткрылась и в нее просунулась седая голова.

– Уже девять. Работать пора, девушка.

– Входите, – Аревик раскрыла журнал регистрации заявок.

Мужчина возник целиком – такой официальный, в костюме с галстуком, словно пришел не в ЖЭУ, а на какой-нибудь прием; только глазки у него были язвительные, и нижняя губа чуть подрагивала от недовольства.

…Точно, сортир засорился, – решила Аревик, – дерьмо из него так и лезет…

– У меня унитаз течет! – сообщил мужчина гневно, – я вам звонил; мне обещали, но никто не идет. Это безобразие!

Аревик внутренне улыбнулась своей профессиональной интуиции, но на посетителя взглянула строго, причем, вовсе не потому, что не хотела войти в его положение. Будь ее воля, она б им всем поставила золотые унитазы…

– Мужчина, не шумите, – сказала она, – вас тут, вон, сколько, а слесарей у нас всего четверо. Ваш адрес?

Мужчина назвал. Аревик вспомнила, что, действительно, кто-то звонил несколько дней назад, но тогда она не расслышала номер квартиры, а переспросить не успела.

За тонкой фанерной перегородкой что-то упало, и послышался залихватский мат – так мог ругаться только Виталик. Даже Анатолий Борисович не раз объяснял ему, что рядом все-таки работает женщина, но тот лишь делал удивленное лицо, видимо, не понимая, как еще можно выражать свои мысли. Аревик уже привыкла к крепким выражениям и не только не обращала на них внимания, но иногда даже ловила себя на том, что порой не прочь и сама послать кого-нибудь.

– Виталька! Твою мать, где мои ключи?! Ты вчера тут порядок наводил!.. – это был уже голос Володи. Вечно у него все терялось, но Аревик почему-то казалось, что ему просто не хочется идти на вызов. Володя заочно учился на менеджера и поэтому «ковыряться в дерьме» являлось для него занятием унизительным, но временно необходимым. Так он сам говорил, а Аревик считала, что с его взглядами на жизнь, даже получив диплом, он все равно будет продолжать ковыряться в дерьме.

– Вон лежат, блин, за сваркой! Совсем ослеп?

Опять что-то загрохотало – похоже, кто-то копался в сгонах, кучей сваленных в углу.

– Кстати, сварка сегодня никому не нужна? – спросил Валерий Сергеевич, пожилой и наиболее рассудительный из всех. У него имелась жена и двое детей, поэтому без дополнительной платы он за работу не брался, зато и делал все на совесть, не в пример молодым.

– А хрен его знает, Сергеич, – небрежно бросил Виталик, – это, смотря, что чеченка нам сегодня нарисует.

– Не чеченка она, а армянка, – в очередной раз поправил Сергеич, – кстати, Аревик по-армянски – «солнышко».

– Хрен с ним, с солнышком – все равно чеченка…

– Сергеич, откуда ты все знаешь? – удивился Володя.

– Я, между прочим, жизнь прожил, – ответил тот назидательно, – и не всегда в подвале сидел. При социализме я на заводе наладчиком работал – куда только судьба не заносила.

– Во, отрывался, небось! – громко захохотал Виталик, – бабы в командировках халявные… слушай, а чеченок трахал?

Аревик бесило, когда ее называли чеченкой, и не потому что она плохо относилась к этой нации – просто в последнее время подобное сравнение воспринималось как оскорбление, хотя, чем основная масса чеченцев хуже основной массы тех же русских, она не понимала. Но еще больше ее возмущало мерзкое слово «трахать». Разве можно так говорить об отношениях мужчины и женщины? Когда-то давно она даже съездила Виталику по физиономии, но потом привыкла.

– Бывало, и «чеченок», – Сергеич усмехнулся (Аревик, вроде, даже видела его хитрое лицо).

– Ты – гигант, – протянул Володя задумчиво.

– Но они ж, небось, не все такие уроды, как наша, а, Сергеич? – заинтересовался Виталик.

Кровь бросилась Аревик в лицо. Хорошо еще, что перед ней уже стоял не тот разгневанный мужчина, а бабулька, у которой срезали электрический счетчик. Она была настолько ветхой, что, пожалуй, и не слышала разговора, иначе…

– Вот, как думаешь, нашу-то кто-нибудь трахает, страшную такую? – продолжил мысль Виталик.

Аревик почувствовала, что вместе с алой краской к глазам поднимаются слезы. Ну да, она и сама знает, что не красавица. Особенно, это родимое пятно, занимавшее половину щеки; и от «кавказского» носа, конечно, никуда не денешься, зато какие у нее огромные черные глаза! А, вот, пятно… Ведь когда она родилась, его не было, а потом почему-то проявилось, становясь все ярче, пока не обрело ужасный бордовый цвет. Если б не оно, она б, наверное, вышла замуж, ведь когда мужчины видят ее сзади, многие пытаются познакомиться, но стоит ей обернуться…

Это было какое-то проклятие, только Аревик никак не могла понять, за что оно ей досталось. Может, за мать, которая родила ее от армянина, торговавшего мандаринами на рынке? (Он прожил в городе год и наградив дочь несуразным именем, скрылся в свой Ереван, ставший теперь и вовсе заграницей). Вряд ли. Мать сама поплатилась, скончавшись в сорок с небольшим, перебрав «паленой» водки. А что сама Аревик могла сделать в жизни не так?..

– Дочка, – старческий голос оторвал ее от вечной неразрешимой задачи, – у меня всегда света нагорало на двадцать рублей, а без счетчика принесли, так получилось, сто семьдесят. У меня пенсия-то всего…

– Бабушка, я все поняла, – сказала Аревик, как можно мягче, – я записала. Завтра придет электрик и поставит новый счетчик.

– Спасибо, дочка. Дай тебе бог…

Старушка вышла, и вместо очередного посетителя вошел Анатолий Борисович.

– И что у нас сегодня? – он присел на свободный стул, – пора этих оболтусов разгонять, а то сейчас за бутылкой побегут. До чего они мне все надоели!

– Вот, – Аревик повернула журнал.

Еще полчаса и ее мучения закончатся – слесаря уйдут; в конторе станет тихо и можно будет не спеша перелистывать папки, выискивая квартиры, в которых подошло время планового ремонта, параллельно изучая мишек под стеклом.

– Хорошо, Вика, – начальник склонился к столу. Он, как и большинство знакомых, называл ее Викой – то ли им не нравилось странное армянское имя, то ли просто не могли его запомнить, но это ее совсем не обижало. Не то, что «чеченка».

– Бабуля счетчик очень просила, – сказала Аревик робко.

– На следующей неделе. Все электрики на аварии.

Аревик вздохнула, зная, что объяснять что-либо, бесполезно. Ее мнение не играло абсолютно никакой роли, а ведь так хотелось, чтоб всем было хорошо, даже этому ужасному Виталию. Может, если б жизнь его изменилась, он перестал быть таким грубым и бессердечным; тогда и у нее самой все будет… что все? Чего ей не хватает? Комната у нее есть (пусть ведомственная, принадлежащая ЖЭУ, но ведь она не собирается отсюда увольняться); есть зарплата (Аревик привыкла планировать расходы так, чтоб ее хватило на месяц). Главное, чтоб исчезло это уродливое пятно! Тогда, может быть…

– Занимайся текущими ремонтами, – резко оборвал ее мысли Анатолий Борисович и вышел, прихватив журнал, а еще через минуту по коридору прогрохотали нестройные шаги – значит, слесаря направились в кабинет, получать задание на день. По устоявшемуся графику Аревик знала, что минут через пятнадцать можно выйти покурить на свежем воздухе, а пока вернулась за стол. Взяла папку, на которой остановилась вчера.

…Столько квартир!.. И в каждой живут люди. Интересно, как они живут, все такие разные?.. Вот бы побыть хоть по минутке каждым из них, почувствовать себя другим – и думать по-другому, и делать по-другому; испытывать другие желания и другие ощущения… – она вздохнула. Нет, ничего у нее никогда не изменится – остается сидеть в своем подвале, со своим пятном и тоскливо считать бесцельно проходящие годы.

Задумчиво сдвинула папку, и взгляд уперся в русалочку. …А у нее, вместо пятна, хвост, и она также сидит, ожидая неизвестно чего… надо работать и все эти ненужные мысли рассеются. Людям надо делать ремонт, а я занимаюсь, черти чем… – она снова придвинула папку.

Словно очередная жизненная веха, подошло время обеда. Два бутерброда, коробочка кефира и сигарета ознаменовали переход к новому этапу, который закончится ровно в шесть. Следующей вехой станет поход через двор домой, а дальше два сериала – сначала по второму каналу, потом, по первому (других ее антенна не принимала, а кабельное телевидение не вписывалось в бюджет); потом ужин и сон.

Последнее являлось самым красочным и интересным из всего, происходившего за день. Она даже купила сонник, но никак не могла соединить воедино объясняемую там символику, а, тем более, применить ее к себе. Например, недавно она видела вечеринку – лужайка вокруг роскошной виллы; фонарики, озорно выглядывающие из листвы; чопорные люди во фраках (наверное, их она подсмотрела в каком-то фильме). Сама она там тоже присутствовала, и в этом не было б ничего удивительного, если б не одна деталь – впервые во сне она ощутила запах, который теперь периодически возникал в реальной жизни, а не исчез, как исчезали впечатления всех прочих снов. Стоило Аревик захотеть вспомнить его, как запах появлялся тут же, причем, не важно, где она в этот момент находилась – он мог исходить даже из мусорного контейнера, хотя во сне так пахли духи, подаренные незнакомым мужчиной. Смеясь, Аревик брызгала из флакончика на себя, потом зачем-то на мужчину и чувствовала, как они оба поднимаются над лужайкой, кружась в странном танце. Она так увлеклась, что флакончик выпал из рук и разбился – сразу оборвалась музыка, и они оба устремились вниз, но не на землю, а куда-то дальше, в окутанную тьмой бесконечную пропасть. До дна Аревик так и не долетела, потому что проснулась. Вместе с этим из памяти стерлось лицо мужчины, чарующая мелодия танца, даже облик самой виллы она не могла бы восстановить, а запах остался.

В соннике растолковывалось, что аромат духов предвещает любовное приключение; получать духи от мужчины – это рискованная связь, а разбитый флакон говорит, что мечтам не суждено сбыться. Какая связь? Какие мечты?.. Похоже, это написано для девочек, которым нечем занять свою глупую головку в перерывах между алгеброй и геометрией…

Или, вот, еще – за окном светит солнце, и тишина, какая бывает в полуденный зной, когда даже природе лень шевелиться, но одновременно – там же, за окном, бушует ураган, круша дома, разбрасывая столбы вдоль дорог и ломая огромные деревья. Неожиданно с неба вываливается лестница, похожая на трап самолета; по ней спускается Некто в белых одеждах, только вокруг него почему-то ночь с месяцем и звездами. С каждым шагом незнакомца ночь ширится, смещая границы света и тьмы, причем, они совсем не такие, как в жизни, где сначала всегда должны наступать сумерки. Аревик помнила, что тогда ее охватил ужас. Она замерла, не смея пошевелиться, полностью подчинившись неведомой силе, и вдруг услышала за правым плечом голос, умолявший не смотреть в глаза незнакомцу. Однако она взглянула… и проснулась.

Дурацкий сонник объяснял, что окно – это грань между желанием и действительностью; ураган олицетворяет тревогу, потери и испытания, а голос за правым плечом принадлежит, якобы, ангелу-хранителю. Только незнакомец, несущий ночь, не имел трактовки, а ведь он, наверное, был самым главным.

И как можно связать подобный бред, тем более, учитывая ее образ жизни? Никак. Так стоит ли забивать голову ерундой?.. А чем ее забивать? Нельзя же только переписывать адреса чужих квартир и переживать за телевизионных Лукаса и Жади, которые уже полгода не могут выяснить, любят ли они друг друга?..

…Кстати, об адресах… – Аревик вновь попыталась углубиться в содержимое папки, но взгляд почему-то прыгал с одной строчки на другую, и она чуть не запланировала ремонт в почти новой квартире. Пришлось закрыть папку. В конце концов, никто не устанавливал ей никаких сроков – это ежедневная, рутинная работа и совершенно неважно, обработает она сегодня на одну папку больше или меньше. Аревик подняла глаза и непроизвольно уперлась взглядом в блестящий циферблат.

…Еще полчаса… Неожиданно она ощутила, что в подвале очень душно, что блузка липнет к телу и на лбу выступает испарина. Посмотрев на свои руки, обнаружила, что пальцы подрагивают; попыталась напрячься, но от этого дрожь только усилилась. …Мне надо на воздух, – Аревик поднялась из-за стола; взяла сумку, заперла комнату, прошла по пустому коридору, многократно усиливавшему стук каблучков.

– Анатолий Борисович, можно я пойду домой?

Тот взглянул на часы и махнул рукой.

– Иди. Все равно сегодня пятница.

– Спасибо, – Аревик аккуратно прикрыла дверь. Огляделась, будто уходила не на два выходных дня, а навсегда. Как здесь все знакомо и мило! Стенд по технике безопасности, график дежурств слесарей… но как душно!.. Привычно поднявшись на шесть ступенек, она открыла дверь. Жаркая волна окатила ее, и сразу оказалось, что у нее ужасно холодные руки; по телу пробежали мурашки, как при погружении в горячую ванну. Аревик сделала несколько шагов и остановилась.

Над головой шелестели деревья. За гаражами визжали дети, уже обалдевшие от бесконечно длинных каникул; два парня у соседнего подъезда пили пиво, пока третий безуспешно пытался дозвониться по мобильному телефону. Все здесь было не так, как в ее «склепе» с неумолимыми правилами ТБ на облупившейся стене – Аревик только сейчас поняла это. Нет, домой она не пойдет – она будет просто гулять; пойдет, куда глаза глядят, и не станет ни о чем думать.

Солнце висело еще достаточно высоко, поэтому, как и большинство прохожих, она выбрала теневую сторону. Глядя на «чистые», и потому симпатичные лица, Аревик думала, за какие же грехи судьба уготовила ей такое уродство, что даже в зеркало лучше смотреться лишь при крайней необходимости? Разумного объяснения не находилось. К тому же она привыкла быть безликой тенью, сквозь которую взрослые смотрят, как сквозь пустое место, а дети, существа более восприимчивые, показывают пальцем, громко восклицая: – Мам, смотри, какая страшная тетя! Мамы при этом краснели, били детей по рукам, но даже не думая извиниться, шли дальше. Она привыкла, что мужчины могли запросто толкнуть ее плечом, и это являлось не поводом для знакомства, а, скорее, нарушенная координация нетрезвых движений заставляла натыкаться на препятствия. Она привыкла ко всему и жила практически в крохотном треугольнике, вершинами которого являлись – работа, дом и магазин, располагавшийся совсем рядом.

Но сегодня происходило нечто особенное – ей стало душно во всем этом, захотелось воздуха. Но не будет же она, как маленькая девочка, гулять по двору возле качелей? И не будет сидеть с бабками у подъезда. Если до нее никому нет дела, то почему она должна чего-то стесняться или бояться? Она – тень и живет своей собственной, недоступной никому жизнью. Может быть, даже здорово, быть такой независимой! Может, все эти красавцы и красавицы только и мечтают сделаться такими же незаметными и не думать, как их воспринимают окружающие… хотя вряд ли – им, наверное, нравится их состояние. А ей должно нравиться ее, потому что такой создал ее Бог и избавиться от этого невозможно, как невозможно начать жизнь заново!

Нельзя сказать, что благодаря подобной «убийственной» логике Аревик почувствовала себя уверенней, но плечи ее незаметно распрямились, а шаги стали быстрее, вроде, она определила для себя некую цель.

Незаметно дошла до площади и остановилась, поняв, что цель ее не выразима, ни мыслями, ни словами. Дальше Аревик шла медленно, с интересом разглядывая витрины. Невольно подумалось, сколько же всяких красивых вещей существует на свете, а люди все придумывают и придумывают новые, постоянно «обновляя коллекции». Зачем? Неужели кто-то будет каждый год менять украшения или, например, те же часы?.. Ей, вот, хватает старенькой «Зари», подаренной еще на совершеннолетие, а тут… только в витрине их сотни и сто́ят они… она и денег таких никогда не держала в руках…

Хотя нет, держала. Когда заболела Раиса Николаевна, ей поручили выдавать зарплату всему ЖЭУ. Она помнила, как отсчитывала купюры из толстых пачек, но при этом в голову даже ни разу не пришла мысль о том, что можно сделать, если б все они принадлежали ей.

Действительно, а что б она сделала? Уж новые часы, точно, не стала бы покупать. А что? Аревик растерялась и ничего не могла придумать. Квартира? Но ей вполне хватает ее комнаты. Автомобиль? Чтоб кататься по двору, потому что ездить ей больше некуда? Да и куда его ставить? Уж ей-то хорошо известно, как трудно выбить место под гараж. Наряды? Одежда у нее тоже есть, ведь даже если иметь сто платьев, то невозможно носить их все. Вот, новые туфли… хотя она и так купит их со следующей зарплаты.

Аревик вздохнула. Оказывается, ее жизнь не так уж и плоха… или просто она приспособилась и не хочет замечать ничего другого? Так это и хорошо, чтоб не мучиться и не кусать локти от зависти!

Надо всем первым этажом очередного дома красовались огромные золотые буквы – «Стоматология». Подобное учреждение ей никогда не приходилось посещать – зубы у нее ровные и белые, до сих пор не знающие, как выглядит бормашина. Вообще, у нее замечательная улыбка, если б еще не гнусное пятно… Вот, на что она б потратила все деньги – на пластическую операцию!..

Аревик представила, что пятно исчезло… и испугалась. Это ж означало б совсем другую жизнь и совсем другие отношения, к которым она просто не была готова. У нее, наверное, должны будут появиться подруги и мужчины, и что со всеми ними делать? Это в мечтах все протекает ровно, естественно и поэтому радостно, а в реальности? Вот, например… Она сфокусировала взгляд на трех парнях, куривших у раскрытой двери, прямо под вывеской «Галерея Антиква». …А что такое «Антиква»? Анти-ква? Это против лягушек, что ли?.. – Аревик улыбнулась своей сообразительности.

Парни разговаривали довольно эмоционально. Двое в аккуратных белых рубашках и галстуках, похожие на манекены, что-то доказывали третьему, одетому в мятые брюки и небрежно расстегнутую желтую рубаху. Этот, третий, казался пьян, но не выглядел отталкивающе – он улыбался, и, главное, в нем отсутствовала, свойственная пьяным тупая агрессия.

Парни докурили и скрылись внутри, а Аревик отправилась дальше; миновала несколько совершенно ненужных ей магазинов и вдруг поняла, что дальше идти не хочет. Что ей там делать, если эта длиннющая улица вообще не имеет конца, а плавно перетекает в Московскую трассу? В Москве ей тоже нечего делать, поэтому Аревик зашла в незнакомый двор; усевшись на пустую скамейку, покурила и не придумав ничего интересного, повернула обратно. Вновь дойдя до галереи, она увидела, как туда входит многочисленная группа людей, причем, один нес на плече камеру с длинным объективом. …Интересно, что там происходит? Никогда не видела, как снимают телепередачи, – не задумываясь над тем, как сможет объяснить свое появление, Аревик пристроилась в хвост, медленно исчезающий в двери, – я ведь «тень», меня никто и не заметит…

Полумрак холла, вроде, притупил зрение, сохранив на стенах лишь мутные цветные пятна, но толпа и не собиралась останавливаться в этом расплывчатом мире и проследовала дальше. Двигаясь вместе с ней, Аревик оказалась в зале, сплошь увешанном другими картинами, а в центре стояли трое парней, которых она совсем недавно видела у входа.

От того, что все сразу заулыбались, начали обниматься и жать друг другу руки, Аревик сделалось неловко. Получалось, она одна являлась здесь посторонней. Если б можно было мгновенно исчезнуть, она б, наверное, так и поступила, но повернуться и демонстративно уйти выглядело некрасиво, тем более, ее притягивала яркая магия красок. Все было непривычно красивым, несравнимым с плакатами, развешанными в родном ЖЭУ!.. Аревик заворожено оглядывала зал, даже не заметив, как рот ее приоткрылся от удивления – она ведь никогда не посещала художественных выставок.

Созерцание красоты прервало громкое покашливание, и высокий мужчина с пышными усами отделился от группы, держа микрофон. Оператор тут же присел, направив на него камеру.

– Сегодня мы открываем выставку трех самобытных художников…

Камера ползла по сбившимся в кучку зрителям. Чтоб не портить вид, Аревик отошла в сторону и отвернулась, рассматривая одно из полотен. Если издали своими яркими цветами оно создавало радостное настроение, то вблизи представляло собой лишь цепь раскрашенных кружочков и треугольников. Немного разочарованная, Аревик двинулась дальше, внимательно изучая следующее произведение.

– А это кто? – спросил Игорь, наклоняясь к Ивану.

– Без понятия. Небось, любительница какая-то.

– Блин, уродина, в натуре… любительница…

– А, по-моему, ничего, – присоединился к обсуждению Костя, – если б не фигня на морде, нормальная девка.

– Вкус у тебя… – фыркнул Игорь.

– Дурак ты, братец, – беззлобно усмехнулся Костя, – тебе что, нравятся «куклы Барби»? Лицо должно быть оригинальным и характерным…

Оратор прервал выступление, видя, что виновники торжества его не слушают. Пришлось замолчать, но как только он начал снова, Костя прошептал:

– Я, вот, напишу ее, и тогда посмотрим, то здесь урод.

Никто ему не ответил – оба коллеги старательно делали вид, что внимают хвалебным речам.

Кроме начальника управления культуры, никто выступать не захотел. Группа, теснившаяся посреди зала, распалась. Тихонько переговариваясь, люди медленно двинулись вдоль стен, периодически замирая, склонив голову на бок… и шли дальше. Телевизионщики обходили зрителей, задавая один и тот же вопрос о впечатлениях. За колонной появились столики, и две девушки принялись носить откуда-то тарелки с бутербродами и бутылки с вином.

Аревик очень боялась, что корреспондент подойдет и к ней, поэтому осторожно направилась к выходу. Но не дошла – художник в желтой рубахе, направлявшийся, было, к накрытым столам, вдруг резко изменил направление.

– Извините, – он тронул ее за плечо, – вы здесь единственный нормальный зритель и уже уходите?

– А они ненормальные? – Аревик взглядом показала в зал.

– Они ненормальные, потому что они на работе. Быть здесь, их обязанность, а вы ведь ничья?

– Ничья, – Аревик опешила от такой формулировки.

– Вот. Я и говорю – единственный нормальный зритель. Не уходите. Пойдемте лучше выпьем за открытие.

– Да нет…

– Что значит, нет? Пришли смотреть мои картины и не хотите со мной выпить? – он взял Аревик за руку, и той ничего не оставалось, как подчиниться. Не могла ж она начать вырываться? Тогда, точно, телекамера повернется к ней, – меня зовут Костя, – представился художник, – а вас?

– Аревик.

– Какое красивое имя. А-ре-вик, – повторил он по слогам.

– Но все зовут Викой.

– Дебилы. Вика… тьфу! Какое убожество!..

Они подошли к столам, и Костя с трудом отделил от высокой белой башни пару пластиковых стаканчиков.

– Кость, ты уже начинаешь? – укоризненно спросила одна из девушек, ставя очередную аппетитно наполненную тарелку.

– А что тут еще делать? Комментировать дебилам то, что я создал? Я для них не работаю – пусть сами смотрят. Я отдыхаю.

– Неужто тебе не интересно, что они говорят?

– Абсолютно! Даже если они хором скажут, что все мои работы – дерьмо собачье, я, как писал, так и буду писать!

Девушка пожала плечами, а Костя повернулся к Аревик.

– Понимаешь, в чем тут разница? Они выставляются для того, чтоб вступить в Союз художников, а я, потому что моим работам тесно наедине со мной – они просятся к людям. Они просятся, а что думают по их поводу люди, мне сугубо фиолетово, – он наполнил стаканы, – начнем с винца, а водочка потом, когда начальство уйдет.

Аревик неуверенно взяла полный стакан. Не то, чтоб она не пила совсем, но просто не любила это занятие – оно не добавляло ей веселья, а рождало лишь тяжесть в желудке, головокружение, а к ночи виски́ обычно, будто стягивало обручем – наверное, дело было в давлении, но сейчас она не могла отказаться.

– А какие картины ваши? – спросила она, беря бутерброд.

– Угадай, – Костя засмеялся, – даже интересно, отвечает ли внешность автора его работам, то есть его внутреннему миру.

Аревик обвела взглядом стены. В принципе, ей нравилось все – она привыкла восхищаться тем, чего не умела сама, а поскольку, по большому счету, не умела ничего…

– Даже не знаю…

– Ладно, выпьем, потом скажу, – Костя бесшумно чокнулся пластиком о пластик и жадно, большими глотками осушил стакан. Занюхал, поднеся к носу кулак, и достал сигарету. Аревик же отпила несколько глотков и принялась за бутерброд.

– Это бастурма? – спросила она, откусывая твердое, пряное мясо. Ей давно хотелось попробовать что-нибудь, сообразное ее национальности, но стоило это ужасно дорого.

– Слушай, не забивай голову – это просто закусь, – снова засмеялся Костя, – вон, мои картины, – он указал на темную стену за спиной Аревик, та обернулась и… погрузилась в ночь – показалось, что даже солнца в зале стало меньше, но насколько завораживали эти ночные видения!..

Взгляд ее, поднимаясь, скользил по стене, пока не столкнулся с чьими-то глазами – будто недобрый бог взирал сверху на вышедших из повиновения людишек. Это им, дуракам, кажется, что они умные и самостоятельные, а он-то знает, что может уничтожить их в любой момент.

– А, вон та, верхняя… – произнесла Аревик, не зная, как словами сформулировать свои ощущения.

– Это одна из свежих работ, – Костя смущенно потер щеку.

А народ, тем временем, тоже стал подтягиваться к столам. Костя переключился на мужчину, желавшего приобрести сразу несколько картин. Кто-то уже тянул к Аревик стакан, как к старой знакомой; кто-то спросил, нравятся ли ей картины Игоря Петропавловского, а она даже не знала, кто из них Игорь Петропавловский, и, вообще, присутствует ли он здесь, но все равно ей было хорошо. Ее не гнали и не шарахались от нее, а это самое главное.

Телевизионщики покинули выставку вслед за «начальником культуры», и вместе с ними ушла значительная часть публики. Осталось человек восемь, и тогда появилась водка. Аревик, правда, не стала ее пить, зато художники наливали полные стаканы, и в течение четверти часа обстановка изменилась. Исчезли галстуки; все принялись брататься, а разговор превратился в один общий, касавшийся всего на свете и ничего конкретно.

Аревик стало неинтересно. Она незаметно (как ей казалось) сделала шаг в сторону; потом еще один, отдаляясь от стола. Ее место тут же заняли, и она уже собиралась просто повернуться и направиться к выходу, но чья-то рука неожиданно стиснула ее локоть. Аревик подняла глаза. Свободной рукой Костя грозил ей, покачивая пальцем перед самым носом, и пьяно улыбался.

– Я пойду, – сказала Аревик, – спасибо за все.

– Тебя ждут муж и дети?

– Нет… – Аревик растерялась.

– А куда ты пойдешь?

– А здесь мне что делать?.. – Аревик даже не подумала, какой ответ надеется получить. Поскольку комплименты ей делали чрезвычайно редко, нарваться она могла, скорее всего, на грубость, но Костя, действительно, мыслил не так, как все.

– Здесь?.. – он обвел блуждающим взглядом зал и народ, веселившийся у стола, – здесь делать нечего, – он кивнул, – поэтому сейчас мы еще немного выпьем и пойдем отсюда вместе.

– Куда? – из личного опыта Аревик знала, что пьяным надо задавать только конкретные вопросы, потому что намеки и недомолвки до них не доходят – они начинают философствовать, собирая в кучу мировые проблемы, и это бывает хуже всего.

– Куда?.. А, в самом деле?.. Знаешь, вообще-то, я хочу написать твой портрет, – закончил Костя неожиданно.

Аревик могла предположить все, что угодно, только не это. На секунду представила, каким он может получиться. Как иллюстрация к фильму ужасов! Она не могла даже выразить словами, как оскорбилась такому предложению. Неужели он сам не понимает? Или, может, он специально издевается над ней?..

Она вырвала руку и быстро пошла через зал, но Костя обогнал ее и остановился, преградив дорогу.

– Послушай, – он явно пытался придать своему голосу твердость, – я все равно буду писать тебя, но зачем мне делать это по памяти? Через полчаса все уже разойдутся… – он держал ее за руки, и Аревик почувствовала, что сможет вырваться, только оттолкнув его. А как его оттолкнуть, если, в принципе, он не хотел ничего плохого? Любая женщина была бы рада, если б настоящий художник писал ее портрет. Любая, только не такая, как она! …Как ему объяснить, если он сам не понимает?!.. – и она решилась:

– Я – урод, понимаешь? – произнесла Аревик тихо, но уверенно, – неужели ты не видишь это своим художественным взглядом? Или ты напился так, что не замечаешь совсем ничего?..

– Ты еще не знаешь, как я могу напиться, – Костя растянул рот в идиотской улыбочке.

– Слава богу!

– И я напьюсь, если ты откажешься мне позировать!

Слово «позировать» мгновенно ассоциировалось с некой обнаженной особой, фривольно лежащей на постели. Аревик покраснела от возмущения. Конечно, в их среде это, может быть, и называется «позировать»…

Она вырвалась и побежала прочь. Уже в дверях оглянулась – кроме Кости никто не обратил внимания на произошедшую сцену, а он стоял посреди зала, чуть покачивая головой и провожая ее печальной улыбкой. На секунду ей захотелось вернуться. Она искала слова, которые забыла ему сказать… но он повернулся и опустив голову, побрел обратно к столу.

…Значит, все правильно, – Аревик выскользнула из зала.

Солнце уже скрылось за домами, но духота, оставленная им в наследство наступавшему вечеру, была ничуть не лучше. Аревик остановилась возле двери, решая, что делать дальше. Домой возвращаться не хотелось – последние впечатления казались настолько яркими, что никакой сериал не сможет затмить их. Тогда что – сидеть одной дома и мучиться?.. Нет, не такая она мазохистка! Она просто реально смотрит на вещи, именно поэтому и не надо рисовать ее портреты!..

Мысли сами собой крутились вокруг нового, непонятного мира, который она сама же решила покинуть. А зачем?.. Ведь рисуют и калек, и всяких больных, нищих… да и почему она обозвала себя уродом? Ведь кроме этого гнусного пятна, все у нее в порядке, а пятно можно как-нибудь скрыть…

…Как его скроешь?! Тогда надо убрать все лицо!..

Медленно приходя в себя и анализируя ситуацию, Аревик пришла к выводу, что ей абсолютно безразлично, в каком виде нарисует ее Костя, ведь на всех его полотнах царит ночь, и распознать там что-либо невозможно. …Пусть делает, что хочет – важно, что он единственный мужчина, не шарахнувшийся от меня. А я такая дура!!.. Нет, я не дура. Он только художник, и, как человек, я его не интересую вовсе… Значит, надо ехать домой… И что я здесь стою, вроде, жду кого-то?.. Я даже знаю, кого… Вот, дойду до угла, и если он не появится, сразу поеду домой… Она медленно-медленно двинулась вперед. До угла было всего метров сто, и при желании, их можно преодолеть за несколько минут, но если не спеша покурить, да с умным видом останавливаться у каждого ларька, можно убить те пресловутые полчаса… хотя разве не известно, во что выливаются «полчаса» в пьяных компаниях?..

Уже возвращаясь обратно, Аревик увидела людей, выходящих из галереи. Узнать их она не могла, потому что не успела запомнить, но желтой рубашки среди них, точно, не оказалось. Подождав, пока компания усядется в маршрутку, Аревик подошла к двери. Внутри было тихо, а у двери стоял одинокий охранник.

– Извините, – Аревик ступила на порог, но дальше не пошла, – а Костя ушел?

– Все ушли.

– Такой, в желтой рубашке… я не видела его.

– Этот спит, вон, – охранник кивнул в сторону зала.

– Как спит? – не поверила Аревик, – прямо здесь?

– А, – охранник махнул рукой, – ему не привыкать – он постоянно, как нажрется, так и засыпает, то в мастерских, то, вообще, на улице. Всем уж надоело возиться с ним.

– Можно мне пройти?

– Зачем? Пусть спит.

– Ну, что ж он, так и будет?.. – Аревик показалось, что в этой фразе присутствует определенная логика, но охраннику она оказалась недоступна.

– Вы потащите его домой? – охранник искренно удивился.

– Да, – ответила Аревик, хотя еще секунду назад даже не думала об этом. Ей просто хотелось еще раз взглянуть на него и все. Честное слово!..

– Пожалуйста, – охранник пожал плечами, – вон, он.

Шаги в пустом высоком помещении звучали загадочно и зловеще, поэтому Аревик шла на цыпочках. Костя полулежал в откуда-то взявшемся кресле; ноги его были вытянуты, руки свесились до самого пола, голова запрокинута. Аревик решила, что он не спит, потому что губы шевелились; наклонилась, с трудом разбирая невнятное бормотание:

– Суки… бросили… это ж надо, все бросили…

– Не все, – Аревик коснулась его плеча.

Костя тяжело поднял веки. Взгляд его был совершенно пустым, и Аревик поняла, что он не узнает ее или, в крайнем случае, пытается вспомнить, но не может. Наконец, чувствуя тщетность всех попыток, он бессильно улыбнулся.

– Нет, все… – и снова закрыл глаза.

Аревик подумала, что не хочет уподобляться «всем» – не важно, что он привык так ночевать, ведь это происходило до нее. А теперь есть она! Подняла глаза на его картины. Как они не вязались с этим беспомощным существом, не способным не только творить, но даже здраво мыслить и самостоятельно передвигаться. …Нет, сам он домой не доберется, а я не знаю, куда ему надо… а если б знала?.. Хотя стольник у меня есть. Я ж собиралась купить чего-нибудь на ужин, а поужинала здесь – значит, сэкономила. До меня возьмут рублей семьдесят, не больше, только дойдет ли он до машины?.. Это «до меня» возникло совершенно спонтанно, но, с другой стороны, куда еще она могла отвезти его?..

– Нужен такой? – охранник стоял в дверях и ухмылялся.

– Нужен. Вызовите такси, пожалуйста.

– Баба с возу, кобыле легче, – он пожал плечами, – премного благодарен, а то прошлый раз замучился водить его в сортир.

– Ему было плохо? – по-деловому осведомилась Аревик.

– Ему-то было хорошо, но он бы разнес тут половину экспонатов, пока сам дошел.

…Это не беда, – решила Аревик, – у меня ломать нечего…

Грузить тело пришлось вместе с охранником не потому, что Костя оказался слишком тяжелым – просто его члены действовали отдельно друг от друга, не желая координироваться сознанием. Стоило, например, ему убрать руку с крыши машины, как тут же подкашивались ноги, а если, сообща, его удавалось удержать в вертикальном положении, то падала голова, ударяясь о стойку. Сначала таксист даже отказался везти такого клиента, но трезвый и уверенный вид Аревик плюс целая «сотка» оказали свое действие.

…Как хорошо, что я живу на первом этаже, – радостно подумала Аревик, когда машина тронулась. Ей даже стало казаться, что это устроено специально для облегчения задачи; и сто рублей она тоже взяла не случайно. Что ей стоило взять, например, пятьдесят? На кефир с булочкой бы хватало, а таксисту, точно, нет…

Наконец машина остановилась.

– Вы поможете? – обратилась Аревик к водителю.

– Нет, барышня, – тот усмехнулся, – он, извините, блеванет, а мне еще всю ночь работать. Спасибо, машину не загадил.

Аревик вздохнула. То, что в мыслях казалось простым и легким, на деле выглядело почти невыполнимым. А тут еще, как назло, соседи высыпали во двор. …Ну и пусть, – разозлилась Аревик, – в конце концов, они никогда даже не замечали, что я существую. Пусть теперь узнают!..

– Костя, давай ножку… – просюсюкала она, как ребенку, и Костя с трудом поднял ногу, – умница. Теперь держись за меня, – она подлезла под его руку и кое-как выволокла наружу.

…Стыд-то какой, – Аревик старалась не смотреть на оккупировавших скамейку бабок, – и зачем я с ним связалась? Мало алкашей я видела?.. – однако перед глазами возникла стена с картинами, – нет, не все алкаши одинаковы. Может, я сама и виновата. Неизвестно, правда, в чем (это как с проклятым пятном), но наверняка виновата сама…

Открыв дверь и не дав при этом Косте упасть, она втащила его в квартиру. Помогла опуститься на диван, а не на пол в прихожей; подсунула под голову подушку; поправила ноги и отдышавшись, уселась рядом на стул. Впервые в ее комнате спал мужчина. Какая разница, в каком он состоянии, и как он отнесется к ней, когда проснется? Главное, он здесь. Может, где-то в ее снах и кроются куски правды?..

…Нет, не в этом дело. Я просто не могла бросить человека и все… – Аревик включила телевизор, максимально убрав громкость, и отвернулась к экрану, чтоб не видеть лежащего на диване тела.

…Как классно, что теперь телеканалы работают круглосуточно!.. Аревик посмотрела комедию, триллер, маленький концерт, новости, а когда началась еще одна комедия, небо стало голубеть, и во дворе захлопали дверцы автомобилей (это были дачники, встававшие ни свет ни заря, чтоб не провести половину выходных в пробках). …Ну и что дальше? – подумала Аревик, – вот, и прошла ночь. Ночь с мужчиной… как интригующе звучит, – повернувшись к Косте, она увидела, что глаза его открыты, и он удивленно осматривает комнату. И вот тут Аревик испугалась. Сейчас перед ней находилось не тело, которое можно кантовать, как угодно, за которое можно думать и даже говорить, а пусть не вполне трезвый, но человек. И что этот человек ей сейчас скажет?..

Она не решилась подойти, а лишь развернулась на стуле и уставилась на него своими огромными черными глазами.

– У тебя красивое имя, – с трудом произнес Костя, – только я не могу его вспомнить.

– Аревик.

– Да, Аревик. Правильно. А где я?

– У меня дома. Ты… (она не стала употреблять слово «бросили») остался в галерее, но там же плохо.

Костя вдруг протянул руку. Что он хотел изобразить этим жестом, неизвестно, но Аревик вложила в нее свою ладонь. Костя чуть сжал пальцы и улыбнулся.

– Почему ты это сделала?

– Я не знаю.

– Скоты… никому я не нужен… а тебе я нужен? – он приподнял голову, – только честно.

– Нужен, – Аревик зажмурилась, ожидая гомерического хохота, который хуже самой сильной оплеухи, но в ответ услышала только вздох.

– Я знаю, что я сделаю, – Костя тяжело сел и только теперь обратил внимание, что кроме дивана, в комнате нет «лежачих» мест, – ты что, не спала из-за меня всю ночь?

– Я смотрела телевизор.

– Сумасшедшая, – Костя потер виски, – пива у тебя нет?

– Нет.

– Может, сходишь? Тут что-нибудь работает в такую рань?

– Работает, но там все дорого.

Костя еще раз осмотрел комнату.

– Ты бедно живешь, да?

– Не жалуюсь, – Аревик пожала плечами, – квартира, видишь, есть; с голода не умираю.

– Ты везла меня на такси?

– Почему ты так решил?

– Не в маршрутке же? Кто меня туда пустит? – он полез в карман и достал несколько смятых бумажек по пятьсот рублей. Разгладил две из них и подал Аревик, – компенсирую твои расходы, и сходи, пожалуйста, за пивом.

– Хорошо, – Аревик встала, – тебе телевизор оставить?

– Не надо. Дай мне лучше бумагу и карандаш.

Аревик вспомнила, что на прошлой неделе принесла с работы целую пачку бумаги. Тогда она не знала, для чего это сделала, а, вот, оказывается, для чего! Она уже не могла сообразить, что происходит случайно, а в чем, при желании, можно проследить определенную закономерность. (…Какая закономерность?.. Я все придумала!..). Чтоб не выявить ненароком еще каких-нибудь совпадений, Аревик поспешно выложила на стол бумагу с «огрызком» карандаша и вышла.

Купить пива в пять утра не составляло труда, тем более, магазин находился всего в трехстах метрах. Аревик показалось, что обернулась она за несколько минут, не успев даже до конца обдумать, к какой категории отнести свое новое знакомство, но когда вернулась, даже ее робкие предположения рухнули, потому что Костя выглядел совершенно другим человеком. Он сосредоточенно сидел на кухне, куря уже не первую сигарету (окурки предыдущих образовали в тарелке весьма непривлекательный натюрморт); рука с карандашом уверенно двигалась по бумаге, пачка которой оказалась разделена на две части – толстую, откуда он брал листы, и тонкую, куда складывал использованные. Услышав шаги, он поднял голову, «выстрелив» в Аревик взглядом.

– Принесла?

– Да, – Аревик остановилась, не зная, как вести себя в изменившейся обстановке, и послушно протянула банку. Не разбираясь в пиве, она купила те, что стояли в витрине крайними, но Костя даже не взглянул на марку.

– Сядь, – он сделал большой глоток, – начинаю ощущать себя человеком… – и снова замолчал, не сказав даже «спасибо».

Аревик опустилась на табурет возле окна и растерянно наблюдала за его рукой, действовавшей, будто отдельно от всего остального. Иногда он поднимал голову, чтоб отдать четкие приказы, типа: – Чуть поверни голову… так, теперь посмотри в угол… теперь на меня. Она, привыкшая подчиняться, вдруг забыла, как противилась тому, чтоб ее рисовали. Оказывается, в этом нет ничего страшного, то есть, нет ничего такого, о чем она подумала вчера в галерее. Он действительно рисовал, и ей безумно захотелось узнать, что же в конечном итоге получится.

Правда, по ее мнению, не могло получиться ничего. На каждом листе появлялось всего несколько линий, и никакой картинки. Тогда он брал новый лист. Стопка использованной бумаги все росла. …Разве так рисуют картины?..

– Можно посмотреть? – спросила она робко, думая, что вблизи линии, возможно, обретут реалистические формы.

– Нет!

Оба замолчали, и эта тягостная пауза, нарушаемая лишь бульканьем пива и шорохом карандаша, продолжалась не менее получаса. Аревик надоело сидеть в одной позе и словно почувствовав это, Костя отложил карандаш.

– Все, – сказал он, вытряхивая в рот последние капли.

– И ты не покажешь мне? – Аревик отбросила со лба волосы, которые он заставил ее опустить на глаза тонкой прядью.

– В следующую субботу приходи в галерею, увидишь.

– Почему в галерею?

– Я добавлю ее к экспозиции.

Аревик представила, как все будут пялиться на ее лицо и ужасаться. Конечно, в его мрачные образы такой портрет впишется достойно, но зачем?..

– Я не хочу висеть там, – сказала она, – ты не имеешь права!

– Да? – Костин взгляд сделался насмешливым, – думаешь, Шишкин спрашивал у мишек, хотят ли они висеть в Третьяковке?

Аревик вспомнила открытку на своем рабочем столе.

– Значит, я для тебя, как медведь?..

– Причем здесь медведь? Не надо воспринимать все так буквально. Может, ты – Царевна-лебедь, как у Врубеля? Ты моя натура, понимаешь? Теперь ты принадлежишь мне, и я, что хочу, то с тобой и делаю. И висеть ты будешь там, где я скажу!

Аревик почувствовала, что готова расплакаться. Опять ее использовали самым бессовестным образом, а она-то отнеслась к нему со всей душой!.. Нет, плакать при нем она не будет. Для этого у нее есть еще целых два выходных.

– Уходи, – сказала она твердо.

– В принципе, пора, – Костя посмотрел на часы, – транспорт уже ходит, – он поднялся, – спасибо за все, и жду тебя в следующую субботу.

– Я не приду.

– Придешь, – Костя недобро усмехнулся, – пока.

Он погладил ее по голове как-то слишком ласково для того выражения, которое читалось на его лице. Дверь захлопнулась, и растерянная, ничего не понимающая Аревик осталась одна.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Телефонный звонок застал Катю за мытьем посуды. Вообще, в их доме телефон напоминал о себе довольно редко, потому что Катин круг общения практически замыкался в пределах улицы, где дойти друг до друга проще, чем запоминать телефонный номер. А матери и звонить-то было некому, кроме двух подруг с прежней работы, но новости, которыми стоило поделиться, накапливались у них не чаще одного раза в месяц.

…Точно, Наташка! – Катя наспех вытерла руки и вбежав в комнату, схватила трубку. За время, прошедшее с их встречи, она перестала строить планы разоблачения «гнусной сущности» фирмы «Компромисс», ведь нельзя долго и абсолютно честно играть, как за себя (хорошего и умного), так и за противника (злого и коварного). Любой план требует новой информации; требует движения вперед, иначе в голове возникает столько возможных вариантов, рождающих все новые варианты, что, в конце концов, появляется усталость и апатия. А тогда уже не хочется вообще ничего.

– Катька! – воскликнула Наташа восторженно, – вот это место мы мне подогнала!..

– В смысле? – Катино сердце забилось чаще, чем обычно – она даже чувствовала это физически.

– Ой, только не по телефону!.. Короче, я должна тебе бутылку. Когда распивать будем?

– Не знаю. Хочешь, сейчас приезжай.

– Сейчас не могу. Мужа жду. Я ж должна подготовить его к тому, что пойду работать.

– Так тебя взяли?

– Приказа я еще не видела, но Вадим Степанович, который там самый главный, сказал, что я его устраиваю. Катька, ты не представляешь, какое он чудо! Ты сама-то его видела?

– Ни разу.

– Фантастический мужчина!

– А Лену ты мне нашла?

– Какую-то нашла, но не знаю, может, у них там несколько Лен. Знаешь, я думаю, если завтра Вадим Степанович окончательно скажет «да», то и с коллективом познакомит. Подходи завтра в пять к офису. Ой, Катька, сроду не знала, что такое бывает!.. Ладно, давай, а то мой, кажись, подъехал, – она положила трубку, а Катя опустилась на диван и задумалась. …Вот, и началось. А если «крутой» Вадим Степанович узнает, кто лезет в его дела, да пошлет пару молодчиков, и они тупо дадут мне по голове?..

– Во-во, я ж тебе говорил, что лучше туда не соваться, – послышался за спиной тихий шепот. Катя резко обернулась, но не увидела ничего, кроме яркого ковра на стене.

…Да и то, правда, откуда тут кому-то взяться? Правильно мать сказала – это мое осторожное «второе я»… тогда все баксы уйдут на лечение, – закончила она недосказанную фразу, – с другой стороны, если первый блин и будет комом, так это даже считается нормальным. А в итоге, все должно получиться, ведь существует масса щекотливых ситуаций, когда люди не знают, куда обратиться… Ее охватила немедленная жажда действий, но пока… пока пришлось вернуться к недомытым тарелками.

– Кто там звонил? – мать вошла на кухню.

– Насчет работы, – ответила Катя честно, – завтра поеду.

– Вот и хорошо… Приходи, а то фильм уже начинается.

– Да ну его!.. – Катя махнула рукой.

– А я пойду, посмотрю. Что-то устала сегодня.

Последним штрихом Катя вытерла стол, по привычке положила тряпку на холодную батарею и огляделась. Все дела закончены, и до самого завтрашнего вечера ее ожидала пустота, в которой предстояло барахтаться, периодически выныривая, чтоб определиться во времени.

* * *

Утро встретило Катю ослепительным солнцем, бесцеремонно глазевшим в щель между шторами, и голосами на улице, среди которых сразу узнавался голос матери, консультировавший кого-то насчет рецепта маринованных огурцов. Потянулась, но вставать не хотелось, да и зачем?..

Подперев рукой голову, Катя уставилась в окно. Ничем не заполненное время имело свойство растягиваться до размеров бесконечности, делясь на абстрактные отрезки весьма условными вехами под названием «еда». …Все-таки бездельничать очень утомительно. С другой стороны, мотаться по городу с остатками зарплаты – это тоже издевательство над собственной психикой… Выход напрашивался только один, причем, весьма благородный и неожиданный.

Мать, не ожидавшая увидеть дочь в огороде, смотрела удивленно, видимо, мучаясь вопросом – не заболела ли, та? Решив предупредить его, Катя повернулась, демонстрируя плечо.

– Решила позагорать, сочетая приятное с полезным.

– О, Господи! Свершилось!.. – мать картинно воздела руки, – иди, возьми себе тяпку.

И Катя пошла…

Таким образом, день пролетел хлопотно и незаметно, а когда стрелки часов заняли положение «шестнадцать ноль-ноль», Катя вдруг испытала какое-то смешанное чувство – как в детстве, когда балансируешь на узком бревне. С одной стороны, это была радость оттого, что расплавившимся на солнце мозгам представится возможность сконцентрироваться; с другой, как же хорошо сидеть дома, взирая из-за забора на окружающий мир, и знать, что лично у тебя ничего не изменится; с третьей, перспектива подобной идиллии пугала, а, с четвертой, неизвестность, с которой предстояло столкнуться, пугала еще больше. …Блин, просто мы никогда не знаем, чего хотим!.. – объяснила Катя свое состояние, натягивая джинсы.

– Мам, я пошла! – крикнула она с порога.

– Надолго?

– Трудно сказать. Как получится, – Катя и сама не знала, «как получится», но ее трусливое «второе я» молчало, и азарт сумел одержать окончательную победу.

Перед зданием, в котором скрывалась фирма «Компромисс», Катя оказалась без четверти пять. Спряталась за киоск, чтоб не попасться на глаза Ире, и сразу почувствовала себя мисс Марпл, которая, судя по сериалу, казалась ей гораздо умнее доморощенной Даши Васильевой.

Ровно в пять через дверь потек тоненький, но бесконечно длинный ручеек сотрудников – мужчины и женщины, улыбающиеся и расстроенные… Сначала Катя пыталась угадать, кто из них работал в «Компромиссе», но потом пришла к выводу, что распознать их визуально не удастся. Престиж даже самой захудалой конторы требовал уделять внешности не меньше внимания, чем профессиональным качествам. Единственным знакомым лицом была Ира. Не останавливаясь, она направилась к остановке и, к Катиной радости, уехала в первой же маршрутке. Наташа появилась, оживленно беседуя с невысокой брюнеткой в коротком розовом платье. Они остановились, заканчивая разговор; потом попрощались, и «розовая» девушка свернула к проспекту, а Наташа осталась, оглядываясь по сторонам.

– Привет, – Катя возникла из своего укрытия так неожиданно, что та вздрогнула.

– Заикой ведь сделаешь! – воскликнула она недовольно, но чувствовалось, что настроение у нее хорошее; указала пальцем на уходившую собеседницу, – это Лена, и других здесь нет. Я с заданием справилась?

– Вполне, – Катя смотрела на розовую спину, ниспадавшие на плечи волосы; ноги, цокавшие по асфальту высокими каблучками, и пыталась запомнить ее так, чтоб потом узнать в любой другой одежде.

– Только какая-то она… – Наташа покрутила пальцем у виска, – не знаю… – так и не сформулировав мысль до конца, она перешла к более приятным темам, – пошли лучше, посидим. Катька, что я тебе расскажу!.. А, вон, кстати, сам Вадим.

– Где? – Катя обернулась, наверное, излишне резко.

– «Лексус», видишь? А рядом…

Мужчина явно не спешил уезжать. Он стоял перед открытой дверцей и смотрел внутрь салона, словно решая, стоит ли в него садиться. Потом достал сигарету; закурил. Кате очень хотелось заглянуть ему в лицо, потому что, на первый взгляд, он мало отличался от остальных (разве что рост немного выше среднего, да кожа неестественно белая, вроде, не загорал он никогда в жизни) Тоже мне, секс-символ!.. Но чем дольше Катя смотрела на него, тем явственней возникало ощущение гармонии, и даже бледная кожа выглядела не болезненной, а, скорее, аристократической (она где-то читала, что английские аристократки специально не загорали, чтоб не становиться похожими на простолюдинов. Вот он, тот самый случай).

– Катька, какое он чудо… – вздохнула Наташа влюблено.

И в этот момент Вадим повернулся в их сторону. Кате показалось, что взглянул он конкретно на нее, но Наташа прошептала: – Он смотрит на меня…

Судя по тому, как случайно оказавшаяся рядом девушка торопливо поправила волосы, ей показалось то же самое.

…Странный взгляд, – подумала Катя, – совершенно пустой и равнодушный, но будто зовущий заполнить эту самую пустоту, – и вдруг решила, что если б он захотел, то неизвестно, как сложились бы их отношения, – чур меня, чур!.. Так он, наверное, и обольщает людей!..

Вадим поднял руку и движением факира поманил к себе… кого? Незнакомая девушка сделала шаг, но Наташа опередила ее.

– Наверное, забыл что-то, – она торопливо пошла к шефу.

Девушка покраснела и стыдливо устремилась в противоположную сторону.

– Да, Вадим Степанович, – Наташа остановилась, заискивающе улыбаясь.

– Кто это? – спросил Вадим, не уточняя, о ком идет речь.

– Моя подруга, а что?

– Ничего. Но лучше если подруги у тебя будут в офисе.

– Почему? – опешила Наташа.

– Потому, – «объяснил» Вадим, – или она тебе так дорога?

– Что вы? Это даже не подруга, а так, в школе учились!..

– Вот и хорошо. Садись, довезу тебя до остановки.

Катя издали наблюдала за их диалогом; за тем, как меняется Наташино лицо, и поняла, что та не вернется, поэтому ничуть не удивилась, когда Наташа забралась в машину, скрывшись за тонированными стеклами и сразу перестав существовать не только для нее, но и для всего оставшегося снаружи мира. Вадим тоже сел; захлопнул дверцу, и… напряженность мгновенно исчезла, будто со звоном рухнула некая стеклянная конструкция, связывавшая все воедино.

