Сергей Дубянский

Фантом

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

«Биологические часы» работали исправно, поэтому, открыв глаза, Дима и без будильника знал, что сейчас ровно шесть. Мгновенно вернулось ощущение предстоящего напряженного дня. Он всегда засыпал с этим чувством завтрашних проблем и просыпался с ним же, только «завтра» превращалось в «сегодня»; а сегодня ему должны были прийти аж два вагона газовых плит, которые требовалось быстро разгрузить и перевести на склад.

Ни рабочих, ни машины у Димы не было, но он, по жизни, привык полагаться на удачу, и даже свой бизнес построил практически случайно. Еще при социализме он ездил в командировку на один из заводов газовой аппаратуры, и, вот, четыре месяца назад взял и позвонил главному инженеру – просто, чтоб поздравить с Первым мая. Слово за слово, и, как принято говорить, «срослось»…

Дима повернул голову, разглядывая белый холм, в котором угадывались очертания человеческого тела – Валя почему-то всегда спала, укрывшись с головой. Как она там дышала, черт ее знает. Дима никогда не будил жену, предпочитая самостоятельно готовить завтрак, и незаметно уходил.

Несмотря на яркое солнце и голубое небо, на улице было уже прохладно, напоминая, что заканчивался август. Пока Дима ехал до железнодорожной станции, усилился ветер, и выйдя на пустой перрон, он поежился, жалея о свитере, опрометчиво оставленном дома.

В кустах противно вскрикнула птица. Вдалеке тоненьким свистком ей отозвался маневровый тепловозик, и все – тишина, хотя обычно, в такое время у грязно-желтой стены вокзала уже сидели с десяток бомжей, желавших подработать. Дима вышел обратно в город и увидел алкаша с побитым лицом, спавшего на асфальте. Несколько его собратьев задумчиво стояли возле закрытых киосков, а из остановившегося троллейбуса выходили прилично одетые люди и направлялись к вокзалу. Ни те, ни другие, к сожалению, не являлись подходящим контингентом. Заглянув в гастроном, Дима увидел четверых парней, не спеша потягивавших пиво. Конечно, тоже не самый надежный вариант, но выбирать не приходилось.

– Деньги нужны? – Дима оглядел потенциальных работников, – пару вагонов разгрузить бы.

– Кому ж деньги не нужны? – усмехнулся один, – но учти, мы люди интеллигентные. В вагонах-то что? Если мука, то ну б ее на хрен – все, как черти будем…

– Не бойся, работа как раз для интеллигентов. Плачу по полтиннику на брата, но чтоб к двум часам все закончить. Не успеете, вычту за простой.

– Не, не пойдет, – «переговорщик», считавший себя интеллигентом, отхлебнул пиво, – давай по семьдесят.

– Здесь до склада пятьсот метров. Машину сейчас найдем…

– И машины-то у тебя нет, – «переговорщик» покачал головой, – а как проищем ее час?..

– Между прочим, – Дима посмотрел на часы, – четверть девятого, а вы стоите, теряете время. Шестьдесят и по рукам.

– Ладно, пошли, – на ходу допивая пиво, «переговорщик» повел бригаду к вокзалу.

С машиной тоже повезло, и минут через сорок первый КамАЗ с плитами и грузчиками уже уехал на склад. Остался только «переговорщик», усевшийся на траву рядом с Димой.

– Меня Олегом звать, – он протянул грязную руку.

Дима пожал ее, но отвернулся, потому что разговаривать им было не о чем.

– Плиты твои или фирмы? – лениво продолжал Олег.

– Много будешь знать, не доживешь до старости.

– И то верно, – Олег вздохнул. Сорвав пучок травы, он принялся обтирать пыльные ботинки, и в это время показалась красная кабина возвращавшегося КамАЗа, – быстро они, – удивился Олег.

– Там все организовано, – Дима поднялся, – налетает толпа, как муравьи… – он поднял взгляд к облакам, пожиравшим последние клочки голубого неба, – до дождя б успеть, а?

– А что им сделается? Они ж железные, – Олег усмехнулся, – не размокнут, а ты нам еще на лечение накинешь, и все дела.

Несмотря на то, что Дима не отреагировал на предложение, работа продолжалась так же споро, и к часу дня оба вагона были пусты. Дождь так и не собрался. Тучи бежали на запад, и во вновь открывавшиеся голубые амбразуры солнечные лучики принялись обстреливать землю по-летнему радостно. Только ветер оставался холодным и неприятно касался потных тел.

– Шабаш, – Олег плюнул себе под ноги, – успели, хозяин?

– Успели.

– Тогда гони бабки. За скорость не накинешь?

– С какого перепуга?

– Ну и ладно, наше дело спросить – может, прорежет. Не прорезало… – Олег вздохнул.

Пересчитав деньги, он повел усталую бригаду к заветному гастроному, а Дима отправился в контору. Он давно знал зловредную тетку-диспетчера, вечно выжимавшую штрафы за простой вагонов, поэтому победно улыбнулся, расписываясь в накладных. …Хороший день, – решил он, – и ребята попались не крохоборы, и водила тоже… Блин, рабочий день закончен, а домой неохота. Рюмочку что ли принять?.. Все-таки большое дело сделал… Вышел к остановке и увидел курившего в одиночестве Олега. Подошел, потому что другой остановки, чтоб попасть в город, здесь не было.

– А где народ? – Дима подумал, что неудобно стоять и молчать, как чужие – неизвестно ведь сколько еще вагонов придется разгружать.

– Лес грузит, а я, похоже, руку потянул на твоих плитах.

Дима понимал, что от него требуется не сочувствие, а оплата «производственной травмы», но это ж глупо, когда работа уже закончена! Рюмку налить, еще куда ни шло…

– По сто пятьдесят могу предложить, – озвучил Дима только что родившийся вариант, – только где?

– Проще всего доехать до меня. Тут две остановки, – воодушевился Олег, – и закусь найдется, и мешать не будут.

– Ну, поехали, – Дима пожал плечами. Собственно ему было все равно, куда ехать, а Олег, несмотря на нынешний род занятий, казался довольно приятным человеком. Да и мало ли кому в наше время приходится разгружать вагоны!..

* * *

– Разувайся, – Олег придвинул Диме женские тапочки.

– Жена-то ничего? – Дима выразительно посмотрел на них.

– Очень даже ничего! – Олег рассмеялся, – или ты имеешь в виду степень скандальности?.. Не, она у меня спокойная, не волнуйся. И, вообще, ее еще нет… а и придет, что с того? Жена должна знать свое место, так ведь?

Пройдя мимо вешалки, задернутой ситцевой занавеской, полочки с телефоном и закрытой двери в единственную комнату, они оказались на кухне.

– Ну, чем богаты, – Олег достал из холодильника помидоры и банку кильки, – нонеча, не то, что давеча. Сейчас, таким как я, много не платят, – он нарезал хлеб неровными кусками.

– А раньше платили? – Дима извлек бутылку.

– О, раньше!.. Раньше жизнь другая была, – Олег сдул невидимую пыль из рюмок и поставил их рядом, – раньше я на Северном полюсе зимовал.

– Как это? – опешил Дима.

– Просто. Даже два раза. Одна станция, правда, раскололась, но это не главное.

– Чего, серьезно?

– Тебе документы показать? – Олег наполнил рюмки, – эх!.. Я и «антарктический поезд» прошел. Знаешь, что это такое?

– Читал.

– Ты читал, а я на этих долбанных тягачах всю Антарктиду пропахал. Это, брат, не вагоны разгружать. Ну, давай, – они выпили. Обалдевший Дима молчал, не зная, что сказать или спросить, а Олег довольно улыбался его растерянности, – ну, что ты на меня смотришь, как на диво? Радист я! Классный радист… На пеленгаторе, на Диксоне зимовал. Потом все эти арктические приключения. Потом летал на АН– 12, а потом, как самолеты распродали, так и пришлось вагоны разгружать…

– А что, радисты у нас уже не требуются?

– Требуются. Контрактниками. В Чечню… Не хочу! – он снова наполнил рюмки, – я жить хочу. Давай еще выпьем (он совсем не ел, а только сосал один и тот же сморщенный помидор). Я ж почему про то, чьи плиты, спрашивал? Думаешь, рэкетир какой-то? Я просто думал, может, тебе помощник или компаньон нужен. Я б текучкой занимался – погрузки, там, разгрузки; доставка; охрану организовать могу, а ты решай, из чего деньги делать. Ты ведь уже понял, мне много не надо…

Диме стало искренно жаль этого человека, однако опыт работы в бизнесе, научил его не доверять никому, кроме самого себя; даже друзьям, не говоря уже о первых встречных, как бы красиво они не говорили.

– Не такое уж у меня большое дело, чтоб помощников набирать, – ответил он, – думаешь, вагоны каждый день приходят? Я б, может, и хотел, да пока не получается…

– Жаль, – Олег вздохнул, – значит, считаем вопрос закрытым. Я ж не глупый, все понимаю. Может, и правильно ты делаешь – главное, чтоб себе хорошо было.

Они допили остатки водки, и взгляд Олега сделался мутным, хотя речь еще оставалась связной.

– Понимаешь, противно жить стало. Как в газетах пишут – произошло расслоение общества. У тех, кто наверху, одни рубли в головах, а, кто внизу, совсем руки опустили и спились. Никак я не попаду в средний класс, который еще не совсем помешался на бабках, но и от водки деградировал не полностью. Надо, чтоб мне помог кто-то. Я ж вообще-то хороший… Помню, когда на Диксоне… Пеленгатор – это ведь, что? Домик и локатор. До следующего, где пять километров, а где – пятьдесят. И без напарника, потому как не положено. Чтоб рюмку не в одиночку выпить, лично мне приходилось семь верст на лыжах по тундре топать, прикинь?.. И то, так хреново не было, как сейчас… – Олег замолчал, задумчиво глядя на пустую бутылку.

Чем ответить на этот «душещипательный» монолог, Дима не знал – заслуженного отдыха у него явно не получалось, да к тому же и водка закончилась, поэтому он поднялся.

– Спасибо за компанию. Пойду я, наверное.

– Не, так мы не договаривались, – Олег взглянул на часы и встал, опершись руками о стол. Лицо его стало не то, чтоб злым, а каким-то тупым и угрюмым, – я еще пузырь принесу. Что я, халявщик какой-нибудь? Ты, значит, можешь угощать, а я нет?

– Может, уже хватит? – Дима растерялся от такого напора.

– Это мне хватит?! – Олег погрозил ему пальцем, – ты, брат, меня не знаешь. Ты пока фотографии посмотри, там вся СП наша, а я, мухой. Пошли в комнату.

Дима был практически трезв, и ему совершенно не хотелось пьяных разборок, поэтому он покорно направился за Олегом, а про себя решил: …как только уйдет, я тоже свалю – тем более, после еще одной бутылки он и не вспомнит, с кем пил-то…

Комната оказалась небольшой, с единственным окном. Возвышавшиеся вдоль стены стеллажи с книгами, оставили место лишь для старенького дивана, терявшегося за пестротой обложек. Пока Дима рассматривал их, Олег положил на стол пухлый альбом.

– На, смотри. Я, точно, мухой. Тут у нас все рядом.

Дима не любил фотографии, с их «застывшим временем» – даже свои собственные, способные возбудить какие-то смутные воспоминания. Все равно ведь с них смотрел уже совершенно другой человек, более молодой, с другими мыслями и другим душевным состоянием. Он не отождествлял себя с ним. А тем более, если это были чужие, совершенно личные фотографии…

Дима прошелся по комнате, решив, что уйдет минут через десять, чтоб не столкнуться с Олегом.

У противоположной стены стояла тумбочка с большим стеклянным кубом, а в нем каменные цветы сталактитов, отливавшие безупречной белизной в задней зеркальной стенке. Под кубом стояло несколько книг, изгнанных из общего великолепия за потрепанный вид. Дима наклонился. «Устав гражданской авиации СССР» и «Пещеры Восточного Казахстана»; «Спелеология: поднимая завесу тайны» и «Краткий справочник бортрадиста гражданской авиации».

…Про пещеры он мне еще не рассказывал, – осторожно подойдя к окну, Дима выглянул во двор – Олега, вроде, не было, – пора, – решил он, но у входной двери его ждал неприятный сюрприз – замок, оказывается, не защелкивался, а закрывался только ключом.

Такого варианта Дима не предусмотрел. Несколько раз покрутил ручку, наблюдая, как показывается и исчезает язычок. …Все-таки неудобно бросать открытую квартиру… Пить уже не хочется, но хозяина, похоже, придется дождаться… Вздохнув, вернулся на кухню; посидел, глядя в окно. Потом от скуки сунул в рот помидор, подцепил из банки маленькую изломанную рыбешку… и в это время услышал звук поворачивающегося ключа.

Когда дверь снова захлопнулась, Дима не спеша вышел навстречу, только это оказался не Олег, а девушка. Пока она снимала туфли, Дима разглядывал ноги в черных колготках, обтягивающую короткую юбку и думал, что со стороны ситуация выглядит достаточно глупо. Наконец, девушка выпрямилась, повернулась, но увидев неожиданного гостя, вскрикнула, прижавшись к стене.

– Не бойтесь, – Дима улыбнулся, как можно дружелюбнее, – я не вор и не маньяк. Мы с Олегом… ну, с мужем вашим… выпили немного. Он еще в магазин побежал, вы уж извините.

– Как вы меня испугали! – при этом девушка тоже улыбнулась, да и голос у нее казался вовсе не испуганным, – подождите на кухне – я переоденусь.

…Подожду, если просят… Дима озадаченно вернулся к столу, прикидывая, чего, именно, он мог дождаться, не имея к этой семье абсолютно никакого отношения. Он лишь успел закурить, когда появилась хозяйка в джинсах и майке с надписью «Казахстан-спелео».

– Так это вы спелеолог? – удивился Дима, – я думал, Олег.

– Что вы?! – она засмеялась, – его в пещеру бульдозером не затолкаешь. Да и у меня это так, в прошлом, – она села, – меня зовут Ира, а вас?

– Дима.

– Можно я покурю с вами, Дима?

– Конечно, – он пододвинул сигареты, – вы ж у себя дома.

Она прикурила, и задумчиво глядя на остатки трапезы, сказала неожиданно:

– Значит, муж за бутылкой пошел? А это вы видели? – она уверенно открыла узкий белый пенал с красовавшимися на полке двумя бутылками водки – початой и совсем полной, – фокус, да?.. – Ира щелкнула пальцами, – а про Диксон он уже рассказывал?

– Да. И про антарктический поезд, и про две станции «Северный Полюс».

– Про поезд, допустим, полная брехня. На одной «СП» он, правда, был месяца три, пока льдина не треснула, а на вторую его не взяли по причине непомерного потребления алкоголя, – она говорила так весело, словно ей доставляло это удовольствие.

– А зачем он все придумал? – искренне удивился Дима, – я человек посторонний – передо мной-то чего комедию ломать?

– Он не умеет по-другому. Это в крови. Я сначала тоже пыталась выяснять, зачем он врет, а потом плюнула и воспринимаю все, как естественное состояние души, – она поставила на стол початую бутылку, – выпить хотите? – и не дождавшись ответа, наполнила рюмки, – за знакомство, – залпом, по-мужски опрокинула рюмку и занюхала кусочком хлеба, – так и живем… весело, да?

– Весело, – согласился Дима, чувствуя, что не понимает в жизни чего-то очень важного. Растерянно посмотрел на часы, – может, я пойду? Похоже, Олега мы не дождемся.

– Не дождемся, – она кивнула, отчего зачесанная набок челка упала на глаза. Ира поправила ее небрежным движением, – я же знаю, где он. У Люськи. Новая шлюшка у него завелась. Молодая еще, глупая. Он ей книжки про Арктику пересказывает, а она сидит, глазами хлопает.

– И вы так спокойно об этом говорите?

– А что я должна делать? Глаза ей выцарапать? Зачем? Я все о ней прекрасно знаю. По крайней мере, от нее он в дом хоть заразу не притащит, – Ира вдруг рассмеялась, – да, не смотрите вы на меня, как на сумасшедшую! Просто я воспринимаю жизнь такой, какая она есть.

– А зачем такая жизнь? – не понял Дима, – в смысле, зачем тогда жить вместе?

– Я люблю его, – неожиданно призналась Ира, – он, вообще-то, славный. Представляете, когда он ухаживал, я еще с родителями жила. На четвертом этаже. Так он почти каждый вечер приносил мне цветы по водосточной трубе. Вам слабо?

– Пожалуй.

– Вот. А он лазал… А скольким моим поклонникам носы поразбивал… Парень-то он крепкий. Так здорово было…

– А потом что случилось?

– Ничего не случилось. Скучно ему стало. Нужны новые слушательницы – я-то знаю, что девяносто девять процентов его историй, вранье… по-моему, он сам уже верит, что прошел тот «антарктический поезд».

Дима смотрел с недоверием, и Ира почувствовала это.

– Хочешь эксперимент? – она неожиданно перешла на «ты». (Видимо, введение человека в сферу семейных отношений требовало и более тесного знакомства) – сейчас ты позвонишь, попросишь Олега и скажешь, что пришла жена, что еще ждешь обещанную бутылку и спросишь, что тебе делать дальше. Не бойся, я тебе говорю – здесь все всё знают, но прикидываются идиотами. Хобби у нас такое семейное.

Дима набрал номер. Ответил ему женский голос, абсолютно естественно воспринявший, что спрашивали Олега; впрочем, и сам Олег, когда взял трубку, не удивился осведомленности гостя.

– Извини, совсем забыл, – в его голосе не чувствовалось, ни раскаянья, ни удивления.

– Жена твоя пришла! – вспылил Дима, – объясни, блин, чего ради я тут сижу?..

– Ну… – голос на секунду замолчал, – вспомнил! Там же есть водка! Ирка должна знать!..

– Мы с ней уже выпили той водки!

– Отлично. Выпейте еще. Старик, ты ж взрослый человек – придумай, чем вам заняться.

В трубке послышался отдаленный женский смех.

– Ну, что? – глядя на растерянного гостя, Ира победно улыбнулась, – эксперимент удался?

– Дурдом какой-то… – Дима положил трубку, – он нам предложил выпить еще и что-нибудь придумать.

– Блеск!.. – Ира хлопнула себя по бедрам и расхохоталась, – и что мы придумаем? Или выпьем сначала?

– Нет, спасибо; у меня итак крыша едет, – Дима беззастенчиво рассматривал выступавшую под надписью «Казахстан-спелео» грудь, выгоревшие темно-русые волосы, четко очерченные скулы и пришел к выводу, что внешность у хозяйки самая заурядная, – слушай, – вспомнил он, – я так и не понял – зачем здесь я, во всей вашей потехе?

– А чего тут понимать? – Ира подняла голову, и он, наконец, поймал ее взгляд. Глаза оказались серыми и печальными, несмотря на то, что она постоянно смеялась, – он же обо мне заботится – любовника мне ищет, чтоб не стыдно было потом на улицу выставить, усек?

– Такого я еще не видел, – Дима усмехнулся.

– А что ты видел? – уцепилась за слово Ира, и Дима задумался – какой же фрагмент его самой заурядной жизни мог послужить достойным ответом, но не найдя такового, лишь пожал плечами.

– Немного. Институт видел, потом завод. Теперь, вот, торгую тем, что под руку подвернется.

– И как торговля, а то ведь многие прогорают?

– Ничего, пока бог помогает.

– Или троглодит?

– Кто? – не понял Дима.

– Кто такой троглодит не знаешь? – Ира снова засмеялась, – это дух пещеры. Он спелеологам помогает. Наверное, у каждого, свой троглодит где-то живет.

– Имя уж больно неблагозвучное.

– Уж какое есть. А вы где живете со своим троглодитом?

– В смысле, где я живу? В большом доме. Не помню, сколько метров, но комнат восемь.

– Ух, ты!..

– Только он очень старый; и живут там, кроме меня, бабка – ровесница века, и жена…

– Тогда понятно, – Ира вздохнула.

– Да нет, – Дима неловко взял ее руку, словно стараясь загладить непонятную вину. Легонько сжал теплые податливые пальцы, – с женой мы практически живем каждый сам по себе…

– Вроде, как мы с Олегом?

– Мужиков я ей не подгоняю, – Дима покраснел, – но, сама знаешь, не все в счастье заканчивается, что в любви началось…

– Это точно, – высвободив руку, Ира взяла сигарету и отошла к окну, – все вы, мужики, одинаковые, – выпустила дым, задумчиво глядя на улицу, где тучи уже совсем рассеялись, и небо сделалось бледно-серым, с красноватыми отсветами заходящего солнца.

– А о себе расскажи, – попросил Дима, пытаясь вернуть утраченную живость разговора.

– О себе?.. Закончила университет. Геодезию. В процессе вышла замуж. Ребенок во время родов умер. Врачи сказали, что второго уже не будет. Год отползала на брюхе по Северному Казахстану. Потом геологоразведка накрылась медным тазом перестройки. Теперь работаю в ларьке. Сигаретами, пивом и жвачкой торгую. Неделю через неделю. На кильку хватает, – она затушила сигарету, – а как все весело начиналось…

– Ты о чем? – Дима не понял, говорит она о прошлой жизни или о сегодняшнем вечере.

– Ни о чем. Это я так… Кстати, до следующей среды я выходная, так что заходи в гости. Олег, как видишь, не против. Телефончик оставить? – не дожидаясь ответа, Ира оторвала полоску газеты и записала номер, – держи, вдруг пригодится?

Сунув бумажку в карман, Дима почувствовал себя неловко, словно уже был связан с этой девушкой какими-то обязательствами, а он так не любил обязательств!..

– Ладно, – он поднялся, – пора, наверное, – остановился перед дверью, думая о прощальном жесте, но Ира решала быстрее, чем он соображал, и официально протянула руку.

– Пока. Приятно было познакомиться.

– Мне тоже, – вышел Дима с чувством облегчения, оставив весь этот бред человеческих отношений за мгновенно захлопнувшейся дверью.

Холодный ветер стих, и мгновенно старушки, словно нахохленные птицы, облепили лавочки. Несколько пьяных громко ругались, стоя возле ржавого металлического гаража. Диму все это не касалось – он просто брел мимо удручающе однообразных серых пятиэтажек, облезлых заборов, усталых поблекших женщин с огромными сумками, спешащих навстречу, и неприкаянных, таких похожих друг на друга, мужиков. Брел и думал, что эта печальная улица возникла из сумасшедшего мира таких, вот, квартир, которую он только что покинул, и ведет она в никуда. Слава богу, что он живет не здесь – его улица другая, похожая летом на зеленый рай, да и сейчас тоже; еще он думал, зачем Ира оставила телефон, и позвонит ли он по нему.

Дима поднял руку, и простояв «памятником» минут десять, дождался такой же убогий, как и все вокруг, жутко старый «Москвич». Плюхнулся на сиденье, даже не спросив цену – главным было убраться отсюда поскорее. Странно, но облупившиеся стены и покрытая пятнами плесени шиферная крыша его собственного дома, просматривавшаяся сквозь редкую листву полувековых яблонь, не вызывали в нем антипатии.

* * *

Хотя на улице было еще светло, на кухне горела лампа. Дима вошел, и, словно ожидавшая его появления, отворилась дверь в бабкину комнату.

– Дима, – хозяйка просунула в щель взлохмаченную голову, – я просила ее (в бабкином лексиконе для Вали просто не нашлось имени) купить колбаски, но она сказала, что колбаса уже стоит он не два восемьдесят. Это правда?

– Два восемьдесят, – Дима нехотя кивнул, – все, как раньше.

– Тогда и яичек захвати, – обрадовалась бабка, – завтра будешь идти с работы, а деньги я сейчас…

– Да ладно…

– Спасибо, внучек, – бабка благодарно сжала Димину руку, и ему показалось, что мясо на ее пальцах отсутствует вовсе, а сжимает его скелет. Чтоб отделаться от этого ощущения, он положил руки ей на плечи, но нащупал лишь болтающуюся материю и под ней такие же кости. Всмотрелся в лицо – сухой пергамент кожи, глубоко ввалившиеся глаза с выступающими надбровными дугами, давно не стриженные седые волосы, обвивающие шею тонкими змеями. …Это же смерть!.. – подумал Дима, и в мистическом страхе выскочил из комнаты, пытаясь избавиться от кошмарного видения.

Валя сидела, забравшись на диван с ногами, и вязала.

– Добрый вечер, – сказал Дима сухо.

– Добрый вечер, – Валя продолжала смотреть на спицы, будто разговаривала с ними, – почему ты покупаешь все этой карге? Почему для нее колбаса у нас еще стоит два восемьдесят?

– Потому что ей не объяснишь, что наступил капитализм! Что ей, с голоду помирать?

– А ты не думаешь, сколько она мне крови попортила? Я ж твоя жена, между прочим!

Не ответив, Дима вышел на кухню. Спорить было бессмысленно, потому что все в этом мире хоть немножечко правы – даже пресловутый сегодняшний Олег в чем-то, наверное, чуточку прав. Вся проблема заключается в том, чтоб соразмерить это свое «чуточку» со всем окружающим миром.

Присев на табурет, Дима закурил. Закопченный потолок; покосившиеся и облезлые рамы; газовая плита, покрытая вечным коричневым нагаром; на кривых водопроводных трубах перекошенный смеситель, у которого оба крана обозначены синим цветом; дверь, ободранная собакой, умершей около двадцати лет назад. (Он помнил, что ее звали Ральф, и была она овчаркой, а, вот, как выглядела, уже не помнил – только следы когтей от нее остались).

…Какое убожество, – с отвращением подумал Дима, – эти руины, вместе со старухой, похожей на смерть, и с ведьмой, которую я когда-то называл любимой и вносил сюда на руках!.. Наверное, это ужасно. А, с другой стороны, разве лучше жить в таком однокомнатном курятнике, как у Иры? Пусть там все относительно чисто и цивильно, но тоже ведь ужасно…

Неслышно вошла Валя. Остановилась, глядя на него с каким-то грустным презрением.

– Ты опять пьян?

– Что ты, рыбка моя?.. – Дима поднял голову, – рюмка водки после трудового дня даже полезна. Разве я пьян?.. – его ласковый тон больше походил на издевку.

– Я уже давно не «рыбка»… к сожалению, – жена вздохнула, подводя черту под лирической частью, – у меня деньги закончились.

– И что?

– А как ты думаешь, должна я во что-то одеваться? Посмотри на мои туфли. Лето заканчивается, а у меня нет светлых туфель. У меня…

– Я все понял, – Дима вытряхнул на стол все, что у него оставалось, ибо знал – завтра он получит столько, сколько Валя и вообразить не могла. Потряс пустым бумажником, – хватит?

– Да. Но скоро осень… – она расправила купюры на ладони.

– До осени еще дожить надо. У тебя поесть найдется?

– Конечно, – она сунула деньги в карман и повернулась к холодильнику. Несмотря на их отношения, ей нравилось кормить Диму. Наверное, в такие моменты к ней возвращалось ощущение того, что она все-таки его жена, что она ему нужна.

На столе появилась тарелка щей; на сковороде зашипели котлеты, а сама Валя уселась напротив, наблюдая, как он ест.

– Дим, – сказала она, – зачем ты все портишь?

– Я?!..

– Конечно. Ты всегда сыт, обстиран, наглажен. В конце концов… я люблю тебя, – последние слова она произнесла с трудом, вроде переступая через себя, – я не изменяю тебе. Всегда дома. Неужели ты не можешь создать мне приличные условия? У тебя что, денег нет?

– Есть.

– Так в чем дело? Тебе не жалко меня? Или тебе дороже твоя выжившая из ума бабка? Что это за дом? Мне стыдно, когда к нам приходят люди. Неужели ты не понимаешь, что так жить нельзя? Ведь ты и сам стараешься сбежать отсюда.

Дима молча продолжал есть, так как разговор был почти ритуальным, повторявшимся ежедневно практически в одних и тех же выражениях, не привнося ничего нового, а поэтому и ответов на вопросы, собственно, не требовал. Оставалось только ждать, окончания бессмысленного монолога. Дима понимал, что при всем желании ничего не сможет сделать с домом, потому что в том состоянии, в котором тот находился, отремонтировать его невозможно – проще снести и на его месте выстроить новый, но таких денег он никогда не сможет заработать. Это был факт, не подлежащий обсуждению.

– Опять ты молчишь, – Валя подперла рукой подбородок, – думаешь, мне хочется вести подобные разговоры? Но я погибаю здесь – от этих грязных стен, потрескавшихся потолков и полов, по которым страшно ходить босиком, которые мой – не мой, чище не становятся. Неужели тебе приятно все это?

– Неприятно.

– Так сделай что-нибудь!!

– Не могу.

– Тогда давай уедем отсюда. Снимем квартиру.

– Не хочу, – он представил Ирину квартиру, и этого оказалось достаточно.

Валя порывисто встала и вышла. Дима слышал, как она всхлипывает в комнате, но успокаивать не пошел, потому что утешить ее было нечем, а ласковые поглаживания по голове давно потеряли свою привлекательность. Он положил себе еще одну котлету и продолжил есть.

Дневной круг бытия замкнулся. Сейчас он ляжет на диван рядом с женой и будет смотреть телевизор. Потом они заснут в одной постели, раскатившись на разные края, потому что выяснения отношений не способствуют проявлениям взаимной любви, а утром он уйдет зарабатывать деньги. Зачем?.. Он и сам толком не знал, что они приносят такого, без чего он не мог обойтись; в чем так конкретно нуждался. Скорее, это была иллюзия собственной значимости, удовлетворение мимолетных желаний, а дом оставался вечным и нерушимым в том виде, в котором существовал, будто данная свыше реальность.

* * *

Ночь прошла как сотни предыдущих ночей, и восходящее солнце освещало сгорбленные кроны старых яблонь, почти прижимавшихся к окнам корявыми сучьями.

…Почему яблони не желтеют, как все нормальные деревья, делаются коричневыми, как говно?.. – подумал Дима, выходя на крыльцо. Воздух был такой утренний, такой свежий и совсем не городской. В жухлой листве чирикали воробьи, расклевывая не успевшие упасть яблоки. Из трещины на серой стене показался красноватый жучок. Сейчас Дима знал, что это какая-то разновидность клопа, но с детства почему-то привык называть их «солдатиками». «Солдатик» остановился посреди солнечного пятна и замер, впитывая тепло уходящего лета.

Дима вздохнул. Совсем не хотелось покидать, этот чудом сохранившийся, среди городской суеты заповедник покоя и умиротворения …но пора двигать на склад, потому что клиент всегда прав, – подумал он, закуривая. Вернулся в дом, поспешно проглотил чай с бутербродом, и больше всего его радовало то, что Валя, как всегда, продолжала спать…

* * *

Ворота склада оказались распахнуты настежь. Грузчики сидели на ржавых, невостребованных уже не один год, трубах, и курили. Дима кивнул им и пошел дальше. Саша, с которым он вел дела, в это время пересчитывал штабеля плит, тыча в них пальцем и делая отметки в блокноте.

– Вчера ты хапнул изрядно, – он протянул руку.

– Так получилось, – Дима пожал плечами, – они ж сами решают – сколько смогут от москвичей утаить, столько и грузят.

– Понятно… кстати, тут тебя парень какой-то искал. Я сказал, что ты будешь позже.

– Захочет, найдет. С утра будут две машины. Ближе к обеду еще третья должна приехать.

Они вышли из холодного сумрачного склада и остановились на солнышке. Слева, оттуда, где сидели грузчики, раздался дружный взрыв хохота.

– Пошли, послушаем, – Саша направился к трубам, – когда Николай прикалываться начинает, в цирк уже ходить не надо.

– Коль, расскажи еще раз. Для начальства, – грузчики подвинулись, освобождая место.

– Значит так, – Коля начал сначала, дымя сигаретой и глядя на всех хитрющими глазами, – кто скажет, что это анекдот, в морду плюну. Это вчера было со мной, и бабу эту могу показать – пока мужа нет, я к ней похаживаю иногда. Ну, не чай мы там пьем, сами понимаете. Баба неуемная – еще да еще, а тут вечереет. Прикидываю, что сматываться пора, а эта стерва грудями меня зажала, лапищами обхватила, значит. Тут звонок в дверь. А мужик у нее тоже здоровый – экскаваторщик. Ну, думаю, приплыли – четвертый этаж. Галка эта к двери подходит, но не открывает; говорит: – Ах, ты, рожа пьяная. Сказала ж, что пьяного домой не пущу!.. Короче, я успел одеться, пока они отношения выясняли. Тогда Галка видит, что я собрался и продолжает: – А ну, спустись во двор и по бордюру пройди, а я посмотрю, какой ты непьяный. Самое смешное – мужик пошел!..

Все опять захохотали. Наверное, это действительно, выглядело смешно.

– …Минуты через три Галка дверь открывает. Я чин-чинарем выхожу на улицу – экскаваторщик руки раскинул и по бордюру марширует, а Галка ему из окна покрикивает: – Нетвердо идешь! А ну, еще раз!..

Новый взрыв хохота плавно влился в рев подъезжающего КАМАЗа. Саша поднял людей, и они, продолжая смеяться, гурьбой двинулись к складу, на ходу надевая рукавицы.

– Болтун, – заметил Саша, – хотя… в жизни всякое бывает, – он встал рядом с Димой, наблюдая за работой.

– Это точно.

Дима вспомнил свое вчерашнее приключение, и вдруг оно показалось ему тоже очень веселым, ничуть не хуже Колиного.

– Меня вчера один малый в гости зазвал; потом сам ушел к любовнице, а меня со своей женой оставил… – облаченное в слова, приключение выглядело совсем не смешно, и для убедительности Дима непроизвольно добавил, – это не анекдот.

– Ага, а то в рожу плюну, – засмеялся Саша, – не бывает такого. Чтоб баба мужика своего дурила, бывает, а, вот, чтоб мужик сам свою бабу подкладывал, убей, не поверю.

– Ну и ладно… – ясным утром, рядом со штабелем плит и весело покрикивающими грузчиками Диме самому ситуация показалась нелепой и даже невозможной.

* * *

До вечера склад заметно опустел.

– Все на сегодня? – спросил Саша, пряча ключи в карман.

– Все. Остальное пусть местные по безналу забирают. Сам им отпустишь, – Дима вырвал из блокнота заранее заготовленный листок, – здесь все расписано – кому, сколько. Я завтра не приду. Денег они авансом накидали на месяц вперед, так что, хрен их знает, кому больше дать, а на всех не хватит. Сам разберешься – кто тебе больше глянется, тому и грузи. Со следующей партии рассчитаюсь с остальными.

– Понял. Значит, до послезавтра.

– До послезавтра, – Дима перехватил под мышку толстую от денег папку.

– Не боишься?

– На ней же не написано, что там есть.

– Жизнь-то какая нынче – за рубль удавят, – Саша вздохнул. Он хотел еще что-то добавить, но Дима уже зашагал к выходу.

Домой возвращаться не хотелось, но Саша был прав – гулять по городу с такой суммой, по меньшей мере, неразумно. Значит, надо было двигаться к вокзалу, ибо только там можно поймать машину. Ну, не любят таксисты промзоны!..

В чудом уцелевшем с начала перестройки цельнометаллическом ларьке Дима купил пива. В центре таких страшных построек уже не осталось – там все теперь из стекла и пластика, с подсветкой и яркими витринами. …Появились у людей деньги, – Дима со смаком отхлебнул из бутылки, – сколько ж у меня сейчас?.. Так, три КамАЗа под завязку… Сашке отдал… Очень прилично получается… Такую б сумму, да в добрые советские времена!.. И что? Подпольный миллионер Корейко? Что с ними тогда было делать? Отремонтировать дом?..

Дима попытался мысленно вообразить, как бы это могло выглядеть: облицовка красным кирпичом; крыша из финской черепицы; пластиковые окна, а внутри… да что там внутри!.. Ведь это уже был бы не его дом. Он не мог представить, как выйдет из дубовой филенчатой двери на мраморное крыльцо и пойдет, как сегодня, по кривой дорожке, пригибаясь под низко свисающими ветками. И не будет «солдатика», вылезающего из щели… Его дом бы умер, а новое жилище казалось ему совершенно чужим – пусть его не существовало в природе, но он чувствовал, что так было бы.

…Зачем мне джакузи и сауны с бассейнами? Зачем полы из паркета и камины с изразцами? Это может купить каждый «крутой», а у меня есть то, чего купить нельзя – например, трещинка в стене, единственная в своем роде и известная только мне одному. Это, наверное, как Россия – как бы плохо не жилось людям, но такого нет ни у кого, ни за какие деньги. Потому мы и живем здесь, а не потому, что нигде не нужны или нас никуда не пускают… Это мы не едем!.. – Дима вышел к вокзалу. Народ суетился у касс; рядом продавали пирожки и газеты; сквозь пересвист тепловозов диктор объявлял номера поездов, и философское настроение мгновенно рассеялось.

Дима огляделся, ища подходящую машину, и вдруг увидел на порожках гастронома вчерашнюю команду во главе с Олегом. Хотел пройти мимо, но Олег сам увидел его, и отделившись от остальных, быстро пошел навстречу.

– Здорово, хозяин, – он протянул руку.

– Привет, – Дима вынужден был улыбнуться.

– Я подходил сегодня к складу, но мне сказали, что ты будешь позже. Понимаешь… – Олег замялся, – Ирка просила. Уж больно запала она на тебя.

– Ты, вообще, нормальный? – спросил Дима, глядя в его довольное лицо.

– Вполне. На Север идиотов не берут. А что?

– Я не пойму, чего ты добиваешься?

– Ничего. Это она просила, мол, если тебя вдруг встречу, передать, что она хотела б тебя увидеть. Вот я и решил зайти, тут же недалеко. Можешь позвонить ей, сам спросишь.

– Вы оба психи, – резюмировал Дима, собираясь уйти, но Олег удержал его.

– Да нет же! Просто у меня есть другая женщина, но мы же нормальные люди. Почему мы не можем помогать друг другу? Совместной жизни у нас все равно не будет…

– Ваша жизнь – это ваша жизнь, а моя – это моя, – резко освободив руку, Дима запрыгнул в открывшуюся дверь автобуса и успел только услышать:

– Это не я придумал!.. Все в жизни должно быть красиво!..

Дима быстро протиснулся в салон, словно боясь, услышать еще что-то такое, что поменяет его привычное существование. …Либо они, действительно, ненормальные, – подумал он, – либо… либо шведская семья – это детский лепет на лужайке…

Однако зернышко было обронено. Дима сам не заметил как, но начал анализировать события вчерашнего вечера, и неожиданно обнаружил, что, по памяти, Ира выглядит очень даже симпатично. В подобном выводе не было ничего удивительного, ибо что, как ни стараются мужчины внушить себе, будто являются хозяевами жизни, выбирает-то всегда женщина, а мужчина может с этим соглашаться или не соглашаться. И, как правило, соглашается, так как женщина, которой он нравится, мгновенно вырастает в его глазах; он уже готов в нее влюбиться.

* * *

Было еще светло, когда Дима вернулся домой. Валя сидела на скамейке, скрытой в кустах сирени, которые осенью выглядели совсем непривлекательно. Димины мысли были настолько далеки от жены что он даже удивился ее присутствию; тем не менее, подошел и сев рядом, достал сигареты.

– Привет, – сказала Валя печально, – как дела?

– Нормально, – он поймал себя на том, что сравнивает ее с Ирой и невольно представляет, как та встречала б его. …Господи, как надоела эта вечно склоненная к спицам голова!..

– Я сегодня в магазин ездила. Мне там одни туфли понравились. Знаешь, каблучок такой…

Дима уже не слушал. Он смотрел в стену дома и чувствовал, как ее серый цвет засасывает его; изображение расплывалось, захватывая все видимое пространство…

– …Дим, как ты думаешь, мне в них будет хорошо?

Он перевел взгляд на босую ножку в висящем на одном большом пальце розовом тапочке.

– Конечно, хорошо.

Дверь в дом открылась. Послышалось шарканье ног и на крыльце, опираясь на палку, появилась бабка, худая и сгорбленная. Несколько раз вдохнув, она распрямилась, и даже высохшее лицо, вроде, просветлело. Скрюченными пальцами погладила стену, прошептала что-то тонкими губами, обтягивавшими беззубые десны; потом неуверенно повернулась вокруг своей палки, и посмотрела вверх – на ржавый водосточный желоб, где сидел воробей. Смотрела долго, выискивая нечто невидимое для остальных, но воробей давно улетел, а больше там ничего не было. Подняла палку, пытаясь поправить желоб, но пошатнулась; вновь обретя точку опоры, печально покачала головой.

– Старая ведьма, – произнесла Валя тихо, – я сегодня стирала, так она целый час стояла за спиной и орала, что я все испортила в доме. А до меня, блин, тут была чистота и порядок!

Диме показалось, что Валины черты искажаются, превращаясь в жуткую маску. Как же ему опротивели эти бесконечные, бессмысленные разговоры об одном и том же!.. …Дальше так продолжаться не может! Я не в состоянии выдерживать этой изощренной ежедневной пытки!.. А с другой стороны, откуда мне знать, что сделает в подобной ситуации какая-нибудь абстрактная женщина… или, например, Ира?..

Поскольку ответа не было, он избрал философский вариант:

– Неизвестно, какими мы будем в старости.

– Это да, – Валя, наконец, оторвалась от вязания, – лучше уж до такого не доживать… но все равно, я ж не виновата, что она такая старая. Я-то еще молодая и хочу жить нормально.

Дима был очень благодарен жене, что та не кричит, не срывается в истерику и, главное, не плачет. Осторожно положил руку на ее колено.

– Никто не знает, кому до чего суждено дожить. Как этот дом. Стоит, а завтра вдруг рухнет, несмотря на свои стены в три кирпича. Что мы тогда будем делать? Сейчас, говоришь, все плохо, а тогда как будет?

– Дим, прости меня – ты опять будешь психовать, но, по мне, лучше б он рухнул. Нам с тобой проще было б.

Дима вздохнул, зная, что спорить бесполезно, а ругаться и выяснять отношения, не было никакого желания.

– Пойду, съем чего-нибудь, – встав, он вышел из зарослей.

– Подожди, довяжу рядок и разогрею. У нас все есть…

– Димочка, – бабка, еще стоявшая на крыльце, улыбнулась страшной беззубой улыбкой, – ты колбаски не принес?

– Забыл. Хочешь, схожу?

– Завтра, – она махнула рукой, – лучше зайди ко мне, расскажи что-нибудь.

– Пообедаю и зайду.

– Ну, кушай-кушай, – когда Дима проходил мимо, бабка похлопала его по спине (со своего роста она уже не могла дотянуться до его плеча).

Войдя в прохладный полумрак коридора, Дима почувствовал прилив сил и бодрости. Все, что осталось за этими толстыми стенами – и жена, и бабка, и Ира, и даже плиты стали казаться мелкими и неинтересными, не стоящими того, чтоб тратить на них жизненные силы.

* * *

Пока шел Валин любимый сериал, Дима зашел к бабке. Она склонилась над столом, при тусклом свете лампы перебирая какие-то листки. Бледные карандашные записи почти стерлись, но она все равно пыталась читать, водя пальцем по бумаге.

– Что ты тут делаешь? – спросил Дима.

– Это письма, – она подняла голову, подслеповато озираясь, и, наконец, поняла, откуда доносится голос. Обернулась, – заметки всякие. Мне это интересно, понимаешь?

– Понимаю, – он представил, каково вспоминать молодость, когда тебе за девяносто, и ты уже не можешь нормально перемещаться, есть, пить, а скоро и дышать не сможешь… Погладил ее грязные растрепанные волосы, и она вдруг ловко схватив его руку, прижала ее к своей холодной щеке.

– Я скоро умру, – произнесла она спокойно, – и дом останется тебе. Ты принадлежишь ему.

– Не понял, я – ему или он – мне?

– Он – тебе, а ты – ему. Не пробуй разрушить его, – она вздохнула, приподнявшись всем телом. От этого движения в углах комнаты задвигались тени, словно дом ожил, выражая таким образом свое согласие или несогласие.

– Ладно, – Дима резко вырвал руку, почувствовав, что через этот контакт, будто вливается в него неизвестная доселе энергия, только была она не самой светлой и радостной.

– И еще здесь должна присутствовать женщина…

– Здесь даже две женщины, – усмехнулся Дима.

– «Квартирантка» не та женщина, а я уже не женщина. Я умру скоро.

– А почему Валя не та? – заинтересовался Дима, так как этот вывод был весьма созвучен его последним мыслям.

– Не знаю. Мне кажется, что я чувствую дом… – и вдруг оборвав себя на полуслове, бабка спросила совсем другим, деловым тоном, – сколько сейчас времени?

– Восемь, без пятнадцати.

– Я кушать буду. Ты уж завтра колбаски купи, а то у меня почти закончилась.

– Куплю, – Дима вышел, плотно закрыв дверь. На мгновенье ему показалось, что он окунался в чужой, полумистический мир, и не хотел, чтоб этот мир затащил его к себе.

* * *

Оставшийся вечер прошел тихо и спокойно. С Валей они даже ни разу не поругались и легли спать, тесно прижавшись друг к другу, хотя Дима чувствовал, что ее тело уже не станет для него родным и близким, каким было несколько лет назад. Оно останется приятным, им всегда можно воспользоваться, но его не хотелось ежеминутно ласкать и гладить, вдыхать его аромат, искать знакомые родинки и ложбинки. …Неужели дом так разъединил нас?.. – подумал он, – нет, так не бывает. Что-то сломалось в нас самих…

Он слышал, как Валя несколько раз вздохнула и засопела. Может, она б и хотела совсем другой ночи, но Дима не мог предложить ей этого. Он лежал и смотрел в черноту невидимого потолка, которая поглощала все желания, всасывала в себя, оставляя его обессиленным и опустошенным. Оказывается, дом не только давал уют и кров, но и отбирал то, что считал нужным.

Проснулся Дима, как всегда, в шесть. Глянув в окно, увидел, что поднялся ветер, тяжело толкавший перед собой облака. Небо посерело, и картинка стала похожа на настоящую осень. Валя спала, подсунув руку под щеку, а из-под одеяла виднелось обнаженное плечо. Дима остановился.

…Все-таки она хорошенькая… А что будет, если прямо сейчас выйти в сад, нарвать цветов, положить на постель и опустившись на колени, начать целовать ее? Может ли это вернуть наши отношения? Ведь мы любили друг друга, и очень трудно отвыкать от мысли, что этого уже нет… – он живо представил себе всю сцену; даже протянул руку, чтоб коснуться теплого тела… но резкий порыв ветра с грохотом, похожим на выстрел, захлопнул дверь. Дима вздрогнул от неожиданности. Валя тоже открыла глаза.

– Что это? – спросила она сонно.

– Ветер.

– А зачем ты двери оставляешь открытыми? – она повернулась на другой бок, – вечно, то топаешь, как слон, то дверьми хлопаешь… Черт знает, что!.. – снова закрыла глаза, а Диме расхотелось целовать ее, и он осторожно вышел.

Порыв ветра был, действительно, какой-то очень странный, потому что в саду по-прежнему медленно опадали листья, в небе тяжело плыли облака… Откуда он мог взяться?.. Дима вышел на улицу и отойдя несколько шагов, с опаской оглянулся, но дом оставался сер и безмолвен, только из-за погоды выглядел мрачнее обычного.

Дел на сегодня планировалось немного. Дима заехал в банк, отправил факс на завод, заскочил в администрацию и к одиннадцати уже в раздумье стоял посреди Центрального сквера. Больше делать было нечего. У Вали на работе травили тараканов, поэтому она осталась дома, а общаться с ней почему-то расхотелось, хотя он и помнил, какое хорошее и ласковое желание появилось у него утром. Может, стоило его исполнить? …Она сама виновата, а вовсе не ветер. И пусть ей будет хуже…

Облака уже затянули все небо. Дождя пока не было, но сырость, тягучая и обволакивающая, висела в воздухе, грозя мгновенно превратиться в осязаемые капли. Дима курил, думая, что городская жизнь, несвязанная с делами, начиналась к ближе вечеру, а сейчас еще практически утро. Купив пива, он уселся на скамейку, бесцельно взирая на гладь неработающего фонтана; на то, как два пацана, смеясь, бегали по его краю, рискуя свалиться в холодную воду. Мимо прошел парень с большим букетом астр. На соседнюю скамейку плюхнулись две молоденькие девчонки, весело щебеча между собой. Дима расслышал слово «семинар» и перестал прислушиваться. Стало совсем скучно. Единственным ярким воспоминанием оставалась Ира – эдакое новое впечатление на фоне однообразной и не совсем радостной жизни.

Мысленно он был готов прямо сейчас поехать к ней, но медлил. …А зачем, ведь мне от нее ничего не нужно… Но мне же просто скучно!.. Аргумент показался убедительным, и Дима не спеша, направился к остановке. Покупать цветы было б слишком претенциозно, однако бутылку вина для оживления разговора он все-таки прихватил.

Уже остановившись у знакомой двери, представил, как войдет, как они сядут на кухне.…И что в этом нового и интересного?.. А куда тогда девать вино? Ехать с ним домой?.. Еще глупее… – он нажал кнопку звонка раз, второй, и уже собрался уходить, когда щелкнул замок и в узкую щель выглянула Ира с капельками пота на лбу. Увидев гостя, она распахнула дверь и улыбнулась. На руках, под закатанными рукавами мужской рубашки, виднелись клочья мыльной пены.

– Может, я не вовремя?

– Проходи, я скоро закончу. Разувайся. Тапки возьми, – она исчезла в ванной, откуда слышался гул стиральной машины. Дима остановился посреди коридора, не зная, что делать дальше, – проходи в комнату! – продолжала командовать невидимая хозяйка, – посмотри что-нибудь! Хочу закончить, пока дождя нет – не люблю сушить белье на кухне!..

…И зачем я здесь?… Зайдя в комнату, Дима положил на стол свою неизменную папку; остановился около стеклянного куба с белыми сталактитами. Их было два. Один походил на большую каменную сосульку с похожими на воск капельками камня. Второй напоминал цветок – видимо, в его центр долго капала вода, и он «распустился», образовав белые неровные лепестки. Рядом лежал невзрачный светло-серый камень. Дима осмотрел его со всех сторон, решив, что больше всего тот напоминает булыжник.

– А «кирпич» что тут делает? – спросил он, дождавшись, пока хозяйка заглянет в комнату.

– Это ятулийский квасцито-песчаник. Он из Суоярви.

– Это в Финляндии?

– Нет, в Карелии. Ему сто восемьдесят миллионов лет, представляешь? – Ира присела на корочки, – на нем видны следы от морских волн, бушевавших в то время. А если исследовать его поверхность, то обнаружишь остатки органических веществ. В то время не существовало не только животных, но и растений. Это первые следы наземной жизни в водорослево-микробной форме…

В ванной выключилась стиральная машинка, и стало тихо.

– Вот так-то, – Ира быстро свернула тему и ушла, а Дима смотрел на камень, скептически думая, те ли это органические остатки или птичка накакала их пару лет назад? Было страшно и непривычно лицезреть вещь, существовавшую в доледниковый период – сознание отказывалось верить в это. …Так не бывает! Прошлое должно исчезать вместе со своим временем, чтоб не мешать настоящему!..

Машинка загудела вновь, и Дима услышал Ирины шаги.

– Представляешь, как здорово, – продолжала она внезапно прерванный разговор.

– Здорово, но как-то не верится. Он из пещеры?

– Нет, они там лежат прямо на поверхности. Пещеры – это отдельный разговор.

– Расскажешь?

– Пещеры нельзя рассказать, их надо видеть. Рассказывать можно про людей. Мы можем их понять, а, вот, как понять пещеры?.. Если хочешь, почитай. Это дневники наших экспедиций, – достав с полки пачку потрепанных тетрадей, она бросила их на диван.

Дима небрежно перевернул страницу, исписанную ровным, почти детским почерком, и каждый заголовок был подчеркнут двойной жирной чертой:

«Таласское Алатау. Аксу-Джабаглы. Кептер-Уя».

«…Маршрут: Мост через Аксу у поселка Кзыл-Желау. Проселочная дорога до асфальта. Асфальт до села Советское. В объезд к каньону Аксу с южной стороны. Два километра на запад и пятьдесят метров на юг. На вершине холма провал.

Описание пещеры: Вход круглый, метров пятьдесят в диаметре. Пещера известковая – проточена водой. Зал неглубокий, метров двадцать. Из зала два хода вниз. Восточный – завален не растаявшим снегом. Западный – метров через десять завален обломками камней.

В качестве стоянки первобытных людей неудобна, так как неглубока и сверху не защищена от осадков.

Аи-мечеть-Аулие.

Маршрут: От аула Белая Мечеть к реке Бугунь. Три километра вверх по течению…»

– Интересно? – Ира возникла рядом, уже причесанная, с застегнутыми рукавами рубашки.

– Как-то сухо и очень научно, – Дима поднял голову, – это, наверное, для специалистов.

– Конечно, это ж отчет об экспедиции, – собрав тетради, Ира сунула их обратно на полку.

Дима почувствовал себя неловко, вроде, обидев хозяйку своей оценкой, поэтому, чтоб загладить вину, достал бутылку.

– Я тут прихватил за встречу.

– Тогда пойдем на кухню. Ты есть хочешь?

– Нет.

– Это хорошо, а то у меня и нет ничего. Страсть, не люблю готовить. Такая, вот, я… – она смотрела внимательно, ожидая реакции, но Дима только пожал плечами.

– Логично. Зачем делать из еды культ?

– А кофе будешь? Я, например, физически не могу без него. Наверное, с давлением что-то.

– Наверное… – разговоры о приготовлении пищи и здоровье были настолько обыденны и неинтересны, что Дима подумал: …Наверное, все женщины одинаковы… И сама эта мысль оказалась очень неприятной.

Пока Ира варила кофе, Дима наполнил стаканы; потом они сели, закурив, и молча уставились друг на друга.

– Расскажи что-нибудь, что ли, – попросила Ира, прерывая затянувшееся молчание.

– Даже не знаю… – Дима пожал плечами.

– Что-то же интересное происходило в твоей жизни?

– Я могу рассказать тебе про дом.

– Давай про дом.

Дима попытался собраться с мыслями и вдруг почувствовал, что для него дом – это та же пещера. Его нельзя рассказать – его надо знать и чувствовать. Какая разница, сколько в нем комнат и какая у него крыша? Важно чувствовать каждую трещинку в стене, каждый пыльный уголок, каждую точку-песчинку на некачественных послевоенных стеклах. Еще он подумал, что рассказ будет напоминать «дневник экспедиции».

– И что ж там за дом необыкновенный? – напомнила Ира.

– Он старый. Его строил мой дед, и с тех пор он ни разу не перестраивался и даже не ремонтировался. Это все, что я знаю, но вчера бабка сказала интересную фразу: «Ты принадлежишь этому дому, а дом – тебе», – Дима уловил заинтересованный Ирин взгляд и начал фантазировать, напуская таинственности, – у меня такое впечатление, что он живой. Не знаю, как это возможно и, тем более, как это объяснить, но он, типа, имеет свою ауру. В нем дышится и думается по-другому…

– А духи или привидения там есть?

– Ты не понимаешь – там ничего нет. Там живут просто люди, а он сам живет своей жизнью, – Дима так увлекся, что ему самому стали нравиться собственные фантазии, – вот, для тебя пещеры – они живут или это просто дырка в земле?

– Не знаю, – Ира задумчиво отпила вина, – вообще-то, конечно, дырки в земле, но там обитают какие-то другие существа. Я бы сказала, нематериальные.

– Троглодиты?

– Ну да. Может, у них должно быть другое имя, не знаю. А сама пещера просто красивая штука, которую нельзя понять, пока не увидишь хоть раз. Представь, что никогда не видел ни одного цветка. Как я тебе опишу розу, например?

– Никак. Но ты веришь во всех этих духов?

– Верю. Я сталкивалась с ними, но, поверь, это не самое приятное воспоминание. Я потому и спрашиваю, может, и в твоем доме живет какой-нибудь домовой?

– Я ни с кем не сталкивался; предметы там не двигаются, по чердаку никто не ходит…

– Может, ты привык к своему дому – тебе и кажется, что он живой? Я хочу посмотреть на него.

– Пожалуйста. Хоть сейчас.

– Сейчас я не могу, – она посмотрела на часы, – через час должна подруга зайти.

– Тогда завтра, – Диме самому захотелось верить в то, что он говорил, а потому стало интересно мнение человека, верившего во всяких троглодитов. Должна же быть и в тех старых стенах какая-нибудь изюминка, или Валентина права – лучше их снести и построить заново?..

– Завтра можно. Давай в центре часов в двенадцать.

Дима кивнул, и они снова замолчали. Казалось, их мысли были уже в завтрашнем дне, а сегодняшняя программа исчерпала себя полностью.

– Я пойду? – спросил Дима, допивая вино.

– Смотри, как хочешь. Подруга, если и придет, ничего страшного не будет.

Но Диме захотелось остаться одному, чтоб осмыслить игру собственной фантазии, ведь благодаря ней, все вставало на свои места, начиная от нежелания ничего менять в доме и кончая сегодняшней хлопнувшей дверью. Никогда Дима не был приверженцем мистики, но эти странные слова «он принадлежит тебе, а ты – ему» продолжали жить в подсознании, хотя он думал, что давно забыл их.

– Пойду я, – он встал, затушив сигарету.

– Тогда завтра в двенадцать в Центральном сквере.

Выйдя в коридор, Дима остановился, снова мучаясь проблемой прощания. Наверное, это было написано на его лице, потому что Ира улыбнулась.

– Смешной ты, – она неожиданно чмокнула его в губы, – но мне так даже нравится.

Поцелуй оказался настолько молниеносным, что Дима не успел понять, что произошло, и было ли оно вообще. Ира вновь стояла напротив, вновь улыбалась, и ничего не говорило о каком-то изменении в их отношениях. Дима нащупал у себя за спиной замок; повернул его.

– Пока, – Ира демонстративно протянула руку.

– До завтра, – Дима пожал ее и вышел, немного обалдевший.

…Что это было? К чему?.. Еще только час дня… Он снова выбрался к центру города и уселся в небольшом уличном кафе прямо среди снующих вокруг прохожих и шелестящих мимо автомобилей. Пиво оказалось настолько холодным, что не имело вкуса – оно вкатывалось в горло, как острый угловатый камешек, лишь вызывая икоту. Дима отставил бутылку и закурил.

…Что я ей там наплел про живой дом? Или не наплел?.. Нет, надо было все-таки ввернуть про приведение, хоть одно, хоть маленькое, блин!.. – он смеялся над собой, а все равно, так не хотелось расставаться с только что родившейся сказкой, которая могла хоть как-то разнообразить жизнь, – надо будет расспросить бабку. Вдруг, и правда, объявится что-то интересное. Хотя вряд ли – не такой дом и старый…

Пиво немного согрелось. Дима сделал большой глоток, и приятная горечь покатилась в желудок. Откинулся на красную пластиковую спинку, вытянув ноги – теперь он смотрел поверх голов на серые окна и грязно стены здания, которое до революции являлось духовной семинарией, а ныне строительным техникумом – такая, вот, метаморфоза.

…Странно, – рассуждал Дима, – стена – это преграда, прерывающая пространство… а мои стены мне не мешают. Я чувствую их… или просто знаю, что находится за ними?.. Но где и что находится у Иры в квартире я тоже знаю, а от этого ничего не меняется… Сделал очередной глоток. Угол зрения при этом поменялся, и взгляд снова оказался в гуще людской суеты. Масса женщин и мужчин дефилировали мимо кафе, а Дима сидел, как член жюри, и совершенно непроизвольно оценивал их. Результат оказался неожиданным, но приятным: …Конечно, длинноногие девчонки в мини выглядят привлекательнее, но Иринка тоже очень даже ничего… Он впервые мысленно назвал ее ласкательным именем. И чем дольше смотрел на толпу, тем дальше отодвигались мысли о доме, и тем ближе становилась завтрашняя встреча.

У Димы никогда не было настоящей любовницы – так, давно еще случайные связи в полупьяной студенческой компании, а сейчас, как ему думалось, представился подходящий случай, чтоб внести некий романтический налет в пресную, однообразную жизнь. Это ж почти, как жить в доме с привидениями или лазать в пещеру к троглодиту!

Дима допил пиво и влился в людской поток, хотя идти ему было, в сущности, некуда и незачем. Если только сесть на скамейку возле дома, смотреть на серые стены и придумывать историю к завтрашнему дню?.. Он понял, что, действительно, около дома всегда чувствовал себя увереннее, и мысли становились яснее.

* * *

Любимая скамейка пустовала, и Дима опустился на нее, наблюдая, как листья, когда по одному, а когда и целыми стайками, срываются с веток и медленно планируют к земле. Грустное зрелище: хотя, может, дело было совсем и не в листьях. Повернув голову, он увидел, как мелькнул в кухонном окне пестрый Валин халат. …Нет, это мне уже не интересно…

Заметив мужа, Валя вышла в сад и присела рядом.

– Жарко там.

Дима не ответил, потому что фраза относилась, вроде, и не к нему, а так, в пространство.

– Дим…

Он повернул голову. Жена смотрела на него привычно печальным взглядом, от которого давно уже хотелось убежать, скрыться, чтоб не прилип к тебе этот отпечаток тоски. Сейчас было проще, потому что он мог думать об Ире с ее пещерами и троглодитами, а мог – о привидениях собственного дома.

– Дим, у тебя появилась другая женщина?

– С чего это ты так решила?

– Я вижу.

– Именно, сегодня? – Дима усмехнулся.

– Не важно. Скажи, да или нет.

– Конечно, нет, – он, скорее, по привычке, обнял жену. Валя прислонилась к его плечу и сказала, глядя в сиреневый куст:

– Не верю я тебе… а жаль. Знаешь, как мне не хочется уходить отсюда… от тебя. Не знаю, что я сделала плохого. Я люблю тебя, и всегда хотела, чтоб у нас было уютно, хорошо, – она шмыгнула носом, – но, наверное, придется уходить.

У Димы внутри все сжалось – всегда, еще с детства, ему почему-то было жаль ломать уже созданное. На секунду представил ее, уходящей навсегда, и… подкатилась нежность, всколыхнув, как казалось, давно утраченное. Он обнял ее крепко, по-настоящему, а Валя обхватив его за шею, заплакала, целуя мокрыми губами. В эту минуту он готов был отдать все, лишь бы сохранить ее, даже такой, какой она сделалась в последнее время – какой сделали ее он и дом с его неустроенностью.

– Милая, – прошептал Дима, – это глупости. Я люблю тебя…

Он прекрасно сознавал, что не любит ее очень давно, и ему просто жаль – жаль ее, жаль прожитых лет, жаль проходящей молодости, которая всецело была связана с ней.

– Если б это было правдой… – прошептала Валя, – как бы я хотела, чтоб это было правдой!.. Но к сожалению…

– Да с чего ты взяла? Какая другая женщина?!

– Не знаю, но сегодня я окончательно почувствовала, что в этом доме лишняя. Я не могу объяснить, но раньше он терпел меня, а теперь выгоняет.

– Ты сумасшедшая, – Дима ласково погладил ее по голове. С одной стороны, он успокоился: значит, она ничего не знает об Ире и их завтрашней встрече. Это просто домыслы, которые можно разрушить нежностью, и на какое-то время продлить их несчастливую, но ясную совместную жизнь. Но, с другой, он был шокирован тем, насколько ее слова перекликаются с его сегодняшней фантазией и с бредом бабки. Не могла одна и та же мысль прийти в голову сразу трем людям одновременно!

– Я не сумасшедшая, – Валя отстранилась, растерла по щекам слезы и улыбнулась.

Улыбка эта показалась Диме такой милой. …Да никакая Ира не может с ней сравниться!..

– Ты ж сам говорил, что этот дом, как живое существо; его нельзя ломать и перестраивать, иначе ему будет больно…

Дима судорожно пытался вспомнить – …нет, не мог я говорить того, чего еще вчера и в мыслях не было…

– …вот теперь я верю в это. И это существо больше не хочет меня терпеть; значит, оно хочет кого-то другого.

– Ты сама понимаешь, что говоришь?

– Понимаю. Конечно, я не уйду завтра. Мне, сам знаешь, уходить некуда. Да и не хочется… – она снова заплакала.

– Не плачь, все будет хорошо. Пойдем, – Дима встал и осторожно повел жену к дому.

Дом никак не отреагировал на это, только Дима чувствовал, что внутри не сможет также обнимать и целовать ее. Он не мог этого объяснить, но внимание, вроде, рассеивалось, расползалось по стенам, по мебели, и пропадали всякие физические желания. Его рука лежала на ее плече, но чувство потери, желание приласкать и вернуть, улетучилось. Он смотрел на милые безделушки, расставленные в шкафу, и думал: …Ну и что? Ее не будет, но это-то все останется. Все будет по-прежнему, и, главное, останусь я…

Дима сам удивился перемене своего настроения. Ведь еще минуту назад он не хотел так. …Неужто, действительно, дом оказывает непонятное магическое воздействие? Но ведь это бред… Валя тоже почувствовала, что Димин энтузиазм пропал. Вздохнув, она сняла его руку с плеча.

– Вот, видишь, я была права. Не надо меня обманывать.

Дима хотел сказать что-то хорошее, что-то главное – может быть, поклясться, что никого другого у него не было и нет, но слова застряли в горле. Он стоял, опустив голову, признавая свое поражение. Валя вышла, а он остался в полной растерянности, не понимая, что же происходит с ним, с женой, со всем этим миром.

Решил зайти к бабке. Все-таки дом строился при ней, и она больше других могла поведать о его истории, но бабка спала. Спала страшно, как мертвая – лежа на спине, скрестив на груди руки. Дыхание еле улавливалось на бледных худых щеках, и Диме стало жутко. Он долго смотрел в ее лицо, убеждаясь, что она пока еще жива, а потом быстро, не оглядываясь, вышел из комнаты. Все проблемы оставались только его проблемами.

* * *

Унылое, совсем осеннее утро вползало в комнату, заполнив ее тусклым нерадостным светом (от близко растущих деревьев на улице казалось еще пасмурнее). Спал Дима плохо, и неизменные «биологические часы» сломались. Пришлось повернуться и посмотреть на те, что висели на стене, а они показывали восемь. Дверь на веранду осталась открыта со вчерашнего вечера, поэтому в комнате было зябко и пахло сыростью.

…Наверное, ночью шел дождь, – решил Дима и уже собирался, как всегда осторожно, вылезти из-под одеяла, но маленькая несмелая рука нежно сжала его запястье. Повернул голову. Валя лежала с закрытыми глазами, притворяясь спящей, а рука эта, будто действовала совершенно самостоятельно. Дима замер, уже опустив с дивана одну ногу.

– Иди ко мне, – прошептала Валя, – побудь со мной последний раз.

В голове мгновенно вспыхнул весь вчерашний вечер. Дима-то успел отбросить его в не имеющее продолжения и не представляющее ценности, прошлое, а она, оказывается, все еще пребывала в нем и вынашивала бредовые идеи ухода из дома. Ему совершенно не хотелось возвращаться к прошлому – его ждал новый день с новыми заботами, но рука казалась такой теплой и ласковой, что он снова юркнул под одеяло.

– Я люблю тебя, – прошептала она, вслепую, тычась губами в его лицо. От этих прикосновений становилось очень приятно, но Дима понимал, что вернуть любовь невозможно, и даже не из-за дома, а просто потому что человеческой памяти не свойственно забывать так прочно, чтоб начинать все с чистого листа. И эта мысль не давала возможности полностью отдаться возникшему желанию.

Он лениво гладил ее грудь, плечи, стараясь вспомнить, как раньше им было хорошо вместе. Видимо, почувствовав его настроение, Валя вздохнула и отвернулась к стене. Дима, не говоря ни слова, вылез из постели. Застывшие картинки прошлого уже не принадлежали ему – он не мог пробить толстое стекло, отгораживавшее их от реального мира, а, значит, жалеть больше не о чем, как бы этого не хотелось.

– Ты не сердись, – сказала Валя тихо, – мне просто так захотелось побыть с тобой еще раз. Прости. Больше я не буду к тебе приставать. Я буду вести себя тихонько, как мышка. Я буду рано уходить и поздно возвращаться, чтоб не раздражать тебя своим присутствием. И то, это ненадолго. Может, неделя, от силы, две…

– Ну, хватит! – Димин голос сделался резким, – то, что ты вчера говорила про дом – бред. Тебя никто никуда не выгоняет. Можешь жить, сколько хочешь! И мне ты не мешаешь!.. – и добавил не слишком уверенно, после секундной паузы, – я люблю тебя. Просто сегодня у меня не то настроение; и не надо… – он не закончил фразы, потому что сам не знал, чего не надо: доставать его ласками, уходить или еще чего-нибудь «не надо».

Он направился в ванную, не дожидаясь продолжения разговора, и уже щелкнув задвижкой, услышал, как по коридору прошаркали шаги – это бабка шла варить свое ежедневное яйцо.

Через пятнадцать минут Дима тоже появился на кухне. Бабка к этому времени еще стояла над кастрюлькой, опершись одной рукой о плиту, а другой – на палку. На звук шагов она медленно обернулась. Недовольная гримаса, постоянно висевшая на ее лице из-за отсутствия зубов, сменилась подобием улыбки.

– Доброе утро, – она кашлянула, поднеся ко рту костлявую руку, – как спали? Не холодно?

– Нет, – Дима смотрел в открытый холодильник, думая, что бы такое съесть.

– А я все мерзну… У тебя-то есть, что покушать?

– Все у меня есть! – Дима сам не понял, почему начал раздражаться. Вчерашние вопросы о доме, которые он хотел задать, при свете дня показались несерьезными – он даже не представлял сейчас, что, именно, хотел бы узнать. Бабка же сняла свою кастрюльку, неуклюже слила кипяток в раковину и пошла в комнату, так же громко и противно шаркая и неся кастрюльку перед собой на вытянутой руке, как некий символ. Конфорку она, как всегда, погасить забыла.

* * *

На складе было темно и пусто – ни грузчиков, ни Сашки, ни самих плит. Значит, вчера вывезли все и до следующей партии можно было жить спокойно. Искать Сашу, чтоб проверить накладные, Дима не стал, зная, что там все в порядке.

…Хорошо организованный производственный процесс не требует постоянного присутствия руководства… – вспомнил он любимую фразу из интервью какого-то крупного бизнесмена, поэтому не спеша вышел с территории и побрел вдоль серого грязного забора. Ночью здесь прошел сильный дождь, сбив почти все листья, и теперь они густо усыпали мокрый асфальт. Шаги стали мягкими и бесшумными. К тому же было не по-осеннему тепло. …Лягушачья погода, – подумал Дима, – хочется сесть в лужу и заквакать…

Остановился он на перекрестке, откуда, если пойти направо, мимо вокзала, то окажешься в центре, а если налево, то попадешь к Ире домой. Дима решил, что не стоит проявлять излишнее нетерпение (тем более, нетерпения-то и не было). Ему не то, чтоб расхотелось ее видеть, но если она не придет, он не сильно расстроится. Желание превратилось в обязанность – надо встретиться, именно, сегодня; именно, в двенадцать…

Дима побрел к центру, каждым шагом выжимая из лиственного ковра прозрачную влагу. Облака плыли серые и низкие, цепляясь за крыши зданий – от этого мир сузился до высоты пятиэтажки, и Диме стало в нем тесно и одиноко.

…Нет, с Иринкой, наверное, будет веселей, чем без нее, – решил он, глядя на часы.

Вышел к вокзалу. Его здание, казавшееся в солнечную погоду обшарпанным и тусклым, на фоне свинцового неба обрело вид светлый и даже праздничный. Дима сам удивился такой перемене. …Как, оказывается, много значит окружающая обстановка. Сразу меняется взгляд на вещи… Огляделся, ища глазами привычную фигуру Олега, но его не было, и Дима побрел дальше, то ли с облегчением, то ли разочарованно.

Проезжавший автобус чуть не окатил его водой из лужи. Дима успел отпрыгнуть, но поскользнулся и чудом удержался на ногах, схватившись за дерево. Зло посмотрел на забрызганный автобусный зад и подумал, что будет смешно, явиться на свидание перепачканным грязью. …Хотя, что такое грязь для спелеолога? Это грунт, не более того…

Дима вышел на проспект. Благодаря дворникам, идти здесь было гораздо приятнее. У входа в столовую, чудом уцелевшую от системы советского общепита, на перевернутом ящике сидел седой мужчина с баяном и громко пел высоким, хорошо поставленным голосом. Перед ним на мокрой газете лежала кепка с несколькими монетами, а рядом стояла коляска, в которой спала девочка, укутанная в пальто неопределенного бурого цвета. На пальто лежала записка: «Помогите внучке на операцию». Дима остановился, глядя на убогое представление; на минуту представил, как этот мужчина вечером выгребает монетки, покупает какую-никакую еду и катит коляску домой. Если, конечно, со времен всеобщего равенства у него сохранился дом…

Обычно он проходил мимо нищих спокойно, зная, что есть такая профессия – просить милостыню, и оплачивается она в большинстве случаев лучше, чем, например, работа на заводе, но, именно, эта пара почему-то вызвала умиление и жалость. Чумазая девочка мирно сопела, слыша дедушкин голос, и, наверное, представляла, что он поет колыбельную. Это же не ее проблема, что они будут есть вечером, если дед вдруг перестанет петь. А люди проходили мимо. Кто-то брезгливо отворачивался; кто-то, взглянув мельком, ускорял шаг, и никто, за то время, что Дима стоял рядом, не опустил ни одной монетки. Мужчина же продолжал петь, спокойно глядя поверх голов в серое тоскливое небо. Он старался не опускать глаза и не смотреть на людей, потому что знал – подавать не будут… но и другого выхода, видимо, не было.

Дима дождался конца песни и подошел.

– Что с девочкой-то? – спросил он.

Мужчина взглянул на него равнодушно. Похоже, спрашивал он не первый, но денег в кепке от этого не прибавлялось.

– Ножку внучке при родах изуродовали. Нужен специальный протез. Говорят, все можно исправить, если не опоздать. Даже не в Америку ехать – это в нашей областной больнице делают, только платить нечем.

– А родители что ж?

– Дочке моей она не нужна. У нее своя жизнь, беспутная и такая же нищая. А хахаль ее, отец то есть, в тюрьме сидит. А мне что делать? Мне жалко ее, – он протянул руку и поправил ужасное, похоже, с помойки, пальто. Девочка пошевелила ручкой и вздохнула, будто понимала, о чем идет речь.

Дима машинально вытащил бумажник, извлек оттуда несколько купюр и сунул их не в кепку, а прямо в руку мужчине. Тот с недоверием посмотрел на деньги, потом перевел на Диму взгляд – осмысленный, но такой же неулыбчивый.

– Храни тебя господь, добрый человек…

Дима не ответил и быстро зашагал прочь, но на душе стало светлее, словно этой суммы могло хватить и на операцию, и на протез, и, вообще, жизнь должна резко измениться в лучшую сторону. А сзади уже снова доносилась песня…

Через несколько секунд Диму окружили цыганки – они видели, как он подавал нищему, и теперь тоже тянули к нему руки, причитая: – Детям на хлебушек… Добрый человек…

Дима посмотрел на них брезгливо – все его сострадание мгновенно улетучилось.

– Пошли вон, суки… – прошипел он.

Цыганки брызнули в разные стороны, а Дима подумал: …Может, и дед такой же? Собирает на бутылку, и ребенок вовсе не его… – он зашагал быстрее – …почему мы такие злые? Ведь мы такими не были… А, может, просто не замечали, пока не поделились на бедных и богатых?..

Снова посмотрел на часы. Ему вдруг ужасно захотелось увидеть Иру – может, она поймет его? С кем ему еще поговорить, если все знакомые составляли две четкие группы – с которыми он выпивал, и с которыми работал? Жена?.. Кроме денег, магазинов, текущего крана и обсыпавшейся штукатурки, у них нет никаких общих тем. О ней даже думать не хотелось…

Было уже без десяти двенадцать, когда начало накрапывать, и Дима спрятался в ближайшем баре. Там можно было не только переждать дождь, но и потом посидеть вместе с Ирой, прежде чем везти ее домой. Он так и подумал: «домой», а не «показывать дом». Если Валя сказала, что уйдет на весь день, значит уйдет – она всегда делала то, что обещала, даже если это переходило границы разумного. Ее патологическая жажда правды угнетала Диму, делая жизнь, вроде, правильной, но слишком уж пресной.

В маленьком и тесном зале, переделанном из обычной квартиры, стояли шесть столиков – рядами по три штуки, как парты в классе, и лишь зеркальная стойка заменяла черную школьную доску. Сев за крайний столик, Дима заказал пива, достал сигареты и приготовился ждать. Проблема заключалась в одном – он не знал, как Ира будет одета.

В десять минут первого девушка в голубой ветровке, стоявшая на остановке, показалась ему похожей. Дима даже выскочил на улицу, крикнул: – Ира!.. Но обернулись две совсем другие девушки.

…Может, она приходила и ушла?.. – возникло ощущение обмана, разочарования, бесцельно потерянного времени. Дима растерянно огляделся и… увидел ту, которую искал. Выглядела Ира гораздо ярче, чем в предыдущие дни – короткая кожаная куртка, узкие брючки; в руках пестрый зонтик. Так она казалась гораздо симпатичнее, да и походка стала быстрой и уверенной.

– Привет. Извини. Транспорт.

– Обычное явление, – Дима согнул руку в локте, предлагая опору, но она не захотела оценить этот жест, продолжая стоять и смотреть ему в глаза ласково и одновременно насмешливо.

– Куда мы идем?

– Как, куда? Ко мне, на экскурсию по родовому имению.

– Только давай сначала выпьем кофе.

– Запросто! Вон, бар. Я только оттуда – спокойно, уютно.

– Пойдем, – она все-таки подхватила его под руку.

За время Диминого отсутствия ситуация в зале изменилась – вместо спокойной «инструменталки» гремел Леонтьев, объясняя всем, что «каждый хочет иметь и невесту, и друга» (причем, сама идея никого не шокировала). В проходе дергались, размахивая руками, тетки в синей униформе продавщиц, и еще двое таких же сидели за столиком.

– О, как! – удивился Дима, – полчаса назад здесь было тихо. Пойдем в другое место?

– Зачем? Я люблю, когда народ бесится. Давай выпьем что-нибудь, кроме кофе? – Ира уселась за столик. Это была совсем не та девушка, которую Дима знал раньше – в ее глазах появился блеск, и улыбалась она широко, обнажая белые зубы.

– Водка? Коньяк?

– Лучше коньяк. К кофе больше подходит.

А танцующие попросили еще раз вернуть, закончившего петь Леонтьева, и снова включились в бестолковый танец, осушив по полной рюмке водки «за процветание директора и всех нас». Дима видел, как заворожено смотрит Ира в зал, как ноздри ее хищно раздуваются, а пальцы отбивают такт.

– Я так хочу подвигаться!.. – правда, она дождалась, пока Дима наполнит рюмки, выпила и лишь потом встала, – пойдешь?

– Нет, – Дима понял, что разговор о сострадании отменяется.

На фоне топающего стада в халатах Ира смотрелась весьма выигрышно, и хотя из-за тесноты ноги ее лишь переступали в такт мелодии, в том, как руки образовывали плавную волну над столиками, как эротично изгибалось тело, чувствовалась подготовка. Скучающий бармен, безразлично наблюдавший из-за стойки за этим выплеском энергии, перевел взгляд на Диму. Тот пожал плечами, красноречиво показывая – а что делать? Бармен усмехнулся и закурил. Они понимали друг друга.

Наконец песня закончилась в очередной раз, и Ира вернулась на место. Остальные тоже уселись, весело смеясь и вытирая потные лбы.

– Ты хорошо танцуешь, – заметил Дима.

– Занималась когда-то. Говорили, что может выйти толк, но… – Ира развела руками, – получился, как всегда, пшик.

Бармен принес кофе, и она с жадностью сделала глоток. …Неужели для нее праздник сходить в эту забегаловку?.. С одной стороны, Дима был разочарован, но, с другой, приятно создавать человеку праздник, если это так просто. От такой нетребовательности он почувствовал себя маленьким богом.

После кофе они покурили, молча поулыбались друг другу, и, наверное, пытались угадать, думают они об одном и том же или каждый о своем?

– Идем? – спросила наконец Ира, отставляя чашку.

– Идем.

На улице она непринужденно подхватила Диму под руку.

– Не возражаешь? Или твоя жена может нас увидеть?

– И что такого страшного? Она сама мне вчера сказала: – Похоже, что у тебя есть другая женщина. Но вчера ее, между прочим, еще не было.

– Посмотрим, появится ли сегодня.

Дима не понял, шутила Ира или говорила серьезно, но случайное веселье, возникшее в баре, не найдя подпитки угасло, поэтому к остановке они вышли задумчивыми, вновь нащупывая тему разговора.

– Тебе нравится этот город? – спросила Ира.

– Нравится. Правда, мне особо не с чем сравнивать. Москва и Питер не в счет, а еще где я был? Волгоград, Липецк – среди них наш лучше. Хотя, может, я просто родился здесь… Это как мой дом. Куда б я не пришел, даже самую роскошную квартиру – у меня все равно лучше.

– Сейчас увидим, – Ира засмеялась, – а я, наверное, космополитка. Мне хорошо там, где я.

Дима накрыл ладонью руку девушки и гладил, перебирая пальчики. Ира не отнимала ее, но и не поощряла, рассказывая всякую ерунду о том, кто из знакомых жил в домах, мимо которых они проезжали, что они чудили здесь в студенческие годы. Дима смотрел в окно и думал, что тоже мог бы провести подобную экскурсию, ведь здесь прошла вся его жизнь. От этих воспоминаний стало немного грустно – оказывается, сколько всего уже позади…

Наконец, по Диминой просьбе, маршрутка остановилась.

– Совсем, как в деревне, – Ира оглядела видневшиеся за неказистыми заборами частные домики.

– Ну, не совсем… – начал Дима, но словно подтверждая Ирину правоту, совсем рядом заголосил соседский петух.

Смех от такого совпадения вернул ощущение общности; взявшись за руки, они перешли улицу и остановились. Распахнув калитку, Дима торжественно произнес:

– Вот он!

Дом возвышался серой громадой, сливаясь крышей с облачным небом, и становясь от этого еще громаднее и нелепее. Коричневые, желтые, кое-где зеленые деревья закрывали его часть, дополняя мрачную картину. Для Димы это являлось привычным зрелищем. Он смотрел на дом с любовью и представлял, как сейчас они пройдутся по комнатам, покурят на кухне и уйдут в спальню…

Увлекшись мечтами, он не заметил, как Ира напряглась, подавшись вперед, и только, когда она прошептала: «– Я не пойду туда», он повернул голову.

– Что?..

– Я туда не пойду, – повторила она отчетливо.

– Почему? – растерялся Дима, – жены нет. Одна бабка, но она живет в своей комнате. Ей до нас нет никакого дела. Идем.

– Я сказала – я туда не пойду, – голос ее сделался твердым, не терпящим возражений.

– Но почему? Мы ж за этим приехали.

– Я не знала, что это… такой дом.

– Какой?

– Не знаю…

– Так пойдем, узнаем.

– Я же сказала! – она попыталась вырваться, но Дима крепко держал ее за локоть.

– Нет, ты объясни, чем он тебе не нравится, ведь ты даже не была в нем.

– И не буду! Отпусти меня!..

Дима разжал руку. Ира попятилась, но метрах в трех остановилась, видимо, посчитав это расстояние безопасным.

– Я живу здесь с рождения! Ты хоть объясни, в чем дело?

– Попытаюсь, если хочешь, только пойдем куда-нибудь.

– В саду есть скамейка…

– Я сказала, нет!

– Хорошо, – согласился Дима. Ему стало интересно, что же такого особенного удалось ей разглядеть в его старом доме. …Наверное, она просто боится, что я затащу ее в постель, – мелькнула мысль, но он не стал озвучивать ее – просто закрыл калитку, и этого оказалось достаточно, чтоб Ира успокоилась.

– Давай, посидим на остановке, – предложил она.

– Давай, – обрадовался Дима, – и ты расскажешь мне все, что думаешь, да?

Они уселись на пустую скамейку. Ира задумчиво достала сигарету. Это была уже не веселая девчонка из бара, и не обиженная жизнью женщина, пьющая на кухне водку – это было настороженное, собравшееся в комок существо, готовое обороняться до последнего.

– Хорошо. Если ты сможешь меня понять, и не будешь потом смеяться… над этим нельзя смеяться… Работали мы под Самарой, в Сокольих горах. Горы – это, конечно, громкое название, но пещеры там есть довольно интересные. Для нас это был, скорее, отдых, чем работа, ведь рядом большой город со всеми его прелестями. Это не Тянь-Шань и не голая Казахская степь. Да и сами пещеры, сплошь рукотворные. Их начали рубить еще до войны зеки, добывая щебень для строительства грандиозного бункера ставки Главного Командования на случай войны. Достроить его не успели. Во время войны работы приостановили, а после туда нагнали пленных немцев. Потом их снова сменили наши зеки, и так продолжалось до середины шестидесятых, когда пещеры стали настолько огромны, что их решили использовать под склады Госрезерва. Старожилы рассказывали, что когда пещеры чистили, прежде, чем завозить продукты, человеческие кости оттуда вывозили вагонетками. Подумать страшно, сколько людей там погибло. Рассказывали, что до сих пор там видят призраки в ватниках, хотя сама не видела, врать не буду. После той чистки кто-то выложил у входа кусками известняка: «Добро пожаловать в ад». Надпись и сейчас цела. Госрезерв ликвидировали во время перестройки. Пещеру забросили, и туда стали лазать искатели приключений.

Для нас, профессионалов, она была совершенно неинтересна. Сам посуди, какой смысл ходить по старым рельсам и собирать истлевшие консервные банки? Мы работали километрах в трех оттуда, где за основной штольней образовалась непонятная трещина, вот, в нее мы и пытались проникнуть, чтоб определить ее происхождение и то, чем она может грозить городу – не уйдет ли Самара под землю в один прекрасный момент.

И вот однажды приезжает к нам в лагерь молодой испуганный мент. Говорит, пропали четверо ребят: парень и три девушки. Пошли в пещеру… ну, ту, где склад был, и уже двое суток нету. Они пикничок решили организовать, но мы-то знаем, что такое пещеры для непосвященных. Быстро свернулись и туда. Спустились наши ребята. Я тоже хотела, но они не взяли – решили, что тащить пострадавших мужикам сподручнее. Проплутали до самой ночи и никого не нашли. Странно это было. Обычно любители далеко не забираются. Им самой романтики нависающих сводов хватает.

Утром наши опять спустились, и первое, что увидели парня того, пропавшего. Он лежал метрах в десяти от выхода. Вчера они по этому месту сто раз проходили. Где он был все это время, неизвестно, но главное – получается, что тогда он еще был жив и полз потом всю ночь, да сил не хватило. Знаешь, как страшно понимать, что ты мог спасти человека, но не спас? Тут уже не важна причина – важен сам факт.

Короче, вытащили они его, и пошли снова. К назначенному сроку никто из них не вернулся. Вот тут и среди наших поднялась паника. Ребята были «правильные», понимали, что пещеры шуток не любят – если договорились, значит, надо выходить, что б не случилось.

Тогда пошли мы с Анютой. Вообще, конечно, чистое безумие, ведь даже плана тех проклятых катакомб не было, а они по протяженности около пятидесяти километров, да еще с боковыми ходами…

Спустились мы. Метров через тридцать зацепился страховочный шнур. Пока его распутывали, погас один из фонарей, хотя, готова поклясться, что аккумуляторы были новые. Шнур распутали – он оказался привязан к металлическому пруту; натурально привязан, узлами. Ты не представляешь, как страшно стало. И вот тут я первый раз почувствовала этот запах. Незнакомый и сладковатый. Я знаю, что такое метан, угарный газ; я знаю, как пахнут пещеры, а этот запах… такой тонкий и приятный, но было в нем что-то неживое. Не от природы. И еще странное ощущение, будто своды начинают двигаться, опускаются, пытаясь раздавить тебя. Вместе со всей массой, на плечи начинает давить жуткая усталость, появляется вялость во всем теле. Такого я не ощущала ни до этого, ни после. Хотелось присесть и больше не подниматься. И вокруг все так хорошо, так спокойно…

Первую девушку мы увидели случайно в боковой штольне. Она сидела с открытыми глазами, прислонившись к стене. Выражение лица по-детски счастливое. Никакого ужаса или следов мучений. Потом нашли и двух других. Они лежали рядом, держась за руки, с такими же счастливыми глазами. Мы смогли вытащить только ту, первую. Спускаться еще раз сил уже не было. Вернее, даже не сил, а… как бы тебе объяснить… словно преграда какая-то выросла на пути. Ты заставляешь себя, а организм отказывается повиноваться. Невозможно уйти со свежего воздуха в этот сладковатый ад. Слава богу, подоспела команда МЧС с противогазами и прочим оборудованием. Они вытащили всех. И ребят наших тоже нашли. Мертвых…

Дима молчал, пытаясь понять смысл истории, а Ира сидела, тяжело глядя на проезжавшие мимо автомобили, и глубоко затягивалась сигаретой. Наконец бросила окурок себе под ноги.

– Не знаю почему, но когда я увидела твой дом, то почувствовала тот запах. Я понимаю, что это не пещера, что тут деревья и свежий воздух, но… запах, он не имеет к этому никакого отношения, понимаешь? Это запах смерти, если хочешь. Его вдыхаешь не носом, а каким-то внутренним обонянием, и я чувствую его. Твой дом мне напоминает пещеру в Сокольих горах…

Дима скептически покачал головой. Ужасы Сокольих гор – это одно, а все остальное лично для него являлось, либо игрой больного воображения, либо поводом, не идти в гости.

– Ладно, – он вздохнул, – и что мы будем делать дальше?

– Сегодня ничего. Сегодня я поеду домой. Не обижайся, – она погладила его по руке, – приезжай ко мне завтра.

– Посмотрим… – Диме уже расхотелось связываться с этой ненормальной.

К остановке подкатила маршрутка. Не сговариваясь, оба встали. Поцеловав его неожиданно, как в прошлый раз, Ира юркнула в открывшуюся дверь, и Дима остался один, растерянный и непонимающий, что так кардинально изменило ее настроение. Открыл калитку и остановился, пристально глядя на дом; попытался уловить или хотя бы представить таинственный запах, но ничего не почувствовав, медленно побрел к дверям, давя, валявшиеся под ногами мелкие зеленые яблоки.

В коридоре было темно и тихо. Дима наклонился, развязывая шнурки.

– Привет…

Услышав Валин голос, он удивленно поднял голову.

– Бабке совсем плохо, поэтому я даже на работу не пошла.

Дима привык, что ей становилось «плохо» с завидной периодичностью, но обычно это случалось при нем – таким образом бабка старалась привлечь к себе внимание. Но чтоб она делала это перед ненавистной «квартиранткой»?..

Когда он открыл дверь комнаты, в нос ударил резкий запах мочи. Бабка лежала на спине, скрестив на груди руки. Уловив звук, она попыталась повернуть голову. Разметавшиеся по подушке волосы при этом шевельнулись; дрогнули веки, но глаза так и не открылись.

– Кто здесь? – спросила она чуть слышно. Дима, скорее, угадал, чем услышал вопрос.

– Это я, бабушка. (Видно было, что она хочет протянуть к нему руку, но скрюченные пальцы лишь поскребли по простыне) Что с тобой случилось? – Дима подошел, превозмогая брезгливость. Увидел темное пятно, видневшееся из-под одеяла.

– Что-то приболела, – ответила она, с трудом разжимая тонкие бледные губы, – мне бы какое-нибудь лекарство.

– Что у тебя болит?

– Ничего не болит, а встать не могу. Купи мне лекарство…

Дима подумал, что лекарств от старости не бывает, и еще, что человек в таком возрасте должен понимать приближение простой, естественной смерти. Хотя тут же поймал себя на том, что с самого детства помнил бабку почти неизменной. Казалось, она еще лет сорок назад приобрела свое оптимальное состояние, и будет пребывать в нем вечно. …Но всему обязательно приходит конец… На секунду ему стало страшно, что уже не за горами то время, когда и он сам будет также лежать и ждать своего последнего вздоха – как ни крути, а больше половины жизни-то уже прожито…

– Сейчас, говорят, есть лекарства от всех болезней, – прошептала бабка, – а у меня просто слабость. Мне надо… – она облизнула сухие губы; задышала мелко и часто. Чувствовалось, что говорить ей трудно.

Дима положил ладонь на ее прохладный лоб. Она успокоилась, даже уголки губ еле заметно поползли вверх, словно прикосновение придало ей сил, но вдруг темное пятно под ней стало увеличиваться. И этот ужасный тошнотворный запах!.. Дима почувствовал, что еще минута и его вырвет. Отдернув руку и пробормотав «я сейчас», он поспешно вышел.

– Ну что? – Валя продолжала ждать в коридоре, присев на низкий стульчик возле телефона. Вся ссутулившаяся, ставшая вдруг маленькой и беззащитной.

– Похоже, что конец, – Дима сам удивился, насколько эта естественная мысль не укладывается в его голове – как может не быть бабки, если жив дом?.. – она мочится под себя и не открывает глаза.

– Надо ее обтереть, чтоб не было пролежней, – предложила Валя, – только боюсь, мы не справимся. Ее же надо куда-нибудь переложить, чтоб поменять постель. (Дима представил дряблое, сморщенное тело – мокрое, вонючее, отвратительное…) Я могу попробовать, если ты мне поможешь, – продолжала Валя.

– А надо? – уж больно Диме не хотелось поднимать одеяло и видеть то, что находится под ним.

– Не знаю, но если она пролежит так несколько дней, то вся кожа покроется язвами.

Не ответив, Дима прошел на кухню и закурил. Ему хотелось сказать, что несколько дней она не проживет, но боялся произнести это вслух. Валя вошла следом и села напротив. Дима пытался перевести взгляд, то в окно, то на потолок, но все время натыкался на ее печальные тоскливые глаза – казалось, она переживает происходящее гораздо сильнее, чем он.

– Так что будем делать? Может, попробуем?

Дима обязан был сказать «да». Другого выхода не было, и он нехотя поднялся.

– Сейчас надую матрац, – сказал он, – и переложим на него.

Ярко-красный матрац никогда не вписывался в антураж дома. Кто его подарил и по какому случаю, Дима уже не помнил, только было это очень давно, и с тех пор он так и валялся на шкафу. А теперь, поди ж ты, кто б мог подумать!..

Преодолевая тошноту, Дима втащил матрац в комнату. Здесь ничего не изменилось – бабка продолжала дышать часто и неровно, вроде, всхлипывая. Валя быстро спрятала яркий алый цвет под старую простыню, а Дима откинул одеяло. Запах при этом стал настолько сильным, что Валя выбежала из комнаты, прикрыв рукой рот. Было слышно, как ее рвало. Дима и сам еле сдерживался. …Как там говорила Ирка, насчет запаха смерти?.. Носом его не почувствуешь, да?.. Она сама не знает, что такое смерть!..

Перед Димой лежал, обтянутый дряблой, бледной до синевы кожей, скелет. Кривые, неестественно вывернутые ноги, выступающие ребра, груди двумя лоскутами торчавшие из-под тонких скрещенных рук. …Вот все, что остается от человека в конце концов, будь ты хоть культуристом. А ведь какая была красавица! – Дима перевел взгляд на старую фотографию, висевшую на стене, – зачем все это?..

Вернулась Валя и сразу, по-деловому направилась к изголовью; попыталась приподнять и распрямить руки. Дима взялся за ноги – они были не просто холодные, а ледяные, но бабка продолжала дышать, и даже чуть приоткрыла глаза.

– Что вы делаете? – прохрипела она, – оставьте меня…

– Мы поменяем постель, – сказала Валя мягко, – так надо.

– Все хорошо, – добавил Дима, и глаза снова закрылись.

Несмотря на худобу, тело оказалось довольно тяжелым. Они с трудом подняли его и, скорее, не положили, а перевалили на матрац. Валя быстро собрала в охапку мокрое белье и выбежала из комнаты, бросив на ходу:

– Я вынесу его на улицу, чтоб не воняло.

– Мне холодно, – бабка пошевелилась, – укрой меня…

– Сейчас. Подожди, бабушка. Валя поменяет постель, и мы положим тебя обратно.

– Валя?.. Кто такая Валя? Я не знаю ее. Что она тут делает?..

Дима вдруг подумал, что весь ее приступ – это игра; хорошая качественная игра, чтоб пощекотать им нервы.

…Она не может умереть, потому что все-таки вечная! Завтра она встанет и еще и спросит, что сделали с ее простынями и почему они валяются на улице!.. – глядя на отвратительный комок кожи и костей, Дима грубо приказал:

– Замолчи! Здесь все делают, чтоб тебе помочь!

То ли от его тона, то ли от собственного бессилья, бабка замолчала и даже как-то обмякла.

Кроме простыни и старой клеенки, Валя принесла тазик с плававшей в воде губкой. Когда она дотронулась ее до бабкиного тела, по тому будто прошел ток. Оно конвульсивно дернулось; глаза в первый раз широко открылись и в них застыл ужас.

– Что вы делаете?.. Зачем вы меня обмываете? Я живая!

– Ты вся в моче, – успокоил Дима, – мы тебя протираем.

Глаза медленно закрылись. Лицо скривилось, а из глаза выдавилась маленькая слезинка.

– В моче… – прошептала бабка.

Они вернули ее на диван, распахнули все форточки. Диме показалось, что дышать она стала ровнее и спокойнее.

– Не буду я это стирать, – сказала Валя, выходя из комнаты, – потом сожжем в костре.

– Сожжем… – Дима тщательно вымыл руки, и усевшись на кухне, закурил. Валя ушла в ванную, где сразу же зашумела вода, а дом молчал, никак не реагируя на происходящее.

…Как же он может реагировать? – подумал Дима, – груда старого кирпича… Да и на что реагировать-то? Завтра все вернется на круги своя… А Валюшка – молодец…

Войдя, Валя неприкаянно остановилась посреди кухни.

– Спасибо, что осталась, – поддавшись настроению, Дима нежно взял ее руки.

– Я подумала, что так будет лучше, – она пожала плечами.

– Ты правильно подумала. И не надо тебе никуда уходить.

– Давай не будем об этом, – она вздохнула, и резко меняя тему, спросила, – есть хочешь?

– Наверное, – есть Диме не хотелось, но надо было чем-то занять себя в ожидании… он сам не знал, в ожидании чего.

Валя засуетилась у плиты, а он продолжал смотреть на колышущиеся за окном ветви.

– Может, ее надо покормить? – Валя нарушила молчание.

– И как ты собираешься это сделать?

– Не знаю, но она ж не ела с самого утра. Спроси у нее.

Дима вернулся в комнату. Воздух стал намного свежее, да и сама бабка, вроде, выглядела лучше, лежа в чистой постели.

– Бабушка, – позвал Дима тихо, – ты поесть сможешь?

– Нет, Димочка, – она приоткрыла глаза, – есть я не буду. Сядь ко мне.

Он осторожно опустился на край дивана.

– Послушай меня, – говорила бабка очень тихо и невнятно, глотая окончания слов, – я чувствую, что пора уходить. Теперь это твой дом. Ты сможешь сделать здесь все, что хочешь, и никто не в силах тебе помешать… кроме него самого. Я не могу тебе объяснить… я сама не понимаю… я чувствую, и ты почувствуешь… скоро почувствуешь… как я когда-то… обещай, что будешь жить здесь… и еще обещай, что здесь будет жить женщина… обещаешь?..

Бабка попыталась нащупать его руку, но Дима не дал ей такой возможности – он не хотел, чтоб она дотрагивалась до него своими ледяными пальцами.

– Обещаю, – ответил он, несмотря на то, что все это слишком походило на бред.

– Хорошо… кушайте, а я полежу. Мне уже лучше, – она попыталась улыбнуться, но неудачно.

– Ну, как? – Валя разливала по тарелкам суп.

– Дышит, но есть не хочет.

После обеда Валя стала мыть посуду, а Дима смотрел на ее спину и думал, какую женщину бабка имела в виду? Эту или другую? В данный момент он был так благодарен Вале, что даже не мог никого представить на ее месте, но настолько отвык просто общаться с ней, что не знал, как отблагодарить. …Можно, конечно, сказать, что дом любит ее, только, пожалуй, это не та благодарность, которой ей хотелось бы…

Валя выключила воду, вытерла руки.

– Давай поиграем в карты, – неожиданно предложил Дима.

– В карты?!..

– Ну да. Помнишь, как мы играли когда-то.

Конечно, она помнила. Каждый выигрыш означал поцелуй или какую-то другую ласку. И не важно, кто выигрывал, потому что играли они только вдвоем. Это была их ежевечерняя прелюдия к любви. Какими они были тогда молодыми, глупыми… и самыми счастливыми!..

Взяв за руку, Дима завел жену в комнату, усадил на диван, а сам достал потрепанную колоду.

– Ты помнишь, как играть? – спросила Валя, и Дима вдруг подумал, что не может вспомнить не только правила, но даже название игры – это был явно не «дурак».

– Будем вспомнить вместе. Это ж была наша игра.

– Зажги свет, – попросила Валя. На улице, действительно, стемнело, а деревья еще более приближали наступление вечера, поэтому в дом он всегда приходил немного раньше, чем везде.

Протянув руку, Дима щелкнул выключателем. Комната сразу сделалась ярко-желтой. Валя поджала ноги, отчего полы халатика разошлись, обнажив круглые коленки; легла, опершись на локоть, и, пока Дима сдавал, задумчиво смотрела в угол; глаза ее, то щурились, то расширялись, отражая бродившие в голове мысли. Дима любовался ею – давно она не была такой… такой почти прежней.

– Ходи, – наконец напомнил он.

Очнувшись, Валя посмотрела на пять кусочков блеклого картона, лежавших перед ней; взяла их.

– Как? – и улыбнулась, – извини, я, правда, не помню.

От этих слов, от этой улыбки Дима почувствовал какой-то внутренний толчок, словно сместилось время, и провалились в небытие их последние, тягостные годы. Бросил карты, схватил Валины руки и потянул к себе, сминая покрывало.

– Ты что? – но в Валином голосе не чувствовалось недовольства, поэтому Дима запустил руку под халатик. Как ему всегда нравилось, что дома она не носит белье!.. – ты с ума сошел, у нас не заперта входная дверь, – прошептала Валя.

– И что? Кто к нам может войти?

– Не кощунствуй, там же твоя бабка…

Дима закрыл ей рот поцелуем, но поцелуй получился недолгим.

– Не надо, она там… умирает, а мы…

– Мы все равно не можем ей помочь, – он пытался снять халатик, но Валя сопротивлялась, цепляясь за тонкую скользкую материю, при этом она мотала головой и причитала:

– Не надо… нельзя же так…

Ее лепет только заводил Диму. Это, конечно, не являлось насилием в прямом смысле, но, тем не менее, он захватил ее руки и прижал к подушкам. Валя лежала в халатике, державшемся на одной пуговице, раскрасневшаяся, помолодевшая лет на десять.

– Что ты делаешь?.. – голос ее сделался томным и ласковым. Она застонала, почувствовав, как то, чего она стеснялась сейчас, но так желала все последние месяцы, уже происходит…

Неожиданно в тишине дома раздался резкий, похожий на выстрел, хлопок.

– Что это? – Валя в испуге открыла глаза.

– Ветер, – прошептал Дима, – ты же просила, чтоб дверь была закрыта, она и закрылась.

– Пусти! Я не хочу!! – Валя стала вырываться по-настоящему, впиваясь ногтями в Димины плечи, но он не хотел останавливаться. Он не боялся ничего, ведь это его дом; его защита и опора! Здесь с ним не могло произойти ничего плохого.

Теперь он уже просто насиловал ее, находя в этом новое, незнакомое доселе удовольствие. Валя мотала головой, стараясь добраться зубами до его носа или шеи, выползти из-под него, сжать ноги, но Дима был явно сильнее. Она сдалась; снова откинулась назад, снова задышала глубоко и часто.

В это время раздался второй хлопок, и звон стекла.

– Что мы делаем?.. – Валя снова открыла глаза, но теперь голос ее звучал потерянно и равнодушно, – это кощунство…

Вместе со вторым хлопком Дима выплеснул всю свою энергию, и расслабившись, сполз на пол. Валя стыдливо запахнула халат, но продолжала лежать, глядя в потолок.

– Мне просто очень захотелось тебя, – Дима встал, застегнул джинсы и присел рядом. Валя на ощупь нашла его руку.

– Это хорошо, – она вздохнула, – только как-то не по-людски все у нас получается. Пойди, посмотри, как она там, пока я схожу в ванную, – и Дима пошел.

В бабкиной комнате было совсем темно. Он в раздумье остановился, боясь испугать ее внезапным светом; подошел к дивану, наклонился – дыхания не слышалось. Осторожно протянул руку и неожиданно наткнулся на бабку. Он не мог объяснить, по каким признакам определил, что ее рука, мертвая. Отпрянул, резко ударив по выключателю. Бабка находилась совсем не в той умиротворенной позе, в которой они оставили ее. Теперь она лежала на боку. Рука со скрюченными пальцами вытянулась, вроде, пыталась царапать стену; челюсть отвисла, демонстрируя страшный беззубый оскал; глаза широко раскрылись. Она была ужасна, и в тоже время одухотворена, в своем последнем порыве… хотя это уже неважно – в любом случае, она перестала существовать, превратившись в некий неодушевленный предмет, неспособный принести больше ни радости, ни беды. Дима повернул на спину еще податливый, не окоченевший труп, выпрямил руки вдоль тела и только после этого аккуратно, двумя пальцами опустил веки.

Дверь приоткрылась, и показалась Валина голова.

– Ну, как она тут?

– Она умерла.

Валя остановилась, глядя на тело; шмыгнула носом, потерла рукой глаза. Дима посмотрел на нее удивленно.

– Какой-никакой, человек был все-таки, – она встала рядом с Димой, и тот обнял ее. Так они стояли несколько минут в полной тишине, пока не скрипнула оконная рама, и неожиданно не упал последний, чудом державшийся все это время, кусок разбитого стекла. Это вернуло их к реальности.

– Что ты теперь будешь делать? – спросила Валя.

– Что и положено в таких случаях, – Дима пожал плечами, – ты спрашиваешь так, будто я убил ее и теперь должен спрятать труп. Завтра пойду в поликлинику, возьму справку о смерти, потом поеду на кладбище. Кажется, так, – он достал сигарету и впервые за много лет, закурил в этой комнате. Подошел к разбитому окну, – вставить надо…

– Я сейчас уеду, – совсем не в тему вдруг объявила Валя.

– Зачем? Вроде, сейчас у нас все хорошо… или нет?..

– Хорошо. Но я не хочу быть с ней рядом. Я боюсь покойников, тем более, таких, как она… Я могу уехать не насовсем. Я приеду помочь, если потребуется…

– Да хватит тебе! Она ж не ведьма, в конце концов! Вредная, брюзгливая старуха…

– Не важно. А еще мне стыдно, что мы занимались любовью, когда она умирала.

Возразить Диме было нечего, хотя он и не понял, что тут преступного, ведь каждый живет своей жизнью – кто-то умирает, а кто-то занимается любовью…

– Поживу у Ольги. Если хочешь, можешь мне туда звонить.

– Ладно, – согласился Дима, хотя знал, что звонить не будет. Ему требовалось разобраться в новой ситуации, прежде чем принимать решения, а Валя всегда требовала, именно, решений.

Дима слышал, как она разговаривала по телефону, как скрипели дверцы платяного шкафа, но продолжал молча стоять посреди комнаты, прикурив новую сигарету, и смотреть на холодное безжизненное тело. Вспомнил, как совсем недавно перекладывал его, еще живое, в эту чистую свежую постель…

А дом молчал. Он притих в ожидании действий нового хозяина, но новый хозяин лишь рассеяно оглядывал знакомые вещи и думал о том, что теперь весь этот хлам принадлежит ему.

– Все. Я поехала. Не обижайся, – Валя держала в руке большой пакет и не могла на прощанье обнять мужа, поэтому только подставила щеку; Дима поцеловал ее, но слишком дежурно, погруженный в свои мысли.

Дверь хлопнула. В ней повернулся ключ, и наступила полная тишина. Дима тупо уставился на труп, словно ожидая, что он пошевелится или начнет летать по комнате, как панночка в «Вие». Однако ничего не происходило, и он обошел дом, включая свет во всех комнатах. Дима не понимал, почему тишина вдруг стала такой зловещей, ведь и при жизни бабка редко выходила из своей комнаты, но тогда все было как-то по-другому – естественно, что ли.

Часы показывали десять. Дима ушел в их с Валей комнату, включил телевизор и лег на диван. Шел боевик, где пара доблестных американских полицейских ловила огромного и толстого маньяка, державшего в заложниках целую семью. Дима тупо смотрел на экран и прислушивался не к диалогам героев, а к происходящему в доме; то, что вокруг было тихо, настораживало. Казалось, что в той комнате что-то не так, и Дима не выдержал. На цыпочках прокравшись по коридору, он резко распахнул дверь. Тело лежало на прежнем месте, в той же позе, а сгустившиеся сумерки, через разбитое окно забиравшиеся в комнату, уже полностью скрыли забор и дальние деревья.

Дима вернулся к себе, и только прилег на диван, как вдруг отчетливо услышал посторонний звук. Вскочил; сердце скатилось вниз. Нет, он не боялся конкретных покойников – это было смятение перед возможной встречей с неизвестностью.

Теперь он приоткрыл дверь осторожно, заглянув сначала в щелку, и только потом просунул всю голову. На подоконнике у разбитого окна сидел огромный серый кот; сидел и спокойно облизывался. На секунду глаза кота сверкнули красноватым огнем. Дима подумал, что такой кот может и броситься, поэтому не подходя ближе, громко крикнул:

– Брысь!

Кот посмотрел на него, но никак не прореагировал.

– Брысь! – Дима замахал руками. Кот недовольно выгнул спину и не спеша, спрыгнул в темноту.

…Странно, – подумал Дима, – я никогда не видел этого кота. Может, это ее душа?.. – и про себя рассмеялся собственной примитивной фантазии. Даже начинающие писатели перестали ассоциировать душу с кошкой – это все равно что рифмовать «розы – морозы». Но тогда что это странный зверь?..

Дима выглянул в сад. Кот давно убежал, и там было тихо; даже деревья замерли, будто в ожидании чего-то. …Нет, заснуть сегодня вряд ли получится… – он понимал, что как только уйдет из этой комнаты, так сразу снова начнет прислушиваться, – но не спать же мне в одной комнате с покойником?.. Снова обошел комнату, внимательно разглядывая вещи, и остановился возле пианино с позеленевшими подсвечниками и тусклой золоченой табличкой «SMIDT – WEGENER». В свое время специалисты говорили, что это дорогой и очень хороший инструмент, надо только его настроить. Но настраивать не стали, потому что все равно, играть на нем никто не умел. Как оно попало в этот дом и, главное, зачем?..

Дима открыл крышку. Беспомощно посмотрел на клавиши, покрытые пожелтевшими пластинами слоновьей кости; вспомнил, как в детстве его пытались научить играть, и даже учителя приглашали на дом, а он убегал, прятался в зарослях жасмина – это была одна из самых увлекательных его игр; игра в «партизан». Ему нравилось, затаив дыхание, лежать под кустом, пока «враги» ходили совсем рядом, раздвигая густые ветки, и не могли найти. Учитель уходил, и только тогда он радостно вылезал из своего укрытия. Его не ругали, а только предупреждали, что наступит момент, когда он сам пожалеет обо всем. И, вот, обещанный момент наступил – сейчас он действительно жалел, что не может сесть за инструмент и извлечь из него красивые печальные звуки. На всякий случай, все-таки ткнул пальцем в одну из клавиш, но тишину разорвал резкий дребезжащий звук.

Покачав головой, Дима, аккуратно закрыл крышку, вновь натолкнувшись взглядом на табличку с именами изготовителей. …Сколько ж ему лет? Ведь когда-то на нем играли – играли, пока оно не попало в этот дом… – провел рукой по черной полированной поверхности, и на пальцах остался налет пыли, – …оно умерло. Оно задохнулось здесь… – подумал он с грустью.

На пианино стояла статуэтка, изображавшая толстого китайца в коричневой юбке, держащего в руке что-то непонятное, похожее на блестящий золотой платок. Вокруг ног китайца свился кольцом голубой дракон с мощными когтистыми лапами и раскрытой пастью, полной тонких фарфоровых зубов. Его черные выпученные глаза жадно изучали потенциальную жертву. Дима осторожно взял статуэтку, оказавшуюся на удивление легкой; повертел в руках; перевернул. На ее основании, поверх круглого клейма с иероглифами, неровными, фиолетовыми буквами было выведено: «Порт-Артур 19…» Последние цифры не читались, сколько Дима не пытался их рассмотреть. …Странно, – удивился он, – насколько я знаю, в Порт-Артуре никто из нашей семьи никогда не был… А что, вообще, я знаю о нашей семье?..

Бабка никогда не рассказывала о своем прошлом; деда он помнил плохо, потому что тот умер, когда ему исполнилось лет десять – вот, собственно, и все…

Дима поставил статуэтку прямо в оставленный ею же черный круг, четко прорисованный среди пыли, и медленно пошел дальше, оглядывая стену, на которой обычными гвоздями были прибиты фотографии. Он привык, что они находились здесь всегда, но никогда не рассматривал внимательно, и вот теперь, стоя перед пожелтевшими портретами незнакомых людей в военной форме и барышень с раскрашенными цветным карандашом глазами, с сожалением думал, что никогда и не узнает, кто эти люди. Он вдруг ощутил себя человеком без прошлого, который возник, вроде, ниоткуда – следовательно, и уйти ему предстояло в никуда. Обернулся, внимательно посмотрев на лежащий в другом конце комнаты труп – это оборвалась последняя связующая нить.

Дима вздохнул и сделав несколько шагов, оказался около… он не знал, как правильно называется этот предмет мебели: сервант не сервант, горка не горка, поэтому называл его просто – шкаф. Дверца шкафа представляла собой толстое стекло, вставленное в резной каркас, а боковины разделялись на квадратные окошки тонкими перегородками – очень красивая вещь, но с ней у Димы было связано самое ужасное детское воспоминание, навсегда отпечатавшееся в памяти.

Именно после того случая воздушность конструкции исчезла за газетами (пожелтевшие, они и сейчас закрывали содержимое шкафа), а до этого дня Дима очень любил заглядывать на нижние полки, где стояли красивые коробочки, в основном, желтые и розовые. Иногда он часами крутился у шкафа, ожидая, что кто-нибудь откроет его, и можно будет узнать, что же лежит в тех коробочках, но шкаф не открывали ни разу. Своим детским умишком он не понимал – зачем хранить под замком вещи, которыми не только не пользуешься, но даже никогда не достаешь, чтоб посмотреть!..

И однажды Дима не выдержал. Он даже знал, почему это произошло именно тогда, а не раньше и не позже – сейчас бы он дал своему поступку четкое определение – понты, но тогда, в первом классе, ему просто хотелось принести в школу нечто такое, чего не было б ни у кого больше.

Он помнил, как затаившись в комнате, ждал, пока все уйдут в сад, потом, с помощью кухонного ножа, оторвал планки, державшие маленькое нижнее стекло, вынул его и вытянув руки, втиснулся в пахнувшее сладковатой пылью пространство; правда, добраться до коробочек, он не смог из-за тесноты и преграждавших путь, кип старых тетрадей. Разочарованный, он уже собирался вылезти обратно, когда услышал шаги; дернулся, но крохотный гвоздик без шляпки очень больно впился в бок, и Диме оставалось только взирать через большое стекло на приближавшиеся хромовые сапоги и нетерпеливо извивавшийся в дедовой руке ремешок.

Вообще-то, дед уже демонстрировал его, не раз обещая поближе познакомить с ним внука, но тому всегда удавалось вовремя «переметнуться к партизанам»; вечером он, естественно, возвращался, но у деда было уже другое настроение и все ограничивалось недолгим стоянием в углу.

Теперь же, чувствуя себя, как рыба на крючке, Дима настолько испугался, что даже не понял, как его штаны, вместе с трусами, оказались на стуле, а сам он зажат в дедовых коленях. Все «партизаны» отпали сами собой, и после наконец-то состоявшегося «знакомства» Димина попа весь день горела огнем, поэтому, всхлипывая, он лежал в своей комнате и пытался разобраться, чем данный проступок оказался серьезнее других.

Еще два месяца назад, например, он абсолютно не сомневался, что его выпорют – когда случайно обнаружилась пропажа десяти рублей из дедова кармана. По привычке тогда Дима сбежал в сад, но уже через час явился сам, надеясь, что за такое признание вины дед, возможно, не заставит его снимать штаны, однако все закончилось, вообще, обычным стоянием в углу! А тут из-за какого-то дурацкого шкафа!..

Правда, возможно, в предыдущих случаях миротворческую миссию выполняла бабка – так она ж и сейчас не могла не слышать воплей, доносившихся из дома, но появилась лишь когда ее любимый внучек уже стоял в углу в пустой комнате, рыдая и запоздало прикрывая ладошками, видневшуюся из-под короткой майки голую попу позорного, ярко малинового цвета.

В общем, к вечеру Дима пришел к мысли, что в шкафу скрыта Страшная Тайна, которую дед с бабкой стерегут серьезнее, чем даже деньги.

На следующее утро на стеклах и появились газеты, а на шкафу, издевательски свесив кожаный язык, обосновался ненавистный ремень, одного вида которого оказалось достаточно, чтоб Дима больше никогда не притрагивался к шкафу; впоследствии интерес к Страшной Тайне угас, вытесненный другими увлечениями. Теперь же она принадлежала ему совершенно законно, и он мог делать с ней все, что захочет!

…А вдруг и ремень еще там? Блин, порежу на кусочки!.. – Дима провел рукой по пыльному верху шкафа, но вместо узкой кожаной ленты, нащупал ключ. Это была гораздо большая удача!

Одно легкое движение, и дверца бесшумно открылась. На Диму пахнуло запахом пыли, старых духов и еще чего-то тяжелого и сладковатого. Он увидел злополучные коробочки, какие-то свертки, стопки тетрадок, перевязанные бечевкой… Вздохнув, как перед тяжелой работой, Дима начал извлекать содержание на стол.

На самой верхней полке лежали аккуратно завернутые в бумагу шляпы; некоторые даже с вуалями. Дима вертел их в руках, пытаясь представить молодую бабку в такой шляпке, гуляющую под ручку с дедом, и не смог. Для него она навсегда оставалась старой и вечно недовольной.

В отдельной коробке лежали серебряные полтинники с полуобнаженным, мускулистым кузнецом. На них значился год – 1924. …Почему мне никто никогда не рассказывал о том времени? – подумал Дима, складывая монеты столбиком.

Бабка всегда вспоминала лишь об одном событии – о революции, которую встретила в Петербурге, будучи уже большой девочкой. Рассказывала, как с ужасом смотрела из окна собственного(!) дома на толпы вооруженных людей с красными флагами, громивших магазины и переворачивавших трамваи на Лиговке; как сбежала прислуга, присоединившись к восставшим, и они остались одни: она, мать и старший брат. (Где был отец, и был ли он вообще, она никогда не говорила, как, впрочем, и куда делся старший брат). Потом они с матерью нашли(!) чьи-то документы и по ним жили всю оставшуюся жизнь. Только сейчас Дима задумался, почему они не могли жить по своим?..

…Так, кем же была бабка на самом деле, и что за дом на Лиговке принадлежал их семье?.. блин, похоже, она умышленно избавилась от своего прошлого, а все настоящее заключалось лишь в этом доме… Дима вспомнил, как она прислонялась к стене и гладила шершавую, неровную штукатурку.

Раньше, когда бабкины руки еще хорошо слушались, она неплохо рисовала, и на всех картинах был дом – в разных ракурсах, в разное время года… Это была даже не любовь (нельзя так любить мертвые камни); это нечто большее – поклонение, что ли, которое, в конце концов, передалось и Диме. Дом для них обоих являлся олицетворением вечности, а никакая ни душа и ни творения разума. В этом заключалась, объединявшая их тайна.

Правда, задумываться об этом Дима начал месяца через три после свадьбы, очень некстати пришедшейся на подготовку диплома. Вместо медового месяца, и ему, и Вале приходилось целыми днями чертить, считать и судорожно бегать по библиотекам, а бабка варила им супы и жарила котлеты.

Тогда они жили душа в душу, но закончив с учебой, Валя решила благоустроить дом. Ее вдруг стала раздражать старая нефункциональная мебель, пачкающие беленые стены, дощатые полы и еще многое другое. Дима прекрасно понимал молодую жену. Гипотетически ему тоже хотелось современного уюта и комфорта, но перестройка дома не вызывала в нем не только энтузиазма, а даже какой-то скрытый протест. Зато в бабке этот протест был ярко выраженным – сначала она перестала помогать им, а когда поняла, что теперь в этом они не особенно и нуждаются, просто перестала с ними разговаривать. Она молча перемещалась по комнатам, шаркая ногами и монотонно ударяя в такт шагам палкой, представлявшей собой кривой сук, вырубленный здесь же, в саду.

Несмотря на бойкот, разговаривать ей все-таки требовалось, хотя бы чтоб не разучиться это делать – тогда она закрывалась в спальне, и, на чем свет стоит, ругала «пришлых чужаков». От этого портилось настроение, но дом обретал тот самый статус символа вечности, божества для всех живущих в нем – для кого-то злого, для кого-то доброго…

Тем временем, молодая хозяйка продолжала битву за «переустройство мира», заменяя выцветшие, но гармонировавшие с общим колоритом шторы, на яркие модные занавески; выбрасывая с кухни деревянные доски, в которых уже образовались выемки от ножей, и покупая взамен дешевую турецкую пластмассу… И чем больше становилось вещей, принадлежавших новой семье, тем более чужим становился дом. Ведь нельзя изменить религию, и распять Христа не на кресте, а, к примеру, на треугольнике, заменив гвозди шурупами.

К тому же, стычки между старой и новой хозяйкой перерастали в громкие скандалы, заканчивавшиеся размахиванием палкой, запиранием дверей, блокадой туалета в самые неподходящие моменты, поэтому возвращаться с работы, где все происходило достаточно ровно и спокойно, Диме иногда просто не хотелось; не хотелось делать выбор, принимая одну из сторон в этом поединке. Дом являлся его божеством, а жена – его любовью, и оба этих краеугольных камня бытия обрушивали на него ежедневно поток своей все прогрессирующей злобы.

Божество, правда, чаще помалкивало, лишь периодически озвучивая проклятия бабкиным каркающим фальцетом, зато любовь истерично визжала, падая на диван, или шипела с яростью: – Я не могу так больше жить… Ты привел меня в этот гадюшник; ты испортил мне жизнь… Я ненавижу тебя!.. После таких сцен любовь тускнела, молчаливое же божество от этого только выигрывало.

В конечном итоге ситуация все-таки обрела состояние устойчивого равновесия. Бабка отдала молодым одну из комнат, перестав заходить в нее, а в качестве компенсации молодая хозяйка оставила в покое ее кухонные принадлежности, сгрузив их на отдельный стол, благо место позволяло это сделать. О походе в ванную они теперь извещали друг друга заранее через закрытую дверь, а на кухне старались готовить в разное время, чтоб вообще забыть о существовании друг друга.

Над домом повисла тишина, но для Димы и она не была спасительной – скорее, гнетущей, словно дом понимал, от кого зависит разрешение конфликта; и чем дольше Дима медлил, тем холоднее относился к нему дом. А он не мог решиться. Любовь, утратившая яркую остроту, продолжала существовать где-то внутри, тихо и незаметно, но очень боясь оставить после себя абсолютную пустоту, и божество – реальное, нерушимое, возведенное из камня, изменив тактику, тоже стало «бить на жалость», превратив бабку из своего оракула в старого больного человека, нуждавшегося в помощи. Это противостояние продолжалось до сегодняшнего дня…

Дима отвлекся от воспоминаний и запустив руку на очередную полку, извлек старый брегет с массивной цепью. Никаких дарственных надписей – просто часы; просто безликий фрагмент давно прошедшего времени. Он положил брегет рядом с монетами.

В коробочках, до которых он не добрался в детстве, оказались ордена и медали – так много, что когда Дима выложил их, то они заняли почти половину стола. …Блин, это ж сколько надо пролить крови, своей и чужой, чтоб заслужить право носить на груди эти килограммы тускло блестящего металла?..

Рядом лежало несколько пар золотых погон с большими заездами. …Выходит, дед был генералом?!.. – искренне удивился Дима, – но в советское время такими людьми гордились! Блин, почему ж мне не рассказали ничего, когда я вступал в пионеры? Или чувствовали, что тогда мне это было неинтересно? Тогда неинтересно, а теперь поздно…

В углу, стопкой лежали картонные папки, в которых оказались штабные карты. Он расстелил одну из них поверх орденов и склонился, вглядываясь в красные и синие стрелы с номерами дивизий и полков; постарался представить миллионы человеческих судеб, скрытых за ними. …Где ж это происходило?.. Нашел самый большой город, обозначенный стайкой черных прямоугольников. Это место было совсем затерто, но все же он сумел прочитать – «Сталинград».

Дима не стал разворачивать остальные карты – исследованиями он займется позже, а сейчас, как истинный археолог, он должен до конца раскопать «гробницу». Сдвинул стопку в сторону и обнаружил одинаковые коробки, гораздо большие, чем орденские; поднял верхнюю и чуть не выронил – такой она оказалась тяжелой. Открыв ее, увидел ровные ряды патронов. Тусклые, кое-где покрытые зелеными пятнами, они словно появились из другого мира. Странные это были патроны: не винтовочные, с торчащими вверх острыми пулями, и не пузатые пистолетные коротышки, а совсем ровные, с утопленными в гильзу тупоносыми пулями. Дима достал следующую коробку, потом следующую – везде патроны! Прикинул, что их не меньше трех сотен, а раз есть патроны…

Он начал азартно вытаскивать содержимое шкафа и наконец из самой глубины извлек нечто, завернутое в грубую серую тряпку – даже на ощупь Дима понял, что, вот она, та самая Страшная Тайна! Он знал этот предмет по фильмам про революцию – длинный ствол; барабан; деревянная обкладка рукояти, потемневшая от пота и времени. Наган! Настоящий! Какими размахивали матросы, штурмовавшие Зимний! Дима повернул его на другую сторону – рядом с номером, каллиграфическим почерком было выгравировано: «Красному командиру Кривцову В.П., стойкому защитнику революции. Ф. Э. Дзержинский. 1919 год».

– С ума сойти, – благоговейно выдохнул Дима, и прицелившись в темный угол, плавно нажал на спуск. Раздался щелчок, и барабан послушно повернулся в новую позицию. Дима сам не понял, как вставил патрон. Долго смотрел на круглый потускневший капсюль, но, словно очнувшись, вытряхнул патрон обратно в ладонь – слишком велико казалось искушение. …Как же правильно меня выпорол! – подумал Дима, – слова б тут, точно, не помогли – я б все равно добрался до него, зарядил и притащил в школу – о, всем было б некогда!..

Он положил оружие на стол; потом снова взял, не желая расставаться, и так и держал его, другой рукой продолжая извлекать блестящие пуговицы, аксельбанты с золотыми кистями, танковый шлем и множество всякой военной атрибутики, но все это ни шло ни в какое сравнение с наганом. Дима чувствовал тяжесть металла и переполнялся невиданной доселе уверенностью.

Когда очередная полка опустела, Дима наконец расстался с револьвером и закурил, подойдя к разбитому окну. На бабкин труп он уже не обращал внимания – он привык к его присутствию, как к предмету обстановки. …Значит, дед – герой еще гражданской войны… – Дима мечтательно выпустил струйку дыма, – а, может, он и революцию делал? И там познакомился с бабкой!.. Хотя, скорее всего, они ж были по разные стороны баррикад… Как он сейчас жалел, что спросить об этом уже не у кого!.. Выбросил окурок и снова вернулся к шкафу.

Когда он складывал на место папки, из одной выпала стопка листков. Читать оказалось трудно, потому что карандаш почти стерся, а сами буквы были мелкими и корявыми. Дима попытался найти начало заметок, но не смог – только отрывки, то ли дневника, то ли биографии.

«…1915 год. Ратник второго разряда. Экспедиционный корпус в…(куда, Дима не смог разобрать). 1916 год. Зачислен в 278 пехотный полк. В декабре отправлен в школу прапорщиков. 1917 год. Выборный командир роты 278 полка. Член революционного комитета. 1918 год. Отбыл в Астрахань… (на этом листок заканчивался, а следующий относился уже к другому времени) …1939 год. Город Галич. Поход в Зап. Украину…» Дальше совсем не разборчиво. Что-то, типа «…солдат пехоты 600 человек… учреждения, семьи даже жена Бельшитского – посланника в Польше… седой старикан – бывший командир 79 рязанского полка царской армии… колонна разоружена и передана 5 Кавдивизии…»

Дима не понял, чья это колонна, куда и зачем она направлялась, поэтому отложил листок и взял следующий, написанный чернилами, и поэтому читавшийся довольно хорошо «…Что нужно предусмотреть в 1963 году? Исправить водосточные трубы. Покрасить рамы. Очистить сад. Повесить портрет Владимира Ильича над книжным шкафом. Приобрести портреты маршалов. Закопать гнилые фрукты и овощи…»

Дима знал эти водосточные трубы и помнил портрет Ленина над шкафом. Это уже была практически его жизнь.

Оставалась одна не разобранная полка. Он сдвинул, закрывавшую ее тряпку и увидел два фотоальбома. Подумал, что это, наверное, поинтереснее дневников.

Открыв верхний, он с трудом разглядел на совершенно выцветшем снимке девочку, восседавшую верхом на осле. На соседнем снимке та же девочка стояла, держа за руку молодого красивого мужчину с элегантной бородкой; на заднем плане просматривались минареты и какой-то восточный дворец. Дима осторожно вынул фотографию и прочитал на обороте тусклую надпись: «Я и папа. Персия. Тегеран. 1912 год».

…Блин, почему я не знаю ничего этого!.. – растеряно подумал он. «Персидские мотивы» оказались датированы и тринадцатым, и даже четырнадцатым годом. Дима вглядывался в лицо своего прадеда, – узнать бы, кем он был в той Персии…

Временной отрезок, связанный с революцией, отсутствовал, и продолжение следовало, начиная с середины двадцатых. Девочка превратилась в девушку; а еще везде присутствовали какие-то военные – на природе, в городе, на параде, в квартире. …А ты была не промах, – Дима, перевел взгляд в угол, сравнивая их – живую и мертвую.

На последних фотографиях уже присутствовал и он сам, только маленький, вместе с родителями (тогда еще живыми, совсем молодыми и красивыми). Закрыв альбом, отложил его в сторону и взял второй – на обложке были выведены три большие синие буквы «ДОМ».

Дима в нетерпении перевернул страницу. На первой фотографии стоял подбитый немецкий танк со свернутым на бок орудием. Рядом остатки стены, едва достававшие до его башни. Справа торчали два дерева-прутика и больше ничего. На других фотографиях развалины были сняты подробнее. Среди груд кирпича и досок виднелись чьи-то ноги, тела целиком; одно из них, в незнакомой офицерской форме, распласталось в дверном проеме. Фотографий было много, и на всех трупы, трупы… а подпись, завершавшая раздел, гласила: «Все, что осталось от штаба фашистов».

Дима уставился в пол – на мгновение показалось, что он видит море крови, плещущееся под давно не крашеными досками, постепенно подтачивая фундамент. Какая глупая выдумка! Он прекрасно знает – никакого моря крови не бывает!..

Дальше отразились практически все этапы стройки, и дом постепенно обретал свой нынешний вид, а те прутики с первой фотографии… теперь Дима понял, что это два огромных тополя, которые сейчас видно, едва подъезжаешь к городу на поезде.

Все это было, конечно, интересно, но воображение почему-то непроизвольно возвращалось к первым жутким снимкам. Вспомнилась Ира с ее катакомбами.

…Может быть, между ними и этим домом, действительно, существует нечто общее?.. – Дима чувствовал, что его усталое сознание уходит от реального восприятия событий в мир мистических фантазий – а как могло быть иначе, если часы показывали половину четвертого утра? …Слишком много впечатлений для одного дня. Пора прекращать, – решил он, – хотя и оставалось-то чуть-чуть – пара коробок и какая-то шкатулка… или не шкатулка?..

В коробках оказалось несметное количество пуговиц (похоже, бабка коллекционировала их), а, вот, со шкатулкой, сделанной из металла, вышла заминка. Дима никак не мог ее открыть – скважины для ключа не было, а крышка оказалась пригнана настолько плотно, что даже лезвие не могло найти щель, тем не менее, внутри нее что-то заманчиво перекатывалось. …В принципе, никуда она не денется, – оглядев учиненный им же самим разгром, Дима выключил свет и отправился в спальню.

Светало. Пока еле заметно, но силуэты деревьев уже начали различаться. Спать не хотелось от перевозбуждения, но в голове царил хаос, не позволявший сформулировать даже самую элементарную мыслишку. Дима знал, что надо делать в подобных ситуациях, но водки в баре не оказалось, поэтому он вздохнул и лег, тупо глядя на медленно проявляющееся за окном серое утро. Тишина навалилась своей вселенской массой, изгнав даже мышей, периодически шуршавших под полом, и это рождало страх. Хотелось включить на полную громкость магнитофон или телевизор, но для этого требовалось встать; а чтобы встать, надо было найти силы, и моральные, и физические. Круг замкнулся. Мысль носилась по нему, как цирковая лошадь, постепенно слабея, рождая в мозгу неясные картинки мистических ужасов, и вдруг, получив некий импульс, она обрела четкость: …Не надо бояться тишины. Надо бояться звуков, а раз их нет, значит, в доме осталось одно живое существо – я сам. Это мой дом. Сюда не может проникнуть никто чужой. Дом защитит меня…

Дима повернулся на бок и вытянулся. Мысль погасла так же неожиданно, как и появилась. Теперь свое брала усталость, и с ней пришло умиротворение. Глаза закрылись; очертания предметов, слегка покачиваясь, поплыли мутной вереницей и, в конце концов, все погрузилось во тьму…

* * *

Проснулся Дима резко и очень удивился яркому солнцу. Ему казалось, что он всего минуту назад закрыл глаза (да и тяжесть в голове говорила о том же); долго изучал трещинку в потолке, вспоминая прошедший день и, особенно, ночь.

…Откуда вчера взялся страх? Я ж никогда ничего не боялся так панически, чтоб не смочь вылезти из-под одеяла… и пропал также неожиданно… Наверное, результат стресса – все-таки бабка умерла, труп рядом… Дима опустил ноги на холодный пол. Контраст с теплой постелью сразу вернул его к насущным проблемам, и даже не умывшись, он заглянул в бабкину комнату. Тело лежало в той же позе; шкаф был по-прежнему открыт, а вещи по-прежнему горой лежали на столе. Все в жизни шло согласно давно составленному кем-то графику, и никакие потусторонние силы, пытавшиеся вчера казаться более реальными, чем сама реальность, не могли его нарушить.

…Мертвых надо хоронить, – подумал Дима по дороге в ванную – подумал совершенно абстрактно, как будто не ему предстояло этим заниматься.

* * *

В поликлинике оказалось, на удивление, мало народа. Дима наклонился к окошку регистратуры так близко, чтоб его не слышала старушка, одиноко пристроившаяся за ним – ей самой осталось жить, наверное, без году неделю. Круглолицая блондинка в белом халате с визиткой «медсестра Анна» внимательно разбирала пачку исписанных бланков.

– Анечка, – позвал Дима вкрадчивым голосом, – тут такая история… у меня бабушка умерла. Как бы мне взять справочку? – и вдруг подумал: …Какой бред! Зачем нужна справка, когда у меня дома лежит вполне натуральное мертвое тело?.. Тем не менее, подавил усмешку и сделал трагическое лицо.

Медсестра отправила его на второй этаж.

– Что у вас? Давайте полис, – голос врачихи казался усталым уже с утра. Наверное, это состояние не оставляло ее, даже когда она ложилась в постель с мужем. Такая усталость закладывается при рождении, и называется – беспросветность.

Дима смотрел в ее увеличенные линзами очков глаза, и ему неожиданно стало весело – захотелось спросить: «– А на небе ее примут без полиса?..», но не стал этого делать.

– Спасибо, у меня все нормально, – сказал он, – но у меня имеется труп.

Выражение лица докторши даже не изменилось. Она тупо ждала продолжения, и Дима понял, что юмор здесь неуместен.

– У меня умерла бабушка, и мне нужна справка, – он назвал фамилию и адрес.

– Сколько лет? – докторша открыла амбарную книгу.

– Девяносто восемь.

– Болела?

– А разве в таком возрасте бывают здоровые люди?

– Не знаю, – перевернув несколько страниц, докторша нашла нужную и подняла взгляд на посетителя, – если болеют, обращаются к врачу, а ваша бабушка не обращалась четыре года.

– И что?.. – не понял Дима, – у нее ничего не болело. Она была просто старая.

– Не знаю, не знаю, молодой человек… а вы ей кто?

– Внук.

– Хорошо, внук, объясните, пожалуйста – четыре года не обращалась к врачу, и вдруг умерла. Вам не кажется это странным? У нас пенсионеры только и делают, что ходят по врачам. (Дима молчал, чувствуя себя полным идиотом). Странно это… придется делать вскрытие.

– Зачем?!

– Чтоб выяснить причину смерти. Может, вы убили ее? А что?.. На вашей улице большие дома и большие участки…

Сначала подобное предположение показалось Диме полным абсурдом, но потом он подумал, что ее, действительно, можно было б убить, чтоб помириться с Валей и спокойно жить одним. Проблема заключалась в том, что эта мысль никогда не приходила ему в голову.

Докторша выдержала паузу, ожидая, пока Дима осознает свое положение, и продолжала:

– Допустим, я верю, что вы не убивали ее, но порядок, есть порядок. Сколько б человеку ни было лет, если он не обращается к врачу, и неожиданно умирает, то возможны варианты.

Все это напоминало дикую мистерию. Его, конечно, никто ни в чем не обвинит, поэтому страшно не было, но в то же время, от него требовали самых настоящих оправданий! Или не оправданий?.. Дима догадался, что от него требуют; полез в карман и демонстративно вложил в книгу купюру. Докторша молча достала из стола бланк справки с уже проставленной печатью, и начала писать; потом протянула ему бумажку.

– В следующий раз водите своих родственников к врачу прежде, чем они умрут.

– У меня больше нет родственников, прописанных в этом доме, – заметил Дима с сарказмом, – я остался единственным законным владельцем.

Докторша подозрительно прищурилась, и, может быть, пожалела, что так дешево отдала справку, но та уже исчезла в Димином кармане.

Всю дорогу до остановки его не покидала странная мысль: …А если б я реально задумал ее убить? Как, оказывается, легко замести следы – какой-то стольник, и все дела. А ведь если б я каждый день сыпал ей в суп толченое стекло или еще какую-нибудь гадость, она б все равно не пошла к врачу. Бред, блин…

В отличие от поликлиники, на кладбище Диму встретили приветливо и радушно. Здесь он являлся просто клиентом, который всегда прав. Чувствовалось, что этим людям совершенно безразлично не только от чего умер человек, но и умер ли он вообще – главное, совершить ритуал и получить за это соответствующее вознаграждение. Ему мгновенно оформили документы, и на гроб, и на венки, и на памятник с оградкой, определи место захоронения, выделили автобус… и тут Дима представил, как один едет в целом автобусе!.. Но это было не самое страшное – а как он один дома будет нести и грузить гроб?.. А потом еще ж вытаскивать на кладбище!..

Друзей, которые б помогли, так сказать, по состоянию души, у него не имелось, следовательно, требовалось кого-то нанимать, причем, сделать это быстро, так как завтра в двенадцать уже подадут автобус!

Никого, кроме Олега с его командой, в голову не приходило, поэтому Дима с кладбища сразу отправился на станцию; обошел все пути, где разгружались вагоны, но никого не нашел. Заглянул в гастроном; снова вернулся к путям, и хотя в данный момент этого ему совершенно не хотелось, но пришлось ехать к Олегу домой. Он не думал, встретит ли там Иру – мифические пещеры, по сравнению с реальным трупом, лежащим в его доме, опустились на уровень занятного сновидения, когда пугают, но совсем не страшно; и, вообще, он же идет не к ней, а к ее мужу, с абсолютно конкретным предложением!

Встретил его сам Олег.

– Ирки нет, – он держал в руке помидор и ждал, пока Дима уйдет, чтоб начать его есть.

– А я, собственно, не к ней, – Дима поразился непринужденности, с которой происходил этот диалог, будто Ира являлась не женой, а, например, его младшей сестрой, – я к тебе.

– Тогда заходи, – решив, что общение затягивается, Олег все-таки надкусил помидор. По его подбородку потекла красноватая струйка сока, – любой каприз за ваши деньги.

– Понимаешь, – начал Дима, – у меня бабка умерла…

– Ну, – Олег развел руками, – не знаю, что и сказать – соболезную или поздравляю?..

В глубине души Дима, и сам толком не разобрался, огорчен он случившимся или, наоборот, рад. Впрочем, сейчас это не имело значения.

– Хочу, чтоб ты со своими ребятами помогли мне с похоронами. Я заплачу.

– И почем нынче погрузка бабушек? А то товар не ходовой… – видя растерявшееся лицо гостя, он махнул рукой, – ладно, что мы нелюди какие?.. Поминки-то будут?

– Так, не с кем поминать.

– Это, зря… Короче, стол накрываешь, и мы все делаем… ну, не по стакану за углом, сам понимаешь, а по-человечески…

– Годится, – предложение показалось Диме разумным – если честно, он даже не ожидал от Олега такого подхода, – давай, завтра к двенадцати. Слушай, как доехать…

– Нам, полярникам, все равно, что хоронить, что мертвых оттаскивать, – перефразировал он матерную поговорку и засунул в рот остатки помидора, – Ирку не подождешь?

– Ты тогда определись, чего хочешь больше – поминки или чтоб я развлекал твою жену?

– Наверное, поминки, – вздохнул Олег, – тем более, Ирка никуда не денется, а бабушка потухнет.

– То-то же, – не прощаясь, Дима шагнул обратно на площадку и сам закрыл дверь.

На душе было муторно; причем, не от чувства утраты, а от общения с докторшей в поликлинике, от Олега – от какого-то всеобщего безразличия; а, самое главное, оттого, что и себя он ощущал его неотъемлемой частью. Все получалось настолько буднично и цинично, что на миг показалось, будто все они собираются просто выбросить труп на помойку, но чувство это быстро прошло, так как оформленные бумаги лежали в папке, и все будет сделано ничуть не хуже, чем у других.

Домой Дима вернулся к вечеру, нагруженный продуктами. Правда, готовить он не умел, поэтому ограничился полуфабрикатами. …Авось, пожрут, – он достал бутылку водки, – сегодня я имею полное право выпить – программа успешно выполнена, а сидеть вторую ночь подряд возле трупа, изучая всякие бумажки?..

Он успел наполнить стакан, когда зазвонил телефон.

– Это я, – послышался Валин голос, – ты решил с похоронами и с поминками? Помощь нужна?

– Решил, – Дима усмехнулся, – нанял ребят, которые мне вагоны разгружают; потом их, естественно, придется поить. Вот, и поминки заодно…

– Я приеду, приготовлю. Все-таки мы должны закончить все по-человечески.

Дима не понял, что предстоит закончить – похороны или их собственные отношения, но, тем не менее, сказал:

– Приезжай, – и положил трубку. Залпом выпил водку, закусил купленной для «гостей» копченой курицей, покурил и наконец почувствовал, что устал. Напряжение последних дней наливало веки свинцом и клонило голову к столу.

Силы нашлись только для того, чтоб добраться до дивана и рухнуть. Никаких сновидений не было. Он словно нырнул в черный омут, а утром вынырнул, легко и естественно, как делал это каждый день. Солнце уже поднялось, но все еще касалось вершин деревьев нижним красноватым краем. Дима умылся, позавтракал, и только после этого зашел в бабкину комнату. Здесь ничего не изменилось. Впрочем, это естественно, ведь вся мистическая фантасмагория осталась в той, первой ночи. Даже запах в комнате стоял хоть и неприятный, но не тошнотворный (наверное, из-за разбитого окна, которое вчера он так и не удосужился вставить). Дима равнодушно посмотрел на труп, ставший привычной частью обстановки, и направился к столу, собираясь убрать «семейные реликвии», но в дверь позвонили.

Выглянув на улицу, Дима увидел стоявшую вертикально, и поэтому казавшуюся огромной, крышку гроба. Ее гротескные красно-черные цвета вносили такую дисгармонию в блеклое спокойствие сада, что Дима невольно подумал: …Наверное, такая же дисгармония существует между жизнью и смертью… Но не успел развить свою мысль – стоявший на пороге мужчина с чемоданчиком, по-хозяйски отстранив его, вошел в дом и остановился; сзади Дима увидел еще двух парней, державших гроб. Поздоровавшись, старший открыл обе створки входной двери. Связки старых газет, с незапамятных времен валявшиеся в узком проеме, и составлявшие часть установленного порядка, безжалостно полетели на улицу.

– Где покойница?

– Там, – Дима указал на дверь.

– Ни фига себе!.. – старший присвистнул, оглядывая комнату, – строили ж раньше!

– Да уж, а то теперь, – вместе со словами изо рта его помощника, несмотря на раннее утро, выполз запах перегара.

– Ну что, бабуля, – старший повернулся к трупу, – пора менять жилплощадь на более скромную.

Откинув одеяло, он взглядом специалиста оценил худое желтое тело; видимо, оставшись доволен, кивнул кому-то невидимому и открыл чемоданчик.

– Сейчас мы тебя, бабуля, красивой сделаем, как при жизни сроду не была.

Дима поднял глаза на стену с фотографиями и подумал, что красивее сделать ее вряд ли удастся.

– Несите гроб, – скомандовал старший.

Дима кинулся убирать со стола. Ему не хотелось, чтоб кто-нибудь прикасался к вещам из шкафа; а еще он подумал, что надо получше замаскировать наган, во избежание лишних вопросов… или, нет – лучше достать его и всегда держать под рукой. Он и сам не знал для чего, но так надо…

– Хозяин, – старший склонился над трупом, – во что бабулю одевать будем?

– Одевать?..

– Ну да. Не голой же ее хоронить.

Об этом Дима не подумал. Впервые за долгие годы открыв скрипучий платяной шкаф, он поразился, какой, оказывается, у бабки обширный гардероб (он-то привык видеть ее в одном и том же платье в мелкий синий горошек). Стал медленно двигать вешалки, вдыхая запах пыли и нафталина, но все платья были совсем неподходящими к случаю – яркие, с большими пестрыми цветами. Наверное, любила она это радостное разноцветье. Наконец, попалось одно, темно-синее с белым отложным воротником, похожее на детский матросский костюмчик (такой Дима носил лет в пять).

– Подойдет? – он встряхнул его, вроде, рекламировал товар.

– Нам-то, какая разница? – старший даже не обернулся, – во что скажешь, в то и оденем. Ей-то уже все равно, а ты смотри, чего не жалко. Может, продашь что… хотя кому сейчас старье нужно?.. Если только нищим раздать.

…Действительно, надо будет все это вывезти куда-нибудь к церкви и там оставить… – он вспомнил мужчину с девочкой и пожалел, что в шкафу нет детских вещей.

– А туфли?..

– Есть, – не спрашивая, подойдут ли они, Дима достал черные «лодочки».

– Все, хозяин, – старший поднял голову, – можешь идти. Дальше мы сами.

Диме и самому хотелось уйти, потому что когда убрали одеяло, трупный запах усилился, да и вид старческого обнаженного тела действовал угнетающе, поэтому удалился он с радостью, плотно прикрыв за собой дверь. Неприкаянно прошел в кухню и остановился у окна, глядя на голубое небо и темно-бурую листву с редкими золотистыми вкраплениями. …Вот и все, – подумал он, – а бабушка этого уже никогда не увидит, хотя оно, наверное, было любимым зрелищем в ее жизни…

Присел на табурет, достал сигарету и почувствовал, что что-то ему мешает – что-то острое и объемное упирается в ногу. Странно, он даже не заметил, как, убирая со стола, сунул в карман шкатулку. Теперь извлек ее и принялся разглядывать, скорее, от скуки, нежели с каким-то смыслом. …Интересно все-таки, как она открывается? Ведь не литая же она – для этого она слишком легкая… И что-то ведь там есть, внутри… – на дне он увидел овальное клеймо, похожее на те, что ставят на золотых украшениях, – но почему тогда она окислилась?.. – поднес шкатулку к глазам, но не смог разобрать ни одного символа, а лупа лежала в бабкиной комнате. …Потом разберемся, – он поставил шкатулку на подоконник и увидел, как среди листвы мелькнуло цветное пятно. Оно приближалось, периодически, то возникая, то исчезая. Дима не успел сообразить, кто бы это мог быть, когда в коридоре послышались шаги.

На Вале было короткое синее платье, которое она надела позавчера вечером. Тогда оно выглядело нормально, но сегодня совершенно не соответствовало предстоящим событиям.

– Я не опоздала? – она улыбнулась.

Создавалось впечатление, что время сдвинулось, и она просто забежала в гости, как много лет назад, когда они только начинали встречаться. Это ощущение рождало необъяснимый восторг; Дима непроизвольно улыбнулся в ответ. Или улыбнулся он совсем не поэтому, а обрадовавшись знакомому лицу, ведь теперь в его доме хозяйничали чужие, безразличные люди, пришедшие лишь добросовестно исполнить свою миссию.

Диме захотелось обнять жену, словно доказывая служителям смерти… или нет, скорее, самому себе, что жизнь продолжается, и ничто не может ее уничтожить. Смерть – это явление частное, а жизнь – всеобъемлющее… Он осторожно прижал Валю к себе, с удовольствием вдыхая аромат волос, как когда-то в далеком прошлом…

Дверь комнаты открылась, и появились три черных силуэта; у Димы почему-то возникла ассоциация со стаей грифов.

– Все, хозяин. Принимай работу.

Дима нехотя отпустил жену и направился навстречу «грифам». Гроб возвышался на столе. Рядом с ним стояла крышка с нашитым снаружи белым крестом. На фоне этих грубых геометрических конструкций бабка казалась совсем маленькой. Ее тело полностью спряталось в белой материи. Сухонькие ручки с узловатыми пальцами были сложены на груди, челюсть подвязана белой тряпочкой, щеки из желтых стали ровного воскового цвета, а волосы аккуратно уложены, отчего лицо приобрело выражение благородства, которое в реальной жизни оно утратило много лет назад.

– Подвязку потом снимешь. Это, чтоб челюсть пока не отвалилась, – учил старший, любовно поправляя край материи.

Сбоку в гробу стояла маленькая иконка, изображавшая святого с такими же скрещенными руками. Дима не знал, как его зовут, и думал, уместна ли здесь, вообще, икона, но потом решил, что все нормально, ведь в то время, когда бабка родилась, все еще верили в бога.