«Лексус» медленно развернулся. …Почему стеклянная?.. Но Кате показалось, именно, так. …Пытаться объяснить происшедшее можно, как минимум, десятком правдоподобных версий, – решила она, – но для этого будет целый вечер, а сейчас надо попытаться догнать Лену. Может, и хорошо, что Наташка уехала – ее магарыч не особо-то мне и нужен…

Ища взглядом розовое платье, она бросилась на проспект, едва ли не быстрее, чем двигался «Лексус», и успела – к каждой притормаживавшей маршрутке сразу устремлялась толпа народу, а девушка в розовом платье стояла чуть в стороне, ожидая, пока закончится это безумие.

– Лена? – Катя тихонько тронула ее за руку.

– Да, – ее кукольное личико выглядело растерянно.

– Вы меня не знаете, но нам надо поговорить, – сама фраза Кате очень понравилась.

– О чем?

– О «Компромиссе», например, – Катя решила не уточнять, что за «компромисс» имеется в виду, – я могу вам помочь.

Настороженный взгляд тщательно вылизал Катино лицо, потом спустился до самых босоножек, прополз по асфальту, поднялся вверх по рекламной тумбе и вновь остановился на лице. Чувствовалось, что у Лены сразу возникло множество вопросов и ни одного ответа.

– Может, присядем где-нибудь?

– Давайте, попробуем, – Лена усмехнулась.

Катя поняла, что представлять себя сыщиком гораздо проще, чем быть им. И как в кино у них ловко получается! Но, в конце концов, взялся за гуж… это ж такая классная игра!.. Подумав об игре, она сразу почувствовала себя спокойней и свободнее, поэтому, когда они опустились за столик ближайшего «пивного шатра», уже знала, что будет говорить. В конце концов, игра… и если у нее ничего не получится, всегда можно пойти работать к Димке в магазин.

– Лен, я знаю о ваших проблемах, – Катя приняла задумчивую позу. Ей бы еще сигарету для полноты картины!.. Хотя и без сигареты тоже неплохо. А Лена молча ждала, что также укладывалось в «сценарий», – в общих чертах я знаю, что происходит в фирме «Компромисс», – продолжала Катя, – знаю, что вы хотите оттуда уйти, и знаю, что готовы заплатить тому, кто поможет это сделать, так?

– И все-таки, кто вы такая?

– Какая разница? – Катя пожала плечами, не желая подставлять, ни Иру, ни Наташу, – скажем… – она смущенно отвела взгляд в сторону, – я – частный детектив.

– И много преступлений вы раскрыли?

– Я не раскрываю преступлений, – Катя начинала нервничать. Вместо того, что решать вопросы, она вынуждена, вроде, оправдываться, – я помогаю таким…

Она чуть не брякнула «таким дурам», но это было бы не только грубо, но и не соответствовало истине. Давно ли она сама мечтала устроиться туда на работу? И если б Ирка не рассказала всей правды, то и пошла бы!..

– В безвыходной ситуации любая попытка, есть благо. Может, попробуем? – Катя сама удивилась получившейся фразе. Оказывается, если припереть человека к стенке, как точно он умеет формулировать свои мысли!..

– Допустим, – Лена вздохнула, – и что вы предлагаете?

– Схема стоит две штуки баксов, – начала Катя с главного.

– Деньги, конечно, вперед? – Лена понимающе улыбнулась.

– Нет-нет, – Катя смутилась, вспомнив несчетное количество жуликов, о которых ежедневно вещала криминальная хроника. Она, действительно, похожа на них, но сама-то она знает, что это не так!.. – расчет по исполнению, а сейчас мне надо долларов двести-триста на расходы. Сами понимаете…

– Понимаю.

Катя безмерно удивилась, увидев, как Лена безропотно полезла в сумочку и извлекла три зеленые бумажки, но уже протянув их через стол, вдруг передумала и убрала руку.

– Знаете, это не великие деньги, и я готова ими пожертвовать, хотя и не особо вам верю… это так, на всякий случай, чтоб вы не считали меня законченной идиоткой, – все-таки расставшись с деньгами, она сочла возможным спросить, – и что вы предлагаете?

– Сначала поясните… если можно – почему вы хотите уйти, ведь, когда устраивались, наверное, знали, что там происходит. Простите, мне просто любопытно.

– Если это важно… – Лена придвинулась ближе, – в принципе, меня работа устраивает – я не пуританка, не ханжа, и каждый выживает, как умеет, – Катя от удивления даже открыла рот, а Лена не обращая на нее внимания, смотрела в глубину парка, откуда доносился веселый детский визг и скрип старенькой карусели, – вы видели наши контракты?

– Нет, – честно призналась Катя.

– Зря. Забавный документ. К сожалению, не могу его показать – они хранятся у шефа… извините, как вас зовут?

– Катя.

– Скажите, Катя, когда женщина идет работать?

– Наверное, когда ей не хватает денег…

– Правильно. А не хватает их всегда – кому на хлеб, кому на дачу на Канарах. У меня далеко не бедный муж, но лично мне денег не хватает, вы понимаете, да? Не хочет он удовлетворять мои женские капризы. Специалист я не ахти – по нынешним временам только за прилавком стоять, а здесь вы знаете, за что нам платят.

– Знаю. Я думала, что вас не устраивает, именно, это.

– Это не самое страшное – человек ко всему привыкает, особенно за большие деньги. Я боюсь, что муж начинает обо всем догадываться, а он бывший опер, сейчас – директор ЧОПа; дальше объяснять не надо, да? А уволиться по собственному желанию из «Компромисса» нельзя. Был у нас прецедент… вы ж в курсе, насчет камер в кабинете шефа? Так вот, девочка была неплохим специалистом (за что ее ценили), но специфика, скажем так, не вписывалась в ее морально-этические нормы. Как последний шанс, она тупо перестала ходить на работу, и через неделю порт-фолио с кабинетными снимками оказалось у ее мужа. В результате, говорят, он избил ее, а потом еще отсудил, и детей, и квартиру. Это ж только в кино сражаются за честь женщин, а нашим мужикам проще найти новую жену. Короче, если мой увидит такие снимки, то убьет меня… ну, не убьет, так покалечит на всю жизнь. И что? Безработная, бездомная калека желает познакомиться?.. Думаете, зря шеф не берет холостячок? Они ж неуправляемы – вильнула хвостом и до свидания.

– Какая сволочь… – пробормотала Катя.

– Он не сволочь… хотя есть немного, – Лена усмехнулась, – он – гений. Знаете, что он рассказывает на первом собеседовании? Не о работе, а о том, как надо одеваться. Причем, говорит такие правильные, но почему-то недоступные многим истины. Например, говорит, что девяносто процентов женщин одеваются, как лесбиянки.

– Это как?..

– А так, чтоб вызвать зависть у других женщин. Они думают, оценят ли их соперницы, а вопрос надо ставить по-другому – понравилась бы я себе, если б была мужчиной? Если нет, значит, одета плохо. Понимаете, он учит быть сексуальной. Вот, вы знаете, сколько пуговиц надо не застегивать на блузке?

– Никогда не думала об этом.

– Зря. У вас красивая грудь, я вижу. А насчет пуговиц, наклонитесь перед зеркалом, и если почти видны соски, значит, все в порядке. Эффект потрясающий!..

– Я б постеснялась так выйти на улицу, – призналась Катя.

– Ну, что вы! Это предрассудки. Но самое экстремальное ощущение, когда ты без трусиков, и при этом беседуешь с клиентом. Сначала я тоже не могла думать ни о чем, кроме платья, которое все время, вроде, ползет вверх; обдергивала его, а потом стало даже забавно. Начинаешь представлять, что стало б с беднягой, если б он знал правду. И тебе уже хочется, чтоб он знал, и при этом пытался рассуждать о своих бонусах, доходах… Но знает только шеф. И, вот, заходишь к нему после сделки, а мысли у тебя совсем не о ней – ты ждешь, когда он «разложит» тебя прямо на столе – тебе ж нужно выплеснуть адреналин!..

– Потрясающе!

– А вы попробуйте. Я говорю, шеф – гений. Я преклоняюсь перед ним, и даже люблю в какой-то степени… но есть еще один момент – после каждого контакта с ним мы все чувствуем себя ужасно, причем, не морально, а физически. У девчонок это проявляется не настолько ярко, а я, вроде, реально теряю энергию, и если так будет продолжаться, то в один прекрасный день просто умру прямо в кабинете. То есть, мне, по любому, конец, а я не хочу умирать!.. Так что вы можете предложить?

– Да, ситуация… – подытожила Катя, решив сразу перейти к речи, которую не раз репетировала дома, – я предлагаю следующее, – для убедительности она чуть прищурилась, – сама я в прошлом медик, и у меня осталось много знакомых. Я могу организовать бумагу из вендиспансера, что у вас, например, ранняя стадия сифилиса. Вы идете к шефу и просите отпуск на пару недель. Он, естественно, спрашивает, зачем, и вы нехотя отдаете ему направление на лечение. Думаю, после этого он уволит вас без вопросов. Мужу мы отправляем такое же направление, а когда он начинает стучать кулаками, ведите его в диспансер и показывайте, что на вас там нет даже карточки; при нем сдаете анализы, которые, естественно, покажут, что вы абсолютно здоровы. Потом объясняете мужу, что негодяй-шеф таким образом мстит за то, что вы отвергли его домогательства. Будет он с ним разбираться или нет, вопрос отдельный, но после этого любой «порт-фолио» можно списать на фотомонтаж. Таким образом вы тихо и мирно выходите из игры. Как идея?

– На первый взгляд, неплохо, – согласилась Лена, немного подумав. Особой радости в ее голосе, правда, не чувствовалось, зато она, вроде, успокоилась.

– Сами вы такого письма не сделаете, и потом там же нужен свой человек, чтоб, в случае чего, подстраховал…

– Да не собираюсь я этим заниматься сама, – перебила Лена, – мне проще заплатить деньги, так что не беспокойтесь. Зачем мне у кого-то хлеб отнимать? Я согласна. Вот мой телефон, если что потребуется, – она протянула визитку, – чувствую себя отвратительно, – Лена вздохнула, – слабость страшная. Вроде, соки из меня пьют. Пойду домой. Мы ведь все обсудили?

– Конечно, идите. Когда буду готова, я позвоню, – она покровительственно улыбнулась.

Лена направилась к переходу, а Катя осталась за столиком в полном восторге от себя и своего, если не гениального, то очень изворотливого ума. Теперь оставалось завтра утром заехать к Насте, с которой они учились в параллельных группах, дать денег, чтоб та достала бланки с печатями, и предупредить, что отвечать, если будут интересоваться… (опустила глаза на визитку) …Долговой Еленой Викторовной. …Блин, как все официально, только ходят без трусов… Безумно интересно!..

Катя еще смотрела на глянцевый кусочек картона, когда сквозь шелест деревьев и скрип карусели раздался визг тормозов и глухой удар. Вскинув голову, она увидела вылетевшую на тротуар «восьмерку» с разбитым лобовым стеклом. Люди на секунду замерли, потом кто-то закричал; Катя инстинктивно бросилась к месту аварии… метрах в пяти от машины лежало тело, одетое в розовое платье.

Пока Катя добежала, вокруг собралось уже с десяток зевак. Тело лежало ничком, уткнувшись в асфальт; под головой растеклась лужица крови; одна рука неестественно вывернулась; платье задралось, но какое теперь это имело значение?..

Бледный водитель в очках сидел в машине, обхватив голову руками. Как ему удалось сбить человека на этой узкой, перегруженной транспортом улице, где никто и не ездил-то быстрее сорока километров?..

Пожилой мужчина принялся колотить по капоту, крича: – Что ж ты делаешь, сволочь?! А со стороны вокзала уже двигалась машина ГИБДД. Кате совершенно не хотелось оказаться в числе свидетелей – ее интересовало только состояние Лены, но та ни разу не застонала и не пошевелилась. …Она предвидела два варианта смерти, а судьба уготовила третий… – подумала Катя; выбралась из толпы, уже заполнившей тротуар, и быстро пошла подальше от страшного места. Кажется, ее первое «дело» закончилось, не начавшись, и лишь триста долларов, лежавшие в кармане, подсказывали, что все это она не придумала.

Только в маршрутке стало появляться истинное осознание случившегося. Несмотря на то, что Лена была практически посторонним человеком, и лить по ней слезы Катя не собиралась, это была смерть – реальная смерть, не выдуманная и не киношная, когда актеры смывают с лица кетчуп и идут обедать. Она видела эту смерть воочию, и теперь та возвращалась к ней, огромная и неисправимая.

На фоне серых домов, влекущих магазинных витрин и ни о чем не подозревающих людей задравшееся розовое платье и лужа крови под головой казались настолько противоестественными, что переворачивали само отношение к жизни. Выходит, она только выглядит бесконечно длинной, а на деле… и больше не надо ничего знать, ничего делать…

Катя попыталась успокоиться, ведь, по большому счету, ничего нового не узнала. Случай, конечно, ужасный, когда происходит на твоих глазах, но в мире ежечасно гибнут тысячи людей – это в какой-то степени даже естественно… правда, естественность требовала маленького уточнения – являлась ли, именно, эта смерть, обыкновенным несчастным случаем? Слишком уж много странного окружало «Компромисс». Кстати, и само название стало звучать для Кати совсем по-другому.

…Интересно, куда он повез Наташку?.. Катина фантазия, до сегодняшнего дня направленная исключительно на создание хитроумных детективных схем, резко сменило направление. Образы, мгновенно хлынувшие из просмотренных давно и не очень давно триллеров, начали громоздиться друг на друга, создавая единую жуткую картину. И люди вдруг стали казаться не такими, как всегда; и порыв ветра, неожиданно врезавшийся в деревья, превратился в зловещее знамение, а последним витком этой тугой и весьма опасной пружины явилось то, что, подойдя к дому, Катя подумала …а мать ли меня там ждет?.. Дальше пружина должна была выстрелить – разумное отношение к жизни закончится и начнется полное сумасшествие, но Катя еще не дошла до того панического состояния, чтоб перестать бороться. Глубоко вздохнула, опершись о теплые доски забора; склонила голову и закрыла глаза.

…Я тоже могу придумать триллер, но в жизни ничего подобного не бывает… Эту фразу она повторила несколько раз и почувствовала, что стало легче, а в мир вернулись естественные краски. Люди просто возвращались с пляжа, а Бим просто трусил по дорожке, не собираясь в полнолуние оборачиваться монстром.

Катя полезла за ключами, но вытащила лежавшие сверху доллары; сунула их обратно. …Зная расклад, надо было брать предоплату хотя бы процентов пятьдесят… или лучше целиком! Все равно деньги ей теперь ни к чему… – повертела в руках ненужную визитку и разорвала на мелкие кусочки, – вряд ли на том свете за кем-то сохраняется номер сотового…

Круг замкнулся, и все требовалось начинать с начала – либо идти работать к Димке, либо… а что либо? Больше желающих воспользоваться ее помощью, да еще платить за это деньги, не наблюдалось. …А жаль, – Катя вздохнула, – так и придется всю жизнь стоять за прилавком, а какие красивые рисовались перспективы!..

– Кать! Ты чего там стоишь?

Она и не заметила, как открылась дверь; на пороге появилась мать, и видение розового платья окончательно растворилось в звуках знакомого голоса. …Кстати, может, Лена и жива, а я тут нагородила черти чего! Хотя моя помощь в любом случае ей уже вряд ли потребуется – пока она оправится (уж переломов там, точно, хватает), этот сексуальный маньяк сам ее уволит. Зато со стороны мужа не будет никаких претензий. Если, конечно, она жива…

Мать продолжала ожидать на крыльце, и Кате ничего не оставалось, как войти в дом. Запах котлет окончательно разогнал остатки неясных мыслей; разогнал до самого вечера, когда за стенкою перестал бубнить телевизор и в коридоре погас свет.

Обычно Катя сразу поворачивалась на бок и закрывала глаза. Вместе с этим, подчиняясь условному рефлексу, все мысли, недолго поворочавшись в голове, затихали и возвращались лишь утром, незаметно перестроившись по уровню значимости для наступившего дня. Но сегодня все происходило не так – Катя уже не думала об аварии, придя к выводу, что не имеет к ней никакого отношения; гораздо важнее было решить, идти работать к Димке или еще поискать что-то поинтереснее? А что, если самое интересное, ей уже обломали?.. Как она не гнала мысли на волю, они, словно куры в курятник, возвращались к «Компромиссу». …Надо сначала выяснить – может, еще кому-нибудь из девок потребуются мои услуги? Схема-то живая!.. Наташка, небось, пока не разобралась в ситуации, а, вот, Ирке надо завтра позвонить…

Кате всегда казалось, что завтрашний день пропадет бездарно, если с вечера не определить, чем его занять. Кто-то ей говорил, что так обычно поступают мужчины. Неизвестно, так ли это на самом деле, но лично у нее вместе с конкретной целью появлялось ощущение, что завтра будет лучше, чем сегодня. …А теперь спать!.. Но в открытую форточку доносился шорох автомобилей, и в просвете штор то и дело вспыхивали фары. Сегодня их было почему-то особенно много. Медленно плывущие тени, и неравномерность света мешали расслабиться. Можно было, конечно, задернуть шторы, но тогда в комнате станет совсем нечем дышать.

Катя уткнулась в подушку. …И куда все едут, на ночь глядя?.. Этот совершенно бесполезный вопрос занял главенствующее место, и она принялась придумывать разные поводы для ночных поездок к водохранилищу. …А если, например, маньяку из «Компромисса» надоест заниматься сексом в офисе, и он захочет ночью на природу? Интересно, что его «менеджеры» будут врать мужьям? Я ж могу помочь им что-нибудь придумать – когда нам с Иркой в училище надо было смыться с занятий, я такое придумывала!..

– …Ты угомонишься когда-нибудь?..

Теперь-то Катя знала, кому принадлежал этот голос, поэтому ничуть не удивилась – это ж бессонница, когда начинаешь разговаривать сама с собой.

– А я не хочу спать, – ответила она капризно.

– Ну, так подумай о каком-нибудь женихе… или о чем, там, еще мечтают женщины? Дался тебе этот «Компромисс»!

– Да, вот, дался! Там большие деньги, а я хочу много денег!

– Что ж ты стала такой меркантильной? – голос вздохнул, – двадцать шесть лет жила нормально, а теперь понесло… на мою голову.

– Твоя голова – это моя голова. Съел? – Катя показала язык, словно кто-то мог его увидеть, – я сама делаю свою жизнь. Правда, не очень получается, но ты-то знаешь, какая я упрямая.

– Если ты будешь так делать свою жизнь, то проживешь очень недолго. Учти, я не могу постоянно калечить людей, чтоб спасать тебя от неприятностей.

– Что?! – Катя села на постели, – ты хочешь сказать, это я виновата в смерти Лены?!

– Ну, до смерти ей далеко, – усмехнулся голос, – я ж все-таки какой-никакой ангел, а не наемный убийца, но в больнице поваляться придется… а если б она не встретилась с тобой, то ничего б и не произошло.

…Вот этого не надо! – подумала Катя, – только комплекса вины мне еще не хватает… Все, надо спать, а то фантазия у меня о-го-го!.. – она рухнула на постель и укрылась с головой.

– Так-то лучше, – удовлетворенно заметил голос и замолчал.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Первым делом Вадим, как всегда, поднялся на третий этаж. Это являлось своеобразным ритуалом, от которого зависело, придется ему готовить ужин на двоих или только себе одному. Собственно, это было единственное, чем вмешивалось в его жизнь наличие брата; если, конечно, не считать ежемесячной передачи «денежного пособия».

За закрытой дверью скрипнула половица.

– Ты дома? – уточнил Вадим.

– Чего задавать дурацкие вопросы? – ответил недовольный голос, – кто тут еще может быть? И не мешай мне, я работаю.

– Ужинать будешь?

– Буду, если дашь.

– Куда ж от тебя денешься? – Вадим уже хотел спуститься вниз, но передумал. Голос показался достаточно трезвым, а такие моменты выпадали не часто, – показал бы, что ли, новые творения, – попросил он.

– Зачем? Все равно ты ничего не понимаешь в живописи. Я ж не прошу показывать мне твои банковские счета.

– Без проблем, если тебе интересно.

– Не интересно.

– Я тоже так думаю. Тем более, я обеспечиваю тебя всем необходимым – ты занимаешься только своим творчеством, живя в доме, который я построил, пропиваешь мои деньги, – Вадим выдержал паузу, – скажи, за что ты меня так не любишь?..

Он повторил вопрос, который задавал сотни раз, но никогда не получал вразумительного ответа. Скорее всего, неприязнь была какой-то внутренней, не имеющей реальных причин, а поэтому и четкого определения. С другой стороны, если захотеть, то объяснить возможно все. Но они ж братья, и общего у них должно быть гораздо больше, чем противоположного!

– Открой, а? – предложил Вадим.

Обычно на этой фразе разговор прекращался, и встречались они только на кухне, но сегодня произошло неожиданное – замок щелкнул. Вадим опасливо толкнул дверь, и та, действительно, открылась. Он не был здесь несколько месяцев – с того дня, когда собутыльники-художники в очередной раз доставили ему почти невменяемого Костю (после этого он как-то умудрялся добираться сам). Сейчас же брат стоял трезвый, в своей ужасной желтой рубашке, и смотрел в упор, готовый в любую минуту вытолкать гостя обратно на лестницу.

Вадим обвел взглядом комнату – голые стены с торчащими в беспорядке гвоздями, неубранная постель; стол, перемазанный красками, и огромная, полная окурков пепельница.

– А где картины?

– В «Антикве». При желании можешь глянуть, а то после выставки я их продам.

– Тебе не хватает денег? – удивился Вадим.

– Мне всего хватает, но я хочу, чтоб они общались с людьми, а не пылились здесь.

– Ты можешь их сфотографировать, а потом издадим каталог и распространим среди коллекционеров, хочешь?

– Я не хочу распространять фотографии. Картины живут своей жизнью, понимаешь?

– Понимаю, – Вадим обошел Костю и остановился перед чистым холстом, стоящим на мольберте, – а здесь что будет?

– Здесь будет женский портрет.

– У тебя появилась женщина?

– У меня появилось желание написать женский портрет, – отрезал Костя. Казалось, для него самого подобный факт явился неожиданностью.

– Я думал, ты – пейзажист, – Вадим пожал плечами, – я ж помню, с каким трудом ты писал портрет матери.

– У меня начался новый этап в творчестве, – Костя злорадно усмехнулся, – что ты понимаешь в этом? Портрет матери – это так, школярство. Я могу лучше, мощнее! Оторви задницу от сиденья своего «катафалка» и зайди на выставку! Вчера от моих работ конкуренты тухли, не говоря о зрителях!.. А теперь уходи. Не мешай, ради бога, – он распахнул дверь и указал на выход.

Вадим не знал, что может еще сказать или сделать, ведь, по большому счету, разговаривать им не о чем – действительно, оставалось только молча уйти. Закрыв дверь, он услышал вслед:

– Но ужинать я приду!..

Спустившись к себе, Вадим подошел к портрету; опершись о стол, уставился в нарисованное лицо, будоража ненавистные воспоминания. Смотрел он пристально, пока в глазах не появилась резь, и тогда, наконец, женщина шевельнулась. Даже послышался неясный голос…

– Что-то случилось?

– Ничего. Общался с твоим любимым Константином.

– И как он?

– Ему надоело писать пейзажи – решил в портретисты переквалифицироваться, – проинформировал Вадим.

– Да?.. И кого он пишет?

– Какой-то женский портрет, а что-то уже на выставке.

– Интересно, кого он уже написал? Ты можешь это узнать?

– Боюсь, сегодня он не в том настроении, чтоб мы могли нормально общаться. Может, завтра спрошу, если не запьет.

– А ты съезди на выставку. Прямо сейчас. Для меня это очень важно, – голос сделался тревожным.

– Но, – Вадим посмотрел на часы, – галерея уже закрыта.

– Я так мало прошу тебя, – мать разочарованно вздохнула, – съезди, пожалуйста. Или тебя что-то останавливает?

– Да нет, – Вадим непонимающе пожал плечами.

В раскрытое окно Костя видел, как из ворот выехал «Лексус», но не придал этому значения. Брат перестал для него существовать с того момента, как закрыл за собой дверь – его внимание занимал лишь холст и стопка карандашных набросков.

* * *

Сбросив дневную лень, вызванную жарой, улицы заполнились энергичными людьми. Разноцветные фонарики летних кафе и бегающие огоньки игорных клубов пытались создать иллюзию сиюминутного праздника, но Вадим не ощущал его. Виной тому были не столько закрытые окна, отгородившие салон от радостных звуков жизни, сколько то, что творилось в его собственной голове. …И зачем я еду? Что такого экстраординарного мог создать брат? Шедевр? Но даже если так, мне-то какое до него дело?.. Да и вряд ли шедевры создаются в пьяном угаре… – пытаясь объяснить свой нелогичный поступок, он мысленно вернулся к матери, – я практически не представляю ее, рассказывающей сказку или целующей меня, хотя ведь бывало и такое. Помню только всякие жуткие истории, будто она всегда старалась запугать меня; доказать, какой я маленький и беззащитный. Почему так?..

Извечные русские вопросы «что делать?» и «кто виноват?» Вадима никогда не волновали. Делать надо то, что делается; что получается, в конце концов, а кто виноват?.. Да какая разница, кто виноват?.. …Вот, вопрос почему – это совсем другое. Он определяет конечную цель, придавая жизни смысл, а в моей жизни пока нет смысла – есть только материальные блага; на другой же чаше весов находится вечный страх, что, поскольку все пришло, вроде, само, то и принадлежит не мне, а кому-то или чему-то… и все это каким-то образом связано с матерью. Откуда, вообще, в ее голове взялось слово «консалтинг»? А ведь заняться им предложила она!.. А абсурдное для женщины отношение к семье? Как она говорила?.. Чем жениться, лучше набери красивых девок и трахай их, сколько хочешь!.. Если б такое предложил отец, еще можно понять, но его я даже не помню; даже фотографии не осталось… хотя, какие в те годы фотографии в глухой деревне Орловской губернии? Ни черта не понятно! Но теперь уже никто ничего не объяснит, ведь портрет – всего лишь картинка, и наши с ним беседы – плод моего воображения, которое не может поведать больше, чем мне известно. Тогда выходит… выходит, я сам придумал ехать среди ночи смотреть Костины картины? Бред какой-то…

«Лексус» въехал на пустую стоянку перед галереей «Антиква». Стоило открыть дверь, как кондиционер отключился, и воздух улицы пополз в салон. Вадим глубоко и с удовольствием вздохнул. …Почему я продолжаю выполнять дурацкие установки десятилетней давности? Чего боюсь? Она умерла, и я могу делать все, что пожелаю. У меня ж столько возможностей!.. Зачем мне стадо проституток, если можно создать семью, как у других, и сразу в жизни появится смысл. А так, даже наследство оставить некому – не алкашу ж брату?.. И этого мне желала родная мать?.. Абсолютно необъяснимо… как и вражда с Костей. Что нам делить? Пусть мы не похожи, но фактически-то даже близнецы! Я все для него делаю; осталось закодировать от пьянства, но мать почему-то была категорически против. Как сейчас помню – нельзя разрушать ауру, и все образуется само собой. Образуется, как же…

Вадим вылез из машины. Впереди чернела дверь, за которую предстояло проникнуть, чтоб увидеть картину и рассказать о ней …другой картине(!). Почему эта мысль пришла мне только сейчас? Конечно, не стоило никуда ездить. Дома я могу фантазировать, беседуя хоть с портретом, хоть с мусорным ведром, но нельзя же переносить все это в реальную жизнь?!.. Впрочем, раз уж приехал… – он громко постучал; потом еще и еще, пока изнутри не послышался голос:

– Чего надо?

– Откройте, пожалуйста.

– Чего надо, спрашиваю!

Вадим не знал, как обосновать поздний визит; попытался родить спасительный экспромт, но дверь неожиданно открылась – не опасливо приоткрылась, а широко и гостеприимно распахнулась. В проеме стоял здоровый детина в камуфляже, с испуганно бегающими глазами и резиновой дубинкой в руке. Вадим решил, что ничего объяснять не требуется – все опять происходило само собой, как когда-то давно в школе, потом в институте, да и совсем недавно, при создании фирмы. Он шагнул внутрь, а охранник трусливо прижался к стене. В тусклом свете Вадим увидел развешанные по стенам картины, но одного взгляда оказалось достаточно, чтоб определить – искомого здесь нет. Есть множество работ, выполненных весьма профессионально, но они не его — они не трогали, будто фотографии в чужом альбоме.

– Где здесь выставка? – спросил Вадим.

– Там, – охранник указал в темный проем.

Вадим пошел туда, а охранник остался у входа. В принципе, ему ничего не стоило вызвать милицию или огреть непрошенного посетителя дубинкой, но он стоял, заворожено наблюдая за происходящим. Наверное, если б гость принялся выносить картины, он бы также ничего не посмел сделать.

Вадим остановился на границе света и тьмы. Свет фар, бликами наплывавший с улицы, выхватывал лишь прямоугольники с разводами красок. Пошарил по стене, ища выключатель, но освещение, видимо, включалось с какого-нибудь пульта; поднял взгляд – из-под потолка на него смотрели… однозначно сказать, что это глаза, он не мог, потому что они светились неестественным зеленоватым огнем, но это были наверняка, ни лампочки и ни звезды; в них чувствовалась жизнь, и смотрели они, именно, на него. Самое удивительное, что Вадим не испытал страха. Наоборот, интуитивно сделал шаг навстречу и сказал, ни к кому не обращаясь:

– Надо думать, это то, что я ищу.

– Меня не надо искать, я всегда с вами.

Вадим даже присел от неожиданности; метнулся взглядом по темным углам…

– Не туда смотришь. Я перед тобой, – и тут произошло совсем невероятное – глаза стали опускаться, медленно и плавно, словно их обладатель парил в невесомости.

– Ты не похож на Бога, – с сомнением заметил Вадим.

– Как посмотреть, – глаза сделались уже – наверное, лицо усмехнулось, – все зависит от толкования слов, разве нет?

– С кем ты там разговариваешь? – послышался голос пришедшего в себя охранника; глаза резко дернулись вверх, стараясь быстрее занять прежнее место.

– Ты боишься? – удивился Вадим.

– Я ничего не боюсь, просто время еще не пришло.

– Какое время?

– Долго объяснять, – глаза вновь воцарились под потолком, когда за спиной гулко раздавались шаги.

– У тебя что, крыша едет?

– Типа того.

Ничего не объясняя и не оглядываясь, Вадим направился к выходу; благо, дверь так и оставалась открыта, а охранник, видя, что ничего не украдено, не стал преследовать странного визитера – заниматься поимкой психов не входило в его обязанности.

Уже сидя в машине, Вадим наблюдал, как он подозрительно выглянул на улицу и поспешно запер дверь.

…Время не пришло… но, похоже, апокалипсис совсем близко, раз заговорили картины. Может, и портрет матери обладает таким же свойством?.. С мыслью, что все это необходимо выяснить, прямо, сегодня, иначе он не поймет, как жить завтра, Вадим выехал со стоянки.

Сет встретил его рычанием, но хозяин даже не взглянул на пса – на ночь он его не кормил, а ведь в этом заключались все их отношения. …И зачем мне такая зверюга? Тоже ведь была прихоть матери… Остановившись перед гаражом, поднял голову и увидел темные окна третьего этажа. …Он же собирался работать… хотя если ушел, то даже лучше. Мать права, пусть пьет, а то неизвестно, что еще он создаст в трезвом уме, вместо говорящих портретов…

Вадим не мог знать, что Костя просто спал, сломленный алкогольной усталостью последних дней. Он сумел нанести на холст несколько линий и понял, что не в состоянии создать образ, который хотел; вложить в него то, что сделало б его живым. Правда, в слове «живым» он видел чисто художественный смысл, а не тот, который теперь подразумевал Вадим.

– Мам! – крикнул Вадим, едва открыв дверь комнаты, но портрет остался лишь плоским безжизненным изображением. …Ах да, я же забыл настроиться! Оказывается, здесь пока ничего не изменилось; слава Богу, картины не перешли в наступление… не, у меня, точно, крыша едет…

– Мам… – Вадим уселся к столу, – ты меня слышишь?

– Ты нашел портреты? – губы ее, вроде, чуть шевельнулись.

– Я видел светящиеся зеленые глаза, которые разговаривали со мной… если я, конечно, не сошел с ума…

– Ты не сошел с ума.

– Тогда объясни, иначе я сам сдамся в психушку!

– Нет! – испугалась мать, – ты не можешь меня бросить!

– Даже так?.. – Вадим почувствовал, что нащупал слабое место, – или ты рассказываешь все, или завтра я еду сдаваться.

– Но ты все равно не поверишь…

– А это не твои проблемы!

Портрет надолго замолчал. Вадим даже подумал, что нарушилась связь, но вдруг послышался отчетливый вздох.

– Я думаю, это твой отец… (Вадим настолько растерялся, что раскрыл рот, но мать, видимо, и не ждала иной реакции). Жили мы в маленькой деревушке, дворов пятнадцать… не знаю, как там сейчас, а тогда леса вокруг были дремучие. Что такое город, мы понятия не имели. Телевидения в то время еще не было, а радио послушать, так километров двадцать надо пройти, до села. Там и правление колхоза до войны было, и церковь. Ее каким-то чудом в тридцатые не взорвали, а в войну Сталин и вовсе разрешил службы служить. Так что и батюшка свой был.

Мы, вроде, для того села, хутор не хутор – так, не пойми что. Но жили, по тем временам, неплохо. Скотину водили, в лесу грибами-ягодами перебивались, огороды опять же, а кто хотел – в село перебирался. Там на трактористов учили, но дальше, по тогдашним законам, уехать все равно никто не мог – паспортов-то на руки не давали…

Потом война началась. Мужики на фронт ушли. Остались только самые древние, да Степан. Ему в детстве косой сухожилие перерезало, и хромал он так, что не только в солдаты, а даже партизаны к себе не взяли – сказали, одна обуза для отряда. Ну, для кого, может, обуза, а бабы и такому радовались. Оно ж как? Война войной, а жизнь жизнью. Я ж девка видная была, только красоваться не перед кем, кроме того Степана. Вот он и клюнул.

Потом немцы пришли. В селе они небольшой гарнизон оставили, а к нам всего пару раз наведывались, так что мы, как жили, так и продолжали жить. Никого они ни вешали, ни расстреливали, в Германию ни угоняли. Скотину, правда, почти всю позабирали. Коров осталось… не помню уж, две или три на всех, самых захудалых. Берегли их, естественно, как зеницу ока.

Одна корова у нас со Степаном была. Как сейчас помню, Машка – худая, старая, но хоть такая. Пастись их обычно не гоняли – некому, да и страшно. Так возле дома она и бродила, да вдруг пропала.

Дело к вечеру. Думаем, если на ночь в лесу ее оставить, не волки, так партизаны приберут. Они ребята лихие. Я понимаю, что немцам они житья не давали, но и нам, честно говоря, доставалось. Есть-то все хотят, даже самые разгероистые герои, а в село каждый день не сунешься. У нас же тихо, поэтому обычно к ночи заявляются, и «именем Советской власти…» А как не дать? Свои все-таки… так вот, о корове. Хотела я идти искать ее, но Степан не пустил. Говорит, что на немцев нарвусь, что на партизан – все кобели, когда ничейную бабу видят, и сам пошел.

Лес-то большой, но было одно место, к болотам ближе. Кто б с тропинки не сбился, всегда почему-то там оказывался – что человек, что скотина. А грибы там росли какие!.. За полчаса мешок можно набрать. Но была и одна особенность – ежели кто на ночь там оставался, то не возвращался уже никогда. Гиблым место считалось, хотя днем многие туда ходили, даже дети. Вот, Степан и пошел, чтоб до темноты успеть. Оно, вроде, недалеко, но у хромого-то другие понятия о времени и расстоянии… ну, к ночи он и не вернулся.

Утром всей деревней пошли к болоту искать, и нашли ведь – первый раз такое случилось. Видим, сидит Степан возле дерева. Седой весь, и лицо бледное, будто ни кровинки не осталось, но живой. Подняли его, а он головой крутит, вроде, понять не может, где находится. И что удивительно – молчит. Так он с тех пор до самого последнего дня ни слова и не сказал. Может, если б писать умел, так написал бы, что с ним приключилось, но он только три класса закончил. Да и зачем ему больше – расписывался за трудодни, и ладно…

Корова, естественно, пропала, но это уже не важно – главное, мужик цел. А пока до дому дошли, смотрим – Степан-то хромать перестал. Чудо такое свершилось. Потом еще недельку отлежался, окреп – мужик стал… откуда сила появилась?.. За любую работу берется и все получается. Один все делал!

Тут бабы шептаться начали, мол, неспроста все это. Черт, мол, в него вселился, а его душу себе прибрал. Они-то шепчутся, а я радуюсь. От зависти, думаю – был калека, а тут настоящий мужик, непьющий да работящий. Дом подправил; телку откуда-то пригнал (а у него ж не спросишь – есть, вот, и есть); потом коза появилась… только в гости к нам никто не заходил – из дома, бывало, выходишь, а все прячутся. Мне сначала не по себе было, а потом привыкла.

Немцев к тому времени прогнали. Колхозы вернулись, но Степан не пошел туда. Впрочем, его особо не заставляли – боялись больно. Да и время-то уже другое, не коллективизация. Так и жили сами по себе; к тому же, и дом наш крайний от леса стоял. Хорошо жили, лучше многих, только с детьми у нас ничего не получалось. Оба, вроде, еще нестарые, и любил меня Степан, а не получалось. Так он мне все жестами показывал, мол, время еще не пришло…

Вадим поднял голову – последняя фраза возвращала его из неизвестного прошлого прямо в сегодняшний день. Но рассказ продолжался, не дав времени на обдумывание.

– …Прожили мы еще лет семь, и свыклась я с мыслью, что так и помрем вдвоем. Вдруг чувствую – понесла. Степан вообще заботливый был, а тут и вовсе перестал от меня отходить. Я таких мужиков больше не встречала – не успею подумать, он уже делает. Откуда что бралось?..

Беременность легко протекала – это ж уже потом всякие токсикозы придумали… Ну, девятый месяц идет, и только в последнюю неделю плохо мне стало; слегла я.

Врачей никаких в деревнях не было, а повитухи местные сказали, что и в дом к нам не зайдут, не то, чтоб роды принимать. Черт, говорят, родится, и отправили Степана к священнику. Церковь-то, как война кончилась, снова закрыли, а он остался; и службы служил, и детей крестил, только делал все дома. Истинно верующий человек был. Не мог он допустить, что какой-то черт может под боком жить, и чтоб не распознать его. В общем, согласился он при родах присутствовать. Тогда это дико было, чтоб мужик при родах, но мне-то деваться некуда.

И, вот, в нужный день привел он все-таки одну повитуху. Воды нагрели, тряпки чистые приготовили. Степан тоже помогал, да так и остался. А в углу косу поставил. Никто не обратил на то внимания – все ж мной занимались; потом решили – пусть смотрит, коль интересно; своя ж баба рожает, не чужая.

Сел он в углу, и сидит; глазами в меня вперился. Тут схватки пошли. И только священник наклонился ко мне, чтоб благословить, как Степан вскочил, схватил косу, да как полоснет!.. У священника голова так и покатилась. Повитуха к двери кинулась, но он догнал ее, и косой прямо по животу. Как я заорала!.. И тут же родила. Не знаю уж, как вы там оба сразу вылезли. Врачи говорят, не бывает такого… а Степан с косой окровавленной подходит. Ну, думаю, спятил мужик – сейчас и меня порешит. А он пуповину перерезал, поднял вас обоих и заговорил. Я уж забыла, какой голос у него – лежу, ни жива, ни мертва, и слов понять не могу, вроде, не по-русски говорит. А вокруг все в крови, голова священника с выпученными глазами… представляешь мое состояние? Только родила, а тут человека убили и немой заговорил!.. Смотреть стараюсь только на вас, а он говорит-говорит… и тут я потеряла сознание. Очнулась, когда милиционер в дом зашел. Его соседи вызвали, когда к утру никто не вышел, а только вы плакали. Меня никто ни в чем не винил, а Степана потом везде искали, но так и не нашли.

Еще с полгода я жила там, а после невмоготу стало. Все ждала, когда, либо дом спалят, либо меня вместе с вами убьют. Уехала, куда глаза глядят, без вещей, без документов. По многим местам я вас потаскала, но везде будто шептал кто: – …Не твое, не твое… И я ехала дальше. А когда здесь оказалась, никто мне ничего не шептал, и я осталась. Степан мне часто во сне являлся и много всего рассказывал…

– Что рассказывал?

– Разве сразу вспомнишь? – портрет многозначительно усмехнулся, – оно само всплывает, когда нужда появляется.

– Значит… чей же я сын? – спросил Вадим растерянно.

– Не знаю. Называй его, как хочешь, хоть инопланетянином – только не человек он, точно… А глаза у него сделались зеленые, и засветились перед тем, как сознание я потеряла…

– И что теперь будет? – этот вопрос волновал Вадима гораздо больше, чем красивая история, похожая на легенду.

– Кто ж знает? Может, хорошо все получится. Посмотрим.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

За прошедшие три дня Катя, по ее собственному заключению, проделала большую, но безрезультатную работу. Во-первых, встретилась с Ирой и выяснила, что Вадим Степанович дополнил контракты пунктом, запрещающим обсуждать с посторонними любые вопросы, касающиеся внутренней жизни фирмы, поэтому не удалось даже выяснить, как себя чувствует бедная Лена. Вычеркнув Иру из списка «агентов», Катя попыталась связаться с Наташей, но ее телефон постоянно находился «вне досягаемости». Такого быть просто не могло, потому что каждый день она выходила из офиса – Катя сама видела это, но подойти так и не решилась. Впрочем, если уж Ирка не захотела с ней говорить, то чего ждать от этой?..

Тем не менее, Катя каждый день приезжала без десяти пять и уезжала в половине шестого, сразу вслед за Вадимом Степановичем, покидавшим офис последним. В течение дня она тоже иногда появлялась «на рабочем месте», и поднявшись на четвертый этаж, наблюдала, как девушки периодически перемещались из одной комнаты в другую. С радостью узнавала их в лицо, будто старых знакомых, и только потом спрашивала себя, зачем все это делает.

Вразумительного ответа не находилось, но, то ли инерция, не позволяющая бросить начатое, то ли внутренняя потребность в активной деятельности, заставляли вновь и вновь упорно топтаться на подступах к «Компромиссу». Это настолько затягивало, что однажды вечером, сидя в своей комнате, Катя поняла – ничего другого ей просто не хочется. Речь шла даже не о Димином магазине, а, вообще, ничего. Почти детективный сюжет, вроде, мобилизовал соскучившееся по мыслительному процессу сознание. Раньше как-то получалось находить для него всякие занятия, особенно в период семейной жизни (вот уж, где голова забита постоянно!), но в магазине необходимость мыслить атрофировалась напрочь. И вдруг все вернулось! Мозг работал, рождая фантастические планы и невозможные продолжения. Омрачало ситуацию лишь то, что никто не хотел платить денег за ее идеи и кипучую деятельность. Распустившиеся, было, в душе цветы мгновенно никли, и зарождалась мысль, что «букет уже пора выбросить». А так не хотелось этого делать!..

…Еще чуть-чуть, – Катя, вроде, упрашивала себя, – пока ведь деньги есть, а потом что-нибудь придумаю. Зачем бежать впереди паровоза? Я ж не хочу ничего другого. «Другое» мне не интересно – я почувствовала вкус… Она не могла подобрать нужное определение слову «вкус», потому что напрашивались в основном милицейские термины, типа, «расследование», «раскрытие», а она ведь не собиралась никого разоблачать, и, тем более, сажать в тюрьму. Ее необъяснимо тянуло в тот круг, где для нее, оказывается, нет, ни работы, ни подруг, а единственный мужчина – маньяк. Неужели игра в частного детектива настолько увлекательна, что способна заменить остальные реалии?..

Катя не могла объяснить своих желаний, но неосознанно делая себе приятное, продолжала ежедневно занимать наблюдательный пост у газетного киоска. Что она надеялась увидеть, не было известно никому, даже ей самой.

В четверг ничего не предвещало изменения устоявшегося графика – девушки также выходили, также прощались, рассредоточиваясь по остановкам, и «Лексус» также стоял на привычном месте. Последней вышла Лариса (Катя давно уже знала всех по именам), манерно поправила прическу. Оставалось дождаться Вадима Степановича. …Ну, дождусь и что?.. Эх, была б у меня машина!.. А так, сядет он в свой «сарай» и укатит…

Катя вышла из укрытия и вдруг почувствовала, как кто-то сжал ее локоть. Резко обернулась, предполагая, что подлый грабитель облюбовал ее сумочку, но замерла, приоткрыв рот – в шаге от нее стоял Вадим Степанович.

Самым разумным, наверное, было бы возмутиться, ведь они даже не знакомы, но смотрел он так по-доброму хитро и даже улыбался. Нет, его губы были плотно сжаты, но, вот, глаза улыбались, словно неумело пытались скрыть какую-то радость; казалось, в них отражались и твои собственные желания – даже те, о которых всего минуту назад ты и не помышлял. Теперь она поняла, что в Наташкиных устах означало слово «чудо». Пожалуй, другого определения тут и не подберешь…

– Здесь у вас место вечернего моциона? – уголки губ поднялись, образовав на левой щеке симпатичную ямочку.

– Да… то есть, нет, – Катя растерялась окончательно, и единственное, что знала точно – никуда она не побежит и вырываться не станет, а будет делать то, что ей скажут.

– Как вас зовут? – спросил Вадим Степанович.

– Катя. А вас?.. (Это была последняя попытка все еще изображать из себя детектива).

– Вадим. Вы есть не хотите, а то посидим где-нибудь?

– Хочу… – Катя вдруг с удивлением обнаружила, что действительно голодна. Вроде, дома она пообедала, как обычно, а до ужина еще далеко. «…и тут появляется легкий голод» – она вспомнила рекламу йогурта и улыбнулась.

– Чему вы смеетесь?

– Я?.. – Катя понимала, что выглядит глупо, но через прикосновение будто наладилась какая-то связь, усыпляющая волю, – руку мою отпустите, – попросила она, и одновременно боясь, что связь прервется, добавила, – я не убегу.

– Хорошо бы…

…Господи, что происходит? Что ему от меня надо? Хотя, что ему может быть надо, кроме того самого?.. – сознание попыталось воспротивиться, ища более приемлемый вариант, но времени на поиски ему никто не оставил.

– Я не специалист по ресторанам, – сказал Вадим, – может, вы предложите?

– А я, тем более, – буркнула Катя.

– Тогда давайте искать вместе.

Не отпуская Катин локоть, он повел ее к машине. Больше она не просила о свободе, неожиданно решив, что эта твердая, но в то же время ласковая рука и есть то, чего ей не хватало. Просто она никогда не понимала этого.

Вадим открыл дверцу и помог забраться в салон. Пока он не спеша, обходил машину, Катя почувствовала себя в плену, из которого, как ни странно, совсем не хотелось совершать побег. Резкий запах кожаных сидений, смешанный с каким-то сладковатым ароматом, вовсе не ассоциировавшимся с автомобилем, опьянял. Она подумала, что готова ехать так долго-долго. Не хватало только… чего же не хватало?..

Вадим занял водительское место. Завел двигатель.

– Ну, штурман, – он повернулся к Кате, – направление…

– Я… я не знаю…

– Да не волнуйтесь вы так, – он взял ее дрогнувшую руку.

…Вот! Вот, чего не хватало! – нега вновь окутала сознание. Сразу сделалось так спокойно, что захотелось закрыть глаза и больше никогда не просыпаться, – вот, так бы и умереть… когда-нибудь. Когда-нибудь – очень нескоро, ведь в жизни существует еще столько прекрасного!..

– Дура ты, дура, – прозвучал над самым ухом голос, который в данный момент она желала слышать меньше всего, – я ж тебя предупреждал.

– Да, пошел ты… – Катя сама не заметила, как губы ее шевельнулись.

– Что? – переспросил Вадим.

– Ой, извините, – она покраснела. Состояние блаженства было безвозвратно утеряно. Освободила руку, и словно только сейчас поняла, что сидит в машине с сексуальным маньяком, да еще собирается с ним куда-то ехать. Страх стал вырастать, как резиновый шарик, надуваемый мощным насосом. Рука инстинктивно дернула ручку двери, но та не открылась. …Конечно, ведь все здесь блокируется автоматически… Шарик уже грозил лопнуть, и, наверное, это отразилось на ее лице.

– Что с вами? – удивился Вадим.

– Нет, ничего. Но я вспомнила… знаете, мне надо… я обещала… – Катя мельком взглянула на часы, – в семь меня должны ждать…

Больше всего она боялась, что маньяк захохочет, лицо его исказится в страшной гримасе, потом он ударит по газам… (так всегда происходило в триллерах), но он только вздохнул.

– Жаль. Человек голодным пойдет на свидание.

– Это не свидание, – поспешно заверила Катя, – это… – она не успела ничего придумать, но Вадим сам освободил ее от такой необходимости.

– Какая разница, что это? – он снова улыбнулся, – может, завтра повторим нашу попытку?

– Какую? – Катя подозрительно прищурила глаз.

– Ну, поужинать вместе. Какую ж еще?

– Ах, да, – Катя опустила взгляд, потому что подумала совсем о другом, причем, подумала безо всякого напряжения и чувства протеста.

– Вы ведь придете на вечернюю прогулку?

Вадим продолжал улыбаться, и Катя почувствовала, как взгляд раздевает ее. Нет, не срывает одежду, а безжалостно ломает заскорузлую оболочку, сковывавшую ее естество – она и сама не знала, какая, оказывается, внутри нежная и ранимая…

– Я приду завтра, честно, – произнесла она тихо и не узнала своего голоса. Ей показалось, что она вновь превратилась в пятнадцатилетнюю девчушку, первый раз подставляющую для поцелуя свои плотно сжатые губы, – а сейчас выпустите меня, пожалуйста…

– Конечно, – Вадим нажал клавишу, и что-то щелкнуло, – значит, завтра; в половине шестого.

– Да… – Кате безумно захотелось, чтоб он снова сжал ее руку. Нет, лучше не надо, иначе она никуда не уйдет, потому что завтра многое может измениться. Она взялась за ручку двери…

– Да иди ты, в конце концов! – приказал внутренний голос.

– До завтра, – она нехотя толкнула дверь и спрыгнула на асфальт. Свежий воздух ворвался в легкие, наполняя их, словно раздувая паруса. Происходившее секунду назад сразу показалось сладкой фантазией, о которой она, оказывается, мечтала всю жизнь, только никак не могла сформулировать суть желания.

Резкий гудок заставил Катю вздрогнуть. Она обернулась. Огромный, черный, как катафалк, «Лексус» медленно выползал со стоянки. Это был его голос. Может быть, Вадим даже помахал ей рукой, но через тонированные стекла она ничего не увидела.

…О, господи!.. – Катя прикрыла глаза, – ну, зачем, зачем?..

– А я тебе говорил, – вновь возник противный голос, – я даже покалечил человека, чтоб помешать тебе делать глупости. Знаешь, что мне за это может быть? А ты!.. Давно б устроилась на работу и жила спокойно; и у меня б не отнимала столько времени. Может, ты еще и завтра собираешься прийти?

– Собираюсь, – Катя моргнула и увидела редких прохожих, деревья, выезжавшую со стоянки синюю «девятку»…

– Дома поговорим, – предложил голос, видимо, тоже понимая, что сейчас не время и не место для душеспасительных бесед, – иди, чего встала?

…И правда, чего я стою посреди дороги?.. – Катя взглянула на руку, словно там должен был остаться след от прикосновения.

* * *

Вадим решил нарушить традицию и не стал проверять дома ли Костя. Собственно, на сколько персон готовить ужин – это не самое важное, по крайней мере, сегодня. Зайдя к себе, уселся в кресло и уставился на портрет. Он больше не собирался впадать в транс (или как еще называется это бредовое состояние?..), а просто ждал, оживет портрет сам по себе или, действительно, пора к психиатру?

Его миропонимание со вчерашнего дня сильно изменилось. Пролежав полночи без сна и пытаясь подогнать услышанное под известные ему истины, он пришел к выводу, что сделать это невозможно. Собственное сумасшествие, как возможный вариант, Вадим, естественно, постарался отбросить, потому что ненормальный человек не смог бы успешно управлять фирмой с миллионными оборотами – для этого нужна светлая голова и абсолютно ясный ум. Следовательно, вывод напрашивался только один – мир устроен совсем не так, как мы себе представляем; и поскольку он выше нашего понимания, то выбрать в нем нужное направление, именуемое «смыслом жизни», практической возможности нет. Это все равно, что прийти с компасом к месторождению железной руды и пытаться определить, где север. Значит, надо просто подчиниться новым законам, и познание придет само – тогда и выяснится, каким образом разговаривают портреты, кем является его зеленоглазый отец (фантастика!..), в чем суть его необъяснимого везения и власти над женщинами… да разве можно сразу перечислить все, чего он не понимал в своей жизни!..

– Добрый вечер, – портрет прервал мысли, – я боялась, что вчерашние события выбьют тебя из колеи.

– Не волнуйся, выбить меня довольно сложно. Я не философ, по кирпичику строящий систему мироздания, и готов принять все, каким бы абсурдом это не выглядело со всех остальных точек зрения. Я даже готов признать зеленые глаза на стене своим отцом, если они смогут доказать это.