– Если устраивает, давай рассчитаемся, – старший достал калькулятор и начал перечислять выполненные работы, нажимая кнопочки после каждой фразы.

Диме стало неловко безжалостной конкретики расчетов.

– Короче, скажи сколько, и все! – перебил он.

Старший поднял глаза, и не задумываясь ответил:

– Три штуки, устроит?.. (Сумма показалась Диме непомерно высокой. …Это ж сколько моих газовых плит?.. – подумал он, но торговаться не стал). Вот и ладушки, – старший спрятал деньги, – счастливо оставаться. Автобус будет в двенадцать, так что готовьтесь, чтоб он не ждал, а то сегодня еще троих надо определить к месту постоянного проживания.

Дима взглянул на часы – времени оставалось немногим более часа.

Когда дверь за «грифами» закрылась, и они гуськом двинулись по дорожке, периодически наклоняясь и набивая карманы валявшимися на земле яблоками, Дима оглянулся в поисках Вали. Прошелся по дому, заглядывая в комнаты, но только выйдя в сад увидел ее сидящей на скамейке; сгорбившуюся, глядящую в одну точку у себя под ногами. …Самая трагическая фигура в этом балагане, – подумал он.

– Они ушли? – Валя подняла голову.

– Ушли. Пойдем, расскажу тебе, что надо сделать, а то скоро грузчики придут. Я поеду с ними на кладбище, а ты займись здесь.

– Неужели никого не осталось, кому б она была, действительно, дорога?

– Не знаю, – Дима пожал плечами и уселся рядом. Со свежего воздуха совершенно не хотелось возвращаться в воняющий формалином дом. Они оба, будто оттягивали этот момент, надеясь – вдруг что-нибудь изменится, но время шло и ничего не менялось, и Валя продолжала упрямо смотреть в землю, а Дима курил, откинувшись на спинку и вытянув ноги.

– Что мы будем делать дальше? – спросила Валя.

Дима очнулся от идиллического созерцания небесной голубизны. Сейчас он не был готов к продолжению их бесконечного, пустого разговора.

– Не знаю, потом разберемся, – он выбросил сигарету, – пойдем на кухню.

Едва Дима успел вынуть из холодильника продукты, как в дверь позвонили.

– Похоже, моя похоронная команда. Пойду, встречу.

«Команда» неуверенно сгрудилась на дорожке, а Олег стоял впереди и улыбался.

– Ну, брат, ты живешь!.. – произнес он восторженно, протягивая руку, – это все твое?

– Мое. И за домом тоже – до того забора, – Дима говорил заученными фразами экскурсовода, которому давно опротивели экспонаты, ради созерцания которых люди едут за сотни километров, – там граница по рабице, а справа – за малиной.

– Вот так, мужики, – Олег обвел взглядом территорию, – это не наши «хрущобы»…

Ребята молча курили, не выказывая никакого интереса. Дима посмотрел на часы – без десяти двенадцать. С одной стороны, он был, конечно, благодарен Олегу, но, с другой, мечтал, чтоб все поскорее закончилось, и посторонние люди, наконец, покинули его потаенный мир.

– Идемте, – он распахнул дверь в прохладный полумрак.

Высокие потолки с паутиной в углах; массивные стены, непомерная толщина которых, хорошо просматривалась в дверных проемах; сами двери – резные, с облупившейся местами белой краской… На секунду Дима взглянул на это чужими глазами. …Как все громоздко и неуклюже… Но Олег, вошедший следом, отреагировал по-другому.

– Класс! – он обвел взглядом коридор, – а, сколько комнат?

– Восемь. Триста пятнадцать – общая площадь, двести пятьдесят четыре – полезная… – экскурсия продолжалась.

– И все на одного хозяина? – спросил низкий крепкий парень с усами.

Дима подумал, что, так или иначе, с ними придется общаться весь сегодняшний день, и протянул руку.

– Дмитрий, если кто не знает. Да, это все на одного хозяина.

Рука его перемещалась из одной ладони в другую, при этом выяснилось, что в бригаде два Александра, Юрий и Игорь – тот, низкорослый, с усами.

– Вот, – Дима открыл дверь в комнату. Стоявший посередине гроб придавал помещению торжественность. Это почувствовали все, и Олег заметил, вроде, про себя:

– Как в Колонном зале… – подойдя к гробу, заглянул бабке в лицо, – благородная.

Остальные разбрелись по комнате, разглядывая фотографии. «… А это кто?.. а где это?..» слышалось с разных сторон. Дима почувствовал себя обнаженным, словно это были его фотографии, и чтоб прекратить бесцеремонное вторжение, снова взглянул на часы.

– Пора выносить. Машина придет с минуты на минуту.

– Выносить, так выносить, – Олег засучил рукава.

Дима выставил перед крыльцом два табурета, и грузчики уже подняли гроб, когда в комнату влетела Валя. Не вошла, а, именно, влетела, и остановилась, будто столкнувшись с невидимой преградой. Руки ее блестели от жира, и в одной из них она сжимала нож.

– Подождите!

Гроб опустился обратно, и покойница дернулась, качнула головой, не желая ждать.

– Это моя жена – Валя, – изначально Дима не счел нужным представить ее, и сейчас все получилось не совсем красиво, но этого никто не заметил, ожидая объяснений.

– Подождите, – она неловко поправила волосы, – надо же зеркала закрыть.

Дима забыл об этом, а остальным, скорее всего, было плевать на предрассудки.

– Тьфу, черт, – Олег снова взялся за гроб, – я думал, правда, чего случилось!.. Какие ж мы суеверные!.. – он засмеялся, но никто его не поддержал. Наоборот, Игорь взял со стула тряпку, которую Дима не успел убрать, и подал хозяину, а Валя исчезла так же неожиданно, как и появилась.

Условности были соблюдены, и через несколько минут гроб стоял в лучах полуденного, но уже не жаркого солнца. Зелено-коричневые ветки, прощаясь с хозяйкой, последний раз склонились над бабкиным лицом. Дима взглянул на дом и увидел в кухонном окне Валю. Прижавшись к стеклу, она плакала. Видимо, подумали они об одном и том же…

Большая зеленая муха попыталась сесть на бабкино лицо, но кто-то из грузчиков согнал ее. Муха покружила, недовольно жужжа, и улетела. Повисла неловкая пауза. Два Александра отошли, тихонько беседуя о чем-то своем. Игорь вальяжно уселся на Димину любимую скамейку, и закурил, попутно обдирая оставшиеся листочки с ветки жасмина. Олег стоял, внимательно изучая дом, а Дима смотрел в восковое бабкино лицо и думал: …Вот и все, бабушка, и не будет больше у тебя самого дорогого – того, за что ты боролась всю жизнь. И чего ты добилась? Чтоб дом пережил тебя? Так он всех нас переживет…

В это время раздался протяжный автомобильный сигнал; потом открылись ворота, и в них въехал красный пыльный автобус с широкой черной полосой. Водитель не спеша вылез из кабины, открыл специальную заднюю дверь, и только после этого подошел к Диме. Грузчики подняли свою ношу, и гроб плавно покачиваясь, поплыл над землей. Это было очень торжественно, и даже красиво. А в кухонном окне по-прежнему виднелось Валино лицо…

Дима почувствовал, что голова раскалывается. Сейчас ему лучше было б лечь, а вместо этого предстояло ехать на кладбище и потом еще весь вечер пить водку с этими неинтересными ему людьми, снова и снова рассказывая о доме.

Пока гроб вползал во чрево автобуса, из-за заборов робко высовывались любопытные лица соседей. Никто из них не решился подойти, потому что все они не дружили между собой – так сложилось издавна, и причину Дима просто не мог помнить. Он воспринимал это, как факт, зная, что даже здороваться с ними не обязательно, если на тебя не смотрят в упор.

Зев автобуса захлопнулся. Дима прикрыл ворота, и все, заняв места в салоне, тронулись к выезду из города.

* * *

На кладбище все прошло гладко и быстро. Наверное, потому что никто не толпился с цветами, не бросался, рыдая, к покойной, не произносил скорбных речей. Гроб просто опустили в яму, забросали землей, и на образовавшийся холмик, водрузили корявый сварной памятник. Примотали проволокой фотографию к оградке – все заняло минут двадцать. …И человек исчез, будто его и не было, – подумал Дима, – а память проходит очень быстро, когда нет объекта для воспоминаний…

Могильщики оббили землю с лопат и направились к следующей могиле, куда как раз подъезжал другой, такой же красный и такой же пыльный автобус. Из него высыпала толпа плачущих и причитающих родственников.

– Прям, конвейер… – заметил Олег, направляясь к водителю, – шеф, обратно подбросишь?

– До города, садитесь.

В салоне открыли окна, и в них сразу ворвался свежий ветер. Никто уже не ощущал, что возвращаются они с кладбища – они просто ехали в город.

Остановился водитель у трамвайного кольца. Пассажиры вылезли, и когда автобус исчез за поворотом, ощущение чьей-то смерти окончательно рассеялось у всех, даже у Димы. Он сам удивился тому, насколько спокойно стало на душе, и выпить ему хотелось не столько за упокой души, сколько просто выпить, как бывает после удачного трудового дня.

Юра и один из Александров засобирались домой. Дима хотел дать им денег, но Олег молча покачал головой, давая понять, что это его проблемы. Зато когда их осталось всего четверо, проблема передвижения резко упростилась. Дима уверенно махнул рукой, и через минуту они уже мчались к дому на бежевой «Волге».

– Бабка-то хоть ничего была? – спросил Игорь, нарушая затянувшееся молчание.

– Нормальная, – именно сейчас Дима вдруг понял фразу – о мертвых хорошо или ничего. Действительно, когда знаешь, что человек уже не может ничего совершить, ему прощается все плохое, ставя в заслугу то, что он все-таки существовал.

– Теперь вы с женой вдвоем там останетесь? – спросил Олег.

– Вдвоем, – Дима кивнул.

– Да уж, есть, где развернуться!.. – завистливо вздохнул оставшийся Александр.

Тема иссякла, а другой не находилось. Так они и ехали молча до самого дома.

В саду ничего не изменилось – та же трава, те же деревья и голубое небо, вроде и не проплывал здесь каких-то пару часов назад большой красно-черный гроб.

Табуретки от крыльца Валя убрала; с зеркала исчезла тряпка, а окна во всем доме были распахнуты настежь. Но самое поразительное – на огромном столе, где только что лежала покойница, громоздились бутылки и блюда с закусками на белой крахмальной скатерти. Метаморфоза настолько поражала, что все четверо в растерянности остановились. Дима как-то не думал, что Валя накроет, именно, в этой комнате, и, именно, за этим столом.

Сама хозяйка показалась из кухни со свежим макияжем, скрывшим следы недавних слез.

– Все прошло нормально? – поинтересовалась она.

– Нормально. Как говорил поэт: – Ее зарыли в шар земной… – ответил почему-то Олег.

– Ну, и, слава богу, – этими словами Валя подвела черту под трауром, и улыбнувшись, сделала радушный жест, – давайте, помянем… бабушку. Пусть земля ей будет пухом.

Все уселись за стол, оказавшийся слишком просторным для пятерых. Выпили, и только Валя, едва пригубив, попыталась поставить рюмку, но Олег подсунул под нее ладонь.

– Так нельзя. За покойников надо до дна, иначе никак.

– Я ж упаду, – Валя почему-то покраснела, – я почти не пью.

– А что делать?.. А кому сейчас легко?.. – Олег театрально пожал плечами, чуть подняв подбородок, – поминки, есть поминки. Скажи, Дим?

Дима знал, что для жены рюмка – это предельная доза на весь вечер, и не хотел, чтоб ей стало плохо, как случалось несколько раз в особо назойливых компаниях. В сущности, покойнице ведь без разницы, сколько за нее выпьют.

– Слушай, оставь ее, – сказал он негромко, но твердо.

– Но существуют традиции… – запротестовал Олег.

– Традиции… – перебил Игорь, жуя котлету, – басурманские у вас традиции. Сами пьете, а покойнице стопку поставить?

– А вот, – мгновенно нашелся Олег, взяв одну из рюмок, предназначавшихся для ушедших грузчиков; наполнил ее вместе с прочими и прикрыл кусочком хлеба, – теперь правильно?

Дима чувствовал, что пора сказать что-то доброе и человечное – как обычно поминают мертвых, но ничего не приходило в голову. Он так и сидел, держа в руке рюмку, и не мигая, смотрел в едва покачивающуюся водочную гладь.

– Ну, – Олег неожиданно встал, – за бабушку, которая в наше стремное время сохранила для внучка такой домище практически в центре города. Жаль, у меня нет такой бабки… Таких бабок с оркестром хоронить надо, не то, что некоторые!..

Дима почувствовал, что если не прекратит этот балаган, то просто перестанет себя уважать. Чуть подавшись вперед, он оперся о стол.

– Твое-то, какое собачье дело до этого дома, полярник хренов? Сколько ты там СП отзимовал?.. И еще антарктический поезд, да?.. Повтори, ну-ка!

– Ты что? – опешил Олег, – сбрендил? Я ж пошутил…

– Ребята, перестаньте, – Валя беспомощно вертела головой, натыкаясь на любопытные, но не сочувствующие взгляды, – слышите, перестаньте!

– Дим, – Игорь отложил вилку. Он казался самым спокойным и рассудительным, – ну, пошутил человек неудачно, не лезь в бутылку. Ее-то он ничем не обидел. Она ж, в самом деле, сохранила дом, так что…

– Игорь, – Дима чувствовал, что в чем-то они и правы, – я хочу выпить конкретно с тобой за то, чтоб ты понял (если раньше тебе никто не говорил этого) – у меня, как и у каждого человека, есть свой мир. Допускать туда никого я не собираюсь, тем более, всяких хамов, – он мельком взглянул на Олега, который попытался что-то сказать на ухо Вале, но та отстранилась, вытаращив на него удивленные глаза.

– Не, Дим, ты пойми, – Игорь усмехнулся, – я-то здесь человек посторонний и не знаю, какие у вас с Олегом отношения – просто мне показалось, что он ничего обидного не сделал …

– Проехали, – оборвал Дима, решив, что дальнейшие выяснения ни к чему не приведут.

Они чокнулись, причем, никто не возмутился по этому поводу. Олег выпил, даже не попытавшись примкнуть к помирившимся сторонам. Валя тоже подняла рюмку, и вдруг зажмурившись, резко опрокинула ее в рот; скривилась, замахала руками. Олег, сидевший ближе всех, сунул ей колесико соленого огурца. Щеки ее тут же порозовели, глаза заблестели.

– Уф!.. Я думала, будет хуже.

Все рассмеялись, и как истинные джентльмены стали двигать к ней тарелки с закуской. Напряжение спало, лишь Олег продолжал оставаться каким-то потерянным, лишь исправно следя за полнотой рюмок, а разговор переключился на нейтральные темы, постепенно перейдя к фотографиям на стенах. Если б еще Дима зал, кто изображен на них!.. Ему вдруг захотелось открыть шкаф и продемонстрировать дедовы ордена, но странное чувство опасности не разрешило это сделать – лучше что-нибудь плести про фотографии, ведь никто ж не проверит!..

Игорь и третий, имя которого Дима забыл, послушно перемещались от одного экспоната к другому; Олег же слушал Димины байки, не вставая со стула, небрежно полуобернувшись и забросив ногу на ногу. Валя исчезла, как всегда, незаметно – Дима решил, что она, либо готовит закуску, либо спит в дальней комнате, либо блюет. Впрочем, какое это имело значение?..

Наконец, Дима почувствовал, что истории теряют правдоподобность и пора закругляться, да и гости не возражали против завершения осмотра. Довольные, они вернулись за стол и вновь наполнили рюмки.

– А где хозяйка? – спросил Олег.

– Не знаю, – Дима пожал плечами, – она уже свое выпила.

– Неудобно без хозяйки, – голос Олега стал вкрадчивым.

– Штаны неудобно через голову надевать, и спать на потолке неудобно! – отрезал Дима, пытаясь предотвратить очередную попытку вторжения в свой мир.

Игорь на этот раз не вмешивался, демонстративно выставляя в ровную линию опустевшие бутылки.

– Сейчас добавим, – Дима понял намек. Что-то подсказывало ему, что добром сегодняшний вечер не закончится, но даже если б он сказал, что водки больше нет, грузчики б сами отрядили гонца, как истинно русские люди.

Валю он обнаружил на кухне, сидящей в углу и сжимавшей руками виски.

– Мне плохо, – пробормотала она, не поднимая головы, – дура!.. Зачем я пила эту водку?..

– Может, ляжешь? Пойдем на веранду, на свежий воздух.

– Я лучше здесь посижу, можно?

– Конечно… Я просто хотел, как лучше, – забрав со стола бутылку, Дима вышел.

Когда он вернулся в комнату, Олег стоял у разбитого окна, напряженно глядя в сад и сжимая в руке массивную пепельницу, судя по надписи, подаренную деду на день рождения, аж в 1948 году. Вторая рука его была опущена и по ней ручейком стекала кровь, а Игорь и тот, третий, почему-то весело хохотали.

– Ну, кот у тебя зверский!.. – воскликнул сквозь смех Игорь, – хуже собаки! Олег погладить его хотел, а он как саданет лапой!..

– Какой кот? – не понял Дима.

– Я сейчас его убью, – объявил Олег, не оборачиваясь и не меняя охотничьей позы.

Дима вспомнил первую ночь; вспомнил жуткие красные глаза, и подумал, что если этот кот не соседский, то, возможно, он принадлежит дому? Глядя на Олега, он судорожно искал выход из ситуации, а в голове всплывало слово – «вторжение»…

– Не надо здесь ничего трогать, – он шагнул к Олегу, – и котов гладить не надо. Положи пепельницу, – Дима поставил на стол водку, – слышь, я кому сказал!..

Олег обернулся, блуждая по комнате взглядом, который будто искал, на кого б обрушить удар, однако Дима чувствовал себя трезвее, и поэтому наверняка проворнее противника. Он сделал шаг вперед, но Олег, спрятав пепельницу за спину, вдруг завизжал – не закричал, а, именно, завизжал так, что Дима от неожиданности остановился.

– Ты трахаешь мою жену, а я, как дурак, помогаю хоронить твою гребаную бабку, и при этом не могу грохнуть кота, который разодрал мне руку?!..

Дима, не ожидавший такого поворота, замер с открытым ртом, а лицо Олега расплылось в довольной улыбке.

– Что, съел?

– Чо, этот сука трахает Ирку?.. – раздался сзади голос Игоря.

Объяснять, что Олег сам пытался все подстроить, но никто ее так и не «трахал», в данной ситуации было бесполезно – алкоголь не приемлет никаких аргументов. Дима резко обернулся, и увидел, как Игорь поднимается из-за стола.

– Ну, ты, оказывается, и падла…

Дима находится в очень неудобном положении, когда один из противников постоянно находится сзади, и решение пришло мгновенно. Он даже не успел осознать, что делает – кто-то, вроде, приказал ему, не дав времени на осмысление. Он распахнул шкаф, схватил наган и не дожидаясь ответной реакции, принялся аккуратно вставлять в барабан патроны.

– А ну, всем стоять! – приказал он, и только в этот момент сообразил, что преступил черту. Даже если ни в кого не стрелять, одно то, что он направляет заряженный револьвер на людей… но ощущения ошибки не было; скорее, наоборот – через холодную сталь ему передалась какая-то сила, позволявшая делать все.

Игорь замер, так и не успев оторвать руку от спинки стула, а на лице Олега продолжала висеть все та же дурацкая улыбка, только рот начал открываться, придавая лицу карикатурное выражение; лишь третий продолжал сидеть, чуть склонив набок голову, с интересом наблюдая за происходящим. Он не участвовал в разборках, и со знанием дела повторил совершенно идиотский рекламный слоган:

– Иногда лучше жевать, чем говорить…

Все могли б рассмеяться и, скорее всего, инцидент был бы исчерпан, но когда на тебя направлен заряженный револьвер, шутки начинают доходить слишком долго. Момент оказался упущен, но Диме было плевать – он уже чувствовал себя хозяином положения, поэтому закрыл шкаф и отошел к стене.

– Все вон отсюда, – произнес он спокойно, – забирайте водку, и чтоб духу вашего не было!

Игорь, похоже, пришел в себя после первого потрясения. Поняв, что перед ним вовсе не убийца, он невозмутимо опустился на стул.

– Олег, успокойся, – усмехнулся он, – эта память о революции семнадцатого года не стреляет уже лет пятьдесят. Сейчас мы переломам ему ребра, а потом ты, если хочешь, оттрахаешь его сучку, которая не пьет больше рюмки.

Дима растерянно посмотрел на наган. …А если он, действительно, не стреляет?! Сколько лет прошло с тех пор, как его чистили последний раз?.. Может, у него и вовсе боек сточен, а лежит он здесь в качестве сувенира?.. Но зачем тогда патроны?.. – эти мысли роем пронеслись в голове. Он продолжал ощущать в руке тяжесть металла, правда, она уже перестала быть такой всезащищающей.

– Убери эту штуковину, – Олег судорожно сглотнул слюну, не приняв аргументы Игоря, – мы уйдем и забудем… обо всем… – в знак покорности он вернул на место пепельницу.

Казалось, это лучший выход – убрать оружие и разойтись миром, но Диме вдруг нестерпимо захотелось убедиться, что наган все-таки стреляет. Убедиться именно сейчас, в присутствии этих гнусных существ! Он повернулся к Игорю.

– Значит, говоришь, не стреляет? – на его лице появилось подобие ухмылки, а внутри все холодело и восставало: …Что я делаю?!.. Если он просто не выстрелит, это полбеды (у меня еще есть кулаки), а если его разорвет в руке?.. Но остановиться он уже не мог. Кто-то подталкивал к тому, чтоб доказать, кто здесь самый главный и самый сильный – доказать, раз и навсегда избавив дом от вторжения.

Дима сам не заметил, как поднял револьвер на уровень груди, и так замер, видя, что Игорь напрягся, схватился руками за стол, словно из ствола должен был вырваться ураган, а не крохотный кусочек свинца.

– Встать! – Дима на секунду представил, каково это, когда на тебя смотрит маленькое черное отверстие, и чем дольше ощущаешь на себе его взгляд, тем оно кажется больше, вырастая до калибра орудийного жерла.

Игорь медленно поднялся. Его глаза сощурились, превращаясь в щелки.

– Ты ж все равно не выстрелишь. Я сейчас подойду и возьму его. Спорим?

Дима с ужасом понял, что есть еще одна проблема, кроме работоспособности нагана – он, действительно, не сможет выстрелить в человека. …Это только в кино…

Игорь сделал первый шаг, потом второй, будто нащупывая шаткий мостик над бурным потоком, и чем ближе он подходил, тем меньше времени оставалось у Димы. А его, как назло, заклинило на этой последней, неоконченной фразе: …Это только в кино… это только в кино… Надо было сдвинуться с мертвой точки, и он обвел взглядом комнату – мозаика фотографий, трещинка в углу, голубой китайский дракон …все просто, – закончил он фразу, и почувствовал, что рука, с непривычки устала держать тяжелый металл. Ствол медленно опускался, и в этот момент палец сам, помимо его воли, нажал на пусковой крючок. Дальше все происходило одновременно – руку отбросило назад, в нос ударил горячий и горьковатый дым, раздался трехэтажный мат, и Игорь запрыгал на одной ноге, подставляя под повторный выстрел спину. Дима посмотрел на пол и увидел аккуратную дырочку в том месте, где только что стояла Игорева нога.

Игорь с размаху плюхнулся на стул и начал истерично стаскивать туфель, в котором имелась такая же дырочка, только крови почему-то не было. Олег бросился к выходу, но в проеме столкнулся с Валей – они остановились друг против друга, не зная, кто кого должен пропустить. Дима не видел всего этого. Он смотрел, как Игорь снял носок… Это походило на чудо, но пуля прошла точно между пальцами, лишь содрав кожу. Игорь растерянно поднял голову и сказал тихо:

– Ты, либо псих, либо снайпер.

Дима почувствовал слабость; даже голова закружилась. Он выиграл, сам не понимая как, ведь в жизни не стрелял из пистолета. И все же выиграл, никого не убив, и даже не покалечив! Но больше держаться сил у него уже не осталось – руки затряслись, на лбу выступил пот.

– Убирайтесь быстро! – он не узнал своего голоса. Попытался прокашляться, но это ничего не дало, – у вас три минуты! Потом стреляю без предупреждения!

Угроза подействовала мгновенно – Игорь принялся обуваться, все еще ругаясь, но уже тихонько и ни к кому не обращаясь. Третий грузчик встал и спокойно направился к выходу, понимая, что непричастен ко всему этому сумасшествию – он же просто зашел выпить водки. Валя пропустила его, и то, что он беспрепятственно покинул комнату, воодушевило Олега, который бросился следом и уже с улицы крикнул, то ли в порыве бессильной злобы, то ли из мести:

– Я Ирке расскажу! Она не даст тебе больше, если я захочу!

Дима все слышал, но у него не было сил воспринимать действительность, а, тем более, отвечать на глупые замечания. Он смотрел, как неловкие Игоревы пальцы никак не могли завязать шнурок, и начинал ненавидеть их за медлительность. Он хотел снова поднять пистолет и сказать, чтоб тот убирался быстрее, но чувствовал, что не может этого сделать, по крайней мере, сейчас.

Наконец Игорь ушел, молча и чуть прихрамывая. Входная дверь закрылась, а Дима продолжал стоять посреди комнаты, все еще сжимая оружие, и невидяще глядя на черное отверстие в полу. Валя остановилась рядом. Она будто не решалась дотронуться до него, когда он такой…. вооруженный, непобедимый и растерянный одновременно. Это невозможно сформулировать, но она его боялась.

Дима глубоко вздохнул, возвращаясь к жизни; вновь окинул взглядом комнату. В ней ничего не изменилось, а изменилось, наверное, в нем – именно сейчас, а не в тот момент, когда умерла бабка, он почувствовал, что это его крепость, и они будут защищать друг друга от любых вторжений. Это чей-то чужой верный глаз помог выстрелить так, как нужно – может быть, глаз деда. …У меня самого б никогда не получилось…

– Дим… – Валин голос оборвал мысль. Дима положил револьвер – он перестал являться некой притягательной тайной, превратившись просто в вещь, которой можно воспользоваться при необходимости, – откуда у тебя оружие?

– Это дедов. Вчера случайно нашел. Теперь он мой.

– А я слышала, что оружие надо регистрировать.

Диму всегда раздражала ее извечная правильность; желание, представив аргументы, тут же сделать выводы. Сейчас он, тем более, злился, потому что она пыталась вторгнуться в его новую, только начавшуюся жизнь своими дурацкими законами.

– Здесь все можно, – сказал он, и было непонятно, имелась в виду вся большая Россия или только его дом.

Валя вздохнула, поняв, что обсуждать тему нет смысла.

– Меня ж вырвало… – она улыбнулась, – я прилегла, но услышала выстрел. Что тут было?

– Тут-то?..

Дима мысленно вернулся на пятнадцать минут назад и не смог объяснить, что же «тут было». То, что Олег хотел бросить пепельницей в кота – это вовсе не повод, чтоб стрелять в Игоря. А если сказать ей, что это было «вторжение», она все равно не поймет своим логическим умом.

– Да ничего особенного не было. Мы немного повздорили.

Это было самое глупое объяснение, которое могло прийти в голову, но Вале ничего не оставалось, как удовлетвориться им. Она снова вздохнула, глядя на тускло блестевшую чернь нагана, и Дима счел за лучшее убрать его с глаз долой, иначе дальше все так и будет вертеться вокруг этого куска металла. Завернул его в ту же тряпицу и спрятал обратно в шкаф.

Валя стала убирать со стола, а Дима опустился в глубокое старинное кресло, закрыл глаза, но сосредоточиться не получалось. Периодическое звяканье тарелок и шаги туда-сюда, туда-сюда – это раздражало, как никогда раньше. Он резко встал.

– Валь!..

– Что? – она остановилась, – я сейчас уберу и уеду.

– Да нет, – Дима смутился, хотя минуту назад хотел, именно, этого, – зачем уезжать?..

– Ты прекрасно знаешь, зачем… Кстати, а кто такая Ира? Ты никогда ничего не говорил о ней.

– Какая Ира?

– Ну, которая «не даст» тебе.

– Ах, эта… – Дима усмехнулся. Казалось, он должен бы взорваться сейчас, а не тогда, когда Олег хотел запустить в кота пепельницей, но почувствовал, что ему совершенно безразлично, «даст» ему Ира или нет, и уж, тем более безразлично, что об этом думает жена, – не переживай, это пьяный бред. Никто мне ничего не давал… хотя, я знаю, что убеждать тебя все равно бесполезно. Я сказал, а дальше понимай, как хочешь, – он встал, и пройдя мимо жены, вышел на крыльцо.

Солнце уже направилось к горизонту, но путь ему предстоял еще долгий – пока его лучи прорывали остатки листвы, образуя светлые заплатки на зелено-коричневом поле. Дима вздохнул полной грудью, почувствовав такой покой и умиротворение, что, и Валя, и Ира, и Олег с его бандой, и, вообще, все, что существовало за пределами забора, показалось мелким и незначительным. Оно должно существовать по своим законам, никоим образом не вторгаясь сюда, на его территорию, в его крепость.

Дима закурил, не спеша спустился с крыльца и уселся на скамейку. Подумал, что слабость и головокружение прошли; прошли так незаметно, что он сразу забыл о них – осталась только усталость, как у солдата после выигранной битвы. Повернул голову в сторону дома – в кухонном окне маячил, склоненный над раковиной Валин силуэт. Дима, скорее, угадал, чем услышал шум воды, но ему не хотелось никаких посторонних звуков.

– Валь, – он вернулся в дом, – может, хватит? Я завтра сам все помою.

– Мое присутствие тебе так неприятно?

– Не в этом дело… – Дима запнулся, – вернее, не в тебе…

– И, тем не менее, у тебя есть Ира.

– Перестань говорить глупости, – даже злиться сейчас у него не было желания, – просто у меня тяжелый день, ты же сама знаешь. Я хочу отдохнуть.

– А я мешаю тебе? – Валя усмехнулась, – я уже стала настолько чужой, что меня надо поскорее выпроводить и запереть дверь? Не бойся, я ничего не унесу. Можешь идти отдыхать. Я домою и уйду, и дверь сама закрою.

Дима не возражал и поплелся в комнату, где стоял диван.

* * *

Проснулся Дима в полной темноте. Проснулся оттого, что чувствовал тяжесть – что-то давило на грудь, и стало трудно дышать. Протянув руку, нащупал выключатель, и когда желтоватый свет бра залил комнату, он с удивлением и ужасом обнаружил у себя на груди удобно расположившегося огромного серого кота с яхонтовыми глазами. Кот прищурился и повел ушами, словно тоже соображая, где находится. В его позе не было агрессии, и когда Дима осторожно протянул руку, кот довольно замурчал, вытянулся, свесив пушистый хвост и почти коснулся мордой Диминого подбородка. Дима смотрел ему в глаза и думал, что раньше этого кота не существовало, и он не мог взяться ниоткуда; да и, вообще, у животных не бывает таких глаз!.. А кот потянулся, спрыгнул на пол и направился в коридор.

Дима вскочил, чтоб посмотреть, что же он будет делать дальше, но кот исчез, видимо, выпрыгнув в окно. Дима ощутил не просто тишину, а гробовую тишину – он оказался совершенно один в каком-то странном мире, но сделанное открытие нисколько не тяготило, хотя и не приносило радости. Подумалось, что он в этом доме, скорее, узник, нежели хозяин…

Двигаясь по дому, Дима включал свет во всех комнатах, и везде его сопровождала мертвая тишина. Замершие на своих законных местах предметы, принадлежавшие чужой, незнакомой ему жизни, фотографии незнакомых людей, полуразвалившаяся мебель, на которой оставило отпечаток время, которого он не знал. Так что же – дом принадлежал ему или он этому дому? Ответить однозначно Дима не мог, зная лишь одно – он находится на своем месте, и этого вполне достаточно. Сегодняшнее происшествие сделалось далеким, почти выдуманным, не принадлежащим этим вещам и этим фотографиям. Он вышел на кухню и закурил. На столе возвышалась пирамида чистых тарелок и фантастические грибы перевернутых вверх дном рюмок. Было два часа ночи, но голова казалась ясной и светлой. …Что мне надо сделать завтра?.. – подумал он, однако мысль выглядела неуместной – мир по ту сторону забора, вроде, перестал существовать. Сейчас он и представить не мог, что утром просто умоется и поедет торговать газовыми плитами, отправлять факсы, разгружать вагоны…

Дима вернулся в комнату; открыл шкаф, надеясь, что разборка документов вновь увлечет его, но один только их вид навеял скуку. Ему даже не захотелось развернуть тряпицу и взглянуть на наган – все это уже осталось в прошлом. Закрыв шкаф, он положил ключ наверх, туда, где он находился многие годы. Ему ничего не хотелось. Казалось, жизнь замерла, и часы отсчитывают какое-то мистическое время, а истинное не двигалось ни на секунду – остался лишь дом с зажженными в бесконечной ночи окнами, и он сам, как частица этого дома. И покой этот будет продолжаться изо дня в день, изо дня в день…

Еще раз обошел комнаты, теперь методично выключая свет. Спать по-прежнему не хотелось, но и бродить привидением, было глупо и бессмысленно. Решил все-таки снова лечь. Мысли разбегались, хватаясь за обрывки впечатлений, не концентрируясь ни на чем определенном, и только серый кот не шел из головы, постоянно возникая, о чем бы Дима не пытался думать. Он увеличился в размерах, закрыв серым боком все видимое пространство, которое все сужалось и сужалось, пока, наконец, Дима не ощутил себя внутри замкнутого помещения. Он шел на ощупь, натыкаясь руками на ровные гладкие стены, но скоро, раскинув руки, уже мог касаться сразу обеих стен. …Это пещера, – сообразил он, и от этой мысли почему-то стало жутко. Попытался развернуться, чтоб вернуться к выходу, и не смог – просто не смог, хотя, казалось бы, места еще вполне достаточно.

Постепенно своды делались все ниже, и идти с каждым шагом становилось все страшнее. Он почти физически ощущал этот страх, но не мог остановиться. Вдруг снизу раздался голос:

– Пещеры нельзя рассказать, их надо видеть… – голос звучал прямо из-под ног. Дима наклонился, пытаясь определить источник, но в руки попадали лишь гладкие кости, которых он почему-то не чувствовал ногами. Костей оказалось так много, что он мог запустить в них руку по самый локоть и не нащупать дна.

Своими действиями Дима, видимо, нарушил равновесие «пола», и все закачалось, пришло в движение. Попытался схватиться за стены, но руки отрывали от них такие же кости – они падали вниз, а на их месте появлялись новые. Таким образом, пространство не увеличивалось, и высота коридора становилась все меньше и меньше – Дима уже стоял на коленях, жадно хватая ртом остатки воздуха, а снизу продолжал звучать голос:

– Здесь тот же запах. Я чувствую его, а ты чувствуешь?..

Он хотел ответить, что не чувствует никаких запахов, что ему просто нечем дышать, но не мог. Язык больше не повиновался ему; на шею и спину давила непосильная тяжесть, грозя сломать пополам, и в этот момент, который казался последним, он нащупал растопыренными пальцами что-то мягкое, влажное и податливое. Его вдавливало в эту массу; он задержал дыхание… и провалился вниз. Он знал, что ему будет очень хорошо там, куда он падает, и туда непременно надо попасть! Но воздуха не хватало. Дима чувствовал, что должен вздохнуть – один только вдох, и он окажется в том месте, где ему будет хорошо. Один вдох!.. Но он еще продолжал двигаться сквозь липкую массу. Еще секунда… нет, еще полсекунды и он не удержится – вздохнет, и тогда все – тогда жижа поползет в нос, в рот, заполняя весь организм…

Дима сделал последнее, неимоверное усилие, и ощутил свободу движения, свободу дыхания – это был совсем не тот рай, который он ожидал встретить, но, пусть мокрый, липкий, пахнущий какой-то гадостью, он все-таки был жив!..

Дима открыл глаза, и сначала не понял, где находится. Потом увидел облезлый потолок, окно, за которым в рассветной дымке ползли серые тучи. Он лежал в своей постели, спеленатый одеялом, как младенец – наверное, во сне он крутился, пытаясь выбраться из своего кошмара. Сейчас, глядя в окно, он уже не мог вспомнить, в чем же конкретно заключался весь ужас; осталось общее состояние страха и далекие слова: – Здесь тот же запах… я чувствую его… Глубоко вздохнул – никакого запаха, и это его очень обрадовало.

Выбравшись из «кокона», Дима взглянул на часы. Почти девять. Встал. Ноги затекли, а шея и плечо болели, словно он всю ночь таскал тяжести. Несколько раз присел, покрутил головой. Боль, вроде, прошла, но состояние свежести, которое обычно присутствовало по утрам, не возвращалось, хотя и спал он, по его меркам, довольно долго.

Как лунатик доплелся до ванной. Прохладный душ слегка взбодрил, но активности не добавил. В холодильнике осталась целая куча еды. Он через силу сжевал кусок неестественно розовой ветчины. …Нет, есть не хочу, – он закрыл холодильник, – что я должен сделать сегодня?.. Взяв телефон, тяжело плюхнулся в кресло.

Первым делом, Дима позвонил на завод. Слышимость была отвратительной, но все-таки он понял, что в ближайшие дни вагонов не ожидается. Значит, все – рабочий день окончен. Вышел в кухню и закурил. Делать было совершенно нечего, и он решил, что лучше выйти в город – слишком многое произошло за последние дни в этих стенах.

* * *

Тучи почернели и заволокли небо. Казалось, что уже вечер, и это ощущение, вроде, оправдывало его действия, ведь вечером можно абсолютно бесцельно бродить по городу.

Дима доехал до центра, но там никто не гулял. Все, наоборот, куда-то спешили, и он поддался общему настроению. …А я-то куда?.. – поймал он себя в середине шага. Плавно опустив ногу на изуродованный трещинами асфальт, пошел нарочито медленно, отсчитывая внутри неторопливый ритм; периодически останавливаясь и глазея на витрины. В сами магазины он не заходил, потому что не собирался ничего покупать. Его развлекала атмосфера города – новые лица, пространство, не ограниченное забором…

Маленькие палатки пестрели товаром, а скучающие, только приступившие к своим обязанностям, продавцы зевали и пили горячий чай из пластиковых стаканчиков. Книги, колготки, конфеты, обувной крем и зачем-то новогодние гирлянды – все это вместе создавало впечатление вечной, непрекращающейся ярмарки. Дима шел мимо, думая, что будет, когда он, наконец, дойдет до центральной площади, где все еще возвышался памятник Ленину, и весь этот «праздник жизни» останется позади. Тогда начнутся серые улицы, бродить по которым абсолютно неинтересно.

Остановился перед большим стеклянным павильоном. Не то, чтоб ему хотелось пива, но почему бы и нет, раз делать все равно нечего? Аргументов «против» не нашлось. Купил бутылку, вытряхнув из кармана всю мелочь, потому что на сдачу девушка еще не наторговала, и пошел дальше, прихлебывая теплый, выползающий из горлышка, напиток.

В крошечном сквере толпились художники. Их работы стояли прямо на земле, подпертые прутиками. …А если дождь?.. но сами авторы, видимо, не заботились об этом. Они разделались на группки и о чем-то оживленно беседовали. Трое ребят под большим, уже изрядно облетевшим деревом разливали водку.

Дима брел по вернисажу, разглядывая местные «шедевры». Часть из них выглядели откровенно дилетантскими, изображавшими примитивные натюрморты и людей с угловатыми карикатурными лицами. Часть, наоборот, были безукоризненно точны, но бездушны, как фотографии. Видимо, их и делали с фотографий – они все походили друг на друга, отличаясь лишь форматом и цветовой гаммой. …Под обои лепят… – решил Дима и двинулся дальше. Бутылка опустела. Он поставил ее на землю, и оглянувшись через несколько секунд, увидел, как та исчезла в сумке сгорбленной старушки. …На хлеб почти заработала, – отметил Дима безо всяких эмоций.

Дошел до сквера и опустился на скамейку возле фонтана. …Что же мне сегодня снилось?.. Ощущение тесноты и сдавленности прошло уже давно – остался лишь внутренний холод, и то, скорее, потому, что он не мог вспомнить, что там происходило такого страшного.

Возникла мысль позвонить кому-нибудь и просто поговорить – так, ни о чем, чтоб услышать живой человеческий голос. Он достал телефон и обнаружил, что в суете забыл зарядить его; равнодушно убрал его обратно. Он чувствовал полную опустошенность и апатию ко всему.

Соседи по скамейке менялись. Сначала это были две совсем юные девушки, которые, испуганно оглядываясь по сторонам, достали сигареты, и торопливо покурив, заспешили к большой и очень престижной школе. …Вот, взять бы ремешок и хорошенько надрать бы им обеим задницы, – подумал Дима, глядя на быстро удалявшиеся худенькие фигурки, но благородный порыв тут же угас, – хотя мне-то до них какое дело – пусть смолят, если хочется… Девушек сменила бабка-«санитар леса» с извечной сумкой, звеневшей пустыми бутылками. Она сидела долго, пристально оглядывая сквер, и завидев добычу, устремилась к ней. Больше она не вернулась, избрав другой наблюдательный пункт. Потом появились два парня, громко разговаривавшие на матерном языке. Дима понял, что один уговаривал другого выпить, а тот, второй, не соглашался. Поскольку деньги оставались только у второго, спор становился все более эмоциональным и агрессивным.

Дима посмотрел на часы – только половина двенадцатого. …Весь день впереди, и у всех есть какие-то дела, а у меня нет… Хотя есть – надо же вставить стекло!.. Он встал и направился к остановке, мысленно переключившись на нехитрую практическую работу. Чувство потерянности исчезло – он возвращался в дом, и это все ставило на свои места.

С окном Дима провозился довольно долго, потратив большую часть времени на поиски инструментов. Он так редко что-либо мастерил, что никогда не помнил, где что лежит, хотя от деда остался хороший набор, и исчезнуть он никуда не мог.

Окно получилось мутным и состояло из двух частей, потому что большого целого стекла найти не удалось, но это не важно – главное, что восстановилась целостность пространства. Конечно, любое стекло можно разбить, и никто из соседей даже не заметит, но оно залатало некую энергетическую брешь, а это гораздо важнее открытости или закрытости физической.

Время близилось к обеду. …С одной стороны, пить в одиночку, конечно, последняя стадия деградации, но, с другой – а чем еще заняться? Может, появится кураж и захочется чего-нибудь от этой жизни?.. Дима решительно наполнил рюмку.

– Ну, будем…

Трапеза растянулась более, чем на час. Дима периодически курил, выходя на крыльцо, подолгу смотрел в небо, тучи на котором рассеялись, так и не родив дождя. Потом снова возвращался к столу, снова наполнял рюмку, снова жевал и снова выходил курить. В голове стали появляться посторонние мысли. Сначала он подумал, вернется ли Валя и хочет ли он этого? Решил, что не хочет – одним своим присутствием она вносила напряженность в состояние окружающего покоя и незыблемости. Она, пусть без всякой надежды на успех, пыталась внести изменения в существующий уклад, а это вызывало в ответ почти физическое отторжение. Где-нибудь в городской квартире ее новации воспринимались бы естественно, но здесь все подчинялось другим жизненным законам, и их несоблюдение ставило крест на самой возможности ее пребывания.

Валя безоговорочно являлась чужеродным элементом (хотя иногда Дима и чувствовал, как без нее пусто и одиноко). Тем не менее, и вовсе без женщины, особенно сейчас, когда алкоголь будоражил кровь, становилось плохо.

…Может, звякнуть Иринке?.. Но подобная мысль показалась такой же чужой, как и сама Ира. Это ощущение возникло даже не из-за вчерашнего инцидента. Теперь Дима знал, что Олег – трус, и навредить ему никоим образом не может. Гораздо важнее, что сама Ира вдруг стала расплывчатой и почти ненастоящей, как кусочек далекого прошлого. Смешно, но он с трудом вспомнил ее черты и совершенно не мог представить голос. Ему стало казаться, что знакомство с ней – это наваждение и хорошо, что он от него избавился. …А, может, она вообще не существовала, и это лишь моя фантазия, исчезнувшая так же внезапно, как и появилась?..

После очередной рюмки в голове наступило состояние необычайной легкости и раскованности; захотелось смеяться без причины, делать что-то несуразное, рассказывать дурацкие истории… только кому?

Дима убрал со стола и снова вышел на крыльцо. Из-за забора, из той, другой жизни доносились крики и смех, а в щели можно было различить группу парней и девушек, двигавшихся в сторону сельхозинститута. На секунду Дима позавидовал им, но представить себя среди них не мог – гораздо ближе и важнее казались окружавшая его тишина и покой. Он хотел находиться здесь, а не там. Вот, если бы кто-нибудь из этих девочек случайно забрел в сад!.. Но они прошли мимо, и смех раздавался уже издали, с улицы, ведущей к серым пятиэтажкам. Опять стало тихо, только мимо проносились машины, мелькая в щелях забора разноцветными боками.

Из зарослей показалась кошачья морда, а потом и все огромное серое тело с пушистым хвостом. Диме показалось, что кот стал еще больше. Он остановился возле скамейки и повернул голову, как бы спрашивая разрешения запрыгнуть на нее. При свете дня Дима, наконец, сумел разглядеть его. Животное, действительно, оказалось очень крупным – видимо, помесь «перса» с кем-то. Густая длинная шерсть почти касалась земли; на лбу, точно между глаз, явственно проступал темный треугольник, упиравшийся в переносицу, а глаза даже днем светились изнутри странным бордовым цветом. Но самое интересное, что кот был совершенно чистый! Нельзя поверить, что он живет в саду – при такой густой шерсти, в ней не могло не появиться ни одного колтуна, ни одной репейной колючки, да и худобой, как бродячие коты, он явно не страдал. Они смотрели друг на друга, стараясь проникнуть в чужие мысли. Неизвестно, как коту, но Диме это не удавалось. Присев на корточки, он протянул руку, шевеля пальцами, и тихо позвал:

– Кис– кис…

Кот смотрел на него равнодушно и никак не реагировал. Дима поднялся; сделал шаг, потом второй… Кот лениво повернулся и снова исчез в зарослях, да так, что, казалось, и трава за ним осталась неподвижной. …Странное существо. Но на призрака явно не тянет. В этом призраке живого веса килограмм семь, не меньше. Интересно, чей он?.. С другой стороны, какое мне до него дело? Окно я вставил, так что внутрь он больше не попадет…

Вздохнув, Дима вернулся в дом. Взял в руки телепрограмму в надежде хоть как-то убить время, и внизу, там, где печатают рекламные объявления, под крупным заголовком «Круглосуточно», увидел фотографии девушек и номера телефонов. Он прекрасно понимал, что это лишь обложка, а реальные «жрицы любви» намного страшнее, тем не менее, ему нравилось рассматривать эротические позы, улыбки…

Ничего интересного по телевизору не показывали. Он положил программу на место, еще раз с сожалением взглянув на фотографии, но звонить не решился. Вместо этого вернулся к дедовым дневникам – разложив тетради по номерам, он удобно уселся за стол и начал читать. Ничего интересного не попадалось. Все было сухо и информативно – такой-то полк выдвинулся на такую-то позицию; такой-то батальон занял такое-то село; такой-то полковник доложил то-то… Но Дима все равно решил дочитать до конца, чтоб окончательно удостовериться, что тратить время на эти заметки не стоит – лучше передать их в какой-нибудь архив или музей.

Знакомясь с содержанием уже «из угла в угол», он дошел до конца войны. Несколько страниц было посвящено анализу возможных назначений, причем, варианты отличались разнообразием – от преподавания в Академии до командира дивизии на советско-монгольской границе. Потом был переезд в этот город, знакомства с людьми, но и здесь не попадалось ничего интересного – фамилия, должность, звание, время встречи, и никаких подробностей, никаких впечатлений.

Следующая тетрадь называлась «Строительство дома», где перечислялись все расходы, суммы, даты, исполнители. …Господи, для кого он составлял отчеты? – подумал Дима, – неужели ему самому было интересно перечитывать все это?.. и тут с последней страницы выпал сложенный вчетверо листок в клетку. Он был исписан совсем другим, крупным угловатым почерком: «Тов. генерал! Чтоб приступить к восстановлению фундамента, необходимо убрать трупы румынских фашистов в количестве двадцати шести штук. Ваше решение сообщите полковнику Ивлеву». Подпись была неразборчива: «Младший лейтенант…» то ли «Красавин», то ли «Крапивин».

Дима достал альбом. Вот самый первый снимок!.. Значит, это румыны, – Дима задумчиво смотрел на фотографию. И оттого, что он теперь знал об этих людях хоть что-то конкретное, они невольно переходили в разряд знакомых, – румыны…

Он слышал, что на Дону стояли и румынские части, но почему-то никогда не думал об этом, как, впрочем, и вообще о прошедшей большой войне. Для него она являлась такой же историей, как и война 1812 года. Даже реальные живые люди с орденскими планками, переполнявшие город 9-го Мая, казались атрибутами современной жизни, не воспринимаясь, как солдаты той, далекой войны – вроде, всегда они были такими старыми и дряхлыми, и всегда на груди у них блестели железки орденов, которые достались им непонятно каким образом. Будто не было у них молодости; не было атак и отступлений; не было Великой Победы, а все всегда существовало так, как оно есть сейчас.

Дима попытался разглядеть лицо офицера, лежащего на переднем плане, и не смог. …Куда же они, в конечном итоге, дели трупы? – вопрос заинтересовал его потому, что это оказалось единственным живым впечатлением от прочитанного, – младший лейтенант… значит, тогда он был совсем мальчишкой. Может, он жив до сих пор? И, скорее всего, если он строил для генералов, то и себе прихватил, хоть маленький кусочек земли. Или это только в наше время исполнители подбирают крохи от пирога хозяев, а тогда было по-другому?.. Красавин… Крапивин…. Нет, такой фамилии я никогда не слышал. Вот, Ивлев… (Какие-то Ивлевы жили в районе сельхозинститута. Он не был знаком с ними, но фамилию знал). Можно, конечно, попытаться найти их, но если Ивлев был полковником, то, наверное, уже давно умер… да и зачем мне это? Какая разница, где похоронили тех несчастных румын?.. Он снова попытался окунуться в сметы, но сознание отказывалось воспринимать бессмысленную информацию, и Дима вышел на крыльцо.

Небо оставалось серым, но ясным, и мелкий холодный дождь сеял, казалось, ниоткуда. Капли убаюкивающе шелестели в ветвях. Мокрые листья опадали, чаще и увереннее пикируя на набухшие грязью дорожки. На улице уже вспыхнули фонари – их свет матово расплывался за марлей дождя.

Дима поежился, и когда случайная капля погасила сигарету, не стал прикуривать новую, а вернулся в дом, плотно прикрыв дверь – в доме всегда тепло и сухо. Включил полный свет. От контраста, как по мановению волшебной палочки, на улице наступила ночь. Дима вернулся к столу. Тетради его уже не интересовали. Он даже не стал досматривать их до конца, а лишь небрежно пролистал и убрал обратно в шкаф. На столе осталась только записка младшего лейтенанта с неразборчивой фамилией и альбом, открытый на первой странице. Дима смотрел на них, пытаясь мысленно соединить воедино, и понять, что же происходило дальше, будто это могло иметь для него значение.

Чем дольше он смотрел, тем сильнее возникало желание что-то предпринять – сейчас, немедленно. Скорее всего, это желание являлось плодом скуки и одиночества. Он прекрасно понимал, что даже если и выяснит место захоронения румын, то не воздвигнет там братской могилы и не станет откапывать останки, чтоб вернуть родственникам, хотя уже это стало модным – направлять целые экспедиции из Германии, Италии, Венгрии на поиски костей своих неудачливых соотечественников. Дима сам не знал, зачем ему это нужно, но твердо решил, что просто так свое расследование не бросит.

Взглянул на часы. Только семь. Задумчиво прошелся по комнате, готовясь озвучить решение, которое внутренне уже принял; потом решительно вышел в коридор, обулся и взяв зонтик, вышел на улицу.

Ноги расползались на раскисшем черноземе садовой дорожки. Он представил, как пойдет дальше по не асфальтированной обочине улицы; как будет месить грязь и, в конце концов, выйдет на проезжую часть, чтоб шлепать по лужам, уворачиваясь от несущихся мимо машин. На мгновение захотелось вернуться, спрятаться под защиту дома; он даже оглянулся, но почему-то не почувствовал привычного притяжения, выражающегося в раздумьях – а стоит ли ему куда-то выходить?.. Дом не удерживал его, и, наверное, поэтому впервые показался старым, возможно, действительно, нуждающимся в ремонте.

Голые деревья не спасали от холодных капель, а раскрыть зонтик под низко нависшими ветками было невозможно. Дима быстро шел по траве, и пока добрался до дорожки, ноги его совсем промокли, но это не смущало, даже наоборот – он подумал, что теперь может идти, не разбирая дороги, не лавируя среди луж, и мокрее уже не станет. Правда, он и сам не мог объяснить, куда так уверенно стремится.

Миновал станцию техобслуживания, прилепившуюся на опушке широкой лесополосы. Впереди уже виднелся желтый корпус сельхозинститута, всегда удивлявший его своей архитектурной несуразностью. Дима вдруг остановился, сообразив, что не знает ни номера дома, который ищет, ни даже названия улицы. Закурил, предварительно спрятавшись под козырек остановки, и подумал, что нет никакой необходимости идти именно сейчас, даже не выяснив точного адреса, ведь все можно было решить гораздо проще, взяв телефонный справочник. Но теперь, промокнув, выпачкав джинсы по самые колени и не добившись никакого результата, возвращаться домой будет совсем позорно.

Мимо пронеслось несколько маршруток, остановился автобус, но никто из него не вышел. Дима курил уже вторую сигарету, когда увидел, как в ближайшем домике, смотревшим окнами на улицу, вспыхнул свет. Подошел и тихонько постучал. Уголок белой занавески приподнялся. К стеклу приблизилась седая старушечья голова.

– Извините, а где живут Ивлевы?..

Старушка смотрела внимательно и недружелюбно. Потом ее губы зашевелились, но Дима не услышал ни единого звука через двойные оконные рамы, и понял, что его вопроса она тоже не слышит. Голова исчезла, занавеска опустилась, а потом и вовсе погас свет. Дима вернулся на остановку и дождался-таки, пока из очередного автобуса вышла женщина.

– Девушка!.. – но она не обернулась, – не убегайте! Я просто спросить хочу!.. (Наверное, его трезвый голос внушал доверие, и женщина остановилась). Простите, а где здесь живут Ивлевы?

– Вообще-то, мы недавно переехали, но, по-моему, это внизу, – женщина заспешила к новенькому коттеджу, большим красивым кораблем, возвышавшимся над приземистыми, домиками послевоенной постройки.

Дима направился вниз – туда, где дробно стучали поезда, шедшие по берегу водохранилища. Фонарей здесь не было вовсе, а дорога шла под уклон. Дима ощупывал каждый шаг, прежде чем перенести массу тела, но все равно один раз чуть не упал. Чудом удержался, схватившись за мокрое скользкое дерево и решил, что лучше идти вдоль забора; правда, тогда просыпались собаки, и его передвижение отмечалось катящейся впереди волной злобного заливистого лая. …А это и хорошо, – подумал Дима, – может, кто-нибудь выглянет?.. Тогда спрошу… Но никто так и не выглянул, полностью доверяя охрану четвероногим стражам.

Дима вышел к перекрестку, на котором тускло горел фонарь. Растерянно остановился, и тут ему повезло. Дверь ближайшего дома открылась. На крыльце появился темный силуэт; в раздумье постоял минуту, потом спустился и что-то поставил на землю.

– Извините! – крикнул Дима, – а Ивлевы где здесь живут?

– Ивлевы? – переспросил мужчина, – здесь нет Ивлевых, и никогда не было.

– Как нет?..

– А так. Здесь я всех знаю. Тридцать пять лет живу. Ивлевы – это еще ниже спуститесь, потом направо. Дом двухэтажный; мансарда стеклянная, – мужчина поежился – вышел он налегке, не рассчитывая так долго находиться на улице, – а тебе там кого?

– Мне б полковника Ивлева.

– Михаил Николаевича? – мужчина громко рассмеялся, – эк, кого вспомнил. Он уже лет двадцать пять, как умер. Я еще в школу ходил. Жена его, правда, живая, но, по-моему, уже не двигается сама. Дочь… так ей тоже за шестьдесят. Ты Славку, наверное, ищешь – внука?

– Нет, я полковника искал… – пробормотал Дима.

– Ну, парень, тогда тебе не сюда. Тебе лучше на центральное кладбище, в аллею героев, – мужчина скрылся в доме и запер за собой дверь.

Ниточка оборвалась, еще не начав разматываться. Дима повернулся, чтоб идти обратно, и увидел дальний свет фонаря, отражавшийся в несущихся вниз мутных потоках – по ним ему предстояло подняться!..

Ноги поехали сами собой. Дима успел схватиться за дерево, но пальцы не удержались на влажной коре, и он заскользил вниз, балансируя руками, как канатоходец. Перевел дыхание. Хотел закурить, но понял, что пачка отсырела окончательно. Он стоял, запрокинув голову так, что касался затылком ствола, а на лицо падали крупные холодные капли. Несмотря на мерзкую погоду, и то, что его поход закончился ничем, домой не хотелось. Как ни пытался он представить себя в теплой сухой комнате, но ощущение уюта и защиты не приходило.

Дождь начал стихать, становясь мельче и реже, зато поднялся ветерок, который сдувал капли с веток, и стоять под деревом становилось гораздо хуже, чем идти по открытому пространству. Дима оттолкнулся от ствола, но тут же снова поехал вниз до следующего дерева. Фонарей больше не было, а зашторенные окна отбрасывали слишком тусклый свет, чтоб осветить улицу. Дима решил поискать другое место для подъема. Добравшись до следующего перекрестка, свернул вправо, внимательно вглядываясь в дома. Большого дома с мансардой не было – все сплошь одноэтажные, какие-то вдавленные в землю.

Дима шел и шел по самому краю грязевого потока, пока не уперся в забор – улица заканчивалась тупиком. На калитке висела табличка «Осторожно, злая собака», хотя собачьего лая не слышалось, да и сам дом в глубине казался нежилым. Дима постоял несколько минут, держась за мокрые доски, и пошел обратно, радуясь, что ушел не далеко от перекрестка. Вернулся; узнал дерево, которое в прошлый раз остановило его скольжение, и решил спуститься вниз, хотя бы до следующей улицы.

Стук поездов становился все слышнее, а освещенных окон все меньше, потому что было почти одиннадцать. Дима удивился, что проблудил целых два часа, но уже не думал о возвращении домой – его обуял охотничий азарт. Он должен найти этот дом с мансардой – найти не завтра, не послезавтра, а, именно, сейчас!..

Следующая поперечная улица проходила метров через пятьдесят. Дима снова свернул, и снова пошел вдоль заборов, вглядываясь в темные силуэты строений. Впереди виднелось нечто относительно высокое. Дима устремился туда, но в доме не оказалось мансарды. Потом его обманул ровный двухэтажный остов, еще не покрытый крышей.

Дима разочарованно остановился. Вздохнул, пошел дальше и вдруг снова уперся в забор. Снова тупик. Ощупал руками доски. Нашел калитку. На ней была такая же табличка, извещавшая о злой собаке, и дом также стоял в глубине. Он не мог понять, как оказался на том же самом месте. Это казалось невозможно – он нигде не сворачивал, но перед ним находился тот же самый дом и то же самое черное кривое дерево. Страха не было – была полнейшая растерянность, и очень хотелось курить. Достал размокшую пачку и с сожалением бросил на землю. Снова пошел обратно, думая, что если это конец улицы, то у нее должно быть и начало. Может, он просто двигается не в ту сторону? Никто ж ему не сказал ничего конкретного – все только советовали идти вниз…

Дождь кончился, и «река» мгновенно стала мелеть. Дима опять вернулся к перекрестку и на этот раз пошел прямо. Шел он довольно долго, но дом с мансардой все не появлялся, а улица изгибалась, петляла, хотя, вроде, не меняла направления. Впереди забрезжил фонарь. Казалось бы так приятно выбраться наконец из черного омута, ощутить, что находишься в реальном мире, но Дима почувствовал непреодолимое желание двигаться вперед, чтоб все-таки отыскать дом чертова полковника. Цель была ясной и конкретной, не связанной с какими-то убитыми румынами.

Без дождя стало оглушающее тихо, только редкие капли срывались с деревьев, и булькали, падая в лужи; воздух стал настолько чистым, что казалось, заполнял весь организм. Дима подумал, что дышится здесь совсем не так, как в его саду.

На небе появились звезды. Они ничего не освещали, но дома перестали сливаться с небом, будто кто-то сдернул пелену с окружающего мира. Идти стало легче – обнажились корни и камни, по которым можно ступать относительно безопасно.

Улица еще раз плавно повернула вправо, и Дима увидел… знакомый дом и уперся руками в знакомый забор; перед ним возвышалось знакомое дерево. Он невольно опустил глаза и наткнулся взглядом на скомканную пачку сигарет. Этого не могло быть, потому что не могло быть никогда! Не мог он повернуть на сто восемьдесят градусов и не заметить!.. Жажда поисков сменилась суеверным ужасом. Вспомнились сказки, как черти водят людей по кругу, доводя до безумия, и еще много всякой ерунды, в которую он никогда не верил. Но как бы не воспринимало все это сознание, он стоял на том же месте и тупо смотрел на пачку, брошенную им же полчаса назад.

Он вновь ощутил себя в замкнутом пространстве. Пусть оно стало шире, по сравнению с садом, но все равно, куда бы он ни пошел, всегда будет упираться в этот забор и находить эту пачку сигарет. Возникла бредовая мысль, а сможет ли он, вообще, выбраться из этого лабиринта?.. Чувство страха оказалось сильнее нежелания возвращаться в пустой дом – он развернулся и побежал. Несколько раз обернулся, чтоб удостовериться, что забор остался на прежнем месте и не перемещается вслед за ним.

Обратная дорога показалась гораздо короче. Он запыхался, но минут через пятнадцать уже снова стоял на перекрестке. Внизу прогрохотал поезд; вверху светился одинокий фонарь, от которого он начал свое путешествие. Дима быстро пошел наверх, больше не оглядываясь, стараясь лишь не поскользнуться, чтоб не поползти назад к тому дьявольскому забору, закрывающему проход в остальной мир. Как-то незаметно проскочил первый перекресток, и сразу оказался на автобусной остановке. Мимо прошелестела машина, взметнув сноп брызг, за ней еще одна…

Дима несколько раз глубоко вздохнул, приходя в себя, и не спеша побрел к дому.

Толкнув калитку, наконец он оказался в саду. Вновь возникло ощущение границы, а все происходившее только что – плодом его скучающей фантазии. Зайдя в дом, включил свет. Снял туфли, покрытые желтой, липкой глиной, мокрые джинсы. Одно прикосновение к холодной ткани оставляло чувство чего-то чужого и тревожного, будто одежда впитала все несообразности мира, из которого ему только что удалось выбраться.

Первым делом он зашел на кухню и закурил. За окном уже стояла ночь, которая его теперь совершенно не касалась, потому что находилась за стенами дома. Здесь все так ясно и спокойно. И откуда взялась бредовая идея идти искать какого-то давно умершего человека, чтоб узнать то, что ему, в сущности, совершенно безразлично?.. Включил горячую воду и долго стоял под душем, смывая это наваждение; потом выпил водки и лег в постель, даже не взглянув на часы – он находился в своей крепости, и время его тоже не интересовало.

Натянув одеяло под самый подбородок, закрыл глаза. Казалось, приключение закончилось удивительно благополучно и можно забыть о нем навсегда, но в то же мгновение перед мысленным взором возник тот проклятый забор, и он снова стоял перед ним, весь мокрый, грязный и озябший. Никакая чистая постель и теплое одеяло не спасало от этого ощущения. Это был даже не кошмар, а бесконечный кусок застывшей реальности, от которого становилось еще более жутко, чем от нагромождения каких-нибудь фантастических монстров. Он чувствовал, что навечно прирос к этому забору, и не знал – это уже сон или все еще продолжается воспоминание.

Разбудил его солнечный луч. Дима с удовольствием смотрел в голубое небо и блики на подоконнике, представляя, что еще лето, а не холодная промозглая осень. Часы, как всегда, показывали шесть; в холодильнике, как всегда, его ждала колбаса, и только ворох сырой одежды напоминал, что вчера с ним что-то происходило. Жизнь вернулась в обычную колею, а его поход представился непонятным и ненужным отступлением от нормы. Желание продолжать расследование угасло само собой. (С Димой часто так бывало – когда дело не ладилось, он терял к нему интерес, наверное, по натуре не являясь бойцом. Просто чаще всего, ему везло, что создавало иллюзию активности и уверенности в себе).

Прошелся по пустому дому, придумывая себе занятие, но то, что попадалось на глаза, не вызывало абсолютно никакого интереса. Нестерпимо захотелось услышать живой человеческий голос, чтоб всколыхнулась давящая, обволакивающая тишина. Раньше он не обращал на нее внимания, считая обязательной составляющей дома, а сейчас вдруг почувствовал, что она существует сама по себе, заполняя все свободное пространство.

…Лучше, если голос будет женским, – последнее общение с мужчинами, отбило у Димы охоту приводить их в дом, – с женщинами всегда легче, если не переходить определенных границ и не запускать их в свою жизнь так глубоко, как получилось с Валей. Но такие ошибки, в виде любви, слава богу, совершаются в жизни не так уж часто. Я уже вышел из глупого возраста, когда женщина способна иметь надо мной власть. Проблема лишь в одном – на данный момент не у меня никакой женщины; хотя… – он достал клочок газеты с Ириным телефоном; глядя на ровный ряд цифр, вспомнил, как она писала их, стоя в коридоре – ничего в душе не всколыхнулось, но другого варианта все равно не было.

Дима подошел к телефону, протянул руку… в раздумье опустил ее. Вернулся в комнату; остановился, разглядывая дырочку в полу. …Это ж не сон – я реально стрелял в Игоря… и что?.. Разве это имеет какое-то значение?.. Вышел на крыльцо, закурил, сконцентрировав взгляд на серевшей в зарослях скамейке. …Я никого не убил, а просто расставил все по местам. Если б она хоть раз в жизни поступила также, то не терпела б до сих пор эту ложь и унижения… Странно, но он почувствовал, как мысленно поучает ее, пытаясь переделать то, что, по большому счету, его совершенно не касалось. …А переделать – значит взять на себя ответственность за результат, а это мне, на фиг, не нужно. Мне хотелось просто общения никого ни к чему не обязывающего, и еще чуть-чуть ласки…

Резко зазвонил телефон, и Дима вздрогнул; закашлялся, поперхнувшись сигаретным дымом. Снял трубку, даже не догадываясь, кто желал с ним пообщаться.

– Привет. Решила, вот, позвонить. Думаю, вдруг ты не появишься, хоть и обещал.

Он узнал Ирин голос, но не понял, рад этому или нет.

– Почему не появлюсь?..

– Не знаю. Олег орал, что ты чуть не застрелил его, что он заявит на тебя в милицию и, вообще, ты опасный маньяк, место которого в психушке. Вот я и подумала, если вы поссорились, то ты больше не позвонишь.

Ситуация сильно упрощалась. Оказывается, они просто «поссорились», а это значит, никому ничего не надо объяснять, ни в чем оправдываться. Все случившееся – заурядная бытовуха.

– Обязательно б позвонил! – Димин голос повеселел, – маньяки не могут отступиться от жертвы – на то они и маньяки.

– Тоже верно, – Ира замолчала, решив, что свой шаг навстречу уже сделала, и дальнейшая инициатива должна исходить от мужчины. По крайней мере, Дима расценил ее молчание именно так.

– Ты по-прежнему не хочешь посетить меня? – спросил он, отбросив всякую дипломатию.

– Вообще-то, Олег говорил, что у тебя интересно, но мне показалось… я ж тебе уже говорила.

– С тех пор многое изменилось.

– Извини.

– Дело не только в бабке, – он вдруг почувствовал, что ему тяжело одному хранить новые знания, – приезжай, а?.. – прозвучало это так искренне, что Ира сдалась.

– Ладно, попробуем еще раз. Только ты встреть меня на остановке минут через двадцать.

Дима не успел попрощаться, потому что собеседница положила трубку. Огляделся, собираясь придать дому какой-нибудь новый, торжественный облик, но понял, что это бессмысленно – что б он не предпринимал, дух дома все равно останется прежним. Выйдя на улицу, уселся на скамейку; неторопливо закурил, глядя, как тоненькая секундная стрелка, перепрыгивает с одного деления на другое, как девчонка, играющая в классики. Он сам не понял, откуда взялось это нетерпение – то ли от желания почувствовать женщину, то ли от необходимости выплеснуть последние впечатления.

…Через двадцать минут она, конечно, не приедет. Женщине нужно двадцать минут только на то, чтоб собраться, а потом еще поймать машину в их глухомани… Поэтому вышел Дима только через полчаса и с удивлением обнаружил, что Ира уже терпеливо стоит на остановке. На ней были джинсы и легкая ветровка, в которых она казалась угловатой, как девочка-старшеклассница.

– Ты быстро – не ожидал.

– А я не из дома – от подруги. Пошли?

– Пошли, – Дима взял девушку за руку (на этот раз она не сопротивлялась, не вырывалась), – и как ощущения? – спросил он широко распахнув калитку и отступая в сторону.

– Может, прошлый раз мне все показалось, или, правда, что-то изменилось… – перешагнув невидимый порог, Ира остановилась; медленно повернула голову, вся похожая на зверька, который принюхивается, попав в незнакомое место.

Дима внутренне рассмеялся, подумав, что прошлый раз она просто набивала себе цену.

– Где изменилось? – спросил он весело, – в доме или в тебе?

– Не знаю, – она осторожно двинулась вперед.

– Крибле—крабле—бумс, – Дима открыл дверь и неожиданно сам почувствовал, как из дома пахнуло чем-то терпким и сладковатым. Еще полчаса назад он не ощущал этого запаха, напоминавшего… нет, его не с чем сравнивать…

Ира ступила в полумрак коридора. Дима включил свет, по-хозяйски придвинул ей Валины тапки и закрыл дверь. Как только исчез контакт с внешним миром, мгновенно исчез и странный запах. …Все старые дома так пахнут, – решил Дима, – просто я никогда не обращал внимания…

– Есть хочешь? – спросил он, – или рюмочку?

– Потом, – она подняла голову, оглядывая высокий потолок, – я почему-то и представляла себе нечто подобное.

– Что ты могла представлять? Ты еще ничего не видела! Идем, – он ненавязчиво обнял ее. Ира не вздрогнула, но и не прижалась к нему. Так они и пошли, вроде, обнявшись.

– Это бывшая комната бабки, а еще раньше – большой зал, – Дима пропустил гостью вперед, но та не тронулась с места, то ли удивленная размерами помещения, то ли потеряв направляющую силу его руки; потом все-таки пошла вдоль стены, разглядывая фотографии. Дима уже приготовился отвечать на привычные вопросы, но она ни о чем не спрашивала, а лишь иногда поднимала руку и осторожно трогая старый картон. Наконец, упершись в пианино, наклонилась, изучая имена мастеров. Потом ее внимание привлек китаец с драконом – она повертела его в руках, попробовала остроту драконьих зубов и вернув на место, остановилась перед шкафом.

– А там что?

– Там много всего, – Дима довольно засмеялся.

– Хочешь, попробую угадать?.. – Ира закрыла глаза, – там женские шляпки… пуговицы… часы… может быть, военные награды… да, письма!..

– Откуда ты знаешь?

– А я – ясновидящая, – Ира хитро прищурилась, но тут же рассмеялась, – просто у моих стариков был похожий шкаф.

Дима сразу сник. Он-то хотел удивить ее, а она не только не удивлялась, а заранее знала то, что он открыл для себя всего два дня назад.

– Ты расстроился?.. – Ира положила руки ему на плечи, – не надо – просто я умная и наблюдательная девочка… а где ты куришь? – спросила она неожиданно.

– На кухне, – Дима шел впереди и думал, какой же он дурак. Это самый обычный дом, только большой и бестолково спланированный, а в остальном – самый обычный…

– Если честно, все действительно здорово, – Ира уселась в уголок и взяла Димину сигарету, – это история – настоящая, живая история. Ты знаешь свою историю?

– В ней нет ничего интересного, – Диме расхотелось рассказывать что-либо – зачем, если все у него так, как у других, и его дед с бабкой ничем не отличаются от ее деда с бабкой?

– Так не бывает. Ты прости, если я испортила спектакль. Ты, наверное, еще хотел мне рассказать об этих людях с фотографий?

– Нет, – он отвел глаза. Говорить-то им, оказывается, о чем. Тогда для чего он пригласил ее?..

– Ди-ма!.. – она потрепала его по руке, – давай что-нибудь делать, а то мне станет скучно. Ты весь какой-то потухший… Вечно я все порчу. Давай, что ли, выпьем?..

– Давай. Я сейчас принесу.

– Тебе помочь? – крикнула Ира, когда он скрылся в комнате.

– Не надо! – он почти с ненавистью оглядел фотографии на стенах и решил завтра же убрать их в шкаф – пусть все прошлое пылится в одном месте, подальше с глаз! – водку будешь?

– А есть варианты?

– Нету!

– Чего тогда спрашиваешь?

Когда Дима вернулся, гостья сидела на том же месте и с интересом изучала шкатулку.

– А это, что за штуковина? – спросила она.

– Такой у тебя не было? – он хотел пошутить, но получилось так зло, что Дима сам почувствовал это, и Ира почувствовала.

– Дим, я уже извинилась, если обидела тебя, а если ты будешь таким, я просто уйду.

– Не надо, – то, что шкатулка оказалась для нее загадкой, сразу вернуло тему разговора и, соответственно, хорошее настроение, – я сам не знаю – оно не открывается, понимаешь?

Ира долго рассматривала гремящую коробочку, но тоже не нашла способа проникнуть внутрь, а Дима, тем временем, успел выставить закуску и даже наполнил рюмки.

– Куда ты мне столько? Я буду пьяная, начну приставать…

– Только попробуй!.. – Дима засмеялся, – я буду отбиваться.

Разговор сделался обычным для мужчины и женщины, которые хотят стать ближе, но пока не решаются это сделать. А уж когда они выпили, Дима физически почувствовал, как спадает внутреннее напряжение.

– Ир, я очень рад, что ты приехала, – сказал он, – когда ты позвонила, я стоял на крыльце и думал, вот, докурю и позвоню…

– Видишь, ты собирался, но так и не собрался, а я, вот…

– За тебя, – Дима решил, что, скорее всего, она права, и снова наполнил рюмки, но Ира закурила, не поддержав тост. На фоне окна было хорошо видно, как струйка дыма разрасталась в облако, поднимаясь к потолку.

– Может, откроем что-нибудь? – предложила она.

– Конечно, – встав, Дима сначала распахнул дверь в сени, а потом и на улицу – на крыльце, распушив хвост, сидел серый кот.

– Боже!.. – Ира даже опустила сигарету, – это что за монстр?

– Понятия не имею, – Диме показалось, что глаза кота становятся шире, а зрачки начинают пульсировать, распространяя сияние, как круги от брошенного камня, – он сам пришел, когда бабка умерла. Я не знаю, чей он.

– Странно… – Ира задумчиво смотрела на кота и вдруг позвала, – Тихон… (кот повернул голову и чуть заметно шевельнул ушами). Ти-хон, иди сюда. Кс-кс-кс…

Кот снова повел ушами и уставился на Иру.

– Ты что, знаешь его?!..

– Я не знаю, но пока ждала тебя, прочитала объявление: «Пропал серый кот. Большой. Пушистый. Зовут Тихон. Просьба вернуть за вознаграждение». Еще там был телефон.

– Правда?.. А я не видел.

– Ты ж не читаешь объявлений на столбах, а мне делать было нечего. Позвоним? Только я телефон не помню. Сходи, посмотри, а я покараулю его. Кот-то хороший, жалко…

В принципе, Диме было наплевать на судьбу кота, но в глазах Иры он хотел выглядеть добрым и благородным. Хотя, не так уж это и благородно, если «за вознаграждение»… Короче, он сам не знал почему, но чувствовал, что позвонить надо непременно. Все повторялось, как в прошлый раз, когда он пошел искать дом полковника Ивлева. Как пишут в текстах контрактов «обстоятельство непреодолимой силы» – помнится, эта фраза всегда смешила его, но сейчас он понял ее смысл.

Чтоб не спугнуть животное, Дима вышел через главный вход и почти бегом бросился к остановке. Объявление, действительно, висело на столбе, и, самое интересное, что оно было совсем свежее, иначе вчерашний дождь должен был бы смыть его полностью.

Когда Дима вернулся, кот уже зашел в сени и старательно обнюхивал кипу старых газет.

– Закрой дверь с улицы, – прошептала Ира, – а я, с кухни.

Кот не разгадал их маневр, и через пять минут, истошно вопя, уже метался в тесном помещении с тусклым окном.

– Как собака, – заметил Дима, возвращаясь в дом.

– Звони, пока у него не случился разрыв сердца.

– Ага. Сейчас! – добежав до телефона, Дима набрал номер и услышав женский голос, спросил – извините, у вас пропал кот?

– Вы нашли его?!

– Похоже на то. Он огромный, серый, красноватые глаза…

– Это он!! – воскликнула женщина, – что с ним?!

– Ничего. Он уже несколько дней ходит вокруг моего дома.

– О, господи! Бедный Тиша… Вы кормили его?

– Какой, к черту, кормили? Он сейчас у меня в сенях бьется, как тигр в клетке. Заберите его, пока он дом не разнес, – Дима назвал адрес и ему показалось, что это вызвало замешательство.

Ира стояла у двери с сигаретой, громко приговаривая:

– Тихоня… или, как тебя там?.. Ну, потерялся, что ж теперь делать? Все будет хорошо. Успокойся, котик, сейчас придут твои хозяева… – но от незнакомого голоса и замкнутого пространства кот орал еще громче.

– Пойдем на улицу, – предложил Дима, – или я с ума сойду.

Они уселись на скамейке. Дима подумал, что самое время для объятий, но кошачьи вопли доносился даже сюда, ломая лирическое настроение.

– Блин, скоро они там? – Ира ссутулилась, подперев голову кулачками, – животное охренеет, и мы вместе с ним!

– Обещали минут через десять.

Оба замолчали и сидели так, пока не скрипнула калитка. В сад вошла немолодая женщина в вязаной кофте, которая когда-то была, наверное, ярко голубой. Дима поднялся навстречу, а Тихон, на минуту умолкнув, завопил с новой силой.

– Тиша, бедный!.. – выдохнула женщина вместо приветствия, – где он?

– Идемте, – Дима провел хозяйку кота на кухню и указал на дверь, – там.

Женщина уверенно проскользнула в сени, даже не спросив, что там находится. Через несколько секунд кот замолк, а еще через минуту женщина появилась вновь, держа своего любимца на руках. Кот прильнул к ней совсем по-человечьи, обхватив лапами за шею. Успокоившаяся хозяйка стояла посреди кухни, оглядываясь по сторонам, словно ища что-то.

– Знаете, – она обернулась к Диме, – а вот здесь, кажется, был встроенный шкаф.

– Да. Его пришлось сломать, когда подключали газ, – автоматически ответил Дима, и только потом вник в суть вопроса, – а откуда вы знаете, что здесь было?

– В детстве я играла здесь. Этот дом для меня, как родной. Его строил мой отец.

– А как фамилия отца? Не Красавин?

– Крапивин. Алексей Николаевич Крапивин.

– Младший лейтенант?.. – растерянно уточнил Дима.

– Да, – женщина улыбнулась, – тогда, младший лейтенант.

– А сейчас он жив?

– Умер в восемьдесят девятом, – женщина вздохнула, переминаясь с ноги на ногу. Видимо, ей не хотелось уходить.

– Пойдемте со мной, – сказал Дима. Он еще не успел связать в единую цепочку появление кота; свое желание найти строителей дома; страничку, выпавшую из дневника; объявление на столбе, и просто подумал, как удачно все складывается.

Они перешли в комнату. Женщина сразу подошла к портрету деда и остановилась, продолжая гладить кота. Она смотрела на портрет, будто перед ней висел лик святого.

– Я помню Василия Павловича, – мечтательно произнесла она, – замечательный был человек. Добрый. Он всех пытался накормить. Не знаю почему, но все казались ему голодными. Для солдат, которые строили дом, он всегда сам покупал хлеб и молоко. Клал возле сарая, где хранился инструмент… Отец ему объяснял, что им привозят обед, а он отвечал строго: – Товарищ младший лейтенант, генерал лучше знает, что нужно бойцу.

Дима слушал, верил, но представить своего деда таким, не хватало фантазии.

– А жена его, Мария Ивановна? – спросил он.

– Ее я плохо знала. Она жила в городе. До того, как они построили этот дом, им же предоставляли квартиру. Я не помню где именно – маленькая была, а, может, мне и не рассказывали. Знаю только, что она очень не хотела сюда переезжать.

– Она не хотела?.. Но она же так любила этот дом!..

– Не знаю. Помню, как они ругались. Он говорил, что советский генерал не должен жить отдельно от жены, что это портит его партийную репутацию, а она кричала, что ей плевать на его репутацию и жить здесь она не будет, даже если его за это выгонят из армии. Она приезжала сюда два раза в неделю – они ругались, и она уезжала обратно.

– Не может быть!..

– Я говорю то, что видела, – обиделась женщина.

– Нет-нет, я о своем, – спохватился Дима.

– А Василий Павлович жил здесь, – продолжала женщина, – вон, там, – она показала рукой на запертую дверь комнаты, давно превращенной в промежуточный склад между домом и сенцами (следующей этапом являлась помойка), – кухня уже была, но готовить генерал не умел и каждый день ездил в столовую. Знаете, у него был такой огромный, черный автомобиль с открытым верхом… «Мерседес», кажется.

– Разве он водил машину?

– Нет, что вы!.. У него был шофер – Миша. Помню, сядет Василий Павлович на переднем сиденье, сложит руки на животе и говорит торжественно: – Все, Миш, поехали. Медлить нельзя. Война войной, а обед по расписанию. Он был помешан на еде…

– Это ваш отец писал? – Дима взял со стола листок.

– Да, – она только заглянула в него, не решаясь отпустить уснувшего кота, – это его почерк.

– А вы знаете, что стало с теми румынами?

– Детей сюда не пускали, пока не расчистили стройплощадку, – она подняла голову, внимательно глядя на Диму, – тут столько оружия валялось!.. Но мы все равно и потом находили. Тогда его никто никуда не сдавал – вся земля была им напичкана. Если пацан шел без «Вальтера» в кармане, над ним начинали смеяться. И трупы никто не хоронил так, чтоб по-человечески, иначе б тут было сплошное кладбище. Их просто закапывали, кого, где нашли, особенно немцев – своих еще пытались как-то разыскать…

– А с этими что сделали?

– С этими?.. Когда фундамент углубляли, их в яму побросали и засыпали.

– То есть, они прямо под домом лежат?

– Ну да, вон, там, – гостья вновь показала на дедову комнату, – там мы тоже рылись, – она грустно улыбнулась, – понимаете, мы ж дети войны. Кругом была смерть, поэтому покойников никто не боялся, а у этих, всякие интересные знаки на мундирах были, не наши и не немецкие, так мы их на сахар меняли; на шоколад, если у кого родители в пайках получали…

Она еще продолжала говорить, а Дима смотрел на давно запертую дверь, пытаясь представить, что находится под этой комнатой. Видимо, женщина поняла, что ее уже не слушают, поэтому осторожно тронула его за руку.

– Извините, заболталась я, но это мое детство. Сколько я вам за Тишу должна? Пенсия у меня, конечно, маленькая…

– Да что вы?!.. – возмутился Дима, – это я вам еще должен за то, что вы все это помните!

– Спасибо вам, – женщина склонила голову, прижавшись щекой к пушистой Тишиной холке, – мы вдвоем с ним остались. Без него, как в склепе, тишина и ни одной живой души – с ума сойти можно… – женщина направилась к выходу, но все-таки оглянулась, стараясь скорректировать детские воспоминания.

Иры на скамейке не было. Пока ловили кота, Дима напрочь забыл о ее существовании, а теперь вспомнил. …Уехать она не могла… Медленно пошел вокруг дома. Ира стояла под деревом, держа в руке надкусанное краснобокое яблоко.

– Я тут съела парочку, ничего?

– А они никому не нужны, – Дима махнул рукой, – все равно сгниют. Слушай, кота, значит, поймали, но… пойдем лучше, я тебе кое-то покажу…

Диму устраивало, что Ира ни о чем не спрашивала, потому что не смог бы пересказать то, что чувствовал. Открыв шкаф, он просто достал альбом и подвинул к Ире.

– Господи!.. – перевернув страницу, та прикрыла ладошкой рот, – что это?..

– Это то, что было на месте моего дома. А вот, самый первый документ, – он протянул записку лейтенанта Крапивина.

– И что дальше?.. – осторожно спросила Ира.

– Их всех закопали прямо под домом. Он стоит на братской могиле. Ничего фундамент, да? Хозяйка кота, оказывается, дочь того, кто этот дом строил – ну, автора записки. Я хотел найти ее, после того, как наткнулся на фотографии, а она сама пришла.

– Не сама. Ее кот привел.

Дима почувствовал легкий холодок, пробежавший между лопаток. Весь конгломерат последних дней вдруг начал складываться, если не в логическую схему, то, по крайней мере, переставал быть нагромождением случайностей.

– Пойдем, выпьем, – предложил он тихо, – потом я тебе еще кое-что покажу.

Ира выпила до дна, выдохнула и сунула в рот кусочек сыра.

– Я говорила, что здесь запах, как в Сокольих горах.

Дима смотрел на нее и думал, с чего начать? Курил, выпуская дым тоненькой струйкой почти ей в лицо, но она не возмущалась, молча ожидая продолжения.

– Дом – любимое детище моего деда. Больше его не хотел никто – ни бабка, ни моя мать, хотя она тогда была еще маленькой и своего мнения, наверное, не имела…

– Почему?

– Не знаю. Но хозяйке кота нет смысла врать, тем более, все участники истории давно умерли. Получается… как говорится, до деда был хаос, то есть, была война. В детстве мне рассказывали, что до войны здесь находился кинопрокат, в котором хранились добрые довоенные фильмы…

– Ты, прям, как роман читаешь, – улыбнулась Ира.

– Я не роман читаю – я думаю вслух. Дед приказал закопать их прямо здесь. Что такое для генерала два десятка трупов?.. И он построил дом. Построил так, как хотел. И жил здесь. Один. Несколько лет. Потом переехала бабка. Я думаю, он просто перестал платить за ту, городскую квартиру. Это все было до меня. А потом я уже начинаю помнить, хотя и был совсем маленьким. Наверное, бабка, действительно, тогда не любила дом или боялась его. Я не осознавал этого – так, какие-то фрагменты. Например, пока она была моложе, все время старалась уехать в город. Она просыпалась утром, завтракала, одевалась и уезжала. Целыми днями болталась по магазинам, ходила в кино – даже на какие-то курсы записалась… даже обедала в кафе! И возвращалась только к вечеру. Дед страшно ругался за то, что в доме не убрано, что вечно нечего есть. И я злился – с одной стороны, наслушавшись деда, а, с другой, потому что обедать, мы ездили в столовую при Доме Офицеров – этот ежедневный ритуал отбирал три часа времени. Все считали бабку никудышной хозяйкой, издевались за глаза, а она, наверное, просто бежала из дома. Теперь мне так кажется…

Потом дед умер. Я помню, как он упал в своей комнате и не смог встать – ноги отказали, но он запретил перекладывать себя на постель. Лежал на полу и царапал доски. Говорил, что так ему лучше, так ближе… Никто не мог понять, к чему ближе. А, может, ближе к ним? Они ж все лежат, именно, под его комнатой… – Дима замолчал, окунувшись в свое детство и вновь видя перед глазами лежащее на полу грузное тело с отечным лицом, дряблой кожей, мешками под глазами…

Прикосновение вернуло Диму к реальности. Он настолько явственно вернулся в прошлое, что вздрогнул от неожиданности, и в первую минуту даже не понял, что за девушка находится перед ним, и как она очутилась в доме.

– Дим, – Ира сжала его руку, – вернись. Я здесь. Не уходи, пожалуйста, – она улыбнулась.

Дима попытался сосредоточиться, но не смог – он по-прежнему ощущал себя мальчиком и смотрел с высоты своего крошечного роста на огромную руку, скребущую пол, как ковш экскаватора замерзшую землю.

Постепенно видение отступило. Лицо Иры стало более реальным, чем видение, но он все равно никак не мог поймать мысль. Это было ужасно неприятно. Да, он говорил о деде, но не мог вспомнить, что именно, а, типа, повторял до этого чьи-то чужие слова, не запоминая и не осмысливая их. Наконец он пришел к выводу, что так не сможет восстановить нить повествования.

– О чем я говорил? – спросил он.

– Ты рассказывал, как умер твой дед. Как лежал на полу…

– Да! – перед Димой перевернулась страница, и пусть он не помнил содержание предыдущей, но мог читать дальше, – так вот, когда он умер, бабка перестала уезжать в город. То есть, перестала вообще. За продуктами она ходила в ближайший магазин, одежду себе не покупала, донашивая имевшуюся, а всякие мелочи привозили мои родители, появлявшиеся раз в две недели навестить меня. А еще, она выходила в сад и сажала цветы. Море цветов. Она никогда не посадила ни одного помидора или огурца, а цветов было, море. Причем, самых разнообразных, натыканных бессистемно, иногда просто под деревом или посреди какой-нибудь лужайки. Но сколько их было!.. Она запрещала их рвать. Говорила, что они должны быть здесь, и она должна их видеть. Один раз, помню, мы крупно поругались из-за этого. Я уже учился в институте и опаздывал на свидание, поэтому чтоб не тратить времени, нарвал пионов. Кусты были огромные, прямо розовые холмы посреди зеленой травы – там и заметить-то отсутствие десятка цветов невозможно, но когда я вернулся, она устроила скандал по этому поводу. Кричала, что в них ее спасение, а я не понял, что за спасение и от чего. Я решил, что она выживает из ума.

На следующий год была бесснежная морозная зима, и все цветы погибли. Она не стала сажать новые, а просто перестала выходить на улицу. Часами сидела, разбирая старые документы, листала мемуары, которых от деда осталось множество (все они были испещрены пометками, в которых дед не соглашался с трактовкой авторов – наверное, он был мыслящим военачальником…) Это был уже ее дом, понимаешь? Она боролась за каждую трещинку, за каждую паутинку – боролась с моей женой и, в конце концов, выжила ее…

– И как же ты не заступился за жену, если любил ее? – перебила Ира.

«Книга» перед Димой снова захлопнулась. Он остался один на один с поставленным вопросом и замолчал, потому что в этот момент не готов был мыслить самостоятельно, а только излагал предложенную кем-то свыше версию. Молча моргал, неприязненно глядя на Иру – и зачем она вывела его из сладостного транса?..

– Ты не любил ее, – заключила Ира, не дождавшись ответа.

В Димином сознании схематично, но очень объемно возникли две субстанции: Валя и Дом, и Валя показалась спичечной коробкой рядом с огромным бетонным кубом. Дима не мог применить сюда понятие «чувства»; решить, что он любит больше, а что меньше – этих понятий просто не существовало. Перед ним находились две массы, две физические величины, одна из которых тысячекратно превышала другую, и все. Облаченная в слова, мысль прозвучала бы грубо и цинично, поэтому Дима промолчал, оставляя Иру с собственным мнением.

– Ну, продолжай, – вздохнула она, – извини, что перебила.

Но «книга» больше не открывалась, а сам Дима ничего сказать не мог. Мысль застопорилась на двух кубах, большом и маленьком, и упорно не хотела двигаться дальше.

– Давай, еще выпьем, что ли? – предложил Дима, – а то голова, вроде, пустая; а, вроде, в ней такая путаница!.. Не знаю, как это может быть одновременно, – он закурил и увидел, что в пачке осталась одна сигарета, а пепельница полна окурков. Как они столько накурили, он не заметил.

– Дим, – Ира взяла эту последнюю сигарету, – тебе не кажется, что у тебя крыша едет?

– У меня?!.. (ему-то казалось, что Ира, наоборот, должна понять все его сумбурные экзерсисы. По крайней мере, ему так хотелось) Ты же сама рассказывала про троглодита, про Сокольи горы – считай, что я поверил и теперь ищу объяснение своей ситуации, с помощью твоего знания!..

– Я не об этом, – улыбаясь, она и погладила его руку, – не обижайся. Я хотела спросить, тебе хорошо здесь? Ты чувствуешь себя спокойно?

На столь конкретный вопрос Дима должен был бы знать ответ, но неожиданно понял, что не знает. На какое-то мгновенье он превратился в деда, который ходит по комнатам, проверяя, все ли в порядке; берет знакомые, принадлежащие ему вещи, переставляет их с места на место, чувствуя себя хозяином целого мира, находящегося внутри этих крепостных стен. Это было состояние покоя и умиротворения. Потом внезапно становился бабкой, рвущейся в город, потому что давит тишина и одиночество, и ты превращаешься из хозяина в узника…

Не решаясь определиться с ответом, он молча наполнил рюмки, поднял одну из них и выпил. Вместе с вливавшейся внутрь водкой, мир стал наполняться красками, а мистические пентаграммы недавних размышлений рассыпались, обретая вид незатейливого орнамента на кухонной клеенке. Он даже услышал, как редко, но методично капает вода из крана; покрутил пустую сигаретную пачку и прицельно бросил в ведро.

– Возьми в шкафу, – сказал он.

Ира потянулась к верхней полке, где среди баночек, оставлявшихся Валей неизвестно для каких целей, краснела пачка сигарет, и Дима увидел, как Ирина майка медленно выползает из-за пояса джинсов. Ему вдруг захотелось увидеть хоть кусочек ее тела, хоть узкую полоску, но майка оказалась слишком длинной. В этом ему не повезло, зато полностью вернулось ощущение реальности – будто в кукольном домике неожиданно подняли крышу, и туда хлынул солнечный свет, вдыхая жизнь в маленькие фигурки, сидящие на стульчиках за столиком, покрытым лоскутом от старого халата.

Дима устал от воспоминаний. Он чувствовал себя опустошенным, но в то же время, очищенным от прошлого, и поэтому настоящее открывалось с новой пронзительной яркостью. Он взял в свои, обе Ирины руки. Она через стол потянулась к нему, даже привстала. Дима вложил свое лицо ее ладони. Он видел, что ей неудобно стоять, вот так, наклонившись, не имея точки опоры, но руки она не отнимала, и это его радовало.

– Вот сейчас мне хорошо, – признался он.

– Странный ты, – Ира погладила его по голове, – скажи честно, ты приглашал меня, чтоб поговорить о доме или?..

Вопрос кольнул самолюбие, вроде, не оправдал он оказанного доверия, но ответил сразу. Ответил так, как чувствовал – он слишком устал, чтоб анализировать, что можно сказать, а чего лучше не говорить в такой ситуации.

– Я об этом как-то не задумывался. Мне просто хорошо с тобой, а дальше, как получится.

– Наверное, получится… – она провела рукой по его лицу, прикрывая глаза, смешно играя с нижней губой, – потому что мне тоже хорошо с тобой. Но получится в следующий раз, если не передумаешь, – она встала, оставив недопитую рюмку, – мне пора.

– Почему?

– Дел еще полно.

Все произошло так неожиданно, что Дима даже не попытался удержать ее. Ира поспешно обулась, накинула ветровку. Единственное, что успел Дима, это поймать ее за руку и на мгновение притянуть к себе; почувствовал, как дернулось ее тело и обмякло. Ира подняла голову, закрыв глаза, и он целовал ее долго и нежно. Дыхание ее стало чаще, а ногти с силой впились в его спину. Когда она отпрянула, глаза ее блестели, а на щеках выступил румянец.

– Пока, – Ира выскользнула на улицу, не закрыв дверь.

Дима видел, как она чуть ли ни бегом, словно спасаясь от кого-то, добралась до калитки и исчезла, тут же переместившись в другой, неподвластный ему мир. Дима не понял, что произошло, но все равно, ему становилось очень хорошо от воспоминания об блестящих глазах и предательски выползающей из джинсов майки.

Он вернулся на кухню. Облака табачного дыма казались почти осязаемыми. Распахнул настежь окна; опустился на табурет, глядя на остатки трапезы, на недопитую Ирину рюмку и слушая, как сквозняк шелестел в коридоре старой газетой. Взглянул на часы. Оказывается уже вечер, а он даже не заметил и, казалось, солнце тоже не заметило, потому что продолжало невозмутимо светить, даже не собиралось спускаться за горизонт.

Курить не хотелось – во рту и без того стоял горьковатый привкус. Пить тоже не хотелось. Бывает такое напряженное состояние, когда пьешь и не пьянеешь – наверное, организм просто отторгает алкоголь, не оказывающий привычного воздействия. Дима прошел в комнату и лег на диван. На сером потолке виднелись желтоватые пятна от прошлогодних дождей, когда на крыше съехал лист шифера, и вода напрямую устремилась в дом. Он вспомнил, как капли сползались в одну огромную каплищу, отрывавшуюся от поверхности, и с противным бульканьем падавшую в подставленное ведро. Повернулся на бок и закрыл глаза…

Неожиданно Дима услышал пение птиц и стрекотание кузнечиков. Ему даже показалось, что он реально чувствует прикосновение теплого ветерка и запах разогретой солнцем травы. Из этих ощущений постепенно, как бы раздвигая невидимый занавес, начала складываться картинка.

Сначала сквозь узкую щелочку ударил солнечный луч. Потом обзор стал шире, обнажив поляну с редкими ромашками, возвышающимися над жесткой, высохшей травой своими поникшими от жары белыми головками. На другом конце поляны чуть слышно шелестела листвой реденькая березовая рощица, вся пронизанная светом, прозрачная и ажурная, как опустившееся на землю бело-зеленое облачко.

Полотнища занавеса сомкнулись где-то за спиной, и Дима почувствовал под ногами горячую траву, слегка покалывающую ступни прошлогодней остью. Опустил голову и обнаружил, что стоит босиком, шевеля пальцами, наконец-то освободившимися после длительного заточения в обуви. Долго смотрел на свои ноги; на то, как через одну из них быстро перебежал муравей и скрылся, соскользнув вниз. Когда Дима снова поднял голову, то увидел посреди поляны столик на резных ножках, и это его почему-то не удивило. Он даже знал, что там должно находиться.

Действительно, это были шахматы – белые фигуры с его стороны и черные у отсутствующего противника. Но само сочетание фигур являлось настолько фантастическим, что он замер, растерянно вглядываясь в их блестящие деревянные головы. Смотрел он так долго, что фигуры начали сливаться в сплошную неясную шеренгу, терявшую конкретные очертания. Он только помнил, что позади ровного ряда белых пешек, по обе стороны от громоздкого короля в непропорциональной короне и ферзя, напоминающего детскую пирамидку, стояли кони. Шесть коней!.. По три с каждой стороны. И никаких других фигур. Это была странная партия.

Из состояния растерянности Диму вывела вспышка, мелькнувшая перед глазами. Он вскинул голову – картинка вновь изменилась, причем, кардинально. Рощицы почти не стало видно. Перед ней, блестя на солнце начищенными бляхами и оружием, выстроились войска – ровные прямоугольники пехоты в незнакомой форме. Солдаты стояли плечом к плечу, плотно сомкнув строй, и даже лица у них (он видел это совершенно четко, несмотря на расстояние) наводили на мысль о братьях-близнецах. А чуть поодаль стояли танки без опознавательных знаков. Крышки люков были открыты; экипажи сидели на броне, и лица у всех были такие же одинаковые, как у пехотинцев. Все это замершее воинство излучало непобедимую мощь, и в том, что ни один солдат за все время даже не моргнул, тоже было что-то пугающее – словно перед тобой целая армия зомби. Дима в страхе оглянулся… оказывается, у него за спиной тоже был лес, только совсем другой, настолько несовместимый с прозрачными березками, будто два совершенно разных пейзажа висели на одной стене. Мрачная дубовая чаща закрывала полнеба, и тянуло оттуда холодом и сыростью. А на опушке тоже находились войска, только совсем другие. Форма у них была пестрая, как клоунские костюмы, и стояли они не в парадном строю, а сидели, лежали, развалившись на траве. Их ружья, длинные с четырехгранными штыками, были составлены в пирамиды. Чуть поодаль паслись кони с шелковистыми гривами и длинными хвостами, такие красивые, но неприспособленные для войны. Вся эта идиллия дополнялась гитарным перебором, смехом и лошадиным ржаньем.

Дима перевел взгляд на противоположную опушку. Там появился высокий генерал, разложивший на броне танка карту и что-то докладывавший другому человеку. Откуда-то Дима знал, что этот второй – здесь главный, хотя на нем не было короны, а такая же черно-серая форма. Диму очень злило, что «король» все время стоял к нему спиной. Он не мог видеть лица, но внутренне чувствовал, что знает его. Никогда не видел, а просто знает!

Генерал свернул карту и решительно направился к первому батальону пехоты.…Сейчас что-то должно произойти… – испуганно подумал Дима, но тут же сообразил, что у него тоже должен быть генерал – ведь он видел на доске белого ферзя!.. И в тот же миг раздался конский топот. Перед ним остановился всадник, несмотря на жару, одетый в длинный белый плащ и капюшон, закрывающий лицо. Чудом, не запутавшись в своем одеянии, он спрыгнул с коня и замер, щелкнув каблуками невидимых сапог.

– Вы что, мой генерал? – спросил Дима, растерянно оглядывая странную фигуру.

– Ваш генерал упал и сломал ногу, – ответил незнакомец неожиданно высоким голосом.

– И что мне теперь делать?

– Воевать, Ваше Величество. Вы можете доверить мне свою армию? – незнакомец одним движением откинул капюшон. Дима даже прищурился от ослепительной белизны волос незнакомки – играя на солнце, они создавали над ее головой сказочный нимб, – так можете, Ваше Величество?

Дима так увлекся волосами, что лишь вновь услышав голос, взглянул в ее лицо. Всадница улыбалась. Чуть раскосые глаза, тонкий нос и рот, большой и чувственный… Ее нельзя было назвать красивой, но она источала непонятную притягательность. Дима подумал, что более прекрасной женщины еще не встречал, и ей он может позволить все, даже командовать армией, несмотря на всю глупость подобного предложения.

– А что мне остается делать? – ответил он со вздохом.

– Не бойтесь, мой король, – она рассмеялась, – мы все успеем, ведь мы белые, и раньше нас они не начнут.

Новоявленный генерал на удивление легко вскочила на лошадь, и направилась к войскам. Дима видел, как солдаты стали нехотя подниматься. Смолкла гитара. Они медленно и лениво стаскивали свои шутовские наряды, под которыми оказались обычные защитные гимнастерки, только почему-то без погон и знаков различия. Зато у некоторых на груди поблескивали медали (их еле слышное звяканье ветерок доносил до Диминого уха). Солдаты стали ловить коней, надевать на них, неизвестно откуда взявшиеся, седла, выравнивать стремена. Через несколько минут развеселый и бесшабашный табор перестал существовать. Стройные ряды всадников и пехотинцев замерли в боевых порядках. Дима невольно залюбовался ими – на мгновение он забыл, что против него выстроились танки, артиллерия и, скорее всего, никакой битвы не получится, но все равно, это была его армия, такая красивая и такая преданная, которую он может бросить в бой одним движением руки.

Генерал вновь оказалась перед Димой, гарцуя на своей белой лошади, с красными, как у кота Тихона, глазами. Теперь она смотрела на него с гордостью.

– Ваше Величество, Вы умеете играть в эту игру?

– Умею, но не очень хорошо, – смутился Дима.

– Играйте, как умеете, – генерал улыбнулась и вновь поскакала к войскам.

Дима понял, что должен сделать ход. От одной этой мысли его обуял страх, потому что, как бы он ни сходил, при таком раскладе поражение неизбежно. Он только не понимал наглой самоуверенной девицы, ведь максимум через полчаса все эти люди и кони должны будут превратиться в кровавое месиво.

…Какие люди? Какие кони?!.. Это же игра. Это же шахматы!.. Чем бы ни закончилась партия, в конечном итоге, все они, мирные и деревянные, окажутся в одной коробке. Там они будут лежать бок о бок, как в братской могиле, пока кто-нибудь, словно Бог, не пожелает снова извлечь их на свет, вдохнув жизнь; расставить на доске и начать новое сражение…

Дима еще раз взглянул на замершие впереди ряды черных, протянул руку и вспомнив, ставшее анекдотическим «е2–е4», бесстрашно двинул вперед королевскую пешку. Стоило ему только оторвать руку от ее теплой поверхности, перед глазами все закружилось, и он сам полетел в бездонную пропасть. Яркие сполохи перед глазами раскраивали темноту (или это были лучи прожекторов?..), противно завизжали пули и справа гулко ухнула пушка. В своем падении он видел, выхватываемые светом лица бегущих в штыковую солдат – спотыкающихся о корни дубов; падающих и поднимающихся; стреляющих на ходу (отчего из стволов длинных ружей вырывалось пламя и белесый дым). Над головой просвистел снаряд, но взрыва не последовало. Потом еще один, потом еще…

Звук методично повторялся. Дима вдруг осознал, что этот звук ему знаком, что это вовсе не свист снаряда. Его сознание начало проясняться. Стало безумно жаль покидать поле битвы, так и не узнав ее результат, но задержаться в новом мире он уже не мог, потому что отчетливо слышал – это звонил телефон. Открыл глаза. На полу, рядом с диваном, в такт звонкам вспыхивала красная лампочка на трубке.

– Привет. Я уж думала, что тебя нет дома.

– А меня и не было, – ответил он, и только сейчас, окончательно проснувшись, понял, что говорит глупость, – вернее, я спал, – поправился Дима. Он узнал Валин голос, но говорить с ней совершенно не хотелось (он, вообще, забыл о ее существовании), поэтому воцарилась неловкая пауза.

– Я хотела спросить, как ты… – наконец, произнесла Валя.

– Хорошо. Сплю, вот.

– Извини, что потревожила, – и она положила трубку.

Дима откинулся на подушку, но понял, что больше не уснет. Встал; включил свет. Часы показывали половину десятого. Впереди еще весь вечер и вся ночь!.. Выйдя на кухню, закурил. На столе по-прежнему стояла недопитая водка, закуска, полная пепельница окурков. Огляделся, внимательно изучая грязный потолок, неровный ряд разнокалиберных кастрюль на полке, кое-где отклеившиеся обои. Все такое убогое, по сравнению с запахом травы и легким покалыванием в босых ногах…

Тишина. Даже вода из крана почему-то перестала капать, лишь жужжал электрический счетчик. Дима уставился на него, глядя, как медленно вращается колесико с красной риской, отсчитывая киловатты. Звук раздражал, поэтому Дима везде выключил свет, но счетчик все равно не унимался. …Блин, еще ж холодильник!.. Но отключать его из-за какого-то жужжания было б глупо. Он махнул рукой и вернулся в комнату, размышляя о странном сне.

Вообще-то, сны ему стали сниться только последние несколько дней. До этого бывало, что он просыпался, либо в каком-то радостном возбуждении, либо, наоборот, в состоянии подавленности (когда сам не понимаешь, от чего так сжимается сердце, если на улице светит солнце, поют птицы и день спланирован до мелочей), но он никогда не помнил, что ему снилось, поэтому и считал, что никаких снов не было. Теперь же он помнил их до мельчайших подробностей не только зрительно, но даже ощущал физически все, происходившее там. Он не понимал, что случилось с его психикой, и что мог означать сегодняшний сон? Зачем он ему дан; и, главное, откуда он взялся, ведь в шахматы Дима не играл уже несколько лет, да и сама фантазия игры с шестью конями выглядела абсурдной и просто не могла прийти ему в голову.

Счетчик перестал жужжать. …Точно, холодильник, – подумал он, вторгаясь в собственные предыдущие мысли, и тут же почувствовал, как неприятно ему это вторжение; почувствовал, что, несмотря на дикость сна, там ему было лучше, хотя и не мог объяснить, почему. Единственным желанием стало поскорее вернуться на поляну, но сейчас он, точно, не заснет, да и неизвестно, приснится ему продолжение когда-нибудь потом?

Последний вариант испугал его, словно окончание сна могло как-то повлиять на его реальную жизнь. Хотя сейчас он уже начинал сомневаться, какая из них более реальна – та казалась ярче и интересней, чем эта.

Дима снова перебрался на кухню и закурив, попытался анализировать сон. Больше всего его занимал черный король, постоянно находившийся к нему спиной. …Откуда я могу его знать?.. Перебрал в памяти знакомых, начиная со школьных времен, пытаясь представить их и со спины, и сбоку; воображал, как они могли измениться за столько лет, но никого похожего не находил. Неразрешимая задача злила, но он не мог от нее отделаться. Пытался думать о чем-нибудь другом – не получалось. Все остальные мысли и желания казались пустыми и легко разрешимыми, по сравнению с этой глобальной проблемой.

И еще, пусть в меньшей степени, его занимал самозваный белый генерал. Если о короле он знал, что это реально существующий человек, то генерал, определенно, являлся символом. Дима был уверен в этом еще и потому, что в ее лице проглядывали какие-то нечеловеческие черты, похожие на компьютерную графику. Не может быть такого лица у человека!

…Хотя, почему не может? В природе возможно все – даже то, что мы и представить себе не можем… А почему мой настоящий генерал сломал ногу? Да и кто он, тот настоящий?.. – он так и подумал «настоящий», будто во сне могло быть что-то настоящее, – надо спросить об этом нового генерала… блин, но это же сон! В него нельзя вмешаться!.. И вопросы там нельзя задавать – в нем можно участвовать только пассивно… – Дима почувствовал, что окончательно запутался, и единственное, чего ему хочется больше всего, вернуться и досмотреть сон до конца.

Вновь зажужжал счетчик, и Дима вернулся в комнату. Чтоб отвлечься, хотел включить телевизор, но, оказывается, просидел занятый своими мыслями почти два часа. Передачи по большинству каналов уже закончились. Остался только спортивный, который он не любил, считая бессмысленным сидеть в кресле и лениво наблюдать, как другие плавают, бегают, напрягаясь из последних сил, падая порой прямо на дорожке – спортом, либо надо заниматься самому, если ты готов морально и физически посвятить этому жизнь, либо, если так уж интересен результат, узнавать его из газет.

Дима вздохнул, отложив программу, и задумчиво посмотрел на диван. Время было такое, что хотел он или нет, но пора было ложиться, чтоб нормально встать утром. …Хотя зачем вставать? Вагоны завтра должны только грузиться на заводе, а другого занятия, обязательного к исполнению, у меня нет…

Тем не менее, он постелил постель, вскользь подумав, почему Ира ушла так быстро и неожиданно. Но в этом вопросе почему-то не было особой жалости – при мысли о женщине перед ним возникало теперь странное лицо с большим ртом и ослепительно белыми волосами. Удивительно, но несмотря на притягательность, это видение не вызывало плотского желания. Может, это происходило потому, что он еще не решил для себя, может такая женщина существовать реально или это, действительно, всего лишь символ.

Дима лег и закрыл глаза, мучительно пытаясь вернуться в сон. Он помнил все, и поэтому отчетливо представлял и поляну, и рощицу, и даже лица бойцов, но он не был там. Он смотрел на все со стороны, заставляя себя почувствовать траву под ногами, бьющее в глаза ослепительное солнце, только ничего не получалось, а без его присутствия все оставалось мертвой статичной картинкой. Он видел черного короля, чуть наклоненного, замершего с рукой, обращенной к своему генералу. Мучительно всматривался в фигуру, но ничего нового не обнаружил – лишь уверенность, что он знает этого человека, стала тверже.

Такая двойственность уже не просто злила, а бесила. Ему хотелось развязки, какой бы она ни была, чтоб только выяснить, кто это! …А я даже не могу попасть обратно на поляну, чтоб своим присутствием запустить механизм игры!..

Перевел взгляд на свой лагерь. Одного полка (или батальона) на месте не оказалось – вместо него зияла чернота, обрамленная темно-зелеными ветвями дубов, походившая на вход в несуществующую пещеру. Дима вспомнил, что первым ходом отправил этот отряд в бой. Невольно оглянулся, и увидел, что шахматный столик по-прежнему стоит посреди поляны, но чтоб увидеть ответный ход противника, к нему необходимо подойти …А я, блин, до сих пор не могу попасть туда!!..

Перевернулся на живот – может, изменение позы, и то, что он уткнулся в подушку лицом, помогут?.. Дышать стало труднее. Он увидел, что перед ним плывут цветные круги, а картинка размазывается, но… не оживает. Снова резко повернулся, жадно схватив ртом воздух. Он был на грани истерики, так как знал, что должен быть там, но каждый раз натыкался на прозрачную стену, и не мог ее преодолеть ни усилием воли, ни напряжением всего своего воображения.

Белого генерала на поляне не было. …Неужто он сам повел в бой тот, первый отряд? А если он погибнет, что будет дальше с остальным войском?.. Дима вскочил, ударил рукой по выключателю и снова плюхнулся на диван, покачиваясь на его упругой поверхности. Оглядел комнату при ярком свете, словно в ней что-то должно измениться, но все осталось по-прежнему – реальная жизнь никак не соотносилась со сражением на поляне.

Часы показывали три ночи. Сна не было и в помине, и с этим надо было что-то делать. Снотворного в доме он не держал, потому что никогда не страдал бессонницей, поэтому оставался один испытанный способ. Выйдя на кухню, Дима взял стакан, вылил в него оставшуюся водку; залпом выпил и закурил, не закусывая. К горлу поднялся противный комок, но он подавил его сигаретным дымом.

Через несколько минут в голове закружилось, и наступила приятная расслабленность. Пользуясь моментом, Дима быстро залез в постель и укрылся одеялом. Поляна пропала вовсе, только невидимая, но осязаемая темнота качалась перед глазами. Он провалился в нее, и открыл глаза только утром, когда стало совсем светло.

Несмотря ни на что, он чувствовал себя отдохнувшим; не было ни похмелья, ни вчерашних, бредовых мыслей, не было никаких «королей» и «генералов». На улице светило желтое осеннее солнце; деревья стояли совсем голые. Ночью, наверное, даже был иней, потому то скамейка казалась серой и влажной. Дима стоял на кухне и смотрел в окно. Сигаретный дым, соприкасался с холодным стеклом и сизыми клубами поднимался вверх, а стекло покрывалось мелкими капельками, которые, впрочем, тут же исчезали. Его увлекло это дурацкое занятие, и он с сожалением взирал на догоравшую сигарету, когда телефон очнулся длинными междугородними звонками.

– Слушаю!

– Почему ты слушаешь, а не звонишь? У нас, когда сеанс связи? – спросил недовольный голос, – вчера вечером тебе уже ушло два вагона. Сегодня уйдет еще один, а потом перерыв недельки на две-три. Надо с московскими хозяевами немного рассчитаться. Записывай номера вагонов.

Записав три длинных-длинных числа, Дима положил трубку. …Если вагоны отправили вчера, то завтра утром они могут быть уже на месте. Надо готовить клиентов, – он снова взял телефон и поудобнее устроился в кресле.

Заказов набралось всего на вагон. Все-таки коммерция требует ежедневной, рутинной работы, и нельзя держаться на оптовом рынке наскоками – период дефицита прошел, и свободные ниши мгновенно занимаются конкурентами. Хотя, в принципе, ничего страшного не произошло. Дима знал, что по ценам его товар вполне конкурентоспособен, надо б только постоянно заниматься рекламой.

Он решительно затушил сигарету, проверил, все ли двери заперты, и вышел на улицу. Было уже достаточно тепло. Сухие листья под ногами приятно шуршали, и даже голые деревья не вносили элемента уныния во всеобщее торжество позолоты и чистой голубизны неба. Свежий воздух вызывал желание перемещаться пешком, но сегодня у него не было такой возможности. Сегодня он не праздный гуляка – его ждали дела, и все остальное, вроде, отступило на второй план.

* * *

Дома Дима появился ближе к вечеру. День оказался не самым удачным, но и назвать его плохим язык не поворачивался. Ему удалось пристроить шестьдесят плит в домостроительный комбинат, по поводу тридцати договориться с одним из магазинов и еще десять должен был забрать какой-то предприниматель, которого он случайно встретил в управлении сельского хозяйства. Итого сотня. Оставался еще вагон, но этим он займется завтра. Впрочем, если они и на складе полежат, опять же ничего страшного, учитывая, что следующая партия придет почти через месяц. Может, оно даже к лучшему – всегда надо иметь запас. Клиенты иногда возникают сами собой, да еще с такими фантастическими предложениями, что бывает порой обидно, если склад к этому моменту пуст.

Дима, не разуваясь, прошел на кухню. Рацион его пополнился пакетом пельменей, парой упаковок замороженных бифштексов и мелкими, но ярко красными помидорами, которые он высыпал на стол. Несколько штук упали, брызнув на пол золотистыми зернами. Дима поднял один, символически сунул под кран и отправил в рот. Он хотел есть, потому что за весь день умудрился обойтись одним чебуреком, холодным и безвкусным, комом провалившимся в желудок и не давшим, ни ощущения сытости, ни какого-либо гастрономического удовольствия.

Ужинать он вышел на улицу. Над головой чирикали два воробья, настойчиво прося поделиться. Ветерок сносил пар, поднимавшийся от пельменей, дразня птиц, а где-то за домом стрекотала сумасшедшая, потерявшаяся во времени цикада. Диме нравилось есть в саду. Как хорошо он понимал в этом «старых русских», если, конечно, верить Чехову и Островскому.

Отломив кусочек хлеба, бросил его на землю. Воробьи спикировали мгновенно, и Дима с умилением наблюдал, как они отщипывают крошки, чирикая и хлопая крылышками. Было во всем этом что-то идиллическое. Он отхлебнул большой глоток пива из пластикового баллона и принялся за пельмени.

По улице, всего в нескольких метрах спешили люди, тяжело переваливались на колдобинах громоздкие желтые автобусы, периодически возникавшие в щелях забора, а он сидел и ел, никому невидимый, ни для кого недосягаемый. Только птицы имели право нарушать границу суверенной территории.

Утолив первый голод, Дима откинулся на спинку скамейки и закурил, потягивая пиво. Пельмени еще оставались, помидоры тоже, но есть уже не хотелось, и он смотрел на них лениво, размышляя, положить их в рот или оставить неугомонным воробьям. Поднял взгляд на дом. Сейчас, когда мысленно он еще не полностью вернулся из другого мира – мира бизнеса и посторонних человеческих страстей, дом показался ему просто убогим строением, волею судеб принадлежавшим ему, или дом тоже пребывал в умиротворении, не являя своей обычной притягательной мощи.

Сидел Дима долго, ни о чем не думая, а просто наслаждаясь состоянием легкой усталости в ногах, чувством исполненных планов и ясных перспектив на завтра. Однако это быстро наскучило. Мысли о плитах – неинтересные мысли. Вспомнил свой вчерашний день, вспомнил Иру, свои сновидения… хотя, вот, сновидения он вспомнить-то и не мог; от них остался лишь сюжет, а яркая, живая картинка не восстанавливалась. Он мог описать все словами, но оживить не мог.

…Наверное, это и к лучшему – сны должны оставаться снами, а реальность – реальностью… Но все-таки было интересно – прям, цветной широкоформатный фильм, да еще с навороченным сюжетом… – внутренне усмехнувшись, Дима отнес посуду в дом; включил телевизор, чтоб нарушить тишину, и уселся в кресло просматривать только что купленные газеты.

Пока он читал и даже сумел разгадать половину кроссворда, солнце ушло далеко на запад и зависло, касаясь крыши особняка, выросшего рядом буквально за полгода. Телевизор бубнил что-то свое, показывая на экране, то ли демонстрацию, то ли забастовку, а, может, и революцию, где мордатые негры кричали, размахивая плакатами на непонятном Диме английском языке. Он потянулся, бросил газеты на стол и встал. Дневная программа была исчерпана, а солнце еще только даже не коснулось горизонта. Прошелся по комнатам, проверяя, не изменилось ли что-нибудь за время его отсутствия. Нет, ничего не изменилось – к счастью или к сожалению. Дима постоял в зале в очередной раз разглядывая фотографии на стенах. Хотел открыть шкаф, чтоб еще покопаться в орденах и пуговицах, но раздумал – ничего нового там уже не осталось. Покрутил в руках загадочную шкатулку, но и она, в какой-то степени, потеряла загадочность, став повседневной вещью, причем, именно в том виде, в каком есть – как некая погремушка, пытаться открыть которую не имеет смысла, если она создана такой.

Хотел снова выйти на улицу, но с уходом солнца позолота пропала, превратив листву в тлен, а голые деревья и сереющее небо нагоняли тоску и уныние. Он запер дверь; взял телефон, думая, кому б позвонить и набрал Ирин номер, но никто не ответил. Больше Дима ничего придумать не смог, поэтому оставил трубку в покое.

…Почему такая скука? Ведь раньше этого не было. Чем я раньше-то занимался? Была бабка и, главное, была Валя. Мы что-то делали, куда-то ходили. Странно, мне всегда казалось, что она мешает мне пустыми разговорами, несерьезными проблемами и делами, которые совершенно не обязательно делать. А оказывается, вон, какую большую часть моей жизни она занимала. Сейчас нет этих глупых проблем, и получается, что свободное время, которого так не хватало, мне вовсе и не нужно. Жизнь стала пустой и очень длинной, потеряв при этом всякий смысл. Есть, правда, вариант зарабатывать деньги, которые не получается даже достойно потратить, и все…

Дима непроизвольно углубился в воспоминания, пытаясь разобраться, всегда ли он был таким или это семейная жизнь сделала его скучным и неинтересным?..

Еще в школе он понял, что деньги дают свободу и начал торговать марками. «Винил» в то время, конечно, был выгоднее, но чтоб заниматься им, требовался, как минимум, проигрыватель, которого у них дома не было. Книгами занимались уже совсем серьезные дяди – этот бизнес считался недетским и достаточно престижным. Значки или спичечные этикетки, продававшиеся в магазине «Филателия» по пятнадцать копеек за сотню – это, наоборот, занятие для малолеток, а, вот, марки – самое то, что надо. Но в них надо было разобраться, и еще уметь вычислять пацанов, меняющих родительскую «старую Россию» на яркие, но копеечные арабские картинки. Впрочем, всему этому он научился быстро, и так, пятачок к пяточку, покупалась относительная свобода, отнимавшая, как ни парадоксально, свободное время, ведь выходные приходилось проводить на «толкучке».

С поступлением в институт он перестал появляться в кругу коллекционеров. Сначала они звонили, а потом о нем просто забыли, да и саму «толкучку» скоро закрыли в свете закона «О борьбе со спекуляцией и нетрудовыми доходами». От того времени у Димы осталось пара кляссеров с остатками коллекции. Теперь они стояли среди книг, но он даже не знал, где именно, и никогда ему не хотелось хотя бы просто перелистать их.

В институте Дима работал, хотя никогда не ездил с официальными стройотрядами, так как презирал дурацкие условности, вроде, парадов, смотров строевой песни, ежедневных побудок и подъемов флага. Да и денег там оставалось не так уж много после взносов в фонд мира или помощи голодающему народу какой-нибудь Эфиопии – гораздо интереснее было просто шабашить без пафоса и патриотической символики. А еще он писал рефераты и делал курсовые для всяких двоечников – это опять же съедало свободное время, зато денег, по студенческим меркам, всегда хватало.

Потом учеба закончилась. Он осмотрелся в новом заводском коллективе и понял, что воровать, как все, не сможет – не потому, что боялся попасться, а потому что не привык. Чтоб воровать (даже у государства), нужен определенный склад ума и характера, поэтому он решил, что и здесь можно просто зарабатывать. Из чистенького отдела он перешел в испытательный цех. Здесь платили отдельно за каждый сданный узел, не говоря уже о машинах в целом. Конечно, были свои неудобства, как то – ненормированный рабочий день и периодические командировки, зато получал он почти в три раза больше специалистов своего уровня. С одной стороны, жизнь становилась все более основательной, но, с другой, опять же не хватало времени насладиться тем, что имеешь.

А что теперь?.. Наконец-то деньги, не требующие больших затрат времени, моральной и физической самоотдачи; наконец-то масса свободного времени и отсутствие обязательств перед кем бы-то ни было, кроме деловых партнеров. Вроде, есть все, к чему стремился, но дальше-то жизнь должна продолжаться!..

Раньше он списывал все на Валю, считая, что это она мешает ему жить, постоянно грузя бытовыми проблемами, а сейчас вдруг понял, что у него просто нет никаких желаний, нет друзей, нет увлечений – есть только этот дом. Может, именно, поэтому он так притягивает, что создает иллюзию связи с чем-то родным и близким? Только Дима уже догадывался, что ничего родного нет, как нет никаких магических воздействий и таинственных историй, связанных с его постройкой. Это он сам придумал, чтоб было хоть какое-то оправдание смысла жизни, был фундамент бессмысленного существования.

Ему не хотелось так думать, поэтому он искусственно прервал цепь размышлений. Встал, вышел на кухню, закурил, выпил пива. Эта мизерная смена обстановки действительно отвлекла его. Он вдруг заметил, что на улице окончательно стемнело, и невидимая луна висит высоко над домом, отбрасывая уродливые тени прямо перед кухонным окном. Тени шевелились от легкого ветерка и казалось, вокруг перемещается нечто огромное и бесформенное, норовя опутать весь дом. Потом оно начнет проникать во все щели, стараясь добраться и до него; и еще эта тишина… На мгновенье Диме стало страшно. Он почувствовал совершенно отчетливо, что абсолютно один, как физически, так и морально, и если с ним что-нибудь случится, то никто о нем не будет беспокоиться, никто не спохватится, кроме, разве что, начальника ДСК, которому он обещал плиты. Да и то, ненадолго – с плитами сейчас нет проблем.

Включился холодильник, и Дима вздрогнул. Никогда он не обращал внимания на этот звук, а сейчас вздрогнул. Наверное, потому что непроизвольно прислушивался к тишине, пытаясь уловить посторонние звуки, чтоб упредить того, кто может проникнуть в дом – в его пустой, мертвый дом, который вовсе не является крепостью.

Отошел от окна, чтоб не видеть зловещего шевеления теней, и посмотрел на часы. Почти двенадцать. …Надо спать. Завтра уже могут прийти вагоны, и тогда день придется посвятить разгрузке… Он вдруг подумал, что не хочет, чтоб они приходили, именно, завтра. Нет, они, конечно, нужны, но пусть они едут долго-долго, чтоб он мог закрыться и никуда не выходить до тех пор, пока не разберется в себе, в существующей или несуществующей ауре дома и, вообще, во всем, что случилось… нет, не за прошедшие три дня, а за всю жизнь.

– Надо спать, – вслух приказал себе Дима, гася сигарету …тогда быстрее наступит утро. Утром все становится яснее и понятнее… Лег. Ему казалось, что он долго не сможет заснуть, но лишь голова коснулась подушки, мысли стали путаться, теряя связь и смысл, зато становясь абстрактно добрее и лучше (что бы плохое ни происходило днем, когда человек засыпает, ему становится хорошо и спокойно). И дом, и вагоны, и личная жизнь сразу потеряли остроту; отдалились, беззвучно уходя в точку на горизонте… и в это время ноги ощутили теплую колкость травы. В лицо дунул жаркий и чистый, не городской ветерок. Где-то в подсознании Дима понимал, что все это означает. Он возвращался к шахматам и уже находился в том состоянии, когда не мог проснуться самостоятельно, даже усилием воли; когда последние мысли, связывающие его с реальным миром, угасали.

Не было необходимости вновь изучать поляну – здесь ничего не могло измениться, кроме положения фигур на доске, и Дима сразу направился к столику. Оказывается, фигуры, и правда, сдвинулись – противник открыл слонам длинные диагонали, вывел одного коня; Димины же пешки образовывали клин в центре доски, а четыре коня прикрывали их перестроение.

Дима бегло окинул позицию. Убитых фигур пока не было, и это его обрадовало; а еще он точно знал, что сейчас его ход. Задумался, пристально глядя на черно-белые клетки, но решение не приходило. Ему срочно требовался совет – он ведь совершенно не представлял, как играть подобную партию.

Беспомощно огляделся, ища глазами генерала, но увидел лишь стайку серых птичек, эскадрильей истребителей пронесшуюся к лесу. Хотя часов, отсчитывающих время на обдумывание ходов, не было, Дима слышал, как они тикают где-то внутри него, и мысленно ощущал каждую прошедшую секунду. Этот непрекращающийся отсчет подстегивал его действовать быстрее. Он уже занес над доской руку; хотел схватиться за одну фигуру, потом за другую, но в душе рождалось странное смятение, будто от этого хода зависел не результат дурацкой партии, а чья-нибудь жизнь или смерть.

Наверное, такая поспешность и подвела его. Он двинул вперед крайнюю пешку, чтоб не разрушать созданную в центре оборону, и не заметил вражеского слона. Что произошло дальше, он и сам не понял – это был, вроде, сон внутри сна.

Дима почувствовал, что его тело растворяется в воздухе, становясь невесомым и невидимым – только рука, державшая пешку, сохраняла материальность и сиротливо висела в воздухе. Он видел ее из своего небытия; видел откуда-то со стороны, и это было совершенно непонятное ощущение. Он даже не успел испугаться, когда опустив пешку на новое поле, ощутил, что сам резко взмывает вверх и уносится с поляны в глубь черного и сырого леса. Причем, летел он прямо, не огибая препятствий, а проходя сквозь стволы, не встречая сопротивления. Впереди громыхнул взрыв, и комья земли так же беспрепятственно пролетели сквозь него. Потом он увидел второй взрыв, образовавший глубокую воронку с медленно клонившимися на подрубленных корнях, дубками. Просвистел новый снаряд, легко срубая толстые узловатые сучья, но сам разрыв был чуть дальше, и только земля вперемежку с листьями и ветками, взметнулась в воздух. Он увидел солдат – своих солдат, которые пытались укрыться, вжимаясь в землю среди заскорузлых, выпиравших корней; другие солдаты продолжали бежать, но падали, бросая ружья, закрывая руками головы. Дима понял, что опускается в эпицентр бойни; вдохнул запах сырой земли и дыма от начавшего гореть леса…

В следующее мгновенье его тело разлетелось на кусочки. Рука валялась метрах в пятидесяти, и удивительно, но он продолжал управлять ею – каким-то образом, она не потеряла связь с телом, а просто сделалась намного длиннее. Туловище размазалось по окрестным стволам, и каждой клеточкой Дима воспринимал их теплую обугленную поверхность, причем, один и тот же сучок одновременно упирался, и в спину, и в живот, и в ногу пониже коленки. А на том месте, куда он должен был опуститься в своем полете, зияла еще очередная воронка.

Но самое поразительное, что он наблюдал все это с разных мест. Один глаз видел только черные осыпающиеся края земляной ямы; в то время, как другой, прилепившейся где-то у вершины дуба, наблюдал всю картину сверху; и щека находилась где-то рядом, потому что ее царапал сучок, который он видел.

Все произошло так быстро и неожиданно, что он не понял, умер или нет. Да и как это можно понять, если никто не знает, какая она, жизнь после смерти, и бывает ли она вообще. Он чувствовал, как сучок царапал щеку; как земля сыплется в глаз, но не чувствовал боли своего разорванного в клочья тела. Создавалось впечатление, что оно естественным образом разделилось на части, и теперь части эти существуют сами по себе. Вот, только местоположение мозга, который продолжал координировать действия всей системы, определению не поддавалось – казалось, он находится везде, как некая высшая субстанция, охватывающая видимое и невидимое пространство. Например, он знал, что противник на доске убил его пешку, и черный король стоит сейчас, как всегда, спиной к поляне, опершись двумя руками о броню, и думает. Хотя он ничего этого не видел, и просто не мог видеть своим единственным глазом (второй окончательно присыпало землей – он чувствовал, как песчинки набиваются под веко и дерут глазное яблоко), зато с дуба он видел очередной взрыв; видел, как разорвало еще трех солдат, точно так же, как его самого – вся разница заключалась в том, что их тела окровавленными кусками мяса мешались с грязью и уже ничего не могли чувствовать. Это были даже не изуродованные трупы, а именно бесформенные куски, на которых красная кровь перемешалась с черной влажной землей.

Он видел последнего живого солдата, прижавшегося к дубу, на котором висел его глаз. Обхватив ствол обеими руками, он хотел слиться с ним и тоже превратиться в дерево, но это не спасло его. Очередной снаряд угодил прямо в дуб, который начал медленно падать, треща и ломая все вокруг. Глаз падал вместе с ним, поэтому Дима не видел, как умер его последний солдат.

Как только все закончилось, Дима ощутил вращение во всех плоскостях сразу, словно его скручивали и одновременно встряхивали, как свежевыстиранное белье. Потом яркий солнечный свет ударил в оба глаза, причем, они опять находились рядом, а нос, который, как ни странно, оказался здесь же, около глаз, ощутил запах свежей травы. Дима осторожно поднял веки – он лежал на поляне возле шахматного столика, и поникшая от жары ромашка, склонялась над ним. Неуверенно приподнял голову. С радостью, какой не испытывал еще никогда в жизни, он почувствовал, что по-прежнему представляет собой единое целое; и это «целое» может даже шевелиться не самопроизвольно, а подчиняясь приказам его мозга. Единственное, что было очень неприятно, так это слабость, переполнявшая тело.

Дима с трудом сел, вытянув ноги, и оперся на руки, тяжело дыша, как после долгого бега. Голова кружилась и клонилась на грудь, а глаза закрывались. Он не мог объяснить, что с ним произошло, как он оказался в центре сражения, и почему его не убило тем прямым попаданием, а если убило, то, как он смог вернуться на поляну…

Сидел он довольно долго, пока не начал вновь ощущать в груди тиканье часов. С трудом поднялся, и только тут увидел своего генерала, которая стояла чуть поодаль и терпеливо ждала, пока «король» придет в себя. На ней был тот же плащ, только без капюшона. Волосы убраны под воротник, делая прическу совсем гладкой. Генерал подошла к Диме.

– Ваше Величество, мы потеряли один батальон.

– Я был там, – Дима облизнул пересохшие губы, – только не понял, меня убили или нет?

– Разве Вы не знаете, что короля в шахматах нельзя убить? – она улыбнулась с каким-то хищным обаянием, – ему можно только объявить мат.

– И как он выглядит, этот мат? – Дима приходил в себя и его тело снова наполнялось силой.

– Мат?.. – генерал задумалась, – мат – это ничто, конец игре… Ходите, Ваше Величество, а то время уходит.

Дима растерянно посмотрел на доску, но видел перед собой растерзанные, окровавленные тела солдат. И еще он боялся, что двинув фигуру, снова потеряет свою плоть, снова отправится в неведомый полет, и, может быть, снова будет вынужден существовать по отдельности всеми частями тела. Его рука потяжелела, причем, пальцы шевелились свободно, а поднять руку он не мог.

– Смелее, – генерал улыбнулась, – Ваше Величество, попробуйте конницу. Она может пройти по тылам быстро и незаметно. Иначе нам не победить.

Дима перехитрил свой страх – вместо налитой свинцом правой руки, он взметнул левую, и схватив коня, который остался оголенным после прошлого опрометчивого хода, двинул его вперед мимо вражеского слона. Все повторилось снова, только теперь не было оглушительных взрывов и растерзанных человеческих тел – повторилось лишь его собственное состояние. И еще мгновенно наступила ночь…

Не было дремучей лесной чащи. Была река; легкий ветерок, и еще тишина. По берегам росли редкие деревца, которые нельзя было даже назвать рощицей – скорее, лесополоса. Дима ощутил себя наверху, над этими деревьями. Ему было хорошо видно, как вдоль воды двигался конный отряд. Кони шли медленно и тихо, чуть наклоняя головы, словно кивая кому-то, а их копыта утопали в песке. На другом берегу стояли орудия. Там горел костер и из-за его света часовые не заметили всадников. Дима пролетел над батареей, разглядев солдат в серо-черных мундирах. Это были враги, но он не боялся их. Он чувствовал себя вольготно в прохладном ночном небе, а, главное, точно знал – конница пройдет, и займет позицию позади батареи.

Когда вражеский лагерь скрылся за поворотом, всадники перешли на рысь и растворились в темноте. На душе стало так хорошо и спокойно, что не хотелось возвращаться на прожженную солнцем поляну. А, может, смерть и бывает такой, когда ты, сконцентрированный в бестелесную точку, несешься среди ночного покоя, а все, происходящее внизу, уже тебя не тревожит и кажется мелким и суетным?..

Вдруг прогрохотал взрыв, и небо озарилось яркими сполохами; дрогнули березки на берегу. Все произошло так неожиданно, что Димино сердце замерло, а тело не осознанно, а, скорее, даже против его воли устремилось вперед.

В следующее мгновенье он увидел комья земли, взметнувшиеся вверх прямо перед глазами, и услышал лошадиное ржанье. Несколько коней вздыбились, отбивая дробь по ночному воздуху передними копытами, и в призывном ржанье задирая морды. Две лошади рухнули, подкошенные осколками, придавив своей массой всадников. Раздался еще один взрыв. Кто-то упал, но оставшийся эскадрон продолжал нестись вперед, туда, где, как видел Дима с высоты своего положения, медленно ползли черные громады танков, медленно и лениво ворочая башнями в поисках очередной жертвы.

Их было всего три, но и эти три бронированных монстра могли без труда уничтожить его грациозное белогривое воинство. Дима прекрасно понимал это. Он не понимал другого – как его конница могла оказаться под обстрелом, ведь он точно помнил, что поле, на которое ставил коня, не билось никакими фигурами противника. Однако он не успел до конца восстановить в голове позицию. Неведомая сила бросила его вниз и прижала к жесткой и влажной от пота лошадиной гриве; не понятно каким органом, но он ощущал даже биение пульса на могучей холке. Его конь несся первым, и Дима видел черное жерло орудия, поворачивавшееся в его сторону.

…Из пушек всех не перебьют – прорвемся. А, вот, если пулемет – тогда конец. Почему они не стреляют из пулемета?.. – возникла мысль стратега, но в следующее мгновенье грянул выстрел. Из черного отверстия вырвался язык пламени и дым, окутавший башню. Это было последнее, что видел Дима. Его бестелесная субстанция разделилась надвое. Одна ее часть, ощущая нестерпимый жар, со страшной скоростью устремилась назад, к реке, а вторая, свернувшись в спираль, запуталась в жестких конских волосах. Лошадь, разорванная пополам, издала хрип, обнажая огромные желтые зубы. Ее глаза выкатились из глазниц, приобретя безумное выражение; шея дернулась в предсмертной конвульсии. Дима не мог оторваться от этого зрелища смерти, от этих глаз и навсегда оскаленной морды. Он даже пропустил какой-то фрагмент боя и очнулся, только когда увидел вспышку, а потом яркое зарево впереди – там горел один из танков. Сначала Дима не понял, как это произошло, а потом, присмотревшись, увидел, что жалкие остатки эскадрона миновали зону обстрела, оказавшись в тылу танков, и теперь всадники, не встретив ни десанта, ни пулеметных очередей, пытались поджечь гранатами их незащищенные топливные баки. Танкисты, видимо, пришли в себя от такой наглости кавалерии. Люк одного из танков открылся; оттуда показался ствол пулемета, и в тот же миг в него влетела граната. Крышка люка подлетела вверх и вместе с ней остатки тел и какого-то оборудования; затем внутри раздался взрыв, потрясший окрестности – видимо, взорвался боекомплект. Невесомого Диму подбросило над самой мертвой лошадиной мордой. Он снова видел застывшие безумные глаза с кровавыми белками, видел оскал огромных зубов и розовую пену в уголках рта, где влажная уздечка врезалась в губы. Он подумал, что даже смерть человека не создает в душе такого потрясения, потому что человек в большинстве случаев знает, за что умирает, а животное – никогда, поэтому на его мертвой морде всегда написано недоумение и ужас…

Завороженный картиной смерти, Дима не видел, как последний боец, уже потерявший свою лошадь, бросился под танк со связкой гранат; как вспыхнуло последнее, черное чудовище, и очнулся лишь несколько минут спустя от тишины. Как-то незаметно его тело вновь собралось в единое целое, только теперь оно почему-то все ныло и болело, словно его изломали, перекрутили или, может быть, даже неправильно собрали, перепутав местами какие-нибудь кишки. Когда его убили в первый раз, такого ощущения не было.

Зарево над танками погасало, и в подступающей со всех сторон темноте, стал меркнуть глаз лошади. Он окутывался белесым туманом, становясь все меньше и призрачнее…

Неожиданно запах крови и паленого мяса вновь сменился запахом травы и пыли. Подняв голову, Дима увидел кузнечика, сидевшего на блеклой, пожелтевшей былинке. Кузнечик смотрел на него выпученными бессмысленными глазами и методично двигал худой жилистой ногой, а Диме виделся глаз лошади, и он ничего не мог с этим поделать.

К щеке прилипла травинка. Дима привстал, чтоб смахнуть ее, и ощутил разбитость во всем теле, будто его всю ночь били палками. С трудом поднялся, отряхнул пыль с колен. Он снова стоял возле шахматного столика, на том же самом месте, что и в прошлый раз. Глянул на доску с отвращением. Маленькие деревянные истуканы заполняли ее черно-белые клетки и даже не могли представить своими набалдашниками голов, к чему приводит каждое их передвижение. Ему нестерпимо захотелось подойти и сбросить всех их на землю, но мысль, что неизвестно, к каким последствиям это приведет, остановила его. Он провел ладонями по лицу, пытаясь вернуться из кошмара ночного боя.

Генерал подошла совершенно неслышно и остановилась, ожидая пока ее заметят. Наконец, не дождавшись, но, видя, что «король» пришел в себя, сказала:

– Ваше Величество, все не так уж и плохо.

– Я ж не ставил коня под бой, – сказал Дима неуверенно.

– Это я сделала очередной ход. Я разменяла коня за ладью – надо же нам выравнивать «качество». Смею Вас заверить, ваше Величество, это был правильный ход.

На мгновение Дима увидел вместо ее лица один огромный лошадиный глаз с застывшим зрачком, но так же внезапно видение исчезло – перед ним снова оказалось снисходительно улыбавшееся непропорционально большим ртом, лицо девушки. Правда, глаз исчез только визуально – в подсознании же он теперь заменял все округлые предметы.

– Правильный ход… – повторил Дима, понимая, что с точки зрения шахматной теории, «качество», действительно, надо выравнивать, но разве могла его «генерал» своими деревянными мозгами понять ту мертвую лошадь?

– Ваш ход, Ваше Величество, смелее!..

Дима попытался сделать шаг к доске и не смог. Умом он понимал, что почему-то должен доиграть эту партию; что в этом, возможно, заключается его истинное предназначение, но у него не хватало сил сдвинуться с места. Оправдывая его слабость, лошадиная морда с оскаленными зубами, будто кричала, раздувая ноздри со свежими капельками крови на еще теплом, мягком носу, что он не должен делать этого хода, не имеет права!..

Несколько минут Дима боролся с собой, потом сказал:

– Не могу, – медленно опустился на корточки, положив ладони на теплую землю и склонив голову, – не сейчас… я устал. У меня больше нет сил… – и в подтверждение собственных слов, почувствовал, как перед глазами поплыли цветные круги, все завертелось, наращивая обороты; поляна стала исчезать, оставляя его на чем-то пустом и белом…

Дима открыл глаза, несколько раз моргнул тяжелыми веками. Он лежал на сбившейся в комок постели, и все его тело ныло – раньше он никогда так не крутился во сне. Зато сам сон он помнил совершенно отчетливо – помнил ощущение разорванности, ужаса взрывов; помнил мертвый глаз… Только все это отдалилось в пространстве, став маленьким, как и положено происходящему на шахматной доске. Он потянулся, коснувшись холодной стены; почувствовал ее прочность и подумал, что она гораздо надежнее шаткой конструкции шахматного столика, который теперь заполнял его ночную жизнь. Повернул голову и увидел солнце, светящее прямо в окно.

Мгновенно вернулось осознание реальности. …Сколько же сейчас времени?.. – взглянув на часы, Дима с ужасом обнаружил, что уже половина двенадцатого. Вспомнил про вагоны, которые должны прийти, но вдруг решил, что это совершенно не важно, по сравнению с ночной партией; так же как деньги – ничто, по сравнению с глазами мертвой лошади.

Он лежал и смотрел в окно на холодное осеннее солнце, на ветки, застывшие уродливыми руками воздетыми к небу; впитывал тишину комнаты, нежась под одеялом, и ночное наваждение медленно вытеснялось из памяти. Лежать в постели было гораздо лучше, чем разорванным, в черной сырой воронке или лететь на танк, запутавшись в лошадиной гриве. Приходила предательская мысль, что насколько б реально не было видение, это всего лишь ночной кошмар, не более того, и он не может ни на что повлиять. Это ничего не значащая игра воображения – только, вот, откуда она взялась, такая ясная, неожиданная и продолжающаяся уже две ночи кряду?..

Шахматный столик, исчезнувший вместе с пробуждением, вновь возник на горизонте маленьким кубиком, раскачиваясь на невидимых качелях. Сейчас Дима не хотел его видеть, поэтому сел, спустив ноги на пол, пошевелив пальцами, убеждаясь, что после всех приключений все-таки остался цел. Посидел с минуту, собираясь с мыслями, и в это время раздался телефонный звонок. Дима вздрогнул от неожиданности, метнулся взглядом по комнате, ища трубку. Вспомнил, что оставил ее на кухне.

– Это ЧП Воронкова? Тут ваши вагоны пришли, еще ночью. Вы разгружать думаете, а то мы будем пеню начислять.

– Я уже еду! – наспех одевшись, Дима выскочил на улицу.

Вагонов почему-то оказалось сразу три. Дима быстро оформил документы и вышел на перрон со своей извечной проблемой – поиском грузчиков. Олега и его команды не было, зато крутилось несколько бомжей, которых Дима быстро сколотил в бригаду и отправил к вагонам. С машиной пришлось побегать, но, в конце концов, удалось найти КамАЗ у соседей, торговавших солью – они его уже разгрузили, и водитель был только рад, что остаток дня не пропадет даром.

Дима стоял подле вагонов и считал плиты, отмечая каждый десяток палочкой, и этих палочек становилось все больше. Когда машина ушла во второй рейс, Дима присел на косогор, где всегда отдыхал во время разгрузки. Солнышко припекало почти по-летнему… Дима почувствовал, что не выспался. Глаза закрывались сами, а голова клонилась на грудь. Он закурил, чтоб прогнать сон, но минут через пятнадцать веки вновь отяжелели, и, казалось, никакое мускульное усилие не могло поднять их. Если отдаться этому состоянию, тело начинает оседать, терять равновесие, и останется только распластаться на земле, но этого нельзя было допускать.

Поднявшись, Дима прислонился к столбу. Ему казалось, что, стоя, он уж, точно, не заснет. Странные ночные видения не преследовали его, и сейчас, глядя, как извлекают из вагона аккуратные упаковки с плитами, ощущения боли, страха и удивления, сопровождавшие его ночью, казались не просто нереальными, а глупыми и смешными. Он даже не представлял себе, что мог так явственно чувствовать несуществующее. Вот эти мужики, эти вагоны, гудок тепловоза – это реальность, а то все – дурная фантазия, и как можно принимать ее так близко?..

Он снова закурил, глядя вслед уезжавшему КамАЗу. Грузчики начали вскрывать очередной вагон, раскручивая толстую проволоку, намотанную поверх заводской пломбы. Чтоб все-таки чем-нибудь занять голову, Дима вновь и вновь пытался понять происхождение ночных видений, но ничего не получалось. Как и в прошлый раз, он видел картинку как бы в окно, и она совершенно не задевала эмоций, несмотря на взрывы, кровь и даже пресловутую лошадиную морду, так потрясшую его ночью. Это было скучное воспоминание, но неповоротливые от бессонницы мысли, продолжали крутиться вокруг него с тупой методичностью.

Время шло. Опустел второй вагон. Солнце стало медленно клониться к западу, А Дима все стоял у столба, периодически приседая на корточки, когда ноги совсем уставали, и бесцельно смотрел на облезлую надпись «Приписан ст. Отрожка ЮВЖД». Поверх нее продолжали вспыхивать фрагменты сна, но с каждым разом они становились все более тусклыми. Так бывает, когда очень боишься, постоянно готовясь к самому худшему, но наступает момент, и страх уходит, все становится безразлично; тогда хочется лишь одного – чтоб закончилось ожидание, и скорее наступило это, каким бы ужасным оно не оказалось. Ничего не может быть хуже ожидания…

Домой Дима приехал около шести. Ноги гудели. Наскоро поел и включив телевизор, улегся на диван – по экрану скакали три длинноногие девицы в полупрозрачных одеждах и весело попискивали под незатейливую мелодию о том, что любовь прошла и больше никогда не вернется. Дима не верил им, но ему было все равно, что смотреть, лишь бы это отличалось от коричневого бока вагона и уже потускневших, не будоражащих воображения обрывков ночной шахматной партии.

Ему казалось, что он не спал, потому что на экране ничего не менялось, но когда взглянул на часы, оказалось, что прошло двадцать минут. И эти минуты выпали в какое-то безвременье. Он не видел никаких снов, ничего не чувствовал, не ощущал момента перехода в новое состояние – все было, как раньше, когда ночью он просто спал, и очень гордился, что не видит снов.

Пара таких провалов дали ощущение отдыха, и в очередное свое пробуждение Дима почувствовал, что глаза смотрят бодро и им совершенно не хочется закрываться вновь. Встал с дивана, потянулся. Часы показывали одиннадцать, а он выспался. Вышел на кухню. Свет из комнаты желтым языком дотягивался только до угла стола и еле-еле прорисовывал очертания предметов. Обычно при таком интимном освещении чувствуешь себя уютно, особенно, глядя через окно в пустую холодную ночь.

Отодвинув шторку Дима приблизил лицо к стеклу. Пока он дремал, оказывается, прошел дождь. Опавшие листья и мокрые стволы деревьев блестели; полная луна, как и прошлой ночью, висела высоко над домом. Было совсем тихо. Деревья замерли, только редкие капли срывались с веток под собственным весом, морщиня поверхность луж. Глаза отдыхали, наблюдая эту статичную картину; отдыхало и сознание, уже привыкшее, что переход в ночь сопровождается одновременным переходом к кошмару. Закурил. Огонек зажигалки отразился в стекле, фиксируя наличие границы между наружным миром и этим, теплым и уютным, находящимся под защитой прочных стен.

В саду что-то упало. Может, запоздалое яблоко, а, может, обломилась сухая ветка (на мгновение Дима даже явственно увидел брызги, взметнувшиеся на месте падения). Словно отвечая, в другом конце сада упало еще что-то, и звук казался громче, чем первый – он слышался так отчетливо, будто не было никаких стен, а стоял Дима под открытым небом, совершенно беззащитный, среди уродливых теней, в которых могла притаиться любая опасность, и не знал, откуда ее ждать.