– Молодец, – мать облегченно вздохнула, – что нового?

– Ничего, – Вадим пожал плечами.

– А почему ты вернулся так поздно?

– Если это важно, то я встречался с девушкой.

– Тебе не хватает рабочего времени?

– Это другая девушка, не похожая на моих сотрудниц, – Вадим пока не нашел Кате точного определения тому.

– Да?.. – портрет явно обрадовался. Показалось, что изображение силится обрести объем, отделившись от холста, но это, видимо, не было предусмотрено даже новыми законами природы, – и где она?

– Ты хочешь, чтоб она приехала сюда?

– А разве не в этом заключается конечная цель мужчины?

– Вообще-то, меня больше интересует, зачем она постоянно трется возле моего офиса.

– А ты подумай – новая девушка, из другого круга, – мать, видимо, не интересовала деятельность фирмы и ее безопасность, – а она красивая?

– Ну… скажем так – симпатичная.

– Сколько лет?

– Не знаю. Лет двадцать пять; может, чуть больше.

– Хороший возраст. Не люблю молодых вертихвосток.

– А при чем здесь то, что любишь ты?

– Хочется, чтоб это была приятная девушка. Как ее зовут?

– Катя.

– Слава богу, не Анжелика какая-нибудь. Катя – мне нравится. Твоя прабабка была Катей. Слушай, а ты мог бы завтра пригласить ее домой?

– Зачем?

– Я хочу с ней познакомиться.

– Ты?!.. С ней?!.. – Вадим сначала ткнул пальцем в портрет, потом в пустой угол, – и как ты себе это представляешь?

– Какая разница, но я хочу больше знать о ней, и пусть она почаще бывает у нас.

– Да ради бога!.. – Вадим даже рассмеялся. Уговорить любую девушку вряд ли станет для него проблемой, а, вот, как они станут общаться, и для чего это нужно портрету, очень интересно. Может, это тоже часть искомой разгадки?.. – думаю, завтра мы приедем вместе, – пообещал он, – а теперь пойду ужинать. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – портрет вздохнул, – буду ждать завтра.

Из комнаты Вадим вышел в каком-то непривычно веселом, не таком, как обычно после общения с матерью, настроении. Так, может, и все остальное должно измениться?.. Не задумываясь, вместо кухни, он поднялся этажом выше; уже занес руку, чтоб постучать, но услышал, как за дверью что-то упало.

– Ты дома? – спросил он.

– Я работаю. Есть не буду.

– Ты на диете?

– Да, я худею! Отстань, а?!

– У тебя появился срочный заказ?

– У меня появилось две банки консервов, и я просто прошу, чтоб ты отстал. Неужели это так трудно?..

– Как хочешь, – Вадим разочарованно побрел вниз. Однако все-таки что-то изменилось – Костин голос был снова трезв, и казался, скорее, раздраженным, нежели озлобленным.

…Похоже, события набирают темп, – решил Вадим, – сначала заговорили портреты; потом появилась Катя, которую, оказывается, надо привести в дом; теперь Константин бросил пить и интенсивно взялся за работу… Однако, даже собранные вместе, все эти факты не рождали никаких конкретных предчувствий; разве что, некоторое удивление. Давно укоренившаяся мысль, что он является крошечной деталью огромной, непонятной машины, и жизнь принадлежит вовсе не ему, а этой машине, выравнивала эмоции. Значит, будет то, что будет, и жалеть ни о чем не стоит, а за такую жизнь, как у него, можно только благодарить неведомого создателя.

Вадим привычно бросил на стол кусок мяса, достал нож, молоток и поставил сковороду на огонь.

* * *

– Кать, и все-таки у тебя что-то случилось, – уже собираясь спать, мать в очередной раз заглянула в комнату.

– Мам, говорю ж тебе, ничего не случилось!

…Как мне надоела эта опека! Я, блин, уже достаточно взрослая девочка, чтоб делиться только тем, что сочту нужным, а не докладывать с порога, какие оценки сегодня получила… С другой стороны, конечно, целый день общаться с безответными помидорами ей не слишком интересно…

– Мам, иди спать, – Катин голос стал почти ласковым, – все у меня нормально.

Демонстративно вздохнув, мать закрыла дверь.

…Наконец-то! – Катя откинулась на диван и уставилась в потолок, – что можно объяснить, если я сама ни фига не понимаю? Сказать, что я влюбилась? Но как можно влюбиться с первого взгляда в человека, против которого изначально настроен негативно? Так не бывает, и уж, по крайней мере, в моем возрасте. А что это? Как пишут психологи, недостаток секса? Ну, было такое первые полгода после развода, но ведь прошло. А сколько интересных мужчин вокруг!.. Тот же Димка: холостяк; так сказать, с перспективой. Работали мы с ним душа в душу, и это запросто можно перевести в отношения – я ж вижу – он не против. Но с ним я не чувствую того, что было сегодня… Катя вновь посмотрела на свою руку. Нет, мыло уже уничтожило даже невидимые следы. Осталось только странное ощущение, будто твоя энергия утекает – голова начинает кружиться, наступает слабость и вместе с этим, легкость, которой хочется отдаться; которая поднимет тебя не только над землей, но и над всеми твоими тревогами и проблемами. Может, так и должна выглядеть любовь?..

…Ну, какая любовь? – Катя повернулась на бок, – любовь – это… Тут она запнулась, вспомнив свою единственную, реальную любовь к бывшему мужу. Обычно она старалась не делать этого, потому что глаза сразу наполнялись туманом, но сейчас воспоминание выглядело жутко примитивно и приземлено; даже самой сделалось смешно оттого, что она могла называть таким красивым словом сожительство, усугубленное совместным ведением хозяйства.

Возврат к прозе жизни вернул и ощущение времени. Катя посмотрела на часы. Хотя завтра спешить ей было некуда, но одно осознание глубокой ночи, рефлекторно подталкивало организм ко сну. Она зевнула. …Все. Утро вечера мудренее… Застелив постель, быстро разделась и юркнула под простыню. Сознание уже подготовилось к тому, чтоб отключиться от дневных треволнений, но инстинкты еще цеплялись за воспоминания. Ощущение своего тела в его естественном виде и ласковые прикосновения чистой ткани рождали фантазии…

…Стоп, девочка, спустись с облаков, – она перевернулась на спину (теперь потолок превратился в темную бесконечность), – не забывай, о ком идет речь. Это же сексуальный маньяк, принуждающий к связи всех своих сотрудниц. Интересно, как он это делает? Так же, как со мной, или другими методами?.. А что такого он сделал? Взял за руку и пригласил поужинать? Разве в этом есть криминал?.. Просто он весь какой-то… какой-то такой, какого мне не хватает, и словами объяснить это невозможно.

И что дальше? А дальше, завтра мы поедем ужинать, и будь, что будет… Последняя мысль была одновременно тревожной и радостной, возбуждавшей воображение и стиравшей границу между страхом того, что уже знаешь, и восторгом, о котором можешь только догадываться. Все сразу успокоилось в ожидании завтрашнего дня.

…Все будет очень красиво… – это определение вызвало неожиданные ассоциации, и Катя увидела себя в театре. Она стоя аплодировала актерам, выстроившимся на сцене. Аплодировала вместе с остальными зрителями, только все были одеты в смокинги и шикарные платья, а она – абсолютно голой. Никто не замечал ее наготы, и ее саму это тоже нисколько не смущало.

Овации казались бесконечными, но вдруг вспыхнули декорации; потом рухнул занавес, вздымая снопы искр и заволакивая зал едким дымом. Люди бросились прочь, толкаясь, давя друг друга, а ее беснующаяся толпа очень бережно вынесла на улицу. Сразу стихли крики и люди исчезли, растворившись в воздухе; осталась только одинокая фигура мужчины, медленно уходящего вдаль. Катя бросилась за ним… и проснулась, видимо, наяву пытаясь повторить движения, обусловленные сном. Проснулась с ощущением не просто жалости оттого, что он уходит, а какой-то вселенской тоски… Несколько минут лежала без движения, вновь привыкая к своей комнате. Ей не хотелось, чтоб все заканчивалось так, как она поняла свой сон.

…А, может, я неправильно поняла его? Надо купить сонник; хотя бы так, для прикола, а то гадай тут, что все это значит? Говорят ведь, что в снах заключена правда, если их правильно истолковать. Театр…

– Театр – это новые знакомства, – услужливо подсказал уже ставший привычным голос, – а голая ты, потому что дура.

– Я не дура! – мысленно воскликнула Катя.

– Сонники говорят – если тебя выносят из театра, значит, ты уступишь настойчивости незнакомого мужчины. Поэтому и дура. Аплодисменты – это твой каприз. Вспыхнувшие декорации – внезапная страсть. Уходящий мужчина… это просто уходящий мужчина. Тебе что-то непонятно?

– И что теперь делать?..

Собственно, голос не сказал ничего нового (да и откуда б ему знать новое?) Катя ж сама догадывалась, что все закончится именно так, но трепетный огонек, не гаснущий на протяжении всей жизни, обещал вернуть уходящего мужчину обратно.

– Я не знаю, что делать, – отчетливо послышался вздох, – я предупреждал, чтоб ты держалась подальше от всего этого, но тяжело работать с дурами. Нет, я тебя, конечно, не брошу, – успокоил голос, – к сожалению, нет у меня такого права. С другой стороны… помнишь, у Гоголя в «Ревизоре» унтер-офицерскую вдову, которая сама себя высекла? Так вот, ты похожа на нее…

– Причем здесь какая-то вдова? – обиделась Катя.

– А причем здесь любовь, о которой ты думаешь? Тебе, между прочим, грозит гораздо большая беда, чем то, что тебя, в конце концов, бросят.

– И какая же?.. – Катя не испугалась, но ведь внутренний голос – это интуиция, а в ней всегда присутствует доля правды.

– Ты слишком много хочешь – я ж не прорицатель, а хранитель. Я пытаюсь предупредить глупости, которые вы собираетесь натворить. Но вы ж, упрямые ослы, и ничего не хотите слушать!.. Может, завтра вечером все-таки останешься дома? – тон «хранителя» сделался просящим, – там фильм интересный по телевизору. Премьера, между прочим.

– Какой фильм?! – возмутилась Катя, – неужели ты не понимаешь, что если я не пойду, то буду мучиться всю оставшуюся жизнь! Может, это единственное настоящее…

– Все-все-все! – Кате даже показалось, что воздух в комнате всколыхнулся от взмахов, то ли рук, то ли крыльев, – я понял. Ладно, спи. Ох, и нахлебаюсь я еще с тобой!..

…Спи, спи… – Катя почувствовала, как голос удаляется, превращаясь в комариный писк, и открыла глаза, когда солнце шкодливо ползало по ее носу солнечным зайчиком.

* * *

Утро действительно оказалось «мудренее», потому что к обеду успокоившаяся Катя сумела все расставить по местам так, как подсказывала ее женская логика.

Во-первых, не бывает плохих и хороших мужчин. Все они одинаковы, и различия в поведении определяются отношением к данной конкретной женщине. Если Вадим так потребительски относился к своим сотрудницам, еще не значит, что он и к ней должен относиться также. Следовательно, ни подруг, ни внутренние голоса слушать не стоит. На чужих ошибках можно учиться только там, где присутствует элемент математики – в остальных случаях, ошибки сугубо индивидуальны, и предусмотреть их невозможно.

Во-вторых, что плохого, если она сходит с Вадимом в ресторан, где не была уже сто лет? Прилюдно не может произойти ничего страшного, а она за это время сумеет познакомиться с ним поближе – вдруг вопрос отпадет сам собой, а все ее вчерашние впечатления окажутся лишь иллюзиями?..

Сразу сделалось тоскливо, вроде, она уже успела выстроить свою дальнейшую жизнь, исходя из новых реалий, и внезапно все рушилось. Но потом здравый смысл взял верх. …Ничего я не строила! И, вообще, я достаточно взрослая и опытная женщина, чтоб разобраться, чего можно ждать в дальнейшем!.. И совсем легко стало рассуждать, как только она заменила слово «любовь» на прозаическое, но абсолютно понятное сочетание «создание семьи».

Таким образом, уже к половине пятого Катя чувствовала себя во все оружия, как морально, так и «технически» – чистые волосы сексуально распущены, макияж нанесен в объемах, на которые, пока она работала, никогда не хватало, ни времени, ни желания; правда, с нарядами возникли некоторые затруднения, но если считать, что новое – это хорошо забытое старое, то получилось очень неплохо. И настроение было соответствующее – радостное, но не феерическое. Катя решила, что, именно так и должна отправляться на свидание истинная женщина.

Людской ручеек, ежедневно вытекавший из здания, скрывавшего в себе «Компромисс», почти иссяк, но продолжал «Лексус» стоять на своем постоянном месте. Катя посмотрела на часы. …Блин, когда не надо, всегда везет с маршруткой… подумает еще, что я принеслась, как собачонка с высунутым языком… Она зашла в магазин, с умным видом изучила совершенно ненужную ей офисную мебель и домашние сауны. …Хотя домашняя сауна – классная штука. Может, когда-нибудь и у нас будет такая…

Когда ровно в пять тридцать Катя вышла из магазина, Вадим сидел в машине, небрежно свесив ногу, и безразлично разглядывал проходящих мимо людей. Сцена не вызвала радостного трепета, но Катя, тем не менее, поправила волосы, нацепила на лицо улыбку и ускорила шаги. Увидев ее, Вадим тоже улыбнулся. Пошарив на сидении, извлек букет желтых роз и легко спрыгнул на асфальт.

– Редкая женщина отличается пунктуальностью, – он протянул цветы.

Катя не ожидала такой встречи. В памяти невольно возник бывший муж, который сразу прижимал ее к себе, словно демонстрируя всем свою собственность, а потом говорил: – Ну, пошли, что ли?.. Дальше ее обязанностью являлось, определить цели и задачи на предстоящий вечер. Этот процесс всегда был самым неприятным, так как она заранее знала – там, куда хотелось, слишком дорого для российского офицера, а делать вид, будто желаешь того, чего вовсе не желаешь?.. От этого сразу и надолго портилось настроение. В конце концов, неужели не ясно, раз она пришла, значит, будет рада всему, что ей предложат, но зачем же заставлять ее саму выбирать между плохим и очень средним? Один раз она решила пошутить и предложила сходить в казино. Боже, какую он устроил истерику по поводу того, как она специально унижает его! А зачем тогда было спрашивать?..

– Красные – слишком дежурно, – пояснил Вадим, – они уже, вроде, ничего и не выражают. Может, я, конечно, ошибаюсь…

– Нет-нет, все здорово, – Катя взяла букет.

– Я думаю, искать чего-то особенного в нашем городе не приходится, – продолжал Вадим, – поэтому выбираем из близлежащего. В «Миллениуме» ужасная музыка, в «Регате» контингент слишком шумный, поэтому предлагаю «Белград».

– Это все вы выяснили за день? – Катя хитро прищурилась, – вчера еще вы были «неспециалистом».

– Конечно! Я провел опрос на улице.

В это мгновение Катя почувствовала себя принцессой, будто рухнула пресловутая стена, отделявшая желания от возможностей. А самое главное, исчезла тягостная ответственность выбора, когда, и овцы должны быть целы, и волки сыты. Все же какой бы самостоятельной не являлась женщина, постоянное принятие решений для нее слишком непосильный труд – от него она устает гораздо больше, чем от стирки или мытья полов.

– Садитесь в машину.

Катя представила, как он упрется взглядом в дорогу, а она останется совсем одна в чужом глубоком кожаном кресле, окруженная чужим непонятным запахом…

– А пойдемте пешком? – предложила она, – здесь же рядом.

– Пойдемте, – Вадим вылез и захлопнул дверь. Черный монстр преданно моргнул фарами. Кате даже показалось, что он кивнул, мол, я подожду здесь.

Перейдя улицу, они двигались вдоль кованой ограды сквера, где совсем недавно Ира посвящала ее в тайны «Компромисса». Мысленно Катя металась в поисках темы для разговора и вдруг сообразила, что говорить-то им не о чем. Как ни прискорбно, останется только это … но даже «это» должно являться результатом каких-то отношений, иначе она превратится в одну из его сотрудниц.

– Кать, – неожиданно предложил Вадим, – может, давай все-таки познакомимся? Расскажи о себе, например.

И тут Катя просто испугалась. Что она могла рассказать? Неужели ему может быть интересно, как она училась в своем «чушке» или торговала на толпе?..

– Хорошо, – Вадим с минуту смотрел в ее мучительно сосредоточенное лицо, – тогда попытаюсь угадать сам.

В результате, к великому Катиному удивлению, получилась веселая игра, состоявшая наполовину из комплиментов, которыми сыпал Вадим, а наполовину из кусочков жуткой прозы. Скрыть их не было никакой возможности, но даже они как-то очень правильно занимали место в биографии. Катя чувствовала, как ее поднимают в собственных глазах. Поднимают настолько естественно, как она сама не посмела бы никогда. Если б потом ее спросили, что они ели, и какая в ресторане играла музыка, Катя бы вспомнила с трудом.

Незаметно и ненавязчиво Вадим вытянул из нее даже больше, чем она рассказывала самым близким подругам, при этом не сказав о себе практически ничего. Но Катю это не смущало – ей было так хорошо и беззаботно, что на подобные мелочи не хотелось обращать внимания. Собственно, в следующий раз никто не мешает и ей устроить ответный допрос.

Закончился вечер чашечкой кофе и риторическим вопросом – еще что-нибудь заказывать будем?..

И все-таки в зале было душно. Они поняли это, только оказавшись на улице, где прохладный ветерок приводил в чувство утомленных жарой людей. Солнце уже только подглядывало за ними из-за домов, видимо, пытаясь представить, что творится в городе в его отсутствие.

– Сегодня тебя никто не ждет? – спросил Вадим.

– Нет. (…Как все-таки здорово, что не надо думать, куда они пойдут дальше…)

Он взял Катю за руку, и только тогда она осознала, как давно ждала этого. (…Конечно, тянуться через стол было бы слишком картинно. Как он все всегда делает вовремя!..) Она почувствовала вчерашнее головокружение и ища опору, прижалась к Вадиму плечом. Будто разряд, вызванный этим прикосновением, окончательно парализовал ее волю.

– Может, поедем ко мне? А потом я отвезу тебя домой.

– И что мы будем там делать? – спросила Катя совсем по-детски, прекрасно понимая, чем именно им предстоит заняться.

– Просто посмотрим. Тебе ж, наверное, интересно знать, как я живу. Мне б, например, было интересно.

…Ну да, мне интересно… мне безумно интересно!.. – эта мысль заслонила все остальные, – мне интересно, разве в этом есть что-то плохое?.. Наверное, сначала он поцелует меня…

– Со мной живут еще два существа, – уточнил Вадим.

– Жена и ребенок?.. – Катя вдруг поняла, что даже если он ответит «да», это ничего не изменит. В конце концов, за свое счастье надо биться – никто не принесет его на блюдечке!..

– Нет, – Вадим рассмеялся, – брат – полностью «отмороженный» художник, и собака, которую я сам боюсь, поэтому она может перемещаться лишь по периметру участка.

Казалось, эта информация должна была вызвать полный восторг, сняв остатки сомнений, но Катя восприняла ее, как само собой разумеющееся. Ее самый замечательный человек не может быть обманщиком. Это все пытались обмануть ее, даже Ирка!..

…Ее, наверное, он ни разу не приглашал домой!.. Конечно, пока не было меня, он развлекался, как мог. Разве в этом есть что-то предосудительное? Естественно, нет. А теперь… – Кате вдруг захотелось возвыситься над всеми этими «сотрудницами», показать, где чье место. В конце концов, большая игра, требует больших ставок!

Они уже подошли к стоявшему в одиночестве «Лексусу».

– Предложение принято? – уточнил Вадим.

– Да.

Он нажал кнопку на брелке, но замки не открылись.

– Во, блин! Такого у меня еще не было, – Вадим попытался открыть дверь вручную, но ничего не вышло, – что за черт?..

Катя стояла у него за спиной и видя, как Вадим начинает нервничать, вдруг сразу перестала ощущать себя в сказке. Наверное, для каждой Золушки наступает своя полночь, когда кто-то вновь делает из кареты тыкву.

После того, как Вадим безрезультатно провозился с замком минут пять, Катя положила руку ему на плечо.

– Значит, не судьба, – сказала она тихо.

Он обернулся. Судя по выражению лица, мысли его были далеко от их отношений.

– Почему не судьба? – быстро придя в себя, он улыбнулся, – я сейчас вызову спецов, а мы можем взять такси…

– Разве нам надо ехать обязательно сегодня?

– В принципе, нет.

– Ну, вот. Тогда я поеду домой, а ты дожидайся спецов.

– Можно и так, – Вадим ненавязчиво провел рукой по Катиным волосам.

…Если он поцелует меня, – подумала она, – это будет самым прекрасным, что б я хотела получить от сегодняшнего дня – остальное и не должно происходить так скоропалительно. Не зря говорят, что не делается, все к лучшему…

– Ты не обидишься, что так получилось? – спросил Вадим.

– А ты?

Оба рассмеялись, и Катя даже не заметила, как губы их сомкнулись. Закрыла глаза и поняла, что уже согласна на такси.

Следующих мгновений она не могла вспомнить, ни сейчас, ни потом – например, что делали их руки, ведь букет должен был мешать… Она лишь осознала себя стоящей на краю тротуара, когда Вадим тронул ее за плечо.

– Катюш, это чтоб ты не ловила маршрутку, – он что-то сунул в букет, но она даже не посмотрела, что именно – для этого требовалось собраться с мыслями, а они, как назло, никак не хотели объединяться в логическую цепочку.

Уже сидя рядом с пожилым, сосредоточенным таксистом, который остановился, едва она подняла руку, Катя сунула пальцы между колючих шипов; увидела свернутую пополам пятисотку и клочок бумаги с номером телефона. …Когда он успел его написать? Неужели я шла до дороги так долго?..

Катя и не заметила, что машина затормозила возле ее дома. Все прочее время, не относившееся к божественному поцелую, сжалось в мгновение или даже просто перестало существовать. Как все это странно…

Войдя в дом, Катя понюхала цветы. Они все еще напоминали о празднике, но дискомфорт оттого, что все-таки что-то произошло неправильно, заставил Катю первым делом подойти к телефону.

– Вадим? – спросила она, услышав в трубке голос, – это я. Ты как?.. – она не решилась спросить то, что хотела, – в смысле, замок сделал?..

– Чудеса какие-то, – ответил веселый голос, – прикинь, стоило тебе уехать, все открылось само, без всяких специалистов. Я сейчас подъезжаю к дому.

– Значит, твоя машина меня не любит, – сделала неутешительный вывод Катя.

– Кто б у нее спрашивал?..

…Ну!.. Ну же, закончи фразу… – молила Катя, но услышала только Вадимов смех.

– Катюш, мы завтра увидимся?

– А ты хочешь этого? – она пыталась подтолкнуть его к нужной мысли.

– Хочу.

– Тогда до завтра, – Катя вдруг поняла, что и такого признания ей вполне достаточно. По крайней мере, пока. Еще она услышала в трубке отдаленный лай – наверное, это был тот самый страшный зверь, которого даже нельзя спускать с цепи.

– Я тебя целую, – закончил Вадим ласково.

– Я тебя тоже…

Положив трубку, Катя обернулась и увидела стоявшую в дверях мать.

– У тебя появился молодой человек?

– Хотелось бы надеяться…

– Слава богу, – мать облегченно вздохнула, – и кто он?

– Мам, не сейчас, ладно?

– Ладно. Ужинать будешь?

– Нет. Мы в ресторане были.

– Дай-то бог. Пора уже…

Катя не поняла, что ей пора – встречаться с молодыми людьми или ходить по ресторанам? Хотя, в принципе, это не имело никакого значения. Она ушла в комнату и плотно закрыв дверь, уселась на диван.

– Только автомехаником я еще не работал, – раздался ворчливый голос.

Катя испуганно оглянулась. В комнате горел свет. Вокруг, естественно, никого не было, но ей показалось, что голос звучал не внутри нее, а откуда-то со стороны окна. Но это был все тот же, ее «внутренний голос».

– Почему автомехаником? – не поняла Катя.

– Потому. Надо было, конечно, заклинить ему двигатель, но дверные замки – это первое, что пришло на ум.

– Может, хватит, а? – сказала Катя устало, – не виновата я, ни в том, что Лена попала под машину, ни, тем более, в этих замках. А к нему я хотела поехать… и поеду! Ты ж пессимист и трус, понял? С тобой я ничего не добьюсь и никогда не буду счастливой. Оставь меня в покое и дай жить так, как я хочу!

– Жаль, что не могу покинуть тебя – работа у меня такая, – голос обиженно вздохнул, – надо мной тоже есть начальство, которому плевать на твои капризы…

– Хочешь анекдот? – перебила Катя, – играет Иисус Христос в гольф с апостолом Петром. Петр легким ударом посылает мяч в лунку, а Христос размахивается и со всей дури – бац! Мяч летит совсем в другую сторону, в лес. А по лесу пробегал заяц. Мяч – в него, и наповал. А в небе кружил орел. Увидел такое дело, и камнем вниз. Схватил зайца вместе с мячом и полетел к гнезду, но орла увидел охотник. Сорвал ружье и бах! Орел падает. Заяц летит в одну сторону, мячик, в другую, и влетает точно в лунку. Тогда Христос в сердцах бросает клюшку, поднимает руки к небу и кричит: – Папа, ты дашь мне нормально поиграть?!.. Понял?

– Ну, спасибо. С сегодняшнего дня я больше не собираюсь носиться с тобой. Вляпаешься по серьезному, сама позовешь.

– Разберемся без сопливых, – Катя стала раздеваться.

– Хоть ты и хамка, но, вообще-то, ничего, – заметил голос.

– И на том спасибо. Я сейчас в душ пойду – там я буду еще привлекательней, между прочим.

– Это меня не волнует – я о другом. Спокойной ночи.

Катя не ответила и накинув халат, вышла из комнаты.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Костя собрал в ладонь крошки и ссыпал в опустевшую консервную банку; закурил, задумчиво глядя на диван, застеленный покрывалом с пестрой райской птицей, но, словно не видел ее (вообще, эта птица, наверное, давно умерла, потому что лежала так уже много месяцев, и у Кости даже не возникало желания прикоснуться к ней). Докурив, затушил окурок в той же банке; закрыл ее и небрежно сдвинул на край стола, к трем ее подругам. Сегодня, пожалуй, придется спуститься вниз, чтоб выбросить этот источник вони, с которой мог бороться только резкий запах красок (либо он являлся божественным, либо Костя незаметно превращался в токсикомана).

Ел Костя в спальне, а спал в мастерской на полу, приспособив для этой цели подушки от давно развалившегося дивана. Спать на полу было намного удобнее, чем с «мертвой» птицей – во-первых, это подразумевало то, что можно не раздеваться, а, во-вторых, с такой постели не упадешь в любом состоянии. Правда, в последние дни Костя не только не пил, но даже не выпивал (разницу между этими понятиями он знал четко, хотя второе почему-то всегда незаметно переходило в первое). Зато сегодня он честно заслужил, и первое, и второе, ведь законченная работа требовала, чтоб ее непременно «обмыли».

Работа… она терпеливо ждала его, но впервые Костя боялся вернуться в мастерскую и обойти мольберт, чтоб взглянуть на нее. Вдруг она окажется совсем не такой, как вчера? Тогда останется опять же напиться, только с горя.

Зато вчера!.. Вчера ему казалось, что женщина, которую он создал в своем воображении из уродливой армянки с красивым именем, прекрасна. Неужели это было только вчера, когда каждый мазок, словно добавлял ей жизни, и она распускалась подобно цветку? А сегодня он может подойти к уже высохшему полотну и обнаружить, что из сгустка эмоций она превратилась в плоское безжизненное отображение болезненных фантазий, и тогда… тогда он просто уничтожит его. Уничтожит, и не будет никакой Аревик!.. В этой последней мысли заключалось такое злорадство, будто его слово являлось словом Бога, и только от него зависело, что будет происходить с этой девушкой дальше. Раньше такого чувства у него не возникало. Костя всегда относился к своим работам, как к игрушкам, над которыми даже не имеет смысла задумываться. Вот, мол, получилось, и все тут; хотите – берите, играйте; не хотите – выбросьте. Или никто, включая его самого, просто не понимает, что сто́ящее, а что нет?..

Наконец искушение пересилило суеверный страх. Костя поднялся и сунув в рот очередную сигарету, направился в мастерскую. Войдя, медленно втянул воздух и прикрыл глаза от удовольствия – запах краски, давно впитавшийся в обои и шторы, казался благовонием. Даже если когда-нибудь он бросит писать, то, наверное, придется раскладывать тюбики по всем комнатам, чтобы не потерять вкус жизни.

Сделав несколько шагов, Костя резко повернулся. Большие карие глаза нарисованной девушки внимательно изучали появившийся в поле зрения новый предмет. Тонкие брови слегка нахмурились, словно она пыталась вспомнить, что это за существо. Гладкая, матовая кожа выглядела очень нежной на тяжелом бордовом фоне, а плотно сжатые губы, не обезображенные косметикой, еле заметно улыбались, если смотреть на них долго и пристально. Правда, улыбка эта получалась, то ли хищной, то ли презрительной, и сразу меняла выражение лица (однако стоило моргнуть, она тут же исчезала).

…Наверное, так улыбается Джоконда, – подумал Костя, никогда не видевший подлинник Леонардо, – неужели это создал я? Каким таким вдохновением?.. – он осторожно коснулся пальцем щеки девушки, словно надеясь ощутить живое тепло. …Но это лишь картина – искусно положенный на грунтованный холст слой краски, и все… Костя вздохнул, почувствовав разочарование. …А прототип уродлив и примитивен. Но где-то ж должна существовать и такая натура, ведь наше сознание, есть трансформация чего-то уже существующего!..

Он задумчиво провел рукой по шикарным черным волосам. …Запустить бы туда пальцы, чтоб почувствовать мягкость и шелковистость!.. А еще ощутить их запах – наверное, они пахнут не краской, а чем-то другим… Снял холст и подошел к окну, пытаясь обнаружить хоть какие-то изъяны, но черты лица казались идеальными. …Природа не может создать такое совершенство – для этого нужно быть художником! Вот, только выражение глаз… То ли оно изменилось при другом освещении, то ли он не разглядел его вначале – они, вроде, изучали мир не с восторгом первооткрывателя, а с холодностью даже не психоаналитика, а, скорее, патологоанатома.

…Хотя, это ерунда, – решил Костя, – может же быть у нее именно такое настроение? А если ее развеселить?.. – подумал он, как о живом человеке, – нет, эту картину я не продам никогда… Подчиняясь внезапному желанию, поднес портрет к губам, намереваясь поцеловать, но вдруг сообразил, что это уже совсем глупо. Достал широкую вогнутую раму, на профессиональном сленге именуемую «корытом» – в ней портрет обрел законченность. Наверное, именно ее и не хватало девушке, потому что Косте показалось, будто взгляд карих глаз смягчился. Он так и подумал – «девушке», потому что с Аревик изображение даже не ассоциировалось; он и приблизительно не мог связать два эти образа! …Но начинал-то рисовать я ее!.. А куда тогда делось пятно на роже?.. Вот она, великая сила творчества! Может, душа у нее такая!..

Огляделся, куда бы поставить портрет, но единственный стол занимали, в беспорядке валявшиеся кисти и краски, а смятая постель в углу явно не соответствовала уровню гостьи. Вернулся в спальню и водрузил портрет на диван так, что райская птица подобострастно распласталась у невидимых, но, наверное, прекрасных ног девушки. …Здесь для нее самое место! Когда закончится выставка, я буду каждый вечер заходить и желать ей спокойной ночи…

Костя почувствовал себя обессиленным, и организм требовал привычного допинга. Заглянул в шкаф, где вместе с одеждой хранил припасы на те случаи, когда не желал спускаться вниз, но водка закончилась; да и тушенка тоже, а сигарет осталось всего две пачки. …Пора «выползать» в город. Наверняка в «Антикве» торчит кто-нибудь, кто составит мне компанию – на халяву выпить, наш народ не дурак… Костя быстро переоделся и засунув картину в черный непрозрачный пакет, вышел из комнаты.

* * *

Выходные для Аревик, как правило, пролетали незаметно. Утренний поход на рынок, стирка, уборка и в конце, когда сил уже не оставалось, телевизор. Она даже представить не могла, чем занимались по вечерам такие люди, как она, не имевшие, ни семьи, ни друзей, когда не существовало телевидения. Но сегодня все пошло наперекосяк. Оказывается, как легко почувствовать себя оторванным от цивилизации – достаточно просто попасть под «веерное» отключение электричества, и все. Ни стирки, ни уборки, ни телевизора… Раньше по выходным свет не отключали, но, видимо, городской бюджет не на шутку задолжал энергетикам.

Аревик выложила продукты в угрюмо молчавший, темный холодильник и уселась на стул, привычно достав сигарету. Придирчиво оглядела квартиру в поисках достойного занятия, но вдруг решила, что делать ничего не хочет. …Может, вообще, это знак свыше, а не «происки зловредного Чубайса»?.. Сознание быстро и с удовольствием переключилось на альтернативные варианты времяпрепровождения, но все они требовали наличия хотя бы одной из двух составляющих: либо свободных денег, либо приятного общества; и только один не требовал ничего, кроме, как вновь выйти из дома и доехать до… (она забыла название галереи) …до магазина «Детский мир»…

Всю неделю Аревик держала этот вариант в памяти, но как-то очень боязливо, словно стесняясь показаться нескромной и навязчивой, но теперь получалось, что ничего другого она придумать просто не может. …Или не хочу?.. Конечно, Костя не идеал мужчины, какие бывают в сериалах, но, с другой стороны, он не похож и на наших слесарей, этих дебилов… да разве недостаточно одного того, что он – настоящий художник(!) и собрался рисовать меня(!)?..

В каком состоянии давалось это обещание, Аревик специально старалась не вспоминать, но окончательно стереть память не удалось, поэтому чем ближе она подходила к галерее, тем сильнее проявлялся затаившийся внутри страх. …Конечно, чего только не обещают пьяные люди? Некоторые даже и не помнят потом… А наброски?.. Так он просто издевался! Сейчас обсмеет, типа, дура, с таких только карикатуры рисуют!..

Уже ступив на крыльцо, Аревик решила, что дальше не пойдет. Остановилась, делая вид, будто ошиблась дверью, но двое ребят, также желавших приобщиться к искусству, неожиданно подбодрили ее:

– Пойдемте, девушка, не пожалеете.

И Аревик вошла. Увидев ее лицо, парни сразу утратили к ней интерес, и отошли в сторону. Собственно, ничего другого она не ожидала, но уходить уже не хотелось – пестрый мир красок выглядел в сто раз привлекательнее лиц с городских улиц.

Оглядевшись, Аревик поняла, что картин на выставке не прибавилось. …Какая же я глупая! Неужто вправду можно представить, что я ему интересна? Ну, привезла его домой… ну, сбегала за пивом – так он же денег за это дал. Губы-то раскатала… – Она наконец отважилась подумать, что все-таки на что-то надеялась; и тут появился один из художников, присутствовавших на открытии. Аревик не помнила, как его зовут, но узнала сразу; причем, он разглядывал ее так пристально, что Аревик смутилась и не зная, куда деть взгляд, тихо спросила:

– Что вы так смотрите?

– Нет, Константин все же гений!..

Аревик повернулась к стене с мрачными ночными пейзажами, но художник усмехнулся.

– Тут просто хорошие работы, а твой портрет, гениален!

– Мой портрет?..

– А ты не видела? – взяв за руку, он потащил Аревик в подсобку, и она пошла, чувствуя, как учащенно забилось сердце.

Костя сидел в том же кресле, в котором прошлый раз собирался спать. В углу возвышалась гора старых стульев, а перед ним, на перевернутом плакате, красовался натюрморт из бутылки красного вина, поломанной на корявые куски палки копченой колбасы и двух помидоров; рядом с колбасой стояла картина, к которой Костя поднес стакан, будто надеясь, что с изображения протянется рука и чокнется с ним. Еще Аревик увидела пустую водочную бутылку и решила, что скоро Костя обретет то же состояние, что и в конце прошлого застолья.

– Глянь, кого я привел! – воскликнул художник.

Костя медленно повернул голову, но конкретной реакции не выразил. Как ни странно, но это было даже не обидно, потому что Аревик вдруг почувствовала – в данный момент ее гораздо больше интересует само произведение, чем автор. Она обошла кресло и увидела… увидела то, о чем мечтала всю жизнь! Мгновенно пропали, и слова, и эмоции; вернее, эмоции, может, и не пропали – просто она не могла выразить их. На какой-то миг ей открылась другая, неизвестная жизнь – открылась яркой вспышкой, исходившей с портрета. И это была ее жизнь!..

– На фиг она тут нужна?!.. – Костина голова пьяно наклонилась, потом он откинулся назад и с размаху плеснул вино прямо в лицо Аревик. От неожиданности та втянула жидкость в нос, закашлялась; багровые потеки расползлись по блузке, словно ей выстрелили в грудь. Брызги долетели даже до безымянного художника.

– Ты чего, охренел?! – тот попытался смахнуть их.

– А кого ты привел, козел? Это она, да?.. – Костя ткнул пальцем в оригинал, не шедший ни в какое сравнение с продуктом творчества.

Аревик не видела себя со стороны (если, конечно, не считать картину волшебным зеркалом), но догадывалась, что больше похожа на младенца, какими их показывают в кино – мокрого, прилизанного и окровавленного. К тому же она не испытывала, ни злости, ни унижения – вроде, плеснули вином совсем не в нее, а в постороннего человека, и это даже смешно; как в комедиях, где люди весело падают в бассейны, жизнерадостно кидают друг в друга тортами и сидя в шикарных ресторанах, непринужденно поливают платья от кутюр разноцветными коктейлями.

– Ты, точно, псих, – пробормотал художник и решив, что дальше разговаривать с Костей бесполезно, повернулся к Аревик, – господи, девушка! Как же вы поедете домой?

– Поймай ей тачку и пусть катится! – Костя неуклюже вытащил бумажник, – на… как тебя там?..

Протянув руку, Аревик медленно вытащила купюру из его пальцев. В конце концов, ей действительно надо было каким-то образом попасть домой… или нет, такое объяснение пришло гораздо позже, а сначала ей безумно захотелось просто коснуться руки, превратившей ее в пусть нарисованное, но чудо. И она сделала это…

– Вам надо умыться, – предложил безымянный художник.

– А воды в сортире нет! Я полчаса назад ссать ходил, – ехидно проинформировал Костя, вновь наполняя стакан.

Опасаясь повторения событий, художник попытался заслонить Аревик собой. Он крепко держал ее за руку, и умом Аревик понимала, что о ней заботятся, но лучше б на нее вылили все остальное вино, чем закрывать портрет! Теперь она, наверное, сойдет с ума, глядя на себя в зеркало!..

– Вы простите его. Когда пьяный, он совсем дурной, – пояснил художник.

– Кто дурной? Я?.. – Костя попытался встать, но не смог.

– Пойдемте отсюда, – художник потащил Аревик прочь.

Она попыталась сопротивляться, но поскольку не могла объяснить своих поступков, сочла за благо подчиниться разумному, трезво мыслящему человеку.

– Подожди здесь, – художник оставил Аревик в дверях, а сам вышел на улицу в поисках транспорта.

На лице вино уже высохло, стянув кожу, но футболка оставалась еще влажной и противно липла к телу. Аревик закрыла глаза. Ей вдруг показалось, что никакого портрета не существует, а это ее собственные желания и мечты выплеснулись наружу красным вином. Вернее, это и не вино вовсе, а ее кровь, ведь не зря говорят, что «желания у нас в крови…»

– Идем, – художник прервал ее мысли, снова взяв за руку, – там Виктор стоит. Он тебя отвезет. Повезло, а то в таком виде и не остановится никто.

Аревик, будто сомнамбула, позволила вывести себя на улицу и усадить в машину.

– Куда едем, красавица? – скептически усмехнулся Виктор.

– Прямо, – нехотя ответила Аревик, – там я покажу.

– Ну, козел, – Виктор завел двигатель, – пока трезвый – нормальный человек, но я уж забыл, когда видел его трезвым, – перестроившись в нужный ряд, Виктор окинул попутчицу критическим взглядом, – да, лихо он вас разрисовал…

– Все ерунда, – Аревик смотрела в окно, представляя лицо, на портрете. Разве остальное имело какое-нибудь значение?..

Когда она вылезла из машины, две соседки, скучавшие на лавочке, мгновенно встрепенулись – наверное, в первый момент вино им тоже показалось кровью. Чтоб избежать расспросов, Аревик проскочила в подъезд даже быстрее, чем уехал Виктор, однако ужас, отразившийся на лицах, успел вернуть ощущение реальности. Портрет остался портретом. Впереди ее ждала квартира, наполненная безысходностью, а сама Аревик застыла в крохотном промежутке времени, находящемся на границе миров. Но куда можно деться, если все уже предопределено заранее?..

Захлопнув за собой дверь, она остановилась, взирая на привычное убожество каким-то новым взглядом. Совершенно непроизвольно представила, как та красавица входит сюда, и что она при этом чувствует. Это даже не унижение, не разочарование, не раздражение, не растерянность, не смех… это… Да ничего б она не почувствовала, потому что никогда б не вошла сюда! Ее жизнь должна представлять собой… – фантазии рванулись с низкого старта, но реальность напомнила о себе физическим дискомфортом.

Аревик направилась в ванную. Электричество уже включили, и она внимательно рассматривала свое отражение в круглом зеркале. Показалось, что пресловутое пятно расползлось по всему лицу, делая его еще уродливее. Включила воду и начала судорожно тереть щеки. Раковина окрасилась розовыми потеками. Взглянула на свои руки, и неизвестно почему перевела взгляд на запястья, словно страшась обнаружить там порезы. Нет, она никогда не решится на подобное!.. Сбросила на пол футболку, лифчик, которые теперь уже вряд ли удастся отстирать, и склонилась под мощную теплую струю. «Крови» больше не было, но она продолжала стоять перед глазами кадром из фильма ужасов, завихряясь воронкой над сливным отверстием. Аревик сделалось жутко. Она резко выпрямилась, больно ударившись о кран.

…Господи, и почему мне так не везет!.. – это была единственная, но всеобъемлющая мысль. На что бы Аревик не пыталась переключить сознание, оно вновь возвращалось к исходной точке – …для чего мне такая жизнь?.. И дальше не существовало ничего. …Вот, вот… как в детской игре… «теплее, теплее…» Окончательное решение еще не сформировалось, но сознание уже начало перебирать варианты, чтоб прекратить бессмысленное потребление кислорода, так необходимого другим людям. Конечно, это ассоциация с кровью подтолкнула его, но самой полоснуть бритвой по венам?.. Это, наверное, очень больно, да и сам процесс происходит мучительно долго. А что тогда?.. Аревик вновь посмотрела в зеркало. Лицо приняло обычный вид, только пятно от растирания стало намного ярче. Она больше не могла его видеть, ведь все беды заключались только в нем; закрыла глаза. …Не видеть его… так бы спать, спать и представлять себя такой, как на портрете. Спать…

К сожалению, снотворного у нее не было. Зато имелось множество всяких других лекарств, купленных в разное время и от самых разных болезней. У части из них давно закончился срок годности, но, может, это даже к лучшему. Стряхнув ладонями воду с лица, она вышла на кухню и достала коробку, служившую аптечкой. Представила, что ей придется съесть всю эту массу таблеток, шариков и капсул. Если б не портрет, ей бы, конечно, и в голову не пришла подобная мысль. Она б жила так, как привыкла жить, как ей предначертано свыше, но теперь, когда известно, какой она должна быть, ничто другое ее уже не устраивает и, значит, жалеть не о чем.

Аревик задумчиво рвала упаковки, бросая их на пол, пока на столе не образовалась веселая пестрая пирамидка. Внимательно взглянула на нее. …Это ж игра – если ничего не подействует, значит, я проиграла. А кто тогда выиграет? Впрочем, какая разница?.. Она ощущала в душе такой покой и благость, что даже удивилась сама. Если б она знала, что все так легко и просто, то давно б сделала это, не дожидаясь, пока ей конкретно укажут, кем она являлась все это время.

Высыпала в рот полную горсть и принялась тщательно жевать. Таблетки хрустели и ломались на зубах, будто сухарики (как-то она покупала их, поддавшись на рекламу). Воспоминание показалось таким далеким, что она даже не смогла припомнить вкус, зато сейчас во рту попадалось, то кислое, то горькое… и это ее последний, самый романтический ужин (конечно, если все получится так, как она задумала).

Закончив «трапезу», Аревик легла на постель, закрыла глаза и принялась считать несуществующих слонов. Интересно, сколько их должно уйти за горизонт, прежде, чем удастся оказаться с ними в одном измерении?..

* * *

Допив вино, Костя уснул. Его предыдущее агрессивное настроение ни в ком не вызвало желания будить его, а, тем более, доставлять домой. Охранник же категорически отказался оставлять его на ночь. Правда, потом все сошлись в понимании того, что талант имеет право на определенные странности. Костю оставили в подсобке и выключили свет, в тайне надеясь, что к ночи он проспится и самостоятельно уберется домой, но проснулся он только глубокой ночью.

Вернее, определить, что наступила ночь, он не мог, потому что окон в подсобке не было. Он долго сидел, пытаясь сообразить, где находится, хотя привычные запахи сразу подсказали, что ничего страшного не произошло. Ощупав потрескавшиеся подлокотники кресла и импровизированный стол, Костя вспомнил отдельные фрагменты вчерашнего вечера. …Аревик… может, зря я ее выгнал, да еще так бездарно угробил целый стакан вина!.. Ладно, сейчас возьмем еще… Оставалось сориентироваться во времени, чтоб понять, где и что можно взять. Костя встал и выставив руки, наугад двинулся вперед; сделав несколько шагов, как слепой котенок, ткнулся в стену. Что-то упало и покатилось по полу. Двинулся вдоль стены, свалив несколько рекламных щитов, и тут вспыхнул свет.

– Ты чего дебоширишь? Оклемался, что ли?

– Ага, – Костя повернулся к охраннику, – сколько времени?

– Два часа ночи.

– Черт… много, – Костя потер виски, – у тебя выпить нету?

– На службе не положено. Что, хреново?

– Да так, – Костя пожал плечами, – в принципе, обычно. Слушай, я денег дам. Может, за пивом выскочишь? А то боюсь, если ментов встречу, они ж могут меня и не понять.

– Давай, – охранник вздохнул, – а то помрешь ведь.

– Не помру, – Костя повеселел, – возьми пару банок чего-нибудь крепкого, без разницы.

Они уже миновали темный зал.

– Я закрою тебя тут, – охранник звякнул ключами.

– Да ради бога, – беззаботно отозвался Костя. Он ведь и не собирался никуда идти.

Замок щелкнул. Постояв несколько секунд у двери и видя сквозь толстое рельефное стекло лишь безжизненную темноту, Костя решил вернуться в зал. Зажигать свет среди ночи не стоило, но сама атмосфера и гулкое эхо, поднимавшее к потолку каждый звук, а еще внутреннее ощущение чего-то родного, вызывали состояние умиротворения. Если б он изначально находился здесь, а не в пыльной подсобке, то, возможно, и с Аревик поступил по-другому.

В памяти стали всплывать подробности инцидента. Похоже, все-таки эта армянка сильно его разозлила – вот только он не мог вспомнить, чем именно. Хотя какая теперь разница – главное, он сделал портрет таким, каким и хотел. Костя решил вновь заглянуть в подсобку, чтоб свежим взглядом оценить последнее творение, и вдруг услышал голос:

– Ты даже не поговоришь со мной? Опять к ней бежишь?

Костя знал, что в галерее никого нет, но ничуть не удивился, потому что предметы уже не раз пытались «разговаривать» с ним. Особенно часто это делал капризный чистый холст, когда, ввалившись «на автопилоте» домой, Костя замертво падал на свою «лежанку». В голове начиналось кружение (причем, сразу в нескольких плоскостях), которое сопровождалось световыми эффектами в виде огненных фонтанов и падающих звезд. Именно тогда на холсте, вроде, проступали контуры ненаписанных картин и уговаривали взяться за работу.

Костя считал, что таким образом с ним общается совесть, хотя допускал и другую трактовку (более медицинскую и научно аргументированную) – белая горячка. С другой стороны, если уже на следующий день его руки переставали трястись, а движения кисти делались четкими и уверенными, значит, это все-таки совесть. Но с чего она проснулась сейчас, ведь он закончил свою лучшую работу?..

– Посмотри на меня, – произнес голос требовательно.

Косте стало интересно, как же выглядит его совесть. Он поднял голову, но свет, робко выползавший из подсобки и растворявшийся в темноте зала, мог лишь обрисовать контуры предметов. Зато в самом верху – там, куда он повесил «Взгляд», светились самые настоящие глаза; светились так, вроде, написаны фосфорическими красками… даже нет, никакие краски не смогли бы дать им такого ощущения жизни! Пока картина находилась в мастерской, такого эффекта не возникало. Значит, как сказали бы медики, «болезнь прогрессирует» – кроме слуховых, появились еще и зрительные галлюцинации, а это плохо. Тогда скоро он начнет рисовать зеленых чертиков, которыми в период антиалкогольной компании врачи пугали население страны.

– Ты нарушаешь правила, – продолжал голос.

…Какие правила?.. – подумал Костя. Обычно он так и общался с совестью – мысленно, но сейчас его не услышали, да и сам голос оппонента звучал не внутри него, а заполнял все помещение, эхом зависая под потолком.

– Какие правила? – повторил Костя вслух, с интересом ожидая, до чего еще дойдет одурманенная алкоголем фантазия.

– Что ж так не везет… – голос вздохнул, – опять я какой-то эпизодический персонаж. Все повторяется, как у Ван-Дейка…

– Как у Ван-Дейка? Ты сравниваешь меня с Ван-Дейком? – Костя нащупал стул, на котором обычно дремала дежурная по залу, и сел, – а ну-ка подробнее, а то я не совсем понимаю.

– Все понимали, а ты, нет, – ехидно заметил голос, – я, между прочим, так надеялся на тебя!.. Нет, второго Леонардо, похоже, больше никогда не будет, – голос снова вздохнул, – его Джоконда и через пять веков способна прокормить себя …быть Джокондой – мечта каждого из нас…

– Кого, «нас»? – Костя попытался найти отправную точку всей этой белиберды.

– Можешь считать нас вампирами. (Костя хотел, было, рассмеяться, но голос опередил его желание). Нет, не теми, что по ночам сосут кровь – то просто больные люди, которых во всем мире-то насчитывается несколько десятков. О них не стоит и говорить, а мы питаемся вашей энергией, вашей жизненной силой, и мы всегда живем в ладу с живописцами. Господин Ван Рейн, например…

– Кто? – не понял Костя.

– Рембрандт, кто ж еще! Он обратил в таких, как мы, обеих жен и своих четверых детей. Вот, заботливый глава семейства! Да все!.. Все были такими!.. Рубенс, Веласкес, Хальс, Ватто, Гойя… даже какой-то там Сомов!.. Кто его помнит?! Вот-те нате, влюбился!.. И сразу пропуск в вечную жизнь!.. «Дама в голубом»… А Серов…

– Подожди, подожди… – Костя мгновенно протрезвел – ему тоже нравилась сомовская «Дама в голубом», – давай все сначала и по порядку!

– Давай, – голос усмехнулся, – хотя я думал, что тебе, как художнику, не надо объяснять элементарных вещей. Мы – те, кого вы выбрали в качестве моделей. Я, конечно, имею в виду истинных художников, чьи работы полны жизни, только никто никогда не задумывался, чья жизнь там заключена. Придумали расхожее словечко – талант… А там заключена наша жизнь…

– Слышал я про энергетических вампиров, но все-таки это люди, а не предметы.

– Ты хочешь сказать, что я предмет? – голос расхохотался, – нет, я живее всех живых!.. Все люди, по существу, вечны…

– И пребывают в аду или в раю, пройдя путь земной, – закончил фразу Костя.

– Оставь глупые байки. Это очередная примитивная, но почему-то устоявшаяся попытка объяснить то, что и так незримо лежит на поверхности. В принципе, это известно любому школьнику, только все боятся применить простоту к себе; все желают иметь сложный процесс эволюции!.. Надеюсь, тебе известно, что ничто никуда не исчезает, а лишь меняет форму существования. Таким образом, и энергия, необходимая для продолжения жизни, не исчезает вместе с физической смертью. Умирает плоть, то есть тело утрачивает функциональные возможности, а освободившаяся энергия при этом теряет индивидуальность. Она продолжает существовать обезличенно, в общей массе, которая не является, ни адом, ни раем, и, в конце концов, возвращается, занимая тела родившихся младенцев.

Правда, главный фокус в том, что при повторном рождении исчезает память – человек начинает жить с чистого листа, а, вот, мы прекрасно помним свои прошлые жизни. У нас есть «зеркало», в которое можно смотреться. Оно же является нашим убежищем, где можно переждать период безвременья, а это очень важно для сохранения индивидуальности.

Меня вампиром сделал мой друг – Антонис Ван-Дейк, аж в 1623 году. Я умер через полгода после того, как он завершил свой великолепный «Портрета неизвестного». Но это для вас я «неизвестный», а тогда меня звали Хенрик Ван Коулен, и был я придворным медиком короля Карла Первого…

– Постой, – перебил Костя, – ты хочешь сказать, что способен жить в портрете?

– Почему бы и нет? Если есть уютное гнездышко, зачем нам смешиваться с безликой массой? Но жить в картине – это скучно, а для того, чтоб снова сделаться человеком, нужно тело; а чтоб занять тело, требуется, во-первых, много энергии, ведь приходится изгонять хозяина, и, во-вторых, желательно хоть немножко познакомиться с объектом. А то один мой приятель не успел оглядеться, как угодил на виселицу за грехи бывшего хозяина. И начинай все сначала… это не то, что вселиться в «бесхозного» младенца, не имеющего прошлого.

– Так вселяйтесь в младенцев, – пошутил Костя.

– Вокруг младенцев всегда такая давка, что там можно ждать очереди веками; вселяться в младенцев – это на уровне инстинкта для всей обезличенной массы. К тому же, как ты себя будешь чувствовать, когда помнишь уже не одну жизнь, а тебя учат ходить, говорить, не писать в штаны. Смешно даже… хотя некоторые идут и этим путем. Откуда, например, берутся вундеркинды, как ты думаешь? Обрати внимание – гениями они являются только в детстве, а потом способности незаметно исчезают, и они превращаются в обычных людей. Почему? А потому, что для ребенка их знания выглядят неестественными и невозможными, а для взрослого человека совершенно заурядными, ведь изначально-то мы самые обычные люди… так-то вот… – чувствовалось, что «вампир» потерял нить разговора.

– Весьма занятная теория, – заметил Костя, – честно говоря, я понимал значение выражения «шедевры живут вечно» несколько по-другому.

– Не ерничай, – сказал «вампир» строго, – думаешь, почему посетители Эрмитажа и Лувра всегда выходят усталыми; я б даже сказал, обессиленными? А потому, что музеи такого уровня – это наши «общежития». Нас там слишком много, а люди, пришедшие «общаться с прекрасным», полностью открыты. Их энергию можно черпать, как из колодца. Знаешь, восторженный взгляд – это такая удобная веревочка, за которую можно вытянуть все, что угодно… правда, мы стараемся не злоупотреблять, иначе можно и убить тех, кто послабее, да повпечатлительней. Лучше от каждого по чуть-чуть, и вот тебе – новая жизнь.

– И как это происходит?

– Честно говоря, в теории я не силен, но практически знаю, как все делается. В один прекраснейший, изумительный миг вдруг начинаешь ощущать себя слишком сильным; хочется вырваться из плоскости, ограниченной рамой, и если к этому времени ты уже выбрал подходящее тело… Сначала это тяжело – столкнуться с конгломератом чужих мыслей и ощущений, но ты подавляешь их, и жертва незаметно становится тобой. После этого начинается нормальная, полноценная жизнь; потом ты старишься и умираешь, но пока цела картина, тебе есть куда вернуться, и сразу начинается новый цикл подготовки.

– Нормально, – Костя покачал головой, – только объясни, зачем вам это?

– Что, именно? – удивился голос.

– Ну, вечная жизнь. Вы ведь, насколько я понимаю, не делаете ничего такого, во имя чего стоило бы веками коптить небо. Что ценного вы сохраняете в своей памяти? Может, если б вы начинали «с чистого листа», получилось бы что-то более толковое? А так… попался ты глаза мастера, и он запечатлел тебя. Сам ты что, стал гениальнее? Что толку в твоей вечности?

– Вечность – это смысл жизни. Надо просто жить.

– И все? – скептически усмехнулся Костя, – это напоминает мне придурков – сторонников «здорового образа жизни», которые отказывают себе во всех мыслимых и немыслимых удовольствиях, чтоб только прожить подольше. Меня всегда интересовало, для чего им эта длинная, скучная жизнь?.. – Костя, решил, что спор, скорее всего, зайдет в тупик, и его пора заканчивать (любая религия требует одного-единственного допущения – Бог существует, а здесь сплошные допущения при весьма сомнительных фактах). Поэтому он сказал, – ладно, так что тебе от меня надо?

– Во-первых, я хочу поскорее выбраться на свободу; во-вторых, максимально защититься…

– Так выбирайся! Я-то здесь при чем?..

– Все зависит от тебя, – «вампир» тяжело вздохнул, – я думал, мой сын более просвещенный…

– Кто?! – Костя привстал. Подобные заявления переходили даже рамки допущений, но и как избавиться от навязчивого голоса он тоже не знал, – значит, ты у нас, получается, Степан, да? – спросил он с издевкой.

– На какой-то момент, да. Но у меня не было другого выхода. Знаешь, почему мы все завидуем Джоконде? Потому что она висит в Лувре, и на нее приезжает глазеть весь мир. Перед ней всегда богато накрытый «стол»… а я? Пока я висел во дворце Карла (если ты не в курсе, Ван-Дейк являлся его придворным живописцем), все было совсем неплохо. Я уже начал подыскивать себе подходящий объект, но вмешалась политика. Парламент не дал денег королю; король разогнал парламент, и началась гражданская война. Потом пришел Кромвель со своими индепендентами… в общем, почитай историю, если интересно. 30 января 1649 года Карла казнили. Дворец изрядно разграбили, и я оказался у одного из новых победителей. Потом, кстати, его тоже казнили… Эта история длинная и печальная, потому что в настоящий музей я так и не попал, осев в частной коллекции одного немца. А что такое частная коллекция? Кто ее видит? Из кого там выбирать, кроме членов семьи? Хозяин же был глубоким стариком, сын его хромым калекой, еще лакеи потомственные; женские персонажи меня никогда не привлекали, а так хотелось жить нормально!

Я все надеялся, что хоть наследники догадаются продать меня в музей, но даже, когда они практически разорились, то продолжали хранить портрет, как семейную реликвию. Я так и переходил из поколения в поколение, созерцая полутемную лестницу, где люди появлялись раз в три дня. Достаточно сказать, что за три столетия мне удалось пожить-то всего пару раз. Но потом стало еще хуже. Окончательно обнищавшие потомки съехали из особняка в крохотный домик, естественно, забрав меня с собой, и забросили на чердак. Это было жуткое время.

Ситуация изменилась, когда началась Вторая мировая война. Меня наконец-то извлекли с чердака и поменяли на хлеб. Так я вернулся к людям. Через чьи только руки я ни прошел, но был безумно счастлив, потому что постепенно обретал силу. В тот момент, когда понял, что готов к материализации, я оказался в России – раненый солдат привез меня в свою деревню. Конечно, он ничего не понимал в живописи, но я сумел внушить ему, что мой портрет бесценен. (Мы же можем общаться с людьми, даже не имея тела, только нам самим от такого общения никакой радости).

Солдат вскоре умер, а я остался. Меня очень устраивало то, что в этой крохотной деревушке царил относительный мир. Везде ведь шла война, а мне очень не хотелось, обретя такую долгожданную новую жизнь быстренько с ней расстаться, поэтому я выбрал единственного оставшегося там мужика и занял его тело. Это было совсем несложно – тот даже не сопротивлялся. Проблема возникла только с русским языком. Я очень долго не мог его освоить, и поэтому молчал. Все даже думали, что тот мужик онемел, но зато, как я наслаждался жизнью, с каким удовольствием работал!.. Короче, я так увлекся, что не уследил, когда случилась беда. Вдова солдата, который привез меня, безграмотная дура, закрыла картиной разбитое окно. Через два месяца мое изображение практически уничтожилось, и, вот, тут мне стало страшно – возвращаться-то фактически некуда. Конечно, какое-то время я мог сохранять индивидуальность в изуродованном портрете, но во имя чего? Все равно в обозримом будущем пришлось бы слиться с безликой массой. Тут только я понял, почему Рембрандт запечатлел свою Саскию такое множество раз – на всякий случай; если не повезет одной картине, останутся другие. А жалкий придворный медик не мог рассчитывать, чтоб с него делали несколько портретов. Это удел королей и родственников. Но я придумал выход. Риск, правда, существовал, но это лучше, чем ничего – я решил, что у меня будет сын, который станет великим живописцем, и создаст множество прекрасных портретов своего отца. Это же так естественно! Надо только выждать время, не потеряв себя!..

Правда, во всем возникают непредвиденные обстоятельства. Для начала, «темные» крестьяне посчитали меня бесом и безумно боялись, поэтому на роды к твоей матери вызвали священника. Сам я спокойно относился к церкви, даже посещал, иногда, но я испугался, как бы тот священник не признал моего сына «бесовским отродьем» и не повелел избавиться от младенца. Пришлось священника убить, а заодно и повитуху – на всякий случай.

– Как убить? – растерялся Костя, уже смирившийся с тем, что лучше безропотно слушать, ибо каждый вопрос привносил поток новых пояснений, ничего так и не объяснявших.

– Обыкновенно. Косой. Но это была необходимость, мера безопасности, так сказать. Пришлось самому принимать роды, не зря ж я все-таки был медиком. И тут выяснилось, что родилось вас двое. На братьев я не рассчитывал, но решил, что два шанса даже лучше, чем один. Хотя, помню, тебя я выбрал сразу… Да, оставил я вас с матерью, а сам ушел в лес, иначе б за убийство меня наверняка расстреляли, и пришлось бы сразу возвращаться в портрет, от которого мало что осталось, и как быть дальше? Ждать, пока его, в конце концов, выбросят?.. Нет, мне надо было жить, чтоб вырастить из тебя художника – жене б никогда не пришло такое в голову. Она баба примитивная, хотя и добрая. Мне с ней жилось неплохо, но для нее предел мечтаний – агроном или бухгалтер, в лучшем случае. Представляешь, чего мне стоило отправить ее в город, да еще заставить отдать тебя в художественную школу?.. Правда, я ей тоже кое-что пообещал – подумал тогда, если все получится, ты ж напишешь и ее портрет. Это в порядке вещей – портрет матери.

– Я уже написал его, – сказал Костя тихо.

– И где он?

– У брата в комнате.

– О, там он может висеть до конца света!.. – расхохотался голос, – впрочем, меня это не волнует, пусть остается картинкой – для меня гораздо важнее собственное будущее. Скажи, зачем ты сделал портрет этой…второй женщины?

– А в чем дело? – Костя сообразил, что речь идет об Аревик.

– В том, что ты должен писать меня! Понимаешь, чтоб меня было много!..

– Будет настроение, напишу, а пока виси себе и радуйся! – разозлился Костя, не терпевший вмешательства в творчество.

– Мне этого мало. Я хочу, чтоб ты писал еще и еще, лучше и лучше. Что толку повисеть здесь месяц, а потом отправиться на кухню к какому-нибудь «новому русскому»? Это ж почти, как валяться на чердаке! Это я уже проходил!.. Я хочу в Третьяковку!.. На худой конец, в музей современного искусства!

– До фига хочешь!..

– Я хочу столько, сколько ты можешь.

– Да не собираюсь я писать портрет отца, которого никогда не видел!.. Я и это-то не знаю, почему написал!

– Зато я знаю. Мне ждать надоело, пока на тебя снизойдет озарение, вот я и явился. Я хочу, чтоб ты сделал много моих портретов, а то вдруг с этим что-нибудь случится?.. Что тогда?

– А тогда по твоей же теории тебя не будет! – злорадно воскликнул Костя.

– Дурак! Как ты смеешь?! Ты хоть представляешь, сколько сил я потратил, чтоб сделать из тебя художника?! Я постоянно являлся твоей матери и внушал, что делать дальше!.. И я смог, потому что знал, во имя чего это делаю! А ты!.. Я могу висеть здесь двести лет и не вернуть того, что потерял!..

– Да?.. – Костя достал сигарету. Все-таки определенная логика во всех этих рассуждениях присутствовала – логика и стройность, несвойственная пьяным галлюцинациям. Тем более, картины, какими бы гениальными ни были, не могут разговаривать – они просто краски, наложенные на холст. Так он к ним всю жизнь и относился, еще со времен художественного училища. Откуда же тогда взялись странные мысли, вылившиеся в этот идиотский диалог? Прямо, сюжет мистического романа, несмотря на то, что Костя не читал их; как, впрочем, и никаких других книг. Проще говоря, это не могло являться вторичной информацией, вдруг воскресшей в сознании. А тогда что? Анализ собственного творчества? Да он еще не создал ничего, что имело б смысл анализировать… если только портрет Аревик…

– И чем тебе не угодил женский портрет? – спросил Костя.

– Да он замечательный и принесет тебе славу, но почему это не мой портрет?! Ведь я сделал для тебя столько, а она… ее наверняка заберут в хороший музей, и она будет кататься, как сыр в масле!.. Это ж несправедливо!..

– Я пишу только то, что хочу, и оставь меня в покое!

– Значит, ты слабак, – голос сделался вкрадчивым, – настоящий гений способен писать заказные работы не хуже, чем возникшие из собственных эмоций. Выходит, я ошибся в тебе…

– Ах, так?!.. – Костю взбесило то, что он, якобы, не сможет чего-то написать, – хочешь! – он стукнул кулаком по колену, – я сегодня же сяду и сделаю лучше, чем эта долбаная армянка?!.. – Костя вскинул глаза… но ничего не увидел – картины сливались со стеной, и глаз больше не было.

…Вот «глюки» и прошли… – но мысль о том, сможет ли он создать нечто лучше, чем последняя работа или это, действительно, его «потолок», засела слишком глубоко и не давала расслабиться. Костя почувствовал, что должен взяться за новую вещь немедленно, иначе не сможет, ни есть, ни пить, ни спать. Посмотрел на часы, но не успел удивиться незаметно пролетевшему времени, так как в двери повернулся ключ.

– Константин! – эхом прокатилось по галерее, – не заснул?

– Нет, – Костя вышел из зала.

– О! – удивился охранник, – ты, прям, взбодрился. Представляешь, не знаю уж, что случилось, но все, даже круглосуточные точки закрыты, но кто ищет… Держи, – он протянул две красные банки «Охоты».

– Спасибо, – Костя поставил их на стол, – оставь себе.

– В смысле? – брови охранника поползли на лоб.

– Я пока сидел тут… – он понял, что не сможет объяснить случившееся, – это творческий порыв называется.

– Странный вы народ, художники. А зачем я бегал?

– Как зачем? С работы выйдешь, и сразу на халяву пивка хлебнешь. Мечта!..

– Дело хозяйское, – спорить охранник не стал, так как перспектива его вполне устраивала.

– Вызови такси, – попросил Костя, – а картину, которая стоит в подсобке, повесь на мою стену.

– Без проблем, – охранник снял трубку, а Костя с ужасом представил чистый холст, на котором сами собой возникают уродливые фигуры, смешные и убогие…

* * *

Аревик показалось, что сон не заставил себя долго ждать. Она ощутила безмятежную легкость, которую просто невозможно испытать наяву. Ведь даже если у тебя нет никаких проблем, ты их выдумываешь, чтоб оправдать собственное существование, а теперь само существование являлось высшим смыслом. Аревик чувствовала себя воспарившей, увлекаемой ласковым движением эфира по бесконечному сверкающему тоннелю. …Здорово!.. – Аревик рассмеялась так весело, как… да нет, и в детстве она не помнила такого замечательного состояния.

Однако счастливый полет продолжался недолго. Словно рогатка, способная растянуться лишь до определенного предела, время выстрелило, но, видимо, чуть-чуть промахнулось, потому что вместо тускнеющего вечера в огромные окна светило утреннее солнце. На полной скорости Аревик впечаталась в стену; покрутила головой, но не нашла ничего, способного отразить ее странное состояние. Впрочем, это не страшно – она и так знает, как выглядит. Только куда она попала в полете своей фантазии? Попыталась сделать шаг, но не смогла; и мало того, опустив голову, не увидела своего тела.

…Дурацкий сон, – расстроилась Аревик, – я что, всего лишь превратилась в портрет, и должна теперь висеть на стенке?..

– Ну, отчего же? – вдруг услышала она женский голос.

Удивленно скосила глаза вправо и увидела девушку с большими ясными глазами и легкими, будто наполненное солнцем облако, рыжеватыми волосами. Девушка улыбалась, чуть склонив голову на бок. Ироничный взгляд наблюдал за Аревик, и разговаривала она, видимо, тоже с ней.

– Ты красивая, – сказала девушка, – я рада за тебя. Знаешь, в последнее время видишь так мало приятных лиц – в основном, являются какие-то сюрреалистические уроды. Иди сюда.

– Как? – Аревик вспомнила, что не смогла найти свои ноги.

– Какая ты еще глупая, – засмеялась девушка, – но ничего не бойся – когда-то и я была такой же. Ой!.. – она сделала испуганное лицо, – как же давно это было!..

Девушка протянула руку, и Аревик почувствовала знакомый аромат – аромат ее прошлых снов; аромат из разбитого флакона; аромат сказочный мечты…

– Что это? – спросила она, смешно принюхиваясь.

– Мои духи. Они тебе нравятся?

– Да, очень… – впервые в жизни Аревик была счастлива, и согласилась бы отдать все, чтоб только этот сон продолжался вечно. А еще она б хотела продолжить разговор, но не могла сообразить, о чем бы еще спросить добрую незнакомку.

– А меня ты совсем не замечаешь? Что ж все помешались на ней? Сокровище какое… – раздался сверху мужской голос, от которого окутавшая Аревик благость спа́ла, как мягкие одежды – ее, вроде, тянули обратно в опостылевший мир.

Девушка удивленно вскинула голову. Аревик попыталась сделать то же самое, чтоб увидеть разрушителя мечты, но взгляд мог лишь блуждать по залу – ни оглянуться, ни увидеть происходящее над или под ней, не получалось. Поэтому она испуганно затаилась, ожидая, что последует дальше.

– Господи, а ты-то кто? – заинтересовалась девушка, – похоже, ты из «нового» поколения? Видок у тебя, братец!

– Я из «старого» поколения, – ответил голос обиженно, – но мое человеческое лицо уничтожили полвека назад. Сейчас я добыл новое, но, уж какое получилось… вроде, дух какой-то…

– Тогда ты молодец, – девушка одобрительно кивнула, – обрести лицо заново удается немногим. Если ты из «старого» поколения, может, мы еще и знакомы? Я знаю почти всех, кто появился после 1625 года.

– О, как! – голос явно развеселился, – значит, я на целых два года старше тебя. Если ты скажешь, что мы вышли из одной мастерской… не знаю… я, наверное, свалюсь со стены.

– Я из мастерской Рубенса, – ответила девушка с гордостью, – меня зовут Сусанна Фурмент.

– Хочешь сказать, что у кого-то в этом гнусном городишке есть подлинный Рубенс? – в голосе звучало недоверие.

– Да ты что?!.. – девушка рассмеялась, – я живу в Лондонской национальной галерее.

– Везет тебе, – в голосе послышалась откровенная зависть.

– А Россия… – продолжала девушка, – мне просто понравилась одна русская, которая приехала писать статьи по фламандской живописи. Она целыми днями болталась в нашем зале и попутно рассказывала своему английскому приятелю о своей жизни. Ну и… сам знаешь, как это делается. Кстати, ты так и не сказал, сам-то откуда?

– Имя тебе ничего не скажет, потому что я фигурировал, как «неизвестный», но я из мастерской Ван-Дейка.

– С ума сойти! – воскликнула девушка, – мы ж почти родственники!

Аревик почувствовала, что не в состоянии принять происходящее даже в качестве сна, потому что оно не только на тысячу порядков превосходило ее знания, но и просто не могло отражать саму направленность мысли. Максимум, что она могла б озвучить самостоятельно – это сказку о Белоснежке. Но тогда откуда оно взялось? Как могло попасть в ее голову? Неужели в снах скрываются такие безграничные возможности – неужели в них заключено то, о чем мы и сами не подозреваем?.. Она честно пыталась анализировать содержимое своих мозговых извилин, но не обнаружила ничего конкретного, кроме книг «Учета жилого фонда ЖЭУ-24». Однако умственная работа каким-то образом отразилась на ее лице, потому что Сусанна Фурмент вновь обратила на нее внимание.

– Извини, отвлеклась, – она ласково коснулась портрета, и Аревик почувствовала(!) это прикосновение. О, Боже!.. Еще она почувствовала, что голова ее сейчас лопнет от невозможности поверить в то, что она видела собственными глазами и ощущала своей кожей. Не бывает таких снов!.. – Похоже, у нее шок, – Сусанна Фурмент обратилась к мужчине, – придется показать ей истину, ведь лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Видишь, – она подняла указательный палец, – как я выучила русские пословицы.

– А я столько мучился с этим языком, – мужчина вздохнул.

– У меня природные способности… Идем, – Сусанна повернулась к Аревик.

– Но я не знаю…

– Я помогу тебе.

Не задумываясь, как это получилось, Аревик совершенно автоматически вытянула руку за границу плоскости. Она сама видела это, но не чувствовала напряжения мышц, словно превратившись в большой, невесомый комок ваты, приклеенный к ладони Сусанны. Жизненное пространство сразу обрело объем, и до того, как они покинули галерею, Аревик даже успела понять, что мужской голос принадлежал жутким глазам, на которые она обратила внимание еще на открытии выставки.

– Только все время держи меня за руку, иначе пропадешь, – напутствовала Сусанна, останавливаясь на крыльце галереи, – и еще – ничего не бойся и ничему не удивляйся. Тогда все будет хорошо. Ты поняла?

– Да…

Аревик еще не успела приспособиться к смене физической сущности, как вдруг выяснилось, что и время для нее изменило течение – она даже не поняла, как оказалась у своего дома, который возник, будто мираж, накрыв собой оба этажа магазина «Альбинос» и игорный клуб «Баккара». Аревик увидела скамейку, которая в кои-то веки была пуста; вскопанный палисадник за низким заборчиком; свое окно и дверь, ведущую в темный подъезд. Ее вдруг охватил панический ужас от одного того, что предстоит вновь войти в него. Если б у нее имелись силы, она б уперлась, ухватилась за косяк, чтоб только не возвращаться туда!.. Впрочем, оказывается, Сусанна и не собиралась вести ее внутрь. Прокравшись вдоль стены, она остановилась под окном и поднялась на цыпочки.

– Смотри.

Вчера Аревик было не до задергивания штор, поэтому, приблизившись к стеклу, она без труда увидела… себя. Именно так она и легла, вытянув левую руку вдоль туловища, а правой прикрыв обнаженную грудь. Все, вроде, было правильно, кроме того, что она видела себя со стороны(!). Это настолько не соответствовало привычному восприятию действительности, что Аревик в ужасе отпрянула, но Сусанна удержала ее.

– Это не я?.. – она попыталась как-то прояснить ситуацию.

– Уже не ты, – Сусанна кивнула, – это оболочка, возведенная людьми в культ – как форма, по которой военные опознают друг друга. Теперь ее предадут земле и установят знак, где напишут то, что считают для себя важным – твое имя и даты жизни. Чтоб ты сама не забыла, – Сусанна усмехнулась, – но ведь согласись, без этих условностей чувствуешь себя совсем неплохо.

Чтоб согласиться или не согласиться, Аревик мысленно развернула всю свою жизнь, будто ковровую дорожку, и вдруг поняла, что у нее не возникает ни малейшего желания вновь ступить на нее, коснуться даже самого крохотного ее фрагмента. Она устала жить той жизнью.

– Я чувствую себя великолепно, – произнесла Аревик, – только все очень непривычно. Скажи, все-таки сон это или нет?

– А что такое сон и что такое явь? – засмеялась Сусанна, – кто определил границу между ними, и решил, какое из состояний реальнее? Ведь можно работу, еду и развлечения считать лишь необходимой жизненной функцией, формирующей основную реальность – сновидения. Истины нет, и мы сами делаем выбор.

Аревик смотрела на Сусанну с удивлением и восторгом. Как она сама не догадалась до такого элементарного решения? Ведь тогда жить станет гораздо легче, и неважно, что тебя могут счесть сумасшедшей, это опять же их субъективное мнение…

– Если это не сон… ну, в общепринятом смысле, значит, Бог все-таки есть? Это он создал нас бессмертными, и все, что говорят о душе, правда?..

– Правда, но не совсем… – Сусанна замолчала, подбирая наиболее доступное объяснение сокровенного знания, – Бог создал души обезличенными, давая им возможность формироваться в процессе жизни, и такими же обезличенными принимает их обратно. То, что сейчас ты сохранила личностные свойства, заслуга художника, который тебя увековечил.

– Увековечил?!.. – перед Аревик почему-то возникла египетская пирамида.

– Конечно. Он заключил твою жизнь в портрет. Я не знаю, как ты сумела заслужить это, но теперь ты с нами. Твоя прошлая жизнь закончилась, и ты сама убедилась в этом. Вот, зачем я привела тебя сюда, хотя, может, это и жестоко.

– Нет-нет! – воскликнула Аревик, – это прекрасно! Я даже не предполагала, что все происходит именно так!

– Твое замечательное состояние обманчиво, – заметила Сусанна, – потому что ты теперь всего лишь мыслящая и разговаривающая картинка… А хочешь обрести полноценную жизнь? – она хитро подмигнула.

Аревик молчала, еще не зная, чего она хочет. Она даже не могла осознать, что подразумевается под «полноценной» жизнью, потому что таковой у нее никогда не было.

– Давай вернемся, – предложила Сусанна, не дождавшись ответа, – мне трудно так долго содержать тебя в этом мире за счет своей энергии.

– Да-да, конечно, – поспешно согласилась Аревик, – я и так тебе очень благодарна. Так непривычно, что кто-то старается для меня сделать что-то хорошее…

– Неужели все в твоей жизни было так ужасно? – Сусанна сокрушенно покачала головой, – нет, у нас все по-другому. Между нами нет злобы и зависти. Мы, как братья и сестры – мы не боремся друг с другом, и нам нечего друг у друга отнимать; мы добрые и щедрые… а знаешь, почему? Потому что сами способны выбрать свою судьбу, и никто нам при этом не может помешать. Нам не надо спешить что-либо успеть, ведь, если вдруг ошибемся, всегда можем начать заново…

– Ох, не всегда!.. – раздался знакомый мужской голос (Аревик и не заметила, как они вернулись в галерею), – вот, я, например, почти всю жизнь провел по чердакам и, в лучшем случае, по каким-то частным коллекциям. Что это за жизнь?

– Не пугай девочку, – сказала Сусанна покровительственно, – у всех нас бесконечное будущее, и это главное, что следует помнить. Что ты жалуешься?

– Да так… хотелось бы большего… – поворчал мужчина.

– Так вперед!.. Как говорят русские – «вперед за орденами»! – Сусанна засмеялась, довольная знанием оборотов чужого языка, – а тебя, – она сделала легкое движение рукой, возвращая Аревик в плоское изображение, – я научу, как добывать жизненную силу, как выбрать тело, как выбросить оттуда его хозяина…

– Выбросить хозяина?.. – растерянно вторила Аревик.

– Дело в том, что отношения между нами не распространяются на отношения с обычными людьми. Конечно, мы стараемся и им причинить, как можно меньше вреда, мы относимся к ним с уважением и даже любим…

– Это, смотря в какую ситуацию попадешь, – снова вмешался мужчина, но Сусанна оборвала его:

– Хватит! Не забивай девочке голову! Она еще совсем ничего не понимает, а ты начинаешь «грузить» ее!

Аревик подумала, что в новой жизни, проблем не меньше, чем в старой, и, тем не менее, ни о чем не жалела. По крайней мере, у нее уже есть то, чего там не было никогда – одна настоящая подруга.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

– Тебя ждать? – многозначительно спросила мать, когда Катя уже стояла на крыльце, проверяя содержимое сумочки.

– И ее надейся – я не навсегда ухожу, – пошутила Катя.

– Я и не надеюсь – кому ты нужна с таким характером? Я из практических соображений – ты вернешься к ужину или утром?

– Мам, не задавай глупых вопросов!

На самом деле вопрос был не таким уж глупым – просто Катя не могла на него ответить. В принципе, она допускала обе возможности, но как можно знать заранее, чем все закончится?

Махнув матери рукой, она вышла за калитку.

Нельзя сказать, что Катя провела день в мечтах – это был самый обычный день, если не считать робкого, возникавшего ни с того ни с сего, ощущения грядущей радости. Оно казалось не связано с конкретными поступками или событиями, а просто поднималось настроение, а каждый окученный помидорный куст приближал к… к чему-то он приближал, и ей очень хотелось этого «чего-то».

Сегодня Катя не боялась прийти раньше времени, ведь отношения обрели некую определенность, при которой ей совершенно не зазорно спешить и радоваться встрече. Когда она появилась из-за угла, Вадим уже сидел в машине, задумчиво глядя на грязно-желтую стену дома.

– Привет, – Катя подкралась незаметно и остановилась. На ее лице застыла улыбка, готовая трансформироваться во что угодно, в зависимости от ответной реакции.

– Привет, – Вадим сначала взял ее руки, собираясь поднести к губам, но вдруг передумал и повернувшись, извлек с заднего сиденья очередной букет роз.

– Учти, к хорошему привыкают быстро, – Катя засмеялась, потому что все происходило именно так, как ей и хотелось.

– Я ж того и добиваюсь, – Вадим вылез из машины, оказавшись с девушкой лицом к лицу. Обнял ее, причем, совершенно буднично, словно по-другому и быть не могло.

Катя доверчиво уткнулась в его плечо. Несмотря на жару, от него пахло не потом, а исходил тонкий и очень приятный аромат – такой приятный, что его хотелось вдыхать и вдыхать, а для этого требовалось только, чтоб он не отпускал ее долго-долго… Вообще, если б не букет, она б тоже обняла его.

– Повторим вчерашнюю попытку? – спросил Вадим, – сначала ужинаем, а потом едем ко мне на экскурсию?

Катя молча кивнула. На эту программу она настроилась еще вчера, вернувшись домой.

– Залезай, – Вадим коснулся губами Катиного уха, отчего по ее телу пробежала волна, замершая внизу живота, – сегодня поедем на машине. Когда ее оставляешь одну, она, оказывается, обижается – сама вчера видела.

…Какой он милый! – с необъяснимым восторгом подумала Катя. Поддавшись внезапному порыву, она бросила букет в салон «Лексуса» и все-таки обхватила шею Вадима. Ей казалось, что она вложила в объятие всю свою силу, но Вадим лишь продолжал улыбаться, лениво перебирая ее волосы.

Для сегодняшнего ужина он выбрал совсем маленькое кафе. Кате было все равно, но войдя в зал, она решила, что здесь, и правда, приятнее, чем в «Белграде». Столики со свечами, рассчитанные на двоих; шторы, создающие интимный полумрак; огромный аквариум с медлительными, знающими себе цену, рыбами и тихая музыка, располагавшая к беседе.

Вадим галантно отодвинул стул. От этого жеста Кате вдруг сделалось неловко за свои любимые, «и в пир, и в мир», джинсы. Следующий раз она оденется по-другому (почему-то она больше не сомневалась, что будет и следующий раз, и следующий…)

Когда официантка исчезла с заказом, Вадим водрузил локти на стол, склонил голову и уставился на Катю немигающим взглядом. Обычно, когда на нее смотрели так, ей казалось, вроде, что-то в макияже требует срочной доработки, и она начинала мысленно метаться по своему лицу; настроение от этого портилось, но сейчас Катя чувствовала, как физически втягивается в этот взгляд, и думать о чем-либо становилось просто невозможно – она уносилась по двум невидимым лучам в светлую даль, где пенились водопады и пестрые птицы взлетали над яркими благоухающими цветами…

– Катюш, – Вадим вошел в ее радужный мир естественно, словно всегда являлся его неотъемлемой частью, – я уже успел соскучиться. (Слова были самыми простыми, никак не соотносящимися с водопадами, но настолько органичными, что лучше, пожалуй, и не скажешь).

– Я тоже, – Катя покраснела, но не от смущения, а от волны, снова прокатившейся по телу. Однако эта волна не была предназначена для кафе – здесь можно только обмениваться красноречивыми взглядами, и еще можно разговаривать, – Вадим, – Катя вспомнила свои вчерашние планы, – я тебе уже столько всего рассказала, теперь твоя очередь.

– А надо?

Катя тут же подумала, что в этом, действительно, нет необходимости. Разве недостаточно того, что вот он, перед ней; такой, какой есть. Ни его прошлое, ни будущее значения не имеют. Только если это будет их совместное будущее…

– Ну, мне хочется, – Катя не нашла более весомых аргументов, которые посмела б произнести вслух.

– Ладно, – Вадим вздохнул. Лучики, связывавшие их, погасли, и Катя почувствовала себя свободной, вроде, сбросила сладостную, но все-таки зависимость, – родился я в глухой деревне. Отца не помню. Мать со мной и с братом несколько лет скиталась по всему Советскому Союзу – поднимала целину, работала на заводе, одно время была уборщицей в столовой… зато ели мы тогда «от пуза», – он невесело усмехнулся, – наконец, приехали сюда и остались. Здесь мы пошли в школу. После восьмого класса Константин поступил в художественное училище, а я доучился до десятого. Потом институт; завод; перестройка; бизнес… и в результате, мы имеем то, что имеем, – он развел руками, словно был недоволен собственной жизнью, – поэтому, видишь, у тебя все даже интереснее.

Катя подумала, что он многого не договаривает. Например, он ни слова не сказал о «Компромиссе», окрестив его просто – «бизнес». А что тогда включают понятия «институт» или «завод»?.. Не может человек с таким очаровывающим взглядом прожить такую обычную жизнь.

Пока Катя размышляла, как бы сформулировать дальнейшие вопросы, вернулась официантка. Появилась бутылка вина, стол заполнился тарелками, и разговор сам собой сбился на нейтральные гастрономические темы.

Потом, пользуясь тем, что зал практически пустовал, они танцевали. Танец, правда, заключался в однообразном топтании между столиками, но зато при этом они находились так близко, что чувствовали магическое соприкосновение тел; голова кружилась, но Катя наивно решила, что виновато вино и постоянное вращение по часовой стрелке. Она попыталась изменить направление, только это не помогло, а, значит, дело заключалось совсем не во внешних факторах.

Время… вот, в чем его парадокс – оно может являться мигом, стремящимся к бесконечности, и совершенно неважно, что при этом показывают стрелки на часах. Кате казалось, что они находятся в кафе почти вечность, но этой вечности ей не хватит никогда – она всегда будет проноситься, как один миг, и когда стихнет музыка, покажется, что все только началось, и еще совсем ничего не было…

– Молодые люди, – администратор подошла, смущенно потупив взгляд (они оказались уже единственными посетителями), – вы извините, но мы работаем не «до последнего клиента». Мы скоро закрываемся. Заказывать еще будете?

…Который час, если они уже закрываются?.. – подумала Катя, хотя в действительности этот вопрос ее абсолютно не волновал. Ей просто стало интересно, насколько можно заблудиться во времени?..

– Еще что-нибудь хочешь?

– Если я скажу, чего хочу, то мне станет стыдно, – ответила Катя сообразно своим мыслям.

– Тогда поехали отсюда.

– Поехали, – она кивнула.

На улице откуда-то взялась ночь. Это выглядело так странно, вроде, они незаметно перенеслись в другой мир, где даже город сделался почти неузнаваемым. Исчезли прохожие и автомобили, дома потеряли привычный облик, обычно пестрые, призывные витрины выглядели мертвыми скоплениями мертвых вещей, и только мощные прожектора над оперным театром метались по небу в поисках добычи, но звезды забрались слишком высоко, а луна выглядела такой огромной и яркой, что они боялись к ней подступиться.

– Хорошо-то как! – Катя глубоко вздохнула.

– В центре все-таки душно, – заметил Вадим, – поедем ко мне. Увидишь, что такое свежий воздух.

Двери капризного «Лексуса» открылись с первого раза, и Катя уютно устроилась в салоне. Запах кожаных сидений уже не казался чужим. Она подумала, что все происходит так, как она и представляла… или даже намного лучше. Обычно она всегда следила за дорогой, но сейчас это показалось необязательным, ведь дорогу она еще успеет выучить наизусть.

– …Милая…

Катя почувствовала, как на ее колено легла рука; встрепенулась – оказывается, дома исчезли, как и рыщущие, голодные прожектора, зато звезды, осмелев, спустились ниже. Катя растерянно осмотрелась – вокруг замкнутое пространство, окруженное высоким, глухим забором; впереди ворота гаража в ярком свете фар и глухая стена, уходящая вверх, за зону обзора. Она испуганно повернулась к Вадиму, но тот улыбался как ни в чем, ни бывало.

– Приехали. Конечная.

– Да?.. – мгновенно вернулись сказочные ощущения прошедшего вечера, которые портило только то, что она не понимала, где находится и как, в случае чего, выбраться из этой клетки и попасть домой.

С этого первого витка начала сжиматься пружина страха. Словно кто-то внезапно открыл мусорный контейнер, на нее обрушилось все: и рассказы о «Компромиссе», и стена, через которую невозможно перелезть, и гараж, где может происходить такое!.. (В кино почему-то большинство ужасов случается, именно, в гаражах). И страшная собака, обитавшая где-то рядом, и еще то, что она совсем ничего не знает о человеке, который… почему-то спасительное слово «любовь» оказалось на самом последнем месте. Гораздо более реальными казались, образовавшие жуткий коллаж потоки крови, смятые постели, оснащенные хитроумными садистскими приспособлениями, сверкающее лезвие скальпеля…

– Катюш, что случилось? Мы приехали, – глаза Вадима вновь выстрелили удивительными лучиками, и Катя успокоилась. Осталось лишь легкое чувство ничем не обоснованной тревоги.

– Здесь я и живу, – продолжал Вадим непринужденно, – выходи – я поставлю машину. Можно, конечно, пройти через гараж, но я хочу познакомить тебя с Сетом.

Катя спрыгнула на площадку, выложенную плиткой. Прохладный ветерок мгновенно ощупал ее тело, от чего по нему пробежала дрожь (действительно, здесь было гораздо свежее, чем в городе). В это время послышалось предостерегающее рычание. Катя сжалась, готовая забраться обратно в машину, но та уже плавно вкатывалась в ворота гаража, поднявшиеся, как по волшебству. Наблюдавшие за Катей красные глаза стоповых фонарей очень гармонировали с грозным рычанием. Она смотрела на них не отрываясь, и ничуть не удивилась, если б именно они бросились на нее из темноты.

«Глаза» закрылись, и наступила тишина. Хлопнула дверца; шаги; потом угадался человеческий силуэт, который приблизился, превратившись в Вадима.

– Сет! – крикнул он. Катя испуганно вцепилась в его руку, но Вадим лишь весело рассмеялся, – не бойся. Я ж говорил, он может перемещаться только вдоль периметра… Сет! Ты что, обиделся, что я не накормил тебя вовремя? Перебьешься! Ничего страшного! – он что-то достал из пакета, который, оказывается, лежал в машине, и швырнул в темноту, – держи, зверюга!

Только тут Катя увидела тень, метнувшуюся к добыче. Захрустели кости – одного этого звука было достаточно, чтоб ужас вытеснил остальные чувства. Однако Вадим, видимо, давно привык к ритуалу кормления, поэтому спокойно глянул вверх.

– Константина, похоже, нет. Видишь (Катя перевела взгляд на дом), третий этаж – его, второй – мой, а первый – технический, где кухня и все прочее.

При лунном свете Катя не могла рассмотреть дом во всех подробностях, но он показался ей громадным и почему-то мало приспособленным для житья.

– Идем, – Вадим взял ее руку; взял крепко, но не больно. Поднявшись на крыльцо, он открыл дверь, и наконец-то вспыхнул настоящий свет. Катя зажмурилась, но уже в следующую секунду обнаружила, что ничего страшного вокруг нет. Правда, просторный холл с колоннами, выполненный в мрачных темно-зеленых тонах, больше соответствовал бы административному зданию.

Несмотря на закрытые двери, ведущие в неизвестные помещения, хозяин не стал проводить ознакомительную экскурсию, а сразу направился к лестнице. Дубовые перила отдавали стариной, а на стены так и просились династические портреты предков.

– Мрачновато у тебя тут, – заметила Катя, нарушая тишину.

– Это не у меня, – повернувшись к ней, Вадим улыбнулся, – это, так сказать, ничье. Понимаешь, в доме нет женщины, чтоб создавать уют, поэтому, так – поддерживаем чистоту более-менее, и все. Пойдем ко мне.

Лестница вела еще выше, но они остались на втором этаже. Вадим отпер дверь, и Катя радостно почувствовала присутствие нормальной жизни. Диван, с отпечатавшимся на плюшевой обивке контуром тела; компьютерный стол, на котором экран монитора почему-то закрывала прислоненная к нему, картина; кресло, небрежно оставленное посреди комнаты; на тумбочке большой телевизор; створки шкафа распахнуты, и внутри на вешалках висела одежда. Книг было совсем немного, и они занимали висевшую над столом полочку.

– Там ванная, – пояснил Вадим, – там спальня, – он указал на вторую дверь, – вот, собственно, и все.

Кате вдруг захотелось спросить: – Теперь я могу ехать домой? Но Вадим взял ее за плечи и не говоря ни слова, принялся целовать. Это было неожиданно, и в то же время ожидаемо.

Сначала Катя никак не могла перестроиться на ласки, но постепенно появилась уже знакомая слабость. Захотелось опуститься на что-нибудь мягкое, может быть, даже прилечь, но ближе всего оказалось кресло, и когда Вадим отпустил ее, она, сделав пару неуверенных шагов, села.

– Устала? – спросил Вадим заботливо.

– Да нет, просто… – она не могла объяснить своего состояния, но, то ли Вадиму это и не требовалось, то ли он уже научился понимать ее с полуслова.

– Я сейчас, – погладив Катю по голове, он скрылся за дверью спальни.

Катя повернулась к столу. Портрет неизвестной женщины наблюдал за ней с неподдельным интересом. Конечно, это было глупо, но Катя уставилась в его нарисованные глаза, словно хотела переглядеть картину. От напряжения в какой-то момент ей даже показалось, что портрет ожил. Веки женщины чуть дрогнули, и выражение лица изменилось.

Катя испуганно моргнула и отвела взгляд, но еще раз осмотрев комнату, пришла к выводу, что ничего более привлекательного здесь нет, и вернулась к портрету. Чем дольше она смотрела на него, тем явственнее чувствовала, что ее клонит в сон. Все предыдущие мысли, опасения и желания сгладились – больше всего ей хотелось, чтоб ее никто не трогал, и она долго-долго сидела умиротворенная. Про Вадима она, конечно, не забыла, но казалось, что он будет лишним, и пришла она вовсе не из-за него. Правда, и истинную цель визита она тоже не могла определить.

– Ты тут совсем уснула? – рассмеялся Вадим, наклоняясь и целуя ее в лоб.

– Похоже на то, – Катя виновато улыбнулась, – весь день мамке в огороде помогала, да еще вина выпила. Я, вообще, пью редко. На меня это как-то неправильно действует…

– Тогда будем спать? – предложил Вадим таким тоном, будто это являлось атрибутом давно сложившихся отношений.

Катя взглянула на часы. Никакой близости ей уже не хотелось. Она б с большим удовольствием поехала домой, но ведь четверть четвертого утра! Даже если вызвать такси, доберется она к рассвету. А там мать начнет греметь своими тяпками, заголосят соседи…

– Будем, – согласилась она, – если мы будем, именно, спать.

– Как скажешь, – в голосе Вадима не появилось даже нотки обиды, – то, о чем ты подумала, не самоцель. Ты ведь мне, действительно, нравишься.

– Правда?.. – Катя вскинула голову.

Совершенно зримо перед ней разверзлась земля, поглотив неприступные стены, мрачный дом с его жутким сторожем – остались только наполняющие пространство и проникающие в каждую клеточку, слова. Они казались даже ярче и искреннее слова «люблю», давно потерявшего первоначальную трепетность.

– Конечно, правда. Если хочешь, я могу лечь на диване, чтоб ты не думала…

– Ты с ума сошел! – Катя резко встала, чтоб обнять его, но Вадим вдруг легко подхватил ее на руки и понес в спальню. Понес так уютно, будто баюкал ребенка…

* * *

Проснулась Катя оттого, что голова ее приподнялась, благодаря чьему-то усилию, а потом опустилась, только вместо теплой и сильной руки, на прохладную ткань подушки. Открыла глаза – белый потолок; сочные оранжевые обои; по углам колонки музыкального центра, которые вчера ей не удалось разглядеть в полумраке. …Какая же я все-таки дура, и какой он молодец! Главное, чтоб он не обиделся. А то, сон меня сморил – зачем тогда ехала? Повезло еще, что он такой…

Когда солнце светило в окно, все страхи мгновенно растворялись в его лучах, поэтому жизнь становилась простой и понятной, состоящей из реальных чувств и реальных отношений.

– Доброе утро, – раздался приветливый голос, – извини, но я привык рано вставать. Кофе хочешь?

– Хочу, – Кате совершенно не хотелось кофе, но было безумно интересно, как первый раз в жизни его принесут ей в постель. Запрокинула голову, чтоб увидеть волшебника, стоявшего посреди комнаты.

– А после кофе ты можешь снова лечь? – спросила она и спряталась с головой, чтоб он не увидел выражения ее лица.

– Могу, если ты уже выспалась.

– Может, тогда обойдемся без кофе? – она взметнула руки, сбрасывая простыню.

– Все-таки сначала кофе, – он скользнул взглядом по ее обнаженной груди… и вышел.

Катя уронила руки обратно на постель. …Какой мстительный, зараза! Но я ведь вчера не выпендривалась – я, правда, очень хотела спать, – она повернулась на бок, при дневном свете разглядывая комнату, – ничего особенного, но как здесь хорошо! Наверное, дело не в обстановке, а в человеке…

Выйдя из спальни, Вадим плотно прикрыл дверь.

– Ну, как? – он остановился у стола, – познакомилась? – и не дожидаясь, пока портрет «оживет», предложил собственный вариант, – в общем-то, приятная девушка.

– Главное, открытая! Все эмоции, прямо, выплескиваются наружу… Она еще здесь?

– Конечно.

– Постарайся, чтоб она бывала у нас чаще… Послушай, может, сделаешь одолжение и перенесешь меня в спальню?

– Чтоб ты глазела, как мы будем заниматься любовью?

– Это ж прекрасно, что вы будете заниматься любовью! А еще вы там разговариваете… я хочу знать о ней все. Никогда не встречала таких милых девушек!.. Я чувствую, как в ее присутствии будто наполняюсь жизнью.

– А ты – вуалеристка, – Вадим усмехнулся, – пойду кормить Сета, потом сделаю ей кофе и мы будем заниматься любовью.

Портрет порывисто вздохнул, но никак не прокомментировал это сообщение.

* * *

Высвободив руку, Вадим мельком взглянул на часы. Это произошло в тот момент, когда Катино тело превратилось в один пульсирующий комок, а остальные ощущения переместились… наверное, эта кувыркающаяся в облаках счастья субстанция, называется душой.

– Не уходи, пожалуйста… – прошептала Катя, не готовая покинуть прекрасную феерию.

– Понимаешь, – Вадим откинувшись на спину, – я никогда не опаздываю на работу, ни при каких обстоятельствах.

В принципе, в этой фразе не было ничего удивительного или противоестественного, если б Вадим не употребил слово «работа». Катя мгновенно представила, чем он будет там заниматься, и моногамная составляющая женской натуры обозначилась во всей красе.

Падение с вершины чревато тяжелыми травмами. Катя не задумывалась об этом, потому что никогда не забиралась высоко. А ведь какое справедливое наблюдение! Какие-то доли секунды отделяют пик Блаженства от пропасти Разбивающихся Надежд, и потом останется только соскребать себя с острых камней…

Эйфория по поводу замечательного, самого лучшего в жизни утра улетучилась мгновенно. Даже кровь, радостно носившаяся по сосудам, вроде, замерла, сковав тупой болью живот. Правда, боль быстро прошла, но и радость не возвращалась. Катя подняла голову, подперла ее рукой.

– Я ведь знаю, чем ты занимаешься на работе, – сказала она, – объясни, только честно, зачем ты привез меня сюда?

– Честно? А зачем ты поехала, если тебе не нравится то, чем я занимаюсь на работе?

Этот, на первый взгляд, простой вопрос загнал Катю в тупик. Не могла же она пересказать ему все свои мысли? В ее лексиконе и слов-то таких не нашлось бы, поэтому осталось последнее оружие, проверенное и вечное, как трехлинейная винтовка Мосина – слезы. Правда, в отношении Вадима, его убойная сила, пожалуй, будет такой же, как у этой самой винтовки в век ракетных комплексов, однако ничего другого Катя не смогла придумать.

Вадим аккуратно слизнул с ее щеки соленую капельку.

– Ты ничего не понимаешь, – сказал он, – но когда-нибудь я все тебе объясню.

Спрашивать, что он может объяснить, чтоб она перестала считать себя униженной и оскорбленной, не имело смысла, потому что никто еще не придумал для таких объяснений веских аргументов. Катя прекрасно знала об этом, и, тем не менее, с удовольствием выслушала бы их, так как очень хотелось во что-то поверить.

– Скажи сейчас, – попросила она, шмыгнув носом.

– Не могу, – Вадим прижал к себе ее лицо (скорее всего, чтоб не видеть наполненных слезами глаз), – не могу, потому что пока и сам не понимаю, но у меня есть в этом физическая потребность – не духовная, а, именно, физическая. Это, как наркотики, мне надо все время увеличивать дозы.

– Понятно, – Катя жалобно вздохнула, – а если я скажу, что не смогу так жить, ты ответишь: – Ну, и катись?.. Она замерла, как взведенная катапульта, готовая перелететь через стену, прямо над рычащим внизу монстром, чтоб навсегда приземлиться возле своего дома. И пока Вадим обдумывал ответ, сдерживать агрессивный механизм становилось все труднее.

– Так я не скажу, – наконец, произнес он, – поэтому давай попробуем жить как-нибудь по-другому, хотя никаких гарантий дать не могу.

– И как мы будем пробовать? – напряжение катапульты ослабло – она была еще способна выстрелить, но уже не так далеко и высоко.

– Переезжай ко мне, – взгляд Вадима сделался по-детски наивным, и Катя растерялась, не понимая, шутит он или нет.

– Ты соображаешь, что говоришь?

– Соображаю, – Вадим кивнул, даже не улыбнувшись, – а в чем проблема? Собираться не надо – все, что захочешь, купим.

Катя с ужасом поняла, что мысленно уже решает, что же все-таки заберет из дома. Нет, не кастрюли со сковородками – это пусть остается матери, а, например, альбом с фотографиями или любимую вазочку, в которой совершенно изумительно смотрятся ромашки, растущие у них вдоль забора. …Я же всегда считала себя здравомыслящей женщиной, не способной на безумства!..

– Так что? – Вадим чуть склонил голову, – ты согласна?

Катя обвела взглядом спальню и поняла, что та сделалась для нее роднее собственной крошечной комнатки. Вне ее она уже вряд ли сможет почувствовать себя счастливой, но против утвердительного ответа восставала гордость, любовно взращиваемая на протяжении всей жизни.

– Я не знаю, – сказала она, – я не готова… к тому же, мы почти незнакомы…

– Пойми, – Вадим вздохнул так, словно в сотый раз объяснял одну и ту же избитую истину, – людям бывает хорошо, либо сразу, либо никогда. Все, что происходит потом, называется – «выход из создавшегося положения».

– Все не так! – Катя испугалась его холодного аналитического подхода, – мне очень хорошо с тобой! Но я…

– Разве этого недостаточно? – перебил Вадим, – что еще требуется? Главное, нам хорошо, а остальное купим.

И Катя вдруг, к собственному стыду, поняла, что вся ее жизненная позиция ложна, и больше ей, действительно, ничего не требуется.

– Катюш, – Вадим отстранил ее, чтоб взглянуть в лицо, и как она не пыталась спрятать заплаканные глаза, это не удалось, – Катюш, скажи мне адрес, и вечером я за тобой заеду. А сейчас давай собираться. Мне ж все-таки надо попасть на работу.

Катя подумала, что слово «работа» уже не вызывает прежнего протеста. …Либо я становлюсь похожей на Ирку и остальных, либо действительно люблю его… – в ее голове творился такой хаос, что продолжать рассуждать о чем-либо серьезном уже не представлялось возможным. Она чувствовала, что делает совсем не то, что надо, и при этом безумно счастлива.

– Ты хоть отвезешь меня? – спросила она, прикидывая, что почувствует, если услышит «нет». …А ничего ужасного не произойдет – доберусь сама, а ему она придумаю оправдание, как свойственно всем любящим женщинам…

– Естественно, отвезу! – воскликнул Вадим, – правда, только до центра. Нормально будет?

– Конечно, нормально!

Он попытался встать, но Катя удержала его руку. Ей показалось, что стоит им покинуть постель, как все изменится, и самое страшное – не возвратится никогда. Она не знала, что собирается сказать или сделать… просто надо, чтоб все это не прекращалось, и тогда он всегда останется рядом.

– Все будет хорошо, – Вадим осторожно разжал ее пальцы, поднес к губам и поцеловал каждый, по очереди, – душ примешь?

– Мне еще и накраситься надо.

– Тогда иди.

С этой реплики, вроде, начиналось второе действие пьесы. Актеры были те же, но совсем другой реквизит и другие монологи, которые тоже придется произносить; произносить каждый день, поскольку спектакль, который они задумали, не мог состоять из одних ночей, а должен являться единым целым.

Катя направилась в ванную, прихватив со стула одежду. …Халат надо не забыть, а то, если часто ходить голой, быстро примелькаюсь… – возникла запоздалая мысль из первого акта.

Вадим вышел в гостиную. Портрет смотрел на него в напряженном ожидании.

– Она переезжает к нам, – Вадим остановился у окна, но при этом прекрасно знал, что его слышат, – ты довольна? Видишь, сколько я для тебя делаю? И не надо мне ставить в пример своего Константина!

– Спасибо.

– Да не за что, – Вадим продолжал созерцать пустой двор, – если б я еще знал, для чего это делаю…

– Для тебя это неважно, а, вот, для меня…

– …Вадим, ты где?..

– Здесь! – он обернулся.

Дверь спальни открылась. Катя держала в руках баллончик с тушью, помаду и растерянно смотрела по сторонам.