Он торопливо отошел от окна и задернул шторку, но состояние защищенности не возвращалось. Продолжая смотреть в темноту, он вдруг подумал, что в доме, как минимум, десять таких же окон с тонким хрупким стеклом, и если стекло разбить, то можно совершенно спокойно проникнуть внутрь. Сад огромен, а полуразвалившиеся заборы создавали, скорее, иллюзию, чем реальное ощущение границы, и вовсе не являлись преградой для незваных гостей. Дима испуганно оглянулся, надеясь, что никто посторонний еще не проник в помещение, однако он видел лишь одну, самую ближнюю комнату, из которой выползал желтоватый язык света, а остальные?..

Дима на цыпочках прокрался по коридору, держась за стену и щупая ногой пол, прежде чем сделать следующий шаг. Это было смешно, потому что он с детства знал, сколько шагов до каждой двери, до шкафа, до окна, и мог, вообще, перемещаться вслепую, но сейчас страх заставлял его красться по собственному дому. Он осторожно открывал двери, замирал на пороге, прислушиваясь, пытаясь уловить посторонние звуки, и только после этого медленно проскальзывал в комнату, сразу прижимаясь к стене и снова прислушиваясь.

Это походило на игру в полицейских и воров, если б ни одно неприятное обстоятельство – Дима чувствовал, что его обуревает совсем нешуточный страх, и с каждой новой комнатой, с каждой открываемой дверью страх этот возрастал. Сердце начинало биться со зловещими перебоями, и тогда перехватывало дыхание, а в руках появлялась предательская дрожь, но самое ужасное, что Дима знал – конца этой бессмысленной игре не будет. Как только он обойдет все комнаты, надо будет начинать сначала, ведь за время его отсутствия в них уже мог кто-нибудь проникнуть. Даже включенный свет не спасал от ощущения опасности, так как не являлся препятствием для вторжения.

Сделав круг, Дима вернулся на кухню. Это место казалось ему наиболее безопасным, потому что было наиболее обжитым. Плюс к этому, из кухонного окна просматривалась калитка, вместо засова подпертая всего лишь кривой палкой.

Дима снова приник к окну, чтоб убедиться, что в саду никого нет. По улице пронеслась одинокая машина (по вечерам в щели забора хорошо виделся свет фар, а днем, даже различались цвета автомобилей). Ему показалось, что свет слишком яркий, да и видел он его слишком долго – такое могло быть только, если калитка открыта или сломан забор, но до них слишком далеко, чтоб при лунном свете определить это наверняка.

Больше машин пока не было. Димин взгляд тревожно блуждал по стволам деревьев, ища какое-либо несоответствие, и неожиданно обнаружил на дорожке размытый дождем отпечаток ноги. След мог быть и его собственным, а мог просто являться неровностью почвы, но чем пристальнее Дима вглядывался, тем четче он становился; следовательно, тем яснее было, что по саду кто-то ходит.

В следующее мгновенье вдалеке вспыхнули фары, но Дима не успел определить состояние забора и калитки – слишком быстро машина миновала короткий участок. Да и так ли это важно, если в саду уже есть след?.. Дима вернул взгляд на дорожку, но… след исчез. Может, сместилась тень или он сам изменил положение головы, но следа больше не было – просто грязная блестящая дорожка с обломками кирпича и ямками от падения капель, похожими на крошечные кратеры. Снова поднял глаза, и ему повезло – на дороге показалась машина. Он следил за фарами, прорезавшими темноту, пока они не поравнялась с калиткой …нет, все, как обычно. Все закрыто…

Дима подумал, что не помнит, заперта ли у него дверь на веранду. А если там уже кто-то есть? И этот кто-то сидит в кресле, и поджидает его?.. Дима не мог представить его лица – только черный силуэт и повисшая в воздухе ухмылка. Совсем, как у Чеширского кота. Бросился на веранду, но и там никого не было, а дверь заперта. Опустился на диван, обхватив голову. …Это похоже на сумасшествие… но если раньше кошмары являлись во сне, то теперь они стали перебираться в явь… Он чувствовал, что не успокоится, пока вновь не обойдет дом, хотя разум говорил, что там никого нет и быть не может, а то, чем он занимается, смахивает на манию преследования.

Дима все понимал, и мысленно соглашался, но неведомая сила заставляла вновь и вновь искать объект, вселивший в него такое дикое чувство страха – искать до тех пор, пока он, наконец, не окажется с ним лицом к лицу. …А почему это должен быть человек? – подумал он неожиданно, – человека в доме нет – это я знаю точно…

Он отправился в очередной обход. Теперь уже не так осторожно, как в прошлый раз, понимая, что, скорее всего, ищет вовсе не человека. Тем не менее, Дима открыл шкаф и достал наган, решив, что с ним почувствует себя увереннее, но этого не произошло. Он смотрел на холодную сталь и заранее знал, что эта вещь совершенно бесполезна, что страх его находится гораздо глубже страха физического – там, куда не проникают пули. Уничтожить его можно каким-то другим способом, только, вот, каким именно?.. Тем не менее, Дима не вернул револьвер на место, а двинулся дальше, держа палец на спусковом крючке.

Войдя в одну из необитаемых комнат, он услышал шорох. Хотя все произошло внезапно, это был чисто физический звук в углу, заваленном старыми газетами. …Наверняка мышь, и не более того… Подошел к газетам, пнул их ногой. Действительно, из-под кипы выскочила маленькая серая мышка и бесстрашно пробежав возле его ног, юркнула в щель под плинтусом в другом конце комнаты. Снова стало тихо.

Дима посмотрел на револьвер, пытаясь сообразить, зачем таскает его с собой – он очнулся. Волна страха, накрывшая его, покатилась дальше, оставив растерянного и обессиленного, на пустынном берегу. Дима уверенно вернулся на кухню. Закурил, положив револьвер на стол; подошел к окну. Темный сад стал самым обычным, таким, каким бывал каждую ночь. У соседей залаяла собака. Еще полчаса назад это привело бы его в ужас, а сейчас он представил, как запоздалый прохожий бредет вдоль забора, и поэтому Рекс подал голос. А у того прохожего и в мыслях нет ничего дурного – он просто идет домой…

Метаморфоза, произошедшая в Димином сознании, была такой резкой и мгновенной, что он сам не мог понять, с чего это вдруг путешествовал по собственному дому с револьвером в руке, прижимаясь к стенам и замирая от страха. Нет, он решительно ничего не понимал.

Чтоб убедиться, что приступ страха прошел окончательно, он распахнул дверь на улицу. Свежий сырой воздух настолько отличался от прокуренной кухни, что он несколько раз глубоко вздохнул; увидел огромную луну с четко различимыми очертаниями ландшафта, прозрачные капли, чудом державшиеся на тоненьких веточках вишни, бесформенные заросли вдоль забора, черный силуэт соседского дома, и решил, что на улице гораздо приятнее, чем дома. Если б не грязь, он бы, наверное, вышел посидеть на скамейке. То, что происходило с ним в течение последних часов, было необъяснимо ни с какой точки зрения, если, конечно, не допускать мысли о психическом расстройстве, но этой мысли он не допускал, считая себя человеком, здоровым во всех отношениях.

Спокойно закрыл дверь и вернулся в комнату. Часы показывали три ночи. Спать по-прежнему не хотелось, но завтра предстояло пристроить еще один «бесхозный» вагон, поэтому придется ходить по инстанциям, а для этого лучше иметь не очень помятую физиономию. Он убрал револьвер обратно в шкаф, до сих пор недоумевая, зачем, вообще, доставал его, и разобрав постель, выключил свет. Ощущение чистой постели и тела, сбросившего дневные одежды, непроизвольно настраивало на сон. Дима зевнул и почувствовал, что глаза закрываются, а мысли делаются размытыми…

– Ваше Величество! – услышал он знакомый голос.

Наверное, он еще не окончательно уснул, потому что ничего не видел. Он, вроде, только переносился в этот созданный кем-то ирреальный мир, хотя сегодня устал и очень не хотел этого. Усилием воли попытался вырваться назад – попытался не засыпать, но так и не смог сопротивляться призывному голосу:

– Ваше Величество! Ваше Величество, скорее!

Однако его мыслительные усилия тоже возымели действие. Сместив композицию, Дима оказался не на поляне, а возле старого одноэтажного дома. Он не мог охватить взглядом всю картину целиком, и хотя по отдельным фрагментам понимал, что это не его дом, каким-то особым чутьем, возникающим лишь во сне, знал, что дом, именно, его, и «шахматная» война, оказывается, идет вокруг него.

Осмотрелся. Серые, покрытые плесенью стены, узкие окна и дверь, скорее, напоминавшая ворота, наводили на аналогию со средневековым замком, но для замка дом был слишком низок и слишком прост – ни башен, ни каменной гребенки стен; черепичная крыша с торчавшей из нее трубой, на которой сидела странная черная птица – нечто среднее между вороной и орлом. Птица сидела неподвижно, только голова ее методично поворачивалась из стороны в сторону. Из дома не доносилось ни звука. Дима огляделся, ища генерала, чей голос только что отчетливо слышал, но вокруг никого не было. Подходы к дому перекрывали поваленные стволы, лежавшие поперек заросших тропинок, а мелкая древесная поросль, забившая траву своим густым ковром, будто поднимала уровень земли сантиметров на сорок. Кое-где виднелись свежие, и не очень, то ли ямы, то ли воронки. Дима так и не понял, что это – дом в лесу или такой заросший, запущенный сад, хотя это не столь уж и важно; почувствовал только, что сердце сжимает уже знакомый страх. Откуда он ему знаком, Дима не мог вспомнить, но, вроде, второй раз входил в одну и ту же реку. Это был абсолютный страх перед всем, что его окружало. Еще мгновение, и он бросится бежать, не разбирая дороги, совершенно не задумываясь о цели и направлении, лишь бы выбраться из этого облака страха. Пусть даже дорога приведет его на поляну – это лучше! По крайней мере, он знал, чем там заканчиваются баталии.

Дима затравленно оглянулся, выбирая наименее заросшую дорогу, но в этот момент из сплетения теней на крыльце возникла фигура генерала.

– Ваше Величество, – генерал печально вздохнула, – где же Вы были так долго?.. Мы почти разбиты. Вас не было, а партия должна продолжаться…

– И совсем нет шансов? – спросил Дима, предвидя ответ, но не испытал ни горечи поражения, ни ужаса перед последствиями. Было жаль только чего-то невозвратно утерянного.

– Шансы есть всегда, – генерал загадочно улыбнулась, – я покажу Вам поле боя. Может, Вы сами что-нибудь придумаете.

Она взмахнула рукой. Странная птица тут же сорвалась с трубы, устремившись вверх, и Дима тоже оторвался от земли, отчаянно маша руками и ногами. Через минуту он понял, что летит, но не самостоятельно – его, привязанного невидимой веревкой, тянет за собой птица, и он вынужден подчиняться ее желаниям. Самое странное было то, что в отличие от прошлых ночей, он не превратился в сгусток энергии, а продолжал ощущать свое тело, рассекавшее воздушный поток. Он чувствовал, как струя воздуха пытается закрыть ему глаза; как хлопает, надувающаяся пузырем рубашка… это было истинное состояние полета! Летал не его дух, а он сам, и это оказалось настолько потрясающе, что Дима забыл, зачем его подняли в воздух, а просто наслаждался своим новым состоянием.

Закрываясь от встречного ветра, Дима вынужден был опустить лицо вниз. Под ним плыли зеленые островки садов, прямоугольники зданий, линии дорог, но птица поднимала его все выше и выше. Отдельные рельефы местности стали теряться, образуя подобие географической карты. Дима не знал, как обстоят дела со зрением у птицы, но он уже не мог ничего разглядеть с такой высоты. Хотел дернуть за связывавшую их нить, но физически она не существовала – он просто следовал за птицей и ничего не мог с этим поделать. Кричать тоже было бесполезно – даже если б он смог это сделать, ветер отнес бы звук далеко назад.

Наконец они достигли такой высоты, что вся панорама обрела вид ровных квадратов черного и белого цвета. Дима догадался, что это шахматная доска, в которую превратился реальный мир. Подъем замедлился. Птица стала методично кружить, а Дима, сквозь выступавшие слезы, упорно пытался разглядеть, что же происходит внизу. С трудом, но он различил массу черных фигур, в беспорядке расставленных по доске. Белых осталось совсем мало – только король с прижавшимся к нему ферзем, загнанный в угол вражеской ладьей и двумя слонами. Еще был конь в другой части доски, и пара пешек, полностью блокированных пешками черных.

Обдумывать ход, совершая полет в поднебесье, невозможно. Дима терял ориентацию с каждым новым кругом, и только одна мысль оставалась четкой и ясной – партия проиграна напрочь. И как только мысленно он принял решение ни во что больше не вмешиваться, нить, соединявшая его с птицей, оборвалась, и он понесся вниз, стремительно набирая ускорение. Он не знал, суждено ли ему разбиться или вновь произойдет чудо, и неведомая сила смягчит удар, но ему вдруг стало безумно жаль своего сна, своей партии, которая должна закончиться в несколько ходов. Возникло ощущение, что ее можно и даже нужно было выиграть, если б он не отнесся так наплевательски к своим королевским обязанностям. Он вспомнил погибавших в лесу солдат, глаза мертвой лошади и многое другое, неожиданно выплывшее из тайников сознания – какие-то люди бросающиеся на колючую проволоку и корчащиеся в конвульсиях; другие – сраженные шквалом автоматного огня; другие – натыкавшиеся на минное поле, и смешиваясь с землей, взлетавшие в воздух… и еще множество крови и смертей. А ведь это его партия, где он мог… где он должен был победить!..

Дима видел стремительно приближающиеся верхушки деревьев, блеск воды в маленьком лесном озере – он летел, именно, в озеро. …Надо собраться, чтоб не войти в воду плашмя… – это была последняя мысль…

Пробуждение получилось моментальным. Он лежал на своей постели; лежал вытянувшись по диагонали, и уткнувшись лицом в подушку. Сон исчез настолько мгновенно, что он не успел осознать, разбился там или нет.

Дима обвел взглядом вещи, стоявшие на своих местах, но они показались чужими. Возникла мысль, что он может обойтись без всего этого; что материальный мир, в сущности, ничего не значит и существует сам по себе, что Дима даже не является его частью, а, скорее, простой созерцатель, случайно раздвинувший шторы на запретном для других окне. …Эти вещи… эти ненужные вещи… Он ощущал только состояние падения, которое оборвалось, а он так и не знал, жив или мертв…

Сел на кровати, помотал головой, чтоб прийти в себя, но от этого движения появилась только ломота во всем теле. Казалось, он действительно упал сильно и больно; каждый мускул, каждая косточка ныла. Против своего желания, повинуясь исключительно разуму, он все-таки заставил себя встать, но подумал: … Зачем я это делаю? Гораздо лучше и проще лежать, ни о чем не думая… Тем более, еще только шесть утра…

Вновь откинулся на подушку и укрылся одеялом, но сон не шел. Он всячески призывал свое воображение, пытаясь вернуть оборвавшееся видение – ничего не получалось. Голова казалась пустой, а сон все равно не шел. Тем не менее, приятно было хотя бы лежать, не нарушая покой собственного тела – не надо ничего менять, не надо суетиться и предпринимать что-либо…

Очнулся он, когда уже совсем рассвело. Именно, очнулся, а не проснулся, потому что не мог понять, спал или находился в забытьи. Ощущение прерванного полета и неизвестности притупилось под действием солнца, заглядывавшего в окно.

Потянулся, чувствуя себя гораздо лучше, но все, намеченные на сегодня дела, продолжали оставаться совершенно бессмысленным времяпрепровождением. Выйдя на кухню, сунул в рот сигарету, и когда прикуривал, заметил, что рука мелко подрагивает. Такого с ним не бывало даже с сильного похмелья, и это очень его расстроило. Опустился на стул и после первых двух затяжек почувствовал, как бьется сердце. Дима не знал, хорошо или плохо оно бьется, но раньше почему-то, вообще, не замечал его и не думал, как оно должно биться. Опустил голову, чтоб убедиться, что тяжелые удары не заметны снаружи. Нет, все нормально – футболка не пульсировала…

Неожиданно зазвонил телефон. (…В такую-то рань!..) Тем не менее, снял трубку.

Звонила Валя. Слушая ее неуместный смех и глупые вопросы, сводящиеся к одному – хорошо ли ему там живется, он поймал себя на мысли, что напрочь забыл этот голос; забыл, что когда-то они жили вместе и даже любили друг друга. Он слушал, односложно отвечал, и общение не вызвало ни радости, ни сожалений, ни даже обычной неприязни последних лет – просто его посетило туманное видение из далекого прошлого. А когда Валя сказала, что хочет приехать забрать кое-какие вещи, Дима не задумываясь, выпалил:

– Нет-нет, только не сегодня!.. – его почему-то привел в ужас сам факт ее появления. Он не мог объяснить, чем это вызвано – вещи, действительно, принадлежали ей, и она имела право забрать их в любой момент. Тем более, планов, которым она б могла помещать, на сегодня все равно не было. Он просто не мог представить ее здесь!

– Но мне нужна одежда. Я не могу ходить в одном и том же. Тем более, на улице холодает.

– Завтра, – сказал он первое, что взбрело в голову, – приезжай завтра.

– Ладно, – согласилась она неуверенно, – подожду до завтра, – и повесила трубку.

Дима затушил догоревшую сигарету и прикурил новую. Вновь посмотрел на свои предательски дрожащие руки. Он не мог понять, что с ним происходит – эта физическая слабость плюс безразличие ко всему; нежелание видеть кого-либо, и одновременно панический страх одиночества. Попытался подумать о делах, но внутренний голос методично повторял, что он не должен покидать дома.

Все-таки Дима стал одеваться. Встряхнув джинсы, неожиданно почувствовал, как голова тяжелеет, теряется координация и мгновенно наступила усталость. Бросив джинсы на диван, вернулся на кухню; поставил чайник. Есть не хотелось – только пить. Губы были сухими, с белым налетом в уголках, как у тяжелобольного; язык, казалось, распух и прилип к небу, а тяжелые веки опускались сами собой. Снова сел, не мигая глядя на чайник, и ожидая, когда из носика повалит пар.

Дима равнодушно подумал, что сегодня не поедет, ни отгружать плиты, ни искать клиентов на последний вагон. И, вообще, его абсолютно не волновало, что будет дальше. Он продолжал смотреть на чайник и решил, что зря налил так много воды, но сил подняться и отлить часть в раковину, не было; причем, сил не было не физических, а моральных – он просто не мог заставить себя подняться и идти.

Откинулся головой на стенку, но не рассчитал, и больно ударился затылком. Боль на мгновение пробудила сознание, мир стал ярче, появились какие-то смутные желания, однако это длилось лишь мгновение. Потом на голову снова опустили колпак, из которого предварительно откачали воздух. Перед глазами поплыли круги, постепенно терявшие цветовую гамму, становясь серо-зелеными, группируясь между собой в концентрические окружности… В конце концов, Дима сообразил, что это вода, и он над ней совсем близко – если не хватит сил, он непременно коснется нее, а касаться ее нельзя. Он сам не знал почему, но если дотронуться до воды, закончится все. Это могла быть не смерть в физическом смысле, а просто все закончится. Заставил себя открыть глаза. На плите во всю кипел чайник и, видимо, давно, потому что оконное стекло покрылось каплями сконденсировавшегося пара.

Дима встал и налил себе громадную чашку. Теперь он смотрел в нее, ожидая, пока та остынет, и можно будет пить. Никаких других желаний не было. Он решил, что похож на животное, и его ощущения переходят в разряд инстинктов. Где-то внутри робко подало голос чувство протеста против такого определения, но подавленный мозг не поддержал его.

Наконец, чай был выпит, выкурена еще одна сигарета, и теперь Дима бесцельно бродил по дому, заходя в разные комнаты, присаживаясь на стулья, подолгу глядя в одну точку; потом вставал и шел дальше до следующего привала. Сейчас он очень напоминал себе бабку.

От тишины и неспешных движений его состояние стабилизировалось (или, может, он привык к нему), по крайней мере, ему не становилось хуже, даже, наоборот, стали появляться обрывки разумных мыслей, правда, пока он не мог удержать и развить их во что-либо реальное. Он не знал, сколько прошло времени – то ли солнце ушло за тучу, то ли наступил вечер, но, в принципе, это безразлично, потому что он ведь решил сегодня не покидать дома.

Когда раздался звонок в дверь, Дима вновь сидел на кухне и думал, пора ему поесть или нет (именно, так, а не хочет он этого или не хочет). В данный момент эта проблема являлась основной.

Звонок повторился. Дима поднял голову, прислушиваясь, как зверь, которого потревожили в собственной берлоге, и когда звонок прозвучал в третий раз, длинно и требовательно, он медленно побрел к двери, совершенно не задумываясь, кто это мог быть. Сработал условный рефлекс: звонят – откройте. Он даже не спросил, кто там, а просто повернул ключ и распахнул дверь, подавшись вперед всем телом. На пороге стояла Ира. Она держала в руке несколько желтых кленовых листьев и улыбалась; на ней была коротенькая юбка и свитер.

– Можно без приглашения? – спросила она весело, но на лице ее отразилась неуверенность – даже рот остался приоткрытым, вроде, не окончив фразу. На Диму пахнул терпкий запах опавшей листвы. Это было так неожиданно, что наполнив им легкие, Дима отпрянул; несколько раз удивленно моргнул, – или я не вовремя? – Ирина улыбка потускнела, но по инерции еще держалась на лице.

Дима почувствовал, что от этого осеннего воздуха лопнул злосчастный колпак. Голова еще оставалась тяжелой, но мысли прояснялись, и вместе и этим уходила вялость и апатия.

– Господи, конечно, проходи, – он отступил, впуская ее внутрь. …Наверное, такое ужасное состояние от духоты, – подумал он, распахивая все окна подряд, – а, может, это потому что она пришла?.. Впрочем, неважно – воздух-то тоже она принесла с собой…

Диме захотелось отблагодарить свою спасительницу, причем, немедленно, а она стояла в дверях кухни, прислонясь к косяку и бессмысленно вертела в руках желтые кленовые листья. Дима обнял ее; листья тут же упали на пол, и Ира улыбнулась, подставляя губы. От поцелуев ее дыхание сделалось чаще, а руки сомкнулись на Диминой спине. Ноги прижались к его ногам, пытаясь раздвинув их, забраться внутрь… Дима сделал шаг, потом еще один…. Так они и шли – в поцелуе, медленно переставляя ноги, пока не оказались возле дивана. Дима попытался расстегнуть юбку, но его стараний не потребовалось – Ира сама дернула молнию и вновь обхватила его тело, как будто боялась, что Дима может исчезнуть.

Через несколько минут они уже барахтались на неубранном диване. Эта томная борьба наполняла Диму какой-то светлой энергией, и он не мог понять, что происходило с ним всю первую половину дня. Проще говоря, он не хотел ничего (ни понимать, ни чувствовать), кроме тела, которое, то извивалось под ним, то оказывалось наверху, крепко сжимая его бедра своими коленками; откидывалось назад, изгибалось так, что от груди оставались одни огромные коричневые соски…

Наконец, оба устали и раскатились в разные стороны, тяжело дыша, и лениво пожимая сплетенные пальцы.

– Ты доволен? – спросила Ира тихо.

– Да… – возможно, Дима нашел бы более романтическое слово, но это наболее точно определяло его нынешнее состояние.

– Ты хотел этого в прошлый раз?

– Наверное, – ответ получился не очень уверенным – со своими бредовыми снами почти забыл, что было в прошлый раз.

Она засмеялась, и резко повернувшись, прижалась к нему.

– Тогда я просто не могла. У меня были месячные, а это не всем нравится.

Дима подумал, что ему ни к чему знать такие подробности – важно, что он снова чувствовал себя человеком, и этому человеку было очень хорошо.

– Пойдем, покурим, – предложила Ира. Дима потянулся за разбросанной по полу одеждой, – зачем она тебе? Разве в доме есть еще кто-то? – Ира коснулась его всем телом, и от этого прикосновения Дима почувствовал, как ему передался импульс – импульс желания. Он вновь прижал ее к себе.

– Осторожно, раздавишь!..

Наконец они все же выползли на кухню. Дима впервые ощутил, как прекрасно чувствовать себя без одежды, как обостряется при этом восприятие. Потянул Иру за руку, и она плюхнулась к нему на колени, доверчиво улыбаясь. Курили они молча, выпуская дым в разные стороны. Дима украдкой разглядывал ее тело, и ему нравились родинки на левой груди и около пупка, плоский живот, худые бедра… На плече увидел два небольших синяка.

– А это откуда? – поинтересовался он.

– Так… ерунда, – она жадно затянулась сигаретой.

– Что значит, ерунда? – Дима зацепился за тему, так как к разговору о любви не чувствовал себя готовым, да и зачем его начинать, если никто этого не требует?.. – это синяк, – уточнил он.

– Разве?.. – она легко встала, и когда повернулась спиной, Дима увидел на правой ягодице огромное черное пятно.

– Господи, а это что?!..

– Если тебе так интересно, – она отстранилась, глядя ему в глаза, – это называется «пинок под зад», с которым я сегодня вылетела из дома. (Дима молчал, лишь моргая широко раскрытыми глазами. Он не был готов к такому повороту событий и не знал, что говорят в таких случаях). Я ж предупреждала, что тебе это не нужно, – она взлохматила Димины волосы, – не бойся, я не прошусь к тебе жить. Я сама решу свои проблемы. Ты меня еще не знаешь… а пинок был хорош! Я чуть в дверь головой не впилилась. Как раз туфли обувала… Скотина…

Видя, что Дима окончательно растерялся, она прильнула к его груди. Он чувствовал ее губы, а, главное, язык, который выделывал что-то неописуемое. Потом Ира медленно опустилась на колени, при этом лицо ее ползло все ниже и ниже… Дима никогда не участвовал ни в чем подобном. Чтоб таким занималась целомудренная и правильная Валя, было даже невозможно представить!..

Наконец Ире, то ли надоело, то ли она устала, но поднявшись с колен, она присела рядом.

– Ты не думай ни о чем, – сказала она, – это мои проблемы, и мне их решать.

– Я и не думаю. Мне просто хорошо. А проблемы будем решать вместе.

– Зачем тебе это? – Ира вздохнула, – у тебя своих хватает. Я ж не за тем пришла. Я просто соскучилась по ласке, по хорошему доброму мужчине и все.

– Ты останешься здесь, – твердо сказал Дима, хотя минуту назад даже не думал об этом.

– С чего бы это? У меня есть свой дом, и я не собираюсь убегать оттуда. Подумаешь, муженек решил повыпендриваться. Не волнуйся, я поставлю его на место.

– Я не волнуюсь, но ты останешься здесь, – в нем уже говорило не столько желание действительно оставить ее, сколько упрямство самца, которому не хотят подчиняться. Если б она вдруг сказала: «да, я останусь с тобой навсегда», он бы, наверное, растерялся еще больше и не обрадовался такому решению.

– Что-то зябко, – Ира передернула плечами, – я оденусь.

Дима подумал, что, скорее всего, она не замерзла, а просто возникшая тема не слишком располагала к обнаженной натуре.

Через десять минут они уже чинно сидели на кухне и беседовали, как старые друзья. Беседовали о жизни, об Олеге, о Вале; тут Дима вспомнил, что за сегодняшний день выпил всего лишь чашку чая, и они вместе приготовили ужин. Потом сели за стол, как настоящая семейная пара. Диме усмехнулся, и Ира заметила это.

– Чего смеешься? Мы похожи на чету в преддверии серебряной свадьбы, да? Ты сейчас пойдешь смотреть телевизор, а я буду мыть посуду, так? Ты над этим смеешься?

– Да нет… – Диме стало неприятно, что она так точно угадала его мысли.

– Вот, именно поэтому я и не буду у тебя жить. Я могу переночевать, и одну ночь, и две, но жить не буду. Так нам обоим будет лучше, согласен?

– Согласен, – ответил Дима, не задумываясь.

– Ну вот, и закрыли вопрос, – она вздохнула. (Дима не понял, то ли с сожалением, то ли с облегчением), – а теперь я поеду домой.

– Почему?

– Потому что нельзя показывать этому ублюдку, будто я боюсь его. Вы ж все, мужики, нападаете на тех, кто вас боится. Как собаки. А мы, как кошки. Мы можем блудить, где угодно, но за свой дом бьемся до конца, – она встала, – посуду помыть?

– Я сам помою.

Услышав в голосе обиду, Ира подошла и обняла Диму.

– Не сердись. Я уже готовлюсь – завожусь потихоньку, так что не обращай внимания. Мне было очень хорошо. Я приду еще… может, завтра или… короче, как получится.

– Ты точно не хочешь, чтоб я пошел с тобой? – он снова усадил Иру к себе на колени.

– С большим черным пистолетом? – она засмеялась, – нет, не хочу. Но если потребуется помощь, я позвоню. Попробуй, только не спаси меня!.. – она погрозила пальцем.

– Спасу, ты же знаешь.

– Откуда мне это знать? – высвободившись, Ира направилась в коридор.

Только выйдя следом, Дима заметил, что уже стемнело, и на улице вспыхнули фонари, а на небе звезды. Они стояли на крыльце, целуясь самозабвенно, как школьники, не пробовавшие других вариантов близости.

– Может, все-таки останешься? – спросил Дима.

– Не сегодня. Сегодня мне обязательно надо появиться дома, – она последний раз чмокнула его в щеку, и заспешила по дорожке, шурша опавшей листвой.

Через минуту ее силуэт растворился в темноте, и Дима услышал, как хлопнула калитка. Он остался один, вдыхая свежий ночной воздух. В дом возвращаться не хотелось. Он сел на скамейку и задумался, что это было? Что должно последовать дальше, и может ли оно повлиять на его жизнь?

На улице становилось холодно и в дом все-таки пришлось вернуться. Если вне его все казалось свободным и спокойным, то при свете люстр, открытые в темноту окна выглядели, если не зловеще, то, по крайней мере, вызывали чувство тревоги и незащищенности. Он быстро стал закрывать их, пока вновь не оказался в окружении блестящих стекол, прочных стен и массивных ободранных дверей. Вновь пространство наполнилось тишиной, и медленно стала возвращаться атмосфера дома, которую Дима не ощущал как запах – просто исчезла прелесть неожиданно возникшей женщины и свежего осеннего сада.

Часы показывали десять. Он помыл посуду, убрал в холодильник остатки ужина и, в раздумье, остановился. Больше делать было нечего. Зайдя в комнату, робко, словно стесняясь самого себя, наклонился к подушке, пахнувшей ею. Не духами, а, именно, ею, и этот запах был гораздо притягательнее любой парфюмерии. Дима разделся и лег, обхватив подушку руками. Он пытался вновь представить то, что происходило здесь час назад, но картинка не складывалась, остался только чарующий аромат и какое-то всеобъемлющее воспоминание, не делящееся на слуховое и зрительное. Это была новая аура, повисшая конкретно над его постелью.

Сначала он просто наслаждался ею в сладостной истоме, потом глаза стали медленно закрываться. Он не сопротивлялся, надеясь, что воспоминание явится во сне, но тут, к своему ужасу, почувствовал знакомый запах перегретой травы, пыли, услышал стрекотанье кузнечиков и птичью трель где-то высоко-высоко. Вырваться оттуда он был не в состоянии.

…Дима лежал на земле, и сухая травинка больно колола щеку. С трудом повернувшись, почувствовал во всем теле, то ли слабость, то ли усталость. А еще он был мокрый с головы до ног и пахло от него тиной и еще чем-то, ассоциировавшимся с болотом. Первая мысль возникла о том, что партия проиграна. Но тогда, что он снова делает здесь? Сон ведь должен закончиться. Неужели ему предстоит начать новую партию, и так до бесконечности, пока он окончательно не сойдет с ума?

Тяжело поднялся и пошатываясь, двинулся к шахматному столику. К его удивлению на нем еще оставались две белые фигуры: король и ферзь. У черных ферзя не было, зато сохранился конь, ладья, два слона и четыре пешки, неудержимо рвущиеся в ферзи. Дима понимал, что сопротивление бесполезно, поэтому ему хотелось лишь одного – быстрее проиграть и проснуться. Но стоило ему протянуть руку, чтоб положить своего короля на доску, как сзади, где только что никого не было, раздался тревожный голос:

– Не делайте этого, Ваше Величество!

Дима обернулся. Перед ним стояла его генерал. Она не улыбалась, как обычно, а была серьезна и сосредоточена. Дима вдруг решил, что она ему кого-то напоминает. Сколько ночей они общались, но такого чувства не возникало ни разу.

– Почему? – спросил он.

– Это будет неправильное решение, Ваше Величество, ведь мы должны выиграть.

– Почему обязательно мы должны выиграть?

– Потому что только так Вы избавитесь от всего этого.

– Но ее невозможно выиграть…

Генерал все-таки улыбнулась, но как-то безрадостно.

– Ваше Величество, ничего невозможного не бывает. Скажу честно, я оказалась здесь случайно. Я фигура из другой игры, но нельзя Вам было начинать партию без ферзя. Вам и так собирали армию из разных комплектов, поэтому она и получилась такой, мягко говоря, странной. Вы с самого начала видели, что никакой я не ферзь. Настоящего ферзя потеряли много лет назад. Но Вы доверили мне командование, и теперь я должна оправдать доверие. Я должна выиграть, хотя и не люблю использовать собственные методы. Я ж говорила, моя игра совсем другая… – она вздохнула и одним движением сбросила плащ.

Дима остолбенел, потом отпрянул, а генерал стояла, наслаждаясь произведенным эффектом. Дима увидел знакомые родинки на левой груди и возле пупка, большие коричневые соски и даже два малюсеньких синяка на плече. Но голова… это была совсем другая голова с роскошными белыми волосами и лицом, в котором, хоть и угадывались знакомые черты, но это, вообще, не могло являться лицом обычной женщины!..

Когда генерал повернулась, и Дима увидел синяк на ягодице, то почти не удивился. Тело он признал. Хотел спросить про синяк, чтоб удостовериться окончательно, но не знал, как это сделать, а потом и вовсе забыл про него, потому что генерал неожиданно легла на живот, приподняв голову и руки. Ноги были выпрямлены, носки оттянуты; тело ее напряглось и… стало менять форму. Оно удлинялось, обретая при этом серебристый цвет; ноги срослись, образуя, совместно с туловищем, нечто сигарообразное, заканчивающееся угловатым профилем там, где раньше располагались ступни. Одновременно заострились и исчезли кисти рук, а сами руки раскрылись в правильные треугольники, захватив пространство до самой талии.

Ее тело, меняя женскую красоту на непередаваемую красоту геометрических линий, постепенно превращалось в фюзеляж самолета, и только голова не изменилась, не стала заостренным носом с антенной – она продолжала оставаться женской. Из ее глаз выкатились две слезинки, говорившие о том, насколько мучительно происходит превращение, но, в конце концов, самолет встал на шасси (наблюдая за лицом, Дима не заметил, откуда они взялись). Когда превращение завершилось, «самолет» повернул голову и улыбнулся.

– Я не хотела этого делать, ведь моя игра умнее примитивных шахмат, но теперь-то ты видишь, что мы можем победить? – она очень естественно перешла на «ты», и Дима сразу перестал чувствовать себя Королем и вершителем судеб своей армии, – пока я расправлюсь с ними, иди по тропинке. Сам поймешь, когда надо остановиться.

Дима повернул голову и, действительно, увидел тропинку, ведущую вглубь леса. Он был готов поклясться, что еще вчера ее не было. Самолет же тем временем выплюнул языки пламени, от которых трава вспыхнула почти невидимым в солнечном свете огнем. Огонь побежал в разные стороны, оставляя за собой черную выжженную землю, а самолет с ревом взмыл в небо. Дима видел, как он резко поднимался над лесом, и одновременно близко-близко видел лицо. Он не мог понять, как это происходит, но во сне бывает слишком много странного, чтоб задумываться о подобной мелочи, тем более, огонь уже начал подбираться к его босым ступням. Дима бросился к тропинке.

Он бежал, спотыкаясь о корни, падая, вновь поднимаясь, пытаясь закрыться от хлеставших по лицу веток, а перед глазами оставался самолет, который несся высоко в небе. Он видел его улыбающееся лицо, развивающиеся волосы, становящиеся все длиннее, и незаметно перерастающие в белый шлейф отработанных газов. Вдруг из самолета стали со свистом сыпаться бомбы. Дима слышал их разрывы, слышал крики и стоны, но самолет продолжал улыбаться!..

Зрелище выглядело настолько жутко, что никакие лошадиные морды и разорванные солдаты, не могли с ним сравниться; и в то же время, оно завораживало – Дима даже не смел моргнуть, боясь упустить хоть одно мгновение этого чуда.

Самолет заложил вираж, направляясь в Димину сторону, поэтому пришлось оторвать взгляд от неба, чтоб найти укрытие от смертоносного дождя. Дима понял, что оказался возле странного дома, от которого вчера стартовал вместе с птицей. Остановился на опушке, перевел дыхание и увидел, как по краю поляны бежит человек в форме; бежит, петляя и спотыкаясь, закрывая голову руками. Это был Черный Король, но сейчас он совсем не походил на короля – один погон оторван, мундир выпачкан в рыжую глину, на рукаве темное пятно… Наверное, он был ранен, потерял много крови, поэтому и бежал так медленно и неуклюже. Он бежал к дому.

Дима вновь увидел самолет. От него оторвалась последняя бомба, которая врезалась в дом, превратив его в руины, и тут же лицо самолета стало покрываться перьями; волосы исчезли в газовом шлейфе – мгновение и орлиная голова с красным немигающим глазом хищно приоткрыла клюв, демонстрируя тонкий желтый язык.

Самолет сложил крылья и спикировав прямо на Черного Короля, ударил его в голову. Король рухнул в дверной проем разрушенного дома. Теперь он лежал без движения, лицом вниз, а самолет взмыл в небо и растаял. Сколько Дима не пытался вновь приблизить его своим мысленным взором, ничего не получалось. Он исчез навсегда.

Наступила такая тишина, что умолкли даже звуки леса – мертвая тишина. Дима смотрел на неподвижную фигуру Короля. Вновь вернулась первоначальная мысль, что он знает этого человека, но не видя лица, не мог вспомнить. Осторожно пошел к телу, и остановился. Теперь он мог разглядеть, что среди руин валялось еще несколько изуродованных трупов, но они почему-то его не интересовали – все внимание было приковано только к одной фигуре, лежащей перед ним. Наклонился и перевернул его бездыханное тело!..

Но лицо оказалось совершенно незнакомым. Это так обескуражило Диму, что он тупо смотрел в светлые, чуть выпученные глаза, в которых застыл ужас; небритые щеки, волосы темные, выпачканные при падении кирпичной пылью, свежая царапина на лбу. Он абсолютно точно не знал этого человека, но продолжал вглядываться, пытаясь что-то отыскать внутри, за маской смерти, однако ничего не помогало. Разочарованный, не понимая смысла всего этого кошмара, он отошел на несколько шагов, обернулся… и четко увидел фотографию из альбома! Первую фотографию серии «Постройка дома», где на переднем плане лежал румынский офицер; оказывается, он что-то сжимал в руке.

Дима разжал еще не успевшие окоченеть пальцы и увидел шкатулку – ту самую, что теперь валялась на подоконнике. Еще раз взглянул в лицо офицера, стараясь запомнить черты, но оно уже превратилось в такое же неясное пятно, как и на снимке. Перед глазами все поплыло. Дима почувствовал, что теряет ориентацию, но зато внезапно обрел ощущение мягкости подушки и гладкость простыни…

Невдалеке залаяла собака. …Это Рекс, – подумал Дима. Пошевелился. Ничего не ныло и не болело. Он сладко потянулся, прикрыв глаза, и тут же перед ними возникла манящая улыбка женщины-птицы-самолета, и бомбы, бомбы, бомбы… В душе поднялся какой-то мистический ужас. Несмотря на то, что теперь-то он точно знал – это даже не сон, а плод его воображения. Вскочив, Дима включил свет. Видение пропало, но осталось неровное дыхание и легкая дрожь в коленях.

Вышел на кухню. Шкатулка лежала рядом с часами, показывавшими четыре утра. Взяв ее, он вернулся в комнату. Достал фотографию. Сомнений быть не могло – он только что был там. Теперь он смог различить и царапину на лбу офицера. Оставалось лишь понять, что все это могло значить…

* * *

Ира ехала домой, хотя возвращаться туда ей не хотелось. При этом она не думала о Диме и о том, что ее сегодняшний шаг может быть началом каких-то новых отношений. Ее переполняло лишь удовлетворение от наконец-то состоявшейся мести. Ее распирало от гордости, что она сделала это, и теперь может смотреть в глаза Олегу, не чувствуя себя униженной и оскорбленной – теперь они квиты! Очень хотелось поделиться с ним этой информацией, но Ира боялась, что он не будет слушать ее откровения, а просто заедет в ухо, и вновь они окажутся не в равных позициях – снова она станет догоняющей.

Нет, конечно, ничего она и не скажет, но одно то, что она сама знала обо всем, переполняло чувством собственной значимости и внутреннего ликования.

Наверное, победное настроение читалось на ее лице, потому что водитель спросил:

– Хороший денек выдался, да?

– Хороший, – ей захотелось и с ним поделиться тем, что наконец-то нашла человека, с которым смогла просто и естественно изменить мужу.

Конечно, шоферу она тоже ничего не скажет, потому что мужчина всегда принимает сторону мужчины, независимо от того, прав тот или нет. Но это даже не важно, чью сторону он бы принял. Главное, Ира помнила, как пахнет ее новая постель, и знала, где она находится – это служило доказательством того, что ничего не придумано (как бывало множество раз), а свершилось! И ей понравилось то, что она сделала – не нужна, оказывается, никакая любовь! Любовь – это выдумка, чтоб примирить неизвестно кем выдуманные нормы морали с нормальными физиологическими потребностями. А если их не надо мирить? Если мы уже перешли границу? Тогда все должно быть так, как сегодня, и она уже точно знала, что повторит это еще много раз.

Машина остановилась у подъезда. Ира вышла, подняла голову. В окне горел свет, и это ее расстроило – она надеялась оказаться дома раньше Олега, а теперь он может просто не пустить ее. Поднявшись на свой этаж, Ира попыталась открыть дверь, но, как и предполагала, с внутренней стороны торчал ключ. Пришлось держать кнопку звонка, пока за дверью не послышались шаги. Дверь приоткрылась, но Олег не вышел.

– Тебе чего? – спросил он, продолжая стоять на пороге, – я ж предупреждал, чтоб ты выматывалась отсюда.

– Я здесь живу, – ответила Ира твердо, несмотря на то, что радостное чувство отмщения улетучилось (нет, все-таки униженной и оскорбленной продолжала оставаться, именно, она).

– Больше ты здесь не живешь. Квартира эта моя…

– Но я прописана в ней и имею право!..

– Никаких прав ты не имеешь. Я узнавал у адвоката. Однокомнатная «хрущевка» не делится, а, насчет права здесь проживать, так я посмотрю, как ты им воспользуешься. Заходи, если хочешь, – он распахнул дверь, – не стесняйся. Правда, спать тебе придется на кухне.

Ира вошла, оттолкнув мужа. Особенно ее возмутило сообщение об адвокате – значит, он уже давно готовился к этому шагу. …Сволочь… сам ты будет спать в ванной!.. Дверь в комнату оказалась закрыта. Ира с силой пнула ее… на постели, прикрывшись простыней, сидела испуганная девушка.

– Ты кто такая?!.. – Ира обернулась – Олег стоял позади и ухмылялся, – я думала, тебе одной Люськи хватает, а ты уже всех блядей в дом тащишь!

– Ну, Люська не предел мечтаний, – Олег развел руками.

– А это предел?!.. – Ира сделала шаг и сдернула с девушки простыню. Та осталась совершенно голой – вся маленькая и худенькая, обхватившая колени руками. То ли от холода, то ли под Ириным взглядом, ее кожа покрылась мурашками, – это, точно, предел!.. А ну-ка, вставай и убирайся, пока я тебя за волосы не вытащила!..

Девушка вскочила, но голос Олега остановил ее.

– Светик, кого ты слушаешь? Это ж соседка. Не обращай внимания. А будет дебоширить, я ее саму выкину на улицу.

– Кого ты собрался выкинуть?!.. Меня?!.. – щеки Иры покраснели от гнева; глаза горели, ноздри раздувались…

– А ты ничего, когда такая… эмоциональная, – заметил Олег так, словно анализировал сцену из мелодрамы, а не решал судьбу собственной семьи, – в тебе, оказывается, что-то есть… а знаешь?.. Давай, раздевайся – займемся сексом втроем; класс, да?

Ира на секунду представила себе эту картину, и секунды оказалось вполне достаточно. Размахнувшись, она отвесила Олегу такую пощечину, что его голова резко дернулась в сторону, а на лице остался багровеющий след.

– Ах, ты, сука… – прошипел он, потирая щеку.

Ира увидела в его глазах выражение, которое помнила с тех пор, когда Олег дрался с ее прежними кавалерами, и выражение это не предвещало ничего хорошего. Ире сделалось страшно, но отступать было некуда – позади диван, окно и еще этот «Светик»… или как ее там!..

– Ударь, попробуй! – больше Ире ничего не оставалось, как пытаться проявлять стойкость, а Олег опустил руки и рассмеялся.

– Я что, совсем идиот? Чтоб завтра ты с побитой мордой пошла писать заяву? Не выйдет!

Не успела Ира обрадоваться, что он все-таки не посмеет ее тронуть, как Олег одним движением рванул на ней блузку так, что пуговицы посыпались на пол.

– О, как! – воскликнул он, – давно ли ты перестала носить белье?.. (Ира остолбенела от такой наглости) Светик, помоги-ка соседке снять блузон, а то ей жарко.

Ира обернулась. Она не заметила, как «Светик» вновь набросила на себя простыню, и теперь стояла, прижавшись к стене. У нее было такое испуганное лицо, что Ира поняла – эту шлюшку опасаться не стоит.

– Ну, так что, соседка? Не стесняйся…

Ира не дала ему договорить очередную гадость, но и сама не нашла подходящих слов – вплескивая скопившуюся злость, она попыталась ударить его, но Олег ловко поймал ее ногу.

– И что мы теперь будем делать? Прыгать на одной ножке, да?.. Цып-цып… – он потянул ее за собой, и Ира вынуждена была прыгать, – вот, как ловко-то у нас получается!..

– Отпусти, сволочь!

– Не «сволочь», а «пожалуйста».

– Сволочь! Мерзкая, подлая сволочь!.. – Ира задыхалась в бессильной ярости, но, кроме проклятий, ничего не могла сделать в таком положении.

– Видишь, Светик, с какой грубиянкой и истеричкой я вынужден был жить?.. – Олег неожиданно оттолкнул Иру, и та упала, едва успев схватиться за край дивана (и без того короткая юбка задралась, оставшаяся без пуговиц блузка, обнажила грудь…) – кто-то тут о блядях говорил… – Олег вздохнул, – короче, бери матрац и стели себе на кухне, понятно?

Более глупо Ира не чувствовала себя никогда в жизни. Она думала, зачем, вообще, приехала сюда. Неужели надеялась, что сможет решить проблемы с такой скотиной?.. И как же теперь выпутываться из всего этого?..

– Я уйду, – выдавила Ира, хотя даже не представляла, куда конкретно собирается.

– Никуда ты не уйдешь, – Олег демонстративно взял ключи, которые она по привычке бросила в коридоре, и сунул в карман, – а на всякий случай, еще вот так, – он рванул телефонный провод, – я разрешаю тебе остаться, но никаких прав это тебе не дает. Одно неправильное слово, и мы будем говорить по-другому.

– Я хочу уйти, – повторила Ира.

– Нет, ты говорила, что хочет остаться, да, Светик?

– Говорила, – промямлила та.

– Вот! Поэтому живи, но я буду тебя воспитывать, поняла?

– Я, наверное, пойду? – сказала Светик, не найдя себе роли в этой мизансцене.

– Вот-те, нате, – Олег удивленно наморщил лоб, – ты тоже никуда не пойдешь!

– Олежек, я матери сказала, что приду ночевать. Мне надо…

– Можешь позвонить ей.

– Как? Ты же сам телефон оборвал, – Светик покраснела.

– О, черт!..

Ира видела, что поведение Олега стало более-менее адекватным, и решила предпринять еще одну попытку. Может, он все-таки отпустит ее и останется здесь со своим «Светиком»?..

– Олег, пожалуйста…

– А ты марш на кухню! Спать! Тебя не спрашивают!

Значит, в отношении нее ничего не изменилось… Поднявшись с пола и поправив одежду, Ира поплелась на кухню. Встала у окна; закурила, глядя на огоньки, мерцавшие сквозь ветки росшего под самым окном тополя. Сколько раз она курила, глядя на этот тополь!..

Сейчас, находясь в одиночестве, она могла относительно трезво оценить ситуацию. Перед ней стояли две глобальные задачи – как вырваться отсюда и куда идти потом, причем, решение первой не имело смысла без решения второй. К сожалению, у нее не было знакомых, которые могли б приютить ее больше, чем на день-два, и, видимо, из-за свежести впечатлений на ум приходил только Дима. …Конечно, он приглашал остаться на ночь, но ведь не навсегда!.. А если он откажет, то останется только кинуться из окна или идти бомжевать по подвалам… Но у него столько места!.. А если снять у него комнату? В долг. За реальные деньги моей зарплаты, конечно, не хватит… но ведь с ним можно будет договориться… в конце концов, я совсем не против расплачиваться «натурой» – отработаю… Ей хотелось верить, что таким образом решалась проблема номер два и можно поскорее перейти к проблеме номер один.

В это время вспыхнул свет, и в дверях появился Олег.

– Я же сказал спать, а ты стоишь, куришь. Курят только шлюхи! С сегодняшнего дня я запрещаю тебе курить!.. Чего стоишь? Спать, быстро!

– Может, достанешь матрац с антресолей? – тихо попросила Ира, стараясь не злить мужа.

– Я?!.. Бери стул и лезь! У нас самообслуживание.

Ира смотрела на Олега, не понимая, что происходит. Да, в последнее время он не отличался нежностью; да, он спал с другими женщинами, не скрывая этого; да, иногда издевался над ней, но никогда не был так откровенно жесток.

– Олег… – начала она.

– Так-с… – Олег привалился спиной к косяку, – похоже слов мы не понимаем. Ну, ничего, для этого есть свои решения. Знаешь, мой дед говорил, что строптивую жену надо пороть, как минимум, раз в неделю, а я тебя еще ни разу пальцем не тронул. Быстро лезь, и чтоб через пять минут была в постели! Считаю до трех! Раз… – его взгляд выражал полное удовлетворение и довольство собой.

…Он же сумасшедший, – подумала Ира, – может, потому его и не взяли на вторую СП, а не потому, что он выпил перед комиссией?.. Она подставила стул, но даже встав на цыпочки, только шарила в пустоте.

– Я не достаю, – Ира виновато повернулась и увидела, что за это время в руке Олега появился широкий флотский ремень, который он хранил, как память о чем-то.

– Два… – произнес он, намотав его на руку так, что тусклая квадратная бляха свесилась вниз, – ох, кто-то сейчас получит!..

Ира подпрыгнула и все-таки сумела ухватиться за край; с трудом стащила матрац вниз.

– Все ведь можешь, если захочешь, – он ушел в комнату, бросив на ходу, – через пять минут зайду, проверю.

Ира заволокла матрац в кухню. Отодвинув стол к газовой плите, постелила постель, но раздеваться не решилась – неизвестно еще, чем закончится эта ночь; свернулась калачиком под крошечным одеялом, на котором обычно гладила белье.

Из-за стены сначала доносились неразборчивые голоса, потом хлопнула дверь и стало тихо. Ира решила, что Олег мог пойти провожать Светика и за это время можно попытаться что-нибудь предпринять – например, подсоединить телефон.

Она встала и вышла в коридор. В комнате горел свет, и на диване сидел Олег…

– Три, – будто выплюнул он.

Ира не знала, что ей делать – плакать, смеяться, прятаться или кинуться на него драться. Она застыла на пороге. …Как же, пойдет он кого-то провожать!..

– Слышишь, «три», – повторил он.

– Не сходи с ума, пожалуйста, – попросила Ира, чувствуя, что голос его не излучает ненависть, как полчаса назад. Одно пугало – на столе стоял стакан и початая бутылка водки, которая могла все вернуть в прежнее состояние.

– Ладно, не «три», – милостиво согласился Олег, – садись.

Ира опустилась на краешек стула и с ужасом наблюдала, как он наливает водку.

– Ну, есть ли у тебя мужик? – он оторвал взгляд от стакана.

– Какой мужик?..

– Который тебя трахает. Я ж тебя сколько не трогал? Что ж ты, так и живешь?

Ира подумала, какой же была дурой, когда считала, что сумела отомстить за свои унижения. Происходившее днем, показалось ей невинной детской шалостью.

– Никто меня не трахает, – ответила она потерянно.

– И тот, который Дима?

– Нет, – Ира почувствовала, что краснеет.

– Да ладно, я ж вижу, – Олег усмехнулся, – я все вижу. Сучка ты помойная, – он выпил, занюхал рукавом и закурил, – значит, никто, да?.. (Ира молчала, опустив голову) В таком случае, я тебя сейчас трахну. Ты ж, наверное, соскучилась?

– А ты сможешь после Светика? – спросила она с издевкой, и тут же поняла всю неуместность этой фразы в сложившейся ситуации. Она даже зажмурилась, но взрыва агрессии не последовало. Олег только удивленно вытаращил глаза.

– Всегда знал, что ты сучка, но чтоб такая!.. – он покачал головой, – кстати, ты мне очень понравилась, когда бросалась на Светку. Сразу столько огня, столько экспрессии!.. Но зря ты ее обзывала. Она незамужняя девка и может делать все, что захочет… в отличие от тебя. Ну, что молчишь? Давай, кинься на меня! Ты в гневе такая сексуальная…. я сразу хочу тебя.

– Я не буду на тебя кидаться, – Ира посмотрела в его поплывшие глаза.

– Не будешь?.. Ну и ладно… все равно, снимай трусы. Я тебя трахать буду (От столь резкого поворота событий Ира вздрогнула и выпрямилась на стуле). Что смотришь? Ты мне жена или нет? Жена! Могу я поиметь свою жену? Даже обязан!

– Нет, но…

– Что, нет? Не обязан? Хорошо, тогда у меня просто есть такое желание, – Олег подошел, взял ее за волосы, повернув к себе лицом. Ира смотрела на него в оцепенении, как на нечто ужасное, но неотвратимое. Она б могла царапаться, кусаться, но боялась, что это только сильнее раззадорит его, – вот, видишь, какая ты стала покладистая. А если б я начал воспитывать тебя раньше, глядишь, все б по-другому сложилось в нашей жизни.

– А разве я была не покладистой? – Ира, как могла, стараясь беседой успокоить его инстинкты, но ничего не получилось.

– Если ты покладистая, раздевайся!

– Я не хочу.

– А говоришь, покладистая, – Олег вздохнул, – видно, все-таки ласкового обращения ты не понимаешь, – не отпуская Иру, он потянулся к валявшемуся на диване ремню, – эх, дедушка, как ты был прав!..

– Хватит дурить. Не хочешь жить со мной – отпусти.

– Отпустить? И куда ты пойдешь? Мужика, говоришь, у тебя нет. Подружки твои – тьфу! Они подружки только языком почесать. Тем более, ты ж не знаешь – я перетрахал половину из них. Что ты собираешься делать? Живи здесь, и если будешь паинькой, я попробую с тобой хорошо обращаться, – не дожидаясь ответа, Олег дернул так, что вырвал клок волос.

– Идиот!.. – заорала Ира, упав со стула. Слезы сами собой покатились из глаз, – я милицию вызову… – всхлипнула она.

– А давай!.. – Олег расхохотался, – они полярников уважают. Классная групповуха получится!..

Ира замолчала, зная, что он, действительно, выпивал с некоторыми из ментов, и они даже бывали у них дома.

– Так-то лучше… – Олег наклонился над свернувшейся калачиком женой. Ира инстинктивно прикрыла руками голову, но не угадала с объектом атаки, потому что он грубо задрал ей юбку, – запомни, ласточка моя, теперь я буду пороть тебя раз в неделю, а потом трахать, и заживем мы долго и счастливо.

…Он же маньяк!..С ним нельзя ничего решать – его можно только убить!.. Эта мысль была настолько естественной, виденной в десятках триллеров, что Ира уже не думала ни о чем, кроме ее реализации. Она даже не сопротивлялась, когда Олег швырнул ее на диван лицом вниз.

– Ну, дергайся! А то вечно – ни рыба, ни мясо…

– Не дождешься! – Ира попыталась встать, но Олег придавил ее коленом, как мешок с картошкой, – пусти, тварь! Позвоночник сломаешь!..

– Ничего я тебе ломать не буду, – он засмеялся, – начнем с малого – скажи, я, маленькая шлюшка.

– Пошел ты!.. – возмутилась Ира, – отпусти немедленно!

– Ну, сама напросилась…

Когда в ее «пятую точку» врезалась медная бляха, Ира заорала так, что наверняка услышали все соседи, но она-то знала – никто из них никогда не станет связываться с ее мужем.

– Хватит!.. Псих!..

Ира чувствовала, как раз за разом обжигающая волна прокатывается по телу, вклиниваясь в сознание, и оно, то требовало, то умоляло прекратить пытку.

– Я – маленькая шлюшка… – проскулила Ира, глотая слезы.

– Так, а теперь скажи – я буду хорошей девочкой.

– Я буду хорошей девочкой… – как она ненавидела себя за эти слова!.. Но понимала, что иначе Олег может просто забить ее до смерти, и лишь утром, протрезвев, осознать, что наделал. Правда, ей это будет уже не важно.

– То-то же, – он развернул ее и принялся стягивать трусики.

– Нет! – Ира судорожно вцепилась в них.

– Как, нет? Ты ж хорошея девочка или мне послышалось?

Олегу так и не удалось разжать ее руки, но лопнули гнилые китайские нитки. Больше Ира не сопротивлялась, поняв, что ничего не сможет сделать, пока он не исполнит всех своих садистских планов. Только потом он, возможно, оставит ее в покое, и чем быстрее это произойдет, тем лучше. Раздвинув ноги, она прикусила губу и закрыла глаза.

Ире казалось, что насиловали ее несколько часов, и когда Олег наконец поднялся, сил у нее не осталось. Он же застегнул джинсы и подойдя к столу, налил водки; посмотрел на лежавшую неподвижно жену.

– Думаю, все у нас будет хорошо, – он поднял стакан, – а теперь, марш спать!

Ира знала – приказ надо исполнять, поэтому с трудом поднялась – казалось, болело все, что могло болеть, и только в коридоре стала возвращаться способность мыслить. Она остановилась перед ванной. Надо было немедленно смыть последствия всей этой гнусности.

…А если шум воды навеет ему очередную фантазию?.. Хотя хуже уже не будет… – она закрыла дверь на задвижку и пустила воду. Из зеркала на нее смотрело жуткое опухшее лицо с красными глазами и размазанной косметикой; два синяка на руках, разорванная блузка и перевернутая застежкой вперед юбка дополняли картину. Но это были еще цветочки – раздевшись, Ира увидела кровоподтеки на ногах, на ягодицах, плюс болел весь низ живота… Она заплакала – никто еще никогда не подвергал ее насилию и таким унижениям.

В себя Ира приходила долго, и, слава богу, никто не ломился в тонкую, чисто символическую дверь. Она могла б стоять под теплыми струями до самого утра, но, в соответствии с графиком, вода резко закончилась. Надо было выходить – выходить туда, где ее могло ждать все, что угодно.

Ира приоткрыла дверь и на цыпочках прошла в коридор. В комнате по-прежнему горел свет. Она осторожно заглянула внутрь – Олег спал на диване, не раздеваясь, запрокинув голову, и одна рука его свешивалась до пола. Бутылка была пуста. Иру охватило дикое волнение. Теперь она стала хозяйкой положения и могла мстить, сколько хотела и каким угодно способом.

Мысль об убийстве оказалась самой простой и естественной. Ира прокралась на кухню, взяла большой нож для мяса и вернулась. Она стояла над распростертым телом, не мигая глядя на вызывающе аппетитный бугор кадыка, и думала, как оттуда хлынет кровь. Уже подняла нож, сжав его двумя руками, как это делают в кино. Примерилась, но трезвый внутренний голос тут же принялся монотонно объяснять, что она станет главной подозреваемой, что Светик – свидетель и других нет, к тому же, отпечатки пальцев… Другой голос, радостно возбужденный, говорил, что после перенесенного любой суд ее оправдает – главное, отомстить, а остальное потом…

Пока голоса выясняли отношения, Ира вдруг поняла, что суд здесь ни при чем – просто она не в состоянии убить человека, даже вызвав все жуткие воспоминание Ее тело и так все помнило, но сознание отказывалось отдать приказ рукам, готовым его исполнить. Вот, если б можно было на какое-то время подвесить его за член, и долго-долго мучить, пока он не почувствует то же, что чувствовала она, тогда другое дело, но, к сожалению, это невозможно. К тому же, если после этого он останется жив, то непременно убьет ее, где б она ни спряталась. Теперь она точно знала, что ее муж – сумасшедший, и это не метафора, а диагноз.

После того, как выяснилось, что убить она не способна, с плеч будто свалилась тяжесть – тяжесть не исполненного, но задуманного греха. Сознание начало работать четко и ясно, но в другом направлении – отсюда надо бежать, несмотря на то, что ночь, и денег у нее нет, и идти ей некуда. Она переоделась в джинсы и свитер, накинула ветровку; хотела собрать хоть какую-то одежду, но решила, что главное – достать ключ.

Затаив дыхание Ира подошла к спящему и произошло то, во что сначала она даже не могла поверить. Олег повернулся на бок, и ключ выпал из кармана, беззвучно опустившись на палас. Она долго смотрела на него, не решаясь взять. Потом схватила, сжала в руке. Очень хотелось поискать деньги, но она знала, что сбережений у мужа нет, а лезть в карман слишком рискованно. Да и неизвестно, остались ли они после свидания со Светиком.

Ира окинула взглядом комнату, понимая, что уходит отсюда навсегда. Ностальгии не было. Эта квартира являлась в ее жизни каким-то промежуточным этапом, как поезд, в котором можно доехать до определенной станции, выйти и забыть все – и лица проводников, и номер своего купе. Жаль только, что путешествие длилось так долго, а закончилось катастрофой.

Ира по миллиметру поворачивала ключ, пока замок не сработал. Бросив дверь открытой, она кинулась вниз, с ужасом ожидая услышать сверху грозный окрик. …Он убьет меня… он убьет меня… – пульсировало в мозгу, и тут же следовал совсем уж неутешительный вывод, – и ему ничего не будет, потому что он – сумасшедший…

К счастью, она благополучно выбралась на улицу и спряталась под деревом, чтобы перевести дыхание и успокоиться. Первая задача была решена. Ира решила, что без денег даже не будет пытаться остановить машину, чтоб для полноты ощущений ее не заставили еще и расплачиваться «натурой». Лучше было идти пешком, тем более, спешить все равно некуда. Будить Диму среди ночи ей казалось неудобным – какое ему дело до ее трагедий? Она сядет на скамейку (если, конечно, синяки позволят это сделать) и будет ждать утра. Еще раз взглянула в единственное на весь дом светящееся окно – окно ее бывшей квартиры, и пошла, стараясь держаться ближе к домам.

Вдалеке прогрохотал гром. Ира взглянула на небо – ни луны, ни звезд …знала б, уж зонтик-то могла б забрать…

Она уже добралась до центра города, когда первые тяжелые капли упали на асфальт. Облетевшие деревья не защищали, а пережидать дождь на остановке, ей показалось слишком опасно – …мало ли кто бродит по ночам?.. Надо идти!..

Ира представила, что впереди еще километров пять, а она уже промокла насквозь, и холодный ветер, шутя продувал мокрую ветровку. Словно цепляясь друг за друга, капли превращались в косые линии. Под фонарями они светились безжалостным холодом; в истерике бились об асфальт, но ветер вновь поднимал их, поэтому над улицей висела сплошная пелена воды, из которой раз или два выныривали заблудившиеся машины. В кроссовках хлюпала вода. Если б только в кроссовках!.. Вода была везде, но Ира продолжала упорно идти, иногда переходя на бег, пока ей в голову не пришла мысль, рушившая все планы – а если Димы нет дома?.. Она остановилась и заревела, дрожа и давясь слезами. Заметив ее одинокую фигуру, притормозила машина, но Ира шарахнулась в ближайший двор, и водитель, не остановившись, поехал дальше.

Когда она наконец-то добралась до заветной калитки, все предыдущие злоключения сегодняшнего дня, хотя и оставили гадостный осадок, но отдалились, как всегда отдаляются уже преодоленные трудности на фоне тех, что еще ждут тебя…

Ира осторожно вошла в сад и неожиданно подумала: …Наконец, я дома… я дома?!.. И увидела, что на кухне горит свет. Это было так радостно и удивительно, но, с другой стороны, может быть, он там не один и не захочет, чтоб ему мешали?.. Прокралась к окну и заглянула внутрь. Дима в трусах, с сигаретой в руке сидел на табуретке, и что-то вертел в руках, разглядывая со всех сторон. Она тихонько постучала, почти не чувствуя рук. Видела, как Дима встрепенулся и испуганно замер, но отступать было поздно. Постучала еще раз. Он осторожно подошел, долго смотрел на улицу, закрываясь от света. Это были мучительные минуты, но, в конце концов, его фигура исчезла.

– Ты с ума сошла! – он распахнул дверь.

Ира молча переступила порог, оперлась о притолоку, и обессилено сползла на пол. В доме было тепло, а больше ей ничего не требовалось. Вода стекала с нее, образуя в коридоре лужу. Дима быстро запер дверь, подхватил Иру на руки и понес в ванную. Когда зашумела вода, он принялся раздевать ее и с ужасом увидел следы Олегова «воспитания». …Господи! Садист!.. Понятно, что он выгнал ее, но зачем бить?.. Почему нельзя расстаться по-человечески… например, как мы с Валей?..

Ира только безвольно поднимала руки, переступала ногами, помогая ему таким образом. Она дрожала так, что нижняя челюсть прыгала, как у вышедшей на охоту кошки. Дима помог ей перешагнуть край ванны, и она благостно погрузилась в горячую воду, оставив на поверхности только глаза и нос; на лице появилась счастливая улыбка, хотя глаза оставались закрыты, и казалось, она спала. Может, так оно и было, потому что часы показывали пять утра.

Дима поддерживал ее голову, как купают новорожденных, хотя и не знал, что это делается, именно, так. Но наконец вода остыла, а Ирина кожа обрела естественный розовый цвет.

– Давай, тихонечко… – Дима помог ей вылезти, аккуратно вытер полотенцем, а Ира так и стояла с закрытыми глазами, лишь слабо улыбаясь, потом кашлянула.

…Только б не воспаление легких!.. Свалится еще тут… – согласно народному рецепту, налил рюмку водки. Ира покорно выпила, видимо, даже не поняв, что это было; легла и через минуту уже спала, укрывшись с головой одеялом. Ложиться самому в шесть утра не имело смысла. Дима сделал себе чай и вышел на крыльцо с дымящейся кружкой.

Дождь перестал, но темные тучи тяжело и неподвижно еще висели над землей. На ветках, плодами поздней осени, висели капли, дорожки превратились в дно глубоких луж. Похоже, за ночь выпало столько воды, что земля не успевала ее впитывать, зато воздух был свежим и прохладным. Дима с удовольствием вдыхал его и запивал горячим чаем. Голова казалась поразительно ясной. Все ночные кошмары, страхи и всепоглощающая апатия выглядели далеким прошлым, принадлежащим, возможно, даже не ему; вернее, он не мог представить, что это происходило с ним. Изменилась сама окружающая обстановка, но с чем это связано, Дима объяснить не мог. Несмотря на мрачную погоду, в доме стало как-то светлее. Или, может, он путал причину и следствие?.. Не его мироощущение изменилось от изменения ауры дома, а она изменилась от внезапной смены его настроения?..

…Это более верно, – решил Дима, – потому что у дома нет никакой своей ауры… Не задумываясь, он достал сигарету, но тут же сунул обратно в пачку, потому что во рту уже давно не проходила противная горечь. Остановившись у окна, уставился на унылый предрассветный пейзаж. …Надо чем-то заняться!..Ну да, я ж хотел открыть эту чертову шкатулку… Повертел ее в руках – пока он занимался с Ирой, ничего нового в ней не появилось …А если тупо долбануть по ней молотком, и решить все сразу?.. А вдруг пострадает то, что внутри? Вдруг это что-то ценное? Но что?.. Если шкатулка бабкина, возможно, там спрятана фамильная драгоценность (семья-то, похоже, была не простой!..). В таком виде она пронесла ее через революцию, войну… Или шкатулка все-таки принадлежит тому румыну, как подсказывал сон?.. Стоп!.. Сон – это фантазия! Она вполне могла связать воедино впечатления от старых вещей, фотографий, рассказов дочери Крапивина. Такой поток информации способен создать любую химеру, где и дом может оказаться живым и коты гуляют не сами по себе, а, выполняют миссию… Или лучше не трогать ее, и пусть все продолжается так, как оно шло до смерти бабки; до того, как я залез в запретный шкаф?..Это, конечно, выход, но где гарантия того, что мне не придется тогда начать новую шахматную партию, потом еще и еще, пока, либо не сойду с ума, либо все-таки не исполню… чего-то не исполню…А чего б я хотел больше – чтоб шкатулка оказалась бабкиной или румына?.. И не знал, как ответить. Наверное, больше всего он хотел просто открыть ее.

В это время во входной двери повернулся ключ. …И какой хрен принес ее в полвосьмого утра?.. – подумал Дима (ключ имелся только у Вали, поэтому никаких альтернатив не возникало. …Ну да, я ж сказал ей приехать сегодня… Он нехотя вышел навстречу.

– Привет, – Валя остановилась в ожидании – позовет ли он ее; обнимет или будет стоять памятником?..

Дима предпочел «стоять памятником». У него не возникло ни малейшего желания даже прикасаться к этой чужой женщине, с которой он не собирался знакомиться.

– Проходи, – сказал он, – тебе какой чемодан достать?

То, что в комнате спала Ира, которую жена наверняка увидит, его не волновало. Какая разница, что подумает чужая женщина? Это ее личное дело. Валя вздохнула, не дождавшись ласки, и стала разуваться. На ней были чужие брюки, чужая кофта, и выглядело все это довольно забавно.

– Видишь, в чем я хожу? – она поймала его насмешливый взгляд, – Танька приодела.

– Ей это удалось, – Дима принес из дальней комнаты большой пыльный чемодан – жесткий, с толстой старомодной ручкой; оставшийся с тех времен, когда дед с бабкой ездили на курорты, – другого нет. Извини.

– Я с ним не поеду, – Валя брезгливо сморщилась.

– Ты ж знаешь, что другого у нас нет.

– Тогда я сейчас переоденусь, а завтра возьму у Таньки нормальную большую сумку. Надеюсь, пакет, у тебя найдется? – Валя направилась в комнату, но Дима остановил ее.

– Там спит человек, – предупредил он, – и если ты разбудишь ее… – он придумывал угрозу, которую мог бы реально осуществить, но не придумал, – …это будет не в твоих интересах.

– Бедная. Всю ночь протрахаться – конечно, устанешь, – хотя слова прозвучали язвительно, Дима видел, что Валины глаза наполнились слезами. Ему не хотелось затевать перебранку, поэтому он лишь равнодушно пожал плечами.

– Какая тебе разница, чем мы занимались?

Когда Валя вошла в комнату, Ира спала. Согревшаяся и успокоившаяся, она безмятежно подсунула под щеку ладошку и улыбалась. Валя остановилась, разглядывая существо, занявшее ее законное место; повернулась к Диме, но тот стоял в дверях, красноречиво прижав палец к губам. Валя распахнула дверцу шкафа так, что та ударилась о батарею, и стала демонстративно двигать ящиками, делая вид, что не может чего-то найти.

Ира открыла глаза, зевнула, растерянно огляделась, не понимая, где находится. Увидела незнакомую женщину, нервно роющуюся в вещах. Вспомнила, как шла к Диме, но чтоб дошла?.. Этого она не помнила совершенно. …Да, был дождь. Да, я очень замерзла… но как я оказалась в этой постели? И где Дима?.. А кто эта женщина?.. Может, это вовсе не Димин дом? Нет, пожалуй, Димин…

Ира не успела привести мысли в порядок, потому что женщина повернулась, швырнув на пол какую-то яркую тряпку.

– Ты сучка! – крикнула она, не в силах сдерживать эмоции, – это мой муж! И моя постель, и мой дом! Я выкину тебя отсюда!

…Де жа вю… – подумала Ира, – теперь я понимаю, что это такое… После вчерашнего у нее не осталось сил бояться, тем не менее, она повыше натянула одеяло.

– Это моя жена, знакомься, – услышала она голос Димы, но его самого не увидела.

– Ты слышала, я – его жена! – Валя сделала шаг к постели.

– Да, моя жена, – подтвердил невозмутимый Димин голос, – у нас даже есть штамп в паспорте, но это ведь не значит, что собираюсь с ней жить.

Валя замерла с приоткрытым ртом, несколько раз судорожно схватила воздух и выскочила из комнаты, с такой силой хлопнув дверью, что из-под косяка отлетел кусочек штукатурки. Дима не бросился за ней, а, наоборот, вошел в комнату и улыбнулся; Ира же лишь испуганно моргала, не зная, что нужно сказать или сделать. Она ведь не хотела рушить ничью семью – она хотела пожить здесь в качестве квартирантки; заниматься любовью хотела, но не рушить семью!..

– Прости меня, – выдавила она.

– Ничего, – Дима махнул рукой, – ты сделала то, на что я никак не мог решиться, – он вышел.

С кухни послышались рыдания, переходящие в истерику. Диминого голоса совсем не было слышно, и Ира лежала, затаив дыхание, в ожидании решения «высшего кухонного суда».

Наконец, Дима вернулся. Не говоря ни слова, деловито подошел к шкафу, собрал на руку какие-то вещи и снова вышел. Ира огляделась, ища свою одежду. …Блин, она ж мокрая! Ох, как я сейчас понимаю Светика!.. Она сжалась под одеялом, чувствуя, что дрожит, как вчера, до зубного стука.

Истерика на кухне прекратилась, перейдя в негромкие всхлипывания; потом там просто разговаривали, но Ира не могла разобрать слова. Впрочем, они ее не слишком интересовали. Она думала, во что одеться, чтоб побыстрее сбежать, но хлопнула дверь и Ира прислушалась. …Неужели они оба ушли?.. И что я теперь должна делать?..

Она и не заметила, как появился Дима. Молча, присел на диван и нащупал под одеялом ее руку. Это, конечно, было приятно, но она-то ждала, что он скажет. А он ничего не говорил, только пристально смотрел в глаза. Ира подумала, что он принимает решение, и тоже молчала, стараясь не мешать. Ее радовало, что хотя бы ушла жена, а Дима остался. …Вчера я была такой же фурией… – подумала она, – нет, не такой же… Одно дело – Олег, и совсем другое – Дима… – ей хотелось в это верить, и она верила.

– Все нормально, – сказал наконец Дима, – когда-нибудь это должно было случиться.

Ира ждала других слов, но и эти уже являлись утешением.

– Я не виновата. Мне просто некуда больше деться, – она беспомощно улыбнулась.

– Это он тебя избил?

– Да… – она не стала говорить, что ее еще и изнасиловали. В тишине и покое дома, так отличавшегося от бывшей квартиры, вспоминать об этом совершенно не хотелось. Она почувствовала теплоту к этому месту. …Как я могла не видеть этого раньше?.. Бояться его?.. – мне было совсем некуда идти, – повторила Ира, – а если б я осталась…

– Все ты правильно сделала, – наклонившись, Дима коснулся губами ее лба, и в это время зазвонил телефон.

– Слушаю, – Дима поднял трубку, валявшуюся на столе, – привет… ну, последний вагон остался… да… хорошо… все будет, не переживай… ладно, займусь. Пока. (Ира смотрела на него выжидающе, и Дима вернулся на диван). Так, вот, всю жизнь, – он вздохнул, потом его голос стал деловым, вроде, соприкоснулся с какой-то другой реальностью, и от этого отдалился на недосягаемое расстояние, – мне надо отъехать часа на три, а ты оставайся тут.

– Твоя жена не придет? – с опаской спросила Ира.

– Никто не придет. Только ты не уходи.

– Куда ж я уйду? – Ира улыбнулась покорно и жалобно, – мне некуда идти, да и не в чем.

– Поспи, – он погладил ее по голове.

– Хорошо. Только ты не задерживайся, ладно? А то мне будет страшно, – Ира подумала, что на самом деле, ей, наверное, будет не страшно, а одиноко; она почувствует себя игрушечной зверушкой, забытой на даче по окончании сезона, где без хозяина так и будет валяться под забором, пока ее не запорошит снегом.

– Я быстро, – он наклонился, и чуть приподняв край одеяла, поцеловал теплое плечо. Тут же мелькнула мысль остаться, но если с утра не застать нужных людей, то потом и ехать не зачем, – здесь я хозяин, – он погладил девушку по ее щеке, – спи спокойно.

Ира кивнула; шмыгнула носом, и ее глаза, ни с того ни с сего наполнившись слезами, стали огромными и прозрачными, а лицо, удивительно женственным.

– Ну, что с тобой?.. – Дима подумал: …Как, оказывается, слезы красят женщину…

– Ты не понимаешь, да? Ты – хозяин, а я кто?.. Твоя пленница?.. Если бы ты любил меня, все было б по-другому. Ты, вот, целовал меня, а я думала, что мне некуда деться, даже…

– Тебе было неприятно? – удивился Дима. Он и не задумывался, почему целовал ее. …Наверное, трудно не целовать женщину, лежащую в твоей постели. А, в сущности, она права – никаких пылких чувств нет… но разве в них дело?.. А, вот, если такие разговоры будут вестись постоянно, то получится еще хуже, чем с Валей, и тогда ей лучше сразу съехать, чтоб и не начинать ничего…

– Мне было приятно, – призналась Ира, – но я думаю, ты…

– А ты не думай за меня. Так нам обоим будет лучше.

– Хорошо. Прости, пожалуйста. Я сегодня очень издерганная – не каждый день тебя выгоняют из дома навсегда.

– Не каждый. И это хорошо, – он обнял ее, и Ира сама потянулась к нему губами. Дима чувствовал мокрую щеку, но в глазах уже не было слез; потом она отвернулась и закрыла глаза.

Пока Дима смотрел на ее умиротворенное лицо, возникло смутное ощущение, что ему нельзя сейчас уходить. Дом, словно проснувшись, вновь притягивал его, делая своей частью, наподобие окна или трубы. …А, может, дом здесь опять же не при чем, и мне просто не хочется покидать женщину?.. Теперь мою женщину… Скорее всего, так и есть…

Дима запер дверь и пошел напрямую, утопая в мокрой листве. Поднял большое желтое яблоко, и выбросив сигарету, надкусил его. Кисловатый сок потек по губам. Остановился, медленно жуя, и зачем-то оглянулся на старую шиферную крышу. Нет, в нем не было любви к этому строению – такой любви, какой любят родной дом. В нем жило нечто другое – он чувствовал, что является частью биологической системы, во главе которой находился дом, и каждый раз, покидая ее, он словно физически разрывал жгуты тканей и нервов. Это очень болезненная процедура, но пока у него хватало сил, чтоб проделывать это почти ежедневно.

За калиткой проехал автобус, выплевывая черный дым. Дима чувствовал, что снова начинает ненавидеть все, находящееся по ту сторону забора. Он никогда не думал, что способен на тупую беспричинную ненависть, но, тем не менее, она существовала, и от этого никуда не денешься.

Закрыв за собой калитку, он физически ощутил факт пересечения границы. Как эмигрант, покидающий Родину. …Зато Ира осталась на моей территории, а ведь как сначала боялась идти туда!.. Что, неужто запах исчез?..Да не было никакого запаха! И никакой мистики тоже!.. Или все-таки что-то есть?.. – Дима решил, что когда вернется, все-таки первым делом откроет шкатулку, и если там окажется какая-нибудь семейная реликвия, он выбросит из головы всю эту чушь. Не зря ж говорят, что сверхъестественное преследует только тех, кто в него верит…

Продать товар за «живые деньги» ему не удалось, поэтому пришлось обратиться к знакомым в администрации, занимавшимся газификацией отдаленных районов области. Они готовы были «съесть» любые объемы, но за безнал, с которого приходилось платить налоги. Обычно Дима старался выгадать на этом, но в данном случае, когда волгоградцы подгоняли с деньгами, других вариантов не оставалось.

Подписав договора, он сразу поехал домой, так как обещал Ире вернуться побыстрее. Вошел в сад. К этому времени солнце разогнало утренние тучи; трава подсохла и приятно шуршала под ногами. Дима радостно думал, что его заповедный мир неподвластен внешним проблемам, и вдруг удивленно замер – солнечный луч, падавший в кухонное окно, не отражался в нем…

* * *

Ира лежала с закрытыми глазами до тех пор, пока за Димой не закрылась дверь. После этого встала и зайдя в ванную, увидела свою одежду, сваленную мокрой, грязной кучей.

…Блин, и что же надеть? Пограбить немножко его жену?.. Неудобно как-то. Но не голяком же ходить? Тем более… – она повернулась к зеркалу, – выгляжу я не слишком сексуально с такой задницей. Ох, отделал муженек гребаный!..

Синяки, за ночь сделавшиеся желто-фиолетовыми, болели и лучше всего было б, конечно, лечь, но сначала Ира решила привести в порядок одежду, поэтому вернулась в постель только простирнув ее порошком, который нашла в шкафчике, и развесив в ванной; сразу повернулась на бок, глядя в окно. Впечатления последних суток цеплялись друг за друга, создавая в голове сплошную мешанину, но итоговой мыслью было то, что, в конце концов, все закончилось. С этим она снова закрыла глаза.

Ей снился странный сон. Будто ее обнимает черное и обволакивающее Нечто, проникающее в нее через каждую клеточку. Это не казалось неприятным, скорее, наоборот – Нечто касалось тела, неся тепло и умиротворение; хотелось расслабиться, подчиниться его движениям. Ира повернулась, словно помогая незримому Нечто засасывать ее внутрь себя. На мгновение стало тяжело дышать, а во рту будто возникло какое-то инородное тело, но это быстро прошло. Она снова вздохнула полной грудью, и даже, наверное, застонала от удовольствия. Такой это был хороший, такой успокаивающий сон…

Разбудил ее нервный, состоящий из коротких трелей звонок. Спросонья она просто испугалась постороннего звука, а когда проснулась окончательно, то испугалась еще больше. Одно радовало, что дверь была заперта, и если это чужой, то он уйдет. А если вопреки ожиданиям, вернулась та мегера, у которой есть ключ? Ира не знала, что будет делать в этом случае. …А что б сделала я сама, оставшись наедине со «Светиком»?..

Звонок повторялся еще более настойчиво.

– Уходи, уходи… – шептала Ира, и неожиданно звонок смолк. Она облегченно вздохнула, но в это время на кухне послышался звон разбитого стекла. Ира вцепилась в одеяло, которое являлось ее единственной защитой. …Друзья не заходят, разбивая окна… Она слышала, как что-то упало, потом кто-то спрыгнул на пол, и шаги… Ире казалось, что между каждым шагом проходит вечность. Не мигая, она смотрела на дверь и ждала, но даже не представляя, кто в нее может войти, знала – это конец. Ее тяжкий путь, начатый вчера, закончится уже сегодня в не менее страшных мучениях. А ей вовсе не хотелось умирать!.. Не поворачивая головы, она обвела взглядом комнату, но ничего подходящего для обороны, не обнаружила.

Когда дверь стала медленно открываться, Ира подумала, что никаких мук не будет – умрет она от страха и разрыва сердца. Но, как ни странно, не умерла – зато увидела просунувшуюся в дверь голову Олега.

– А вот и наша птичка, – он ухмыльнулся, входя уже без всякой опаски, – а где наш герой-любовник с пистолетом? Нету?.. Как жаль, а я так хотел с ним пообщаться, – Олег приближался к дивану. На нем была та же рубашка и те же джинсы – Ире даже показалось, что ее побег – это только сон, а на самом деле, все еще продолжается кошмарный вчерашний день. Олег дернул за край одеяла, и Ира не смогла удержать его, – у-ти, какие мы голенькие! Уже прямо готовые к употреблению! – он засмеялся и подойдя совсем близко, почесал подбородок, – да уж… не думал, что моя жена такая шалава…

Чувствовал он себя уверенно, будто находился дома, и это только усиливало ощущение вчерашнего дня. Отшвырнул одеяло в угол. Краем оно зацепило синюю вазочку, чудом удержавшуюся на столе. Ира перевела на нее взгляд.

– Смотри на меня, сучка! Я тебе скажу, что будет дальше!..

Но Ира не могла повернуть голову даже не потому, что ей было противно смотреть на мужа – она не могла выйти из оцепенения. Вазочка притягивала ее, внося в душу, если не успокоение, то, по крайней мере, безразличие к предстоящему. Это была чужая вещь, и ощущения она вызывала чужие.

Схватив Иру за подбородок, Олег резко повернул ее голову, при этом случайно зацепил стол, и вазочка, упав на пол, брызнула в разные стороны синими осколками. Шум будто пробудил Иру – внезапно вернулась способность мыслить, двигаться. Она вырвалась и спрыгнув с постели, бросилась бежать. Плохо зная дом, она просто бежала, захлопывая за собой двери, а Олег шел следом, тяжело и уверенно, как киношный маньяк. Он знал, что голая из дома она все равно никуда не денется, поэтому не надо суетиться – в конце концов, она сама загонит себя в ловушку.

Собственно, расчет был правильным – очень скоро Ира оказалась в комнате, заваленной старыми вещами, и очередной двери в ней не было, только глухая стена и окно. Используя последний шанс, Ира сунула в дверную ручку ножку от сломанного стула. Если б она не успела отдернуть руку, последовавший тут же рывок, наверное, вывихнул ее.

Ира отбежала к окну, надеясь выскочить на улицу – когда стоит вопрос о жизни и смерти (а она была уверена, что он стоит, именно, так), уже не важно в каком виде ты окажешься на свободе, и что о тебе подумают окружающие. Но потому что комната была нежилой, раму приколотили огромными ржавыми гвоздями, а разбивать стекло голыми руками?.. Лучше надеяться на прочность двери. Ира забилась в самый дальний угол и ждала, как мышь в мышеловке.

Рывки следовали один за другим; казалось, дом сотрясается, как соломенный шалаш Ниф-Нифа, и произошло то, что в конечном итоге должно было произойти – ручка согнулась и импровизированный запор выпал. Дверь распахнулась, но Ира уже ничего не боялась. Страх прошел, когда она поняла, что изменить ничего не удастся, а с неизбежным бороться бессмысленно. Она увидела безумные глаза… вряд ли Олег понимал, что творит, но от этого не становилось легче.

Он вошел в комнату, готовый уничтожить все, стоящее на пути, но увидев, что жена уже загнана в угол и деваться ей некуда, улыбнулся. Ира не призывала Бога. Воспитанная на «троглодитах» и прочих духах пещер, она, скорее, ощущала себя язычницей, нежели христианкой, поэтому глядя в потолок, мысленно повторяла, не обращаясь ни к кому конкретному.

– Помоги мне… помоги мне…

В тишине ей почудился какой-то посторонний звук.

– Пусть все произойдет в этой помойке, если тебе так нравится. Впрочем, помойка – это как раз твое место, – Олег остановился посреди комнаты, чтоб лучше видеть жену всю, беспомощную и беззащитную, – значит, так. Как бы ты не злила меня своими побегами, сначала я тебя все равно трахну, а уж потом убью, – он вытащил из кармана перчатки, – убью кухонным ножом с отпечатками твоего любовничка…

Ира вновь услышала тот же звук, только он стал чуть громче, и доносился откуда-то сверху, но Олег в своем упоении не замечал ничего.

– …и пусть потом разбираются, кто кого зарезал, потому что меня-то тут не было, – он довольно усмехнулся, – как я придумал? Здорово, да?.. Но ты еще поживешь чуть-чуть, пока я буду воплощать свои желания. Первое желание… быстро в позу прачки! Ну, нравится мне так!..

Но Иру уже не волновали его желания. Она смотрела в потолок, по которому ползла крохотная трещинка, становясь все шире, и, в конце концов, достигла противоположной стены.

– Ну! – скомандовал Олег, – ты что, оглохла?!.. Если я сам тебя поставлю, будет хуже!..

…Он не должен двигаться с места, – мелькнула мысль, – не должен!.. Ира покорно повернулась лицом к окну и наклонилась, опершись локтями о подоконник.

– Молодец… – Олег остался на месте, – а какая у нас красивая попка! Прям, живописное полотно под названием «А с кем это ты трахалась прошлой ночью?» Ну, не обессудь – шлюх всегда пороли и будут пороть…

…Пусть я шлюха, только не двигайся!.. – молила Ира, – только стой на месте!..

– …и твой дружок начал бы тебя пороть, не через неделю, так через месяц, потому что ты, шлюха. Ты согласна?

– С тем, что я шлюха? Согласна.

– Ну, наконец-то дошло! А теперь раздвинь ножки.

Ира медленно повиновалась. Стоя с низко опущенной головой, она не видела, что происходит за спиной в данный момент, но была уверена, что что-то происходит – слишком уж стремительно начинала расти трещина; в любой пещере это означало бы катастрофу. Она услышала, как брякнула пряжка – видимо, Олег расстегивал джинсы, а в следующий миг раздался грохот, и всю ее, с ног до головы обдало волной сухой пыли и извести. Ира задохнулась, потому что пыль тут же набилась в нос, в рот, в глаза, покрыв тело ровным серым налетом. Облако, ударившись о пол, вновь поднялось вверх, заполняя пространство комнаты. Ни смотреть, ни дышать стало невозможно. Ира бросилась вон; вбежала на кухню, чтоб через разбитое окно глотнуть чистого воздуха.

…Что это было?!.. Но я жива!.. Боже!.. А где Олег?.. Вместо респиратора она схватила кухонное полотенце и осторожно двинулась обратно.

Пыль стала оседать, но ее частички все еще густо кружились в солнечных лучах. Потолка в правой части комнаты не было. Вместо него виднелись стропила и серые доски обрешетки, снаружи покрытые шифером, лишь старинная люстра висела, как ни в чем не бывало, в обрамлении посеревшей лепнины. Вдоль правой стены горой возвышались обломки досок с набитой на них дранкой, куски штукатурки, шлак, служивший утеплителем, и из всего этого торчали ноги в кроссовках. Ноги не шевелились. Ира постояла пару минут, решая, не затеяли ли с ней какую-то новую коварную игру, но убедившись, что ноги, действительно, неподвижны, вернулась в коридор. Остановилась перед зеркалом; стерев ладонью пыль, она увидела свое лицо и ужаснулась – серый налет, покрывавший тело, превратил ее, то ли в инопланетянку, то ли в персонаж комедии масок. На бледном лице остались лишь живые глаза, широко раскрытые и беспрестанно моргающие.

В двери повернулся ключ.

– Боже, что тут случилось?! – Дима закашлялся от пыли.

– Потолок рухнул… там… – Ира вытянула руку.

– А ты как туда попала?

Рухнувший потолок, тем более, в нежилой комнате – это не самое страшное. Внутренне Дима был давно готов, что где-то что-то когда-нибудь должно рухнуть.

– Олег… он разбил окно… я спряталась, но он нашел…

– Ну, говори же!

– Потолок рухнул и его завалило. Он там, под досками… – голос ее был настолько ровным, что Дима понял – она до сих пор пребывает в шоке, и сам быстро пошел в комнату; остановился на пороге и тоже увидел торчащие из завала ноги.

Вернувшись к Ире, которая продолжала стоять перед зеркалом, тупо разглядывая свое отражение, он скомандовал:

– Быстро в душ! – он сразу решил немного скорректировать ситуацию – Олег приходил не за женой, а с целью ограбления. Так милиции будет понятней, – иди, мойся, я сказал!

– Иду.

Ласковые струи возвратили ее к жизни – она вдруг поняла, что раз и навсегда освободилась от пожизненного кошмара. Теперь ей нечего бояться, и она вольна сама выбирать дальнейшую жизнь. …Надо только, чтоб побыстрее закончился сегодняшний день, и исчезли эти ноги в кроссовках… Неожиданно Ира почувствовала, что у нее грубо забирают душ, зато губка задвигалась по коже, быстро возвращая телу естественный цвет.

– Я сама, – Ира заморгала, чувствуя, что в глазах больше нет рези, – лучше принеси, во что мне одеться.

Когда Дима вернулся, она уже босиком стояла на полу, вся чистая, розовая, с гладкими влажными волосами.

– Это ее? – Ира кивнула на ворох одежды.

– А чье ж еще? Если не нравится…

– Нет-нет, все нормально…

– Значит, так, – начал Дима, когда она оделась, – сейчас ты едешь домой, а я вызываю милицию. Тебя тут не было, а он самый обычный грабитель…

– А потом что? – Иру не интересовали эти технические моменты, – ну, когда все закончится.

– Потом?.. – Дима еще не думал об этом. Он думал, что обвинить его в чем-либо трудно, но дураков везде хватает, например, таких, как врачиха из поликлиники. Посмотрел на Иру; вспомнил ее вопрос, – потом я тебе позвоню.

– Когда?

– Господи, ну, сегодня вечером! Все, иди, – завершая процедуру прощания, он небрежно чмокнул ее в щеку.

Свежий воздух, похоже, окончательно вернул Иру к жизни – Дима видел, как она быстро и не оглядываясь, прошла по дорожке и скрылась за калиткой. …Точно, Валентина, – решил он, провожая взглядом знакомые футболку с юбкой, – ладно, фигня все это – с бабами потом разберусь. Тут проблемы покруче – надо избавиться от этого урода…

* * *

Милиция приехала быстро. То ли старший лейтенант оказался смышленее врачихи, то ли просто на нем висела куча реальных преступлений, но увидев рухнувший потолок, он сразу пришел к логичному выводу, что подстроить такое убийство нельзя. Тут, как он сказал, даже в смерти по неосторожности не обвинишь никого, кроме самого покойного; а уж когда услышал, что все утро единственный проживающий в доме, провел в областной администрации, и вовсе махнул рукой. Весь визит продлился минут пятнадцать; потом приехала труповозка, и осталось только на следующий день явиться в отдел для подписания протокола.

Сразу после отъезда опергруппы Дима вытащил из рамы гвозди и раскрыл окно – пыль потянулась на улицу и дышать стало легче. Он подозрительно изучил уцелевшую часть потолка, казавшуюся девственно чистой, если не считать микроскопических трещинок, которым, наверное, исполнилось уже лет двадцать. Так и не выяснив причин обрушения, Дима принялся выбрасывать мусор прямо в окно.

Около семи Ира позвонила сама. Дима как раз заканчивал уборку (при этом под окном теперь высилась груда строительного мусора, и соседи, наверное, решили, что он наконец-то начал ремонт). Грязными оставались только полы, которые он мыл уже в третий раз, но никак не мог избавиться от белых разводов.

– Алло! – он схватил трубку грязной мокрой рукой.

– Я сейчас вернулась с опознания. Все нормально… – Ира держала паузу, ожидая реакции, а Дима смотрел на никак не поддающийся его неумелым рукам пол, – я хочу тебе кое-что сказать. Можно я приеду?

– Приезжай, а то я уборку никак не закончу.

Обиделась Ира на такой ответ или нет, неизвестно, но появилась она, когда совсем стемнело. Дима к тому времени кое-как добившись приемлемой чистоты, уже принял душ и курил на кухне, блаженно вытянув ноги.

– Вот, – Ира поставила пакет, – спасибо.

В своей одежде она выглядела так, вроде, не было ни вчерашнего дня, ни сегодняшнего… но оба знали, что они были. Эти два дня связали их очень прочно, и они смотрели друг на друга, думая, нужна ли им эта связь, и что теперь с ней делать.

– Садись, – Дима ногой пододвинул табурет, – что ты стоишь, как не родная?

– Я не неродная – у меня задница болит, – она отошла к окну и достала сигарету, – я много думала… ты можешь смеяться, но мне кажется – то, что произошло, не случайность. Не вдруг он упал, а после того, как я попросила!..

– Кого попросила? – не понял Дима, – и о чем?

– Я просто просила: «помоги мне», не знаю кого, а до этого на потолке ничего не было, понимаешь? Никаких трещин!.. Ты сам же говорил, что дом живой. Так вот, похоже, в первый раз он пытался испугать меня, но я не испугалась и пришла снова; тогда он доверил мне миссию…

– Какую миссию? – Дима вытаращил глаза.

– Я думаю, миссия в том, чтоб прочесть объявление на столбе, которое ты б сроду не увидел; и я ее выполнила. А теперь, когда мне потребовалась помощь, он меня спас.

– То есть, ты считаешь… – Дима замолчал.

Несмотря на то, что мысли их двигались разными путями, сходились они в одной точке – столько случайностей, происходящих в строго определенной последовательности, невозможны ни по какой теории вероятности. Это уже явная закономерность.

– Я не мистик, – продолжала Ира, – то есть не верю в чудеса. Скорее всего, это законы природы, которые мы еще не понимаем. Видимо, действительно, все в мире живое, только мы не освоили других форм сознания, кроме человеческого, а оно, например, есть, и у дома, и у пещеры, и у дерева; да у любого предмета! Вещи могут быть добрыми и злыми, и мы вынуждены с ними считаться, хотя не знаем, чего они от нас реально хотят…

– Давай теорией займемся позже, – перебил Дима, вспомнив построенную утром цепочку «странные сны – мертвый румын на пороге – шкатулка и содержимое шкатулки»; лично ему заключительное звено цепочки давало ответ – случайности все это или нет, без всяких теоретических исканий.

Но Ира поняла его по-своему.

– Ладно, давай позже. Тогда ответь мне на другой вопрос… – она замолчала, надеясь, что Дима сам догадается о чем пойдет речь, но он не догадался, и Ира обиженно вздохнула, – у меня теперь есть своя квартира, но я не хочу туда. Что будем делать?

Переход оказался настолько резким, что Дима уставился на собеседницу. …Блин, ну да – теперь ведь это ее хата; прятаться ей не от кого… – он представил, как через час останется один, и ему стало жутко. Если дом начал действовать, а не только донимать видениями, ему ни под каким видом не хотелось находиться здесь одному. И еще он подумал, что Ира не просто живое существо, спасающее от одиночества, от безумия снов и мыслей, а та, кто способен понять его даже быстрее и лучше него самого. Она принадлежит, скорее, его миру, чем тому, зазаборному, думающему по-другому и решающему совсем другие задачи.

– Конечно, оставайся, – он встал, протянул руки, и Ира послушно подошла в его объятия, – мне хорошо с тобой.

– Мне тоже, – она уткнулась в его шею, и затихла.

Основная проблема бытия успешно разрешилась, и Ира, как женщина, почувствовала это первой.

– Может, приготовить поесть? – спросила она.

– Ты ж не любишь готовить, – Дима вспомнил их первую встречу, такую бесконечно далекую.

– Не люблю – не значит, не умею. У нас есть что-нибудь? – она направилась к холодильнику.

– Боюсь, придется идти в магазин, – остудил ее пыл Дима.

– Тогда купи еще и кофе. Ты ж знаешь, я не могу без него.

– Ладно, будет тебе новое корыто, – Дима рассмеялся.

* * *

Несмотря на распахнутые окна, кухня наполнилась запахом котлет. Дима сидел в уголке, наблюдая, как Ира, в Валином фартуке, одной рукой помешивает макароны, а другой, периодически подносит к губам чашечку кофе. При этом оба молчали, потому что, кроме дома, говорить им, в сущности, было не о чем. Дима со страхом подумал, что все это ему очень хорошо знакомо – точно также оно происходило в совсем недавней жизни, только тогда проблема заключалась в ремонте дома, а теперь в его таинственной сущности. …И ничего нового не бывает. В первое мгновение, когда мы видим незнакомый яркий фантик, нам кажется, что конфета должна быть более вкусной, а на деле, там тот же тонкий слой шоколада и вафля, пропитанная эссенцией – вкус, знакомый с детства…

После ужина Ира помыла посуду и остановилась у окна, не зная, чем еще могут занять себя два фактически чужих человека, и молчание это затягивалось до неприличия.

– Расскажи что-нибудь, – попросил Дима.

– Я?!.. – Ира искренне удивилась.

– Конечно. У меня жизнь скучная, а у тебя, хоть в прошлом, было что-то интересное.

– Не знаю, – она вздохнула, – столько лет прошло, что уже нужные слова не подбираются. Эти воспоминания остались внутри яркими пятнами, но бесформенными ощущениями, поэтому понимать их могу только я… ты понимаешь, о чем я?..

– Пожалуй, – Дима решил, что она опять очень четко сформулировала сущность воспоминаний, и позавидовал.

– Прости, – Ира снова вздохнула, – тебе скучно со мной? Без меня было лучше?

Дима подумал, что как бы ни сложились их отношения в дальнейшем, на данный момент одно ее простое присутствие разгоняет одиночество дома, и за это ей огромное спасибо – у него не возникает желания блуждать по комнатам, в поисках призраков; шарахаться от темных окон и замирать при каждом шорохе. Наверняка и кошмарные сны больше не посмеют вернуться, когда он будет чувствовать на плече ее голову и слышать ее дыхание, ведь они начались после того, как умерла бабка и ушла Валя, то есть, когда он остался совершенно один. Ему просто нужен рядом кто-то живой. За неимением человека, он выбрал дом и оживил его!.. Все встало на свои места, и оказалось настолько элементарно, что Дима рассмеялся.

– Ты что? – удивилась Ира, – вспомнил, как было без меня?

– Дурочка, – он обнял ее, – с тобой гораздо лучше… а, знаешь, что?.. – и замолчал.

– Знаю, что?

– А пойдем, откроем ту медную шкатулку.

– Ты еще не открыл ее? Какой же ты не любознательный!

– Такой вот, но сегодня я ее просто разломаю, на фиг! Я нашел ее, когда разбирал старый шкаф, – Дима взял с подоконника тускло поблескивавшую коробочку, – потом меня три ночи мучили кошмары – я играл в шахматы, являясь, то игроком, то фигурой. Части моего тела при этом существовали совершенно самостоятельно… это трудно рассказать… Там была женщина с твоим телом, которая сначала превратилась в самолет, а потом в птицу. А играл я, оказывается, с румынским офицером, который на фотографии лежит среди обломков дома. Я победил благодаря тебе. Когда ты убила его…

– Я его убила?!..

– Ты или птица, сейчас не важно… так вот, у него в руках была эта шкатулка – там, во сне; так вот, если в ней находится что-то связанное с ним… – он замолчал, надеясь на подсказку, но Ира, видимо, хотела, что он сам сделал вывод, поэтому спросила:

– Если в ней находится что-то связанное с ним, то что?

– Не знаю, что… – Дима не решился сказать – тогда, действительно, тебя спас дом.

Вместо этого он повертел шкатулку в руках, проверяя, не надумала ли та открыться сама, а потом с силой швырнул об пол. Легкий коробок испуганно метнулся в сторону, запрыгал и замер, спрятавшись за ножку стола. Угол, которым шкатулка врезалась в доски сплющился и в нем появилась крошечная щель. Дима сунул туда нож и крышка отлетела в сторону. Внутри лежал серый камень с блестящими вкраплениями. Ира наклонилась, осторожно взяла его двумя пальцами.

– Похоже на обычный базальт.

– И о чем это говорит?

– Ни о чем. Скальная порода, встречающаяся практически везде и не представляющая никакого интереса, – она подняла изуродованную шкатулку, и на ладонь выпала тусклая пластина, на которой был выбит текст, – это по-немецки, – Ира разглядывала крохотные буквы, – учила ведь когда-то… значит, так – Александр Балабан, обер-лейтенант. 23-й… какой-то батальон 6-й румынской горно… какой-то – похоже, горно-стрелковой дивизии.

Она подняла голову, и оба почувствовали, какая вокруг стоит тишина. Ни песчинка не упала в обрушенной комнате, ни ветерок не шелохнул листок за окном, да и сами они стояли в оцепенении, испуганно глядя друг на друга.

– От нас что-то хотят, – прошептала Ира, – от тебя и меня…

С крана сорвалась капля, потом вторая. Оба обернулись, уставившись на безжизненный до того кран.

– Раньше я бы сказал, что к ночи увеличивают напор воды.

– Он плачет, – Ира положила жетон и закрыла лицо руками, – я сойду с ума!..

Дима молчал. Случилось то, чего не могло случиться.

– Знаешь, – Ира подняла голову, – он, наверное, вырос в горах. Наши брали с собой горсть земли, а он – кусочек своих гор… Он живой, понимаешь? Он пытается войти в контакт и…

Дима заткнул ей рот поцелуем – больше он ни о чем не хотел думать, так открывшееся было выше его понимания.

– Пойдем спать, а? Неужто ты не устала?

– Устала? – Ира усмехнулась, – вчерашнего и сегодняшнего мне хватит на всю жизнь. Боюсь, я не усну.

– А я приласкаю тебя, буду долго-долго баюкать…

– Господи!.. – она обхватила Димину шею и заплакала.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Маршрутка медленно подкатилась к светофору и остановилась под его красным глазом. Дима вглядывался в подтаявшее лобовое стекло, но не мог определить, где находится. Впереди была темнота, без единого фонаря, да бьющиеся в стекло снежинки; лишь бледные пятна окон подсказывали, что он еще в городе, и этот город обитаем. Люди в маршрутке сидели нахохленные, молчаливые, кутающиеся в куртки и шубы, так и не отогревшись от пронизывающего ветра, властвовавшего за пределами этого тесного, но относительно теплого мирка.

Маршрутка поползла дальше, а Дима так и не успел сориентироваться. Перед ним, то вспыхивали, то гасли красные стоповые фонари, встречные фары наплывали ниоткуда и исчезали в никуда… Он отвернулся к окну и стал пальцем скрести намерзший за день толстый слой серого пористого льда; потом попытался дышать на него, почти касаясь стекла губами, но и это не помогало.

…Может, я давно проехал нужную остановку?.. – он беспомощно огляделся по сторонам, но при тусклом свете видел лишь неподвижные спины, нахлобученные шапки; женщина рядом также напряженно всматривалась в темноту, прижимая лежавший на коленях пакет с изображением солнца и моря. Похоже, она заблудилась в этом мире серьезнее, чем остальные.

…По идее, мы еще на Московском проспекте… – решил Дима, потому что маршрутка все время двигалась прямо, иногда притормаживая, иногда обгоняя кого-то, но ни разу никуда не свернула. Еще он подумал, что ему совершенно не хочется ехать в ту квартиру, но какая-то неосознанная необходимость заставляла это делать, вытолкнув в такую погоду из теплого дома. Чтоб отвлечься от собственных нелогичных поступков, он снова вернулся к дороге.

Дима хорошо знал город, но сейчас цепочка расплывчатых пятен никак не хотела встраиваться в знакомую улицу, прерываясь странными черными пустотами в тех местах где должны были б желтеть витрины. …А вдруг это вовсе не маршрутка, а машина времени? И движемся мы не по направлению к Северному району, а назад, к тому моменту, когда магазинов здесь еще не было вовсе?.. Хотел бы я этого?.. Дима не знал ответа; не знал, где ему было б лучше, но чувствовал, что хуже всего находиться «между» – ни там, ни здесь… где, собственно, он сейчас и находится.

– У памятника, пожалуйста, – послышался мужской голос.

Маршрутка плавно остановилась. Открылась дверь, впуская порцию холода и снега. Он увидел большую и яркую рекламу фотомагазина. …Слава богу, никакой мистики не существует, и я есть то, что есть. Теперь все понятно – когда маршрутка переползет трамвайные пути, надо выходить… Он прикрыл глаза и прислонился головой к стеклу – реальность вернулась, и хотя бы внешне, все встало на свои места.

Едва Дима оказался на улице, в лицо ударил заряд мелкого колючего снега. Довольный своей меткостью, ветер победно взвыл. Казалось, он не дул, а кружился на одном месте, нападая сразу со всех сторон одновременно, и спрятаться от него было просто невозможно. Поземка взлетала из-под ног и закручиваясь, уносилась вверх, к черному невидимому небу, откуда с высоты девяти этажей смотрели подвешенные в пустоте окна. Дима пошел прямо по целине – спасительное тепло было совсем рядом и хотелось попасть туда как можно скорее, не выбирая какие-то удобные пути.

Над самым подъездом вместо фонаря сиял прожектор. Кто его здесь повесил, Дима не знал, но он пробивал снежную завесу, и хотя дорога все равно не просматривалась, а снег казался еще гуще, но зато менее колючим и злым – вроде, луч согревал его. Дима юркнул в темный и такой же холодный подъезд. Поднялся на лифте и оказался на лестничной площадке, залитой неестественным красным светом. …Улица красных фонарей… – усмехнулся он, хотя знал, что это вынужденная мера – обычные лампочки исчезали буквально на следующий день, поэтому Ира договорилась с соседями красить их в разные цвета (на цветные, воры особо не зарились). Свои Ира красила желтым, наконец-то найдя применение забытой строителями банке краски, а кто-то, вот, вкручивал красные…

В квартире оказалось не намного теплее, чем в подъезде. Несмотря на то, что уже наступил декабрь, батареи практически не грели. …Хоть не забирают последнее тепло, и то хорошо!.. Дима включил свет – грязно-розовые обои; желтый вздувшийся и местами оторванный линолеум; белые двери с потеками на стеклах и грязными пятнами возле ручек. Такой квартиру сдали строители, такой она и оставалась до сих пор.

Тоска и уныние навалились как-то вдруг. Захотелось уйти, и он бы, наверное, ушел, если б не пронизывающий ветер, плюющийся снегом – снова сталкиваться с сумасшествием природы моральных сил уже не осталось. Дима разделся и первым делом прошел на кухню. Включил все конфорки, от чего помещение озарилось голубоватым мистическим светом; потом прошел в большую комнату. Она была, действительно, большой для современных квартир, но своей убогостью ничем не отличалась от коридора. Никаких люстр – просто лампочка под потолком; два низких кресла – уже потертых, потому что покупались в комиссионке; между ними журнальный столик с пепельницей, полной окурков, и на таком же желтом, как в коридоре полу, вчерашняя газета, развернутая на странице с кроссвордом. «Стенка», узкая и неудобная – такая узкая, что вещи в ней помещались только боком. Кто ее такую сделал и зачем?.. Впрочем, не важно – она оказалась самой дешевой, а Ира хотела жить на свои деньги. Дима провел пальцем по пыльной поверхности, обрисовав контур хрустальной вазочки, отчеркнул стопку журналов «Космополитен», своими глянцевыми обложками, никак не вязавшихся с общей обстановкой.

На одном из кресел валялся свитер, пропитанный ароматами терпких духов и табака. Дима не только хорошо знал эту гремучую смесь, но даже успел к ней привыкнуть за время их совместной жизни. Аккуратно свернул свитер и сунув в шкаф, прошел в другую комнату – ту, которая поменьше. Здесь стоял старый обогреватель с открытой спиралью. Сейчас он не работал, но от одного его вида становилось уютнее. Разложенный диван с никогда не убиравшейся постелью, телевизор на полу (чтоб удобнее смотреть лежа) и стул, на котором валялся Ирин халат – все, как всегда. Дима закрыл дверь.

За это время на кухне потеплело, и он решил обосноваться, именно, там. Увидел на плите турку с остатками кофе. На столе стояла сиротливая кофейная чашка, а в раковине несколько грязных тарелок – короче, здесь ничего не менялось. Он сел на табурет и закурил, глядя на творившееся в луче прожектора снежное безумство и чувствуя себя чужим и ненужным, даже не потому, что это не его квартира – это была не его жизнь.

Вместе они прожили месяц, и этого времени вполне хватило, чтоб оба почувствовали себя неуютно. Они походили на двух вечно знакомящихся зверьков, которые обнюхиваются, робко касаясь друг друга лапками, но каждый продолжает жить своей жизнью. Лишь иногда кто-нибудь спохватывался и пытаясь обрести духовную близость, заводил никому не нужный и ничего не значащий разговор, как правило, угасавший сам собой. Вот физическая близость – это совсем другое дело!.. Жаль, происходила она только по ночам, когда Дима возвращался довольный реализацией очередной партии плит, а Ира заканчивала мыть тарелки после ужина. Тогда они ложились в постель, и все начиналось заново, как в тот, самый первый раз.

Оба, наверное, давно поняли, что объединила их не общность взглядов и интересов, не желание создать нечто целостное, а несчастливое стечение обстоятельств и дом, который так неожиданно вмешался в течение судьбы. Желание избавиться от тягостного совместного времяпрепровождения заставляло их все чаще представлять случившееся осенью, простым совпадением. Они даже искренне поддерживали версию о ветхом, подверженном саморазрушению, строении, отраженную в милицейском протоколе, и дом, словно стараясь подтвердить это, перестал быть таинственным и притягательным. Дима спокойно и безо всякого сожаления покидал его и также равнодушно возвращался, зная, что там его ждет женщина, а не мощные крепостные стены.

Ира же откровенно маялась без дела, так как работу в ларьке пришлось бросить – заканчивалась она слишком поздно, а после всего случившегося осенью, возвращаться через весь город одна, она просто боялась. Диме же не хотелось ежедневно таскаться на «край географии», только за тем, чтоб сопроводить ее домой. Ради работы она попыталась даже вернуться в старую квартиру, ставшую ее собственностью, но жить там оказалось еще хуже, чем у Димы. Олеговы друзья и подруги постоянно звонили по телефону, ломились в дверь, и это, в купе с воспоминаниями, навеянными ничуть не изменившимся антуражем, создавали атмосферу, невозможную для жизни. Каждый шаг на лестнице, каждый шорох у двери будил ее среди ночи, рождая безумный страх, что это вернулся Олег.

Тогда она и придумала вариант с обменом. Правда, поменять «хрущовку» в Юго-Западном на квартиру в благоустроенном Северном районе не удалось, зато она сумела сдать ее вместе с мебелью, взяв плату за год вперед, а на вырученные деньги сняла, вот, эту «берлогу» и купила убогую подержанную мебель.

Ира даже нашла работу в маленьком, похожем на киоск магазинчике, и жизнь ее вернулась в прежнее русло, с одним небольшим отличием – с Димой они продолжали встречаться, но уже как истинные любовники. Когда у Иры выпадала свободная неделя, она приезжала к нему и жила по нескольку дней, а у Димы был ключ от «берлоги» – когда появлялось настроение, он мог возникнуть вдруг, устраивая радостный сюрприз с подарками и походом в ресторан, а потом остаться на ночь. Такая жизнь, превращенная в череду незапланированных, но ожидаемых праздников, обоих устраивала больше, чем вялотекущее семейное существование.

Последний раз Ира приезжала недели две назад. Пожила два дня и уехала, пока Дима занимался делами, оставив стандартную записку, что любит, целует и ждет в гости. Но Дима в последнее время совсем замотался – поставки, наконец, приобрели ритмичность, и ритм этот оказался таким сумасшедшим, что приходилось работать не только со своей областью, но и плотно выходить на ближайшие регионы. С одной стороны, это хорошо, так как финансовое положение настолько улучшилось, что он даже стал подумывать о ремонте дома, но, с другой, все разъезды пришлись на зиму, которая выдалась снежной и морозной. После многочасовых поездок, когда коченели ноги, тело бил озноб и думалось лишь о горячей ванне, снова выйти на улицу не могли заставить все удовольствия мира.

Так и проходили последние недели, а сегодня какая-то сила вытолкнула его из дома. Это была не боязнь одиночества или полузабытые мистические страхи – это был откровенный приказ, пришедший, то ли свыше, то ли из собственного подсознания. Дима исполнил его, и в результате сидел теперь в одиночестве на чужой кухне, освещенной голубым газовым мерцанием. …Зачем, если между ними нет никаких взаимных обязательств? – думал он, – Ира может просто не придти ночевать, и это ее право. А мне, между прочим, в семь утра надо уже сесть в электричку, добираться до которой из дома гораздо удобнее…

Дима выключил газ, потому что в тесном, плотно закрытом помещении стало душно; подошел к окну, протер запотевшее стекло и вновь уставился на улицу. Пурга не стихала, продолжая плясать в луче прожектора. Она изгибалась, как танцовщица, совершая, уходящими в небо руками, какие-то замысловатые движения, и чем пристальнее вглядывался Дима, тем отчетливее видел стройную гибкую женщину, так не похожую на банальную Снегурочку – низкорослую, закутанную в шубу и шапку.

Неожиданно в двери повернулся ключ. Дима замер, не зажигая света. Его настроение совсем не подходило для занятий любовью; рассказывать ему тоже было нечего, кроме того, как три дня назад их автобус в чистом поле чуть не сполз в кювет и не перевернулся. Остальное – сколько плит он продал и кому – это и вовсе не интересная информация.

– Проходи, – услышал он Ирин голос, – раздевайся.

Дима стоял на темной кухне и смотрел, как в коридоре вспыхнул свет; потом что-то звякнуло, захлопнулась дверь. В нем не было ни злобы, ни ревности; было чуть-чуть обидно, но что расстраиваться по столь пустяковому поводу? В конце концов, все закономерно – придется только чуть скорректировать свою жизнь, заменив несколько старых праздников буднями, и выкроить время для поисков праздников новых.

Наконец, Ира обратила внимание на его куртку и ботинки.

– Ой, Димка приехал! – воскликнула она. В ее голосе не появилось ни страха, ни желания скрыть что-то недозволенное.

Щелкнул выключатель, и на кухне вспыхнул свет. Через рифленое стекло Дима видел два силуэта. Один поменьше – Ирин (Дима узнал его по зеленому пятну свитера) и второй – крупный, занимающий весь проем. Дверь открылась. Ира без всякого стеснения обняла Диму и даже поцеловала в щеку.

– Привет. Молодец, что приехал!..

Ирин попутчик остался в дверях, наблюдая эту идиллию, а из его раздутого пакета торчало горлышко бутылки.

– Привет, – Дима удивленно пожал плечами. Они давно уже здоровались только словами, без всяких показных нежностей. До Иры, видимо, дошла вся двойственность ситуации – она рассмеялась и схватив Диму за руку, потащила навстречу гостю.

– Знакомьтесь. Это Дима. Мой… ну, скажем так, приятель, а это – Андрей.

На лице Андрея явно отразилась досада. Тем не менее, он поставил пакет и протянул руку. То, как неуверенно Дима пожал ее, развеселило Иру еще больше – она продолжала смеяться и беззвучно хлопала в ладоши.

– Ребята, что с вами?! – воскликнула она, – Андрей, я ж говорила тебе, что никакой «ночи любви» у нас не получится, а ты сомневался.

– Сомневался, – Андрей кивнул, демонстративно вздохнув, – ну и ладно. Но, знаете, Дима, у вас интересная… подружка.

– Да?.. – Дима ощутил непонятный душевный подъем. Странно, если при виде незнакомца в нем даже не возникло ревности, а лишь покорность состоявшейся потере, то радость оттого, что этой потери все-таки не произошло, оказалась самой неподдельной и искренней. Он гостеприимно выдвинул табурет. Больше он ничего не мог придумать, не понимая, почему этот человек не уходит, если видит, что его планы рухнули. Впрочем, может, общение с ним будет приятнее, чем молчание с Ирой? …Главное, чтоб выпив, он не полез «биться за самку», а то Ирке ведь нравятся такие нестандартные мужики…

– Дим, – Ира уже резала колбасу, которую извлекла из пакета вместе с водкой и кучей салатов в прозрачных коробочках, – знаешь, где работает Андрей?

– Естественно, нет.

– В Румынии!.. Причем, ездит туда уже четыре года!..

– Да?.. – Дима посмотрел на гостя …Неужто она еще не забыла эту бредятину?..

– Я позвала его в гости, чтоб он рассказал мне об этой стране, а он, видишь, как меня понял, – она снова рассмеялась.

– Ну, – Андрей беспомощно развел руками, – каждый понимает в меру своей испорченности. Дим, вы не думайте, она классная девчонка – это я не въехал в ситуацию…

– А что вы делаете в Румынии? – спросил Дима, закрывая щекотливую тему.

– О, это довольно скучно. Я – специалист Торгпредства. Мы поставляем туда массу оборудования, которое надо запускать, обслуживать… зато катаюсь по всей стране, и с народом общаюсь не на дипломатических приемах.

– И как она, страна?.. – в душе Дима давно перестал интересоваться Румынией как таковой, но послушать о любой новой стране всегда ведь интересно.

– Страна… Знаешь, давай, на «ты», – предложил Андрей, перебивая сам себя.

– Давай, – когда все разъяснилось, этот человек стал ему даже симпатичен хотя бы тем, что вопреки ожиданиям, вовсе не собирался вторгаться в его жизнь.

– Так вот, – Андрей достал сигарету и начал монотонно, – Румыния – государство на юго-востоке Европы. Площадь 150.000 километров, из которых две трети занято горами, и одна треть равнинная… – его интонации были так похожи на преподавателя географии, что Ира не удержалась и прыснула со смеха.

– Ты что? – удивился Андрей, – нам так лекции читают.

– Где вам читают лекции? – не понял Дима.

– В Торгпредстве. Чтоб перед «аборигенами» в грязь лицом не ударить. История, язык…

– Ты и язык знаешь?

– Без ложной скромности могу сказать – никто не верит, что я иностранец! – он произнес какую-то длинную непонятную фразу. Язык оказался довольно певучим из-за большого количества гласных, но назвать его красивым мешало обилие грубых звуков «ы».

– Ничего звучит, – заметил Дима.

– А чего б ему плохо звучать, если это фактически латынь? Румыны – они ж потомки римлян, а не цыган, как все считают.

Стол был уже накрыт, и Ира, наполнив рюмки, села. Разговор сразу стал оживленнее. Андрей начал с племени даков; вспомнил битву Дечебала с императором Траяном; Доробужу и Валахское княжество; господаря Бессараба; какого-то Тудора Владимиреску и еще многое другое. Когда он, наконец, дошел до восемнадцатого века, Дима понял, что запутался и уже не усваивает информацию.

– А сейчас-то там как? – спросил он, когда возникла пауза, вызванная необходимостью закусить очередную рюмку.

– Сейчас там, хрен поймешь. Чаушеску зачем-то расстреляли, но жить лучше не стали. Вообще-то, я б на их месте, бросил заниматься промышленностью. Это ж жемчужина, почище Швейцарии. Представляете, три часа от Бухареста – Карпаты; пять часов от Бухареста – дельта Дуная с островами и протоками; шесть часов от Бухареста – Черное море, Констанция, куда сбежал броненосец «Потемкин»… Сказка, а не страна, если б ее в хорошие руки!

Водка закончилась, зато пепельница до верху наполнилась окурками, и в воздухе висели сизые облака дыма.

– Ого!.. – Андрей посмотрел на часы, – время к двум. Дома меня, наверное, уже потеряли… хотя им не привыкать, – он махнул рукой.

– Ты женат? – поинтересовался Дима.

– Конечно. Я ж езжу туда еще с советских времен, а тогда холостых за бугор не пускали.

– И жена тоже там?

– Зачем? Она здесь. Я б, конечно, мог уехать с семьей на долгосрочку и жить там безвыездно, но из чисто материальных соображений, интереснее быть краткосрочником. Однако это уже совсем другая история, – он встал, – так что, ребята, не знаю уж, чем вызван ваш интерес к этому райскому, хотя и совершенно нищему уголку, но если надумаете посетить, сообщите. Встречу, помогу устроиться, – он достал из кармана визитку, отпечатанную, видимо, по-румынски, и на обороте записал телефон, – это здесь, мой домашний. Я тут пробуду еще недели две, а потом опять в славный город Бухарест.

Ира с Димой вышли проводить его, и когда дверь закрылась, почувствовали, что в квартире стало пусто – будто исчезло нечто, единственно способное продлить их совместное существование.

– Где это ты его подцепила? – спросил Дима.

– Он регулярно заходит к нам за пивом. А сегодня, по такой погоде, народу мало, вот, и разговорились. Мне было просто интересно, понимаешь? – она игриво посмотрела на Диму.

– А если б я не приехал, чем бы закончился этот интерес?

– Дим, ты мне не муж, – Ира опустила голову, смущенно разглядывая свои руки, – поэтому не надо ничего усложнять.

Дима подумал, что он, действительно, не муж, и даже не «спонсор», как сейчас принято говорить, и соблюдая правила игры, она ведь ни разу не задавала вопроса, где бывал он, когда возвращался домой за полночь. (Он, конечно, не делал ничего предосудительного, а просто принимал вагоны, но могла б спросить, хоть из любопытства!..) Дима решил, что продолжать тему не имеет смысла, ведь в данный момент Ира выбрала его, и слава богу!..

– Не заводись, это я так спросил, – он обнял ее.

– А я сама не знаю, что было бы. Но, скорее всего, ничего. Зачем он мне, если уедет через две недели? Я что, проститутка? – она вздохнула, освобождаясь из Диминых объятий, – а чего это ты приехал, именно, сегодня? Ведь три недели не показывался.

Диму подмывало пошутить насчет контроля за ее нравственностью, но тогда б они, точно, поругались, к тому же правда выглядела совсем по-другому.

– Меня, вроде, что-то вытолкало из дома, – признался он, – как раньше тянуло вернуться туда, так сегодня я вдруг почувствовал, что не могу там находиться, а должен ехать сюда. Причем, извини, конечно, это был не страх за тебя, а просто я должен сегодня быть здесь. Не могу этого объяснить…

– Значит, все начинается снова, – заключила Ира, пуская к потолку струйку дыма.

– Что начинается?

– Все! То, что, вроде, закончилось вместе с рухнувшим потолком. Знаешь, – она решительно затушила окурок, – почему я не приезжала к тебе так долго?

– Не знаю.

– Последний раз, когда я ночевала у тебя, мне снился сон.

От слов «снился сон», и того, каким голосом это говорилось, Диме стало не по себе.

– И во сне были шахматы? – испугался он.

– Шахмат не было… возможно, потому что я не умею в них играть. Там был огонь. Он беззвучно бил из одной точки, разбрасывая тонкие кривые росчерки. Подсознательно я знала, что это пулемет, стреляющий трассирующими пулями – я в кино видела. В кого он стрелял и зачем, я не знала, потому что вокруг было темно, и, главное, совсем не страшно, хотя пулемет строчил и строчил, не переставая. Наоборот, периодичность вспышек завораживала и даже успокаивала. Это примерно то же самое, что считать верблюдов. Но вдруг стало светло – как-то неестественно сразу, типа, кто-то отдернул занавес. Пулемет продолжал строчить, но огонь, рвущийся из ствола, сделался невидимым, зато вокруг открылось кровавое месиво – сколько хватало глаз, изуродованные тела с оторванными конечностями, размозженными головами, вывернутыми кишками… даже окровавленная трава казалась мертвой в своей неподвижности. Эдакий апофеоз смерти! На убитых не было никакой формы – все были в исподнем, с белыми босыми ногами.

– Это война, – прозвучал в голове голос невидимого комментатора. Он был настолько спокойным, что тоже казался мертвым, но опять страшно не было. Настоящая смерть гораздо страшнее своей конкретностью, своей применимостью к каждому человеку – я-то знаю. А потом над затихшей битвой поползли тени – серые и расплывчатые, но смутно напоминающие человеческие силуэты; такие же искривленные и изуродованные, как те, что лежали на земле. Они ломались, соединяясь друг с другом, то превращаясь в многоруких и многоголовых монстров, то становясь похожими на кого-то в каске или кивере. Фигуры эти двигались, растворяясь у горизонта, отчего небо постепенно становилось все более мрачным. Вновь становилось темно, и тогда вновь возникли вспышки пулеметных очередей, увеличивая и без того необъятное поле трупов. Живых там уже не было, а трупы почему-то прибавлялись. Потом мертвый голос произнес фразу, которую я не помню дословно, что-то типа: Это круговорот жизни – чтоб не нарушать равновесия, мертвые должны приходить к живым и сами становиться живыми. Вот, какая-то такая логическая конструкция. А я не хочу подобных снов, потому что ты знаешь, есть один мертвец, которого я, действительно, боюсь! Я даже думать боюсь, что б было, если б он вернулся!.. Я решила – если захочешь, ты приедешь сам, а сегодня появился Андрей со своей Румынией. Понимаешь, я не могла не пригласить его – похоже, все это как-то связано…

– Хватит об этом! – Дима стукнул ладонью по столу.

– Как хочешь, – Ира пожала плечами, – только если он смог сделать все то, что сделал… Мне кажется, ему еще что-то от нас нужно. «Мертвые должны приходить и становиться живыми…» Как это можно понять? Тот румын похоронен; хоть без креста, но его тело ж предано земле.

– Если все опять повторится, я сойду с ума, – признался Дима, – я думал, оно закончилось с твоим появлением…

– Мое появление здесь не при чем. Я думаю, чтоб обрушить потолок, он просто потратил слишком много сил. Это, как нам, например, отрубить себе палец. Теперь он, похоже, восстановился и вновь вернулся к своим планам, только, вот, в чем они заключаются?..

– Ир! Но это же бред!.. – Дима схватил ее руки.

– Бред, – согласилась Ира, – но тогда объясни мне, что происходит; все, с самого начала – с твоей покойной бабки и до сегодняшнего дня!

Дима смотрел на нее испуганно и молчал, потому что объяснить это было невозможно, а, значит, поддержки в его желании остаться обычным человеком обычного трехмерного мира, ждать не приходилось. Он почувствовал, как начинает болеть голова – болеть вполне реально, когда виски сдавливает прочным обручем; взглянул на часы.

– Уже половина третьего, а мне завтра рано вставать, – сказал он устало, – пойдем спать.

Ира достала вторую подушку, поправила постель, и они быстро залезли под одеяло, потому что в комнате было гораздо холоднее, чем на кухне. Сон не шел, а о любви не думалось. Они лежали молча, прижавшись друг к другу, и смотрели в черный потолок, слушая, как за окном завывает ветер. Казалось, это чей-то голос, силившийся что-то сообщить им, но получалось, то ли слишком невнятно, то ли говорил он на другом языке.

Заснул Дима незаметно, а когда проснулся, увидел, что Ира продолжает также не мигая, смотреть в потолок.

– Ты что, не спала? – спросил он, зевая.

– Нет, – она повернулась к нему лицом, – я думала.

– И придумала что-нибудь?

– Пока не знаю. Ты сегодня останешься или поедешь к себе?

– А ты б как хотела?

– Мне все равно, но в свете последних событий, нам лучше быть вместе, – помолчав, она добавила, – наверное, я попробую приехать к тебе – там теплее, чем тут, – и слабо улыбнулась.

Дима поцеловал ее вялые губы и пулей заскочил в ванную, под горячий душ – за ночь квартира остыла окончательно. И как они забыли про обогреватель?..

* * *

Ира приехала к Диме, когда его еще не было. С трудом открыв калитку, увидела занесенное вчерашней пургой белоснежное поле, и контур дорожки, ведущей к дому. Прикинув высоту сапог, она смело пошла вперед, оставляя за собой глубокие следы, а ветер, гнавший поземку, мгновенно превращал их в бесформенные ямы.

В доме было тихо и сумрачно. Ира несколько раз топнула, стряхивая снег – по дому прокатился отзвук (хотя его нельзя было назвать эхом, но он все-таки вносил осознание окружающей безжизненности); прижалась замерзшими покрасневшими пальцами к горячей батарее и простояла так, пока пальцы не обрели обычную чувствительность.

Дом молчал. Ира чувствовала это молчание – не пустоту каменной коробки, а, именно, молчание, готовое в любую минуту прорваться живым звуком. На секунду ей стало страшно. Вдруг дому не понравится то, что она задумала выставить его тайну на всеобщее обозрение, но потом решила, что, может быть, именно этого он и добивался все время.

В комнатах ничего не изменилось за прошедшие две недели. Она открыла шкатулку – и камень, и медальон были на месте. Сунув ее в карман, огляделась, словно ожидая реакции, но ничего не произошло; подняла телефонную трубку.

– Андрей? Это Ира. Вчерашняя, помнишь?.. (ее несколько уязвило то, что он спросил «какая Ира?», хотя это совсем не важно – так, пустячок…) Хочешь узнать, почему мы заинтересовались Румынией?.. Тогда давай где-нибудь встретимся… хорошо, через час буду в «Норде».

Ира посмотрела на часы. В «Норде» она бывала всего однажды, на дне рождения подруги, но, по крайней мере, знала, где это находится. Ей не хотелось приходить первой, потому что придется делать заказ, а лишних денег у нее не было – лучше уж подождать кредитоспособного мужчину. Но и оставаться дома, не стоило – хоть Дима и уехал в какой-то дальний район области, но когда он вернется, неизвестно, и тогда придется объяснять, зачем она взяла шкатулку. А если он окажется против?..

Ира вздохнула и нехотя сунула ногу в еще не успевший согреться сапог. Очень не хотелось снова выходить на мороз – от одной мысли по телу пробежали мурашки, но это казалось лучшим в создавшейся ситуации. Едва она открыла дверь, ветер швырнул в лицо мелкими снежинками. У Иры перехватило дыхание, но прикрыв рот ладонью в тонкой вязаной перчатке, она все-таки пошла, стараясь попадать в свои старые следы.

Вместо маршрутки подъехал автобус. В нем, конечно, было холоднее, зато ехал он гораздо медленнее, что снижало вероятность появиться раньше Андрея. Она плюхнулась на ближайшее сиденье; подняла воротник; засунула руки в карманы куртки и закрыв глаза, привалилась к замерзшему стеклу. …Если не шевелиться, вроде, и не так холодно…

Как ни тащился автобус, прыгая по ледяным кочкам, в кафе Ира вошла за пять минут до условленного срока. Хотела снять куртку, но решила, что температура не располагает к этому, да и гардероб оказался предусмотрительно закрыт. …Действительно, норд, – подумала она, поднимаясь в зал. Андрей уже сидел за столиком. Перед ним горела неизменная для этого заведения свеча и стояла неоткрытая бутылка шампанского.

– Привет, первый раз вижу женщину, приходящую раньше, чем договаривались, – он весело взглянул на часы.

– Я б, может, повыделывалась, но больно холодно на улице.

– Не Сочи. Шампанского хочешь?

Ира представила во рту ледяной шипучий напиток, и ей стало еще холоднее.

– Лучше кофе, – она зябко передернула плечами, – а еще лучше, с коньяком.

Официантка быстро заменила бутылку маленьким пузатым графинчиком и двумя дымящимися чашечками. Кофе оказался огненным. По телу разлилось приятное тепло, а во рту остался вкус знакомой вяжущей горечи. Ира расстегнула куртку и улыбнулась. Появилось ощущение, хоть маленького, но праздника. Андрей смотрел на нее внимательно, не говоря ни слова – похоже, ему доставляло удовольствие само ее созерцание. Ира вдруг подумала: …А, может, ну ее, шкатулку? Зачем лезть в мистические дебри, когда можно просто сидеть, пить классный кофе и смотреть, как пламя свечи отражается в его глазах… И все будет хорошо. И не надо ничего больше…

Она ползла в сумочку за сигаретами, но вместо пачки в руке оказалась холодная металлическая коробочка со смятым углом. Вздохнула, потому что ощущение праздника стало улетучиваться. Все-таки найдя сигареты, Ира закурила, ведь самое трудное начать разговор так, чтоб тебя поняли.

– Ну, и что?.. – Андрей улыбнулся. (Ира чувствовала запах меди, оставшийся на пальцах, и эта улыбка больше не рождала никаких желаний).

– Послушай, – она решила опустить подробности, связанные с домом, с Олегом, с ночными кошмарами, – может, это покажется ерундой, но могу я иметь блажь? Я просто хочу…

– Любую блажь… – по его глазам Ире показалось, что он подумал совсем не о том, о чем она собиралась говорить, поэтому пришлось сразу достать шкатулку.

– Ты знаешь, что это такое?

– Нет, – он смотрел с интересом, не решаясь взять ее в руки.

– И я не знаю. Только мы нашли эту вещь в земле (она врала, сочиняя историю на ходу, но ей самой казалось, что так будет более правдоподобно), рядом лежали истлевшие кости, а дальше копать мы не стали. Посмотри.

Осторожно открыв шкатулку, Андрей высыпал содержимое. Ира сделала глоток катастрофически остывавшего кофе и молча ждала, пока он разглядывал жетон.

– Там написано, – продолжала Ира, – что ее хозяин – обер-лейтенант Александр Балабан, румынский горный стрелок. Там есть, и батальон, и дивизия…

– И что? – Андрей поднял глаза.

– Я хочу знать об этом человеке.

– Ну, что сказать?.. – он задумчиво вертел жетон в руках, – по-нашему, это – Сашка Соколов; «балабан», по-румынски – сокол. Балабанов там столько же, сколько тут Соколовых.

– Но я хочу знать, именно, про этого Балабана. Я думала, ты мне чем-нибудь поможешь, – она улыбнулась в первый раз с тех пор, как достала шкатулку.

– Интересно девки пляшут… – Андрей усмехнулся, – даже если сохранились списки этого самого батальона (в чем я глубоко сомневаюсь), до них нас никто не допустит… если только подключить консульство?.. А зачем тебе все это надо?

– Я же сказала – блажь. Лучше ответь, ты можешь помочь?

– Не знаю. Вообще-то, я – специалист по оборудованию, а не «красный следопыт».

Ира видела, что он, действительно, не представляет, как помочь, но в душе предполагала, что способ найдется сам, достаточно только начать – Александр Балабан сам подскажет, что надо делать.

– Во-первых, у меня много своей работы… – Андрей задумчиво смотрел в пустую рюмку.

Ира уже хотела расстроиться, что ничего из ее затеи не выйдет, но вдруг почувствовала… наверное, так на поэтов нисходит озарение, и рождаются гениальные строки; или к игрокам приходит предчувствие выигрыша. Она произнесла фразу, о которой даже не думала до настоящей секунды:

– Я могу поехать сама. Ты только помоги мне.

– Это свежая мысль, – Андрей закурил, и Ира не поняла, издевается он или говорит серьезно. В голове пронесся поток бессвязных, сумбурных мыслей о том, что она не знает языка, у нее нет загранпаспорта и, самое главное, денег на поездку, но фраза была сказана. Гениальная фраза! И не ее дело расшифровывать смысл этой фразы, – ты одна поедешь или с этим, Димой?

– Не знаю… – Ира и вправду как-то забыла о формальном хозяине шкатулки.

– Короче, я уезжаю через две недели, – предупредил Андрей, – если вы к этому времени будете готовы, поехали. Я помогу вам устроиться в Бухаресте. Может быть, даже выясню, в каком городе формировался тот батальон… но не обещаю. А дальше – флаг вам руки. Еще коньяк?.. Кофе?

Ира почувствовала, как пульсируют ее виски, до боли напрягая кожу. То ли это происходило от «озарения», вызвавшего бурю побочных эмоций, с которыми она не успевала справляться, то ли… по количеству окурков она увидела, что курит пятую сигарету за последний час.

– Лучше коньяк, – она сжала виски, – голова раскалывается.

– Тогда, точно, коньяк.

Когда они выпили, Андрей принялся рассказывать, сколько стоят билеты, сколько надо иметь с собой денег и еще много всякой ерунды, которую Ира слушала в пол-уха, изредка улыбаясь и кивая головой. Об Александре Балабане речь больше не заходила.

Головная боль постепенно отступила – ее место заняла пустота. Если б Иру сейчас спросили, о чем они говорили, она б, наверное, не вспомнила. Откладывались отдельные фрагменты, например, чтоб окупить поездку, надо везти аудиотехнику, а видео не надо, потому что у них «Pal», или, что наша водка там дешевле, чем у нас, или, что они не едят черный хлеб и селедку…

…Куда я собралась ехать?.. – неожиданно подумала Ира, – Разве это мои проблемы?.. Достаточно расстаться с Димой, и все закончится само… – но тут же представила разъяренное лицо Олега и растущую трещину на потолке; грохот падающих досок, как хруст ломаемых костей, – нет, это и мое дело!..

– Еще коньяк? – Андрей прервал ее мысли.

– Хватит, – Ира покачала головой, – вообще-то, я не очень люблю коньяк.

– Вот!.. – Андрей засмеялся, – а там коньяк разливают по 0,7. Поллитровки только албанские, но их еще найти надо.

– Андрюш… – Ира устала от ненужной информации, – не обижайся, но, может, пойдем?..

– Как скажешь, – он пожал плечами, и в этом жесте не было ни радости, ни огорчения.

Они вышли из кафе. Ветер дул по-прежнему, поднимая с земли снежные облака. Начинало смеркаться и потому казалось еще холоднее. Андрей посмотрел на тонкие перчатки своей спутницы и сжал ее руки в своих.

– Не надо, – хотя Ире было хорошо, но каким-то внутренним стержнем она чувствовала, что так будет неправильно, и это даже никоим образом не было связано с Димой.

– Тебя проводить? – спросил Андрей, пока они еще стояли на крыльце, не решаясь спуститься в снежную круговерть.

– Не надо. Я позвоню, когда все решу, – она украдкой, как школьница на первом свидании, пожала его большой палец, и беспрепятственно высвободившись, шагнула навстречу ветру. Уже перейдя на другую сторону улицы, Ира видела, что Андрей вернулся в кафе, но ей это было совершенно безразлично. Сумбур, творившийся в голове, постепенно систематизировался, мысли выстраивались в порядке значимости и были направлены только на одно – что ей необходимо сделать, чтоб успеть в двухнедельный срок.

В дом она вернулась, когда уже совсем стемнело. Димы все не было, и она решила, что в такую погоду может замести не только дорогу, но и железнодорожные пути – тогда он, вообще, мог не появиться да утра, и ей придется ночевать одной.

Первым делом возвратив шкатулку на место, Ира переоделась в халат, сиротливо висевший среди оставшихся летних вещей его жены, и легла на диван. Есть не хотелось. Коньяком она сбила аппетит, а накурилась, вообще, до одури. Она смотрела в потолок и думала, что если сделает что-нибудь не так, то по нему, постепенно увеличиваясь, поползут трещины, и вся эта махина обрушится, только теперь уже на нее (пока их не было, и это успокаивало). Повернулась на бок и несмотря на то, что в доме было жарко, укрылась пледом. Думать о Румынии не хотелось – слишком долго ее мозг переваривал информацию и теперь требовал только отдыха. Бесшумное движение веток за окном так убаюкивало, что она сама не заметила, как заснула.

Разбудил Иру яркий свет. Несмотря на то, что спросонья она не поняла, где находится и почему спит одетая, положив голову на спину неизвестного зоологам плюшевого зверя, но страха, постоянно преследовавшего ее после последнего общения с Олегом, не было. Она проснулась с ощущением, что все будет хорошо, что на этот раз пришли не мучить ее, а, наоборот, утешать и ласкать. Потянулась; подперла голову рукой.

– Дим! Это ты?!

– Я! – раздалось из коридора, – замерз, как собака!..

Ира слышала, как он снимает ботинки, вешает куртку, шарит в карманах, видимо, ища сигареты. Ей совершенно не хотелось вставать, а, тем более, превращаться в заботливую хозяйку и готовить ужин (или уже завтрак?..) Она смотрела на яркий свет, бьющий в дверь, и думала, что сейчас у нее есть все, что необходимо для счастья – крыша над головой; человек, который, по крайней мере, не обидит; и, главное – покой.

Войдя, Дима опустился на диван и запустив руки под плед, коснулся ее теплого расслабленного тела. Ира взвизгнула, попыталась отбиваться, но даже этот дискомфорт принес не раздражение, а какую-то буйную веселость. Она вскочила на колени и начала шутливо колотить Диму своими маленькими, но крепкими кулачками.

– Ах, ты! – воскликнул он, – нет, чтоб согреть человека!

– А я… – она сдула волосы с лица, – тебя… согреваю!..

– Разве так согревают? – Дима смял ее, повалив обратно на диван; начал целовать, одновременно расстегивая халат, и она раскинула руки, предоставив ему полную свободу действий.

Когда они, наконец, выползли на кухню покурить, начинало светать. Неяркий свет, пробивавшийся из-за туч, освещал сплошную снежную равнину, а на месте летнего столика возвышался сугроб, поглотивший заодно и обе скамейки. Было очень приятно смотреть на это белое царство, слушая сквозь окно завывание ветра.

– Ты куда-нибудь идешь сегодня? – спросила Ира.

– В такую погоду? Да какой же дурак попрется за плитами?

Ира подумала, что сейчас, когда они замурованы в этой крепости, самое время обсудить вопросы, которые для себя она решила еще вчера.

– Дим, у тебя есть деньги? – начала она издалека, – я имею в виду тысячи три баксов.

– Конечно, – Дима удивленно пожал плечами, – ты решила купить себе нормальную мебель?

– Нет. Я решила, что мы поедем в Румынию.

– Куда?!

– В Румынию. Ты же прекрасно понимаешь, о чем я говорю.

Дима не собирался задавать глупых вопросов, типа «а зачем мы туда поедем?» Он знал ответ, но какова сама идея?!..

– Как ты это представляешь? Приезжаем мы в Бухарест…

– Нам поможет Андрей, – перебила Ира.

– Ты все рассказала ему и думаешь, он поверил?.. Нет, конечно, он хочет, чтоб ты поехала с ним… не прикидывайся дурочкой! Заберет он твой паспорт и продаст тебя в какой-нибудь публичный дом! Ты ж телевизор-то смотришь?..

– Дим, – Ира ладошкой прикрыла ему рот, – ты помнишь кота Тихона, который внезапно появился, исполнил свою миссию и исчез? Андрей – это тот же Тихон. Ты так не думаешь?..

– Не думаю!.. – Дима отвел ее руку, – любой факт можно объяснить, как с позиций мистики, так и с позиций здравого смысла. Кто во что верит! – понимая, что для Иры это не аргумент, он сменил тактику, – тут еще момент – я уж не говорю о своих коммерческих делах, но как бросить дом? Мы ж уедем не на день и не на два! Не забывай, сейчас зима. Я не могу отключить отопление, но и оставлять его без присмотра нельзя. Сколько лет этим АОГВ? Постольку не живут! Разлетится все к чертовой матери!.. Летом надо ездить!

– С домом все будет нормально, – уверенно заверила Ира.

– Извини, – Дима улыбнулся, – но я не до такой степени верю в могущество призраков, чтоб они тушили пожары.

Ире совершенно не хотелось спорить. Каким-то седьмым чувством она тоже понимала, что, наверное, Дима прав, и нельзя принимать таких скоропалительных решений, но поскольку она уже приняла его, то остальное не имело значения.

– Тогда я поеду одна. Ты дашь мне денег?.. Только учти, что отдавать мне нечем.

Денег Диме не было жалко, но внезапно его пронизало тоскливое чувство надвигающегося одиночества, и еще смутное ощущение, то ли собственного предательства, то ли малодушия …нет, это просто реальность, нормальный трезвый расчет… Пока он судорожно искал компромисс, Ира успела встать, взять сигарету и снова вернуться.

– Выбирай, ты даешь денег или едешь.

– Я подумаю, – он пытался заработать себе передышку.

– Вот и хорошо, – подытожила Ира, – только учти – времени у нас всего две недели.

* * *

Они успели, хотя вся эта гонка изрядно утомила обоих. Ира занималась паспортами, билетами и прочими документами (благо, на срок до двух недель визу румыны не требовали). С работы, естественно, пришлось уйти, но об этом она не жалела. Сама идея настолько захватила ее, что, казалось, она вообще не думала о возвращении – оно стало таким необозримо далеким будущим, которое и предугадать-то невозможно, не то, что спланировать.

Дима сумел распродать все плиты, вытряс с клиентов деньги и даже успел смотаться в Волгоград. Вопрос с домом тоже решился, правда, не самым корректным, но, с Диминой точки зрения, единственно возможным способом – он предложил вернуться Вале. Она была настолько поражена, что немедленно согласилась, уточнив только, завязал ли он со «своей шлюшкой»? Ира не могла слышать этого вопроса, но криво усмехнулась, когда Дима стал объяснять, что ему надо время для принятия решения, и поэтому он уезжает. Он периодически переводил на Иру взгляд, видел выражение ее лица, и ему становилось стыдно называть жену «рыбкой» и «киской», но иначе она б не поверила в его благие намерения.

– Все, Валентина приедет, – он, наконец, положил трубку и вытер несуществующий пот.

– Я и не думала, что ты умеешь так убедительно врать, – заметила Ира с издевкой.

– А что ты хотела?! – вспыхнул Дима, – ты думала, я предложу ей посторожить помещение, пока сам с любовницей отправлюсь за границу, да?!

– А потом, что ты будешь ей говорить?

– Это не твоя забота! – Дима вышел, демонстративно хлопнув дверью, которая обычно не закрывалась никогда. Он чувствовал, что с этой дурацкой поездкой уже наделал кучу глупостей, начиная с того, что приостановил на месяц поставки, вызвав явное неудовольствие партнеров, и кончая этим мерзким разговором с женой. Давно уже он не чувствовал себя так гадко. …А тут еще эта… со своими подколками!.. Он подошел к окну. Свет лампы выхватывал белый бок сугроба, тонкие прутья жасмина, торчавшие из него – а дальше темнота, такая успокаивающая. …Черт с ними, со всеми! И с той, и с другой!.. – отвернувшись от окна, он оглядел кухню. Все-таки было очень тоскливо покидать обжитой мир, но он уже столько сделал для этой поездки, что альтернативы просто не существовало.

– Не психуй, – Ира тоже вошла на кухню, – думаешь, приятно, когда ты так с нею сюсюкаешь?

– Я не психую, – после того, как Дима подумал «черт с ними, со всеми», раздражение улеглось, – только как же тогда все наши договоренности об отсутствии взаимных обязательств? По-моему, ты сама была ярым их сторонником.

– Я знаю. Но не с женой же…

– Какая разница?.. И хватит об этом! У нас есть цель, которую, кстати, придумала опять же ты. Раз начали, мы должны закончить, а потом будем разбираться.

Ира вздохнула и молча вышла. Дима почувствовал себя очень одиноко и, наверное, в другой момент пошел бы за ней, чтоб сгладить ситуацию, но… черт с ними, со всеми… Его мысли были заняты уже только поездкой. Это ведь целая эпоха! А потом будет другая жизнь, все будет потом!..

* * *

Накануне решающего дня Ира уехала домой собирать вещи. Диму это не огорчило, потому что их отношения так и не вернулись в прежнее русло. Хотя спать они продолжали вместе, но какое-то злобное упрямство мешало разрешить возникшие недоразумения самым древним способом, известным мужчинам и женщинам. Стоило Диме коснуться ее тела, как Ира сразу напрягалась и отодвигалась на другой край дивана. Правда, уже через минуту она сама, вроде случайно, искала его руку, но тогда уже он притворялся спящим.