– А где можно накраситься?

– Ну, туалетный столик пока не был предусмотрен – не для кого, – Вадим улыбнулся, – но проблему решим в ближайшее время. Пока садись здесь, – отодвинув кресло, он вышел, а Катя уселась к столу, невольно оказавшись лицом к лицу с портретом. Ей показалось, что глаза женщины следят за каждым ее движением; от этого становилось неуютно, но отвернуть изображение к экрану она не решилась – просто прислонила к нему зеркальце и постаралась не обращать внимания. В какие-то моменты это удавалось, а в какие-то неожиданно дрогнувшая рука вдруг наносила неровный контур, и это раздражало.

– Вадим, а кто это? – спросила Катя, когда тот появился в комнате, уже одетый; вроде, такой, каким обычно выходил из офиса, и в то же время, совсем другой – другой, потому что за его спиной виднелась неубранная постель.

– Моя мать. Это работа Константина.

– А почему ты не повесишь его?

– Не знаю, – Вадим пожал плечами, – как-то в голову не приходило. Тебе он нравится?

– Я ж никогда не видела твою мать, как я могу сказать? – для Кати значимость картины определялась исключительно ее сходством с оригиналом, – а где сам Костя? Он не ночует здесь?

– Иногда ночует. Но он же натура творческая, и поэтому непредсказуемая – может не приходить неделю, а потом неделю не вылезать из дома.

– Но вы хоть ладите между собой?

– Когда как, – Вадиму совершенно не хотелось обсуждать отношения с братом, – у него сейчас выставка, – пояснил он, – наверное, там пропадает.

– Выставка? – Катя даже опустила руку с помадой, которую поднесла, было, к губам, – он что, такой знаменитый художник?

– Ну, по местным масштабам довольно известный. Рядом с «Детским миром» есть галерея, там он и выставляется. Если хочешь, сходим как-нибудь.

– Конечно, хочу!

– Значит, сходим, – Вадим демонстративно глянул на часы.

– Все, все, я готова… – Катя собрала свой скудный «походный» запас косметики.

Пока Вадим выкатывал машину, Катя внимательно изучала Сета. При дневном освещении он совсем не напоминал мифического монстра, но оказаться на расстоянии его прыжка ей все равно б не хотелось. Черное чудище неизвестной породы лежало в тени дома и взирало на мир недобрым взглядом. Внешне оно не проявляло агрессивности, но и представить, чтоб Сет, как тот же Бим, вилял хвостом и терся о ногу, было невозможно. …Ну и пусть, – решила Катя, – это уж, точно, не моя забота. Кусок мяса я ему могу бросить – издали, как Вадим, а больше нам общаться незачем… – в это время «Лексус» отгородил ее от собаки, и мысль исчезла сама собой.

– Садись, – Вадим распахнул дверцу.

При этом стали медленно подниматься ворота, открывая вид совершенно незнакомой, пыльной улицы, застроенной неказистыми частными домиками. Катя подумала, что в ее районе домики выглядят гораздо приятней – то ли деревьев там больше, то ли просто все знакомо с детства.

– А где это мы? – спросила Катя, когда они уже выехали из тесного прямоугольника, огороженного стеной.

– Как где? Это Левый берег. Если не ошибаюсь, раньше район назывался – Песчановка.

– Господи! Сроду тут не была! А сюда транспорт-то ходит?

– Естественно. Правда, я не знаю какой, поскольку не пользуюсь, но маршруток до фига. Посмотри сама, – они как раз проезжали мимо остановки, на которой три «Газели» заполнялись торопливыми пассажирами, – но думаю, тебе они тоже ни к чему.

– Ты заточишь меня в своем замке под охраной Сета? – Катя попыталась произнести эту фразу весело, но получилось не совсем удачно, ведь в каждой шутке присутствует только доля шутки, а, вот, остальное…

– Я что, похож на монстра? – искренне удивился Вадим, – я просто полагаю, что мы купим тебе машину. Костя никогда водить не будет, а гараж рассчитан как раз на две.

– Но у меня даже нет прав.

– Катюш, не забивай голову ерундой. И права тебе сделаем – главное, ездить научись.

– Я боюсь, – призналась Катя.

– А если будешь бояться, то никогда и не научишься.

То ли ехали они слишком быстро, то ли эта самая улица оказалась не такой уж далекой окраиной, но постепенно пейзаж стал узнаваемым; а когда они выехали на мост, Катя наконец-то почувствовала себя в родном городе. Теперь она могла ехать долго-долго, беззаботно глядя в окно, но Вадим затормозил, прижавшись к тротуару.

– Катюш, – он положил руку ей на колено, – я опаздываю, поэтому извини. Сама доберешься?

– Ой, конечно!

– Денег на такси дать?

– Ну, ты совсем с ума сошел? Я ж на маршрутках езжу!

– Все равно, на, – он вытащил из бумажника сначала одну оранжевую купюру; потом, подумав, добавил и вторую.

– Зачем столько-то? – изумилась Катя.

– А вдруг ты решишь, что в моей берлоге чего-то не хватает? Туалетный столик – это отдельно, а так, по мелочам.

Только после этих слов Катя осознала, что предложение сделанное и принятое в эмоциональном порыве, оказывается, серьезно, и отыгрывать назад никто ничего не собирается. Чтоб выразить свое состояние от сделанного открытия, нашлись только три слова.

– Я люблю тебя, – сказала она, и чтоб не получить какой-нибудь двусмысленный философский ответ, заткнула рот Вадима поцелуем; потом быстро выпрыгнула на тротуар и послав темному стеклу воздушный поцелуй.

«Лексус» вернулся в поток машин, а Катя подумала, что здесь можно подождать автобус, который довезет ее прямо до дома, а можно прогуляться до маршрутки, так как настроение абсолютно не подходило для общения с матерью. Конечно, она расскажет ей о принятом решении, но не сейчас. Сейчас ее трезвые, правильные рассуждения вызовут только неприязнь, и они обязательно поссорятся, а зачем? Лучше побродить по городу, еще раз все осмыслить, найти достойные аргументы, чтоб мать, и не обиделась, и не считала ее дурой или проституткой. Можно даже пройтись по магазинам, правда, не настолько хорошо она еще изучила свой будущий быт, чтоб делать покупки.

…Я ж даже не была на кухне! Может, у них там пара кастрюль, и едят они из мисок, – Катя улыбнулась, – интересно, стиральная машина у них есть? Тоже вещь немаловажная. Сколько всяких проблем!.. Но ведь их можно запросто решить, если иметь много денег!.. Господи, неужели все бывает, вот так, одномоментно?..– Катя бездумно двигалась вперед, попутно разглядывая витрины «Детского мира», – нет, о ребенке вопрос пока не стоит…

Переведя взгляд туда, где заканчивались пестрые коляски и конструкторы «Lego», она увидела строгую вывеску «Картинная галерея Антиква»; остановилась. …Собственно, если я собираюсь жить в том доме (а я, блин, собираюсь!), то рано или поздно, придется познакомиться с Костей. Разве плохо, если я козырну тем, что знаю его картины?.. – Катя решительно свернула к широко раскрытой коричневой двери.

Торжественная тишина, наполненная мягким, ползущим с потолка светом, произвела на Катю впечатление. Она остановилась, едва переступив порог, и растерянно огляделась, не зная, куда идти дальше. Вообще, картинная галерея являлась для нее чем-то абстрактным, сродни библиотеке. Ее знания в области живописи не шли дальше репродукций, а, оказывается, картины бывают самых разных размеров, да и совсем не такие одинаково глянцевые, как в журналах. К тому же, сколько их тут! Это ж, какое надо терпение и желание, чтоб изобразить все это вручную(!) при помощи кисточки и красок!.. В одну минуту она прониклась к людям, способным на это, таким уважением, каким раньше пользовались только артисты, в каждом фильме игравшие разные роли.

Катя уставилась на тоскливый зимний пейзаж, от которого в ушах реально слышалось завывание пурги, а колючая поземка стелилась над заметенной санной колеей.

– Это Козлов. Холст, масло, 590х480. Стоит двадцать тысяч. Очень интересная работа. К ней многие присматриваются, но уже больно цену автор загнул. А, вот, Коля Трощенков. Замечательные городские пейзажи, причем, гораздо дешевле…

Катя обернулась и увидела неизвестно откуда появившегося молодого человека.

– Так это что, магазин? – удивилась она, – а где выставка?

– Выставка там, – молодой человек ткнул пальцем в следующую дверь и отошел, потеряв к Кате интерес.

«Выставка» несколько отличалась от «магазина» – вместо подкупающих узнаваемостью пейзажей здесь разместились пестрые орнаменты, похожие на головоломки, где среди листвы требовалось отыскать спрятанную обезьяну, а целую стену занимали мрачные ландшафты, то ли подсмотренные на другой планете, то ли родившиеся в воспаленном мозгу наркомана. Что из всего этого принадлежало Косте, Катя не знала, да и спросить у молодого человека не могла, так как увлеченная своими чувствами, даже не поинтересовалась у Вадима его фамилией.

Она с интересом обходила зал, пока не столкнулась взглядом с девушкой. Первой мыслью было, что перед ней живой человек, каким-то образом спрятавшийся в стене и наблюдающий за происходящим через небольшое окошечко. К тому же висел портрет в стороне от остальных, будто появился позже, когда другого места уже не осталось. Катя подошла совсем близко, едва не уткнувшись в него носом, и подумала, что не испытывала подобного восторга ни перед одним из известных ей изображений. Какое это было лицо!.. Бледное, с ровной матовой кожей, в мрачном ореоле черных волос; чуть удлиненный нос и печальные глаза, которые смотрели… нет, они не гипнотизировали, а будто проникали внутрь, разом меняя настроение. Кате показалось, что ее собственные мысли в панике разбегаются и прячутся в потаенных уголках, а сознание заполняется неописуемым конгломератом чужих ощущений. Сделалось жутко, но и оторваться было невозможно. Взгляд девушки цепко удерживал Катю, постепенно овладевая сознанием. Она попыталась сопротивляться, но вместо того, чтоб сделать шаг в сторону, ноги вдруг подкосились, и Катя рухнула на пол, нарушив тишину зала. Сразу сделалось темно, а из шума в голове стали проявляться голоса, которых просто не могло быть в пустом зале – они не походили, ни на голоса ее знакомых, ни на надоедливое «второе я». Какие-то слуховые галлюцинации…

– Ну, ты даешь! – восторженно воскликнул мужской голос, – ты ж так убьешь ее!

– Я только попробовала то, чему учила Сусанна, – оправдывался женский.

– Черт, но она ж учила действовать аккуратно, а ты со всей дури!.. Если мы начнем убивать людей, они быстро все поймут и уничтожат нас – будут по одному бросать в костер, понимаешь?

– Я больше так не буду.

– Не будешь… а с этой что делать? Вдруг она не очнется? Мне приходилось убивать людей, но то была вынужденная мера. Я жил впроголодь, понимаешь? А ты только заселилась – у тебя такое будущее!.. Ты не имеешь на это права…

– Но я ж не знала. Я делала, как учили…

– Она тебе нравится?

– Конечно!

– …Девушка, что с вами?! Вам плохо?..

Катя почувствовала, как кто-то несильно хлопает ее по щекам, и с трудом подняв отяжелевшие веки, увидела где-то высоко-высоко белый потолок, и испуганное лицо. …Ах да, это ж парень, который продает картины…

Видя, что она жива, продавец неуверенно улыбнулся.

– С вами все в порядке? Никогда не видел, как люди падают в обморок. Вставайте, – подхватив под руки, он помог Кате подняться, – может, «скорую» вызвать?

– Нет, спасибо, – Катя опустилась на стул, – это нервное. Я не спала всю ночь и вообще… – она попыталась вспомнить, что еще делала ночью, но воспоминания получались обрывочными, словно подслушанными в маршрутке или прочитанными в книге. И в это время в магазине послышались шаги.

– Извините, – парень направился к двери.

Это случилось, как нельзя, кстати, потому что Кате самой хотелось понять, что же произошло. Но вошел, видимо, не покупатель, потому что шаги уверенно приближались и Катя подняла голову. …Я что, знаю эту девушку? Эти глаза; рыжеватые, словно золотистое облачко, волосы… Мы несомненно должны быть знакомы, иначе, с чего б она так четко направлялась ко мне?.. Катя испугалась, потому что не знала, как себя вести – какая тут девушка, если она не могла вспомнить, зачем забрела в этот музей?..

– Идем отсюда. Тебе надо на воздух, – произнесла девушка строго, словно мать, пичкающая ребенка горькой микстурой.

Катя покорно встала, держась за ее руку, и пошла. Болезненный сумрак в сознании начал постепенно рассеиваться, и когда они вышли из галереи, Катя почувствовала, что обрела невиданную доселе свободу. Раньше ей что-то мешало, но теперь она чудом избавилась от всего сразу, и может начать жить заново, только как?.. Она с надеждой посмотрела на девушку.

– Вы проводите меня домой? А то какая-то слабость…

– Не мудрено, – девушка усмехнулась, – ты хоть помнишь, где твой дом?

– Мой дом?.. – на Катю обрушилось все, что ассоциировалось с этим понятием, от сверкающих небоскребов до деревенских изб; какие-то квартиры и комнаты, по которым перемещались незнакомые люди; еще был подвал со столом и папками, стоявшими в шкафу плотными рядами, – я не помню, – в ужасе призналась она, – скажите, что со мной случилось?

– Поедем ко мне, – девушка вздохнула, – и как я тебя оставила одну? Даже не предполагала, что ты такая шустрая…

Она махнула рукой, и тут же остановилась белая иномарка. Не спрашивая, куда ехать и сколько ему заплатят, водитель распахнул дверцу. Девушка втолкнула безвольную Катю на заднее сиденье, а сама устроилась впереди; назвала какой-то адрес, но Катя не вслушивалась – она усиленно пыталась связать воедино фрагменты событий, проблесковыми маячками вспыхивавшие в памяти, но все они будто принадлежали разным людям. Оставался, правда, еще один шанс – уверенная незнакомка должна что-то знать, и Катя устало закрыла глаза.

Сколько она спала и как покидала машину, оставалось загадкой, ведь даже грохочущий лифт не смог пробудить ее окончательно. Словно пьяная, Катя прислонилась к холодной стенке и тупо смотрела на приклеенный прямо перед глазами, вкладыш от жвачки. Однако когда двери открылись, впустив в кабину яркий свет, она уже сумела прочитать, что на нем было написано «Love is…»

Квартиру, в которой оказалась, Катя рассмотреть не успела, потому что девушка сразу уложила ее на диван, заботливо поправив подушку. Почувствовав удобное ложе, Катя вытянула ноги, глубоко вздохнула и снова провалилась в небытие.

Сусанна Фурмент несколько минут задумчиво смотрела на спящую, а потом открыла Катину сумочку. На дне валялась недорогая косметика, кошелек, в который она даже не стала заглядывать; в боковом кармашке отдельно лежали десять тысяч рублей и, вот… Сусанна облегченно вздохнула.

– Хорошо, что некоторые люди всегда носят документы, – она открыла паспорт, – так, Екатерина Владимировна Калинина… разведена. Детей нет – это уже хорошо, а то вечно мужья такие подозрительные; да и дети тоже. Так, зарегистрирована – улица Келлера. Это где ж такая?.. Но хорошо хоть не во Владивостоке. Интересно, с кем она живет? С родителями, небось…

Убрала паспорт на место и больше не найдя в сумке ничего интересного, вышла на кухню; распахнув окно, закурила.

…Странные все-таки эти русские, – как ни старалась она отправить дым в атмосферу, он все равно возвращался в помещение, – им всегда надо все и сразу. Даже занять тело по-человечески не могут. Куда вселяются? В кого? Как дальше жить?.. Вот, хочу сейчас, и хоть ты лопни!.. – она выбросила окурок и включив чайник, насыпала в чашку кофе.

* * *

Ощущение обжигающего холода возникло резко и ниоткуда – особенно горели ноги. Катя посмотрела вниз и увидела, что стоит по колено в снегу, а надета на ней лишь короткая юбка и футболка, вроде той, в которой она бегает на местный рыночек. Как могло случиться такое несоответствие? Впрочем, сейчас это уже невозможно понять – главное, еще час, максимум два, и она просто замерзнет.

Катя огляделась. Вокруг, сколько хватало глаз, только снег, на горизонте сливавшийся с серым небом – ни дороги, ни даже собственных следов. Как она сюда попала? И, вообще, что это за место? Может, опытное поле сельхозинститута, располагавшееся совсем недалеко от ее дома, но тогда должны виднеться хоть какие-то дома… И куда теперь идти? Да разве сможет она пересечь эту бескрайнюю равнину?..

Катя с трудом вытащила из сугроба побелевшую ногу (…это обморожение… в училище проходили… надо растереть ее…), но покрытые цыпками руки не слушались. Катя поняла, что не сможет даже двинуться с места, однако сознание не сдавалось, судорожно перебирая самые фантастические варианты спасения, и неожиданно сквозь завывания ветра ей почудилась птичья трель. …Галлюцинация… значит, я умираю… Осознание этого факта пришло совершенно естественно, без страха и жалости к себе, а как результат логических размышлений. При этом птичьи голоса сделались громче… и вдруг будто дыхание доброго великана, налетел теплый ветер, и снег начал таять прямо на глазах. Тут же появилась земля, из которой стремительно полезла трава и мелкие голубые цветочки. Спасение явилось таким же чудесным, как и провал в зиму. Тучи рассеялись; в голубом небе засияло по-весеннему теплое солнце.

…Это сказка «Двенадцать месяцев», – радостно подумала Катя, – сейчас появится Апрель и подарит мне колечко… Она огляделась в поисках прекрасного юноши, и только тогда поняла, что находится на кладбище. Растаявший снег обнажил могильные холмики, невысокие пирамидальные памятники и идеально ровные дорожки между аккуратными черными оградками. Такого ухоженного кладбища она еще никогда не видела, но его гигантские размеры и то, что вокруг не было ни одного человека, пугало больше, чем ожидание собственной смерти. Наверное, тогда зима казалась настолько ужасной, что смерть явилась бы избавлением от мук, а теперь, в солнечном радостном мире, чувствовать себя последним оставшимся в живых – это ужасно.

Катя наклонилась к ближайшей могиле и прочла имя: «Кошелева Аревик Самвеловна» (…подумайте, какое сочетание!..) и вдруг обратила внимание на даты. (…Господи, она умерла-то всего три дня назад!..) Прямо на памятнике сидело странное мохнатое существо, напоминавшее небольшую бесхвостую обезьянку.

– Ну, как ты справляешься без меня? – ехидно спросило существо человеческим голосом.

– А ты кто? – удивилась Катя, хотя голос казался знакомым.

– Твой ангел-хранитель. Мы беседовали не раз, помнишь?

– Разве ангелы такие? – рассмеялась Катя, безумно обрадованная тем, что слышит человеческую речь. Может, еще не все потеряно?..

– Ты думала, мы беленькие и с крылышками? Знаешь, это примерно такие же фантазии, как Бог с человеческим лицом. Кроме самого человека, с человеческим лицом может быть только «капитализм». Правда, не знаю, кто это такой.

– А какой тогда Бог? – заинтересовалась Катя.

– А никакой. Он везде и во всем, поэтому не имеет внешности. Но я пришел сюда не диспуты устраивать, а…

– Послушай, – перебила Катя, – почему я раньше не могла тебя видеть, а теперь могу?

– В этом-то и фокус, – ангел вздохнул, – раньше ты была не такой, как сейчас. С тобой все-таки случилась беда, о которой я предупреждал.

– Я умерла? – спокойно спросила Катя. Ведь, если смерть – это не черное ничто, значит, это просто другой мир, в котором тоже можно жить.

– Ты не умерла. Пока. Присаживайся, поговорим.

– Куда? – Катя оглянулась в поисках лавочки.

– Да прямо сюда, – ангел указал на могильный холмик, – она и так занимает в тебе слишком много места. Садись, пусть хоть чем-то тебе послужит.

Катя еще раз взглянула на табличку со странным именем, но сесть на могилу не решилась. Опустилась на землю рядом с холмиком и поджала ноги.

– А что это за кладбище такое интересное?

– Это самоубийцы.

– Столько?! – ужаснулась Катя.

– Столько, – ангел кивнул, – понимаешь, самоубийцы – это не только те, кто вскрывает вены и прыгает с балконов. Это еще и те, кто в душе решил, что продолжать существование не имеет смысла. Нам тогда поступает команда оставить такого человека, и он очень скоро погибает, ибо без помощи хранителя выжить в вашем мире очень сложно. Они, может, и сами не сознают, что убивают себя, но для нас-то нет тайн.

– Но я… – смутилась Катя, – у меня и в мыслях такого не было. Я жить хочу!

– Знаю, но дело в том, – ангел хлопнул мохнатыми ладошками по своим коленям, – ты здорово обидела меня, и я решил тебя наказать, но наказание зашло слишком далеко.

– Я думала, что никаких ангелов не бывает, – виновато призналась Катя, – я думала, это, типа, внутренний голос. Вроде, я сама с собой разговариваю…

– Ага! А плюешь через плечо зачем?!

– Это ж примета такая.

– Тебе – примета, а я вечно хожу оплеванный! – возмутился ангел, – я ж у тебя за правым плечом, бестолочь! Плевать надо всегда через левое, а не абы как!.. Ладно, проехали, – он вздохнул, возвращаясь к основной теме, – а теперь, пожалуйста, слушай и не задавай вопросов – если я начну отвечать на них, мы можем просидеть здесь целую вечность. Ты поняла?

– Поняла.

– Так вот, твое тело заняли энергетические вампиры. Это сложный механизм замещения одной, скажем так, субстанции другой, и анализировать его мы не будем. Прими как факт – собственного жилья, именуемого телом, у тебя больше нет.

– Но я есть! Вот она, я! – воскликнула Катя.

– Ты можешь помолчать?! А то я потеряю ход мысли. Думаешь мне легко объяснять суть мироздания вашим примитивным языком?

– А вы на каком языке говорите? – не утерпела Катя.

– Мы обходимся без языка – мы и так понимаем друг друга! Я, по-моему, просил тебя не задавать глупых вопросов!

– Извини.

– Так вот, – успокоился ангел, – бороться с вампирами в принципе, как у вас говорят, «до полной победы», невозможно, потому что они вечны. Они всегда найдут себе, и новое тело, и жизненную силу, но перед нами такая задача и не стоит. Ты – моя подопечная, и мне важно вернуть конкретно тебя в твое тело целиком. Обычно вампиры вычищают все уголки от следов прежнего хозяина, присваивая его основные черты, чтоб не вызывать подозрения окружающих (они ж, как и мы, не слишком хотим афишировать факт своего существования). Но тебе повезло – та, кто захватила тебя, очень неопытна. Она сама еще толком не знает, что нужно делать и как; она не успела даже по настоящему познакомиться с тобой, и не знает о тебе ровным счетом ничего, а поэтому обязательно попадется.

– То есть? – не поняла Катя.

– В определенных ситуациях она будет вести себя неадекватно; не так, как ты, и ее перестанут признавать друзья, родственники… понимаешь, это будет не та спокойная жизнь, к которой все они стремятся. Ей это быстро надоест, и она уйдет; найдет себе новое тело, отследит его по всем правилам и, в конце концов, переселится в него. Тогда твое снова останется тебе, если ты, конечно, сможешь дотерпеть до этого момента. Поэтому твоя задача – затаиться в самом дальнем уголке и ждать. Что бы ни делала ты (то есть, уже не ты), не вздумай проявлять свою реакцию, пока я тебе не дам знак. Ты поняла?

– Честно говоря, это похоже на бред, – призналась Катя.

– Еще одно такое высказывание, и будешь выпутываться сама, – ангел строго погрозил пальцем.

– Ну, извини. Ты спросил, я ответила.

– Как с тобой трудно, – ангел вздохнул, – нормальные люди едва столкнутся с чем-то непонятным, тут же начинают призывать, и бога, и черта, а ты… уже вляпалась по полной программе, но все равно ерепенишься, – он неожиданно улыбнулся, отчего на волосатой мордочке нарисовались ровные белые зубки, – но чем-то ты мне даже нравишься. Наверное, между ангелами и людьми все-таки много общего… так вот, – голос его вновь стал серьезным, – повторяю еще раз для самых упрямых и бестолковых – что бы ни происходило, ты должна затаиться и молчать, пока я не дам знак. Она должна постоянно ошибаться, и тогда нам, возможно, удастся победить.

– Можно вопрос? – Катя, как в школе, подняла руку.

– Можно, – смилостивился ангел. Ему стало приятно, что она наконец-то поняла свое место и соблюдает субординацию.

– А если мы не победим, как это будет?.. Я хочу знать, что бывает после смерти?

– После смерти не бывает ничего. Твоя, употребляя вашу терминологию, душа потеряет состояние личности, и сольется с мировым энергетическим полем. Если ты, конечно, не вампир… а, вообще-то, тебе не положено это знать. Лучше иди и прячься.

– Куда? – Катя растерянно оглядела безграничное кладбище и снова повернувшись к ангелу, увидела, что на памятнике уже никого не было.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Аревик разбудил звон разбившейся посуды и недовольный возглас: – О, черт! Любимая чашка!.. Она открыла глаза, пытаясь спросонья понять, откуда посторонний мог оказаться у нее дома, и увидела совершенно незнакомую обстановку. У нее, при всем желании, не могло быть такого огромного телевизора, да и тратить деньги на вазочки и икебаны она б тоже никогда не стала.

…Неудобно-то как – разлеглась в чужой квартире… – стыдливо подумала она, но, тем не менее, потянулась, как делала всегда, просыпаясь по утрам; при этом краем глаза увидела на своем плече бретельки чужого зеленого топика, а еще через секунду обнаружила, что грудь, каким-то образом освободившись от лифчика, чувствует себя непривычно легко и вольготно. …Блин, я б так никогда ни вышла на улицу!.. Хотя, может, меня переодели после того, как Костя плеснул вином?.. От этого воспоминания стало тоскливо, но новая обстановка занимала ее гораздо больше, чем прошлые неприятности.

…Нет, я ведь помню, как доехала домой. А потом решила отравиться… вот, дура… не видеть солнца, неба… своими собственными руками… Она взглянула на них, пытавшихся совершить тот ужасный поступок, и поняла, что руки не ее. …Блин, аж бронзовые!.. А я ведь еще ни разу не загорала!.. А ногти?.. Откуда у меня лак с блестками? А золотое колечко в виде сплетенных цветков?.. Или я еще сплю? Ну, конечно, это галлюцинации после таблеток, ведь чего там только не было, в той куче!.. – Аревик мгновенно успокоилась. Такой сон ей нравился. Знать бы, от каких таблеток он наступает, так можно пить их каждый вечер! Она усмехнулась, – так, наверное, и становятся наркоманами. Ну и что? А кому нужна моя жизнь? Пусть хоть во сне появится отдушина…

Что ж еще мне снилось? Портрет, который написал Костя… может, он мне тоже приснился?.. Хотя нет, я видела его, а после Костя облил меня вином. Но где тогда грязная одежда?.. Стоп. Одежда осталась в реальной ванной, а я нахожусь во сне. Или наоборот?.. А какая разница между сном и явью? Да-да, кто-то мне уже объяснял, что никакой разницы нет. Кто ж это был? Как все интересно!.. (Впервые она призналась, что в ее жизни происходит нечто интересное). Так чего я лежу?! Надо пользоваться моментом, пока оно не ушло! Надо по-настоящему почувствовать себя новым человеком…

Аревик встала и первым делом подошла к окну. Вместо замкнутого двора со скамейкой под самым окном перед ней раскинулась панорама новостроек, доходивших до молодого соснового леска. Слева стоянка с ровными рядами крошечных, разноцветных автомобильчиков; справа улица с магазинами и снующими маленькими людьми, а за улицей огороженный котлован очередного дома с уже торчавшими из земли сваями.

…А, может, это даже другой город? – подумала Аревик, второй раз за последние пять минут решив, что все это безумно интересно, – на каком же этаже я теперь живу?.. Хотела открыть балкон, но услышала за спиной шаги и резко обернулась. В двери стояла симпатичная большеглазая девушка с рыжеватыми волосами и улыбалась.

– Знакомишься с обстановкой?

– Да, – Аревик кивнула, – а вы кто?

– Я – Анна, и ты у меня в гостях.

– В гостях?.. – настроение сразу упало. …Значит, никакой это не чудесный сон, и по-прежнему живу я в своей убогой комнатенке, а сюда попала… неважно, как я сюда попала. И одежда эта наверняка принадлежит Анне… да, но что тогда случилось с руками?.. Видимо, весь этот сумбур отразился на ее лице, потому что Анна вдруг расхохоталась.

– Да-да, так и бывает, когда не умеешь, а берешься.

– А что я сделала? – испугалась Аревик, но сообразила, что, раз хозяйка смеется, значит, все не очень страшно.

– Садись. Главное, все закончилось благополучно.

Аревик отошла от окна, сразу переставшего представлять интерес, и вернулась на диван, а Анна, внимательно наблюдавшая за каждым ее движением, вдруг выдала неожиданное заключение:

– Ты и вправду, хорошенькая.

– Я?.. Какая ж я хорошенькая?.. (…Или все-таки это сон, и с моим лицом тоже что-то произошло?..)

– Разве ты себе не нравишься?! – с притворным удивлением воскликнула Анна, хохоча еще громче, – над тобой просто умрешь! Подожди-ка!..

Она на секунду исчезла и вернулась с зеркалом. Когда Аревик заглянула в него, рот ее невольно приоткрылся, а дар речи пропал напрочь. Она лишь ошарашено смотрела на совершенно чужое лицо с приоткрытым ртом и расширенными от изумления глазами – лицо чистое, без всяких пигментных пятен, с замечательным аккуратным носиком. Это было то, о чем она мечтала всю жизнь.

– Итак, тебя зовут Катя.

Хотя голос Анны проникал в сознание издалека, с трудом преодолевая зрительные впечатления, но на такое дурацкое утверждение Аревик не могла не среагировать.

– Почему Катя? – она заставила себя оторваться от зеркала, и больше всего испугалась, что взглянув в него снова, обнаружит свой обычный уродливый облик.

– Как, почему? – Анна полезла в сумочку, лежавшую на диване, – вот, в паспорте написано – Калинина Екатерина Владимировна. Смотри сама.

Аревик взяла документ и увидела на фотографии свое новое лицо.

– Я ничего не понимаю…

– С этого и надо начинать, – Анна сделала длинную паузу; потом усмехнулась, – не пугайся. Получилось, конечно, топорно, но уж как получилось, – и поймав на себе бессмысленный взгляд, уточнила, – ты что, совсем ничего не помнишь? Как говорят у вас в России, в одно ухо влетело, в другое вылетело, да? Ты ж умерла! Мы были у тебя дома… ну, помнишь?

– Кажется, вспоминаю… – тут добросовестная память копнула очередной, самый нужный пласт, и все вернулось очень зримо, в мельчайших подробностях, – ты – Сусанна Фурмент, да?

– Да. Только так меня звали в шестнадцатом веке, а теперь я Анна Тарасова; просто Аня.

– Да-да, – Аревик радостно кивнула, – ты приехала в Лондон писать статьи по живописи!

– Ну, слава богу, – Аня облегченно вздохнула, – а теперь, Катюш, давай вернемся к твоим проблемам.

– Да не Катя я! – автоматически выпалила Аревик.

– Паспорт видела? Вот и все… впрочем, если хочешь, можешь сменить имя. По нынешним ценам все удовольствие обойдется в пятьсот рублей. Но пока ты – Катя, и я даже не хочу знать, как тебя звали раньше! Усвоила? – Аня напоминала молодую, но строгую учительницу.

– Усвоила. Но ведь надо еще привыкнуть.

– Тут ты сама виновата. Чтоб захватить тело, достаточно пяти секунд, сама убедилась, а мы тратим на это месяцы и даже годы. Мы что, дураки по-твоему?

– Нет, наверное…

– Не наверное, а точно! Мы ж предварительно изучаем объект – его привычки, круг общения, интересы, связи, понимаешь? Чтоб никто потом не заподозрил подмены. Со временем человек, ясно дело, меняется, но перемены должны происходить органично, в процессе. А ты что наделала?

– Что?..

– Тупо хапнула приглянувшееся тельце! А что ты знаешь об этой Кате? Слава богу, она хоть таскала с собой паспорт, а то б ни имени, ни прописки. Кстати, а живет ли она там, где прописана? И с кем живет? Вот, придешь домой, и не узнаешь отца с матерью!.. А, представь, на улице подходит к тебе мужчина. Может, ты должна ему на шею броситься, потому как живешь с ним, а, может, это коллега по работе или сосед по дому? Как ты собираешься жить?.. А та же работа!.. Вдруг Катя была каким-нибудь уникальным специалистом?.. Хотя с виду не скажешь – скорее, торгует чем-то, но вдруг? Ты готова к этому?

Аревик растерянно молчала, потому что не думала так глобально, когда просто, как учила Сусанна, взглянула на первую попавшуюся посетительницу выставки.

– Вот и получается, – продолжала Аня, – что в свою прошлую жизнь ты вернуться не можешь, так как реально умерла, а новой у тебя нет. Есть вывеска – я, мол, Катя Калинина, а жить-то как?.. И что теперь делать?

– Я не знаю, – пролепетала Аревик.

– И я не знаю, но есть план. Пока ты спала, я проконсультировалась со специалистом – может получиться неплохо. Ты программу «Жди меня» смотришь?

– Нет, а что?

– Неужто одни сериалы? – поразилась Аня, – ох, и недалекий ты человек, оказывается. Поясняю, почти в каждой передаче показывают людей, потерявших память, которые не могут вспомнить даже, как их зовут. Через телевидение они пытаются выяснить, кем же являются на самом деле. Находят их родственников, и постепенно у некоторых восстанавливается память; кстати, я почти уверена – все эти случаи по нашей части – неумехи, вроде тебя, орудуют. Ладно, это лирика. Короче, в твоей ситуации полная амнезия – самый оптимальный вариант; будешь по чуть-чуть выяснять, кто есть эта Катя – как жила, с кем спала, – Аня достала сигарету, – насколько я поняла, ты не куришь, да?

– Почему? Курю.

– Да не ты, елки зеленые!!.. Катя, похоже, не курит, потому что, ни сигарет, ни зажигалки в сумочке нет! Привыкай, в конце концов, к новому образу! – она затянулась и с удовольствием выпустила струйку дыма, – значит так. Пару дней поживешь у меня – я подрессирую тебя немножко, а потом пойдем в милицию и расскажем жуткую историю, как, где и в каком состоянии я нашла тебя. Дальше разберемся, – она уставилась в окно, вспоминая, не упустила ли чего-то важного, но так и не вспомнив, повернулась к Аревик, – есть хочешь?

– Ну, можно, конечно… – смутилась та.

– Ты кончай это… как у вас говорят, кисейную барышню строить! Не знаю уж, что было в твоей прошлой жизни, и почему ты такая зашуганная, но теперь все по-другому. Хочешь есть – пошла на кухню и открыла холодильник; не нашла ничего, значит, пошла в магазин…

– Я схожу, – Аревик опустила взгляд, – но у меня денег нет.

– У тебя?! – Аня засмеялась, – у тебя, Катя, десять штук в сумочке лежит. Теперь это твои деньги, понимаешь? Каким-то образом ты их заработала… и нечего на меня смотреть, как кролик на удава. Думаешь, я тут хозяйка, а ты гостья? Ни фига! Я еще большая гостья в вашем времени, и ничего, обвыклась. Скажи, какой смысл жить вечность, если влачить жалкое существование? Тогда лучше умереть раз и навсегда!

– Голова раскалывается от всего… – призналась Аревик.

– Тогда поешь и ложись спать. Таблеток не предлагаю – ты наглоталась их на все остальные жизни, – Аня весело подмигнула, но Аревик не оценила шутки.

– Дай сигарету, а то я не усну, – попросила она.

– Бери, но лучше выпей рюмку водки. Знаешь, как прекрасно мысли осаживает?

– Я водку не пью…

– А это еще неизвестно! Может, Катя совсем и не трезвенница; а, вот, курить лучше бросить. Ладно, пошли, поедим.

Аревик встала, словно в тумане, и поплелась на кухню следом за хозяйкой квартиры.

* * *

Вадиму пришлось несколько раз обращаться к прохожим, прежде чем он отыскал улицу Келлера. В отличие от «новорусских поселков», где красивые литые таблички были вмонтированы в ворота, здесь они висели на домах; еще круглые с названием улицы и фамилией давно умерших хозяев, сверху украшенные треугольными фонариками – настоящая экзотика середины прошлого века! Только сады с тех изрядно подросли, да и краска изрядно облезла. Тем не менее, нужный дом Вадим все-таки нашел. Он стоял за покосившимся забором, чисто символически отделявшим любовно возделанный огород от улицы. Лет пятьдесят назад дом считался бы солидным и наверняка вызывал зависть обитателей бараков, наскоро возведенных пленными немцами на месте уничтоженного ими же города. Такие дома могли позволить себе вернувшиеся с войны полковники, но сейчас дом обветшал, и свежевыкрашенные рамы выглядели, скорее, нелепой случайностью, нежели началом столь необходимого ремонта. Все эти наблюдения Вадим вел от скуки, надеясь, что ему никогда не придется перешагнуть его порог. Ритуал знакомства с родителями – это ведь наивная причуда, свойственная созданиям юным, стремящимся заручиться чьей-нибудь поддержкой.

Сидя в машине, он спокойно ждал, когда Катя радостно выбежит на крыльцо, раскрыв объятия. Ему казалось, что она должна бы каждые пять минут выглядывать в окно, а не заставлять его бессмысленно торчать здесь, будто влюбленного мальчишку. Однако Катя не появлялась, зато женщина, не спешно поливавшая помидоры, все чаще поднимала голову и подозрительно смотрела в его сторону. Наконец, не выдержав, она подошла к калитке. Длительное общение с Катиной матерью не входило в планы Вадима – умильные рассказы о достоинствах дочки, о ее безоблачном детстве, смахивающие на рекламную акцию, постепенно перейдут к ненавязчивым расспросам об их отношениях и, соответственно, планах на будущее. Это всегда такая неприятная процедура – смотреть на человека «всевидящим оком» и прикидывать, какое бы слово вставить в контекст, чтоб сделать ему не очень больно. Вадим отвернулся, надеясь, что женщина так же молча и уйдет, но она остановилась, положив грязные руки на низкий заборчик.

– Молодой человек, вы кого-то ждете?

– Да, – Вадим кивнул, решив не вступать в пространные объяснения, но женщину это не устроило.

– А кого? Может, я позову? Так ведь можно долго ждать.

– Ничего страшного. Или я вас очень раздражаю? – Вадим все-таки повернулся к собеседнице, разглядывая ее с единственной целью – представить, как может выглядеть Катя лет через двадцать. …Хотя, зачем мне это знать?..

– Да нет, не раздражаете, – женщина пожала плечами, – но все-таки это мой дом и мне интересно.

– Я жду Катю, – ответил Вадим, признав вескость последнего аргумента. Собственно, скрывать ему было нечего – наверняка ведь за день мать с дочкой уже обсудили все проблемы, и им останется только сесть и уехать.

– Катю?.. А Кати нет.

– Как нет? – Вадим удивился абсолютно искренне, ибо даже не допускал такого развития событий – еще ни одна женщина не обманывала его, а, тем более, не пренебрегала предложениями.

– А вы, извините, кто?

– Я-то? – Вадим задумался, как бы покорректнее определить свой статус, но женщина без слов поняла его сомнения.

– Вообще-то я не вмешиваюсь в жизнь дочери. Катя у меня девушка взрослая и самостоятельная…

…Ну, началось… – Вадим решил прервать поток ненужной информации.

– И давно она ушла?

Женщина улыбнулась, чувствуя свое информационное превосходство перед нагловатым владельцем роскошного авто.

– Чтоб не соврать… – она выдержала паузу, – ушла она вчера, – тут женщина, видимо, решила, что может каким-то образом расстроить Катины планы, и добавила, – знаете, у нее столько подруг!..

– Причем тут подруги! – Вадим не мог однозначно определить, чего в нем сейчас было больше – удивления, возмущения или растерянности, – она ночевала у меня, а утром отправилась собрать вещи. Мы договорились жить вместе… она что, действительно так и не возвращалась?

– Нет… – глаза женщины забегали, руки сжали края подгнивших досок, и Вадим пришел к выводу, что она не врет.

– В десять утра я высадил ее в центре и поехал по делам, чтоб вечером забрать с вещами. Вот, я приехал…

– Господи! – голос женщины дрогнул, – что ж случилось?.. Надо сообщить в милицию, да? – она словно просила совета.

– Не вижу смысла. Там принимают заявления через три дня после исчезновения – порядок у них такой.

– Три дня?!.. – женщина не могла оторваться от забора, а взгляд ее метался вдоль улицы, словно надеясь натолкнуться на беззаботно возвращающуюся дочь. Ох, она б ей и всыпала!.. Но Кати не было, и поэтому устраивать взбучку было некому.

– И что теперь делать?..

– Поеду, поищу ее, – это была просто отговорка, потому что Вадим сам толком не знал, что делать. Но не оставаться же здесь, чтоб слушать бессмысленные причитания?.. Он достал визитку и протянул женщине, – если что-нибудь узнаете, позвоните.

– Обязательно, – перед тем, как взять блестящую карточку, женщина даже вытерла руки о платье, – а наш телефон вы знаете?

– Знаю, – не прощаясь, Вадим завел двигатель.

Выбравшись из зеленого лабиринта палисадников, он остановился возле магазинчика, который, если б не вывеска, совсем не отличался от других домов. Здесь требовалось определиться, так как, если поехать направо, то окажешься в районе новостроек, а если налево, то, дергаясь в пробках, приползешь в самый центр города. …А куда надо мне?.. Единственная Катина подруга, которую он знал – это Наташа. Но не к ней же обращаться с подобными вопросами? На фирме тогда определенно начнется паника. …А с чего я дергаюсь? – подумал Вадим, – это ж инициатива матери. Мне-то что за дело? Перебьется, в конце концов, или найду ради нее другую подругу…

Он попытался представить некую абстрактную девушку. То, что она являлась абстрактной, давало огромное преимущество фантазии, но, похоже, фантазия у Вадима была, то ли бедна, то ли ленива, но, как ни крути, все равно получалась Катя. С другой стороны, на фантазию он никогда не жаловался…

Сзади раздался длинный требовательный сигнал. Взглянув в зеркало, Вадим понял, что перекрыл и без того узкий выезд – его уже подпирал нетерпеливый «Ауди», решивший подать голос после того, как ему надоело бесцельно мигать фарами. Не задумываясь, Вадим свернул налево, и только через полкилометра объяснил себе, что эта дорога ведет к дому.

Вновь появилось время для раздумий, но очень трудно осознать что-либо, не понимая сути. В любовь Вадим не верил, но если даже это неверие считать мужской бравадой, то все равно не наблюдал у себя характерных признаков, вполне доступно сформулированных в мировой литературе – самом популярном учебнике чувств. А если это не любовь, то, что еще ему может быть нужно от данной конкретной девушки?

Загадка заняла свое законное место после говорящих портретов и прочих странностей, сопровождавших его по жизни. Вадим чувствовал, что загадок становится слишком много, и чаша терпимости к собственному бессилию наполнилась до краев. Катя явилась последней каплей, после которой, если не найти приемлемого решения, останется вообще перестать мыслить, превратившись в тупого робота, исполняющего чужую волю; в своеобразного «универсального солдата»…

Машина двигалась ужасно медленно, замирая через каждые несколько метров, и это, вкупе с прочими ощущениями, не просто раздражало, а бесило. Хотелось таранить всех, впередистоящих, пробиваясь… Куда? А если свернуть и дворами выскочить к «Детскому миру» – дальше должно быть посвободнее… – этой мысли оказалось достаточно, чтоб резко вывернуть руль, вырываясь из рычащего железного стада.

Испугав детей, носившихся по двору, Вадим проскочил в арку и остановился. Пробка осталась у перекрестка; впереди широкая полупустая улица… он взглянул в зеркало и увидел раскрытую дверь галереи «Антиква», сразу напомнившую о недавнем ночном происшествии. Сама галерея, скорее всего, уже опять не работала, но ведь в прошлый раз он умудрился туда проникать. …Может, теперь время, о котором вещал голос, подошло, и я смогу понять происходящее? Не зря ж он являлся…

Дверь еще не была заперта на ночь, и войдя в холл, Вадим поискал глазами охранника – уйдя с поста, тот неторопливо поглощал пиццу в пустующем на летний период, гардеробе.

– Добрый вечер. Выставка уже закрыта?

Перемазанной в кетчуп рукой охранник направил на него свет настольной лампы.

– Опять вы? – он звучно проглотил кусок, который до этого тщательно пережевывал, – скажите, а днем, как все нормальные люди, вы не можете приходить?

– Днем я работаю, – Вадим скромно потупил взгляд, – а искусство, сами понимаете…

– Проходите, – опустив лампу, охранник вернулся к ужину.

Вадим повернул ручку, бесшумно открывая двери зала, и остановился, пытаясь понять, зачем пришел, ведь диалог с картиной вряд ли может повториться, если, конечно, не перейдет в разряд «навязчивых идей»… но он ошибся.

– Это ты? – спросил знакомый голос.

– Ты ждал кого-то другого? – Вадим даже не знал, рад он тому, что наваждение продолжалось или нет.

– А где твой брат?

Вопрос был неожиданным, но не требовал раздумий.

– Понятия не имею. Небось, пьет, – Вадим пожал плечами.

– Я так и знал!.. Ничего у него не выйдет…

– Ты о чем? – удивился Вадим, но голос не слушал его.

– …значит, останусь я прозябать здесь, – под потолком снова возникло зеленоватое свечение, – хотя в век беспредела, когда, не задумываясь, нападают на первого встречного, всегда можно найти выход…

Последняя фраза, несшая в себе понятную информацию криминальных сводок, вмиг уничтожила мистическую окраску происходящего. Вадим моргнул, правда, сияние не исчезло.

– А ты чем занимаешься? – спросил голос, – ты приходишь уже второй раз, и мне интересно.

…Это, типа, исповедь, – догадался Вадим, – я должен отчитаться перед собой за все, и дать оценку. Конечно, только так можно понять себя…

– Я – бизнесмен…

– Ты богат? – перебил голос.

– Не знаю, каждый сам оценивает свое богатство. Кто-то считает себя богатым, потому что по праздникам ест красную икру, а кто-то – бедным, потому что не может приобрести яхту.

– Это демагогия, а реально?

– Реально – у меня большой дом, престижная машина; реально – я не испытываю нужды и не имею невыполнимых материальных желаний.

– А нематериальных? У тебя есть жена или девушка?

– В избытке, – Вадим усмехнулся.

– Случайные связи?

– Не совсем случайные… но так уж получается – они все работают в моей фирме.

– Замечательно! Мне нравится твой подход. Как тебе пришла идея спать со своими сотрудницами?

– Мать всегда внушала мне, что женщин должно быть много, чтоб потом проще выбирать одну. Только, знаешь, когда привыкнешь, что их много…

– Мать, говоришь? – голос заинтересовался, – это у тебя в комнате стоит ее портрет?

– Да, а откуда ты знаешь? Я даже иногда разговариваю с ним. Может, это и смешно…

– Это не смешно! Вот, значит, куда ты ее деваешь!..

– Кого? – не понял Вадим.

– Энергию, дурачок. Женский оргазм – это неиссякаемый фонтан энергии. Но тебе-то она не нужна – ты ж обычный человек… значит, даже моя благоверная обскакала меня… да еще как!.. Висит себе дома, а заботливый сынок кормит ее!.. Она еще не просила тебя поселить одну из девушек дома?

– Просила…

– Кто-то ж подсказал ей! Один я остался, как дурак!..

– Я ничего не понимаю, – признался Вадим.

– Чего ты не понимаешь? Она – вампир, а ты, как в термосе, носишь ей свеженькую энергию! Она уже наелась и собирается материализоваться в твоей избраннице! Она станет ею! Ты хочешь, чтоб она вернулась в образе твоей будущей жены?

– Боже упаси, – пробормотал Вадим, представив, что та же Катя превратится в его мать.

– А у тебя нет выхода, – голос расхохотался, – ты – человек и не можешь бороться с нами!

– Ты тоже вампир?

– Конечно! Ты не представляешь, как нас много! Мы везде! А вы, и пища, и наша красивая одежда! Смотри на меня!

– Зачем?

– Смотри! И больше у тебя не останется никаких проблем!

Словно две зеленые спицы вонзились в глаза Вадима, вызвав резкую боль, которая мгновенно парализовала сознание, и надуваясь, как шар, вытесняла остальные мысли. Они в панике разбегались, путаясь и теряя причинно-следственную связь. Удержать их скользкую, аморфную сущность было невозможно – мысли выскальзывали из всех отверстий мерзкими червями и тут же растворялись в воздухе. Куда они девались – неизвестно, но Вадим не жалел о них – он их ненавидел, и лишь одна, самая понятная и дорогая, продолжала биться, загнанная в угол: …я жив… я жив… я жив…

– Сильный, зараза, – пробормотал голос, – моя закваска!..

Вадиму показалось, что он поднимается над землей…

– Черт возьми, что тут происходит?!.. – эхо торопливых шагов заполнило пустой объем зала. Потом Вадима схватили, развернули от стены, и «спицы» сломались. Он чувствовал, что голова вот-вот лопнет от боли, зато боль эта доказывала, что он еще существует.

Способность ощущать воздействие, как внешнее, так и внутреннее, возвращалось. Бледный охранник крепко держал его за плечи, испуганно глядя в лицо.

– Что тут происходит? – повторил он, – днем девушка в обморок упала, теперь ты…

– Что я?.. – с трудом произнес Вадим. Он пытался вспомнить свои последние минуты – как он мог почти потерять сознание, беседуя с самим собой?..

– Ты что, псих, да?! – охранник принялся трясти безвольное тело Вадима, – на хрен, мне это нужно?!.. Пошел отсюда! И больше не возвращайся!!

В это время из подсобки появилась не совсем трезвая пара художников, и глядя на их беспричинно счастливые лица, Вадим решил, что это тоже выход.

– Пойду, тоже пропущу рюмочку, – он неловко попытался избавиться от охранника.

– Только на здесь! – тот вывел обессилившего Вадима в холл, а потом и вовсе вытолкнул на улицу и встав в дверях, красноречиво отстегнул от пояса дубинку; репетируя продолжение, несколько раз несильно хлопнул ею по ладони.

Вадим понял, что обратно его не пустят. Его патологическое везение будто исчезло, и он не мог решить, хорошо это или плохо. Главной осталась мысль, что надо снять стресс, даже больше – надо забыться. Чем он хуже Кости, в конце концов? Тому легко жить в феерическом угаре.

Обвел взглядом улицу, наполненную бесшабашной вечерней жизнью; увидел свой «Лексус», величаво возвышавшийся над другими автомобилями. Все это связалось в более-менее логическую цепочку: машина – дом – водка – Костя. Может, сегодня они с братом все же сумеют понять друг друга?

Вадим с трудом забрался на сиденье. Завел двигатель и не задумываясь, включил кондиционер. Холодный воздух, поползший в салон, остудил мысли. Сейчас это было весьма кстати, иначе он просто не доедет до дома, врезавшись в какой-нибудь столб. Еще раз взглянул на дверь, на продолжавшего стоять там воинственного охранника. …Да-да, все правильно… – отпустил тормоз, и «Лексус» послушно выкатился со стоянки.

Пока Вадим ехал через мост, головная боль почти прошла, но легче от этого стало ненамного. Да, способность мыслить вернулась, но сознание оказалось не в состоянии принять происходящие как факт, совместив две реальности, известную и вновь открытую, а это гораздо хуже мгновенного помутнения рассудка. Вадим решил, что Костя может помочь ему разобраться, раз уж о нем тоже шла речь – вдруг из-за этого непонимания и возникала их патологическая неприязнь?..

Он сразу поднялся на третий этаж и постучал. Постучал громко – казалось, что такой стук должен разбудить даже мертвого, но никто не ответил. …Сегодня или никогда!.. В приступе необъяснимой ярости он ударил в дверь плечом. Треск дерева вдохновил Вадима. Отойдя на пару шагов, он ударил второй раз. Замок вылетел вместе с куском двери, и чтоб не упасть, Вадим схватился за ручку.

В первый момент он не понял, что вдруг возникло перед ним – что-то большое, чего не было раньше. Вечерний сумеречный свет не проникал сквозь плотно задернутые шторы, и поэтому не позволял рассмотреть новый предмет – возникла только догадка. Хлопнул по выключателю, но в комнате ничего не изменилось; замер, не понимая, почему не зажегся свет.

Глаза стали привыкать к полумраку – на крюке, где должна была висеть люстра, висело тело. Оно медленно вращалось, демонстрируя себя со всех сторон, и Вадим понял, что был готов к этому, только не решался сформулировать, не увидев собственными глазами. Разве по-другому они могли спокойно поговорить с Костей?..

Прошел вдоль стены, чтоб ненароком не задеть покойника, и включил настольную лампу. Словно вычислив местонахождение гостя, тело тут же повернулось к нему лицом, демонстрируя высунутый язык, вылезшие из орбит глаза, вздувшуюся вену на шее. Голова, склонившись на бок, тоже разглядывала Вадима со своей недосягаемой высоты. Рядом валялся стул и разбитая люстра, а по всей комнате были разбросаны наброски к незаконченным (или не начатым) картинам и натянутые на подрамники чистые холсты. Казалось, перед смертью Костя искал то, что смогло бы остановить его.