Эта глупая ночная игра подтачивала и дневную жизнь, все больше напоминавшую отношения деловых партнеров. Для Димы это являлось нормальной формой общения – он привык таким образом общаться с женой – даже более того, он стал чувствовать, что Ира раздражала его совсем так же, как жена. …Вот, если б ее не было, я бы… Но она была – перемещалась по дому, что-то предлагала, что-то делала. Все это уже происходило однажды, только тогда на его стороне оставался дом, а сейчас он не вмешивался, давая им возможность решать проблемы самостоятельно.

Ире приходилось хуже. Она тосковала без ласки и понимания, но мысль о том, как нежно разговаривал Дима с женой, и то, что она будет жить в доме полной хозяйкой, да еще с надеждой вернуться в него навсегда, мешала предпринять более активные шаги к восстановлению мира. Это чувство напоминало ревность в ее классическом проявлении, хотя Ира усиленно вдалбливала себе, что никакой любви между ними нет и не было, что она хочет видеть рядом совершенно другого человека (правда, кого именно, и сама не знала). А Дима – просто друг, который достаточно много для нее сделал; она благодарна ему …причем здесь тогда ревность?.. За друзей надо радоваться, если у них начинает складываться личная жизнь… Впрочем, она старалась думать обо всем этом как можно меньше, откладывая выяснения отношений на потом, в бесконечно далекое будущее, когда они вернутся из своего сумасшедшего приключения.

* * *

Дима потянулся, откинув одеяло; взглянул на часы – восемь, и с грустью подумал, что когда наступят следующие восемь утра, здесь его уже не будет, а будет он трястись в вагоне, уносящемся в неизвестную и непонятную Румынию. …И так будет с каждым последующим мгновением – оно уже не повторится для меня в этом доме… блин, почему ж так мрачно-то!.. Наоборот, новая страна, новые люди, и сюда я вернусь с массой впечатлений…

Бодро вскочив, Дима побежал умываться. Все было, как всегда, только противный червячок продолжал сидеть внутри и делать свое черное дело, отсчитывая минуты. Позавтракав, Дима достал огромную, специально купленную для этой цели сумку, но не успел открыть шкаф, как раздался звонок в дверь.

– Я не опоздала? – на пороге стояла Валя, похожая на Снежинку с детского утренника – такая же маленькая, худенькая девочка в белом, и пахло от нее морозом.

– Все нормально, проходи, – Диме показалось, что он соскучился, и отдаваясь порыву, обнял ее.

– Ты, правда, хотел меня видеть? – Валя подняла голову.

– Правда, – он поцеловал ее холодные губы.

– Ты еще любишь меня?..

– Разумеется, – ответил Дима таким тоном, чтоб нельзя было понять, говорит он серьезно или шутит. Тем не менее, он чувствовал, что, отвечая даже так, все глубже погружается в трясину отношений одного мужчины и двух женщин, из которой еще никому не удавалось выбраться без потерь. …А как все стало хорошо и ясно после того, когда она застала здесь Иру! И вот снова… но все это придется решать потом, после возвращения!.. Путешествие, вроде, становилось эфемерной границей между старой и новой жизнью.

– Я соскучилась, – прошептала Валя после долгого поцелуя.

Такой простой переход от ненависти обратно к любви, безо всякого выяснения отношений и взаимных обвинений, настолько успокоил Диму, что даже возникла мысль: …А, может, она изменилась за это время? Может, забыла прошлое и можно начать все сначала?.. Он решил довести до конца свою сумасшедшую идею.

– Пойдем, – он повел ее в спальню.

– Ты, правда, хочешь этого?

– Правда, – сейчас он был совершенно искренен, причем, чувствовал это, и разумом, и своим возбужденным организмом.

Валя оказалась такой, какой Дима не мог вообразить ее даже в самых смелых эротических фантазиях. …Или несколько месяцев воздержания делают из женщины тигрицу или у нее появился достаточный опыт…

– Где ты этому научилась? – прошептал Дима, когда они, наконец, замерли, тяжело дыша.

– Я всегда умела, только тебе никогда это не было нужно; если честно, меня очень угнетало. Я боялась твоего, как бы сказать… о, консерватизма! Один раз ты проявил себя, и то, когда умирала бабка, а так, ты же ни разу, например, не задрал мне юбку, когда я возилась на кухне – а я хотела б, или не завалил где-нибудь в саду – у тебя всегда все было по канонам…

– Ты сумасшедшая! – Дима оторопело посмотрел на жену.

– Может быть. Но ты ж любишь такую сумасшедшую?

– Да… – (образ Иры спрятался где-то в подсознании, став маленьким и тусклым).

– Я пойду в душ, – Валя впервые за совместную жизнь не надела халат, а гордо прошествовала через всю комнату.

Дима подумал, что это не его жена, а совсем другая женщина. Он лежал и не мог сосредоточиться ни на чем, кроме этой мысли. Сложившаяся схема рушилась, рождая хаос и полное непонимание, как будущего, так и прошлого (вместе с настоящим заодно). …Куда я еду и зачем? Здесь мой дом; он стоит и будет стоять еще очень долго, вне зависимости оттого, что находится под ним… если, конечно, это не болото и не зыбучие пески. Да, его надо наконец-то отремонтировать, раз уже начали падать потолки, но я это сделаю! Летом или даже весной, как только сойдет снег, а все остальное, бред! У меня есть любящая жена, которая искусна во всех отношениях и готова простить определенные промахи… Он так и подумал «определенные промахи», не называя конкретных имен и поступков. …Так зачем я еду?..

Вошла Валя уже в халатике и села на краешек дивана.

– Тебе было хорошо?

– Мне никогда не было так хорошо. Какая же ты все-таки глупая… – Дима притянул ее к себе, но любовью они больше не занимались, а просто целовались, тискали друг друга, катаясь по дивану, пока Валя не задала ужасный вопрос:

– Ты уже собрался?

– Куда? – не сразу сообразил Дима.

– Как, куда? Ты же сказал, что уезжаешь.

Дима представил заснеженный вокзал, тесное холодное купе, вечно влажную вагонную постель, и ему расхотелось не только куда-то ехать, но и даже, вообще, выходить из дома. Вновь возник тот самый безответный вопрос – зачем я еду?..

– Валь, – сказал он тихо, – не хочу ехать. Если я не поеду, а?

– Лучше езжай, – она смотрела ласково, но серьезно.

– Почему?.. – Дима не ожидал такого ответа.

– Потому что ты собирался подумать. Вот, я и хочу, чтоб ты подумал, принял окончательное решение, и больше мы не возвращались к прошлому.

Внутри у Димы все оборвалось. Еще пару часов назад он ни о чем не собирался думать и не собирался принимать никаких решений – он хотел, чтоб она посторожила дом. Сейчас акценты резко сместились, но… он представил, что придется расстаться с Ирой, и этого ему тоже не хотелось, несмотря на последнюю размолвку, приведшую к охлаждению отношений. Ира продолжала оставаться неким символом его мужской силы и обаяния, поэтому Дима смотрел на жену растерянно и молчал.

– Ты пойми меня правильно, – начала объяснять Валя, – я очень хочу, чтоб ты остался. Я так соскучилась за это время, что одного дня мне просто мало, ведь я люблю тебя, и всегда любила… но я не хочу, чтоб все это опять было сиюминутно. Я хочу, чтоб ты уехал от меня, от нее и решил, кто тебе нужнее.

Дима почувствовал себя полным подонком. Ему стало жаль ее радужных надежд, которые могли очень даже запросто не оправдаться. …А ведь она, наверное, уверена в победе, раз предлагает мне свободу выбора… Все начиналось с нуля; все опять зависело от него, а он, как всегда, не знал, чего хочет. Надо было немедленно прекратить сменить тему, чтоб не забираться в еще большие дебри, чтоб не мотать душу себе и не вселять в нее лишнюю уверенность.

– Наверное, ты права, – Дима кивнул, – надо собираться.

Он оделся и остановился перед шкафом в той же позе, в какой застал его Валин приход. Аккуратно вынул вещи, по нескольку раз сворачивая и разворачивая их, прежде чем опустить в сумку, а Валя сидела на неубранной постели и молча смотрела на его спину.

За время своих мытарств она очень устала, сначала живя по подругам и чувствуя, что напрягает всех своим присутствием, но не решалась вернуться к матери, догадываясь, какая встреча ее ожидает. Она все надеялась, что Дима позвонит, извинится и скажет, что все произошло по пьянке, что это была случайная уличная проститутка, а гадостей наговорил, потому что с похмелья болела голова и его раздражал ее громкий голос. Она готова была поверить даже в такую идиотскую версию, но Дима не звонил. Иногда она сама снимала трубку, но не набирала номер, боясь нарваться на ее голос. Это бы означало, что проститутка вовсе не уличная, а вполне домашняя.

В конце концов, она все-таки переехала к матери и в первый же вечер выслушала все, что та думает о ней, о Диме (о ней, конечно, гораздо хуже, так как, в ее понимании, если мужчина бросает женщину, значит, виновата сама женщина). И это продолжалось изо дня в день, с небольшими вариациями, но она терпела, зная – спорить бесполезно, а идти некуда. И, вот, этот звонок, словно вознаграждение за все пережитые муки. Значит, несмотря на те злые слова и другую женщину в постели, он не бросил ее! А если так, она будет бороться до конца!

Даже в этот убогий, ненавистный дом она летела, как на крыльях. А уж когда вошла в полутемный коридор, то чуть не расплакалась, почувствовав знакомый запах, и в благодарность за все, начала целовать Диму, не думая, что за дни, прошедшие с того счастливого звонка, ситуация могла измениться.

Теперь она сидела, смотрела, как он укладывает вещи, и думала: …Все-таки хорошо провожать человека и знать, что он обязательно вернется к тебе… а разве могло быть по-другому?.. Если б он надумал оставаться с той женщиной, то не стал бы мне звонить, а просто вычеркнул из жизни…

Вечером Дима ушел, и она даже не спросила, куда. Это входило в правила игры – он уезжал в никуда и должен был вернуться другим человеком. На прощанье он лишь поцеловал ее в щеку, но Валя не придала этому значения, решив, он очень спешит на поезд… или на самолет. Дверь закрылась. Повернувшись, Валя увидела перед собой два темных дверных проема, словно ведшие не в разные комнаты, а в одну огромную черную пустоту, и только тут истинно осознала, что осталась один на один с домом, который ее ненавидел. Но выхода не было – она сама попалась в ловушку.

С одной стороны, это был как бы и ее дом, в котором она прожила много лет; знала практически все, кроме, пожалуй, бабкиной комнаты, но, с другой, само это знание пугало ее своей мрачной тишиной и какой-то постоянно присутствовавшей в нем необъяснимой тревогой. Она уже не могла припомнить того ощущения, после которого пришла к выводу, что дом живой и ищет только удобного случая, чтоб избавиться от нее, однако трезвый ум принял эту гипотезу как некий фундаментальный постулат. Осталась конечная память – это не ее место. Но она любила Диму и, значит, должна была доказать груде кирпича свое право на существование, именно, здесь. Еще она подумала, что впервые находится в доме по-настоящему одна, не ожидая, когда проснется бабка или Дима вернется с работы. Она была хозяйкой этого злого, необъезженного мустанга.

Валя вошла в бабкину комнату, в эту святая святых, на запретную территорию… но ничего не произошло. Огляделась. За время ее отсутствия здесь ничего не изменилось, даже пыль на шкафах лежала таким же ровным слоем.

…Убрать, и то не могла, – подумала Валя, – может, это, действительно, была шлюшка-однодневка?.. Хотя в душе она знала, что это не так; что та жила здесь, и просто ей все эти домашние заботы были не нужны и не интересны.

Прошлась по комнате, равнодушно глядя на фотографии, которые ей ни о чем не говорили. На одной она увидела двух маленьких детей. Пригляделась, но не смогла определить, который из них Дима, да и был ли он там вообще. Пошла дальше к стеклянному шкафу, заклеенному газетами. Ей всегда было интересно, что там находится, но она никогда не проявляла любопытства к чужим вещам. Сейчас они стали ничьи. Она б с удовольствием покопалась в них, как всякая женщина, но не знала, где лежит ключа. Поэтому только ласково провела рукой по полированным бокам, толстым холодным стеклам и вздохнув, перешла к шифоньеру, который никогда не запирался. Со скрипом открыла дверцу, выпустив резкий нафталиновый дух; аккуратно передвинула вешалки, разглядывая платья. Судя по фасонам, им было никак не меньше шестидесяти лет, но ткань не выцвела, и они висели совершенно новенькие, составляя некую ретро-коллекцию (ведь мода возвращается!)

Достала крепдешиновое – желтое с оранжевыми разводами. Несмотря на обилие современных тканей, ничего подобного она не видела. Прибросила платье на себя и оказалось, что оно весьма гармонировало с ее рыжеватыми волосами; и длина вполне современная – что называется, «миди». Неожиданно для себя самой, она стянула свитер, джинсы и юркнула в платье …в талии великовато, но ведь это ж можно ушить!..

Ей очень захотелось увидеть себя со всех сторон, но сколько она ни крутилась перед зеркалом в коридоре, это никак не удавалось. Тогда она пошла в ванную и принесла второе зеркало, поставив его на полку для обуви. Теперь она чувствовала себя, как в примерочной кабине – два зеркала друг против друга… Поправила прическу; повернулась несколько раз так, что подол поднялся, перекатываясь волнами цвета осенних листьев.

Платье ей шло. К тому же было очень приятно ощущать на теле тонкую шуршащую материю, вместо кусачей шерсти свитера. Валя подумала, что никто не запрещает ей ходить в этом платье до возвращения Димы, а это будет, наверное, не скоро.

Вернулась к шкафу. Снова перебрала платья, но больше ей ничего не запало в душу так, как это. Потом она попыталась подобрать туфли. Видимо, мода, действительно, развивается циклично, потому что невысокие толстые каблуки – это было как раз то, чем сегодня завалена вся «толпа». Но размер у бабки оказался больше, и туфли пришлось отложить в сторону. Зато она подобрала вполне современную сумку из натуральной кожи и шляпку, которую на улице, конечно, носить нельзя, но, тем не менее, она ей очень приглянулась.

Вырядившись таким образом, она вернулась к зеркалам. Себе она нравилась, и игра в переодевание, тоже нравилась. Она решила примерить еще что-нибудь. Сбросила крепдешиновое платье, оставшись в трусиках и лифчике… и почувствовала чей-то взгляд. Резко обернулась. За спиной у нее находилось черное окно, и взгляд – липкий, как прикосновение немытых рук. Валя испуганно попятилась к стене. По логике вещей, там не могло быть никого, ведь за последние дни выпало столько снега, что подобраться к окну, не утонув по пояс, было просто невозможно.

…Да и кому это надо, если к дверям ведет дорожка? Двери!.. Их же здесь три! Стоп, парадную я сама заперла за Димой, а остальные?.. Выскочила на кухню, там тоже было заперто. Третий дверью, выходившей непосредственно в сад, зимой никто не пользовался, тем не менее, Валя вышла и на веранду, но там тоже все оказалось в порядке.

Дрожа от холода, она огляделась – веранда была сплошь остекленной, и если повернуться вправо, то просматривалась стена дома. Валя сложила руки, загораживаясь от света, но увидела лишь нетронутый снег, и ни одного следа. Это успокоило, однако заниматься разборкой гардероба расхотелось. Замерзшая она вернулась в дом, вновь натянула свитер с джинсами и пошла на кухню. Села на табурет, уставившись на голубоватое пламя, видневшееся в приоткрытой дверце отопительного котла. Физически она согрелась, но подумала, что, наверное, не сможет одна прожить здесь все это время.

Взгляд невольно поднялся к окну, и она вновь почувствовала, что на нее смотрят, причем, ей показалось, что это тот же самый взгляд. Сказать, что она испугалась, значит, не сказать ничего. Валя оцепенела, с ужасом ожидая, что стекло разлетится вдребезги и внутрь ввалится нечто, которое даже не ассоциировалось с человеком. Это было истинное нечто – темное и страшное, уже обратившее на нее внимание, но почему-то не спешившее вторгнуться в ее жизненное пространство.

Просидев в мучительном ожидании минут десять, Валя поняла, что, несмотря на страх, должна определить, что это такое (ей же жить здесь неизвестно сколько!). Неуверенно встала и держась за стол, осторожно приблизилась к окну; отодвинула занавеску – по едва заметенной дорожке тянулись две вереницы следов – ее собственные, и чуть левее, Димы, а загадочный взгляд, вроде, пропал. Обескуражено сделала шаг назад и почувствовала, что на нее смотрят из другого окна. Бросилась к нему, но снова увидела лишь нетронутый снег. Она сжала руками виски; дыхание сбилось, как после долгого бега. Она еще раз резко повернулась, пытаясь перехитрить нечто, но безрезультатно. Вернулась к столу и села, переводя взгляд от одного окна к другому.

…Нет никого, но ведь кто-то был!.. – уронила голову на руки и закрыла глаза, – через пару таких вечеров я сойду с ума, и этим все закончится… Надо взять себя в руки… там никого нет… никого нет!.. Это страх тишины и одиночества…

Она пошла в спальню и включила телевизор. Рассказывали о войне в Афганистане. Валя впилась глазами в галстук ведущего, боясь оторваться от экрана. На некоторое время это помогло – она даже увлеклась ходом боевых операций бравых американцев, но потом, к несчастью, зачесалось ухо. Повернула голову и отчетливо увидела на веранде черный силуэт. Он казался чернее самой ночи, но Валя различила лицо и что-то вроде фуражки, надвинутой на лоб. Она уже не могла оторваться от тени, ожидая, когда нечто войдет, но тень оставалась неподвижна. Американские солдаты уже существовали сами по себе, и вернуться к ним не было никакой возможности.

Валя попробовала пошевелиться. Оперлась рукой о диван, чуть наклонилась, и тень тоже сместилась. …Это не живое существо (ее ум не терял логики даже в критических ситуациях), это предмет… вернее, тень предмета. Надо подойти и посмотреть, откуда она взялась… Осторожно встав, она двинулась к верандной двери, стараясь не моргать, чтоб не потерять тень из вида, но в какой-то момент та все-таки исчезла. Валя сделала шаг назад, еще один, в конце концов вернувшись на диван. Села в прежней позе – тени не было. Теперь, не видя противника, она уже боялась подойти даже к окну. Что если тень выскочит неизвестно откуда и сделает с ней …что она сделает, если тень нематериальна?.. – Валя мотнула головой, пытаясь стряхнуть этот бред, – о чем я думаю? Какие тени и откуда они могут тут взяться?.. Я должна подойти… подойти и убедиться… Снова встала.

Последний шаг оказался самым трудным, но она сделала его. Прильнула к стеклу, однако на веранде не было предмета, способного отбросить подобную тень. Был шкаф со стопками старых газет наверху; был стол, старое кресло и больше ничего. Все правильное и прямоугольное, не похожее ни на какие лица и фуражки. Валя смотрела сквозь стеклянную дверь, с одной стороны, вроде, успокаиваясь, а, с другой, мучаясь проблемой – если на веранде никого и ничего подходящего нет, то чья это была тень?.. Для нее непонимание вопроса всю жизнь означало катастрофу – она должна знать задачу, и тогда ее можно решить. Да, она считала дом живым, но в каком-то абстрактном смысле, который нельзя выразить словами. Скорее, он управлял стечением обстоятельств на своей территории, но чтоб воплощался в реального, видимого призрака?!.. Так далеко ее фантазия не распространялась. Тем не менее, факт оставался фактом – на веранде никого не было.

…Надо не смотреть в окна, – подумала она, вспомнив опыт с телевизором, – просто не смотреть, и пусть они там делают все, что хотят, – вернулась на диван, но взгляд сам тянулся к черному прямоугольнику, за которым пока никого не было, – так ничего не получится – надо отвернуться к стене. А еще лучше, укрыться с головой…

Посмотрела на часы. Десять … в принципе, можно ложиться спать… Она стала стелить постель, как делала это много лет, но потом сгребла все в один большой комок и отнеся в ванную, бросила на пол. …Нет, я не могу спать на одной простыне со шлюхой!..

Полезла в шкаф за новым комплектом. Запах чистого белья сразу создал иллюзию спокойного уютного дома. Валя быстро разделась и забралась под одеяло; с удовольствием зарылась в хрустящую, пахнущую саше подушку. Давно уже она не могла, вот так, раскинуться, разметать руки и вытянуть ноги, потому что у матери приходилось спать на раскладушке – второго дивана там не было, а спать вместе не хотели они обе. С наслаждением потянулась, наконец-то чувствуя себя дома …а эти саше с запахом сирени, я покупала полгода назад…

Постель поглощала все страхи, а одеяло защищало от напастей. Повернулась на бок, как и собиралась; укрылась с головой, закрыв глаза, но спать не хотелось. Для нее стало привычкой, ложиться не раньше половины двенадцатого, потому что мать предпочитала смотреть одиннадцатичасовые «Вести». Валя тогда уходила на кухню, чтоб не выслушивать ее мнение по поводу политической ситуации в мире. Сейчас ей никто не мешал делать все так, как она хочет …конечно, если не считать эти дурацкие галлюцинации… но я ведь нашла выход – с закрытыми глазами, под одеялом, не ощущаешь ничьих взглядов…

* * *

Когда Дима, с мороза, ввалился в вагон, то неожиданно почувствовал себя очень уютно; даже уютнее, чем дома. Это казалось странным, ведь еще час назад ему не хотелось никуда уезжать, но теперь, видя коридор с мягким ковром, ряд блестящих дверей, кашпо с искусственными цветами, ему стало настолько хорошо, будто он действительно начинал новую жизнь, и она непременно должна стать лучше предыдущей.

Кроме Иры в купе сидели парень с девушкой. Девушка дремала, приклонив голову на плечо своему спутнику, а парень равнодушно смотрел в окно.

– Добрый вечер, – Дима обратился ко всем сразу. Парень кивнул, а Ира односложно ответила:

– Привет.

– А где же наш сопровождающий? – Дима сразу засунул сумку на антресоль.

– Андрей уже в Москве, а завтра нас встретит.

– Ну и ладно, – Дима плюхнулся на полку и тоже отвернулся к окну. После сегодняшнего дня он испытывал перед Ирой чувство какой-то неловкости, вроде, он не с ней обманывал жену, а наоборот. Не то, чтоб он боялся, что по его поведению она могла о чем-то догадаться (это было ему совершенно безразлично), просто он всегда очень болезненно воспринимал быстрый переход от одной женщины к другой. И руки ее казались ему чужими, и голос посторонним – ему всегда нужно было время, чтоб перестроиться на новые отношения. Ира тоже не предпринимала попыток к сближению. Она достала газету с цветными фотографиями полуголых девиц и стала читать, разложив ее на столике.

Поезд тронулся. Вокзал медленно уплыл назад, и за окном замелькали частные домики, потом равнина замерзшего водохранилища с каймой огоньков по левому берегу, и все – город кончился. С осознанием этого, Валя отдалилась в пространстве и во времени (причем, во времени на совершенно неопределенный срок), и сразу в памяти ее черты стерлись. Поцелуи и объятия остались общим расплывчатым впечатлением – теперь рядом с ним сидела другая женщина, и она не была чужой – Дима отчетливо вспомнил, как ему было с ней хорошо.

– Курить пойдешь? – спросил он.

Ира молча закрыла газету и достала из сумочки сигареты.

Они вышли в тамбур. Переходная дверь была приоткрыта, поэтому на полу образовался небольшой сугроб. Ира зябко повела плечами, и Дима, приняв это за призыв, обнял ее (Валя окончательно перестала существовать в данной реальности).

– Ириш, не обижайся, – он поцеловал ее волосы, – может, я сказал не то, но не сердись…

– Я не сержусь, – Ира не подняла голову, обращаясь к его грудной клетке, – мне просто стало обидно. Я ж не требую какой-то особой любви. Мне хорошо с тобой, да и ладно, но не надо обращаться со мной, как с проституткой. Когда ты объясняешься в любви своей жене в моем присутствии, а потом ложишься со мной в постель, это противно. Гордость ведь у меня есть.

– Ну, прости, – Дима крепче прижал ее к себе, – ты ж понимаешь, что так было надо, – в этот момент он и сам считал, что делал все единственно для безопасности дома, а остальное, происходившее сегодня днем, ему пригрезилось.

– Ладно, проехали, – Ира освободилась от объятий и отойдя к противоположной стенке, смотрела на Диму с хитрой усмешкой, наверное, ожидая каких-то новых решительных слов или поступков. Дима не понял, каких именно, поэтому глупо улыбаясь, достал новую сигарету, но на душе стало легче. Он не любил осложнений и не умел их разрешать – это всегда получалось грубо и неуклюже, а потому он старался просто сбежать от них. Но сейчас бежать было некуда.

– Появилась твоя благоверная-то? – спросила Ира.

– Куда ж она денется?..

– Конечно, кто б меня так позвал, я б тоже примчалась. Котик мой… – передразнила она.

– Ну, хватит, а? – Дима вздохнул.

– Значит, тебе можно надо мной издеваться, а мне нет?

Дима промолчал, понимая, что кризис миновал и отвечать на эти полушутливые выпады не обязательно. У него снова осталась только одна женщина, и жизнь стала простой и ясной.

– Ладно, – Ира бросила «бычок» на пол, – пойдем спать, а то завтра у нас тяжелый день.

Диму это устраивало; кивнув, он галантно распахнул дверь.

* * *

Валю разбудил свет. Во сне все вчерашние приключения забылись, превратившись в наваждение, которого просто не могло существовать в реальности. Она чувствовала себя совершенно счастливой и довольной, вытянувшись в теплой чистой постели. Перевернулась на живот; потом опять на спину. Как хорошо, когда есть простор, есть свобода и ничего не стесняет движений! Потянулась и только после этого взглянула в окно. Ночью, видимо, снова шел снег. Сучья стали толстыми и пушистыми, и важные красногрудые снегири, перелетая с ветки на ветку, сбрасывали снежные хлопья, которые падая, искрились в солнечных лучах. Настоящая зимняя сказка.

Валя выпрыгнула из постели и подбежала к окну. Все стало чистым и белым, без единого следочка или какого-либо другого изъяна, а в доме по-прежнему тепло и уютно, к тому же, опершись о подоконник, Валя прижалась голыми ногами к горячей батарее. И тишина – только счетчик жужжал на кухне и еле слышно гудел холодильник. Валя прошлась по комнатам. Солнечные блики наполняли их светом, играя на грязных стенах яркими пятнами, и от этого стены не казались такими грязными. Она почувствовала, что хочет есть, ведь вчера она даже не ужинала. Нашла в холодильнике яйца; хотела выпить чаю, но его не оказалось – коробочка, в которой он обычно хранился, оказалась пуста, зато на полке стояла банка кофе. …Это не мое, это – чужое… В первый момент стало неприятно, но потом, глядя на солнечное утро, она подумала, что все уже в прошлом и теперь жизнь пойдет по-другому.

Была суббота, и целый выходной впереди. Зайдя в ванную, она увидела два грязных Диминых свитера и «командировочные» джинсы. Ласково погладила белый бок стиральной машинки (это было первое, что они купили, когда поженились), но стиркой Валя решила заняться после завтрака.

Вышла на кухню. Ставя варить яйцо, увидела, во что превратилась плита в ее отсутствие, и вздохнула. Но это был не тяжкий вздох, а, скорее, она, как спортсмен, набирала в легкие побольше воздуха, готовясь устремиться на дистанцию. Она любила наводить порядок, тем более, теперь, когда настроила себя, что это ее дом, и в нем ей жить долго и счастливо.

* * *

Проводница медленно шла по коридору, стуча в двери купе, и повторяя заученную фразу:

– Пассажиры, вставайте. Туалет закрывается через полчаса. Санитарная зона. Пассажиры вставайте. Туалет закрывается…

Ира открыла глаза. В купе царил полумрак от задернутой дерматиновой шторы. Она сонно свесила голову с верхней полки. Напротив спали соседи, завернувшись в белые коконы простыней – из одного из них торчала худенькая нога в черных колготках. Дима, уже одетый, сидел, опершись о свернутый матрац, и читал ее вчерашнюю газету.

– Доброе утро, – Ира зевнула.

– Доброе, – Дима неловко поднялся и поцеловал ее мягкие сонные губы.

– Подожди, я ж еще не умывалась, – Ира слезла с полки, обдернула халатик и принялась рыться в сумке, ища щетку и пасту. Дима поднял штору – в глаза ударил яркий солнечный свет и ослепительный блеск снега. От неожиданности Дима зажмурился, а Ира удивленно подняла голову, – здесь погодка-то лучше, чем у нас.

– А там, куда мы едем, вообще, юг. Может, там и снега нет.

Девушка напротив заворочалась, открыла глаза и стыдливо спрятала ногу. Дима вышел из купе, давая ей возможность одеться. Вдали уже мелькали московские новостройки, а к самому полотну выходили маленькие станции, в окружении запорошенных снегом сосен.

…Москва… – подумал Дима. И в этой констатации не было, ни огорчения, ни радости. Он уже плыл по волне приключения, и изменить что-либо было нельзя, если только вдруг не сдать билет, однако такая абсурдная мысль не могла рассматриваться всерьез. Ведь даже если они ничего не найдут в той Румынии (что, скорее всего, и произойдет), то это будет его первая поездка за границу, что уже само по себе знаменательно.

Дима не заметил, как поезд стал замедлять ход, вкатываясь на перрон. Встречающие вглядывались в окна, пытаясь опознать какого-то, им одним интересного человека. Некоторым уже повезло, и они, маша руками, бежали вслед за нужным вагоном, создавая радостную суету.

Наконец поезд остановился. Не успел Дима вытащить из купе сумки, как в проходе появился Андрей. Сразу откуда-то возникло такси, и Ира даже не заметила, как они вновь вернулись к поездам, правда, вокзал был совсем другим – Киевским. Состав их уже подали (он практически не отличался от того, который только что привез их – только проводница помоложе, посимпатичнее и одета в красивую голубую форму). Андрей повел Диму в камеру хранения за своими вещами, представлявшими собой кучу коробок, заклеенных фирменным скотчем «Станкоимпорт».

– Запчасти к станкам, – пояснил он, видя Димино удивление, – если отправлять багажом, растоможивать потом замучаешься, а так, все свое вожу с собой.

В конечном итоге, коробки заняли в купе одну из верхних полок, на которую у Андрея тоже оказался билет. В этом был и еще один плюс – ехать им предстояло без попутчиков.

Еще они успели последний раз покурить на московской земле, и поезд тронулся. Вновь за окнами замелькали недавние пейзажи, только теперь они следовали в обратном порядке – сначала мрачные заводские корпуса, потом громады новостроек, и, наконец, станции с резными столбиками деревянных колонн и шиферными крышами. Когда и они исчезли, начался темный сосновый бор.

– Ну что, конкистадоры? Вы готовы к покорению новых земель и цивилизаций? – весело спросил Андрей, но его шутливый тон никто не поддержал.

Ира сосредоточенно смотрела в окно, а Дима изучал коробки на противоположной полке, пытаясь разобрать названия того, что находилось в них раньше. Но, на самом деле, каждый из них думал, что теперь даже, если захочет, то сможет покинуть этот поезд только в Киеве. И это будет последняя возможность не ввязываться в сумасшедшее приключение, а вернуться домой, и продолжать жить так, как они жили раньше. До Киева им предстояло определиться окончательно. Но как они могли взвесить «за» и «против», если впереди их ждала полная неизвестность?

* * *

Впервые за последние месяцы Валя убирала в собственном доме, и делала это тщательно и с любовью, а не потому, что чувствовала себя неловко, проживая на чужой территории, и не внося за это никакой платы. Она перестирала белье, расчистила дорожку до бельевой веревки, довела до блеска посуду, вернула вещам порядок, сломанный прежней – временной хозяйкой, и когда за окном уже сгущались сумерки, приступила к бабкиной комнате. Первым делом она собрала одежду, которую достала вчера, оставив, правда, понравившееся желто-оранжевое платье – она все-таки лелеяла мысль переделать его под себя.

Когда Валя добралась до заклеенного газетами шкафа, вместе с мокрым клубком пыли сверху упало еще что-то. Слезла со стула и увидела ключ. Ей сразу захотелось открыть шкаф, и не потому, что там лежал черный пистолет (он, вообще, не интересовал ее), но краем глаза она видела там какие-то шляпки и коробочки, разжигавшие женское любопытство. Впрочем, спешить было некуда, ведь дом будет находиться в ее полном распоряжении еще неопределенно продолжительное время. Она положила ключ на место и стала мыть дальше.

После комнаты, переместилась в коридор, где стояло ее любимое зеркало. Сама Валя давно привыкла к нему и воспринимала свое изображение без особого удивления, зато гости, смотревшиеся в него впервые, визжали от восторга. Имелся в нем определенный фокус – стекло каким-то образом вытягивало отражение в длину; люди мгновенно становились высокими и стройными – в него можно было смотреться часами!.. Но сначала надо было закончить уборку.

Она принялась тереть зеркальную поверхность, убирая жирные отпечатки чьих-то пальцев. В очередной раз отступила на шаг, внимательно глядя, не пропустила ли пятна, и вдруг ей показалось, что позади ее собственного отражения промелькнула тень. Первой мыслью было, что мигнуло электричество, и Валя подняла глаза на лампочку, но та продолжала гореть ровным желтоватым светом.

Смотрела она долго, ожидая нового падения напряжения, но не дождалась, зато в глазах поплыли черные круги. Валя снова вернулась к зеркалу. Тень продолжала присутствовать и даже казалась более отчетливой, чем раньше. …Это тот же эффект, когда, например, посмотришь на солнце, перед глазами тоже появляются пятна – решила она и вздохнув, отошла от зеркала.

Больше всего Валя любила мыть полы, когда вместо проплешин стершейся краски и серых пятен вокруг мебельных ножек, поверхность становилась ровной и блестящей. И не так уж важно, что высохнув, пол вновь становился облезлым – сам момент, когда он еще влажный и почти глянцевый, доставлял ей чувство эстетического наслаждения. Конечно, если б его действительно выкрасить заново, было бы еще лучше, но приходилось довольствоваться тем, что есть.

Наконец, закончив с полами, она приняла душ, и только тогда почувствовала, что устала. Ей расхотелось копаться в шкафу и даже заниматься переделкой платья. Она легла на диван, блаженно вытянувшись, и включила телевизор.

Фильм оказался менее интересным, чем обещала реклама, но уже начав смотреть, Валя не стала прерывать вымученных страданий героев… вдруг в эту идиллическую сцену заслуженного отдыха вторгся посторонний звук. Валя не поняла, что это было, но звук исходил, вроде, извне, и в то же время, казался довольно отчетливым, чтоб доноситься с улицы. Прислушалась, оторвав голову от подушки, но звук не повторялся, и она решила, что ей это почудилось.

Снова он возник минут через десять, также неожиданно, и она вновь не успела оценить его природу, однако второй раз показаться ей не могло. Поднялась на локте, тревожно оглядывая комнату. То, что происходило с героями фильма, ее больше не интересовало, но и выключить телевизор она не решалась – голоса с экрана создавали иллюзию человеческого присутствия, и от этого становилось спокойнее.

Прошло минут пятнадцать. У Вали уже затекла рука, и только она снова хотела приклонить голову, как звук повторился вновь. Теперь Валя точно знала, что он ей не пригрезился, и даже могла описать его – это был негромкий, но отчетливый хлопок, доносившейся сверху. …Форточка… – решила она, вставая. Обошла весь дом, но все форточки оказались закрыты.

Когда она отходила от очередного окна, звук повторился, аж два раза подряд. Несомненно, он доносился сверху. Валя подняла глаза к потолку, над которым находился чердак (когда Дима впервые привел ее в дом, они лазали туда в порядке ознакомительной экскурсии). Валя помнила мощные бревна стропил, стоящие под таким углом, что приходилось постоянно нагибаться; под ногами, в качестве утеплителя, лежал шлак, и когда наступаешь на него, кажется, что все так непрочно, и можно запросто провалиться в одну из комнат. Валя отчетливо помнила это ощущение ненадежности.

Чтоб, действительно, не полететь вниз, вдоль всего дома лежали длинные тонкие доски, выполнявшие функции пешеходных дорожек. Шлак был насыпан неровно, и если наступить на доску… Валя испуганно опустилась на стул, не отрывая взгляда от потолка – если наступить на доску, дальний ее конец приподнимался и шлепал по шлаковой поверхности. Она не знала, как этот звук отдается в доме, но, скорее всего, именно таким хлопком. Словно в подтверждение ее мыслей, наверху раздались три хлопка подряд. Через одинаковые, в несколько секунд, промежутки времени. Несомненно, это могли быть только шаги.

…На чердаке кто-то есть!.. – в панике подумала Валя, и на ум сразу пришло два простейших варианта: либо – вор, либо – бомж. Второй вариант выглядел предпочтительней, потому что вор, скорее всего, полез бы в дом, а не на пустой чердак.

Теперь звуки повторялись с четкой периодичностью, и больше не возникало сомнений в их происхождении. …Бомж – не самое страшное, – решила она, – он сам прячется, надеясь лишь переночевать под крышей; он может и не полезть в дом… но, с другой стороны, если ему понравится, завтра там появится колония бомжей, и неизвестно, чем это закончится…

Валя попыталась проследить направление шагов. Сделать это было достаточно сложно, но ей показалось, что они удаляются. Она шла через комнаты, не отрывая взгляд от потолка, пока не уперлась в закрытую дверь самой дальней комнаты. Туда она не заходила, так как не считала нужным убирать среди ящиков и коробок – это давно уже была не комната, а подсобное помещение, но сейчас ей требовалось непременно попасть туда, чтоб понять, что станет с шагами дальше. Попыталась открыть дверь, и с удивлением обнаружила, что та забита двумя большими гвоздями. …Может, Дима уже сталкивался с этим человеком? А вдруг там сверху есть проход, и он живет в той комнате?.. Страх начал подниматься откуда-то снизу, постепенно заполняя все ее существо.

Шаги стихли. Валя стояла перед забитой дверью, думая, стоит ли пытаться ее открыть? Так ведь она казалась более надежной, но только казалась, так как открывалась она из комнаты, и если посильнее ударить…

…Значит, все-таки надо выяснить, что там происходит, – Валя нашла в Диминых инструментах клещи и вернулась. В доме было тихо, только в телевизоре раздавался веселый женский смех, но он звучал настолько далеко от сознания, что сначала Валя даже не поняла, что это, а когда догадалась, ей стало очень жалко себя – она ж так старалась вылизать этот чертов дом, чтоб потом отдохнуть, а вместо этого… Сверху раздался одинокий хлопок, будто кто-то подпрыгнул на месте. …Если этот идиот будет прыгать, то, точно, провалится сюда… – Валя со злостью захватила шляпку гвоздя и уперлась в косяк.

Когда дверь наконец открылась, из нее пахнуло таким холодом, будто ни стен, ни батарей не существовало вовсе. Валя повернула выключатель… Половины потолка в комнате не было – вместо него лежало несколько досок, в щели между которыми виднелись стропила и шиферная крыша; около пролома стояла лестница, которая обычно хранилась в сарае. Валя ожидала увидеть все, что угодно, только не это, и в растерянности остановилась. …Откуда здесь лестница?.. Ее мог принести только Дима, но зачем?.. И куда делся потолок?.. Первым желанием было убежать, но спрятаться в пределах дома невозможно, если пришелец надумает спуститься вниз. Значит, надо каким-то образом защищаться. Хотела крикнуть, чтоб незваный гость убирался из ее дома, но поняла, что этим может разозлить его, и тогда …тогда может спасти только кухонный нож или, еще лучше, пистолет!.. Валя подумала, что никогда не стреляла, но ведь главное напугать противника – тогда и стрелять не придется.

Вернулась в бабкину комнату и пошарив на шкафу, достала ключ; открыла дверцу. …Какие-то шляпки, пуговицы – ерунда всякая… Наган, завернутый в тряпку, лежал на полке. Валя взвесила его на руке. По внешнему виду он казался легче, но это не имело значения – ей ведь не придется держать его на вытянутой руке и целиться. Проверила патроны, оставшиеся в барабане еще со дня похорон бабки (а на стуле по-прежнему валялось желтое платье, но оно ее уже не интересовало – ее волновала только собственная жизнь). Она присела на диван, не убирая палец со спускового крючка.

…И что же делать в подобной ситуации? Конечно, можно сидеть так всю ночь, потому что уснуть все равно не удастся, но потом наступит завтра, непременно потребуется выйти, например, в магазин. Тогда бомж спокойно спустится и вынесет все, что ему понравится… к тому же, если я не просижу всю ночь и все-таки усну?..Он сможет сделать все, что угодно, не только с домом, но и со мной. Пистолет он, конечно, заберет тоже… Нет, я должна начать первой! Надо выгнать его так, чтоб не возникло желания возвращаться!..

Еще несколько раз сверху донеслось хлопанье досок, но оно уже не вызывало панического страха, потому что Валя приняла решение. Она отыскала фонарик, и хотя батарейки были старые и светил он не очень ярко, Валя решила, что для чердака вполне хватит. Переодевшись в джинсы и свитер и взяв в одну руку фонарик, а в другую револьвер, она медленно полезла наверх, опираясь коленями о ступеньки. Осторожно раздвинула доски и просунула в образовавшуюся щель сначала голову, а потом вылезла по грудь, положив руки на холодный шлак. Было тихо, только снаружи чуть слышно гудел ветер. Валя подождала, пока глаза привыкнут к темноте. Теперь она различала контуры стропил, бледное в лунном свете слуховое окно, но больше ничего разглядеть не удавалось.

– Эй! – крикнула Валя негромко, – кто здесь?

Ответом стал неясный шум, но, скорее всего, это все тот же ветер бросил на тонкий шифер заряд снега, и снова стало тихо.

– Кто здесь? – повторила она громче, но в ответ – тишина, – учти, – продолжала Валя обращаться к темноте, – я вооружена! Если ты не скажешь, кто ты, я выстрелю и убью тебя!

Убедившись, что отвечать ей никто не собирается, Валя включила фонарик. Бледное желтоватое пятно расползлось по серому шиферу и обрешетке досок, с которых свисала паутина. За стропилами – никого, в ближайшем углу – никого, и у стены тоже. Это ее обрадовало – значит, бомж находился достаточно далеко, чтоб напасть неожиданно. Валя еще раз внимательно осмотрела близлежащее пространство и направила луч к дальней стене, но свет не достал до нее – максимум, на что его хватило, это неясно высветить трубу, идущую от отопительного котла.

…Конечно, он за трубой, – подумала Валя, – там ведь тепло!.. Но выгнать его, оставаясь на своей позиции она не могла. Выход напрашивался один – надо двигаться дальше.

– Эй!.. Если я найду тебя, то пристрелю, как собаку!

Фраза получилась очень киношной, и это даже развеселило Валю. Она попыталась вообразить себя актрисой триллера, где героине приходится вступать в схватку с ужасным маньяком, но в кино-то все всегда заканчивалось хорошо, и в этом вся разница!.. Она уперлась в брус и выползла на шлак, тут же впившийся в колени, при этом он зашуршал, выдавая ее местонахождение.

– Слышишь, я иду! – крикнула она, поднимаясь в рост, – шансов у тебя немного, парень! Лучше выходи сам!

Она ступила на доску, и в дальнем, невидимом конце чердака раздался знакомый хлопок. Теперь сомнений совсем не осталось – несколько минут назад здесь кто-то ходил.

Освещая себе путь и попутно осматривая пространство до самых углов, где крыша практически сходила на нет, Валя осторожно двинулась вперед. Кроме ее собственных шагов, никаких других звуков не было, но она и так знала, что бомж притаился за дымоходом.

Вот, наконец, и нештукатуренная кладка из красного кирпича, с выпирающими из швов языками раствора. До нее уже можно было дотронуться, но Валя решила, что слишком рискованно подходить к трубе вплотную – бомж мог выскочить неожиданно и обезоружить ее, поэтому она перебралась через брус, служивший опорой для стропил, и уже оттуда осветила тыльную сторону дымохода… но там никого не было.

Открытие оказалось настолько ошеломляющим, что Валя в испуге повернулась на триста шестьдесят градусов, освещая все возможное пространство, но окружала ее такая же пустота, даже никаких звуков! Валя замерла в растерянности, но вовремя сообразила, что в таком положении уязвима со всех четырех сторон. Еще раз провела лучом по дальней стене и стала медленно отступать, периодически резко оборачиваясь, чтоб видеть, что творится сзади. Так она вернулась к пролому, будучи твердо уверена, что на чердаке никого нет.

Пока она стояла, думая, как незваный гость мог бесследно исчезнуть, ей в голову пришла оригинальная мысль – ведь на чердак, с низкой металлической крыши сеней, ведет дверь, которую Дима открывал летом. Что если пока она произносила свои угрозы, бомж выскользнул на крышу и пережидал все это время там?.. Или даже не пережидал!.. Бомж – это ведь, как правило, трус. Поняв, что его вычислили, он, скорее всего, попытается сбежать. На улице стоит лестница, по которой он и попал на чердак, а теперь, наверное, спустился!..

Валя соскользнула обратно в комнату. Быстро одевшись, взглянула в зеркало. Вид получился весьма импозантный – джинсы, наспех заправленные в сапоги, расстегнутая шуба, сбившаяся прическа и наган в руке. А еще она увидела на зеркале темное пятно. …Ничто не вечно, – мелькнула мысль, – зеркала тоже тускнеют…

Но ей было некогда заниматься подобной ерундой. Выскочив на крыльцо, Валя остановилась. Бледная луна проглядывала сквозь желтоватое марево облаков (снег в ее отсветах казался тусклым), и тишина, даже собаки не лаяли. Изо рта валил пар, поднимаясь вертикально вверх, и теряясь в вышине. Валя пожалела, что не надела шапку, но возвращаться времени не было. Она ступила на прочищенную днем дорожку, и пошла в обход дома. Снег заскрипел, и она подумала, что не сможет подкрасться незамеченной.

Вот и лестница. Валя направила на нее луч – никаких следов. То есть, просто никаких!.. Озадаченно осветила ее целиком – на железных поперечинах лежали снежные шапки, которые не могли сохраниться, если только… если только не существует другой ход наверх, ведь мог же Дима за время ее отсутствия внести какие-нибудь новшества? Она упрямо пошла вокруг дома, но целина не нарушалась ничем, кроме тонкой вереницы кошачьих следов, ведущих из глубины сада в сторону сараев, но они даже не приближались к дому.

Обойдя вокруг, Валя вернулась к парадному входу. Если этот бомж не спустился на парашюте, значит, его просто не существовало, потому что никаким другим путем попасть на чердак невозможно. Валя почувствовала, что замерзла, особенно руки, соприкасавшиеся с металлом. Поспешно вернулась в дом и заперла дверь. Что делать дальше, она не знала. Раздеваясь, снова взглянула в зеркало и обнаружила, что пятно пропало.

…Наверное, в первый раз показалась, – она прижалась руками к горячей батарее, находящейся прямо под зеркалом, продолжая глядеть на свое раскрасневшееся лицо. Сзади отражалась вешалка и полочка для обуви с маленьким зеркалом, которое она принесла вчера.

Валя не пыталась что-либо разглядеть, а просто смотрела, не понимая, где могла ошибиться в своей логической цепочке, и вдруг маленькое зеркало стало тускнеть, будто наполняясь туманом. Она почувствовала холод. Ее руки лежали на батарее, но по телу пробежал озноб.

Клубясь, туман стал концентрироваться и, в конце концов, двинулся в направлении большого зеркала; он прошел сквозь Валю, поразив таким холодом, что вся она превратилась в кусок льда, только ладони, касавшиеся батареи, горели, словно она держала их над открытым огнем. Туман вошел в большое зеркало; уже находясь внутри него, «туман» обернулся, и Валя поняла, что это силуэт человека в военной фуражке с высокой тульей. Потом он растворился в зеркале, исчезнув окончательно. В комнате сразу стало теплее, и Валя перестала чувствовать себя ледяной статуей.

Все заняло несколько секунд, но Вале показалось, что прошел, как минимум, час. Она продолжала смотреть в зеркало, но там, кроме обычного интерьера прихожей и ее собственного испуганного лица, не отражалось ничего.

– Это галлюцинация, – произнесла она вслух, убеждая саму себя, – галлюцинация, и ничего больше. Ничего другого не бывает, и не может быть никогда!.. – тем не менее, первое, что она сделала, оторвавшись от батареи, положила маленькое зеркальце отражающей поверхностью вниз. И в тот же момент услышала шум падения из дальней комнаты. Бросилась туда, даже забыв про пистолет – две доски, которые она только что раздвигала, чтоб попасть на чердак, валялись на полу, и объяснить это она тоже не могла. Валя чувствовала, как у нее учащается дыхание и начинают дрожать руки, но озвучить версию, которая напрашивалась сама собой, не решалась – настолько это противоречило здравому смыслу и законам мироздания. Вновь забив комнату, как это делал Дима, она вернулась в прихожую.

Валя не верила в мистику, но глядя на перевернутое зеркало, сказала себе твердо:

– Он ушел, – и мозг вернулся к работе: …Если никакого бомжа не существует, то что это?.. Видение или галлюцинация?.. Но тогда речь уже идет о нарушениях психики… то есть, либо я должна поверить в привидения, либо согласиться, что схожу с ума. Замечательная альтернатива!..

Она прошла в кухню и поставила чайник. Несмотря на всю неординарность и даже абсурдность ситуации, Валя почувствовала ужасный голод. Еще бы, последний раз она ела в час дня, а сейчас была глубокая ночь! Но сама она давала этому совершенно другое объяснение – если у человека расстроена психика, нарушаются и остальные функции организма. Отсюда и такой невероятный голод. …Все правильно – я схожу с ума…

Ела она долго и вдумчиво, ища в себе еще какие-нибудь изменения, но не находила их. В частности, память работала четко – она помнила все, с самого детства и до последней минуты. Вкусовые рецепторы функционировали. Она не путалась в цветах и фигурах, говорила ясно и членораздельно, прекрасно себя слышала, и понимала, что говорит. Попробовала напеть свои любимые песни – она помнила их. Все было нормально и естественно, кроме этого черного человека, вышедшего из одного зеркала и ушедшего в другое.

…А, может, мне только кажется, что все нормально? Ведь никто не может подтвердить того, что я называю зеленым, именно зеленое, и ем я именно сыр, а не яйцо, например. И слова я произношу именно те, которые воспринимаю ухом, а не какие-то другие. Они звучат в моем больном мозгу!..

В одиночку она не могла решить этой проблемы, но и поделиться ею нельзя было ни с кем, кроме психиатра, обращаться к которому совершенно не хотелось, тем более, теперь, когда они помирились с Димой, и жизнь стала вновь налаживаться. Отложила недоеденный бутерброд и разревелась от бессилия, уронив голову на руки.

Выплакавшись, Валя решила, что не стоит саму себя производить в сумасшедшие, пока она не почувствует этого физически. …Ведь, если это действительно так, моя неадекватная реакция станет заметна окружающим, тогда уж, да – здравствуй, смирительная рубашка, а пока надо воспринимать все, как есть. Ведь многие люди не могут объяснить, как электрический ток бежит по проводам или откуда берется изображение в телевизоре, и от этого незнания не считают себя сумасшедшими. Значит, и я просто не могу пока объяснить, что это было за черное пятно, похожее на офицера в фуражке, только и всего. И не стоит из этого делать трагедии. Какое-нибудь объяснение такому явлению должно быть – нормальное объяснение, с позиций физики или, там, квантовой механики… – она успокоилась настолько, что даже решила спать. Разделась и легла, бесстрашно потушив свет.

Как ни странно, кошмары не мучили ее. Она повернулась на бок и просто заснула, утомленная физически и морально.

* * *

Когда поезд двигался по Украине, стало заметно теплее, и хотя в лесу снега оставалось еще достаточно, на откосах железнодорожного полотна он исчез совсем. Потом и в лесу стали появляться заметные прогалины с замерзшими коричневыми листьями, а на полях, среди бескрайней белой пустыни виднелись островки черной земли, которых постепенно становилось все больше, и сами они были крупнее и крупнее. Потом мокрый снег начал биться в окно, сползая по стеклу крупными каплями, а когда наконец-то поезд, дернувшись, замер, все услышали, как по крыше барабанит дождь.

По перрону, предлагая жареных кур и вареную картошку, сновали женщины в плащах – после морозной, заснеженной Москвы, это казалось почти нереальным.

– Город Киев, – объявил Андрей, вставая, – прогуляться никто не желает? А то следующая крупная станция – Бухарест.

– Там мокро, – лениво ответила Ира.

– И что? Зато тепло.

– Пойдем, покурим, – Дима сладко потянулся.

За время пути, периодически отрываясь от книги и бросая взгляд на спящего Андрея, он вдруг перестал испытывать к нему неприязнь соперника. Спящий человек всегда беззащитен. Дима смотрел на его чуть подрагивающие веки, приоткрытый рот и был даже благодарен за то, что тот не бросил их одних (он, вроде, забыл, что если б не Андрей, им вообще б вряд ли пришла в голову мысль тащиться в какую-то Румынию).

Когда мужчины выходили из купе, Ира тоже поднялась.

– Ладно, пойду за компанию.

Вагон опустел. Поезд стоял около получаса, и все высыпали на улицу, чтоб насладиться теплом. Дождь никого не смущал, тем более, он оказался не таким уж сильным.

– Надо было взять зонтик, – заметила Ира.

– Не думаю, что это актуально, – Андрей усмехнулся, – какой б там ни был юг, это все-таки Европа, а не Африка. С пальмами там проблема.

Все дружно закурили, спрятавшись под козырек киоска, где и без того уже стояло человек шесть. Воздух был по-настоящему весенним. Диме показалось, что это начало апреля (по крайней мере, таким оно выглядело дома).

– Ужинать-то мы будем? – спросил Андрей.

Хотя все не обедали, но от однообразного сидения есть не очень-то и хотелось.

– Наверное, – Ира неуверенно пожала плечами.

– Можно потом сходить в вагон-ресторан, но гарантий никаких, потому что народ гуляет до самой границы – это уж, как закон. Вроде, на той стороне водка не такая. Поэтому предлагаю, взять курочку, картошки, соленых огурчиков, пивка… можно водочки, – он посмотрел на часы, – давайте, сгоняю в привокзальный кабак – там спиртное ровно в два раз дешевле, чем в поезде.

– А выпивши, ничего? На границе проблем не будет? – по кино Дима представил суровых пограничников и дотошных таможенников (российско-украинскую границу они пересекли как-то уж очень формально – наверное, потому что поезд следовал транзитом в Европу).

– Какие проблемы?!.. Меня на этой границе за столько лет каждая собака знает. Ну, так что?.. А то ехать будет скучно, – Андрей выспался, повеселел и больше не хотел коротать время в тоскливой молчаливой компании.

– Я «за», – тут же присоединилась Ира. Видно было, что она все-таки нервничает. То, что дома казалось простым и понятным, по мере приближения границы, становилось все более туманным и неопределенным; сразу возникала масса вопросов, ответить на которые она не могла, и проще, казалось, ни о чем не думать до поры до времени.

– Тогда гляньте закуску, а я побежал, – Андрей тут же исчез в тоннеле, соединявшем пути с перроном.

– Постой тут, – приказал Дима, вновь почувствовав себя хозяином положения. Несмотря на дождь, он вальяжно подошел к тетке, над огромной сумкой которой клубился пар.

Ира наблюдала, как он торговался, как тетка передавала ему сверток с курицей, прозрачный пакет с картошкой, и подумала, что ничего плохого в том, что они едут, в любом случае, нет. В конце концов, пусть это будет их отпуск.

Сначала, правда, она хотела назвать его «свадебным путешествием», но потом решила, что это слишком претенциозно, тем более, никто из них к подобной формулировке и не стремился. Поэтому пусть будет отпуск, а они останутся в том статусе, в каком реально пребывают.

Вернулся Дима довольный и улыбающийся, а на лице его блестело несколько дождинок.

– Цены, я тебе скажу, не то, что у нас!.. У нас за эти деньги я б не купил и сырую курицу, а здесь – жареную, да на вокзале!.. Да с картошкой!.. – он снова закурил (на улице это почему-то казалось гораздо приятнее, чем в тесном гремящем тамбуре).

– Осталось десять минут, – сообщила Ира встревожено.

– Успеет, – Дима махнул свободной рукой, – столько казенных железок он не бросит.

За пять минут до отправления, когда проводница уже загоняла пассажиров в вагоны, появился Андрей, поддерживая рукой тяжелый пакет. Они вернулись в купе и закрыли дверь. Андрей выставил на столик водку, пиво и принялся ломать аппетитную жирную курицу гигантских размеров.

– Чернобыльский мутант, – подмигнул он, и видя, как вытянулось Димино лицо, рассмеялся, – шутка. На рынке у них еще можно нарваться, а здесь все со своих дворов.

Ира взялась чистить картошку. Дима тоже хотел что-нибудь сделать, но места у столика уже не хватило, поэтому он уселся в угол и смотрел, как медленно поплыл мимо окон мокрый серый вокзал – значит, следующая остановка будет уже граница…

Водка разрешала многие проблемы и сомнения. Всем сразу стало хорошо, оттого, что на улице идет дождь, а в купе сухо; от того, как мерно покачивается поезд, и оттого, что уже завтра их ждет нечто новое, еще ни разу в жизни не виданное. А Андрей вел себя настоящим хозяином, словно они ехали в гости конкретно к нему. Он снова принялся рассказывать о Румынии, но сейчас эти разговоры не вызывали в Диме такого живого интереса, как в первый раз – ведь завтра он увидит все воочию. Ира же, наоборот, слушала внимательно, склонив голову на бок (или это только казалось, потому что после пары пластиковых стаканчиков, глаза ее подернулись поволокой и смотрели в одну точку, которой в данном случае являлись губы Андрея).

– Знаешь, что я слышала о Румынии? – неожиданно «проснувшись», спросила она.

– Нет, конечно.

– То, что ее столица – Бухарест; и то, что там жил главный вампир – граф Дракула.

– Не густо, – Андрей рассмеялся, – да и то, половину вранье. Никакой Дракула не граф. В то время и графьев-то, как таковых, еще не существовало. Он – господарь Валахский, то есть, царь, по-нашему, или воевода. И звали его вовсе не Дракула. Это прозвище у него такое, потому что на гербе его рода изображен дракон. Дракула – это можно перевести, и как дракон, и как дьявол. Кроме того, никаким вампиром он не был, потому что ничью кровь никогда не пил. Это был герой национально-освободительного движения против турецкого ига в пятнадцатом веке. А звали его Влад Тепеш.

– О, как!.. – удивился Дима.

– Да, так. Это все Брэм Стокер придумал. На самом деле все происходило совсем иначе.

– И как же? – спросила Ира, зевая.

– Гораздо проще и без всякой мистики. Родился Влад в 1430 году в городе Сигишоара. В юности попал в рабство к туркам. По натуре он был жесток, и, я бы сказал, беспринципен, что импонировало кровожадным туркам, поэтому быстро принял их порядки, став практически своим. Захватив Валахию, они поставили его главой этого, как сейчас говорят, «марионеточного государства». Владу тогда только исполнилось восемнадцать. Восемь лет он тихо и мирно просидел на троне, большую часть времени проводя в окрестных монастырях, а в 1456 году вдруг прозрел и начал войну против своих хозяев, собрав войска не только по Валахии, но и в соседней Трансильвании. Пленных он убивал, причем, в лучших турецких традициях – сажая на кол. И не просто на кол, а на кол с тупым концом, что продлевало мучения жертвы почти на сутки. За один только поход 1460 года он казнил таким образом более десяти тысяч человек.

– Десять тысяч?!.. – поразился Дима.

– Так гласят румынские летописи. Но даже если они врут наполовину, как и все румыны, то все равно, вполне достаточно, чтоб прослыть дьяволом. Так вот, он сумел отбить у турок все придунайские крепости и вывел свои войска к Черному морю, фактически объединив страну. Не присоединенной осталась только территория Молдовы, которая войдет в состав позже, в царствие господаря Бессараба. Завоеванные территории Тепеш присоединил к уже существовавшему, небольшому королевству Румыния, совершенно добровольно передав власть над ними королю Матиашу, а сам стал главным советником и, естественно, фаворитом короля. Это не понравилось прежним фаворитам. Короче, Влада оклеветали, и Матиаш засадил его в тюрьму, аж на двенадцать лет. После этого срока король одумался, потому что государство стало разваливаться. Он освободил Тепеша, и даже дал войско. В одном из сражений он геройски погиб. Вот и вся история про страшного вампира.

– А почему тогда в книге все описано не так?

– Не знаю, – Андрей пожал плечами, – не понравился он чем-то Стокеру… но там и без Дракулы мистики хватает. Может, поэтому Стокер и перенес действие в Румынию, а Влада Тепеша выбрал просто случайно.

Водка кончилась. Осталась пара бутылок пива и несколько посеревших картофелин. Ира дремала, склонив голову на грудь, а Диму заинтересовал рассказ про Дракулу.

– А какой «мистики» там хватает? – спросил он наивно.

– Всякой. Видимо, горы – это особая энергетическая структура. Вспомни, Тибет и священную гору Кайлос; Алтайских шаманов и «золотую бабу»; тот же Кавказ, с его энергетическими провалами в другие измерения… – (Дима ни о чем подобном не слышал, но согласно кивнул), – паранормальные явления – не моя стихия. Я привык иметь дело с железом, так что в таких вопросах я не исследователь, а наблюдатель. Как Марко Поло или Миклухо-Маклай. Я фиксирую только то, что вижу, – Андрей задумался, но скука подсказывала продолжать рассказ, – сами Карпаты, – начал он издалека, – достаточно старые горы, сродни нашему Уралу, но теперь там, особенно во Вранче, идет новая фаза горообразования. Землетрясения (хотя бы мелкие, от которых люстры качаются), происходят чуть ли не каждый день. Случаются, правда, и сильные… помнишь, когда Кишинев развалило? Оно тоже из Вранчи пришло. В силу специфики работы, мне часто приходится бывать в горах – румыны понастроили там цехов по заготовке древесины и накупили нашего оборудования… да, так энергетика гор, видимо, дает какую-то особую силу и знание живущим там; и в то же время, рождает всяких тварей, о которых раньше слагали легенды.

– Например?..

– Например, ты слышал когда-нибудь о кобольдах?

– Нет, а кто это?

– Скажем так, духи. Нечто среднее между нашим домовым и лешим. В основном, довольно зловредные твари, хотя попадаются, и ничего.

– И ты их видел? – Дима улыбнулся.

– Видел, – спокойно ответил Андрей, – конечно, они не ходят толпами, но иногда встречаются. Не знаю, то ли они сами хотят показаться людям, то ли теряют бдительность. Короче, они маленькие, сморщенные, страшные, с коричневой кожей. Одна такая тварь две недели мешала мне запустить пилораму, пока я не посадил его на 380 Вольт.

– И он умер?

– Сгорел. Если, конечно, они не бессмертны, – философски заметил Андрей.

– И ты веришь во все это? – растерялся Дима.

– Я ни во что не верю. Я ж сказал, что не исследователь и не стараюсь докопаться до сути. Когда ты спрашиваешь, верю ли я, то я говорю – не верю, потому что не могу объяснить. Если ты спросишь, было ли это на самом деле, я скажу, что было, потому что сам видел. А понимай, как хочешь. Можешь верить или не верить, просто хочу предупредить – здесь ты можешь столкнуться с массой непонятного, и не пытайся ему противостоять. Оно существует, и точка. Отрицание этого может закончиться очень плохо. Не раз уже проверяли до тебя, но… – он вдруг улыбнулся, – возможно, тебе повезет, и ты ничего такого не встретишь – в ближайшем архиве тебе дадут адрес твоего Сашки Соколова, ты передашь горячий привет его родственникам; они прослезятся, вспомнив деда, которого никогда не видели; потом вы выпьете горячей цуйки… кстати, хоть в ней тридцать семь градусов, пьют ее, исключительно, горячей. Это нормально, и состояние после нее не хуже, чем от водки… во-от… и поедете вы домой, преисполненные гордости от сознания выполненной миссии… Давай, допьем, – он открыл последнее пиво, – и ложись спать, а мне еще надо кое-что пересортировать до прибытия таможни. Я их, конечно, знаю, но вдруг за это время приняли на работу какого-нибудь нового козла?

Дима хотел сказать, что тоже переживал в своем доме нечто загадочное и необъяснимое, поэтому готов поверить Андрею даже в большей степени, чем тот мог ожидать, но почувствовал, что от водки с пивом и мерного покачивания поезда глаза сами закрываются и удержать их можно, только вставив спички.

– Правда, пора спать, – сказал он рассеянно, – покурим?

– Пойдем. Кстати, ей тоже неплохо б лечь, – он указал пальцем на Иру, спавшую, сидя за столом и опустив голову на руки, – завтра у вас долгий день.

Дима постелил на верхней полке и наклонился к Ире.

– Спать пора.

– Который час?.. – она недовольно подняла голову.

– Почти одиннадцать. Ложись по-человечески.

– Угу, – Ира покорно кивнула и сонно пробормотала, – выйдите, я переоденусь.

Когда Дима с Андреем вернулись, она уже вытянулась на полке, отвернувшись к стене.

– Кстати, где ваши паспорта? – спросил Андрей.

– У меня в куртке, а что?

– Да если погранцы будут свои, чего вас будить, а мне с таким грузом все равно не спать.

– Возьми, если надо, – согласился Дима, уже лежа под одеялом. Глаза его закрылись. Он отвернулся от яркого света и почти мгновенно заснул.

Ира проснулась ночью. Она слышала, как противно заскрежетав, поезд остановился. Захлопали двери, и в коридорах послышались тяжелые беспорядочные шаги. Еще она видела, как Андрей вышел, на мгновенье впустив в купе свет, и снова стало темно. Какой-то мужчина громко возмущался, что не знал «этих дурацких правил». Дверь их купе снова открылась. Сквозь прищуренные ресницы Ира видела силуэт человека в форме. Он включил фонарик, осветил спящего Диму. Ира знала, что не везет ничего незаконного, не нарушает никаких «дурацких правил», но почему-то все равно становилось страшно – как всякий раз, сталкиваясь с безграничной властью, сразу чувствуешь себя беспомощным и беззащитным.

Луч фонарика ударил в лицо, но она только плотнее сомкнула веки.

– Леш, брось ты, это лохи, – послышался голос Андрея, – я уже прощупал их. Им кажется, что в Европу едут – даже тушенку не везут. Что жрать будут, неизвестно – думают, сейчас им тут VIP-сервис предоставят.

Ире стало обидно, зато на Лешу фраза подействовала благотворно. Выключив фонарик, он усмехнулся:

– Наивные чукотские дети. Где у них паспорта, знаешь?

– Возьми в кармане куртки.

– Что я, по карманам шарить буду? Я – пограничник. Мое дело штампы ставить.

– Кстати, таможни что-то не видно?

Приоткрыв глаз, Ира видела, как Андрей достал из Диминого кармана паспорта.

– А их и не будет. В четвертом вагоне серьезная контрабанда. Они все там.

– Чего везут? – деловито осведомился Андрей.

– Из газет узнаешь, – Леша засмеялся.

Ира видела, как силуэт пограничника сделал отметки в паспортах и вернул их Андрею. Вышли из купе они вместе. Ире очень захотелось курить, но она боялась попасться кому-нибудь на глаза, и решила не вставать, пока поезд не тронется.

В вагоне стало тихо; только слышно было, как снаружи гремят чем-то металлическим, и от этого все вокруг вздрагивало. Она чуть-чуть отодвинула занавеску и с удивлением увидела, что вагон поднялся над землей метра на два, и повис в воздухе в неестественном, парящем состоянии. Быстро задернула шторку, испугавшись непонятно чего.

Минут через десять стук стал реже. Ира почувствовала, как вагон плавно опускается, и совсем было успокоилась, но тут вновь захлопали двери и вновь по коридору загрохотали шаги, только язык, на котором разговаривали люди, был незнакомым. …Хотя почему незнакомый? Я уже знаю, что это румынский…

А Андрей не возвращался; и паспортов у них не было (Ира видела, что он так и не положил их на место). Она с ужасом подумала, что будет, если сейчас зайдут румыны. Что она сможет им объяснить без языка и без документов? Но никто не заходил, даже дверь ни разу не открылась. Суета стала утихать; шаги смолкли. Ира подумала: …Может, про нас забыли? Но тогда они и штамп в паспорте не поставят! И как тогда быть?..

Но Андрей наконец вернулся и присел на полку.

– Румыны не заходили, – тихонько проинформировала Ира.

– А чего им заходить? – Андрей усмехнулся, – они все шкуры продажные. Два блока «Marlboro», бутылка коньяка, и они вообще никуда заходить не будут, – чуть приоткрыв дверь, он взглянул на часы, – спи, ночь еще. Зато мы уже по ту сторону границы, – и он зашуршал своей постелью. Потом Ира слышала, как звякнула о столик пряжка его ремня. Андрей лег, и стало совсем тихо, только за стенкой вагона раздавались какие-то команды на чужом языке.

Ира подумала, что теперь так будут разговаривать все, а русскую речь она услышит только, когда все это закончится. Снова отвернулась к стенке, и в это время вагон качнулся и начал плавно набирать ход.

…Вот и все… – на какое-то мгновение ей стало очень тоскливо оттого, что она не дома; что, проснувшись, не пойдет в свой магазинчик, а окажется на незнакомом вокзале. Неизвестность рождала дурацкие мысли, что все это бессмысленно, и поэтому хорошо закончиться не может, но она сумела взять себя в руки. Вспомнила, что бывают ситуации похуже, когда, например, грязевой поток заливает «дырку», в которую ты спустился два часа назад, и ты карабкаешься по отвесной, скользкой стене наверх и думаешь, хватит ли воздуха, чтоб не задохнуться, и силы в руках, чтоб удержаться или тебя смоет вниз, и отныне эта безымянная пещера будет именоваться твоей могилой. …Но если троглодит нам поможет… – она представила мохнатого зверька, похожего на Чебурашку; улыбнулась, и с этой хорошей мыслью заснула вновь.

Однако сон ее оказался недолгим. Как только забрезжил рассвет, она снова открыла глаза. Поезд плавно покачивался, и это было такое приятное ощущение, что хотелось ехать долго-долго, и чтоб вообще не было никаких станций. Свесила голову вниз и увидела, что все еще спят. На столе веером лежали три паспорта, стояли пустые бутылки, и лежала одна картофелина в жирном целлофановом пакете. Ира приоткрыла шторку, в надежде увидеть зеленеющие поля, и на секунду зажмурилась, думая, что это мираж – насколько хватало глаз простиралась бескрайняя снежная равнина. Ни кустика, ни деревца, ни прогалинки, только снег, и лишь у самого горизонта брели три черные одинокие фигуры в высоких шапках. Она не могла рассмотреть, мужчины это были или женщины, но брели они печально и уныло; брели в никуда, потому что даже из окна поезда не виделось никакого человеческого жилья.

Зрелище показалось настолько ошеломляющим, что Ира непроизвольно прикрыла ладонью рот, чтоб не вскрикнуть. Первая мысль была, что поезд развернули, и он едет обратно в Москву, но такого же не могло быть!.. Она смотрела на первый в своей жизни румынский пейзаж, пребывая в ужасе и полной растерянности, а поезд уносился вперед – фигуры скрылись из вида, и перед глазами по-прежнему растилась замерзшая пустыня, которую тем, несчастным еще предстояло пройти.

* * *

Утро не принесло Вале ничего нового и неожиданного. Она выспалась и лежала, лениво щурясь от яркого солнца, заглядывавшего в окно. Потянулась. Первые минуты после пробуждения всегда самые сладостные – сознание еще не включилось в обычный ритм, связанный с решением насущных проблем, с переживаниями, оставшимися со вчерашнего дня и прочей житейской галиматьей, заполняющей наше существование. Было так хорошо просто лежать, ощущая себя заново родившейся для того, чтоб наслаждаться жизнью.

Тем не менее, она все-таки вылезла из-под одеяла. С касанием пола, стали медленно возвращаться события вчерашнего дня, но сейчас они не имели такой мрачной окраски. Валя совершенно не чувствовала себя сумасшедшей, и ей сделалось смешно оттого, что она могла так о себе подумать. …Во всем, видимо, виноваты зеркала – какая-то тень отразилась в маленьком так, что, преломившись, в большом стала похожа на человеческую фигуру в фуражке, – она не хотела выяснять сейчас, возможно ли такое по законам оптики. Найденное объяснение ее вполне устраивало, и больше ко вчерашним событиям она решила не возвращаться, – надо будет сходить в магазин, а еще лучше, съездить на рынок, приготовить обед, потому что завтра на работу…

После завтрака Валя оделась и вышла на улицу. Ее вчерашние следы, видневшиеся вдоль всего дома, вызвали лишь улыбку. …Засмеют ведь, если рассказать кому-нибудь, как я среди ночи гонялась за привидениями… – она заперла дверь и пошла к калитке, прикидывая, что же ей надо купить.

* * *

Когда поезд подходил к Бухаресту, первый шок у Иры уже прошел. Она вновь привыкла к снегу, к маленьким станциям с убогими вокзальчиками, к людям, одетым в старые серые куртки. Иногда начинало казаться, что пересечение границы было сном, и направляются они куда-нибудь в северо-казахстанские степи. Только написанные чужими буквами названия, неизвестные автомобили, да мужские головные уборы, напоминавшие папахи, говорили о том, что все-таки ночью был не сон.

Дима воспринял возврат в зиму более философски. Он спал так крепко, что не помнил даже как поезд стоял на границе, и теперь с интересом смотрел в окно, принимая все, как должное. Ему очень приглянулась фраза, произнесенная как-то Андреем: «В стране пребывания надо жить по законам страны пребывания». Что ж теперь делать, если здесь такая погода, и кто сказал, что она должна быть другой?.. Он уже устал думать о том, что им предстоит сделать и что их ждет впереди – он просто ехал, тупо и равнодушно… а куда деваться, если поезд шел в этом направлении?.. Не было ни радости от встречи с новой страной, ни разочарования ее внешней заурядностью.

Андрей занимался своими коробками, вновь что-то сортируя и перекладывая. И в этой тишине из динамика неслась однообразная мелодия, напоминавшая то ли индийскую, то ли цыганскую, но, в любом случае, Дима не назвал бы ее красивой.

Перрон возник неожиданно. Вроде, и города-то еще не было, а поезд уже замедлил ход и стал плавно останавливаться. Перед окном, через несколько пустых путей виднелась серая стена с большими стеклянными окнами, колонны навесов, совсем как на Киевском вокзале в Москве.

– Приехали, – объявил Андрей и затараторил по-румынски.

– Что-что?.. – Ира засмеялась.

– Привыкайте, а то русский здесь не в почете. Даже если кто и знает его, никогда не признается… ну, за редким исключением.

На перроне их ждали двое парней в куртках и меховых шапках явно российского производства, приятно отличавшихся от дурацких румынских папах, а прямо рядом с вагоном стояли два автомобиля со смешными квадратными номерами.

– Это для аккредитованных иностранцев, – пояснил Андрей, видя Димино удивление, – чтоб со своими не путать. Пойдем, поможешь.

Вчетвером они быстро набили коробками красный «Москвич-универсал», и парни уехали, а Андрей повернулся к заскучавшей Ире.

– Чего стоишь? Садись в мою «лайбу». Отвезу вас в гостиницу, а сам съезжу в Торгпредство. Пока осваивайтесь, а вечером я расскажу программу дальнейших действий.