Со стола, сама собой скатилась пустая бутылка. Вадим вздрогнул. Увидел стакан, недоеденный кусок хлеба и полную окурков пепельницу, из-под которой торчал листок бумаги с нетвердыми корявыми строчками. Повернул лампу, чтоб было удобнее читать. «Смысл отсутствует. Все, что мне предначертано, я сделал, и, клянусь, теперь жалею об этом. Надеюсь, Бог простит меня, но для этого придется немедленно отправиться к нему лично. Брат, очень прошу, сожги все мои работы…» Под текстом стояла причудливая буква «К», которой Костя всегда подписывал картины. Вадим снова перевел взгляд на тело, и ему показалось, что покойник кивнул, подтверждая свое завещание.

Странно, но чувства утраты или одиночества не возникло. Наверное, за сегодняшний день Вадим столько узнал про загробный мир, что слова о встрече с Богом уже воспринимались буквально. Он даже смог представить, как Костя в своей мерзкой желтой рубашке стоит перед величественным седым старцем, похожим на Деда Мороза с посохом в руке.

…Или эта сцена должна выглядеть по-другому?.. Впрочем, кого волнуют детали, кроме, разве что, художников… Вадим еще раз внимательно осмотрел комнату, проверяя не пропустил ли чего-нибудь важного, и после этого, достав телефон, набрал пугавшее всех с детства, «02».

– Добрый вечер, – сказал он, услышав голос в трубке, и тут же подумал: …Какой он, к черту, добрый?.. – записывайте адрес. Произошло самоубийство.

– А вы кто?

– Я – брат покойного. Вернулся с работы, а он висит.

– Сейчас приедем.

Вадим медленно побрел вниз. Он чувствовал, что наступил некий критический момент, после которого жизнь круто изменится, и от него самого зависит, в какую сторону. Наконец-то появилась возможность выбора, только из чего выбирать? Обычно судьба подсказывала хоть какие-то варианты…

Задумчиво вошел в комнату. Его взгляд, как всегда, столкнулся с глазами на портрете, и вдруг Вадим понял, что больше не желает с ними общаться – из них будто ушла та жизнь, в которую они играли каждый вечер. С чем было связано подобное ощущение, Вадим не знал – то ли со смертью Кости, то ли с исчезновением Кати, то ли с бредовой историей о вампирах, которую он услышал от сияния под потолком выставочного зала.

Он смотрел на портрет совершенно безразлично, и изображение отвечало ему тем же. А еще он обратил внимание, что, с точки зрения техники, картина не так уж безупречна, да и в интерьер комнаты не вписывается совсем. …Наверное, потому я и не повесил ее… и вообще, что она тут делает?.. Протянул руку, чтоб взять портрет, но увидел, как губы шевельнулись.

– Не делай этого.

– Чего? – не понял Вадим, так как и сам еще не знал, что собирается сделать.

– Мы же договорились о девушке, – в голосе звучала такая надежда, что Вадим даже усмехнулся, почувствовав свою власть над раскрашенным куском холста. Нет, Костину просьбу пока он исполнять не будет – со всем этим надо еще разобраться, прежде чем что-то уничтожать, но если прав голос из галереи…

– Я отнесу тебя в гараж, – решил он.

– Нет! Это безжалостно! Там я буду прозябать вечно!..

– Вечного ничего не бывает… (в это время сработал домофон) кто там? – Вадим включил связь.

– Милиция. У вас тут самоубийство?

– Да-да, я сейчас выйду.

Вадим подхватил портрет и проходя через гараж, сунул его между пустых канистр.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

– Кать… (Аревик мгновенно обернулась) Вот теперь тебя люблю я, вот теперь тебя хвалю я, – весело рассмеялась Аня, – будем считать, что ты адаптировалась и готова к выходу в свет.

– А, может, не надо? – Аревик смотрела так жалобно, что Аня погладила ее по голове.

– Надо, иначе наша история потеряет правдоподобность. Зато станешь «звездой»; тебя, небось, и по телевизору покажут.

Аревик вздохнула. Больше всего, после незнакомых пьяных мужчин, она боялась милиции. Наверное, это осталось еще со времен дебошей, которые устраивала ее мать – потерявший терпение участковый, заламывал ей руки и тащил в машину, как настоящую преступницу, а мать кричала пьяно и страшно…

…Хотя нет, это уже не моя жизнь, и к той женщине я не имею никакого отношения… – Аревик повернулась к зеркалу, с которым, по Аниному совету, не расставалась все два дня. За это время страх, что может вернуться ее прежний, пугающий облик, окончательно исчез. Она настолько привыкла к своему отражению, что воспринимала его совершенно естественно, будто сделала давно желаемую пластическую операцию.

А еще, в первый же вечер закрывшись в ванной, она тщательно изучила свое новое тело и пришла к выводу, что оно ничем не хуже предыдущего – все загорелое до цвета темной бронзы, кроме крохотного треугольника в самом низу (…неужели Катя носила такой купальник?!.. Совсем, как в рекламе!.. Может, она тоже была какой-нибудь «моделью»?..) Двигаясь по белой «стрелке», рука непроизвольно скользнула между ног. Аревик замерла, боясь даже представить, какие отношения могли быть у Кати с сим трепетным органом. Оставалось лишь успокаивать себя, что до выяснения этого еще далеко. Успокаивать ли?.. Она заставила себя вынуть руку, переключив внимание на полочку с шампунями и кремами.

А еще, раньше грудь у нее была больше – она ей нравилась и никогда не воспринималась, как обуза, но, оказывается, в маленькой груди тоже есть своя прелесть. Теперь ей казалось, что, если чуть-чуть сильнее взмахнуть руками, то можно с легкостью оторваться от земли и полететь.

Вообще, новая жизнь у нее получалась замечательной, если б только не эта чертова милиция. Почему нельзя затеряться в миллионном городе, и просто жить?..

– Ань, ну зачем нам куда-то идти? – в сотый раз повторила Аревик, – кто меня здесь найдет? Кому я нужна?

– Не знаю, кому. А вдруг Катя личность востребованная? Вдруг она, например, любовница главы администрации?.. Да не пугайся ты так, – Аня рассмеялась, увидев приоткрывшийся рот Аревик, – надо всего лишь легализоваться, понимаешь? Я уже говорила – ты не можешь прятаться до бесконечности, да и деньги твои скоро закончатся. Значит, надо работать, а для этого нужны документы…

– Но они ж у меня есть.

– А если есть, то почему ты не идешь домой? Здравствуй, папа; здравствуй, мама – что-то я вас не припомню… ну, сколько можно говорить об одном и том же!

– Не хочу я туда идти.

– Так и скажи им это, чтоб не возникало никаких вопросов! Ты – взрослая женщина и имеешь право жить, где заблагорассудится, но все должно быть корректно.

– Я боюсь, понимаешь?..

– Не понимаю. Значит, выгнать бедную девушку из тела ты не боялась, а достойно занять ее место боишься?.. Хватит жевать сопли! – Аня решительно затушила сигарету, – завтра идем сдаваться.

– Завтра?.. – Аревик прикусила губу, делая жалобную физиономию, – может, подождем еще пару дней?

– Мне, между прочим, тоже на работу надо. Я и так из-за тебя взяла столько отгулов. Я не понимаю, чего тебе тут сидеть?

– Телевизор смотреть… – Аревик не хотелось покидать уютный уголок и вновь окунаться в неизвестность.

– Телевизор будешь смотреть дома, когда тебя «найдут», а сейчас давай-ка, подруга, спать, – привычным движением Аня разложила диван, достала из ящика простыню, две подушки, – чего сидишь? Иди в душ, – голос стал подчеркнуто строгим, и Аревик подумала, что несмотря на видимое равенство в возрасте, Аня для нее, как мать, от которой зависит, кем она станет в будущем; она имеет полное право воспитывать ее – и хвалить, и наказывать, а ей остается слушаться и быть «паинькой».

Когда Аревик вышла из ванной, Аня уже лежала в постели и улыбалась. Настроение ее изменилось в лучшую сторону, ведь нельзя долго сердиться на «дочку», даже если та бестолковая.

Спать им приходилось вместе на единственном диване, имевшемся в однокомнатной Аниной квартире. В первую ночь Аревик, чувствуя страшную усталость после своих «перерождений», отключилась мгновенно, успев лишь повернуться на бок и вытянуться на самом краю. Сейчас спать не хотелось вовсе, но «мама» сказала, что пора, значит, пора.

Она щелкнула выключателем. Сбросила халат – шуршащий, приятно щекочущий тело и пахнущий замечательными духами, запах которых Аревик помнила еще задолго до всей этой истории (теперь она увидела и флакон, только выглядел он не так, как во сне). Юркнула под простыню и повернулась на спину. Раньше, в «прошлой жизни», она всегда спала в рубашке – так приучила ее «прошлая мать». Тогда это казалось правильным, и она даже не догадывалась, как приятно ощущать себя нестесненной никакой одеждой. Как много она еще не знает, и как, оказывается, просто изменить взгляды на жизнь!.. Это в старом теле привычки казались незыблемыми, а если поменять его, все сразу становится другим…

– Чего не спишь? – спросила Аня заботливо.

– Не хочется.

– Тогда расскажи мне, как ты жила до этого.

– Зачем? – удивилась Аревик, – ты ж сама говорила, что той жизни больше нет.

– Да, ее нет, но она все-таки была. Раньше я боялась устроить в твоей голове винегрет, когда ты можешь перепутать себя ту и эту, но сейчас, похоже, состояние стабилизировалось, и мне интересно знать, с кем я имею дело.

– А ничего интересного, – вздохнула Аревик, – сидела в конторе, перебирала бумаги; рассчитывала деньги от зарплаты до зарплаты… я даже ни разу не была, ни в театре, ни в ресторане…

– А мужчины?

– Не было у меня мужчин.

– Как? Совсем? – Аня даже привстала, подперев голову.

– Понимаешь, я была очень некрасивая…

– По портрету не скажешь, – усмехнулась Аня, – кстати, откуда он, вообще, взялся? Тебя что, остановили на улице и предложили позировать? Из таких шальных рисунков ничего путного не получается.

– Я сама не пойму, как это случилось… – Аревик принялась рассказывать историю знакомства с Костей. Где-то в середине рассказа Аня встала, подошла к открытому окну и закурила. Ее четкий силуэт прорисовывался на фоне подсвеченного луной неба. …Какая она красивая!.. – подумала Аревик и тут же поймала себя на том, что теперь выглядит не хуже. Оставалось только научиться этим пользоваться.

– Хочешь, я расскажу тебе одну притчу? – спросила Аня, дослушав рассказ и не вынеся никакой оценки.

– Конечно, хочу!

Аревик никто никогда не рассказывал на ночь сказок. Ей все время внушали, что она уже большая и должна читать сама, но что такое «читать», в сравнении с тихим ласковым голосом и добрым, внимательным взглядом?

– Дело было давно… – Аня присела на диван, и в порыве благодарности Аревик прижала ее руку к своей щеке, – …не знаю, в какой стране, и кем были те люди… это и не важно, – она заботливо убрала упавшую прядь со лба Аревик, – жила-была там девушка. Как и другие, она часто смотрелась в зеркало, но занятие это не доставляло ей удовольствия. Нос ей казался слишком длинным, рот слишком большим, а взгляд слишком тусклым. Поэтому она просто жила и ничуть не удивлялась тому, что никто не обращал на нее внимания. Однако в душе всем хочется исправить несправедливость, допущенную природой, и когда пришло время пробуждаться чувствам, девушка влюбилась, естественно, в самого красивого парня. Вокруг него увивались самые привлекательные девушки, и гадали, кого из них он выберет. Парень же не спешил выбирать, гуляя со всеми по очереди, и весело смеялся, когда они, выясняя отношения, начинали таскать друг друга за волосы.

Лишь некрасивая девушка не участвовала в этом «празднике жизни», потому что одного взгляда в зеркало ей было достаточно, чтоб оценить свои шансы. Она, вообще, старалась не попадаться парню на глаза, и только однажды случайно оказавшись у колодца, подала ему воды. …Наверное, он и не заметил, кто это сделал, – подумала девушка, но парень улыбнулся и даже протянул ей в подарок какую-то безделушку, оказавшуюся в кармане. Она чувствовала себя безмерно счастливой, но при этом знала, что так не должно быть, что это фальшь, которой пока нет объяснения.

Но вот настал день, когда парень пришел к выводу, что новых красивых девушек в округе не осталось, и можно наконец-то сузить круг поисков. Что тут началось! А наша девушка решила, что ей будет очень больно потерять свою мечту, и видеть, как парень живет с другой, как у них рождаются дети. Она подумала, что лучше совсем уйти из города, благо, этого никто и не заметит. Такой план она вынашивала давно, поэтому собранные вещи всегда стояли наготове – оставалось только взять их, запереть дом и идти, куда глаза глядят.

Была ночь, и улицы города выглядели абсолютно пустыми, но девушка не боялась ходить одна, потому что все равно никто не позарится на такую уродину. Она уже подходила к городским воротам, когда навстречу попалась одна-единственная старуха, которая окликнула беглянку, и та остановилась. Девушка видела, какая старуха грязная и страшная, в какие лохмотья одета, и подумала, что выглядит та еще ужаснее, а потому не будет смеяться, если поведать ей свою трагическую историю. Но вместо сочувствия, старуха молча протянула ей зеркальце. Девушка взглянула в него и увидела прекрасное лицо. – Кто это? – удивилась она. – Это ты, – ответила старуха. – Это не я! Ты обманываешь меня! – возмутилась девушка, – я совсем не такая! – Нет, это ты обманываешь себя, – возразила старуха, – ты думаешь, что люди видят тебя такой же, как видишь ты сама, и страдаешь, считая себя уродливой. А ведь каждый смотрит на тебя по-своему, и по-своему видит тебя, поэтому поскорее возвращайся домой – там тебя ожидает сюрприз…

– Это ты придумала специально для меня? – перебила Аревик. Концовка ее совершенно не интересовала – она и так знала, что в сказках все заканчивается счастливо.

– Если б я могла придумывать такие истории, то стала б писательницей, а не администратором в гостинице.

– Ты ж говорила, что изучаешь живопись.

– Это Аня Тарасова была искусствоведом… пока не познакомилась с Сусанной Фурмент. Думаешь, мне интересно опять сидеть всю жизнь среди картин? Нет, мне хочется к обычным людям, поэтому я давно сменила профессию. На кафедре, конечно, был шок, когда Аня ушла, бросив недописанную диссертацию, но ничего, пережили. Я и на выставку забрела случайно – что-то ностальгическое прорезалось – зато встретила тебя… Так тебе понравилась притча?

– Думаешь, мне надо снова встретиться с Костей? – спросила Аревик вместо ответа.

– Не надо понимать все так буквально, – Аня рассмеялась, – зачем тебе этот алкаш, даже если и окажется, что он неравнодушен к тебе? Он свое дело сделал и может быть свободен. Нет, я хочу сказать, что надо почаще заглядывать в зеркало и пореже искать в себе проблемные точки. Чтоб не страдать, надо в первую очередь любить себя…

– Я не думаю, что у меня получится.

– А ты попробуй. У тебя впереди десятки жизней – не понравится, следующую можешь прожить по-другому. Но тебе понравится… хотя, знаешь, – Аня задумалась, – наверное, по началу все женщины считают так же, как ты – они просто боятся стать самыми лучшими, поэтому и не становятся ими; они заранее готовы проиграть, и всегда находят в себе изъяны, находят причины для поражений. Говорю тебе это, как Сусанна Фурмент… когда-то и я была такой же.

– Расскажи, – Аревик взяла из рук Ани сигарету, которую та только что прикурила.

– Вообще-то, я не люблю вспоминать об этом, но тебе расскажу. Изначально – я старшая дочь Даниэля Фурмента, одного из богатейших купцов Антверпена. А Петер Пауль… ну, Рубенс, сама понимаешь… он приехал в Антверпен с матерью, когда ему исполнилось двенадцать лет. Там закончил школу, там учился живописи у Тобиаса Верхахта, там вступил в гильдию Св. Луки, став свободным художником.

Я не знаю, что их связывало с моим отцом – они не подходили друг другу, ни по возрасту, ни по интересам. Петер даже не сделал ни одного его портрета, но, как ни странно, они дружили. Когда Петер уехал, они и то, переписывались.

В Антверпен он вернулся через девять лет, когда тяжело заболела его мать; вернулся известным живописцем, поработавшим в Риме и Венеции. Тогда я и влюбилась в него. Правда, он к тому времени успел жениться на Изабелле Брант, и встречались мы от случая к случаю, когда он заходил к отцу.

У него родилась дочь, потом сын, но, наверное, и я была ему не безразлична, только не понимала этого и не решалась сделать первый шаг. Не зря же он написал четыре моих портрета!.. Один – в костюме пастушки; второй – мой любимый, в шляпе с пером, который хранится в Лондонской галерее; потом есть еще «Увенчание Дианы», написанное для каминного зала дворца герцогов Оранских. Там он изобразил меня справа от богини… Если б я тогда знала все, что знаю сейчас, то Изабелла не была б мне преградой, но в то время я только вздыхала в углу и давилась своими чувствами.

Потом Изабелла умерла. Петеру было пятьдесят, а мне – тридцать. Писать к тому времени он стал гораздо меньше – на него работали ученики, которым он лишь набрасывал контуры, а они заполняли их красками. Он купил три роскошных дома в Антверпене, и занимался дипломатией, улаживая отношения между Испанией и Нидерландами.

Я думала, что наконец-то мы сможем быть вместе, но он женился на моей сестре, Елене. Я и в кошмарном сне не могла такого представить! Этой соплячке тогда исполнилось шестнадцать. Представляешь, а ему пятьдесят три!.. Там и глянуть-то не на что, по большому счету! Если будешь когда-нибудь в Мюнхене, зайди в государственное собрание картин. Ее портрет хранится там…

– А сейчас она… существует? – опасливо спросила Аревик.

– Понятия не имею! И, вообще, я не желаю с ней встречаться. Пампушка эдакая!.. Морда – по циркулю, глазки маленькие… Я ж помню, сколько она жрала… зато как несла себя! Я-то была, и красивее, и умнее, только не смогла правильно себя подать. Вот тогда я пришла к выводу, что не стоит ждать от мужчины признания твоих достоинств – надо в первую очередь самой признать их, и сразу найдутся нужные мужчины. Знаешь, так и получается – не ты должна быть их достойна, а они тебя!..

– Наверное, я не готова понять этого…

– Потому что еще глупая, – Аня встала и снова подошла к окну, – хочешь, расскажу тебе о мужчинах?.. Это древние мудрости, но в людях ничего не меняется, и это здорово облегчает жизнь таким, как мы. Рассказать?

– Ой, конечно! – Аревик почувствовала, как тревожные мысли о завтрашнем дне вытесняются сказками и столь похожими на них, чужими переживаниями.

– Тогда усвой самое важное: мужчина – всего лишь инструмент, а как бы не дорожила ты своей самой удобной кастрюлькой, ее нельзя любить. Но относиться к ней нужно бережно. А чтоб относиться бережно, надо внимательно прочитать «Инструкцию по эксплуатации» и безоговорочно следовать ей. Ты меня понимаешь?

– Но ведь любовь – это чувство…

– С таким подходом, – перебила Аня, – любовь превращается в страдание, а на самом деле, любовь – это удовольствие; забава, если хочешь. Так вот, глава первая называется «Описание прибора». Итак, во что верит мужчина?

– Не знаю, – пролепетала Аревик.

– А я тебя и не спрашиваю. Он верит в свою уникальность; наиболее ценно для него – быть единственным и неповторимым. Конечно, ничего уникального в мужчинах нет, и они примитивны, как тараканы, но ты никогда не должна показывать, что знаешь об этом. Второе – к чему стремится мужчина? К власти. А чего он не приемлет? Скуки. Поэтому сначала добавь в воду благовоний, а потом плюнь туда, как говорили древние – чем больше перепады эмоций, тем сильнее желание.

Аревик честно напрягала сознание, пытаясь вникнуть в абстрактные определения, и даже, вроде, получалось, но она никак не могла применить их к себе.

– Это все только на первый взгляд кажется сложным, – Аня будто читала ее мысли, – так же, как, например, обмануть мужчину. Но, как всякое неполноценное существо, он падок на лесть. Говори о нем только в превосходной степени, а когда уже не сможешь изобретать достоинства – молчи и слушай. Умей молчать, когда говорит мужчина – так ты узнаешь, о чем думает он, ведь он привык говорить только о себе, любимом. Молчание и внимание – вот, то, что ему нужно от тебя, поэтому главное, умей скрывать наличие у тебя ума и гордости.

– Мне никогда не понять всего этого, – призналась Аревик, смиряясь с участью нерадивой ученицы.

– Ладно, – Аня вздохнула, – конечно, нельзя первокласснику преподавать высшую математику. Но запомни хотя бы последнее, что здорово облегчит твою жизнь – если ты не можешь завоевать данного конкретного мужчину, то зачем он тебе нужен? А теперь давай спать, завтра у нас тяжелый день, – она задернула штору и пристроилась на своей половине дивана.

– Спокойной ночи, – Аревик повернулась на бок и вновь в голове замелькали люди в милицейской форме, запирающие ее в камеру, а она пытается бежать, вся в слезах… только куда?..

* * *

– Тань! Быстрее телевизор включи!

Этот внезапный крик застал Татьяну Ивановну, Катину мать, посреди огорода, с лейкой в руке. До этого она задумчиво глядела на помидорный куст, припоминая, зачем принесла эту емкость с дырявым носиком, полную воды.

– Катьку твою показывают!

Лейка выпала из рук и наклонилась, направив множество тонких струй прямо на ноги; женщина перепрыгнула лужу и на ходу вытирая руки, бросилась к дому. Но опоздала – на экране уже мелькали спальни, похожие на царские будуары, и приятный женский голос радостно сообщал о предстоящих скидках. Она выскочила обратно на крыльцо.

– Валь!.. Чего говорили-то?!..

Но соседка уже исчезла, тоже, видимо, желая дослушать передачу. Запыхавшись, Татьяна Ивановна вбежала на соседскую веранду; остановилась, переводя дух.

– Валь, чего говорили-то?..

– Живая она, – соседка появилась из кухни с пустой банкой.

Татьяна Ивановна опустилась на стоявший у двери стул и прикрыла глаза, словно вся усталость, копившаяся в течение двух бессонных ночей, обрушилась на нее мгновенно.

– Тань, – соседка тронула ее за плечо, – слышь?

– Слышу, – ответила та, не поднимая головы.

– Я на кухне возилась и включила телевизор. Как раз, «Обозрение» шло. Ну, я глядь на экран, а там Катька твоя…

– Где?

– В телевизоре. Я поняла только, живая она. Там телефон называли, по которому звонить, но я растерялась и не запомнила.

– О, Господи… живая, слава тебе, Господи!.. – подняв, наконец, голову, Татьяна Ивановна вытерла выкатившиеся из глаз слезинки, – какой, говоришь, телефон?

– Да не помню я! Ты подожди, должны ж еще повторить.

Катина мать взглянула так, что соседка сразу поняла, насколько неприемлемо в данном случае само понятие – «ждать».

– Может, на телевидение позвонить? – предложила она.

– Да-да, я сейчас позвоню… я позвоню…

Но пока Татьяна Ивановна дошла домой, мысль о телевидении отпала – оно казалось каким-то жутким монстром, и разобраться, где у него голова, а где хвост, просто невозможно. Кого там можно найти, на этом телевидении?.. Взгляд замер на визитке, сиротливо лежавшей на столе третьи сутки.

– Вадим Степанович? – она набрала номер, – это мама Кати Калининой. Вы еще приезжали к нам…

– Я понял, кто это.

От сухого, без малейших эмоций тона Татьяна Ивановна растерялась. …Но зачем-то же он приезжал!.. Зачем-то хотел забрать Катьку! Зачем-то она ведь ему нужна!..

– Вы что-нибудь узнали? – спросил Вадим.

– Я видела… вернее, я не видела… – Татьяна Ивановна сбилась, понимая, что не может выразить словами свое состояние, – по телевизору показывали… Катя жива… позвоните куда-нибудь, ведь вы можете… пожалуйста…

– Знаете, у меня вчера брат погиб, – сказал Вадим недрогнувшим голосом, – поэтому сейчас я занят.

– Извините… соболезную, – Татьяна Ивановна опустила трубку, не дожидаясь дежурной благодарности за сочувствие.

Конечно, все это являлось совпадением, но в сознании оба факта почему-то связались в одну цепочку, и ей стало не по себе. Катю необходимо найти немедленно, иначе произойдет нечто ужасное, и первым делом надо звонить в милицию. Куда ж еще? Какая она глупая, что сразу не догадалась!..

За это время рассказ об элитной мебели сменился трагической информацией об очередном поражении местного футбольного клуба, потом был прогноз погоды, обещавший продолжение жары, и вдруг… на экране возникло Катино лицо. Зеленый топик был тем же, в каком она ушла из дома, а выглядела она хоть и немного испуганной, но совсем не похожей на жертву – она даже улыбалась!

– Внимание! – произнес голос за кадром, – два дня назад эту девушку обнаружили в Северном районе без денег и документов. Она ничего не помнит, но считает, что зовут ее Катя. Если вам что-то известно, позвоните по телефону, указанному на экране.

Катин портрет еще не успел смениться заставкой телеканала, а Татьяна Ивановна уже набирала заветный номер.

– Алло, – тут же ответил незнакомый женский голос.

– Девушка, я смотрела телевизор… Я – Катина мать; я узнала ее!.. У нее еще родинка на правом плече…

– Родинка?.. Кать, повернись. Да-да, вижу родинку! – ответил голос так весело, что Татьяне Ивановне все это показалось кощунственным розыгрышем.

– Как мне вернуть дочку? – спросила она.

– Что, значит, вернуть? Мы сейчас сами приедем! Она прекрасно себя чувствует, только не помнит ничего. Говорите адрес… так, и где это? Поняла. Через час будем, – Аня положила трубку, – все, подруга, покурим на дорожку и едем знакомиться с родителями. Интересно-то как!.. – она даже потерла руки, в предвкушении спектакля, – ты рада?

– Если б ты знала, как я боюсь, – Аревик закурила, затягиваясь глубоко и часто, словно спешила куда-то.

Татьяна Ивановна опустилась на диван и оглядела комнату, пытаясь представить, как можно забыть все это, и в то же время чувствовать себя прекрасно. И потом, почему она сама даже не взяла трубку, хотя находилась рядом?.. Но мать тут же постаралась отогнать подозрительные мысли – главное, что Катя жива, а остальное как-нибудь объяснится в конце концов.

* * *

– Ну, и где тут улица Келлера? – спросил таксист, останавливаясь возле «облагороженного», но все равно очень похожего на деревенский дом, магазинчика.

– Ничего не узнаешь? – Аня повернулась к Аревик. Та сделала удивленное лицо (как она могла здесь что-то узнать?), но потом поняла, что спектакль уже начался.

– Нет, – она внимательно смотрела по сторонам, делая вид, что пытается вспомнить, а на самом деле прикидывала, нравится ли ей этот район.

Конечно, в сравнении с душным и пыльным центром, здесь был почти курорт – кругом сады, внизу блестит зеркало водохранилища, бродят полуголые загорелые люди… Особенно пристально Аревик вглядывалась в лица, ведь среди них могли находиться ее родственники или соседи. Как-то она сумеет поладить с ними?..

– Эх, девчонки, – не дождавшись вразумительного ответа, таксист вылез и направился к мужчинам, расположившимся с пластиковыми баллонами пива прямо на ступенях магазинчика.

Вернулся он буквально через минуту.

– Нам вниз, – он отпустил тормоз, и желтая «Волга» плавно покатилась под горку.

Когда проехав метров двести, она остановилась, Аревик увидела стоявшую на пороге женщину и почувствовала, как руки начинают трястись, а сама она ни в силах произнести ни слова. Хотя, может, так и должен вести себя человек, попавший в родной дом, которого не узнает?..

– Катюша, дочка!.. – женщина сбежала с крыльца и обняв Катю, зарыдала у нее на груди. Аревик неловко положила руки ей на плечи и сделав над собой усилие, неуверенно произнесла:

– Мама…

Аня стояла рядом, с умильной улыбкой наблюдая за происходящим.

– Слава Богу, – всхлипнула мать, – пойдем в дом…

Так, в обнимку, они и поднялись на крыльцо. Аня шла сзади, готовая в любой момент включиться в ситуацию, но ее помощь пока не требовалась. Все трое прошли в комнату, и мать, суетливо достав из холодильника трехлитровую банку, разлила по стаканам квас. Он оказался таким кислым, что у Аревик выступил пот; при этом мелькнула мысль, неужели настоящая Катя любила это пойло? Но, наверное, любила, иначе б мать не подала его…

– Катюш, ты меня помнишь?

– Нет, – Аревик задумчиво покачала головой.

– Извините, – Аня посчитала нужным вмешаться, – не знаю, как вас зовут…

– Татьяна Ивановна.

– Меня – Анна. Татьяна Ивановна, я консультировалась со специалистами, – она достала бумажку, – сама я не разбираюсь в этом, но они сказали, что у Кати ретроградная амнезия.

– Это что, болезнь такая?

– Это потеря памяти. Вообще, как они сказали, амнезия бывает четырех видов: антероградная – когда человек забывает все, что связано непосредственно с травмой или стрессом. Знаете, когда говорят, вот, шел по улице, увидел автомобиль, потом удар и дальше ничего не помню; притом, что сознание он мог и не терять. Ретардированная амнезия – когда сразу после стресса человек все помнит, а потом забывает. Фиксационная – это болезнь пожилых людей, которые плохо помнят, происходившее пять минут назад, но в мельчайших подробностях рассказывают свое детство. И, наконец, Катин случай, когда человек утрачивает воспоминания о прошлом, но рефлекторно помнит только свое имя. Так что ничего загадочного. Подобные случаи давно известны медицине…

– Но их лечат? – перебила Татьяна Ивановна, не слишком интересовавшаяся теорией.

– Конечно. Существует два варианта – гормональный, но врачи сами не советуют пичкать человека лишними гормонами. И второй, типа, «клин клином». Знаете, как в сериалах – попал под машину, например, и сразу все вспомнил.

– Не дай Бог!

– Я тоже так думаю. Тем более, она дома, и постепенно сама адаптируется к знакомой обстановке. Вы ей тут фотографии покажите, расскажите, кто есть кто…

– Ой, да, конечно! А это, значит, вы нашли ее?

– Ну, так получилось… – и Аня принялась излагать легенду о том, как, проходя мимо, увидела сидевшую на остановке девушку, потом весь вечер наблюдала за ней с балкона и, наконец, решила подойти, заподозрив неладное.

– А я не помню – когда, что со мною случилось… – горестно произнесла Аревик, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Кстати, приезжал твой парень, у которого ты ночевала третьего дня, – вспомнила Татьяна Ивановна, – машина у него такая шикарная…

Аня выстрелила в Аревик взглядом, но та, словно и вправду, пребывала в состоянии анабиоза.

– И что? – спросила Аня, – я пыталась вызвать в ней хоть какие-нибудь ассоциации, но все бесполезно, хотя не может же у такой красавицы не быть молодого человека. Вы ему рассказали о ее состоянии?

– Я звонила ему, но у него самого горе – брат погиб, так что ему не до того.

– Какой кошмар! – Аня всплеснула руками, – но согласитесь, надо думать о живых. Мертвым-то, им что?..

– Конечно, надо сообщить ему, что Катюша нашлась. Телефон его на подоконнике.

– Ну, не сейчас. Пусть она хоть в себя придет, – тем не менее, Аня подошла к окну и взяла визитку. Долго и внимательно изучала ее, а потом вынесла окончательное решение, – нет, не сейчас… а с работы ее не искали?

– Так она ж не работает. Она последние дни ходила, искала работу, но так и не нашла. В какой-то обувной магазин приглашали, но она не согласилась почему-то.

– В наше время безработные, не редкость, – Аня махнула рукой, – кстати, Кать, если у тебя такая ситуация, могу устроить тебя к нам в «Сфинкс». Знаешь такую гостиницу?

– Нет, – честно ответила Аревик.

– Ой, хорошо бы! – воскликнула Татьяна Ивановна, – знаете, с одной пенсией-то так тяжело! Пока Катюша работала в магазине, хоть три тысячи получала – и то легче было. Но она ж у меня девочка с характером – чуть не по ее, хвостом вильнет…

– А вы вдвоем живете, да? – Аня оглядела комнату.

– Муж у меня давно умер; других детей нет. Представляете, что я пережила, когда Катюша пропала?..

– Да уж, – заключила Аня глубокомысленно, – но хорошо то, что хорошо кончается. Я думаю, со временем все у нее восстановится. А теперь мне пора идти. Татьяна Ивановна, всего хорошего. Кать, не проводишь меня до остановки?

– Конечно, провожу, – Аревик с готовностью поднялась.

– Может, покушаете? – спохватилась Татьяна Ивановна.

– Нет, спасибо. Мне, действительно, пора. Надеюсь, больше Катя не потеряется.

– Теперь я дома, – ответила Аревик безрадостно.

– Возвращайся побыстрее, Катюш, я пока обед разогрею, – Татьяна Ивановна поймала Катину руку, словно не желая с ней расставаться, но не почувствовала ответной реакции.

– Все не так уж плохо, – сделала вывод Аня, когда они отошли от калитки метров на двадцать, – родственников минимум; работы нет; зато есть богатый любовник.

– Почему ты думаешь, что любовник? – растерялась Аревик.

– Нет, почитатель таланта, – Аня рассмеялась, – меценат, который тебе по десять штук отстегивает… а, вообще-то, ты стерва. Могла б и с матерью поделиться, а то она, бедная, концы с концами еле сводит со своей пенсией, а ты… Кстати, насчет работы, я серьезно. Завтра вечером позвони, а я с начальством пока переговорю, – Аня махнула рукой, останавливая маршрутку, – пока, подруга. Будь умницей.

По инерции Аревик поплелась в свой… «старый» или «новый» дом – ничего другого ей просто не оставалось.

* * *

Проснулась Аревик с тяжелой головой, совсем не чувствуя себя отдохнувшей. Вернее, первая мысль, еще питавшаяся прошлыми ощущениями, была спокойной и умиротворенной – она подумала, что сейчас достанет из холодильника коробочку кефира, сделает бутерброд с сыром и перейдя через двор, окажется в привычном обществе медвежьего семейства и молчаливой, отлитой из металла русалочки. Но мысль эта прокатилась, как большой мяч, который, подпрыгнув, исчез в овраге с таблетками. Тут-то голова и наполнилась тяжестью…

Осмотрела комнату, к которой вчера уже начала привыкать, но сегодня будто забыла, и приходилось все начинать заново.

Весь прошедший вечер они с «матерью» провели за просмотром семейных альбомов. Аревик с любопытством смотрела на голенького младенца, ползавшего по постели. Потом младенец подрос, облачился в розовое платьице и отрастил косички. Потом косички исчезли, а в руках появился портфель. При всех этих превращениях постоянно присутствовали какие-то незнакомые люди, никак не ассоциировавшиеся с понятием «мать», «отец», «дядя Боря» (или он был не Борей?..)

Потом повзрослевшая девочка вышла замуж. Вот, жениха Аревик разглядывала долго и внимательно, прикидывая, как выглядела рядом с ним, и пришла к выводу, что Катя – дура, раз ушла от такого красавца с капитанскими погонами (особенно после того, как он нес ее на руках через какой-то мостик). …Может, его еще можно вернуть, ведь, сколько семей восстанавливаются после развода?.. – но эта мысль была мимолетной, и просуществовала лишь до тех пор, пока страница альбома не перевернулась.

Вообще, наплыв информации оказался настолько огромным, что часам к десяти Аревик перестала в ней ориентироваться, а Татьяна Ивановна все рассказывала и рассказывала о чем-то своем. Казалось, ей самой приятно окунаться в воспоминания, ведь одно, делать это мысленно, охватывая взглядом знакомую хронологическую таблицу, и совсем другое – вслух, пересказывая мельчайшие детали.

Наконец Аревик призналась, что устала. Мать разочарованно вздохнула, видимо, оттого, что Кате так не удалось ничего вспомнить самостоятельно, но потом они обе решили, что ночь должна все расставить по своим местам.

И вот ночь прошла. Ничего не изменилось (да и не могло измениться), если не считать, конечно, отяжелевшей головы, не желавшей больше воспринимать никакой информации.

Аревик долго прислушивалась к посторонним звукам, и только определив, что Татьяна Ивановна на улице, все-таки встала. Неизвестно, во сколько вставала «настоящая» Катя, но часы показывали половину седьмого.

…Это она меня разбудила, – подумала Аревик, глядя на огромную черную муху, ползавшую по потолку. Выполнив свою миссию, муха угомонилась; счастливая – она могла спать даже вниз головой, а Аревик поняла, что больше заснуть не сможет. Но и просто лежать с открытыми глазами было невыносимо – какой-то беспричинный страх, исходивший от мебели, от вещей, от всего дома спрессовывался внутри так плотно, что сердце даже начинало пропускать удары. Отсюда надо было бежать немедленно!.. С другой стороны, если быть реалистом, то бежать ей пока некуда, и сюда придется возвращаться, по крайней мере, ночевать. Ох, это спасительное, так внезапно возникшее слово «пока»! Какой глубокий смысл в нем заключен! Оставалось только найти ему материальное воплощение.

Аревик выскользнула из постели (за последние ночи ей так понравилось спать голой, что она решила узаконить это приятное нововведение); сладко потянулась. Да, диван здесь гораздо удобнее, чем в ее прошлой жизни, хотя на нем пока и не удалось по-настоящему выспаться. (Опять это «пока»!..) Чуть раздвинув шторы, выглянула на улицу, и увидела Татьяну Ивановну, склонившуюся к грядкам. Вот бы проскочить мимо нее незамеченной!.. Нет, это вряд ли удастся, зато появилась возможность спокойно умыться, позавтракать, накраситься и уж потом, быстро пролепетав «доброе утро», сбежать в большой город, где, и Аревик, и Катя, по существу, были равны, теряясь в многолюдной толпе.

Аревик набросила халат, пахнущий… как странно, это ведь ее запах. Запах ее дезодоранта и ее тела, но обоняние отказывалось признавать его своим. …Неужели так будет всегда? Нет, когда-нибудь я привыкну, если, конечно, до этого не сойду с ума… а курить-то как охота!..

Чай у Татьяны Ивановны был хороший, гораздо ароматнее того, что обычно покупала Аревик, и сыр лежал в комплекте с колбасой, а не что-либо одно, на выбор. А еще овощи! Аревик поняла, что они сорваны в огороде к ее пробуждению, и еще пахнут солнцем. Вот это, конечно, здорово – не то, что блеклое и безвкусное тепличное изобилие, заполнявшее рынок.

После завтрака Аревик вернулась в комнату. …Блин, дура! И как я не догадалась «стрельнуть» у Ани сигаретку?.. Надо срочно валить в город!.. Она открыла шкаф, так как топик требовал стирки. Нельзя сказать, что гардероб поражал богатством выбора, но он в корне отличался от ее собственного, утраченного навсегда.

…Интересно, что стало с теми моими вещами?.. Об этом Аревик как-то не задумывалась, и сейчас не могла решить, жаль их ей или в новой жизни им нет места? В целом, пожалуй, не жаль, но кое-что я б оставила… хотя размеры уже не подойдут… Аревик не спеша двигала туда-сюда десяток вешалок, разглядывая вещи, и не могла определиться. Все какое-то непривычно яркое… и тут в очередной раз поймала себя на мысли, что ведь и сама стала другой – теперь ей не надо прятаться под личиной «серой мыши». Достала короткое белое платье; усмехнулась, подумав, что будет похожа на собственный негатив, так как обычно кожа у нее была светлой, а одежда – темной. Примерила. Естественно, платье сидело идеально, ведь это же было ее платье.

– Доброе утро, – появившись на крыльце, Аревик улыбнулась. Она минуты три репетировала эту улыбку перед зеркалом, и, вроде, получилось более-менее естественно, потому что мать выпрямилась, улыбнувшись в ответ.

– Доброе утро, Катюш. Куда это ты в такую рань?

– Хочу по городу побродить, пока не жарко. Может, вспомню что-нибудь, – выдала она «домашнюю заготовку».

– Это правильно, – Татьяна Ивановна кивнула, – только не заблудись. Может, записку с адресом в карман положишь?

– Я паспорт взяла.

– Молодец, дочка. Смотри, и платье откопала…

Внутри у Аревик все замерло.

– Так жарко ведь, – сказала она неуверенно.

– Я ж тебе еще неделю назад о нем говорила, но ты ответила, что оно немодное. Влезла в джинсы…

– Ну, модное – не модное, – Аревик облегченно вздохнула и даже улыбнулась, – зато удобное.

– И я тебе то же самое говорила. Ты когда придешь, чтоб я не волновалась?

– Ой, не знаю. Но я позвоню, если буду задерживаться.

– Лучше не задерживайся – ты еще такая слабенькая. Домой из города на чем поедешь?

– На любой маршрутке, где написано СХИ. (Этот вопрос они обсуждали вчера вечером).

– Правильно. Ну, иди. Ты не забыла, что вечером должна позвонить Ане?

– Нет. Кстати, может, поищу этот «Сфинкс» и сама зайду к ней, – Катя вышла за калитку, а Татьяна Ивановна смотрела ей вслед и думала, что произошедшее очень изменило дочь. А если б она еще знала, куда та направилась первым делом, то и вовсе была б шокирована!

Аревик зашла в магазинчик на остановке, с интересом оглядела витрины – бытовая химия ее не интересовала, а вот «сопутствующие товары»…

– Кать, ты чего ищешь?

– Я?.. – Аревик испуганно обернулась.

– Кстати, спасибо, что сказала Андрею обо мне. С меня магарыч, – девушка за прилавком приветливо улыбалась.

– А как же… – растерянно пробормотала Аревик, даже не представляя, кто такой Андрей, и что такого она ему сказала. Но, наверное, что-то хорошее, раз ей положен «магарыч».

– Ты что, забыла, где что стоит? – девушка засмеялась, – чего тебе дать? Пепси?.. Мороженое?

– Нет, не пепси… (…знать бы, как зовут эту продавщицу… Катя ведь наверняка знала… Бежать надо отсюда!..) Голубой «Next» есть?

– В смысле, сигареты? – удивилась девушка.

– Ну да, а что?

– И давно ты закурила?

– Закуришь от такой жизни, – Аревик махнула рукой, по привычке протягивая десятку – столько стоили сигареты в ближайшем от ее дома киоске.

– Кать, ты чего? – девушка смотрела на нее укоризненно, – «Next» – одиннадцать рублей. Будто не знаешь. Ты, вроде, это… – продавщица неопределенно покрутила рукой в воздухе, видимо, не решившись поднести палец к виску.

– Я просто забыла, – Аревик бросила на прилавок еще рубль, схватила пачку и не прощаясь, выскочила наружу. Перебежав дорогу, прыгнула в первую же остановившуюся маршрутку, и только устроившись на самом заднем сиденье, перевела дух – здесь, кажется, никто ее не знал. …Хотя с чего я так решила? – она вглядывалась в незнакомые лица, с ужасом сознавая, что потенциально каждый из них мог оказаться Катиным знакомым, – ерунда, я ж потеряла память. Надо просто объяснить это им всем…

Таким образом она пыталась успокоить себя, в душе прекрасно отдавая отчет, что превратилась не в беспомощного младенца, которому приходится всему учиться заново, а является просто другим человеком, и со стороны это должно быть очень заметно. …И что с этим делать? Бежать в другой город? А там?.. Без денег, без жилья, без работы; тут хотя бы есть Анна, которая не бросит… Короче, никуда я отсюда не денусь…

Аревик так пристально рассматривала пассажиров, что сидевший на заднем сиденье парень, многозначительно подмигнул. Пришлось торопливо отвернуться к окну. …Эта чертова Катя! Как же отделаться от нее?! Где у нее заведомо нет знакомых?.. И внезапно Аревик придумала – в ЖЭУ-24! Вот, где та на сто процентов никогда не бывала!

Доехав до знакомой остановки, Аревик свернула в знакомую арку и оказалась в знакомом дворе. Остановилась, пытаясь обнаружить какие-либо перемены. Нет, все, как прежде – вон, Владимир Васильевич из третьего подъезда пошел в свой офис… Взгляд невольно опустился на циферблат часов. …Как странно, без двадцати девять – я, вроде, пришла на работу…

Ноги сами собой сделали шаг, потом еще, и остановилась Аревик только у знакомой двери, так и не решив, что же собирается делать. Ощущение жизни, о которой ей все известно, в которой не надо бояться никаких неожиданностей, но в которую нельзя вернуться, путем непонятных биохимических реакций превратилось в подступившие к глазам слезы.

Аревик опустилась на скамейку возле подъезда и наконец-то достала сигарету. Чиркнула забытой кем-то зажигалкой, и та загорелась. Это была первая удача за сегодняшний день. С удовольствием затянулась, глядя на чуть выступавшее над уровнем асфальта окно; представила картинки под стеклом, шкафы с папками. Наверное, слезинки все-таки выкатились бы наружу, если б громкие мужские голоса не отвлекли ее от мысленного созерцания замечательного уголка, где раньше ей удавалось скрываться ото всех.

– …Сергеич, а ты мудро на кладбище не поехал.

– Виталь, ну, чего я там не видел?

– Не, я б тоже не поехал, но шеф обязал. Сирота, говорит, кто ее хоронить будет? А говорят еще, что самоубийц на кладбищах не хоронят…

– Куда ж их девать? – Сергеич рассмеялся, – тем более, в наше время. Кому там надо, убийца ты или самоубийца?..

Слесаря курили, стоя всего в десятке шагов и абсолютно не узнавали своего диспетчера. Это выглядело даже более противоестественно, чем Татьяна Ивановна признавшая в ней дочь. Значит, зря человеку кажется, будто он оригинален своим внутренним содержанием – внешность, и только внешность…

– Знал бы ты, как она воняла, эта чеченка, – Виталик поморщился при одном воспоминании.

– Так жара – чего ты хотел? – философски заметил Сергеич.

– Жара… В морге-то она в холодильнике лежала, сам видел. И все равно воняла. Чеченка, и есть чеченка…

– Хватит тебе. О покойниках плохо не говорят.

– А я разве плохо говорю? Я говорю, как есть. Хорошо, хоть шеф потом стакан налил.

– Помянуть – это святое…

– Кого там поминать?! Тьфу!.. А сегодня еще ее комнату освобождать. Трусы грязные перебирать, очень оно мне надо?.. Кстати, тебя это тоже касается.

– Нет уж, – Сергеич отгородился от собеседника ладонью, – у меня знаешь, сколько заявок со вчерашнего дня осталось?

– А я шефу настучу, – ехидно предупредил Виталик, – сегодня к вечеру машина придет, так что все вызовы отменяются. Он мне уже ключи от комнаты отдал.

– А мебель тоже на свалку? – сориентировался практичный Сергеич, – а то мне шкаф бы на даче поменять.

– Мебель останется новым жильцам.

– Тогда я лучше поработаю, – Сергеич махнул рукой.

– Ну и зря. Может, чего другое полезное найдешь, – Виталик опустился на скамейку рядом с Аревик.

– Да откуда у нее полезное? Она нищая, как церковная крыса, – Сергеич присел рядом.

– И то правда… слушай, Сергеич, может, на ее место нормальную девку возьмут, а?

– Девку – это не проблема. Сколько их сейчас, бездомных, а тут комнату дают…

– Уж больно страшные они все почему-то.

– А тебе фотомодель нужна? – Сергеич усмехнулся, – гляди, Нинка тебе когда-нибудь яйца открутит и собакам выбросит.

– Кто, Нинка?! – возмутился Виталик, – она у меня по струнке ходит… ну, пока я трезвый, конечно.

– Ладно заливать-то, – Сергеич похлопал Виталика по плечу, – а то, я не помню, как она тебя скалкой охаживала?

– Так я ж говорю, когда трезвый, – Виталик смутился.

– Я думаю, тебе лучше пьяным приходить, чем другую бабу завести, а то и на крыльцо незачем выйти будет.

– Подумаешь, испугал, – фыркнул Виталик, – да у меня их знаешь сколько? И ничего, пока еще есть, что почесать на крыльце, – он неожиданно повернулся к Кате, – а у вас, девушка, тоже проблемы с сантехникой? Могу помочь – в цене сойдемся.

– Пошли, балаболка, – взглянув на часы, Сергеич потащил Виталика к двери, и Аревик не успела ничего ответить.

Чувство раздвоения, когда ты, вроде, и жива, и мертва одновременно, причем, в двух ипостасях сразу, несло в себе жуткое смятение. Как можно совершать поступки, не зная, кто ты на самом деле? Желание самоутвердиться, заявить о том, что существуешь (неважно, в качестве Аревик или Кати), стало единственной на данный момент потребностью. Она почувствовала себя затравленным зверем, которому остается только биться за жизнь до конца. Сознание пыталось зацепиться хоть за что-то реальное, и самым реальным оказался Виталик со своими гнусными намеками. А она еще когда-то жалела его, дура! …Значит, сейчас он собирается в мою квартиру… – Аревик выбросила сигарету. Еще не определив конкретных действий, она точно знала главную цель – суметь доказать себе и другим, что существует. И она сделает это! Здесь, как в спорте, и «родные стены» должны помогать.

Она поднялась и медленно пошла через двор. Знакомая дорожка, скамейки, заборчик, деревья, детская песочница, гаражи, сбитая табличка на втором подъезде, надпись «Гена – козел», небрежно сделанная черной краской возле третьего… Все это настолько переполняло сознание воспоминаниями и ощущениями, что Аревик поймала себя на ужасной мысли, будто ее прежняя внешность возвращается вместе с прошлой жизнью – все было так натурально…

Только почему тогда она идет домой, а не на работу, и где ее кефир? Может, она и идет за кефиром, потому что вчера забыла купить его? Резко остановилась прямо посреди двора, судорожно раскрыла сумочку и достала зеркало. Слава богу, на нее смотрело испуганное, но симпатичное лицо, к которому она уже успела привыкнуть.

Закрыла глаза и несколько раз глубоко вздохнула, прежде, чем продолжить путь. …Так что же я собираюсь сделать? – эта мысль казалась спасительной, отрывающей от ненужного прошлого; и ответ уже крутился в голове, но она пока не решалась его озвучить. Он был сродни инстинкту, и исходил от стаи бродячих собак; от кошки, рискованно устроившейся на перилах балкона; от невидимых воробьев, чирикавших в ветвях; даже от каждого дерева – он звучал ото всюду, окутывая своим навязчивым многоголосьем…

Увидев знакомую дверь подъезда, Аревик механически полезла в сумочку, но вспомнила, что это не ее сумочка, и там нет нужного ключа. Хотя, не так – это ее, но совсем не та сумочка… Опустилась на пустую скамейку и вновь закурила. Третья сигарета с утра – никогда она не курила так много, но ведь теперь надо запастись никотином на весь вечер.

С каждой затяжкой голоса, шептавшие ей подсказку, будто затихали. Да они стали больше и не нужны, ведь она поняла их, и теперь совершенно не требовалось облекать все в слова. Аревик курила, упрямо разглядывая трещинку в асфальте, из которой вылез растерянный муравей и замер, озирая открывшийся вдруг мир. Наверное, и она походила на этого муравья.

Приближающихся шагов она не услышала, только шорох, и заранее знала, что так шуршат мусорные пакеты, которые выдавались уборщицам в ЖЭУ-24. Подняла глаза. Ну, конечно – это они, целая пачка. Аревик уставилась на пакеты, словно пытаясь наметанным глазом определить точное количество, но на самом деле она просто старалась не смотреть на обладателя руки в застиранной футболке, прижимавшей их к груди.

– Послушай, девочка, – Виталик остановился, оценивая незнакомку целиком – от аккуратного розового педикюра до слегка растрепанных, выгоревших на солнце волос, – тебе не кажется, что мы встречаемся слишком часто? – он присел рядом, – может, имеет смысл познакомиться поближе?

– Катя, – Аревик повернула голову в его сторону.

– Виталик. Слушай, а почему я тебя раньше не видел? Уж в этих домах я знаю каждую собаку; по крайней мере, в лицо.

– А у собаки есть лицо? (…И к чему я это спросила?..)

– Умная, да? – обиделся Виталик, вновь сгребая мешки и собираясь встать. Такое завершение отношений Аревик не планировала, и, вообще, по ее расчетам, он должен был вести себя совсем по-другому.

– Подожди, а… – она растерялась, не зная, что спросить, но Виталику оказалось достаточно и этой короткой, бессмысленной фразы – на лице появилась улыбка, а в глазах радостный блеск.

– Слушай, есть идея, – он снова уселся рядом, – у меня есть ключи от пустой хаты. Может, я сгоняю за пойлом, да посидим?

Аревик торжествовала. Великий План, осуществить который она пыталась всю жизнь, удался с первого раза, причем, безо всяких усилий. Она сразу почувствовала себя свободнее (ну, до поры до времени, конечно), и даже решилась спросить:

– А чья это квартира?

– Одной знакомой, скажем так. Но не бойся, туда никто не придет, – поспешил успокоить Виталик.

– Это твоя любовница? – осмелевшая Аревик хитро прищурила глаз.

– Боже упаси! – при этом Виталик сделал страшное лицо, – видела б ты ее! Столько водки я не выпью.

– А почему у тебя ключи от ее квартиры?

– Тебе-то какое дело? Я сказал, все чисто, значит, чисто.

Аревик подумала, что расспросами может спугнуть его. Нет, она выскажет ему все потом – тогда она за все отыграется.

– Просто так, к слову, – она пожала плечами.

– Тогда пошли.

Дверь оказалась опечатана полоской бумаги с синей печатью. Аревик не стала спрашивать, кто и почему это сделал, а Виталик, ничего не объясняя, с видом хозяина повернул ключ; войдя, включил в коридоре свет. Тяжелый, спертый воздух невидимой стеной остановил Аревик на пороге.

– Ну и воняет тут, – поморщился Виталик, – наверное, крыса сдохла где-нибудь. Ты открой окна, а я в лавку; я мухой, – он захлопнул дверь и для верности закрыл замок на два оборота.

Аревик вошла в комнату и остановилась. Мерзкий запах уже заполнил ее легкие и стал казаться естественным. Может, он был здесь и раньше, просто она не замечала его?..

Упаковки от лекарств с полу исчезли, но все остальное осталось по-старому. Заглянула в ванную – даже футболка с бурыми пятнами вина все еще валялась в углу. Аревик подумала, что ей даже нечего взять отсюда на память. У той же Кати есть целые альбомы фотографий, а у нее?.. У нее, вроде, нет прошлого. Хотя, почему «вроде» – у нее его, действительно, нет! Она создана, чтоб начать новую жизнь.

Раздернув шторы, Аревик открыла окно. Утренний, еще прохладный воздух ввалился в комнату, вытесняя запах смерти. …Да-да, не трупный запах, а, именно, запах смерти, – подумала она, – в этих словах есть существенная разница…

Прошла на кухню. На всякий случай, открыла ящичек, где хранила деньги и документы, но он был пуст. Впрочем, это вполне естественно; другого она и не ожидала. Раскрыла кухонное окно и увидела спешащего к подъезду Виталика. …Надо быть естественной, и все получится… Но тут появился страх. Хотя, что толку поддаваться ему, если в двери уже повернулся ключ?..

– Вот и я, – раздался веселый голос, – как ты тут?

– Такое впечатление, что здесь кто-то умер.

– Я ж говорю, крыса сдохла, – Виталик прошел на кухню и с ходу выставил бутылку портвейна, полбуханки хлеба и банку консервов, – а это тебе, – он отдельно положил пакетик конфет за девятнадцать рублей. Аревик точно знала цену, потому что иногда покупала себе такие же, самые дешевые.

– Спасибо, – она взвесила пакетик на руке. Нет, сладкого ей сейчас не хотелось.

– Так, и где тут у нее посуда? – засуетился Виталик.

– Там, – Аревик указала на шкафчик, висевший над столом.

– А ножи-вилки? – он поставил на стол тарелки и стаканы.

– Здесь, – Аревик выдвинула ящик стола.

– Откуда ты все знаешь? – голос его стал подозрительным, – ты что, знакома с ней?

– Нет, конечно (…рано… еще рано… еще не произошло самого главного…), – Аревик пожала плечами, – у всех женщин на кухне все лежит одинаково (как все будет потом, неизвестно, но пока начавшаяся игра ей нравилась).

Виталик, как истинный джентльмен, порезал хлеб, открыл консервы и аккуратно напил вино «по рубчик».

…Черт возьми, как, оказывается, приятно быть красивой женщиной, – подумала Аревик, – за тобой ухаживают…

– Ну, давай, Кать, за знакомство.

Пил Виталик торопливо, большими глотками, словно стремился поскорее перейти невидимую черту, за которой почувствует себя, то ли проще, то ли увереннее. …Костя пил так же жадно… Сама Аревик отпила меньше половины …Нет, на выставке вино было лучше, – ей пришлось взять конфету.

Виталик поставил пустой стакан. Смачно занюхал хлебом, подцепил на вилку кусочек рыбы, который, правда, тут же упал обратно в банку; махнул рукой и закурил.

– Кать, а где ты работаешь? – спросил он, видимо, первое, что пришло на ум.

– Нигде.

– Все понятно, – Виталик снова наполнил стакан, – свободная художница… и много за ночь выходит? Ты учти, денег у меня нет – если только еще бутылку взять. Такой расклад устраивает, чтоб потом претензий не было?

Аревик не ожидала, что разговор примет такой оборот. Она покраснела, открыла было рот, но слова в голове рождались какие-то не те. …Да, я согласна и претензий не будет, но не потому, что такая, как он думает, а потому что… потому что… потом он узнает, почему!..

– Давай, – Виталик поднял стакан, расценив ее молчание, как согласие, – странный вы все-таки народ – бабы. Не, с другой стороны, я только «за», хотя и непонятно…

Он выпил и все-таки сумел выудить рыбку. Аревик держала стакан, пристально наблюдая, как он жует. Чувство брезгливости еще не обрело полную силу, но уже оформилось и не двусмысленно заявляло о себе. Но она должна сделать это!..

– Пей, ты чего? Или ты бесплатно работаешь? – Виталик рассмеялся удачной шутке.

Аревик вдруг поняла, что если не выпьет, то никакая жажда мести не сможет заставить ее… вот, был бы на его месте хоть кто-то другой!.. Она выпила до дна; судорожно сглотнула слюну. …Какая же все-таки гадость!.. Зато напряжение, вроде, спа́ло, но при этом потерялся внутренний контроль – придуманная схема уже не казалась убедительной, а помутившийся взгляд, ощупывавший ее лицо и грудь, сделался и вовсе мерзким.

– Ну что? – Виталик привстал, нависая над столом, – пошли в койку? Или нет, – он снова сел, – а ты можешь… ну, это… знаешь, раздеться, чтоб, как в кино?.. – он полез в карман, – вот, «стольник» у меня остался, – давай, а?

Губы Аревик скривились в совсем несвойственной ей презрительной усмешке.

– Ах ты, сучка, ты, сучка… – Виталик понимающе покачал головой, – это ты хочешь унизить меня, да? Вроде, за твою вонючую дырку платят больше, да? Но учти, мужики не любят, когда их унижают. Тебе что, это не объясняли? А ну, раздевайся!

И тут произошло неожиданное. Аревик сама не поняла, как вскочила и схватила лежавший на столе нож.

– Ты чего?.. – сначала Виталик смотрел удивленно, а потом рассмеялся (только сейчас Аревик заметила, что у него не хватает одного зуба, и это делает его похожим на старика), – это игра такая, да? Некоторые любят, чтоб их привязывали к кровати, а тебе нравится изображать террористку? Чтоб тебя сперва обезвредили, а потом имели, да? Хорошо, – он встал и протянул руку, – давай сюда!

– Не подходи… – Аревик неумело взмахнула ножом.

– Конечно, я не подхожу, – Виталик сделал шаг вперед, – натурально у тебя получается, только размахивай поаккуратнее. Если ты меня порежешь, игры закончатся.

Его влажные пальцы коснулись шеи Аревик, сползли вниз, замерев на верхней пуговке платья. Рука Аревик дрожала от напряжения, и она уже не ощущала ее – это, вроде, была и не ее рука. Пуговка расстегнулась, и пальцы скользнули дальше, добравшись до следующей пуговки.

– А мне нравится, черт возьми, – довольно сказал Виталик, – это, и правда, возбуждает.

Вторая пуговка выскочила из петли. Рука юркнула под ткань, сжав уместившуюся в ладони грудь, и в этот момент Аревик окончательно перестала контролировать себя. Совершенно неосознанно она сделала резкий выпад и замерла, встретив мягкую податливую преграду. Глаза Виталика вдруг округлились, вылезая из орбит, и в уголках губ появилась кровь.

Не дожидаясь, пока она брызнет фонтаном, Аревик оттолкнула от себя падающее тело. При этом у нее хватило ума (или везения), чтоб не вытащить лезвие из раны, иначе б вся она оказалась в крови, а так… она внимательно осмотрела себя – руки не в счет, и всего одно пятнышко на подоле. Это совсем не страшно. Это даже не заметно! …Но как все получилось, ведь я хотела сделать совершенно не то?..

Осознание пришло, только когда медленно оседавшее тело, наконец, рухнуло, ударившись головой о пол. Рот при этом открылся, из него побежала кровь, а вмиг остекленевшие глаза вперились в потолок. Аревик смотрела на него… и ничего не могла вспомнить, тем не менее, результат лежал прямо перед ней.

Ни раскаяния, ни угрызений совести не было, только вопрос – зачем я это сделала?.. С опаской переступила неподвижное тело. …Надо переодеться… Зайдя в комнату, открыла шкаф. …Боже!.. Я никогда не смогу это надеть! Все это не мое! Надо просто бежать!.. Но сначала вымыть руки!..

Свежая кровь смывалась легко и бесследно. Аревик еще раз взглянула на пятно. …Надо бы застирать его… а если сюда войдет кто-нибудь?.. Возможность такого исхода наполнила ее ужасом. Она подхватила сумочку; огляделась. Нет, больше у нее ничего не было. Выглянув на площадку, прислушалась и выскользнув наружу, тихонько прикрыв за собой дверь; даже поправила отлепившуюся бумажку с печатью.

Во дворе играли дети. У входа в ЖЭУ толпились люди, но они были слишком далеко, чтоб разглядеть ее. Да, собственно говоря, пусть разглядывают, мало ли кто ходит по двору?.. И только сейчас ей пришла мысль об оставленных отпечатках пальцев. Нет, все обойдется, все будет хорошо…

Свернула за угол, обошла дом с другой стороны и снова появилась во дворе, как ни в чем ни бывало. Еще через минуту она оказалась на улице, и тут силы покинули ее. Кое-как дойдя до остановки, Аревик плюхнулась на лавочку и закурила; опустила взгляд. …Чертово пятно! Надо немедленно избавиться от него, но как? Даже если поехать домой… так я все равно не знаю, где и в чем там стирают, а просить ту женщину… Господи, я в западне!.. Только Анна может помочь!.. Мысль эта была самой четкой среди творившегося в голове хаоса – остальные настолько перепутались, что Аревик даже стало казаться, будто никого она не убивала, и это лишь сон… если б не кровавое пятно.

Она спросила двух парней в шортах, где находится гостиница «Сфинкс», но те только недоуменно пожали плечами. Возле остановки остановилась желтая «Волга» – похожая на ту, в которой они с Анной ехали вчера.

– Где гостиница «Сфинкс», не подскажете? – Аревик наклонилась к открытому окну.

– Садись. Полтинник, – не долго думая, объявил водитель.

Пожалуй, это было лучшим вариантом. Аревик уселась на заднее сиденье и захлопнула дверцу. Машина развернулась и проехав метров триста, остановилась.

– Вон, слева, – водитель обернулся, – крыльцо видите?

Аревик взглянула в окно – яркий фасад здания украшала надпись «Сфинкс».

– Спасибо, – сунув деньги, она вышла.

По улице двигались совершенно посторонние люди, и кому какое дело до пятна на ее платье? Аревик успокоилась настолько, что подумала, может, зря приехала сюда? С другой стороны, а куда ей еще ехать?..

На высоком крыльце стоял охранник, переминаясь с ноги на ногу – стула возле него не было, а стоять он, видимо, устал. Аревик поднялась по блестящим, влажным ступеням. Охранник распахнул перед ней стеклянную дверь, за которой находился другой мир, совсем не вязавшийся с целью ее визита. Одна ковровая дорожка вела вглубь длинного коридора, другая поднималась на второй этаж; блестящие металлом потолки, огромная ваза с живыми цветами. За стойкой сидела Анна и внимательно смотрела на экран монитора. Аревик казалось, что шаги не слышны на мягкой дорожке, но Анна повернула голову.

– Привет, – ее лицо озарилось улыбкой, но когда Аревик подошла, улыбка пропала, – ты чего такая? Что-то случилось?

– Можно с тобой поговорить? – Аревик огляделась, ища укромный уголок.

– Конечно. Лиза! – крикнула она в пространство, и в коридоре возникла девушка в синем фирменном, то ли платье, то ли халате, – посиди минут десять. Я пойду, покурю.

Аня встала, и они вышли на улицу; остановились подальше от охранника и поближе к пустым автомобилям на стоянке.

– Что случилось? – Аня достала сигареты.

– Мне кажется, я убила человека.

– Что значит, кажется? – видимо, неопределенность формулировки выглядела не очень пугающе.

– Вернее, убила… – Аревик указала на пятно, – это кровь.

– Ерунда, – Аня осмотрела пятно, – «Vanish», как говорят в рекламе, справится с любыми пятнами. Сейчас я девочкам отдам, и они все сделают. Кого ж ты убила?

– Ты так спокойно спрашиваешь?.. – поразилась Аревик.

– А что здесь особенного? Мы все время кого-нибудь убиваем, когда занимаем тело. Конечно, не так грубо… – она брезгливо ткнула пальцем в пятно, – понимаешь, смерть – это совсем не страшно. Это настолько абстрактное понятие… ну, что ты смотришь на меня такими глазами?.. Рассказывай, что случилось, а то мне ж работать надо.

В сознании Аревик произошел сдвиг, будто стронулись с места огромные, давно заржавевшие колеса, и мир стал смещаться, принимая какие-то уродливые очертания. …Как я сама не подумала об этом раньше?.. Я ведь уже уничтожила Катю – просто выкинула ее из жизни… или «уничтожила» и «убила» разные понятия? По крайней мере, зрительно они воспринимаются совершенно по-разному…

– Я сама не пойму, как это получилось. Я пошла… в общем, туда, где раньше жила и работала. Встретила парня… я ж говорила, что была ужасно некрасивой, и он всегда издевался надо мной, а тут, понимаешь… я говорила, что у меня никогда не было мужчин… вот, я и решила…

– Трахнуться с ним, – подсказала Аня.

– Ну да, – Аревик опустила глаза.

– А чего стесняешься? – Аня рассмеялась, – это нормально. И что дальше?

– Не просто трахнуться. Там, понимаешь… как тебе объяснить?.. Он и так ненавидел меня, а его заставили участвовать в похоронах, а потом еще собирать мои вещи, чтоб освободить квартиру – она ж ведомственная. Представляешь, что он испытывал ко мне после всего этого? Он, как раз, шел туда, в мою бывшую квартиру. Я хотела… ну, сначала трахнуться, а потом… он же должен все там разбирать, упаковывать, а я б комментировала ему содержание каждого ящика, каждой полки. Понимаешь, чтоб ему страшно стало, будто я вернулась. Он бы с ума сошел. Я в кино такое видела…

– Хороший вариант, – одобрила Аня, – и что?

– А, вот, дальше… я, правда, помню все, как сон. Честное слово, вроде, не со мной это было. Когда он предложил мне раздеться, я вдруг схватила нож и зарезала его.

– Очень интересно, – Аня выбросила сигарету и тут же закурила новую, – значит, говоришь, наваждение какое-то? Вроде, не ты это делала?

– Ну да.

– Плохо дело, подруга.

– Но меня никто не видел! Во дворе только дети бегали!..

– Я не об этом, – перебила Аня, – это ерунда – тело-то чужое. Даже если его засадят в тюрьму, ну, прочувствуешь, что это такое, чтоб потом быть умнее; дай бог, помрешь там и вернешься в портрет до следующего раза. Меня в свое время на костре сжигали. Боль, конечно, дикая, но забавно… (От удивления Аревик открыла рот) плохо другое – похоже, ты не вычистила тело, а оно так тебе идет!.. Бросать жалко будет.

– Что значит, «не вычистила»? – Аревик почувствовала такую же внезапную усталость и головную боль, как в самый первый день своей новой жизни.

– Скорее всего, это не ты, это та Катя убила его. Это она не захотела с ним трахаться. Только, вот, где она пряталась все это время?..

– А так бывает? – изумилась Аревик.

– Бывает. Когда дилетанты берутся за дело. Надо избавиться от нее, иначе она не даст тебе покоя – она будет командовать, и получится, что ты, вроде, у нее на побегушках.

– А как это сделать?

– Ты должна уничтожить в себе ее прошлое. Понимаешь, сейчас она, ничто – у нее фактически нет настоящего, поэтому она держится за счет связей с прошлым; воспоминаний, если хочешь проще. Без подпитки памяти она долго не продержится. Она обезличится и уйдет туда, куда уходят все обычные люди. Поэтому все наши планы меняются. Из дома тебе придется уйти, чтоб не было, ни ее матери, ни фотографий; богатого любовника (жаль конечно), но тоже придется выкинуть из головы…

– А куда ж я денусь? – растерялась Аревик.

– Куда денешься? – Аня задумалась, – работать будешь здесь, в «Сфинксе». Пока горничной. Зарплата – четыре штуки, иногда чаевые перепадают, так что, на жизнь хватит. Потом я устрою тебя администратором, но это не сразу. Жить придется у меня. Я должна контролировать ситуацию, а то она опять выкинет какой-нибудь фортель, типа, сегодняшнего. Потом найдем тебе мужика подходящего, с квартирой – без этого не обойтись. У меня ж тоже есть личная жизнь и строить ее в одной комнате с тобой довольно проблематично.

– Я понимаю, – Аревик опустила голову.

В другой ситуации она б, наверное, благородно отказалась от сделанного предложения, но сейчас понимала, что одной ей не справиться, а уступать какой-то Кате свою новую, только начинавшуюся жизнь, совсем не хотелось.

– Значит, я опять должна потеряться? – спросила она и сама же ответила, – но мать снова начнет меня искать…

– Нет у тебя никакой матери! – бросила Аня с такой злостью, что Аревик замерла на полуслове, – забудь обо всем, что успела узнать об этой семье! Память в данном случае работает только на нее. Если б ты с самого начала все сделала нормально, тогда другое дело.

– Я поняла, – Аревик вздохнула, – но надо же хоть что-то объяснить, чтоб ее мать не поднимала милицию, а то ведь и убийство может вскрыться. И потом, мне нужны хоть какие-то вещи. Я ж не могу ходить в одном платье, а денег… сама знаешь.

– Разумно, – согласилась Аня, – значит так, сейчас пойдешь со мной. Отчистим твое платье, а потом поедешь на Келлера. Я сегодня работаю в ночь, так что до утра тебе сроку, чтоб решить все проблемы, и утром я жду тебя с вещами.

– А что я скажу этой, Татьяне Ивановне?

– Ну, дорогая моя, – Аня развела руками, – я не могу все время думать за тебя. Поворочай немного и своими извилинами.

Они вернулись в гостиницу. Лиза, до этого вальяжно развалившаяся в Анином кресле, мгновенно вскочила.

– Ань, тут мужчина звонил, хотел люкс забронировать, но я посмотрела – у тебя все уже расписано. Он будет, на всякий случай, перезванивать после обеда.

– Пусть перезванивает, – Аня махнула рукой, – Лиз, слушай, Лиля у нас ведь уволилась?

– Да. Наташка одна осталась. Ей послезавтра выходить, а с кем неизвестно.

– Вот и хорошо. Послезавтра, – Аня ткнула в Аревик пальцем, будто в неодушевленный предмет, – она выходит в смену к Наташке. Зовут ее Катя. А сейчас отведи ее к себе, пусть посидит, а ты застирай ей пятно на платье. Видишь?

– Ань, – Лиза скорчила недовольную мину, – мне еще два номера убирать.

– Уберешь. Любка твоя где?

– Она на втором этаже. У нее тоже съехали из полу-люкса.

– Ладно уж, – смилостивилась Аня, – я тебе стольник заплачу. Только ты уже споришь дольше, чем замыть то пятно.

– Идем, – Лиза вздохнула.

Едва они отошли от стойки, как Лизино недовольство улетучилось. Видимо, ей было скучно целый день работать одной и новый человек являлся весьма ценной находкой.

– Ты хоть знаешь, в какую помойку влезаешь? – спросила она, на удивление, весело, – у нас горничные больше двух месяцев не держатся – тяжело ужасно. Я и сама думаю уходить, только, вот, некуда. А тут с чаевыми тысяч пять, иногда шесть получается, да и от клиентов много всего остается – всякие шампуни, дезодоранты дорогущие. Я мужа гелем для бритья, года на два вперед обеспечила, – Лиза засмеялась, – а в прошлое дежурство один «крутой» москвич оставил в номере бутылку «Мартини», даже не открытую, и бутерброды с икрой, десяток, не меньше. Бутерброды Любка сожрала (я как-то брезгаю за чужими доедать), а «Мартини» я домой забрала. Муж, как увидел, взвился сначала – за что это, говорит, тебе такие подарки дарят? Не иначе, говорит, спишь с постояльцами. А тут, какое спать – тут голову приклонить некогда. Он же не представляет, чтоб у людей было столько денег, когда можно запросто оставить бутылку за штуку! А я ему говорю – приходи, посмотри, какой контингент у нас живет…

За разговором они подошли к невзрачной двери, разительно отличавшейся от тех, что вели в номера. Лиза открыла ее ключом, и сразу пахнуло холодом. Щелкнул выключатель. Аревик увидела тесную коморку без единого окна; вдоль стены деревянный стеллаж со стопками постельного белья, на полу какие-то туго набитые мешки. У входа в беспорядке стояли туфли и тапочки самых разных размеров; на двух стульях, сваленная в кучу, синяя униформа. И надо всем этим, словно хобот слона, не поместившегося целиком в этом закутке, огромная металлическая труба.

– Наше жилище, прошу, – Лиза вытянула руку, приглашая войти. Контраст с виденным ранее казался настолько разительным, что Аревик оглянулась, проверяя, не перебрались ли они незаметно в какое-нибудь другое здание, – раздевайся. Хочешь, накинь что-нибудь, или так посиди. Я быстро.

Аревик послушно вылезла из платья, оставшись в одних трусиках, но Лиза, даже не взглянув на нее, взяла платье и вышла, заперев за собой дверь.

Аревик осмотрелась. Единственная тусклая лампочка под потолком делала помещение еще более убогим. Пять шагов в длину и четыре в ширину. За несколько минут Аревик уже закончила экскурсию, повертев в руках кружку с отбитым краем, пролистав красивый журнал на иностранном языке, тоже, видимо, оставленный постояльцами; провела пальцем по стопке наволочек, заглянула в мешок, где оказалось грязное белье. Прямо сверху лежала простыня с бурыми пятнами крови. Аревик догадалась об их происхождении, и она поскорее снова завязала мешок. Не найдя ничего интересного, осторожно сдвинула униформу и села. Вряд ли при этом она могла нажать потайную кнопку, но почему-то раздался грохот, и труба завибрировала. Аревик испуганно вздрогнула, правда, быстро сообразила, что так включается вентиляция.

Потом вдруг снова стало тихо. …Почему в такую погоду здесь так холодно?.. Аревик протянула руку и взяв с полки одеяло, укуталась в него. Мозги ее, словно тоже замерзли. Она так и просидела бессмысленно глядя в одну точку до самого возвращения Лизы. Ей представлялось, что находится она в тюремной камере. Именно так все и должно выглядеть: холод, тишина, пустота, запертое снаружи крохотное замкнутое пространство. …И на это я поменяла свою не слишком веселую, но свободную жизнь, где хоть редко, но могла устраивать себе маленькие праздники?! Не стоило оно того! Точно, не стоило! Может, еще раз умереть, ведь это, оказывается, совсем не страшно и не больно?..

– Ну, как тебе? Нравится? – Лиза вошла веселая, держа на вытянутой руке абсолютно чистое и даже подглаженное платье.

– Ужасно, – призналась Аревик, правда, объяснение дала такое, чтоб Лиза смогла ее понять, – холод собачий, и еще эта штука шумит – оглохнуть можно.

– А спать тут каково, прикинь?

– Спать?.. – Аревик обвела комнатку непонимающим взглядом, – где?

– Как, где? На полу. Раскладушку купить у хозяев денег нету. Вообще-то, по большей части, спать и не приходится – всю ночь драишь номера к утреннему заезду, но если часок удается выкроить, вот, прямо на полу стелешь одеяло и рядом с вонючими туфлями сворачиваешься калачиком… а ты как думала? – Лиза рассмеялась, – администраторам лафа, конечно. Там зарплата десять штук, да еще они клиентов без оформления пускают. А номер здесь три тысячи за ночь, вот, и посчитай. А тут рубашку кому-нибудь погладишь. Ну, дадут тебе стольник, так ведь надо погладить, чтоб и номера успеть убрать… а куда деваться?.. – Лиза вздохнула, и Аревик поняла, что вся ее веселость напускная, но если не пытаться поднять себе настроение, то получится… получится хуже, чем у нее в ЖЭУ.

– Может, я и не буду у вас работать, – сказала Аревик, надевая еще теплое платье.

– Это, как знаешь, – Лиза развела руками, – если, конечно, Анна твоя знакомая, она тебя быстро в администраторы перетащит, у нее ведь с хозяином свои отношения… ну, ты понимаешь. Думаешь, я б пошла твое платье стирать, если б кто другой попросил? Вот мне делать больше нечего!..

Аревик решила, что слово «помойка», употребленное Лизой вскользь, является самым точным. Если б она так не зависела от Анны, если б у нее был хоть малейший вариант, кроме этого, если бы…

– Эй, – Лиза тронула ее за руку, – ты что? Тебя так убила обстановка? Так ты еще не знаешь, что за работа. Надо чтоб в номере не просто было чисто, а все блестело. Не дай бог, хозяин пятнышко заметит! А там зеркала – о-го-го какие, в ванных сплошной металл. Попробуй, чтоб никаких, ни разводов, ни потеков. Сейчас хоть сухо, а осенью, когда дождь!.. Все ж прутся, как есть, а дорожки в холле тоже наши. Через каждый час пылесосим, и крыльцо еще моем…

– Ну да, конечно… – Аревик вдруг расхотелось слушать эти подробности, чтоб заранее не портить настроение, ведь если от нее ничего не зависит, и она вынуждена подчиняться, либо Анне, либо той неизвестной Кате, то какой во всем этом смысл?..

В коридоре Аревик почувствовала приятное тепло, увидела солнце в огромном окне. Как оказывается мало надо человеку для радости!.. Анна оформляла очередных клиентов и только помахала ей рукой. Собственно, Аревик такое прощание устраивало. Она поспешила на улицу, где сухой горячий воздух тут же принял ее в объятия, выдавливая запоздалые мурашки.

Больше бродить по городу Аревик не хотелось. Окружавшие ее незнакомые лица грозили расплыться в приветливой улыбке и… и что тогда делать? Ожидание непредсказуемых встреч заставляло пребывать в постоянном напряжении, а Аревик требовалось успокоиться, забившись в глухую нору, и отсидеться, пока не придет какое-то решение.

Подойдя к остановке, она увидела маршрутку, на которой среди прочих ориентиров виднелись большие буквы – СХИ. Махнула рукой, и дверь открылась прямо перед ней. …Теперь главное, не проехать свою остановку, и еще, чтоб не зашел никто из соседей… Этот страх, проколоться в мелочах… Интересно, как живут разведчики, которые выдают себя за других людей?.. А тут еще убийство… Вдруг милиция раскроет его? Может, тогда, действительно, проще снова уйти в портрет и начать все сначала?..

– …Вы выходите?

Взглянув в окно, Аревик увидела фиолетовую вывеску на одноэтажном домике; кивнула, а внутри все сжалось – кого еще она может встретить?.. Однако по улице удалось проскочить быстро и незаметно, потому что в самое пекло люди предпочитают, либо сидеть в прохладных домах, либо загорать на пляже. Дверь оказалась не заперта, и Аревик тихонько прокралась на веранду.

– Молодец, что так рано. Как ты себя чувствуешь, дочка? – Татьяна Ивановна возникла совершенно неожиданно.

– Ничего, только устала, – у Аревик язык не повернулся добавить «мама», – пойду, отдохну, – сказала она, стараясь избежать ненужных расспросов.

– Может, покушаешь? Я окрошку сделала. Квас кислый и холодный…

…Значит, Катя любила окрошку, – автоматически отметила Аревик, – а я ее даже ни разу ни пробовала… Но есть действительно не хотелось, поэтому она лишь покачала головой.

– Пойду лучше, полежу.

– Иди. Может, уснешь… А помнишь, как ты любила окрошку с жареной картошкой?..

…Господи!.. – Аревик мысленно воздела руки, – я – никогда!.. Никогда я не смогу стать Катей!..

– Нет, не помню, – но тут же добавила обнадеживающее, – я вспомню обязательно…

Когда дверь в комнату закрылась, Татьяна Ивановна выждала несколько минут и на цыпочках подошла к телефону; набрала номер.

* * *

Вадим въехал в гараж и остановился. Ворота автоматически опустились, отгораживая его от остального мира, который, хоть и робко, но мог бы напомнить о себе сиянием летнего дня, шелестом деревьев и шумом проезжавших автомобилей. А здесь тихо и темно, как в склепе. Вадим склонил голову на руки, бессильно покоившиеся на баранке.

То, что Кости больше нет, воспринималось совершенно обыденно. По большому счету, тот не играл в его жизни сколько-нибудь значительной роли, являясь, скорее, обузой, нежели «родной кровиночкой» – угнетало ощущение пустоты, которое было пока непривычным, и потому казалось зловещим. Если раньше любой шорох в доме ассоциировался с Костиным присутствием, и на него просто не стоило обращать внимания, то теперь он являлся синонимом вторжения посторонних сил. Хотя, конечно, уж звукам-то всегда можно найти массу разумных объяснений, будь то ветер, рассохшиеся полы; мыши, в конце концов. Беспокоило другое – мертвая тишина, окружавшая его теперь, являлось апогеем одиночества, которое Вадим всю жизнь старался скрыть даже от себя самого.

Процесс похорон, осложненный нетривиальной смертью брата, настолько затянул его, что хотелось опять куда-то ехать: то ли в милицию, то ли в морг, то ли на кладбище. Однако все эти заботы, так или иначе, закончилось, и что осталось?..

За три дня Вадим ни разу ни выкроил время, чтоб посетить офис. Вернее, не так – за три дня у него ни разу ни возникло желания посетить офис. Порой, правда, появлялось беспокойство по поводу срыва запланированных сделок, но бороться с ним оказалось на удивление просто – достаточно было подумать, что завтра… или послезавтра, придут новые люди с теми же проблемами, а всех денег все равно не заработаешь.

Подобное расхолаживающее настроение периодически возникало и раньше, но в такие моменты находилась другая мотивировка. Как коллекционер извлекает свои богатства, с гордостью сознавая, что вся эта красота принадлежит ему, так и он любил пользоваться своей замечательной «коллекцией» – коллекцией живой, экспонаты которой сновали по кабинетам, делая вид, будто занимаются ответственной работой. Ему нравилось брать их по одному и «изучать» на диване в своем кабинете… А теперь вдруг оказалось, что «коллекция» эта вовсе не его. (Не зря ж подсознательно он давно чувствовал, что его существование подчинено какому-то другому, неизвестному предназначению). Он, оказывается, собирал энергию для дурацкого портрета, чтоб мать, которую он терпеть не мог, смогла материализоваться!..

Нет уж, он завтра же уволит всех этих девочек!.. Может, конечно, не всех, ведь работать с кем-то надо, но отношения на фирме придется перестроить кардинально, и зарплату им придется урезать, в связи с изменением «должностных обязанностей». Кто хочет – пусть остается, остальные – до свидания. …Вот, мамуля… кто б мог подумать!.. Зато теперь очень многое становится понятным… многое, кроме одного – что же осталось ценного в жизни?..

Вот это-то и предстояло решить, потому что жизнь не терпит пустоты. В ней всегда присутствует цель, которая может быть высокой, определяемой понятием «созидание», и более приземленной – «потребление», но она должна быть, иначе… нет, Костин пример, конечно, слишком абсурден, но доля истины в нем тоже имелась.

Вадим вылез из машины и вдруг услышал вздох. Мыши не могли вздыхать так по-человечески.

– Верни меня на место… (Вадим оглянулся.) Мы ж с тобой так хорошо жили… верни меня на место и приведи свою Катю, как обещал…

…Ну, уж фигушки!.. – злорадно подумал Вадим. Включив свет, он извлек портрет и поставил на капот. Изображение, вроде, потускнело (или это свет был таким бледным?..)

– Верни меня на место… ты ведь даже обещал перенести меня в спальню…

– А правда, что ты – вампир, и я, как бык-производитель, трахал тех девок, чтоб ты потом забирала энергию? – спросил он в лоб, решив раз и навсегда определиться с потусторонними силами, либо переведя их в разряд реальности, либо …да действительно, сжечь на фиг все эти картины!..

– Но ты ведь тоже получал при этом удовольствие.

– Удовольствие получают добровольно, а ты фактически принуждала меня… (в это время в кармане тоненько запищал телефон). Извини, – Вадим отошел к воротам, где прием был гораздо лучше.

– Вадим Степанович, это мама Кати. Вы уж извините…

– Ну, что вы! Это вы извините, но тогда у меня тут с братом… сами понимаете.

– Вадим Степанович, Катя нашлась, но она потеряла память. Я пыталась… мы вчера весь вечер смотрели фотографии… представляете, какая беда?..

– А где она сейчас?

– Пошла прогуляться.

– Когда вернется, позвоните мне. Я хочу поговорить с ней.

– Спасибо вам огромное.

Вадим убрал телефон. Его мысли метались, как бильярдный шар между лузами, не попадая ни в одну из них – Костя, страшно висящий под потолком; вампиры, высасывающие непонятную жизненную энергию; потерявшая память Катя… Все это каким-то образом должно увязываться между собой, как те лузы зеленым сукном стола, но можно ли вычислить эту связь?..

– А что случилось с Костей? – спросил портрет.

– Костя повесился.

– Как?..

– Наверное, ему надоело плодить вампиров, – Вадим усмехнулся, – и, между прочим, перед смертью просил, чтоб я сжег все написанные картины.

– Только не это! – взмолился портрет, – ты ведь обещал, что Катя будет жить у нас, а тогда все встанет на свои места, уверяю тебя. Я не хочу терять шанс!..

– Да?..

Вадим задумчиво почесал нос. Собственно, сжигать портрет не было никакой необходимости – одиноко лежа в пустом гараже, он становился (если верить тому, второму портрету из галереи) абсолютно бессилен и неопасен. Куда интереснее понять до конца механизм происходящего – не каждый ведь день предоставляется возможность пообщаться с неведомым. Может, именно в этом и заключается смысл его жизни, а он ищет совсем не там и не то?..

– Хорошо, – заключил Вадим, – в спальню я тебя, конечно, не пущу – не люблю, когда на меня смотрят, даже картинки. Будешь снова жить в кабинете, но учти – Катю я тебе не отдам. Только попробуй что-нибудь сделать – мигом окажешься на помойке! – Вадим усмехнулся и взяв портрет, пошел в дом.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Узкий луч, продырявив темноту, выписал несколько замысловатых фигур, но не обнаружив ничего, расползся большим желтоватым пятном и зачах в бесконечности.

– Где ты? – спросил тихий голос и не получив ответа, добавил, – это я, не бойся.

– Я здесь, – донеслось ото всюду сразу, будто эхо отразило невнятный шепот от невидимых стен.

– Иди сюда.

Луч замер, обозначая путь. Катя вступила в него и тут же зажмурилась, то ли от слепящего света, то ли от слез, которые не могла сдержать.

– Мне плохо… здесь темно, сыро и холодно…

– Ты молодец, – успокоил голос, – иди за мной.

Чуть разжав дрожащие веки, Катя двинулась по лучу, постепенно терявшему яркость, и превращавшемуся в блеклый свет луны, который, в конце концов, окончательно растворился в быстро светлевшем небе. Катя увидела уже знакомое кладбище, услышала шелест деревьев, причем, звуки возникли мгновенно, словно кто-то включил магнитофон. На одном из памятников сидело мохнатое существо, поигрывая предметом, похожим на старенький фонарик.

– Милый ты мой! – Катя бросилась к нему, споткнулась и, наверное, грохнулась бы прямо на острые пики оградки, если б порыв ветра не поддержал ее.

– Не спеши, а то упадешь, – волосатое личико улыбнулось.

Катя подошла к памятнику, опустилась на колени и робко протянула к ангелу руку.

– Я подумала, что ты бросил меня, – она шмыгнула носом и вытерла глаза, – я даже представить себе не могла… я… – она сглотнула слезы.

– Успокойся, – ангел взял в свою маленькую ручку огромный Катин палец, – я все знаю, – он потерся о палец щекой, совсем как кошка, и от этого прикосновения Катя ощутила странное, ни с чем ни сравнимое тепло.

– Ты меня не бросишь? – она улыбнулась сквозь слезы.

– Я ж не муж, а ангел-хранитель. Успокойся и давай поговорим. Все-таки ты «засветилась» раньше времени и это ни есть хорошо, – голос ангела сделался серьезным.

– Я не хотела, – Катя высвободила палец (раз пошел деловой разговор, тут уж не до сантиментов), – но что мне оставалось? Я ж не шлюха какая-нибудь, чтоб ложиться под каждого алкаша? Я не такая, понимаешь?..

– Максималистка ты моя, – произнес ангел так ласково, что Катя даже удивилась, ведь обычно он оказывался недоволен всеми ее поступками.

– И так будет с каждым! – продолжала она твердо, – я их всех буду убивать! Если она такая подстилка…

– Подожди, давай без эмоций, – остановил ее ангел, – убивать всех не в твоих интересах. В конце концов, ее поймают, а на зоне будешь гнить ты. Вдумайся в это – она-то вернется в свой портрет, чтоб поджидать новую жертву, а твоя жизнь закончится навсегда. Чувствуешь разницу?

– Ну и что?! – Катя заносчиво вскинула голову, – я, может, недавно полюбила человека, а должна трахаться черти с кем! Да если б я хотела!.. Знаешь, сколько возможностей у меня было?!..

– Тихо, тихо, тихо… – в такт словам ангел гладил ладошкой Катин палец, и ее боевой запал тут же улетучился, – теперь, вот, ты возмущаешься, а я ведь предупреждал тебя, что нечего лезть в эту историю.

– Ну, прости, – Катя вздохнула, – глупая была. Теперь я тебя всегда буду слушаться.

– То-то же, – ангел довольно потер ручки, – и что вы, люди, за создания такие? Пока беда не случится, никто ни во что верить не хочет… ладно, слушай – поскольку захватчица не может тебя найти по причине своей бездарности и неопытности, она будет выживать тебя медленно, изолируя от знакомых людей и вещей.

– Она что-нибудь сделает с мамой? – встревожилась Катя.

– Ничего она ни с кем не сделает – она просто уйдет и начнет новую жизнь, а тогда от тебя ничего не останется. Но пока ты еще существуешь, ты можешь тоже влиять на нее. Обратная связь, так сказать.

Катя открыла рот, чтоб спросить, в чем эта связь заключается, но ангел остановил ее.

– Уточняю – влиять, а не заставлять что-то делать.

– Почему? Да если я могу заставить ее что-то делать!..

– Все-таки ты бестолковая, – заключил ангел, вздыхая.

– Ну, почему? – обиделась Катя, поджимая губы.

– Потому что обещала меня слушаться, а опять пытаешься сама принимать решения. Для бестолковых объясняю – влиять, означает исподволь насаждать свои мысли. Если ты будешь грубо заставлять ее совершать неадекватные, с ее точки зрения, поступки, у нее «съедет крыша». Тогда никто не гарантирует, что она снова не покончит с собой – у нее ведь есть к этому склонность. Ладно, если она опять траванется или порежет вены, а если, например, кинется с девятого этажа и так изуродует тело, что тебе и вернуться будет некуда? Улавливаешь мысль?

– Да.

– А тебе надо тихо и бескровно «освободить жилплощадь». Но учти, времени у тебя немного. Как только она покинет твой дом, перестанет общаться с твоей матерью и твоими знакомыми, ты начнешь таять, пока не исчезнешь совсем. А теперь прячься и думай, пока она спит.

– Но я не хочу туда возвращаться, – Катя подняла взгляд к голубому небу.

– Я не успеваю за сменой твоих настроений. То ты готова убивать всех подряд, то начинаешь устраивать истерики, когда есть шанс побороться.

– Но я же девушка, – Катя снова шмыгнула носом, – а там, знаешь, как плохо, да еще одной?..

– Знаю, но ты сама виновата, поэтому иди. Чем-то ты мне симпатична, и иногда я делаю для тебя даже больше, чем должен.

– Спасибо, – Катя поднялась с колен, – а куда идти-то?

– А куда хочешь.

– Тогда туда, – Катя указала на зеленевший вдали лес.

– Это безразлично – здесь все дороги ведут в одно место.

* * *

Аревик проснулась в каком-то оцепенении. Открыв глаза, она даже не сразу сообразила, проснулась ли на самом деле, и потому боялась оторвать взгляд от белого, не несущего никакой информации потолка, чтоб не увидеть под своими ногтями землю. Это добило б ее окончательно.

Ужас отступал постепенно, вытесняемый шумом улицы; еще солнце заглядывало в окно ласково, совсем не так, как в ее кошмарном сне – там оно было коптящим и багрово красным. Однажды, по просьбе начальника, Аревик ходила к рабочим, ремонтировавшим крышу, и видела, как варят битум. Тогда ей подумалось, что пламя под котлом похоже на геенну огненную. Теперь мимолетное впечатление нашло отражение в облике жуткого трагического солнца. А еще во сне она убивала. Убивала разных мужчин, от подростков до стариков, и закапывала трупы. Сцен убийств Аревик не видела, а только, стоя на четвереньках, рыла руками могилы. Земля летела в разные стороны, а сама она очень походила на животное. Потом она закапывала получившиеся ямы, воздвигая невысокие холмики. Трупов она тоже не видела, но знала, что они там, внутри. И еще она знала, что все убийства совершила, именно, она.

Неожиданно появились «чей-то отец» и «чей-то брат». Они умоляли отыскать их родных, но Аревик не знала, как это сделать, хотя помнила, что те лежат под холмиками, уже заполнившими целое поле. Потом все вместе они пошли к откуда-то взявшемуся дому. Вот там Аревик и рассмотрела свои ужасные руки, поразившись, до чего глупы мужчины, если не могут связать все воедино. Она очень боялась разоблачения, но те двое лишь просили о помощи.

Дом, в который они вошли, был не ее и не Катин, но Аревик чувствовала себя хозяйкой, а «чей-то отец» и «чей-то брат» ступали робко и уже ни о чем не просили. В доме оказалась всего одна комната, заполненная раздетыми догола, обезображенными куклами. Несмотря на то, что лежали куклы огромной, беспорядочной кучей, Аревик узнавала их, и помнила даже, как убивала каждого. Вот, только за что? Этого она не могла ни понять, ни вспомнить.

«Чей-то отец» и «чей-то брат» незаметно исчезли, а она вдруг решила, что надо уничтожить следы бессмысленного преступления. Почему вспыхнули куклы, в памяти не отложилось, но их абсолютно настоящие, человеческие лица корчились в огне, то ли смеясь, то ли плача, и, в конце концов, чернели, рассыпались в прах. Гора тел постепенно превращалась в кучу золы, и только одно тело упорно сопротивлялось, пытаясь выбраться из языков пламени и клубов дыма. Аревик смотрела на его усилия и догадывалась, кто это. Наконец, фигура поднялась в полный рост, и несмотря на испачканное лицо, обгоревшие волосы, Аревик узнала Катю. Именно ее она и ожидала увидеть, но одновременно (такое случается только во сне) была поражена этим открытием – ведь, если Катино тело там, то где же пребывает она сама?!..

Восставшая из пепла тем временем приближалась. Аревик ощутила нестерпимый жар, увидела языки пламени, преданно следовавшие за жуткой фигурой, но не могла найти силы, чтоб отступить хотя бы на шаг. …Значит, это я должна сгореть в адском пламени… и тут Аревик проснулась.

Видения сна постепенно тускнели. Пришло ощущение того, что явь совершенно другая, но страх остался; только он трансформировался – Аревик вспомнила, что ей надо еще собрать вещи и решить, как она объяснит свой уход Татьяне Ивановне. Судя по солнцу, был уже вечер, а она не только ничего не сделала, но даже ничего не успела придумать. Захотелось резко вскочить, но тогда непременно появится заботливая «мать»… и что ей сказать?

Аревик прислушалась. С улицы, совсем близко, раздавались голоса. Она осторожно встала, накинув халат; подошла к окну и увидела у самой калитки большую черную машину; рядом с ней приятного мужчину, которого, точно, не было в ее сне, и Татьяну Ивановну, беседовавшую с незнакомцем. Мужчина повернул голову и, наверное, увидел Аревик, потому что указал рукой на дом. Если б Аревик умела по желанию возвращаться в портрет, то наверняка б сделала это, но таких знаний Анна ей не дала. Аревик в ужасе отпрянула от окна; ее взгляд метался по комнате, ища запасной выход, только откуда б ему тут взяться?..

– Дочка, ты проснулась? – раздался через минуту голос Татьяны Ивановны.

– Да, сейчас, – Аревик глянула в зеркало, поправила волосы, застегнула пуговицы на халате; хотя какое значение имели эти мелочи, если наполненные страхом глаза говорили сами за себя?

– У нас гости, – продолжала Татьяна Ивановна.

Аревик, прижала руки к лицу, пылавшему, как у куклы в ее сне. …Ну, что мне делать?! Где Анна с ее советами?!..

Дверь медленно открылась. Мужчина смотрел пристально и молчал. Аревик опустила руки, покорно ожидая, что будет дальше. Мужчина вошел, прикрыв за собой дверь. Он казался куда страшнее Виталика или художника Кости (больше ей сравнивать было не с кем), но пока не проявлял никакой агрессии – наоборот, подойдя, он вдруг погладил Аревик по голове.

– Все будет нормально. Ты еще не собралась?

– Куда?.. – Аревик подумала, что никто не мог знать о ее планах, если только этот человек не ясновидящий или не один из них, тоже вышедший из какой-нибудь картины.

– Значит, ты ничего не помнишь, – закурив, мужчина задумчиво подошел к окну.

На запах дыма у Аревик сработал условный рефлекс, и она тоже полезла в сумочку. Мужчина повернул голову, но ничего не сказал, молча наблюдая, как Аревик сунула сигарету в рот, поднесла зажигалку, прищурившись от вспыхнувшего огонька, глубоко затянулась и выпустила дым тоненькой струйкой.

– А это, значит, ты помнишь? – спросил он.

– Что? – не поняла Аревик.

– То, как надо курить. Ты ж говорила, что бросила много лет назад, еще когда работала в больнице.

– Получается так, – согласилась Аревик, не найдя возражений (то, что она, оказывается, работала в больнице, ее уже не удивляло), – наверное, в сознании произошел сдвиг…

– Какой, на фиг, «сдвиг»?!..

– Ну, не знаю… я, вот, передачу смотрела, так там человек после клинической смерти заговорил на пяти языках.

– То есть, ты и передачу помнишь? – мужчина усмехнулся, – Катюш, зачем ты все это придумала? Чего ты хочешь добиться?

– Я совсем запуталась… – Аревик закрыла руками лицо.

– Это я понял, – мужчина вздохнул, – так ты едешь со мной?

– Куда?.. – всхлипнула Аревик.

– Ко мне. Или это ты не помнишь? – он положил руки ей на плечи; Аревик уткнулась в его грудь и без стеснения зарыдала.

Она вдруг подумала, что Кате, наверное, с таким человеком было очень хорошо и спокойно. …Но я-то не Катя! Наоборот, мне надо уничтожить в себе все, что осталось от Кати! И как это совместить в одной голове, если Анна говорит одно, а хочется… надо переговорить с ней… хотя, что с ней говорить? Она ведь все уже сказала…

– О чем ты думаешь, если ничего не помнишь? – мужчина хитро подмигнул, – собирайся, – считая вопрос решенным, он распахнул дверь, – Татьяна Ивановна! Катя едет со мной.

– Куда?!.. Почему?!.. – всполошилась Катина мать.

– Мы так решили еще до этого идиотского происшествия, и наши планы не изменились, правда, Катюш?

Аревик беспомощно улыбнулась. То ли в силу характера она не могла противостоять такому напору, то ли не хотела этого делать, ибо чудо исполнения желаний сильнее необходимости соблюдать сухие правила игры. Правила ведь действуют лишь до тех пор, пока не противоречат нашим желаниям.

– Кать, дочка, объясни мне, что происходит?..

Отступать было некуда, и пытаясь воссоздать по крупицам информации картину прошлых отношений, Аревик тихо сказала:

– Мам, – слово это вырвалось настолько естественно, что она и не заметила, – я люблю его…

– О, Господи! – Татьяна Ивановна всплеснула руками.

– Главное, не волнуйтесь, – успокоил Вадим, – к тому же, со мной у Кати адаптация пройдет быстрее, ведь меня она все-таки вспомнила, правда, Катюш? – он обернулся.

– Правда… – и чтоб как-то оправдать очередную ложь, Аревик решила, что это тот самый мужчина, который в давнем сне дарил замечательные духи; с которым она парила над землей, а потом уронила и разбила флакон. Больше такой ошибки не должно повториться!..

– Ну, смотри, – Татьяна Ивановна вздохнула, – решай сама. Только чтоб не получилось как с Виктором; тогда ты тоже…

– Я пойду собираться, – Аревик грубо прерывала воспоминания, не имеющие к ней никакого отношения.

– Кать, брось ерундой заниматься, – Вадим махнул рукой, – что ж ты такая упрямая! Все мы тебе купим!.. Нет, зубную щетку, конечно, можешь взять…

– Вадим Степанович (…Ага, значит его зовут Вадим, – радостно отметила Аревик), – а я могу приезжать к вам? Может, помочь Кате что-нибудь?..

– Что ж вы из меня монстра делаете? – Вадим рассмеялся.

– Боже упаси! – перекрестилась Татьяна Ивановна.

– Приезжайте, конечно. Давайте, запишу адрес. Городского телефона там нет, но завтра купим Кате новый мобильник, и общайтесь в любое время… Катюш, ты готова?

Аревик в это время стояла перед раскрытым шкафом, раздумывая, нужно ли ей что-либо из этих чужих вещей? …Если только оранжевые бриджи – такие прикольные и практически новые… Она уже протянула руку, чтоб снять их с вешалки, но вспомнила рекомендации Анны. …А это не глупо – оставлять одежду, и забирать мужчину?.. Но Анна ведь тоже человек и способна ошибаться. Я не хочу снова превращаться в забитую и ущербную Аревик!.. Я – Катя, Катя!..

– Сейчас, Вадим, – она сняла бриджи, – пять минут.

– Я жду, – Вадим вышел и аккуратно закрыл дверь.

Сцена прощания получилась немного натянутой. Татьяна Ивановна искренне плакала, обняв дочь, а Аревик стояла, опустив руки и вынужденно вдыхая запах солнца, смешанный с дешевым шампунем, исходивший от ее волос. Чтоб не мешать, Вадим, вообще, курил, сидя в машине.

Потом ему надоело ждать и он завел двигатель, что послужило сигналом – Татьяна Ивановна нехотя разжала объятия, и Аревик, поспешно забравшись в салон, с облегчением захлопнула дверцу. Когда «Лексус» выкатился на широкую улицу и дом скрылся из вида, она откинулась на спинку кресла. …Да, это явно не маршрутка… – довольно подумала она.

– Как здесь удобно, – она решилась нарушая молчание.

– Неужели? – Вадим покосился в ее сторону, – ты только сейчас это заметила?

…Дура, Катя ведь, небось, ездила тут постоянно, – Аревик прикусила губу и отвернулась к окну; попыталась отвлечься, представляя прошлые отношения Кати и Вадима, но за неимением личного опыта, выглядели они, как сцены из мелодрамы. Однако она сумела добиться очень важного результата – страх, вновь оказаться в одиночестве, исчез; наверное, ощущение надежности, исходившее, и от автомобиля, и от его хозяина, рождали чувство уверенности.

Они проехали мимо арки, ведущей в ее бывший двор. Где-то там, должно быть, еще возились следователи, но это ее уже не касалось. Пусть не на «отлично», но она закончила Анину школу, прошла «ознакомительную практику» и теперь должна двигаться дальше. …Где там прячется та Катя? Катя – это я. И это мой мужчина, и все теперь будет совсем-совсем по-другому…

С моста машина свернула влево. В этом районе Аревик бывать не приходилось, но больше она не станет задавать глупых вопросов – она ведь Катя, и дорога ей хорошо знакома.

– Катюш, – Вадиму надоело молчать, – расскажи, все-таки зачем ты придумала историю с амнезией?

– Как тебе сказать… – настаивать на версии о том, что все это истинная правда, не имело смысла, но вдруг совершенно ниоткуда возник вариант, рискованный, но раз и навсегда закрывающий скользкую тему, – может, я дура, – сказала Аревик, – но мне хотелось проверить, будешь ты искать меня?..

– И где ты пропадала все это время?

– У подруги. Устраивали, так сказать, «девичник».

– Ты сумасшедшая, – сделал вывод Вадим, но сама версия его, видимо, удовлетворила.

«Лексус» свернул направо, и Аревик увидела частные домики, очень похожие на те, от которых она только что избавилась. Правда, если на Келлера все они были одинаковые, то здесь, словно пастух над овцами, главенствовал один, выделявшийся ростом и странной архитектурой.

…Нам надо туда, – решила Аревик, – я не знаю, что сделаю, если опять придется жить в какой-нибудь лачуге с огородом… Раньше она не замечала в себе подобной требовательности к внешней атрибутике, но поскольку это новая жизнь, то она должна соответствовать ее новому облику – вокруг красивой женщины, все должно быть красиво.

К радости Аревик, Вадим действительно свернул к дому, похожему на замок; притормозил у ворот, за которыми яростным лаем заливалась собака. У калитки стоял человек, на которого Аревик, погруженная в новые ощущения, просто не обратила внимания. Вадим опустил стекло.

– Вы что-то хотели?

– Мне нужен Константин. Я уже второй день не могу поймать его, – человек подошел ближе, и Аревик показалось, что она видела его на открытии выставки.

…Неужели Костя – брат Вадима? Что сейчас будет?.. – сердце замерло от страха, но Аревик вовремя сообразила, что он, как и Виталик, не сможет узнать ее. Все получится почти по ее прошлому сценарию, только никого убивать она не будет.

– А в чем дело? – спросил Вадим.

– Понимаете, выставка вчера закрылась. Там покупатели ходят, с которыми он договаривался. Надо, чтоб Костя решил, что он будет продавать и за сколько. Остальное пусть забирает, а то картины сложили… ну, там, где сантехники переодеваются…

– Костя умер три дня назад.

У кого это известие вызвало больший шок, у незнакомца или у Аревик, определить было трудно. Слава богу, что Вадим не смотрел в ее сторону.

– Как умер?.. Это невозможно, – пробормотал незнакомец.

– Пути господни неисповедимы, – Вадим усмехнулся.

– И что теперь делать?

– Да вам-то какое дело до его картин? Пусть лежат…

– Нет-нет!!.. – воскликнул незнакомец с такой искренностью, словно речь шла о его собственных творениях, – вы ж его брат, да?

– Да, но мне они не нужны. Можете забрать их себе.

– Замечательно, – обрадовался незнакомец, – только давайте оформим это нотариально.

– Что оформим?

– Ну, это вам сейчас кажется, что его работы – ерунда, а когда за них будут давать тысячи баксов, вы начнете со мной судиться. В истории имеются такие прецеденты.

Вадим почесал затылок. Когда речь шла не о мазне его пьяного братца, а о деньгах, все становилось ближе и понятнее. К тому же, у него, действительно, ведь есть неплохие работы.

– Хорошо, – Вадим кивнул, – наверное, вы правы. Надо сначала разобраться. Давайте, я подъеду завтра, и мы все решим.

– Давайте лучше сегодня. Завтра другие авторы привезут работы, и тогда, точно, концов там не найдешь.

– Сегодня? – Вадим посмотрел на часы.

– А в чем проблема? – не понял незнакомец, – там дел на час. То, что на продажу – оставите. Я в течение трех дней соберу за них деньги; то, что хотите забрать – заберете, а остальное возьму я… Кстати, где его похоронили?

– На Никольском.

– Надо будет съездить, – незнакомец вздохнул, – знаете, мы, можно сказать, дружили.

Вадиму были неинтересны эти утратившие значения отношения, и он повернулся к Кате.

– Подождешь часик? Осмотрись пока, а то ты кроме спальни ничего и не видела.

Ворота стали подниматься, открывая вид на уложенную плиткой дорогу и рванувшегося вперед огромного черного зверя. Не обращая на него внимания, машина подкатилась к самому дому и остановилась. Выйдя, Вадим отпер дверь.

– Заходи, Катюш. Будь, как дома.

Аревик еще стояла на крыльце, осмысливая неожиданный поворот событий, когда «Лексус», недовольно пятясь, снова выехал со двора. Под опускающимися воротами она успела увидеть, как незнакомец уселся на ее место, машина развернулась… Больше Аревик не видела ничего, кроме глухих стен и зверя, будто понимавшего, что деваться жертве некуда, и неспешно направившегося к ней. Она замерла, забыв даже о том, что можно укрыться за дверью, но животное дошло лишь до определенной границы, натянув мощный трос; тогда оно пошло вдоль стены и улеглось у калитки, демонстрируя, что уйти без его ведома, отсюда невозможно.

Аревик успокоилась, правда, мысли от этого не приобрели желаемой стройности. Осторожно открыв дверь, она проскользнула в мрачный холл, встретивший ее совсем не летней прохладой – это толстые стены с одним-единственным окном не впускали жару, и Аревик даже показалось, что здесь отдает сыростью, как в подвале ЖЭУ после затяжных дождей.

Поскольку никаких запретов на передвижение Вадим не установил, Аревик решила осматривать все, благо, другого занятия все равно не было. Она тщательно изучила кухню, заглянула в «прачечную» со знакомой по рекламным роликам стиральной машиной и сушилкой для белья. Отдельное помещение занимал странный агрегат, от которого отходили толстые трубы, выкрашенные в веселый желтый цвет. Увидев замершие на нуле манометры, Аревик пришла к выводу, что это котельная. Была еще какая-то комната, обилием окон и легкой мебелью напоминавшая веранду, только окна ее, как в тюремной камере, выходили на глухую стену. Потом Аревик поднялась по лестнице с массивными перилами; постояла на втором этаже, бессмысленно глядя на уходившие дальше ступеньки и решила продолжать осмотр сверху.

Насторожило ее то, что дверь туда оказалась выломана самым варварским образом. …Но ведь я должна знать о доме, если не все, то, по крайней мере, столько же, сколько знала Катя!.. Аревик уверенно толкнула дверь. Разбросанные по комнате листы зашелестели от внезапного движения воздуха, а разбитая люстра, валявшаяся на полу, дополняла картину хаоса. Смятый матрас в углу, устойчивый запах масляных красок, перевернутый мольберт… Аревик догадалась, что это комната Кости. Подняла голову – прямо над ней оказался пустой крюк, а рядом валялась табуретка. Аревик подумала, что сама она не смогла этого сделать, избрав более легкую смерть. Ногой повернула к себе один из листков и увидела небрежную линию знакомого профиля. Снова посмотрела на крюк. …Может, он оставил автопортрет? Многие художники так делали перед смертью – тогда многое объясняется… Аревик достала сигареты и подошла к распахнутому окну. Нельзя сказать, чтоб ей было жаль покойного, но то, что она все же попала сюда даже после его смерти, создавало ощущение не только предопределенности происходящего, но и наличие во всем этом какой-то недоступной ей логики. …А раз логика есть, раз прослеживается схема, значит, действую я правильно, и к черту все Анины советы!..

Подошла к пепельнице, полной окурков; его окурков – пожеванных, докуренных до самого фильтра…

– Спасибо, Кость, – она раздавила «бычок» в общей куче, – будь у меня такое лицо, как сейчас, может, и у нас все сложилось бы по-другому.

Конечно, если б Костя сейчас стоял напротив, Аревик вряд ли решилась произнести подобную фразу, но с мертвыми разговаривать гораздо легче, чем с живыми. …Хотя теперь-то мне известно, что и смерть весьма относительна… Захотелось вообще отрешиться от этого понятия, поэтому она быстро спустилась этажом ниже и толкнув дверь, огляделась.

По сравнению с Костиной «берлогой», здесь был относительный порядок, а, главное, пахло живым человеком. Это совершенно неописуемый и неизвестно из чего состоящий запах, который всегда улавливается с первого вдоха и кажется безумно приятным; он мгновенно разгоняет страхи и разжигает любопытство, подталкивая залезть в каждый уголок, покопаться в ящиках шкафа, ощущая прелесть мелочей жизни.

Аревик хотела начать с комнаты, где виднелась небрежно заправленная постель, но проходя через гостиную (или кабинет), задержала взгляд на портрете, почему-то стоявшем на столе. Если б тот висел на стене, она б, может, и не обратила на него внимания, а тут остановилась, ища наилучший вариант освещения. …Работа, скорее всего, Костина, но почему она здесь, а не на выставке?.. Опустилась в кресло, внимательно изучая лицо. Вообще, после всего случившегося Аревик к любому живописному полотну стала относиться с трепетом, ведь если можно сохранить душу человека, то, что уж говорить о таких мощных носителях энергии, как море или горы?.. Может, пейзажи тоже возникают где-нибудь, захватывая новые территории, меняя ландшафт земли, только никто не придает этому значения?..

Впрочем, это было чисто философское предположение, а перед Аревик находился конкретный портрет конкретного человека; она уставилась на него, пытаясь понять, наделен ли он какими-нибудь возможностями или это дано не всем работам даже одного автора. От напряжения глаза быстро уставали, и показалось, будто лицо чуть повернулось.

– Добрый вечер, – полушутя произнесла Аревик, – я – Катя.

– Я знаю, – уголки губ на портрете победно поднялись.

Аревик испуганно отпрянула, но тут же сообразила, что по «новым законам природы» ничего необычного не происходит.

– Вы тоже живете в портрете? – спросила она.

– Что значит, «тоже»?

– Ну… – Аревик прикусила свой болтливый язык, – «тоже» – значит, что я уже видела подобное.

– Да? – портрет подозрительно прищурился, – очень странно. Обычно люди не могут общаться с нами, если мы сами не захотим этого, иначе случится большая беда.

– Какая же?

– Они перестанут ходить в галереи, перестанут покупать картины… в конце концов, примут закон, запрещающий живописцам публично выставлять свои работы! Тогда всем нам будет очень плохо… – портрет секунду помолчал, – так, кто ты?

– Какая разница? – Аревик решила, что пора заканчивать разговор, потому что в глазах женщины не было той доброты, которая наблюдалась у Сусанны Фурмент. Упрощая решение задачи, она протянула руку и отвернула портрет к стене.

– Не делай этого! – воскликнула женщина.

Но Аревик молча встала и пошла в соседнюю комнату, оказавшуюся спальней. Продолжать детальную экскурсию расхотелось, и она присела на постель; тут же возникла неожиданная и совсем неприятная мысль: …А возможен ли «вторичный захват»? Если да, то эта злая тетка, в конце концов, выкинет меня из Катиного тела!.. А как защититься от этого? Эх, спросить бы Анну, только вряд ли она захочет помочь после того, как я наплевала на ее советы. Хотя есть же простой выход! Надо попросить Вадима убрать портрет… а если раньше Катя любила его?.. Блин, все-таки я не она, но попытаюсь сыграть максимально правдиво… только кто б еще написал мне текст роли…

Благостная тишина и покой дома, накладываясь на проведенную в кошмарах прошедшую ночь, постепенно давали о себе знать; Аревик легла, поджав ноги и закрыла глаза. …Наверное, сон – такая маленькая репетиция смерти… Это было ее последней здравой мыслью.

…Из окружившей ее тьмы возникло ощущение города; потом подъезда, в который надо попасть и подняться на восьмой этаж. Аревик потянула дверную ручку – изнутри пахнуло строительной пылью (уж она-то прекрасно отличала бытовую пыль, которую можно стереть влажной тряпкой, от клубящейся в воздухе сухой штукатурки, забивающей глаза, нос и придающей коже мертвенно бледный окрас). …Зачем мне туда?.. Но решать этот было поздно, так как дверь захлопнулась, и Аревик почему-то знала – открыть ее невозможно. Подняв голову, она с удивлением обнаружила луну, тускло проглядывавшую сквозь облака. Достала зажигалку; вспыхнул крошечный желтоватый огонек, осветив грязные, ободранные стены, и… обрушенную лестницу. Вместо ступеней на протяжении нескольких пролетов торчал лишь тонкий каркас арматуры, ступить на который было полным безумием, но ведь ей непременно надо добраться до восьмого этажа!

Аревик осторожно подошла к лифту; нажала кнопку, надеясь на чудо, и чудо произошло! Под пальцем вспыхнула красная точка, и раздался зловещий скрежет – значит, кабина двигалась. Потом раздался глухой удар, створки разъехались и вспыхнул свет. Аревик настолько удивилась, что здесь может что-то функционировать, что успела сунуть руку, лишь когда двери стали закрываться. Коснувшись запястья резиновыми губами, створки боязливо отпрыгнули обратно, и Аревик вошла.

Двигался лифт рывками, да еще с таким звуком, будто кабина скребет боками по стенам шахты; потом движение замедлилось, и, в конце концов, лифт замер. Свет погас, зато открылись двери. Хорошо, что прежде, чем выйти, Аревик вновь чиркнула зажигалкой – внизу зияла пустота, а ближайшая уцелевшая площадка виднелась сверху, этажа через три. Лифт тем временем, без всякой команды и с открытыми дверями, стал медленно опускаться, причем Аревик знала – скоро трос оборвется, и кабина обрушится, похоронив ее в своем чреве.

Улучив момент, Аревик прыгнула и сумела схватиться за уцелевшие остатки перил, а лифт, обретя свободу, стремительно понесся вниз; потом последовал удар, взрыв и яркая вспышка осветила развалины, которые представлял из себя дом.

Перила стали гнуться, норовя сбросить ненужный балласт в бушевавший внизу огонь; Аревик вскинула голову, ища новую точку опоры и вдруг увидела на уцелевшем выступе… Катю.

…Но Катя – это я!.. А кто тогда стоит над бездной?.. Кто там ухмыляется, если я здесь?.. Аревик хотела закричать, но звуки застряли в гортани, и тут же навалилась непонятная тяжесть, мешавшая двигаться. Она дернулась всем телом, будто собираясь оттолкнуться от воздуха!.. Тяжесть исчезла, и Аревик открыла глаза – над ней склонилось незнакомое мужское лицо; испуганно метнулась взглядом – какая-то комната, какая-то мебель… зато ничего вокруг не рушилось… Судорожно вздохнув, ощутила, как колотится сердце.

– Катюш, что с тобой? – лицо улыбнулось.

Вместе с этой улыбкой стало возвращаться чувство реальности, только сердце никак не хотело входить в обычный ритм. Вадим держал покрывало, которое и показалось ей непомерным грузом.

– Катюш…

– Мне приснился кошмар, – Аревик с радостью слушала собственный голос, – уже второй день подряд…

– Завтра купим тебе успокоительное, – Вадим присел на край постели; Аревик тут же нащупала его руку, прижала к щеке и замерла, – Кать, а зачем ты картину отвернула?

– Какую картину? – Аревик напрочь забыла, что происходило до путешествия по разрушенной многоэтажке.

– Которая у меня на столе.

– Ах, ту… – вспомнив, Аревик чуть не брякнула: – Она ж живая! Но вовремя решила, что подобное объяснение выше человеческого понимания (а учитывая еще и предыдущие события, Вадим может просто счесть ее ненормальной), поэтому ответила с улыбкой, – мне взгляд ее не понравился.

– И чем же?

– Чем?.. – сознание Аревик работало не настолько четко, чтоб быстро придумать вразумительный ответ, – не знаю. Просто убери ее; повесь где-нибудь в другом месте.

– Ладно, – Вадим решил, что эксперимент не удастся, ведь если Катя не будет общаться с портретом – он не поймет их взаимоотношений.

– Расскажи лучше, чего ты так долго? – Аревик взглянула в окно на вечернее марево, постепенно превращавшееся в ночь.

– Ой, – Вадим махнул рукой, – картинами торговал.

Неожиданно Аревик сообразила, что ее дальнейшая жизнь заключена в одной из них. …Вдруг он продал и мой протрет?.. А кому? Что с ним сделают?.. Надо ж было предупредить его!..

– Как я и предполагал, совершенно бесперспективный бизнес, – весело продолжал Вадим, – толкнули мы с Иваном двенадцать работ за шестьдесят тысяч рублей. Не знаю, сколько времени потратил Константин на их создание, но я зарабатываю те две «штуки» баксов за два часа. А всего картин тридцать две, и остальные, прикинь, даже по тысяче рублей(!) никому не нужны! Я их отдал Ивану, так он скакал от счастья – ты б видела!.. Завтра еще поедем к нотариусу – заверять нашу сделку. Вообще, чудной он какой-то…

– Знаешь, – Аревик не интересовала судьба всех картин, – я ж была на Костиной выставке. В четверг, – она, точно помнила свой новый «день рождения», – мне безумно понравился портрет девушки – он висел чуть в стороне.

– Это последняя Костина работа.

– Ты случайно не догадался его оставить? – Аревик отвернулась, пытаясь скрыть волнение.

– Нет уж! Никаких портретов в доме не будет! Почему я должен каждый день глядеть на какого-то неизвестного мне человека, сама посуди?

Возразить Аревик было нечего. …Если только честно рассказать всю историю?.. Нет! Я – Катя, и должна оставаться ею до конца жизни! А, вот, последняя ли это жизнь?.. Подумать только, дерьмовый кусок холста может лишить меня всего!..

– Ты что? – Вадим тронул ее руку, – у тебя глаза какие-то стеклянные. Брось, все эти картины – пустое, – взглянул на часы, – лучше поедем куда-нибудь ужинать.

– Ужинать?.. – Аревик не хотела не только есть, а, вообще, не хотела ничего, пока не решит вопрос со своим «жилищем». Оказывается, ее сознание уже подготовилось к тому, что жить она будет вечно, а это могло означать только одно – в душе она окончательно превратилась в вампира. А тут все готово рухнуть, если какой-то придурок забросит ее портрет на чердак… типа, того придворного медика, с которым они общались в галерее.

– Не хочешь, не поедем. Мясо я не купил, но давай, сделаем по бутерброду, – продолжал Вадим, – у меня завтра тяжелый день. Буду проводить полную реорганизацию фирмы; хочу избавиться от всего, что тебе так не нравилось. Ты рада?

…Катя еще и лезла в дела его фирмы? Ей-то не все равно, как он зарабатывает деньги? Дура, блин!.. – Аревик внутренне усмехнулась, но сама проблема выглядела настолько чужой, что даже не подлежала оценке; тем не менее, она ответила:

– Конечно, рада.

После таких слов, по логике, полагалось, как делают в кино, обнять Вадима и поцеловать, прикрыв глаза. Аревик могла б это сделать, только час назад, а теперь ее настроение было совсем другим. Истинная цена вещей выясняется лишь когда их пытаются отнять – так и вечность, свалившаяся на Аревик в виде подарка, и ничем особо не проявлявшая себя, оказалась важнее того, на что люди тратят всю свою жизнь.

– Какая-то ты все же не такая, – Вадим вздохнул, – раньше ты мне нравилась больше.

– Да? – Аревик резко повернулась.

Конечно, для той Кати он, возможно, и был «светом в окошке», но у нее-то другие ценности, и, самое важное, что своими глупыми поступками он покушается на ее бессмертие. …Чему я должна радоваться? Что у меня появился мужчина? Чушь какая!.. Стоп!.. – Аревик удержала слова, уже готовые сорваться с языка. Ведь эта-то жизнь еще продолжается, и чем она будет лучше, тем больше шансов позаботиться о будущем.

– Извини, я просто устала, – она взяла руку Вадима, – вчера спала ужасно и сегодня опять эти кошмары…

– Все будет хорошо, – Вадим крепко обнял ее, и от этого бессмертие чуть отодвинулось, уступая место чему-то пугающему, но долгожданному. Однако это было лишь мгновение – подлая мысль, что будущее безгранично, что ей предоставляется уникальная возможность объять необъятное, вновь затмила собой маленькие радости обычной жизни.

– Слушай, а что с портретом девушки? – спросила Аревик.

– Его-то как раз купили. Девица какая-то; сразу три работы взяла… – Вадим отвечал на вопрос, а сам пристально смотрел в угол, пытаясь анализировать происходящее, ведь он вдруг перестал понимать девушку! Раньше понимание приходило само собой (подтверждением чему являлись замечательные отношения в офисе), а теперь все пропало. Рядом находилась, вроде, совсем другая Катя, и он не мог определить, откуда она такая взялась. Нельзя сказать, чтоб ему совсем не нравилось это бередящее душу состояние недосказанности и тревоги, но оно было настолько непривычным, что Вадим просто терялся, не зная, что делать дальше. …А, может, оно и правильно – если раньше надо мной довлела миссия, определенная матерью, то теперь я сам по себе и, естественно, растерялся. Но что я, не разберусь, как мне жить дальше?.. Просто та Катя, по-детски наивная и непосредственная, лучше, чем эта, холодная и равнодушная.

– Ты не уснула? – Вадим коснулся губами ее волос.

– Нет, но завтра мне тоже рано вставать.

– Зачем?

– На работу устраиваться.

– Зачем? – повторил Вадим.

– Я хочу зарабатывать свои деньги!

Желание выглядело абсолютно нелогично, тем более, по ее собственной версии, до этого она три дня «зависала» у подруги и ни о чем подобном даже не вспоминала, но эта мысль была первой, возникшей в метущемся сознании Аревик. Конечно, ни на какую работу она не собиралась, но ей требовалось срочно найти «девицу» и выяснить ее дальнейшие планы, а помочь в этом могла только Анна… вернее, многоопытная Сусанна Фурмент. …Если она прикажет все-таки уйти от Вадима, уйду! У меня будет десятки таких «Вадимов», если я спасу портрет. Завтра прямо с утра еду к ней, и все будет хорошо; все будет хорошо… а, вот, устала я, правда… Эти ночные кошмары, которые уже стали «дневными», стоит закрыть глаза…

– Ладно, утром поговорим на эту тему, – Вадим вздохнул – похоже, он вообще перестал что-либо понимать в этой жизни.

Занятые каждый своими мыслями они выпили чай с бутербродами, и Вадим принялся разбирать постель, а Аревик стояла рядом, равнодушно наблюдая. Мысли о портрете опустили физическую близость в самую нижнюю часть «рейтинга», и она была благодарна, что Вадим не напрягал ее ласками и прочей ерундой.

– Раз нам обоим рано вставать, будем спать, – поправив подушки, Вадим поднял голову. …Прошлый раз все было по-другому. Не пойму, что изменилось… причем, изменилось в ней…

Вадим сразу отвернулся на бок, а Аревик осталась лежать на спине. Она собиралась еще о чем-то подумать, но тяжелые веки закрылись сами собой. Это был не сон, а, скорее, забытье, когда сознание уже перестает управлять мыслями, но еще и выключается, громоздя их в самые невообразимые комбинации. Наверное, так рождаются кошмары.

…Тьма замкнулась, но чувством, не имеющим названия, которое появляется только во сне, Аревик ощущала себя в городе. Внизу слышался плеск волн – значит, шла она по мосту. Странно, плеск раздавался совершенно отчетливо, хотя она знала, что от воды ее отделяет бездна. Такая же бездна, как и до луны, неестественно багровой и почему-то ничего не освещавшей; такая же бездна, как до берега, на котором тускло поблескивали купола церквей. Откуда брался отраженный ими свет, неизвестно, но они, будто были вырезаны из фольги. Жуткое состояние всеобщей безжизненности и полного одиночества, нескончаемого, как во времени, так и в пространстве, заполняло окружавший ее мир.

Аревик не представляла, куда идет, и существует ли конечная цель… вдруг луна стала расти (или стремительно приближаться?); от нее отделилась еще одна луна, потом еще и еще, образуя подобие бус. Аревик остановилась, залюбовавшись зрелищем, однако стоило ей перестать двигаться, как раздался оглушительный взрыв. Небо осыпалось багровым огнем и стала видна панорама города. За первым взрывом последовал второй, и так по очереди взрывались все вновь народившиеся луны, превращая мир в ад. С церквей полетели кресты, а из куполов, как из кратеров вулканов, медленно полезла раскаленная лава. Пейзаж вмиг перестал быть узнаваемым.

Правый берег быстро покрывался мерцающей коркой, и лава уже стекала в водохранилище, сковывая его. Вот она добралась до первой опоры моста, охватила ее, и та рухнула, унося с собой часть пролета. Аревик подумала, что это во тьме казалось, будто мир бесконечен, а на деле ее отделяет от берега всего шесть пролетов. Она оглянулась, собираясь отступить к противоположному берегу, но его просто не существовало – вместо «свечек» Северо-Восточного района была сплошная равнина, подмигивающая затухающими угольками.

В это время обрушился следующий пролет. Аревик закрыла глаза, потому что лучше, когда смерть является неожиданно. Прошло несколько минут, и грохот известил о падении третьего пролета. Глаза открылись сами собой – вдруг что-то изменилось? Вдруг появился шанс, а она, по глупости, упускает его?..

Совсем рядом, на перилах моста сидела Катя, хитро улыбаясь, и как ни в чем ни бывало, покачивала ногой. Ее вид говорил, что ей ничуть не страшно, и она знает, как спастись. Аревик в надежде бросилась к ней, но лишь только коснулась ее руки, дикая боль пронзила тело, а на ладони вздулся огромный волдырь. Аревик закричала, и тут же за спиной Кати раскрылись крылья; легко взмахнув ими, она стала подниматься к пылающей луне. Аревик почувствовала, что мост зашатался; потом услышала голос:

– Кать!.. Катя, что с тобой?!..

С трудом открыла глаза. Никаких взрывающихся лун, никакой всепожирающей лавы и, главное, никакой Кати. Потому что Катя – это она, и только она!!..

– Что с тобой? – повторил голос, и только тут Аревик разглядела рядом черный силуэт.

– Я схожу с ума, – прошептала она, – я видела конец света…

– Ну, успокойся, – Вадим ласково погладил ее по голове, – иди ко мне, – он силой и уложил голову Аревик к себе на плечо; поднял руку, чтоб взглянуть на часы, – скоро начнет светать, и все кошмары уйдут. Спи. Сегодня мы купим тебе снотворное.

– Да, надо бы… – она покорно закрыла глаза, несмотря на страх вернуться туда, где больше уже ничего не было.

Разбудил Аревик солнечный свет; потом автомобильный сигнал обрушил глухую стену тишины, впуская и остальные звуки, однако в голове ощущалась такая тяжесть, словно она приросла к подушке, а та в свою очередь, к дивану, а диван – к полу… Бред какой-то… При этом подавленное сознание никак не желало руководить телом. Это было настолько некстати, что Аревик чуть не расплакалась; подумала, что никогда не чувствовала себя такой разбитой, когда спать уже не хочется, а подняться еще невозможно. Правда, она сумела-таки открыть глаза. Увидела, что рядом уже никого нет, но этот факт оставил ее совершенно равнодушной.

…А ведь вставать надо, потому что… потому, что?.. Сначала собственные мысли представились ей в виде червей, сползающихся в голову, чтоб образовать один огромный клубок, но потом она решила, что черви хоть и существа мерзкие, но вполне безобидные. Тогда мысли превратились в солдат с автоматами, сжимавших кольцо вокруг крошечного окопчика, в котором беспомощно съежилось ее существо. Оказывается, она такая маленькая, а их всех так много!..

…Нет, все-таки надо сделать над собой нечеловеческое усилие – надо бежать к Анне… Аревик спустила с дивана ноги, отбросила простыню. В висках застучало и голова сама собой склонилась на грудь; при этом взгляд бессмысленно ползал по телу, почему-то не вызывавшему прежнего восторга; периодически соскальзывал на пол, снова возвращался…

Аревик сумела встать. Подошла к стулу, на котором вчера оставила одежду, показавшуюся совершенно чужой. Достала из пакета оранжевые бриджи и такую же яркую Катину кофточку. …Это было вчера… Вчера я могла хоть что-то соображать. Если мое состояние и дальше будет прогрессировать, то скоро все закончится в психушке. Но ведь не для того мне подарили вечность!.. Надо умыться, накраситься – тогда сознание прояснится, и все будет хорошо… – Аревик с трудом сообразила, где находится ванная и неуверенно направилась туда.

Шум воды, видимо, был услышан, потому что когда она открыла дверь, то увидела Вадима уже одетого в светлый костюм, с сигаретой в одной руке, и чашечкой кофе в другой.

– Доброе утро. Кофе на столе – все, что могу предложить, – улыбаясь, Вадим развел руками.

– Я ничего не хочу…

– Кать, так нельзя. Взбодрись хоть немного. А вообще, – его голос стал серьезным, – ты так кричала ночью, я даже испугался.

– Опять кошмары, – Аревик устало присела на подоконник и взяла сигарету, – так невозможно жить…

– Слушай, может, ты никуда не пойдешь? На какую работу ты собираешься устраиваться в таком виде?.. Я уж не говорю о том, что в этом просто нет необходимости!

– Да? – Аревик выпустила струйку дыма и все-таки потянулась к чашке, – а что я буду тут делать? Сидеть, как в тюрьме под охраной твоего пса? Ты специально так придумал?

– Ну… – Вадим растерялся, – вообще-то, раньше, кроме нас с Константином, сюда никто не приходил, поэтому и вопросов таких не возникало. Я подумаю… – чтоб убрать неприятный осадок, он положил на стол мобильник, – это тебе. Можешь позвонить матери, а если возникнут проблемы, звони мне. Мой номер в быстром наборе.

Аревик покрутила в руках красивую игрушку, которую так и не стала покупать в прошлой жизни – зачем было тратить деньги, если все равно звонить некому? В принципе, сейчас ситуация мало изменилась, но телефон она все-таки взяла.

«Завтрак» прошел в тишине, и лишь когда они уже садились в машину, Аревик спросила:

– Ты куда сейчас едешь?

– В офис.

– А, ну да… – Аревик сделала вид, будто знает, где находится офис, – высади меня в центре. …Нет, права Анна – надо рвать все Катины связи…

* * *

Аня встретила Аревик в шортах, и лицо ее выглядело свежим, будто она только что вылезла из постели, а не вернулась с ночной смены.

– А где чемоданы с вещами?

– Ань, все получилось не совсем так, как мы планировали… – Аревик замолчала. Продолжать или не продолжать рассказ зависело от Аниной реакции, но та только вздохнула.

– Все у тебя не слава богу. Что значит совершать необдуманные поступки. Ну, рассказывай. Кофе будешь?

– Я б съела чего-нибудь…

…Наверное, хорошо, что я проголодалась – значит, нормальные рефлексы возвращаются, – решила Аревик, – интересно, это из-за присутствия Ани или организм сам решил бороться за выживание?..

– Тебе бутерброд, йогурт, яичницу?

– Яичницу. Я сама сделаю.

– Делай.

Пока Аревик наливала в сковородку масло, Аня опустилась на табурет и небрежно закинув ногу на ногу, закурила.

– И что с тобой приключилось на этот раз?

– Меня забрал Вадим… ну, а что я могла сделать?! – Аревик, державшая яйцо, повернулась так резко, словно собиралась метнуть его в хозяйку, – он сам приехал! И вот, с одной стороны стоит он, с другой, эта – мать ее… что я им скажу? Что ухожу от обоих, чтоб пожить у подруги?.. Вы, типа, мне ничего плохого не сделали, но я хочу начать новую жизнь без денег, без жилья и без мужика?..

Аревик вспомнила, что в действительности все происходило совсем по-другому, и столь убедительной мотивации у нее не было. Откуда же она появилась?.. Наверное, это как возглас комиссара «За Волгой для нас земли нет!», когда безвыходность ситуации заставляет людей совершать поступки, объяснить которые они пытаются потом всю жизнь.

– Значит, ты все-таки решила делать по-своему…

– Но я ж не нарочно! Оно само получилось!.. – выкрикнула Аревик и вдруг поняла, что помощи ждать неоткуда – ее не снова бросили; бросили, как всегда. А зачем тогда вечность, если все, как всегда? Она-то думала, что станет по-другому, лучше…

– Масло горит, – заметила Аня как ни в чем ни бывало.

Аревик взглянула на сковородку, от которой уже поднимался синеватый дым, и с ходу бухнула туда два яйца. Она уже сомневалась, что станет их есть, потому что голод ушел вместе с надеждой. Раскаленные брызги обожгли руку, но она даже не почувствовала этого – ее боль сидела гораздо глубже и была гораздо страшнее.

– Так что мне делать? – Аревик смотрела на крохотные красные точки, мгновенно проявившиеся на коже. …Все не может закончиться так бездарно – мне дан шанс, единственный и неповторимый, о котором люди не могут даже мечтать, и чтоб он обернулся мукой вечного страха, разъедающего сознание?..

Но Анна ничего не ответила, задумчиво повернувшись к окну. Дольше Аревик не могла выдержать пытку молчанием и неизвестностью. Она закрыла лицо руками и заплакала; заплакала беззвучно, как когда-то, скрывая от пьяной развеселой матери свои обиды. Эта ассоциация вернула ее в детство, вновь превратив в маленькую беззащитную девочку, единственной целью которой было – дождаться утра, когда у мамы закончится водка… Давно у нее не возникало подобного ощущения. Наверное, все предыдущие проблемы касались каких-то денег, каких-то вещей и объединялись одним прозаическим словом «существование» – их можно было разрешить и ее примитивным умишком; в них никогда не присутствовал даже намек на то, что жизнь вечна, и ее минуты, наслаиваясь друг на друга, мостят тебе дорогу в будущее, которому нет конца.

Даже смерть она выбрала самостоятельно, как выбирала и все остальное, но ее вернули оттуда, и что теперь с этим делать? Это выше человеческого понимания! …Так кто-то ведь должен мне помочь! Наверное, для этого существует Бог… а если его, доброго и всемогущего, не поселили в душе изначально?..

– Анечка, милая, хочешь я встану на колени? Ну, помоги мне, пожалуйста, – пробормотала она, словно молитву, – я не могу так больше. Днем я боюсь всех и всего, а ночью меня мучают кошмары. Я не сплю…

– …и постепенно сходишь с ума, – закончила Аня.

– Да, – отняв руки от лица, Аревик взглянула на нее с ужасом. Сама она так боялась произнести это вслух, – и ты ничего не можешь сделать?.. Ведь ты все знаешь!

– Поешь и все-таки попробуй поспать, – ответила Аня, не придумав ничего лучшего.

– Думаешь, получится?..

– Выпей валокордин – он успокаивает. Больше у меня ничего нет, а потом что-нибудь придумаем.

– Хорошо, – Аревик вытерла слезы. Опять, как в самый первый день, появилось радостное ощущение материнской заботы, которой ей всегда так не хватало. Оставалось только слушаться «маму», спокойную и рассудительную, тогда все будет хорошо. Она повернулась к плите и улыбнулась, встретившись взглядом с огромными желтыми глазами на бледном асимметричном лице, взиравшими со сковородки; случайно упавший кусочек скорлупы показался выкатившейся слезинкой.

– Кетчуп дать? – Аня встала; не дожидаясь ответа, достала маленькую пластиковую бутылку, а рядом поставила синюю коробочку, – накапаешь тридцать капель и ложись.

Раздеваться Аревик не стала. Просто свернулась калачиком на диване, подсунув руки под голову и уставилась в окно. Голубой цвет неба успокаивал, а, может, это начал действовать валокордин. Аня опустилась рядом и накрыла ее лоб своей прохладной ладонью – от этого сделалось еще спокойнее. Аревик закрыла глаза, и последнее, что услышала, был шепот:

– Все будет хорошо. Не забывай, ты вечная…

На ее губах возникла слабая улыбка и через несколько минут дыхание выровнялось.

…Наконец-то вокруг ничего не рушилось и не взрывалось – Аревик окунулась в прохладный полумрак пещеры. Снаружи журчала вода и ласточки оставляли в небе свои замысловатые автографы; а еще она видела цветы – целый бескрайний луг, усеянный красными, желтыми, фиолетовыми точками, образовывавшими замечательный, неподражаемый узор.

В первый момент Аревик боялась пошевелиться, чтоб не спугнуть чудесное видение, ведь наконец-то Вечность нашла свое реальное отображение. Пьянящие цветочные ароматы, беспечно резвящиеся птицы, веселая мелодия ручья – все было прекрасно, но при этом Аревик чувствовала зарождение какой-то не имеющей названия силы, исполненной духом противоречия. Мышцы ног заныли в бездействии, тело требовало немедленно сменить позу, а ладони противно чесались – им надо было что-нибудь хватать, ломать… Сила эта росла, рождая состояние дискомфорта, и сознание подчинилось – Аревик осторожно вышла из пещеры. Боязливо оглядевшись, она увидела, что цветов гораздо больше, чем представлялось сквозь узкую дыру меж камней; увидела ручеек, терявшийся в траве. А еще запахи заполнили ее… Нет, нельзя находиться в таком месте и не собрать букет. Она принесет его в свою пещеру и будет любоваться до скончания века!

Аревик наклонилась и сорвала огромный красный мак с шелковистыми, полупрозрачными лепестками. И тут же внезапный порыв ветра опрокинул ее обратно в пещеру, а мак стал на глазах превращаться в розу – черную розу. Подняв взгляд, Аревик с ужасом обнаружила, что все цветы на сказочном лугу обращаются в черные розы, и ветер, срывая, несет их в пещеру. Это были уже не лепестки, а удушливая масса, набивающаяся в глаза, в рот, в нос. Аревик почувствовала, что задыхается… и вдруг пещера рухнула…

– …О, Господи… (Аревик услышала этот человеческий голос. Видение исчезло, но жуткое состояние удушья осталось). Что с тобой? У тебя судороги!..

– Я задыхаюсь, – простонала Аревик, – мне снились черные розы… они душили меня.

– Ты спала-то… – Аня взглянула на руку, но часов там не оказалось, – короче, я покурить не успела.

Аревик попыталась улыбнуться, но потом решила экономить силы. Ей стало казаться, будто убывают они с каждой минутой, поэтому лишь нащупала Анину руку и чуть сжала ее.

– Это продолжается третьи сутки. Скажи, что со мной?..

– Похоже, она умнее, чем я думала.

– …Она?.. – Аревик прикрыла глаза, пытаясь сосредоточиться и заглянуть внутрь себя, но попытка эта была по-детски наивной. Ей удалось представить кишки, сосуды, пульсирующее сердце (как в программе «Здоровье») – никакой Кати внутри не было, да и как она б могла там поместиться?..

– Да, она, – Аня кивнула, – знаешь, раньше существовала такая пытка – человеку несколько суток не давали спать. Сначала у него возникала слабость, потом появлялись галлюцинации и, в конце концов, он сходил с ума. Понимаешь, да? Все это неспроста, поэтому лучше тебе вернуться в портрет. Проигрывать тоже надо достойно. Все равно она прикончит тебя.

– Как прикончит? – испугалась Аревик, – ты ж говорила, что я вечная.

– Вечная. А тебя устраивает стать вечной сумасшедшей?

– Разве я не стану прежней, когда закончится эта жизнь?

– В том-то и дело, что нет. В этом наше счастье, но и наша беда. Мы начинаем снова такими, какими уходим, поэтому нам надо беречь психику. Мы можем не заботиться о физическом здоровье, так как получаем его вместе с новым телом, а, вот, душа остается прежней… Тебе надо возвращаться, – уверенно заключила Анна, – у тебя прекрасный портрет. Он не затеряется в запасниках, поверь мне. У тебя будет не одна возможность начать все заново.

Аревик задумалась, способна ли еще раз добровольно уйти из жизни, и тут вспомнила главное – она ведь не знает, где находится портрет! Больше того, существует ли он вообще – может, новые хозяева уже успели потерять его, или случайно облили керосином, или… Она обхватила голову руками, стараясь сдержать беснующиеся мысли.

– Художник, нарисовавший портрет… – она тщательно подбирала слова, – это брат Вадима – любовника Кати… он умер, а Вадим вчера продал коллекцию… – и замолчала, вопросительно глядя на Аню. Открывшийся ей тупик был полным и абсолютным. Усталое, растерянное сознание потеряло нить, которая могла б привести ее к выходу, поэтому отяжелевшие веки медленно опустились, – я не знаю, кто купил портрет… я жутко хочу спать… и жутко боюсь уснуть… об этом знает только художник… Иван его зовут…

Как не хотела Аревик проваливаться в заполненное кошмарами небытие, но сопротивляться сил не осталось. Анино лицо, еще секунду продержавшись в памяти, исчезло. А, может, Аревик просто отвела взгляд, потому что перед ней очень четко возникло окно. В нем имелось какое-то несоответствие, которое явственно бросалось в глаза, но никак не поддавалось осмыслению. И только через какое-то время Аревик поняла, что видит за окном дерево. Даже не важно, что оно по-осеннему голое, но как оно могло за ночь достичь высоты, с которой автомобили кажутся крошечными, а люди похожи на муравьев?

На ветке сидела ворона, съежившаяся под холодным ветром. Она безмолвно открывала клюв, уставившись на Аревик черной бусиной глаза. Похоже, она хотела что-то сказать и не могла. Тогда Аревик решила помочь ей. Придвинувшись вплотную к стеклу, она громко произнесла: – Кар!.. Ворона встрепенулась и вдруг ответила человеческим голосом, правда, с каким-то странным акцентом:

– Мы – сестры. Ты не замечаешь, как мы похожи?

– Кар, кар!!.. – повторила Аревик.

– Да, – согласилась ворона, – а теперь впусти меня. Я открою тебе одну тайну.

Аревик тут же распахнула форточку, и ворона, тяжело взмахнув крыльями, перелетела сначала на раму, а потом опустилась на подоконник и прошлась по нему с видом хозяйки.

– Кар! – нетерпеливо воскликнула Аревик, но ворона в ответ рассмеялась и исчезла – вместо нее на подоконнике, свесив ноги, сидела Катя. В первый момент Аревик даже подумала, что смотрится в зеркало… нет, она ж чувствует, как твердо стоит на полу. …Мы что, действительно, близняшки?.. – растерялась она.

– Нет, это я тебя обманула, – Катя ехидно высунула язык.

…Эта самозванка пытается занять мое законное место!..

– Пошла вон отсюда! – Аревик бросилась с кулаками на незваную гостью, но та увернулась.

Они принялись носиться по комнате, натыкаясь на мебель, роняя посуду и любимые Анины икебаны. Катя весело хохотала, снова периодически показывая язык, и Аревик это бесило. Ей бы только догнать эту наглую тварь – уж она б ей показала, как вторгаться в чужую квартиру и в чужую жизнь!..

Кто б победил в этом поединке неизвестно, потому что Катя неожиданно выбежала на лестницу; Аревик за ней. Скатившись вниз, обе выскочили из подъезда, но оказались почему-то не на улице, а на вокзале, только выглядел он не совсем необычно. Вход в здание оказался перекрыт черными щитами. Люди толпились на площади, на перроне, а больше всего их двигалось по переходному мосту, ведущему ко второй и третьей платформам (обычно им мало кто пользовался, предпочитая короткий и удобный подземный переход, но сейчас другого выхода у них не было). Аревик подумала, что мост очень ветхий и может не выдержать такой массы – он уже и так прогибался, а из стыков капала… кровь. Почему кровь?.. Чья кровь?.. Непонятно, но капала она вниз – на составы, занимавшие пути, все до единого. Вагоны тоже были странными – открытыми, как кабриолеты. Во всех сидели люди. Много людей, и кровь капала им на головы, но они не замечали ее, утираясь носовыми платками, как от пота, и продолжали оживленно беседовать.

Пораженная зрелищем, Аревик потеряла Катю из вида, но маршрут-то существовал всего один – на мост. Она врезалась в толпу, интенсивно работая локтями, наступая кому-то на ноги, и наконец ухватилась рукой за перила… и тут раздался взрыв. В воздух взметнулись фонтаны крови и тысячи кусков человеческого мяса. Как в замедленном кино все это стало опускаться, накрывая сидящих в поездах людей. Остатки моста оглушительно рухнули…

Аревик почувствовала нестерпимую боль. Она, наверное, тоже должна была смешаться с этим кровавым месивом и потеряться среди чужих рук и ног, но вместо этого ее тело (она видела это!) поднялось с земли и побежало; побежало подальше от вокзала, от этой бойни… Это было жуткое, фантастическое зрелище.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Катя открыла глаза и увидела знакомую снежную белизну. Страха не возникло, потому что сейчас должно будет появиться теплое весеннее солнце; потом проклюнутся холмики с памятниками, вылезет трава, запоют птицы… но что-то было не так, как в прошлый раз. Катя вдруг поняла, что лежит и ей совсем не холодно, да и снег почему-то не таял от ее дыхания, а представлял собой ровное гладкое полотно. Попыталась повернуться на бок и не смогла. Тело оказалось сковано, и смотреть она могла только прямо перед собой. В следующую секунду удивление уступило место еще менее приятному чувству – боли. А ведь так не должно быть – боль, как и все остальное, осталось в другой реальности, а здесь она уже привыкла обходиться без физических ощущений. Как сумела, Катя скосила глаза и увидела на белом бугорке мохнатое улыбающееся существо. Вот, о ком она мечтала в действительности, а не о траве и птицах, и даже не о солнце!..

– Поздравляю, ты дома, – ангел весело подмигнул ей.

– Как дома? – Катя с трудом облизнула сухие губы, – разве это мой дом?

– Дурочка, – ангел рассмеялся, – дома – это значит в своем теле. Ты сумела это сделать. Я горжусь тобой.

– Я не… там? – Катя не смогла подобрать точного слова.

– Нет. Ты не просто жива, а у тебя снова есть руки, ноги, голова, понимаешь?

– Почему тогда я вижу тебя?

– Это пройдет, как только ты поправишься.

– Я не хочу без тебя, – Катя снова закрыла глаза, потому что яркий свет утомлял ее.

– Дурочка, – повторил ангел с удивительной нежностью, – я ж всегда с тобой, только мы будем просто беседовать, как раньше. Ты помнишь?

– А сейчас что со мной?

– У тебя сотрясение мозга, сломана нога, два ребра и так, кое-что по мелочам. Но это уже моя забота. Через пару месяцев будешь как новенькая. Обещаю.

– И смогу жить, как раньше? – она попыталась улыбнуться.

– Что значит, как раньше?! – возмутился ангел, – я думал, ты поумнела, и теперь будешь меня слушаться. Я тебе даже приготовил подарок, о котором ты мечтала.

– Какой?.. – Катя чуть приоткрыла глаза.

– Сейчас увидишь.

Кате показалось, что ангел, словно фокусник, хлопнул в ладоши, но потом поняла, что это открылась дверь. Никакого ангела рядом не было, просто открылась дверь. Потом шаги. Потом над ней склонилось лицо.

– Привет, – лицо улыбнулось, – Катюш, ты меня помнишь?

– Помню… ты – Вадим…

– А еще что ты помнишь?

– Все, – ответила Катя, не имея сил пересказать то, что чувствовала когда-то, но гость ждал, и сознание сумело схватить один, но самый главный момент, – помню, что люблю тебя…

– Ну, слава богу, – Вадим облегченно вздохнул и извлек из-за спины букет желтых роз, – ты еще не успела от них отвыкнуть?

– Нет…

– Какая ж ты все-таки ненормальная, – он коснулся ее забинтованной головы, – но такая ты мне и нравишься.

Катя шевельнула губами, но Вадим понял вопрос.

– Потому что ты настоящая, в отличие от остальных… знаешь, у меня была Аня Тарасова. Помнишь такую?

– Нет, – Катя безрезультатно пыталась напрячь память.

– Ну, и ладно. Может, оно и к лучшему.

– А кто это?

– Искусствовед. Благодаря ней, я многое понял. Я потом тебе расскажу… долгими зимними вечерами.

– Сейчас уже зима?

– Нет, конечно, – Вадим засмеялся, – это я так, к слову. Конечно, я расскажу тебе все раньше, а пока отдыхай. Я пойду – мне еще надо в офис. Кстати, знаешь, я оставил трех девчонок, которые реально работают, а этих всех разогнал – они мне не нужны, – Вадим наклонился, желая увидеть хоть какую-то реакцию, но Катя спала, утомленная длительной беседой.

Выйдя в коридор, он достал телефон.

– Татьяна Ивановна? Это Вадим Степанович. Я нашел Катю. Она в областной больнице… да, я, вот, отсюда и звоню. Сейчас она спит… нет, не волнуйтесь. Она попала в ДТП, но ничего страшного… как попала? По дурости, – Вадим решил, что в другое объяснение все равно никто не поверит, – я смотрел протоколы ГАИ. Она была у Анны… ну да, которая тогда нашла ее. Свидетели показали, что она, якобы, выскочила из подъезда и прямо под колеса. Водитель не виноват – он ничего не мог сделать… да нет, я ж говорю, ничего страшного. От стресса к ней вернулась память… да, и вас тоже вспомнила. Врачи обещают через пару месяцев поставить ее на ноги… да, конечно. Можете навестить… лучше завтра… Да, хорошо. До свидания.

Вадим убрал трубку и несколько минут внимательно изучал бугорки на противоположной стене. Впервые в жизни он ощущал ту удивительную легкость и свободу, когда можно делать, именно, то, что считаешь нужным; когда твоя жизнь принадлежит, именно, тебе. И все это произошло благодаря Кате. Если б не встреча с ней, неизвестно, как бы он сейчас себя чувствовал – может, его б уже и не было, а осталась одна оболочка. Как корочка хлеба, завернутая в конфетный фантик. Выходит, она боролась не только за себя, но и за него тоже, а ему остается только завершить начатое…

Вадим взглянул на часы. …И чего я тут торчу? Меня ж там ждет Сусанна Фурмент! Как все, оказывается, просто и одновременно ужасно странно!.. Быстро спустившись вниз, он напрямик вышел к стоянке. Ане к этому времени уже надоело сидеть в машине, и она курила, небрежно опершись о черное блестящее крыло «Лексуса».

– И как наша заново рожденная? – она выбросила сигарету.

– Нормально. Слабенькая еще.

– Не переживай, – Аня махнула рукой, – такая, как она, выкарабкается.

– Дай-то бог, – Вадим открыл дверцу, – ну что, поехали?

«Лексус» неторопливо вырулил со стоянки и резко рванувшись вперед, занял место в левом ряду. Аня вальяжно откинулась в кресле; вздохнув, отвернулась к окну. Она до конца так еще и не осознала, насколько сумеет справиться с миссией, которую собралась добровольно принять на себя – миссия безумная по своей сути, но ведь и Аревик не одинока в своих проблемах. Сколько их, таких неизвестных портретов неизвестных авторов?.. Зато как обрадовалась бы ее возвращению к живописи настоящая Аня Тарасова! Пусть этот порыв станет ей благодарностью за такое удачное, потерянное тело.

– Знаешь, я, вот, все думаю о моральной стороне вопроса, – сказал Вадим, когда они уже проехали больше половины пути.

– И что ты о ней думаешь? – Аня лениво повернула голову.

– То, чем вы занимаетесь, все-таки убийство или нет?

– На это мы вчера угробили почти два часа. Тебе мало? – Аня рассмеялась, – если хочешь, объясню еще раз – в мире нет абсолюта, кроме Бога, который нам непонятен, недоступен и, вообще, давай его не касаться. Все остальное относительно, в том числе, и смерть. Смерть – это отпуск. Когда перетрудился на земле или не нашел своего достойного места, отправляешься в «санаторий», чтоб потом вернуться в новом качестве. О каком убийстве может идти речь в принципе? Это естественный процесс, как круговорот воды в природе. Никто ж не скорбит, что вода из речки превратилась в тучу, потому что она опять выльется дождем в ту же речку. Господи, я ж это уже говорила!..

– Наверное, все так… – Вадим задумался, и наконец выдал резюме, – если сказал А, надо говорить Б.

– В смысле? – не поняла Аня.

– В том смысле, если я принял то, что касается моего отца, матери, этой самой Аревик, то надо принимать и все остальное.

– Вот это правильно.

«Лексус» свернул в начавшие подниматься ворота.

– Неплохо ты тут устроился, – заметила Аня.

– Так работаем – не бутылки по мусоркам собираем.

– Похоже, Катерине повезло, – выйдя из машины, Аня оглядела дом, – с другой стороны, она это заслужила. Девочка славно билась. Своими кошмарами она чуть не довела Аревик до дурдома. И ведь придумала, как сделать, чтоб сон перешел в явь… я про аварию. Молодец. Фантазия потрясающая!.. Ты не гаси ее, а то посадишь у плиты, как некоторые.

– Ее посадишь… – Вадим улыбнулся, довольный, что не один он отзывался о Кате с таким восторгом, – пойдем. Значит, и портрет Аревик, и портрет отца ее ты забрала?..

– Я ж тебе вчера говорила – не могу ж я их бросить?.. Слушай! – Аня резко остановилась, – если у тебя столько денег, почему б тебе не заказать хорошие портреты – свой и Катин, а? Мастера я подгоню.

– Зачем? – растерялся Вадим, но тут же сообразил, – ах, ну да… Мысль интересная, но, честно говоря, я не готов к этому.

– А Катя? Ты у нее спроси.

– Спрошу. Но все равно не по душе мне это насилие. Что-то во мне протестует.

– Снова здорово, – Аня вздохнула, – впрочем, дело твое… И где же третья работа?

– Вот, – Вадим достал портрет, который еще утром снова перенес в гараж, – ох, долго мы с ним общались, – он вышел на свет, держа картину в вытянутой руке, – отдаю тебя, мамуля, в руки профессионала, а я уж, извини, хочу пожить сам, без твоего вмешательства, – увидев ужас в глазах матери, усмехнулся, – помолчи. Тебя тут больше никто не спрашивает, – и протянул полотно Ане, – держи. Значит, ты собираешься заняться обустройством их будущего?

– Попробую, по крайней мере, – она критически взглянула на изображение, – хотя именно с ним будет сложно. Насчет Аревик, я уже договорилась по старым связям – его покупает одна московская галерея, поэтому, думаю, не долго ей оставаться в своем деревянном каземате…

– Где? – не понял Вадим.

– Ну, «деревянный каземат»… – Аня засмеялась и ласково погладила темный багет рамы, – в этом прямоугольнике она обречена на вечную жизнь. Чем не каземат?

– Красиво, – согласился Вадим.

– Сама придумала, – Аня шутливо задрала нос, но тут же голос ее вновь стал серьезным, – господина Ван Коулена, то бишь отца твоего, тоже пристрою, хотя им я еще вплотную не занималась. Сама работа какая-то пронзительная – такие сейчас любят. А это… – она скривила губы, – совершенно заурядная штука. Куда и деть-то ее, пока не представляю.

– Ничего страшного, – доверительно шепнул Вадим, – если она вернется века через два, я не обижусь. Я всегда мечтал отомстить ей за то, как она относилась ко мне в детстве.

Аня увидела, каким гневом исказилось лицо на портрете и погрозила ему пальцем.

– Но-но! Веди себя хорошо, а то, вообще, повешу у себя в туалете и будешь видеть только как я справляю нужду, – она сунула картину под мышку, – ну что, я пошла? Больше у тебя тут нет ничего интересного?

– Теперь все интересное у тебя, – Вадим усмехнулся, – а мы с Катей будем просто жить.

– Просто жить… – передразнила Аня, – фи, как скучно. Лучше подумай над моим предложением, по поводу портретов. Третьяковку не обещаю, но… короче, соображайте тут с Катькой.

Аня двинулась к открытым воротам, и Сет проводил ее взглядом, не посмев даже двинуться с места. Наверное, от нее исходил сладостный и манящий аромат веков, который Аревик в свое время приняла за духи, и собака просто не знала, как на него реагировать.

К О Н Е Ц

Content

Сергей Дубянский
Деревянный каземат

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