Они вырулили на заваленную снегом площадь и поехали прямо по трамвайным путям. На обочинах лежали метровые сугробы, а на проезжей части остались укатанные ледяные бугры, ехать по которым было не слишком приятно. Дима вдруг понял, почему сугробы на тротуарах такие огромные – из них торчали радиаторы и багажники, заваленных снегом автомобилей. Андрей поймал его удивленный взгляд.

– Они зимой не ездят, потому что дороги никто не чистит – нечем, а гаражи у них не строят… короче, не готовы ребята к зиме, а она все-таки иногда случается… (Встречных машин, действительно, попадалось мало, да и те, в основном, имели такие же маленькие квадратные или еще более смешные, круглые номера). Зато иностранцы резвятся, – продолжал Андрей, – им по хрену, машины-то казенные.

Они долго ехали по маленьким кривым улочкам, застроенным старинными домиками с остроконечными крышами. Потом улица стала шире, и дома современнее.

– Я отвезу вас в «Модерн». Довольно приличная гостиница в старой части города, на бульваре Републичи – это их основная торгово-музейно-прогулочная артерия. Но, самое главное, в «Модерне», в основном, останавливаются наши туристы, поэтому там и персонал по-русски более-менее понимает, и с народом можно пообщаться.

Ира с интересом смотрела на роскошные здания, напоминавшие дворцы; памятники, заваленные снегом вровень с постаментами; огромные голые деревья с корявыми сучьями, и думала, что, наверное, летом здесь очень красиво.

– Позавтракаете в гостинице – это входит в стоимость номера. Пообедать можно там же, но уже за деньги. Прогуляйтесь по городу, в магазины зайдите. Я тут написал транскрипцию наиболее употребительных слов и выражений, – Андрей протянул Диме листок, – так что спросить вы сможете, а уж ответы понять – это, как получится.

– Бу-на зиуа, – прочитал Дима по слогам, – «здравствуйте». Ску-заць ымь ве рог – «извините, пожалуйста»… Ни хрена себе!..

– Можно просто «пардон», они поймут, – засмеялся Андрей.

Дима спрятал бумажку в карман. От того, что вся окружающая обстановка так напоминала Россию, даже была, пожалуй, еще хуже, он окончательно успокоился. Эта страна не являлась какой-нибудь экзотикой, к которой необходимо привыкать. Он почему-то уверился, что здесь все будет просто и до обидного прозаично.

Наконец они остановились у большого серого здания из стекла и бетона. Андрей припарковался, въехав почти на крыльцо, и не обращая внимания на возмущенного швейцара, пошел внутрь. Пока он оформлял и документы, Дима с Ирой стояли у стойки и глупо улыбались. Наконец, администратор вернула сдачу и пачку бланков, часть из которых Андрей тут же оставил на стойке; потом он поменял им часть долларов на леи, показал номер, отвел в ресторан и уехал.

– Ну и как? – Дима плюхнулся на постель, когда они вернулись после завтрака.

– Нормально, – Ира засмеялась, – дома я завтракаю хуже.

– Я тоже. А вообще-то, впечатление довольно убогое.

– Но ведь не это главное, – сказала Ира примирительно, вроде, была виновата в том, что румыны живут так плохо, – пойдем куда-нибудь? – она подошла к окну, – «Librarie», – прочитала вывеску на другой стороне улицы, – это у нас что?

– Это… – Дима достал листок, – книжный магазин.

– А … «Pre-je-te-rie»?

– Такого здесь нет.

– Вот. Заодно и посмотрим.

Дима подошел сзади и обнял ее. Подумал, что, несмотря на кажущуюся похожесть, это все-таки чужая страна, и близких людей тут только двое – он и она. Захотелось вдруг быть еще ближе, и он принялся целовать ее в шею, в волосы…

– Этим мы могли заниматься и дома, – прошептала Ира, поворачиваясь к нему лицом.

– Могли. И что? – он запустил руку ей под свитер.

– Интересно, горячая вода здесь есть? – выскользнув, Ира скрылась в ванной и сообщила уже из-за двери, – есть! А еще мыло, шампунь и огромное пушистое полотенце!..

Выйти на улицу они сподобились только к обеду. Настроение у обоих улучшилось, а все взаимные обиды исчезли, оставшись за хорошо охраняемой государственной границей. Здесь начиналась совсем другая жизнь.

Заведение со странным названием оказалась маленьким кафе, где подавали пирожные, кофе и почему-то пиво. Они посидели с полчаса, разглядывая публику, показавшуюся более приятной, чем та, которую они видели на вокзале и из окна поезда. Пиво Диме понравилось, а Ира была в полном восторге от кофе, но сказала, что пирожные здесь ужасные (Дима не стал уточнять, почему). Потом они заходили во все магазины подряд и глазели на прилавки, сразу решив, что если захотят что-нибудь приобрести, то попросят Андрея, наверняка ориентировавшегося в местной торговле.

Из разрисованного подвальчика аппетитно тянуло специями и жареным мясом. Вместо обеда в гостинице, они решили зайти сюда, и с трудом объяснившись с толстой неопрятной румынкой, сумели получить тарелку колбасок, очень напоминающих армянские купаты, брынзу, два огромных ломтя воздушного белого хлеба и по рюмке горячей цуйки.

Проплутав еще пару часов, они вернулись в гостиницу. Телевизор показывал всего одну программу с девушками в национальных костюмах, исполнявших песни, наподобие той, что они слышали в поезде. Время тянулось ужасающе медленно, и когда около пяти часов раздался стук в дверь, оба почти одновременно вскочили и бросились открывать.

Андрей ввалился в номер – большой, улыбающийся, с бутылкой, на черной этикетке которой красовался, то ли лев, то ли дракон, изрыгающий пламя; еще был пакет с апельсинами и коробка наших московских конфет.

Ира почувствовала, что наконец-то появилась твердая рука, которая знает, что надо делать и способна повести их дальше. Сразу стало весело. Правда, она не обвиняла Диму в бездеятельности, так как прекрасно понимала, что он здесь не причем и не может принимать решения в ситуации, в которой сам не ориентируется, но это не имело значения. Она ж не сравнивала их, а была просто рада приходу Андрея. Мгновенно откуда-то появились рюмки, и все уселись за стол.

– Коньяк албанский, апельсины испанские, конфеты наши, купленные, в дипломатическом магазине, – провозгласил Андрей, поднимая рюмку, – вы обедали?

– Да, – ответил Дима с гордостью, – в каком-то подвале мы ели, как это по-вашему называется, «кырнаць» и пили цуйку.

– О, как! – восхитился Андрей, – молодцы. Сегодня мы идем ужинать в один из самых фешенебельных местных клубов с шоу и прочей ерундой, а завтра утром мы уезжаем.

– Куда? – растерялась Ира. Ей казалось, что они долго-долго будут ждать неизвестно чего.

– В город Брашов. Там во время войны находилась «учебка» горных стрелков. Может, вам удастся отыскать какие-нибудь концы, а мне туда надо по делам фирмы. Кстати, очень красивый город… За успех вашего почти безнадежного предприятия! – и он, наконец, выпил.

Дима подумал, что предприятие, действительно, безнадежное, и лучше всего просто посмотреть страну, отдохнуть и вернуться с сознанием того, что сделано все возможное.

Никто и не заметил, как за разговорами летело время…

– Итак, нас ждет «Dorobanti», – Андрей поднялся, и только тут выяснилось, что давно стемнело, – это ночной клуб, о котором я говорил. А вообще, доробанцы – это румынские драгуны, естественно, в позапрошлом веке.

– Вообще-то, я не собиралась ходить по клубам, – Ира раскрыла сумку и замерла в нерешительности, – пара платьев у меня есть… не знаю, подойдут ли они?..

– Подойдут, – Андрей уверенно кивнул, – иностранцы здесь могут ходить даже в трусах.

* * *

Ночные клубы, ни Дима, ни Ира не посещали даже в своем городе, поэтому представляли клуб, как нечто маленькое и уютное, но зал оказался большим и низким, с мягким рассеянным светом. Стены украшали красочные гербы и муляжи древнего оружия; практически посередине находилась сцена, на которой пела одинокая девочка в блестящем коротеньком платьице с огромным декольте. Пела она по-английски, и песенка была английская, из репертуара какого-то известного ансамбля, только Дима не помнил, какого именно. Оркестр располагался чуть поодаль в специальной нише.

Дима обратил внимание, что красивых женщин здесь, оказывается, гораздо больше, чем можно было предположить, бродя по мертвым заснеженным улицам. Он знал, что никогда не подойдет ни к одной из них, но само созерцание было приятно.

Их ждал столик почти у самой сцены. Ира посмотрела вокруг и почувствовала себя очень неуютно в джинсовом платье, в котором ходила на работу.

– Андрюш, – сказала она укоризненно, – когда уезжали, ты столько всего рассказывал, мог и предупредить, чтоб я взяла что-нибудь поприличней. (Сказала и подумала, что, в сущности, ничего «поприличней» у нее просто нет.)

– Не зацикливайся, – Андрей махнул рукой, – я ж говорю, иностранцам в этой стране можно все. Я со своими номерами, могу, например, ехать в хлам, и ни одна полицейская рожа не посмеет меня остановить, так что, не бери дурное в голову.

Едва они уселись, появился официант. Андрей долго общался с ним, и лишь когда тот ушел, повернулся к Ире.

– Я заказал на свой вкус, ничего?

– А у нас здесь еще нет вкуса, – ответил Дима за обоих.

Певичка ушла. Оркестр заиграл громче, и разговаривать стало невозможно. Дима крутил головой, с любопытством разглядывая посетителей; Ира делала то же самое, только более корректно, а Андрей скучающе курил, глядя на пустую сцену, пока не началось то, что он назвал «единственным в мире шоу». В английском варианте (как это и было написано на дуге, вспыхнувшей над сценой), оно именовалось – «PONY GIRLS».

На сцене появились две легкие двухколесные колесницы, запряженные… сначала, ни Дима, ни Ира не поняли, кем, но потом увидели, что это стоящие на четвереньках девушки – по четыре на каждую колесницу. Надеты на них были кожаные корсеты, стягивающие живот, но оставляющие совершенно открытой грудь; высокие сапожки-копытца; длинные перчатки, закрывающие от повреждений локти. Роль трусиков выполняли широкие ремни упряжи, проходящие между ног. На лицах тоже ремни, во рту – удила, а на глазах – шоры. Над макушками развивались плюмажи (на одной колеснице желтые, на другой – красные). Обе колесницы двигались быстро и слаженно под громкую бравурную музыку, и в них стояли девушки в блестящих купальниках, которые размахивали хлыстами, приветствуя публику.

Музыка стала тише. Колесницы остановились, и появился ведущий шоу, который что-то объяснял, бурно жестикулируя.

– Что он говорит? – поинтересовался Дима шепотом.

– Объясняет правила. Сейчас оба экипажа спустятся в зал и лавируя между столиками, должны будут пройти определенный маршрут. Нужно делать ставки, как на ипподроме.

– Но это ужасно!.. – у Иры даже глаза округлились.

– Я так не думаю, – закурив, Андрей повернулся к ней, – Румыния – нищая страна, но здесь очень красивые девушки. После краха социализма, чтоб заработать, они сначала дружно вышли на панель, но потом на всех уже перестало хватать платежеспособных клиентов. Дошло до того, что проститутки стали обслуживать в кредит!.. А здесь они очень даже прилично зарабатывают. Правда, пока не кончится контракт, жизнь у них тяжелая. Они, действительно, практически приравнены к лошадям. Держат их в специальных стойлах, гоняют до седьмого пота, чтоб не теряли форму; спят они на сене прямо голяком. Но за это же платят! У каждой девушки подписан нормальный, юридически грамотный контракт …

– Колизей… – задумчиво произнес Дима.

– Так не зря ж румыны считают себя потомками римлян, – Андрей, снова повернулся к сцене.

По залу ходили полуобнаженные девицы и принимали ставки, собирая карточки, заранее разложенные на столах. Ира увидела на их столе такие же.

– Я не буду участвовать в этом абсурде, – предупредила она.

– Не хочешь, чтоб девочки заработали денег? – удивился Андрей, – они ведь все равно побегут, и ты ничего не изменишь.

Ира подумала, что каким бы варварством не казалось это развлечение, лучше, действительно, сделать ставку, чтоб унижение, по крайней мере, как-то окупилось.

– И сколько надо ставить?

– От ста лей. Верхний предел не ограничен.

Ира посмотрела на «лошадей». Лиц их она не видела, поэтому не могла определить, кто ей нравится больше, а это могло бы служить единственным критерием. Впрочем, какая разница?.. У одной из девушек из-под плюмажа выбивались смешные, будто накрученные на карандаш, локоны, и грудь была маленькая, с коричневыми сосками, как у нее самой.

– Если это обязательно, – сказала она, – я б поставила на желтых, но у меня нет денег.

– Пару сотен я как-нибудь найду, – Андрей засмеялся.

– А я – на красных, – Дима решительно полез в бумажник. У него даже не возникало сомнений, на кого ставить, потому что едва упряжки появились на сцене, он увидел блондинку. Он не знал, как выглядит ее лицо, но волосы… они так напоминали генерала из его сна!.. И чем дольше он смотрел, тем сильнее становилась уверенность, что если сорвать эту чертову кожаную маску, то увидишь чуть раскосые глаза и огромный рот. Все начинало становиться на свои места. Невидимая властная рука продолжала вести его к неясному и непредсказуемому финалу.

– Красные победят, увидите, – в Димином голосе слышался такой азарт, словно находился он на самых настоящих бегах.

– Тебе это нравится? – спросила Ира.

– Не знаю… – Диме не хотелось рассказывать, что он узнал одну из «лошадок». …Да-да, все правильно. Она ж говорила, что из другой игры. Вот она, эта игра. Я обязательно должен встретиться и поговорить с ней. Но как?.. Она же не поймет меня, а переводчик будет совершенно неуместен… а вдруг поймет? Вдруг это продолжение сна, в котором возможно все?..

– Так тебе это нравится или нет? – настаивала Ира.

– А женщина, поднимающая штангу, это лучше? Между прочим, олимпийский вид спорта, – ответил Дима запальчиво. А еще он постеснялся сказать, что ему нравилась не столько сама идея бегов, сколько смотреть на женские фигуры, застывшие в эротичных позах, и одетые так искусно, что оставаясь практически обнаженными, все-таки несли свою тайну.

– Я тоже за красных. Родной революционный цвет, – Андрей сделал отметки в карточках и забрал у Димы деньги.

Свет стал бледнее, а на полу неожиданно вспыхнули яркие стрелы, указывавшие маршрут. Получалось так, что и старт, и финиш, проходили около их столика.

Колесницы по специальному пандусу спустились вниз и замерли. Теперь они стояли совсем близко. Дима так пристально смотрел на блондинку, что ему стало казаться, будто и она сквозь упряжь смотрит, именно, на него, и это ему она кивает головой!.. По телу пробежала дрожь возбуждения. Он должен потом найти ее, во что бы-то ни стало! …Так вот какая это игра!.. Да уж, это не шахматы…

Со старта колесницы ушли вместе, однако уже через два столика красные начали вырываться вперед, грубо вытесняя желтых с дорожки.

– Так не честно, – заметила Ира.

– Не честно, – согласился Андрей, – но судья не видит, а это главное. (Судья находился возле сцены, и ему, наверное, казалось, что желтые сами забирают вправо).

Когда упряжки подходили к первому повороту, красные уже ушли вперед метра на два. Блондинка несколько раз тряхнула головой, и Диме показалось, что ее волосы струятся по ветру, как во сне. …Она!.. Это она!..

Возница желтых уже кричала, войдя в раж, а потом сильно ударила хлыстом по «крупу» правую «лошадь». Та рванулись вперед, и левая (приглянувшаяся Ире), не ожидавшая этого, сбилась, запутавшись в постромках. Легкая колесница накренилась, и вознице ничего не оставалось, как спрыгнуть с нее, а красные, не спеша продолжали свой победный финиш. Зал начал свистеть, совсем как на стадионе, причем, свистели даже женщины в вечерних платьях.

Желтая колесница понуро тащилась к пандусу, а возница шла рядом, вся пунцовая, низко опустив голову, но Диму это не интересовало. Он видел, как красные остановились за финишной чертой, и «генерал», победно тряхнув «гривой», оторвала руки от пола, поднимаясь с дыбы. Она была самой великолепной, не только среди «лошадей», но среди всех, находившихся в зале!..

– И все равно, это не честно, – Ире было жаль всех проигравших, но особенно ту, с накрученным локоном – если раньше девушка казалась веселой и резвой, то теперь почти ползла, припадая к земле, – им ничего не заплатят, да?

– Наверное, – Андрей пожал плечами, – вообще, все зависит от хозяина. Здесь же у каждой конюшни свой хозяин, как на ипподроме. Раньше моя подружка тут работала – рассказывала. Есть нормальные люди – понимающие, что это фактически спорт, а ей самой попался отморозок полный; она как-то не вписалась в столик – он ее потом так отхлестал плеткой, типа, она, в натуре, лошадь. После этого она плюнула, расторгла контракт…

– Пойдемте отсюда! – Ира попыталась встать, но Андрей удержал ее.

– Они ж не рабыни – их никто не принуждает; кто хочет, уходит – это без проблем, только на что они потом кушать будут?

– Я понимаю, – Ира ничего не собиралась объяснять – она просто вспомнила Олега и себя, в роли почти такой же бесправной «лошади», которой оставалось тоже уйти в никуда, – но мне здесь не нравится! – сформулировала она свои ощущения.

– Смотри, сколько женщин, – Андрей показал рукой в зал, – и всем нравится. Сейчас еще два забега, а потом можно самим кататься на любой колеснице, только денежку заплати…

– Что, правда?.. – Дима заворожено смотрел на блондинку.

– Конечно, но это гораздо дороже ста лей.

– Ты собираешься кататься?!.. – Ира от возмущения приподнялась, нависая над Димой.

– Я, может, и не собираюсь, но это ж… прикольно, – он растерялся от такого напора.

– И тебе тоже прикольно? – Ира повернулась к Андрею.

– Я никогда не катался, но… – он пожал плечами, – а что тут такого? Это ж их деньги – каждый зарабатывает, как умеет… вон, смотри, сейчас будут зеленые и голубые. Ты за кого?

Ира поняла, что увести отсюда мужчин не удастся, а сама она никогда не доберется до гостиницы, если только…

– Сколько стоит отсюда до гостиницы на такси?

– На чем?.. – Андрей рассмеялся, – Ир, наивный человечек – зимой проще акулу поймать в Дунае, чем такси в Бухаресте.

– Но я хочу домой!

– Ладно, – смилостивился Андрей, – досмотрим забеги и пойдем. Пока делают ставки, здесь не уходят. Администрация за этим четко смотрит. На меня же следующий раз коситься будут, а мне это ни к чему – я сюда все московские делегации вожу. Так что, потерпи уж.

Голубые с зелеными пришли почти ровно, лишь чуть-чуть зеленые вырвались вперед и победили в честной борьбе, но Ира этого не видела; как и то, кто выступал в последнем заезде. Она курила, демонстративно разглядывая, украшавшие стены гербы – по ее мнению, это являлось более достойным занятием.

Когда закончился последний забег, в зал въехали пустые колесницы. Они кружили между столами, предлагая кому-нибудь стать возницей, и невольно попадали в поле зрения.

– А где желтые? – спросила Ира, желая убедиться, что с ее избранницей ничего не случилось.

– Тебе ж сказали, их сейчас секут на конюшне – а нечего было тянуть на моих красных, – Дима весело показал кончик языка, и это стало последней каплей. Больше Ира не желала здесь находиться ни под каким предлогом.

– Так вы идете? – она решительно поднялась.

– Теперь можно, если хочешь, – Андрей щелкнул пальцами, подзывая официанта.

Пока они рассчитывались, Дима жадно пожирал глазами красную колесницу, видимо, победившую и в общем зачете, потому ее возница стояла на сцене с огромным букетом цветов. …А как могло быть иначе?.. – подумал Дима.

До машины они шли молча; и ехали молча (наверное, холод, царивший в салоне, остудили пыл всех троих). Уже у входа в гостиницу Андрей сказал примирительно:

– Хотел, как лучше, а получилось, как всегда. Но я ж не знал – здесь к этому нормально относятся, и мужчины, и женщины, – голос у него был очень растерянный, и Ире стало жаль его. Он ведь, действительно, хотел, как лучше.

– Такая, вот, я впечатлительная, – она улыбнулась.

– Тогда, мир? – обнадеженный, Андрей протянул руку.

– Мир.

– Значит, завтра в Брашов. В восемь завтракаете и ждите в холле. Вещи забирайте – ночевать мы будем в другом месте.

Андрей лихо развернулся и уехал, только одинокие огоньки его машины долго виднелись в темноте. Ира с Димой молча поднялись в номер, и только здесь Дима заговорил:

– Что ты устраиваешь скандалы при посторонних? Я не знал, что ты такая ханжа.

– А мне противно, когда женщин превращают в животных!

– Причем здесь животные? – Дима пожал плечами, не найдя, что возразить, – а я и сам покатался б на такой колеснице…

– Вот и катайся!.. Завтра!.. Деньги у тебя есть!..

– А Брашов? – Дима посмотрел удивленно.

– Он тебе нужен? Тебе ж интереснее голые сиськи!..

– Ты серьезно?..

Ира не поняла, о чем он говорит – то ли серьезно, что она так о нем думает, то ли серьезно ее предложение остаться, но, на всякий случай, ляпнула:

– Серьезно!

– Хорошо, – Дима взял недопитый днем коньяк и наполнил рюмку, – я подумаю.

– Подумай! – в данный момент она была настолько зла, что ее совершенно не волновало, на чем он остановит свой выбор.

Дима опустился в кресло и закурил, глядя в темное окно и отпивая коньяк мелкими глотками. …Лейтенант Александр Балабан… У него наверняка был свой генерал, а я останусь со своим. Я все выясню непосредственно у нее; все, зачем мы приехали! Это наш с ней сон, и никому больше там делать нечего. Мы победили тогда, победили сейчас и победим снова, а все остальные – пошли к черту!.. – он прикрыл глаза и на секунду даже почувствовал запах перегретой солнцем травы.

* * *

Когда утром Андрей зашел в холл, в кресле сидела одна Ира со своей красной сумкой.

– Привет, – он вскинул руку, – как спалось на новом месте?

– Нормально, – но вид у Иры был расстроенный.

– А где наш компаньон?

– Он решил остаться.

– Как остаться?..

– А он никуда не хочет ехать. Ему понравилось вчерашнее представление. За завтраком он познакомился с каким-то «чуркой» и снова собирается в тот бордель…

– Он что, псих?!..

– Не знаю, – отвечала Ира спокойно, словно все происходящее, ее не касалось, и ни в коей мере не нарушало их совместных планов.

– Может, мне поговорить с ним? Даже если ему сильно понравились эти девочки, они ж – лошади. Он что, зоофил?..

– Ну, какие они лошади? – Ира обиженно отмахнулась, – игра игрой, а физиология…

– Хорошо, тогда они все лесбиянки. Так устраивает?

– Неужели? – заинтересовалась Ира, – и твоя подружка?

– Ну, черт!.. Половина, конечно, изображает из себя лесбиянок – у них в контракте так записано! Кстати, и тотализатор там не настоящий – в него нельзя выиграть; это деньги девочек… Давай, я все-таки поговорю с ним.

– Не надо, – Ира покачала головой, – если он не хочет, то какой смысл тащить его с собой?

Андрей молчал, пытаясь оценить изменившуюся ситуацию, но так и не понял, что ему делать дальше.

– Ты в Брашов едешь? – Ира сдвинула его с мертвой точки.

– Конечно! У меня, кроме вас, есть работа, между прочим.

– Тогда поехали, – она решительно встала, – я взяла у него триста баксов. Мне хватит?

– Смотря, сколько ты собираешься здесь быть. Пока хватит.

Ира подняла сумку и направилась к выходу.

– Давай, – Андрей перехватил ее руку.

– Спасибо, я сама.

Они вышли на засыпанную снегом улицу. Мимо спешили редкие прохожие; переваливаясь на ледяных кочках, проехал «Мерседес» и скрылся за поворотом. Было пасмурно, а потому не холодно… или это небо прижалось к земле, согревая ее.

– Какая-то тоскливая погода, – заметила Ира.

– Ничего, это здесь облачность, а в горах наверняка солнце.

Андрей все-таки взял у Иры сумку, впихнул ее между привезенными из Москвы коробками, которые заполняли весь багажник, потом распахнул переднюю дверцу. Ира втиснулась внутрь и поежилась. Наверное, машина, как и остальные, стояла на улице, и совсем не успела прогреться.

– Ну что, поехали?

– Поехали… – Ирино настроение соответствовало погоде. После ночного разговора с Димой, она с сожалением поняла, что в этой жизни никто никому не нужен, и все живут лишь своими минутными удовольствиями. Зачем же тогда она взвалила на себя какие-то непонятные Димины проблемы? Ведь они ж с ним практически расстались – какое ей теперь дело до мертвых румын, красноглазых котов и падающих потолков?

Ира смотрела в окно на то, как машина медленно проползала красные сигналы светофоров, нагло сворачивала под запрещающие знаки, и никому до этого не было никакого дела – кругом, ни полиции, ни встречных машин, ни пешеходов… она одна в этом огромном, скованном снегом городе. Становилось немного жутко от того, как точно картина дополняла ее мысли. …Зачем я здесь? Какой долг и перед кем исполняю, если там у меня осталась какая-никакая квартира, какая-никакая работа, а уж найти себе какого-никакого мужика!..Только все это все какое-никакое… – подумала она обреченно.

Постепенно старый город сменился новостройками и пустыми парками, с замершими под тяжестью снега каруселями.

– Летом здесь весело, – пояснил Андрей, просто чтоб нарушить молчание, – вообще, Бухарест – одна из самых зеленых столиц Европы. А какие здесь шикарные озера!.. Они тянутся грядой, опоясывая весь город… (Ира молчала). Ты любишь его? – спросил Андрей неожиданно.

Ира не стала уточнять, кого именно – речь, естественно, шла не о Бухаресте.

– Люблю?.. Да нет, просто он пару раз выручал меня в очень неприятных ситуациях, и я считала его добрым человеком и надежным другом.

– И поэтому жила с ним?

– А что еще я могла ему дать? – она равнодушно пожала плечами, как будто речь шла о сигарете или пачке соли, – а сейчас… – она повернулась к Андрею, – сейчас мне пришла интересная мысль – все его поступки, которые для меня стали в определенной степени спасением, и за которые я была ему благодарна, для него-то ничего не стоили. Ему ни в чем не приходилось переступать через себя, напрягаться, принимать кардинальные решения; для него это было, типа – ну, хрен с тобой, пусть будет так…

– Я не понимаю… – начал Андрей, но Ира перебила его:

– А тебе и не надо! Достаточно того, что я это поняла! – видимо, почувствовав, что фраза прозвучала слишком грубо, она добавила, – извини, но это мое дело, ладно?

– Конечно.

– И ведь самое смешное, – похоже, Ира разговаривала сама с собой, – что ко всем этим румынам я имею лишь косвенное отношение. Это его проблема, а решаю ее почему-то я…

– Да в чем проблема-то?.. Ну, нашли вы медальон, и что? Ты же сама говорила, что остальное – блажь. Проблема в чем?..

– Все не так просто, – произнесла Ира и задумалась, стоит ли все-таки рассказать Андрею про дом, и пришла к выводу, что если не рассказать, то он сочтет ее просто взбалмошной дурой (по крайней мере, она б решила, именно, так) и перестанет помогать. …Но надо же с чего-то начать… не с того же, что муж обращался со мной, как с теми «лошадками»?.. А без этого как объяснить свое поведение?..

Пока она собиралась с мыслями, машина уже покинула город и неслась по широкой автостраде среди ровных заснеженных полей.

– Дороги хорошие, – Ира оттягивала начало разговора.

– Еще бы! Это дорога на Плоешть – столицу румынской нефти. Чаушеску любил возить туда иностранцев, вот и построил специальную дорогу. Так что там «не просто»? – он вернулся к прерванной теме, но Ира лишь молча достала сигарету и закурила, – слушай, я тоже помогаю тебе, и мне хотелось бы знать, в чем. Может, рядом с медальоном лежало завещание? Тогда я претендую на треть наследства.

Ира рассмеялась, и напряжение спало само собой.

– Ладно, слушай.

Рассказывала она долго и в подробностях. Ей самой неожиданно захотелось вспомнить все, чтоб понять, стоит ли оно того, чтоб вместо спокойной торговли пивом в родном городе, нестись по незнакомой стране с незнакомым человеком в незнакомый город, даже не зная, что она там будет делать. Андрей молчал, глядя на дорогу, и когда Ира дошла до обрушившегося потолка, на горизонте показались силуэты домов.

– Уже приехали? – спросила она тревожно, ведь если поездка закончилась, значит, уже что-то должно произойти, пора принимать какие-то решения…

– Нет, – Андрей засмеялся, – это тот самый Плоешть, но туда мы заезжать не будем.

Ира облегченно вздохнула. Все откладывалось на неопределенное время, и продолжалась дорога, уютная и спокойная, когда можно просто сидеть в машине, а другой человек управляет всем и знает, когда и что надо делать. Она смотрела на призрачные громады домов, которые оставались справа, и ей начинал нравиться этот город – нравиться тем, что они не будут туда заезжать.

– И что дальше? – напомнил Андрей.

– Дальше? – Ира вернулась к своему повествованию, но уже без прежнего энтузиазма. Теперь ее мысли были заняты тем, что если существует этот город, значит, есть и тот, другой, в который они едут, и, значит, все-таки что-то произойдет. Только что?

За Плоештью шоссе сузилось, превратившись в обычную средненькую дорогу, а километров через тридцать вдали замаячили горы. Пока они виднелись еще нечетко, но Ира наметанным глазом уже представляла их заснеженные склоны.

– Это Карпаты? – спросила она.

– Самое интересное, что это Альпы.

– Насколько я помню… – Ира недоверчиво повернула голову, – Альпы – это где-то в Швейцарии или в Австрии…

– Правильно ты помнишь. Здесь везде Карпаты, а, вот, этот хребет от Тыргу-Жиу до Фокшани называется Трансильванские Альпы. Возьми любую карту Европы.

– Странно…

– Здесь много странного… Так чего же хочет от вас этот Балабан, как ты думаешь?

– Это-то я и пытаюсь выяснить, – Ире стало намного легче, что дослушав ее до конца, Андрей не начал смеяться и отпускать всякие пошлые шуточки. Такое отношение делало его, вроде, не просто попутчиком, а соучастником того, что они задумали. …Вернее, я задумала… – поправилась она мысленно.

– Да… – протянул Андрей, – интересная история. Но тогда, я думаю, мы едем немножко не туда… хотя мне-то надо отвезти свои железки! – он нажал на газ, и машина побежала быстрее. За окнами промелькнул еще какой-то небольшой городок – Ира успела рассмотреть домики, прилепившиеся на склонах гор, уже окружавших их со всех сторон.

Сквозь поредевшие облака пробилось слепящее горное солнце, а сами горы вдали стали казаться облизанными со всех сторон эскимо – такими же округлыми и покатыми.

– То, что проехали, была Кымпина, – Андрей ткнул рукой назад, – ключ к местным горнолыжным курортам, а скоро Синайя. Если катаешься на горных лыжах, можем остановиться.

– К сожалению, нет.

– Я тоже.

Минут двадцать они ехали молча. Ира курила, глядя на снежные языки, сползавшие к самой дороге, превратившейся в настоящий серпантин.

– Тебе нравится здесь? – спросил Андрей.

– Нравится.

– А, вообще, ты была когда-нибудь в горах?

– Андрюш, – Ира усмехнулась, – я – спелеолог. Я больше года на пузе ползала по Алтаю и Северному Казахстану.

– Ничего себе!.. Опять не угадал, – он вздохнул, – с клубом – облом, с горами тоже.

Зря Андрей сказал про клуб. Ира вспомнила сегодняшнее утро, и настроение, которое, вроде, стало налаживаться, вновь испортилось. Она откинулась на подголовник и прикрыла глаза, потому что становилось больно смотреть на солнце, на отражавший его снег… а, может, и не только поэтому.

Андрей нацепил черные очки и видя, что Ира снова ушла в свои мысли, тихонько включил музыку. Оркестр создавал еле слышимый фон, а мелодию вела гитара. Пел несильный, но чувственный мужской голос. Теперь уже Ира знала наверняка, что поет он по-румынски. Мелодия, печальная и напевная, явно отличалась от тех, которые звучали в поезде и по телевизору.

– Что это? – спросила Ира, не открывая глаз.

– Это Штефан – один из самых известных местных бардов. Если он сейчас нигде не гастролирует, могу даже познакомить. Мы с ним давно дружим.

Ире было безразлично, познакомятся они или нет – она просто слушала песню, и перед ее закрытыми глазами продолжали плыть горы. Во всем этом чувствовалась удивительная гармония. Ира не понимала слов, но каким-то особым чутьем ощущала, что это совсем не такие горы, жестокие и беспощадные, как у нашего Высоцкого. Это грустные, но очень уютные, домашние горы; от них веяло теплом, несмотря на внешне холодные, заснеженные склоны.

Проскочили Синайю. Андрей думал, что Ира уснула, и не стал тревожить ее, чтоб показать всякие подъемники и канатные дороги – это так тривиально и одинаково во всех странах. Но Ира не спала. Она чувствовала, что душа ее оттаивает, и вне зависимости от того, удастся ли ей исполнить задуманное (знать бы, что именно!..), и что станется с ней по возвращении домой, она все равно очень благодарна Диминому дому за эту поездку.

Вдруг машина плавно притормозила и остановилась. Ира открыла глаза, ожидая увидеть городскую улицу, но впереди вилась та же снежная дорога, а по сторонам нависали горы. Правда, там, где машина остановилась, горы расступались, образуя довольно просторную площадку. Слева, метрах в пятидесяти от дороги возвышался огромный черный крест.

– Где мы? – спросила она удивленно.

– Это перевал Предял. Когда наши в сорок четвертом пытались взять Брашов, немцы устроили здесь последний рубеж обороны. Выйди на минутку.

Ира пропустила момент, когда «недоеденные эскимо» превратились в настоящие горы, поэтому вылезши из машины, почувствовала себя маленькой и беззащитной среди снежных уступов, уходивших в бездонную голубизну. Сухой морозный воздух тут же наполнил легкие, будто очищая ее существо от всей бренности бытия. Она стояла, задрав голову, и крест показался ей неудачной попыткой маленького человека заявить о своем величии на фоне вечной и всемогущей природы.

– Посмотри, – Андрей подошел сзади и осторожно тронул ее за плечо, – я хотел тебе показать его. Знаешь, что там написано?.. Храбрым немецким солдатам….

– Немецким?

– Да, немецким. А теперь, смотри сюда, – он повернул ее лицом к другой обочине.

Ира не сразу разобралась, что там находится, но приглядевшись, увидела ровные ряды снежных бугорков, расположенные в три ряда.

– Это мемориал советским войнам – освободителям. Сейчас его, вообще, не видно, но могу тебя уверить, что там нет ни одной целой плиты.

– Почему так? – удивилась Ира.

– Как говорят, ты такая умная, придумай что-нибудь сама. Я хотел спросить, стоит ли искать родственников того румына? Тебе нужно, чтоб они обязательно знали, где он погиб, или хрен с ним, раз они так к нам относятся?

– Нужно, – Ира уверенно кивнула, – я не знаю, почему они нас не любят. Это была война, и существовали, наверное, какие-то другие ценности, а этот конкретный человек спас мне жизнь, и никто не убедит меня в том, что все произошло случайно.

– Когда я вез тебя сюда, то еще не знал твоей истории.

– Теперь знаешь. Ты считаешь, что я не права?

– Наверное, права. В этом мире слишком много вещей, которые мы, либо не понимаем, либо не хотим принимать в силу своего консервативного упрямства… Ладно, поехали, тут осталось всего чуть-чуть.

В машине Ире показалось так душно, что захотелось открыть окно, но она не стала этого делать. Мотор вновь заурчал, и они покатились дальше, оставляя вечное противостояние двух вечно воюющих цивилизаций.

Солнце поднялось выше и теперь не так слепило глаза. Ира видела, что с одной стороны дороги по-прежнему возвышаются горы, а с другой, практически от самого мемориала, разверзлось ущелье, дно которого скрывал туман. Дорога стала спускаться с перевала, и километров через десять Андрей снова остановился.

– Посмотри, вот такого ты, точно, не видела, – он подвел ее к мощной металлической трубе, играющей роль ограждения. Ира взглянула вниз и ахнула.

Ущелье расширилось, превратившись в долину, в которой располагался игрушечный город, словно вышедший из сказок Андерсена – с церквями, узкими улочками, рядами домов под черепичными крышами; здесь не было дворов, как в России, а улица имела единый фасад, и мимо него двигались маленькие люди, на тротуарах стояли маленькие цветные автомобильчики…

– Это и есть Брашов, – произнес Андрей с гордостью человека, собственноручно построившего этот город.

– Фантастика… – Ире безумно захотелось попасть туда. Только, чтоб все оставалось таким же маленьким, и она стала маленькой… но, в то же время, осталась большой. Она не знала, как такое возможно, но очень хотела.

Они не поехали к центру, а двигались все прямо и прямо, мимо серых заборов, которых сверху не было заметно.

– Я не могу провести тебя на завод, да тебе это и не нужно. Часок посидишь в машине, пока я передам им запчасти?

– Конечно.

– Ну и хорошо. Послушай музыку, тут кассет много. Есть книжка. Правда, не знаю, читаешь ли ты такие. А то опять не угадаю, – он достал из бардачка детектив с человеком в маске, с обложки направившим пистолет прямо на читателя.

– Читаю, – она улыбнулась, – не переживай, когда делать нечего, я все читаю.

Они остановились у проходной. Андрей ушел, а Ира открыла книгу, но успела прочитать лишь страниц десять, когда он вернулся с двумя румынами. Они выгрузили коробки и начали носить их, складывая у большой стеклянной двери.

– Я пошел, – Андрей слегка сжал Ирину руку, – не скучай.

Появился он через час вместе с пожилым мужчиной; открыв заднюю дверцу, сообщил Ире:

– Довезем его до центра.

Мужчина втиснулся в салон и поздоровался. Ира, тщательно подбирая звуки, повторила: «Buna ziua». Румын довольно улыбнулся, показав большой палец.

– В каком батальоне, говоришь, служил твой Балабан? – неожиданно спросил Андрей.

– В двадцать третьем, шестой горно-стрелковой дивизии.

– Мирча воевал на Восточном фронте, горным стрелком.

Ире очень хотелось обернуться и поближе рассмотреть человека, который сражался против ее деда и дяди, и, возможно, даже стрелял в них (хотя это из области «притягивания за уши»), тем не менее, в лицо ему заглянуть очень хотелось. Только она стеснялась быть такой откровенно любопытной.

Пока они ехали, Андрей и бывший стрелок беседовали, причем, больше говорил румын. Остановились они у пивной (Ира поняла это по огромной бочке, висевшей над входом). Мужчина вышел, пожав Андрею руку; Ире он кивнул, сказав, видимо, «до свидания», но этого слова она еще не выучила.

– Есть хочешь? – спросил Андрей.

– Пока нет. А ты?

Но Андрей не ответил, лишь барабаня пальцами по баранке.

– Что-то случилось? – встревожилась Ира.

– Ничего, – Андрей повернул голову и улыбнулся, – не хочешь немножко пройтись, а то центр у них сугубо пешеходный – дальше мы не проедем.

– Хочу. Мне здесь нравится.

– Здесь всем нравится. Красивый город.

Они медленно пошли к площади, видневшейся в конце улицы, а навстречу двигались самые настоящие толпы народа.

– Туристы, – пояснил Андрей, – они в горах катаются на лыжах, а потом приезжают сюда для культурной программы… – на углу Андрей остановился и взял Иру за руку, – ты, действительно, хочешь попытаться найти следы этого «ясна – сокола Балабана»?

– Хочу, а что?

– Понимаешь, Мирча сказал, что все горные стрелки проходили обучение здесь, в Брашове, но формировались сами части в разных уездах. Так вот, по его мнению, двадцать третий батальон из Горжа. Есть такой уезд…

– А это далеко отсюда?

– Километров двести, но там настоящие горы – дорог нет, а в объезд все триста будет. Столица Горжа – Тыргу-Жиу. У меня там куча друзей, но фишка в чем? По закону обо всех междугородних передвижениях мы должны докладывать в Торгпредство. Здесь хоть и кажется спокойно, но все-таки заграница, причем, настроенная к русским не слишком дружелюбно. Тут и провокации бывали, и нападали на ребят… Как я объясню, зачем меня понесло в Горж?.. Поэтому, если, не дай бог, что-нибудь случится, виноват буду только я, и, скорее всего, меня сразу откомандируют домой.

– Тогда не надо никуда ехать!..

– Ты сказала, что тебе это нужно – значит, поедем.

– Нет, Андрей, давай вернемся! Ведь ты же еще будешь в этом Горже, и можешь разузнать все сам, без меня. Во мне какой прок? А потом напишешь или расскажешь, когда вернешься…

– Пойдем, прогуляемся, – задумчиво предложил Андрей.

– Я не хочу никуда ехать, слышишь?!..

– Не-а, мы едем. Я только думаю, как лучше – через Тэлмачу или обратно вниз, и через Питешть? Через Тэлмачу ближе, но это надо забраться чуть ли не на две тысячи метров. Боюсь, дороги там сейчас все занесло, и мы не прорвемся.

– Зачем ты это делаешь? Это потому, что я сказала, как бываю благодарной?

– И как? – не понял Андрей.

– Ну, сам знаешь… кроме натуры у меня ничего нет.

Он посмотрел на нее так, что Ира пожалела о своих словах, однако они уже были сказаны.

– Ты уверена, что мне нужна твоя «натура»?

– Думаю, да, ведь зачем-то ты в свое время подошел; и пошел ко мне домой; и говорил про «ночь любви»…

– Подошел я…. сам не знаю почему. Я же почти каждый день пил там пиво. И тебя видел, и сменщицу твою – кстати, тоже девочка достойная. А тут меня, толкнуло что-то, типа, сказали: – Вы должны познакомиться.

– Да?.. То есть, это была не твоя воля? Это пришло само?.. – Ира произнесла это таким загадочным голосом, что Андрей остановился и вдруг громко рассмеялся.

– Только не говори, что знакомству с тобой я обязан господину Балабану.

– А я и не говорила этого – это ты сам сказал.

– Послушай, Ир, я не знаю, что происходит в вашем доме, но в павильоне, где ты работаешь (а я, когда дома, регулярно туда захаживаю), могу тебя заверить – там призраков нет… или ты хочешь, чтоб у меня тоже съехала крыша?..

– Не хочу. И, вообще, в чем ты меня убеждаешь? Я разве сказала об этом хоть слово?

– Не сказала. Именно поэтому, мы поедем, чтоб раз и навсегда расставить все точки.

Они молча пошли дальше. Андрей думал, что она, действительно, ничего не говорила об Александре Балабане, и это его собственная мысль. Откуда могла взяться такая бредятина?.. Он начал вспоминать, как купил пиво, отошел к столику. …Что же заставило меня вернуться к стойке и начать разговор, причем, разговор, именно, о Румынии? Ведь до этого ни разу у меня не возникало желания заговорить с ней. Да, девчонка симпатичная, но мало ли таких симпатичных ходит по России?.. Андрей резко остановился, потому что Ира схватила его за руку.

– Боже, что это?!

Андрей поднял голову. Оказывается, они уже вышли на площадь и прямо перед ними, уходя в небо многочисленными шпилями, возник костел. Удивительными были даже не его размеры, а то, что он был черным до самых крестов. (Когда Андрей увидел его впервые, то поразился не меньше).

– Это «Черная церковь».

– А почему она такая? – спросила Ира испуганно.

– Не знаю. Существует десяток легенд, но ни одного исторического факта, однако такой она была всегда, даже на гравюрах семнадцатого века.

– А внутри там что?

– Внутри орган и все остальное, что положено католическому храму.

– А туда можно войти?

– Можно, но во время службы. Как музей, она не работает.

Ира чувствовала, как черная громада прижимает ее к земле, заставляя встать на колени.

– Только не говори, что это знамение, – усмехнулся Андрей, – она стоит здесь четыре века.

…Действительно, – подумала Ира, – четыре века… тогда Александр Балабан, точно, не при чем… Но, тем не менее, впечатление осталось очень тягостное.

– Пойдем обратно, – попросила Ира.

Они побрели к машине, но Ира все-таки несколько раз обернулась – жуткая черная мощь на фоне белых гор, словно притягивала ее.

– А знаешь, – сказал Андрей неожиданно, – может быть, ты в чем-то права. Мирча говорил, что перед отправкой на фронт, они служили последний молебен, именно, в «Черной церкви»… хотя все это, чушь, конечно.

– Скорее всего.

Когда они уже подошли к машине, Андрей снова спросил:

– Есть, точно, не хочешь? А то следующий ресторан будет только в Рымнику-Вылче.

– Там и пообедаем, – ответила Ира, хотя понятия не имела, что такое Рымнику-Вылча, – ты точно решил ехать? – Ира уселась в машину, но дверь не закрыла.

– Точно. Я не хочу, чтоб ты окончательно свихнулась. Тем более, думаю, там тебе помогут.

– Почему ты так решил? – Ира не знала, какой ответ ожидала услышать, но оказался он уж совсем прозаическим.

– У меня там куча друзей – какие-нибудь концы, да найдем.

Ира покидала Брашов со смешанным чувством радости, что наконец-то они начали двигаться в нужном направлении, и в то же время, жалости. Сказку всегда не хочется покидать, а этот город показался ей настоящей сказкой.

Перед глазами снова замелькали горы, поросшие густым и темным лесом. Постепенно Иру укачало, тем более, Андрей молчал, все внимание уделяя дороге, которая стала еще хуже. Ира закрыла глаза и склонила голову на бок. Лишь один раз она проснулась от резкого толчка. Открыв глаза, увидела, что стоят они поперек дороги, уткнувшись носом в обочину.

– Что случилось? – спросила она сонно.

– Лиса, сучка!.. Дорогу перебегала.

– Где?

– Убежала уже, – Андрей засмеялся, – их здесь много. Тут же охота запрещена. Один раз ночью я чуть медведя не сбил, а лиса – это мелочи, – он снова завел двигатель и медленно развернулся в нужную сторону.

– Далеко еще?

– Скоро Питешть, и еще километров через пятьдесят Вылча.

Горы пропали, вновь сменившись однообразием равнины.

– Тебе не скучно, когда я сплю? – спросила Ира.

– По таким дорогам, да на такой резине, не соскучишься.

Ира не уловила в голосе, ни злости, ни раздражения, поэтому закрыв глаза, глубоко вздохнула.

Обедали они в Рымнику-Вылче, который оказался небольшим городком на самой границе гор. Его жилые кварталы располагались на равнине, а гостиница с еще несколькими домами отважно карабкались вверх по склону. Еда практически не отличалась от русской. Только первое блюдо было несколько странным – молочного цвета суп с крупными кусками непонятного белого мяса. Андрей объяснил, что это коровий желудок (если б он сказал об этом раньше, Ира б еще подумала, стоит ли его есть, но тарелка была уже пуста).

После обеда они покурили, глядя, как солнце начинает медленно сползать за горизонт.

– К вечеру приедем, – заверил Андрей, поднимаясь из-за стола, – а там видно будет.

Выйдя из ресторана, они направились к машине, сиротливо стоявшей перед гостиницей.

* * *

Вечерело. Домашних дел, мысль о которых портила б настроение, не осталось, и Валя наконец-то присела, включив телевизор. Веселые и жизнерадостные люди под руководством такого же веселого ведущего разыгрывали автомобили и целые кучи денег. Валя подумала – хотела бы она участвовать в таком шоу, и решила, что нет. Не создана она для публичных зрелищ, и хотя чувствовала себя достаточно эрудированной, чтоб отвечать на вопросы, непременно б растерялась перед телекамерами. Может, потому она и любила смотреть подобные передачи, что сама б никогда не смогла в них участвовать.

Главный приз был выигран. Валя в глубине души позавидовала толстому мужчине с глупой ухмылкой, пытавшемуся совсем не к месту, на радостях затянуть «По Дону гуляет…». Тем не менее, он выиграл, а она одиноко сидела на диване и думала, выпить ей чаю или съесть что-нибудь посущественнее?

Пока грела чайник и мазала маслом бутерброд, она пропустила название следующей передачи, и вошла в комнату, когда ведущая представляла гостя студии. Валя уселась за стол, с интересом взирая на бородатого мужчину со странным немигающим взглядом.

– Юрий, – начала ведущая, поворачиваясь к собеседнику, – расскажите, почему вы уехали в Англию, и чем там занимались?

– Ну… – он развел руками и замолчал. Ведущая ждала, теребя вопросник, лежавший на столе, – понимаете… то, чем я занимаюсь, в России всем кажется смешным, а там я уже сделал на своих опытах целое состояние.

– Так кто же вы? – ведущая обворожительно улыбнулась.

– Охотник за приведениями, – мужчина наконец моргнул.

– Кто-кто? – переспросила ведущая с таким искренним удивлением, будто до этого не читала сценарий передачи.

– Вот, видите, для вас тоже это кажется диким…

– Ну, что вы! – ведущая демонстративно погладила его по руке, как успокаивала б капризного ребенка, – просто это очень необычное занятие в наше просвещенное время.

– Как раз в наше время, благодаря совместным разработкам, моим и американского профессора Бартона, это становится обычным. Понимаете, – «охотник» ожил, переходя к любимой теме, – то, что привидения существуют, доказано научно. Это энергетические сгустки, потерявшие свою материальную оболочку, но сохранившие ее очертания. С ними можно даже общаться – нельзя только угадать, где они появится в следующий раз. Достаточно сказать, что знаменитая «леди в белом» из Рокуэльского замка каждый раз появляется в новом зале. Ее многие видели, но никому не удавалось сфотографировать. Она, словно знает, где находится фотокамера…

– Скажите, а привидения – это не опасно?

«Охотник» посмотрел недоуменно. Вопрос сбил его с мысли, и он никак не мог понять, чего же от него хотят.

– Извините, пожалуйста, – ведущая поняла свою ошибку, – мне просто интересно, потому что у нас в Останкино…

«Охотник» вновь повернулся к камере, и продолжал, как ни в чем не бывало:

– …Мы изобрели материал, который отражает внешние энергетические воздействия и создает для привидений идеальные условия. Это притягивает их, и если они существуют в данном геометрическом объеме, то обязательно появятся там, где эти условия созданы.

– Вы уже испытывали свой материал?

– Конечно, и не один раз. Впервые мы попробовали его в маленькой церквушке в графстве Кент. Несколько поколений прихожан видели там призрак священника, умершего лет двести назад. Он выходил прямо из стены, бродил среди молящихся и исчезал в другой стене за алтарем. Проводить опыты в церкви нам не разрешили и мы настраивали покрытие и всю аппаратуру в доме священника. Все началось через два часа после запуска системы, – «охотник» отпил воды из стакана и замолчал.

– Продолжайте, пожалуйста, – в голосе ведущей уже не было покровительственной иронии.

Валя вся вытянулась в направлении экрана. То, что он скажет сейчас, для нее значило очень многое – она хотела знать, что происходило вчера в ее доме; сошла ли она с ума или это новая объективная реальность, к изучению которой еще только приступило человечество? Она держала в руке бутерброд, но так и забыла его откусить.

– Знаете, сейчас я уже привык ко всему, но тот, первый свой ужас не забуду никогда. Температура резко упала сразу градусов на двадцать. Стало холодно. Затем в соседней комнате зажужжала видеокамера, реагирующая на любое движение, и вдруг прямо из стены возникла фигура священника – совершенно явственная, во всех деталях, но в ней не было ничего мистического. Обычный человек, лысоватый, маленького роста, с потухшим взглядом двигался нам навстречу, и чем ближе он подходил, тем холоднее становилось вокруг… но он был реален, понимаете?.. Я, вообще, подумал, что это мистификация моих английских коллег и сделал шаг навстречу. Видимо, почувствовав в моих действиях некую агрессию, или не знаю что, призрак метнулся в сторону и растаял в воздухе. Это убедило меня окончательно, потому что в комнате не было системы зеркал, при помощи которой, можно устроить такой фокус – я сам проверял, когда устанавливал покрытие.

Ведущая мотнула головой, приходя в себя.

– А… пленка, типа… сохранилась?

– Конечно, смотрите сами!..

Валя положила бутерброд, еще ближе придвинувшись к телевизору. Сначала на экране возникла комната со светлыми обоями и старинной мебелью. Вдруг на фоне небольшого зеркального шкафчика зародилось темное облачко. Оно клубилось, обретая определенные формы, пока наконец не стало похожим на человеческую фигуру. Двигалось оно прямо на снимавшую его камеру и по мере приближения все явственней обретало человеческий облик – даже складки на одежде шевелились при ходьбе! Пройдя мимо камеры, он стал удаляться, пока так же просто и естественно не шагнул в стену. Камера отключилась. На экране вновь возникла обстановка студии, но перед Валиным взором стояло лицо в военной фуражке, так и не проявившееся до состояния священника, но вполне узнаваемо человеческое. Она продолжала слышать голос с экрана, но изображение пропало, заменившись вчерашним воспоминанием.

– Потрясающе!.. – выдохнула ведущая, – неужто возможно…

– Что? Увидеть привидение?

– Ну, увидеть, да… и само их существование…

– Как видите, они существуют, и аналогичных пленок я могу показать вам десятка два.

– А вот такой дилетантский вопрос – если нет вашего материала, то почему привидение все-таки возникает именно в данном месте? Это случайность или есть какая-нибудь, как бы это сказать, «дверь», через которую они проникают в наш мир?

– До конца этот вопрос не изучен. Им занимается наука экзофизика. Но одна «дверь» существует совершенно точно и известна уже много веков. Это зеркало.

– Скажите, вот, принято завешивать зеркала в присутствии покойника. Так, может, наоборот, ему было б проще покинуть через них этот мир?

– Не проще, – «охотник» усмехнулся, – во-первых, в течение девяти дней энергетическое ядро человека… душа или аура, называйте, как хотите, находится в том пространстве, где она отделилась от материальной оболочки. Поэтому завешивать зеркало надо в течение всех девяти дней присутствия его энергетического ядра – оно слишком лакомая подпитка для всех эфирных существ, включая призраков.

– То есть, девять дней открывать зеркала нельзя?

– А вы попробуйте, – «охотник» пожал плечами, – кстати, те, кто спит возле зеркала, становятся раздражительными и нервными, а те, кто много смотрится в него, выглядит старше своих лет – у них оттягивают энергию туда, в зазеркалье. Это научные факты.

– Невероятно!..

– Но самая страшная конструкция – это зеркала, расположенные друг против друга. Оптическая инерция при этом усиливается настолько, что между мирами пробивается настоящий коридор, по которому призраки могут просто путешествовать, как им нравится.

– А какие вообще бывают привидения?

– В настоящее время известно два типа: первый – периодически возникающий в одном и том же месте звук, образ человека или предмета. Обычно они появляются на месте трагических событий, сопровождавшихся сильным выбросом отрицательной энергии. Это, своего рода, фотография события. Разумные духи здесь не участвуют, и контакт с такими привидениями невозможен.

– Контакт?!..

– Конечно, потому что второй тип – это, собственно, дух, наделенный разумом, способный совершать поступки и общаться с наблюдателем, причем, самыми различными способами. Он может не только становиться видимым, но и разговаривать, совершать материальные действия по отношению к людям и предметам. Я считаю, что полтергейст – одна из его разновидностей. Хотя многие ученые считают, что это телекинетическая энергия живых людей – тут вопрос спорный…

Валя почувствовала, как у нее начинает болеть голова, а через минуту она уже не просто болела, а разламывалась на части. Валя пошла за таблеткой, а когда вернулась, то услышала лишь последние слова ведущей:

– Я благодарю нашего гостя за столь фантастический рассказ. Пусть он не обидеться на меня, но многим зрителям все это, тем не менее, покажется мистификацией, наподобие полетов Копперфильда, однако, я думаю, определенные размышления и отклики наша передача вызовет. И в заключение, посмотрите еще несколько сюжетов, снятых Юрием во время его «охоты» в королевском дворце в Гринвиче.

– Там обитает более ста различных привидений… – начал Юрий, но ведущая нетактично перебила его:

– Спасибо большое. Давайте посмотрим киноматериал.

По экрану задвигались фигуры в старинных нарядах, появляясь из тумана и исчезая, но это было уже не интересно – нечто подобное Валя видела сама, причем, не по телевизору.

Голову немного отпустило, но творился в ней полный сумбур. Сначала Валя даже пожалела, что села смотреть эту передачу, но потом все-таки решила, что поступила правильно. По крайней мере, теперь она спокойна за свою психику, так как только гриппом болеют все вместе, а с ума каждый сходит по-своему, и двух совершенно одинаковых симптомов быть просто не может. Перед ней все снова стало четко и ясно, а это как раз то, к чему она всегда стремилась. Значит, существовало вполне реальное привидение, которому, по незнанию, она сама показала дорогу в дом, расставив зеркала так по-дурацки….

Выключив телевизор, Валя осторожно вышла в коридор. Посмотрела в зеркало – никаких пятен на нем не было. Маленькое зеркало по-прежнему лежало на обувной полке поверхностью вниз. На секунду возникло желание испытать судьбу еще раз – взять и снова поставить его, но для этого требовалось, по крайней мере, определить, насколько опасно общение с потусторонней субстанцией. Валя решила не проводить никаких экспериментов, пока не обдумает сложившееся положение; наоборот, она взяла простыню и завесила даже большое зеркало. Прислушалась; прошлась по комнатам. В доме было тихо и пусто. Валя легла на диван, перевернулась на спину и глядя в потолок, задумалась, чье это могло быть привидение – мужчина в военной форме…

Сначала она решила, что это Димин дед. Вроде бы, все сходилось – он построил этот дом и умер в нем, но смущало одно – он умер в восемьдесят с лишним лет, а лицо казалось довольно молодым; других же военных в Диминой семье, насколько она знала, не было.

…Так чей же призрак я видела вчера вечером?.. А надо мне это?.. – она остановила мысль, готовую сорваться в пропасть самых черных фантазий, – теперь я знаю, что выходит он из зеркала, а, значит, надо пользоваться им, как можно, реже, и все. Можно забыть навсегда о вчерашнем дне, и жить спокойно, дожидаясь возвращения Димы…

Но если призрак реально существует, захочет ли он навсегда оставаться в своем зазеркалье или будет искать другую возможность? Это очень серьезный вопрос, потому что пока призрак не причинил мне зла, а если я начну бороться с ним, то неизвестно, как он поведет себя в дальнейшем…

Валя уже хотела снять простыню, но потом решила, что, в первую очередь, должна выспаться после вчерашней сумасшедшей ночи. А, во-вторых, если уж она начала жить в одном доме с призраком, то должна знать, на что он способен, и в том числе понять, как он поведет себя в критической ситуации, когда его не хотят выпускать на свободу.

* * *

Ночь прошла, на редкость, спокойно. Валя уже забыла, когда отдыхала так хорошо, и ни что ее не тревожило, кроме годового отчета, которым она занималась на работе.

В бумагах и цифрах день тоже пролетел совершенно незаметно. Валя ни разу не вспомнила о существе, которое оставила дома, и только вечером, уже переступив порог, вдруг почувствовала, что в доме пусто. Это было не физическое отсутствие кого-то (физически, она и так понимала, что там никого не должно быть), а ощущалось на тонком, подсознательном уровне. Она не могла этого объяснить, но, вроде, даже воздух стал, более разряженным, только не хватало в нем не кислорода, а чего-то другого, нематериального.

Валя бесцельно слонялась по комнатам и не находила ни сил, ни желания заняться чем-нибудь полезным. Она сама себе удивлялась, ведь на столе лежала куча выстиранного белья, а она не могла набраться решимости, чтоб перегладить его. Ей, вообще, ничего не хотелось!.. Тем не менее, через полчаса этой необъяснимой растерянности, усилием воли, она все-таки заставила себя взяться за утюг. Привычные движения и ровная полоска ткани, струившаяся по гладильной доске, помогали сосредоточиться, возвращая мыслям стройность.

Не хватать могло только одного – призрака, который ей удалось запереть в зазеркалье, но она никогда не думала, что он и является самой сущностью дома. Она-то думала, что это некая энергетика, а, оказывается, всем повелевает конкретный человек, умерший много лет назад. Это он пытался выжить ее из дома, а теперь, то ли смирился, то ли просто изменил к ней отношение. А, может, и не изменил, ведь для чего-то же он шлялся по чердаку, пугая ее?.. Тогда она, тем более, должна знать, кто это, и таким образом определить, что ожидает ее в будущем.

Гора белья постепенно уменьшалась, а Валина мысль застыла на месте – как же узнать, чей это призрак?.. Совершенно внезапно она решила, что может догладить и завтра, тем более, в основном, там остались Димины вещи, которые неизвестно когда они потребуются, а вопрос с «соседом», как она назвала призрака, надо решать немедленно, потому что давно наступил вечер – самое, что ни наесть, его время.

Валя выключила утюг и направилась в бабкину комнату – разгадка могла находиться только там, так как остальные помещения она знала прекрасно, и ответа в них не было. Прошлась вдоль стен, разглядывая фотографии; долго изучала дедово лицо на одной из них, запечатлевшей его молоденьким капитаном …нет, это не он… Еще несколько раз обошла комнату, надеясь, что чутье или внешнее вмешательство подтолкнет ее в нужном направлении, но дом оставался мертв, и это стало ее тяготить.

Казалось бы, наоборот, то, что она получила независимость должно радовать, но отсутствие неведомой чужой воли неожиданно вносило в сознание состояние растерянности, отсутствия чего-то привычного и чрезвычайно необходимого. Это, как наркотик, когда умом знаешь, что употреблять его плохо, что без него должно стать лучше, но начинается «ломка», и все доводы летят к черту – начинаешь ощущать, что вопреки здравому смыслу, он тебе просто необходим. …Я привыкну жить без него, – решила Валя твердо, – но все равно я должна знать, кто это…

Подошла к гардеробу и снова достала желтое платье, ведь их очное знакомство началось, именно, с него; покрутила, не снимая с вешалки. Сейчас она не понимала, что же нашла в нем такого привлекательного, да и как его не переделывай, оно всегда останется таким же несуразным и старомодным. …Что же так привлекло меня в прошлый раз?.. Или это было веление «соседа», чтоб вынудить меня создать из зеркал нужную конструкцию?.. Вот, это похоже на правду. Но в таком случае, он мог влиять вообще на все, происходящее в доме, и на наши с Димой отношения, в том числе. Как я не подумала об этом раньше?.. А Дима, наверное, знал о возможностях «соседа», потому и уехал, чтоб самостоятельно принять решение… Это была замечательная гипотеза, разом снимавшая с мужа все обвинения, но не дававшая ответ на главный вопрос – чей это призрак и чего он хочет? Ведь, что б Дима не решил вдали от дома, здесь он снова попадет под чужое влияние, и от него снова ничего не будет зависеть. (Она почему-то была уверена, что, в конечном итоге, никакие простыни на зеркалах не спасут от нового вторжения, поэтому к нему надо готовиться в любом случае).

Оставалось единственное место, где могла крыться разгадка – заклеенный газетами шкаф. Валя осторожно открыла дверцу. Первое, что бросилось в глаза, был пистолет, с которым она позавчера гонялась за призраком. (Воспоминание почему-то не вызвало прошлого страха, а лишь грустную улыбку). Прочее содержимое показалось ей вовсе неинтересным и никак не связанным с ее нынешними проблемами. Старые военные карты, ордена, дневники – все явно принадлежало Диминому деду; шляпки, пуговицы, еще какая-то женская ерунда – это бабкино. Ничего, касающегося «соседа» здесь не было. Значит, проблемы ей предстояло решать самостоятельно, без подсказок извне. Она закрыла шкаф и задумчиво опустилась на диван.

Выход напрашивался только один – …это, действительно, как наркотик, – подумала Валя, – ведь знаю, что делать этого не надо, и в то же время знаю, что сделаю. Если вчера у меня еще оставались сомнения, то сегодня я уже готова решиться, а если подожду до завтра, то и сомнений не останется… типа, приближается время «ломки»…

Она встала и вышла в коридор; остановилась перед зеркалом. Ей показалось, что стоит сдернуть простыню, как из-за стекла хлынет поток чего-то черного и липкого, постепенно заполняя весь дом. Она будет барахтаться в этой жиже, пока не захлебнется окончательно… Это было минутное видение, но тоненький внутренний голосок уже начал умолять не делать глупостей. Тем не менее, она подняла руку, взялась за край простыни… Возможность оставить все, как есть, еще существовала …но мы не обязаны рассматривать все возможности, из которых можно выбрать!..

Валя резко сдернула простыню и… ничего не произошло – увидела только отражение собственного испуганного лица. Отступила на шаг – никаких пятен или клубов тумана, из которых в прошлый раз возникла фигура в военной форме, на стекле не было. Она облегченно перевела дыхание и даже посмела повернуться к зеркалу спиной. И снова ничего не произошло. Вышла из коридора, отнесла простыню к остальному чистому белью и вернулась вновь. Ничего не менялось, за исключением того, что теперь она твердо знала – «сосед» снова здесь. Как ей это удается почувствовать, Валя не могла ни понять, ни оценить, да это было и неважно. Никаких объяснений – просто уверенность, и этого вполне достаточно. Плохо только одно, такое положение вещей нисколько не приближало ее к разгадке, к тому, ради чего, собственно, весь эксперимент и затевался. Валя решила ждать, подумав, что вряд ли он стоял у «двери» – он тоже бродил по каким-то своим лабиринтам.

Она вернулась на диван; взяла книгу, но не могла сосредоточиться, постоянно прислушиваясь, неожиданно вскидывая взгляд, пытаясь застать «соседа» врасплох, но безрезультатно, и это начинало злить. По телевизору шел фильм, но смотреть его было неинтересно, потому что она пропустила начало. Просто, глядя на экран, Валя продолжала думать о «соседе», и поймала себя на мысли, как изменилось ее настроение за последние дни – если раньше она боялась дома и всего, населявшего его, то теперь страстно хотела познакомиться с «соседом»; ее бесило его бездействие!..

Фильм кончился. Она даже не могла сказать, чем именно – просто по экрану быстро побежали титры. Взглянула на часы – пора было спать, а «сосед» так и не появлялся и даже не подавал никаких признаков своего существования. Все еще надеясь, растягивая последние минуты перед отходом ко сну, Валя не спеша, приняла душ, застелила постель, но ничего не происходило. И тогда, в каком-то внезапно подступившем отчаянии, она решительно вышла в коридор, и поставила маленькое зеркало напротив большого; быстро выключила свет; вернувшись в спальню, юркнула под одеяло и как всегда укрылась с головой.

Она думала, что будет долго лежать, ворочаясь с боку на бок, но сама не заметила, как заснула. Переход этот был, тем более, незаметным, что снилось ей практически то же самое, что являла собой окружающая действительность, но с одним небольшим отличием – да, она видела себя в своей комнате, в своей постели, только была не в любимой розовой сорочке, а совершенно голой и без одеяла (оно не сбилось в угол – его просто не существовало).

Попыталась встать, чтоб взять что-нибудь из шкафа, но почувствовала, что не в состоянии этого сделать. Максимум, что она смогла, это перевернуться на живот и схватиться руками за край дивана, однако поднять собственное тело, сил не хватало. Она не чувствовала себя парализованной, потому что могла двигать руками и ногами, могла перемещаться, но только в пределах дивана, как кусочек железа по большому плоскому магниту. Это было совсем не страшно, и напоминало игру, правила которой объяснить ей забыли. Отталкиваясь ногой, она отползла к стене, но та оказалась слишком холодной, и это ей не понравилось; двинулась обратно, изгибаясь всем телом, подтягивая себя вцепившимися в диван руками.

Со стороны ее действия выглядели, наверное, очень забавно, но Валя не думала об этом – она просто терлась о постель, и это доставляло ей удовольствие. Она «заводилась» все сильнее, но никак не могла достичь главного – того, чего ей в эти минуты хотелось больше всего. Она резко перевернулась на спину, глубоко вздохнула и подтянула руки к груди, осторожно лаская соски. В реальной жизни она никогда не занималась ничем подобным, всегда оставляя право ласкать себя мужчине, но сейчас это нисколько не смущало ее – ей хотелось получить все любым способом.

Вдруг Валя почувствовала, что ее придавило к дивану, и теперь она действительно не может пошевелиться. Скосила глаза, но увидела только собственные руки на груди и согнутые в коленях разведенные ноги. Никакого груза не было, хотя она явственно чувствовала его – мягкого, принимающего рельеф ее тела… но ведь ничего не было!.. Дернулась, ощутив толчок, потом второй. Застонала, закусив губу… голова закружилась…

Сначала все было ужасно – вроде, в тебя входит кусок льда, который, как наркоз, постепенно отключает члены, но в самый последний миг она все-таки испытала то наслаждение, к которому стремилась… Да нет!.. Она стремилась не к этому – она даже предположить не могла о существовании подобного счастья!.. Так хорошо ей не было, ни с Димой, ни с другим мальчиком из ее студенческих лет, который когда-то и разбудил в ней женщину. Вале показалось, что ее обволакивает серый туман, который сгущается, становясь почти черным. Наверное, она потеряла сознание, а когда очнулась, никакого тумана не было. В комнате остался лишь полумрак, говоривший о том, что на улице начало светать. Она пошевелилась и почувствовала, что весь низ живота болит, и ей даже трудно сдвинуть ноги, но это казалось такой мелочью, по сравнению с непередаваемым блаженством, которое она испытала во сне. Во сне ли?..

Она с трудом приподнялась на локте, осматривая себя. Скомканная ночная рубашка валялась посреди комнаты (Валя не помнила, когда и зачем сняла ее). Села на постели и увидев на простыне влажные желтоватые пятна выделений, чисто механически отметила, на что они похожи. …Но это же сон!!! Или не сон?.. Она помнила пик наслаждения, который пережила перед тем, как окунуться в туман и потерять сознание – такое не могло присниться. Никакое воображение не могло подсказать того, чего никогда не испытывал ранее!..

Она сидела, согнувшись, обхватив колени руками, и тупо смотрела на желтые пятна. Невероятно, но они существовали. С неприсущим ей безрассудством Валя подумала, что несмотря ни на что, не только готова, но даже желает пережить все еще раз.

Зазвонивший будильник вернул ее к действительности. Она с трудом встала. Ноги дрожали, голова кружилась, и она оперлась о стол, чтоб не потерять равновесие. Боль в животе незаметно прошла. Валя неуклюже поплелась в ванную, с сожалением посмотрев на скомканную рубашку, оставшуюся на полу, и поняла, что не в состоянии наклониться и поднять ее.

Теплый душ возвращал к жизни. Она вспомнила, как начала ласкать себя и вновь несколько раз нежно провела по груди – нет, ночного эффекта не возникало, даже в первом приближении. Выходит, и ее собственной рукой водил вчера кто-то другой. Все это было настолько удивительно, но Вале не хотелось ничего анализировать – возникавшие несуразности и непонятности затмевал краткий миг, единственный, о котором она думала безотрывно, но не могла в точности припомнить ощущения. Осталось только одно воспоминание – более прекрасного в ее жизни еще не было и, возможно, больше никогда не будет.

…Будет!.. Обязательно, будет!!..Я сделаю для этого возможное и невозможное… но если сейчас я не вылезу из ванны, то обязательно опоздаю на работу!..

Валя наскоро вытерлась и оделась. Завтракать времени уже не оставалось, да она и не думала о еде. Все мысли сосредоточились лишь на том, что все должно повториться, иначе жизнь потеряет всяческий смысл.

* * *

Ира с Андреем въехали в Тыргу-Жиу, когда уже стемнело.

Дорогу от Рымнику-Вылчи Ира запомнила плохо. После бессонной ночи и сытного обеда она дремала, лишь изредка открывая глаза, и видела тот же снег, те же горы и напряженное лицо Андрея. Мелькала мысль, что, наверное, зря она втравила его в эту авантюру, доставляя столько ненужных хлопот, но глаза тут же снова закрывались, оставляя в сознании только ровный гул двигателя.

Очнулась она оттого, что стало непривычно тихо. Машина стояла возле прозрачных дверей, к которым вели занесенные снегом порожки. За огромным окном виднелись ряды черных кресел и стойка администратора. Ира решила, что пора взбодриться, но мысли продолжали ворочаться тяжело и лениво, а в глазах появилась резь, словно в них бросили песком.

– Приехали? – спросила она полусонно.

– Приехали, – Андрей сидел, откинувшись на спинку кресла, вытянув руки и склонив голову на грудь. В его пальцах дымилась сигарета с длинным столбиком пепла, который он забыл стряхнуть, – давно по зиме я не устраивал таких ралли.

– Я же говорила, что не надо ехать, – Ира почувствовала себя виноватой, – я же не просила тебя, правда?

– Правда, – он мимолетно коснулся ее руки. Это была даже не ласка, а будто случайность, – это я сам решил, и ты здесь ни при чем, – он затушил сигарету, – ну что, пошли?

Ира так пригрелась, что ей совершенно не хотелось вылезать из теплой машины, снова ощущать на лице морозный воздух и слышать скрип снега под ногами, но ведь машина скоро остынет и перестанет быть теплым и уютным убежищем.

Нехотя она распахнула дверцу и шагнула наружу. Воздух оказался совсем не таким морозным, как она ожидала, и ветра не было, а над головой, в уже черном небе, светились такие яркие звезды, какие бывают только в горах. Андрей вытащил сумки и запер машину. Ира смотрела на название отеля, написанное над входом большими металлическими буквами.

– Там написано «горы»? – спросила она, – прямо, вот так?

– Нет, – Андрей засмеялся, – «GORJ». Это самый маленький, но самый красивый уезд Румынии.

Они вошли в холл. Шаги гулко отдавались в пустой тишине – от этой безжизненности огромного ярко-освещенного помещения, предназначенного для шума и суеты, становилось жутковато. Однако в следующее мгновение все изменилось – скучавшая до этого, девушка-администратор подняла голову, и лицо ее озарилось приветливой улыбкой. Она быстро затараторила по-румынски и вскочила, протягивая руки навстречу Андрею. Он что-то ответил, тоже улыбаясь и тоже протягивая руки, но обняться они не смогли, разделенные толстым стеклом.

Ира остановилась в сторонке, чтоб не мешать беседе, которая, видимо, касалась ее, потому что администратор периодически окидывала Иру оценивающим взглядом. Наконец, они наговорились. Андрей подсунул под стекло паспорта и деньги. (Ира видела это, но не вмешивалась, решив отдать ему свои доллары в номере).

Когда формальности были соблюдены, Андрей обернулся.

– Это Энжела, моя старая подруга. Скажи «добрый вечер». Ей будет приятно.

– А как? – растерялась Ира.

– Buna seara.

– Буна сяра, – повторила она.

Смеясь, Энжела захлопала в ладоши и ответила по слогам:

– Доб-рый ве-чер.

– Это я ее научил, – пояснил Андрей, – пойдем, – подхватив сумки, он направился к лифту.

Номер оказался очень похожим на номер в «Модерне» – одна комната, две кровати, шкаф, кресло со столиком, ванная и туалет. Еще не успев раздеться, Ира протянула Андрею стодолларовую купюру. Он удивленно посмотрел на нее.

– Ирочка, в этой стране ты мой гость. Оставь, они тебе еще пригодятся, – говорил он настолько искренне, что Ира покорно сунула деньги обратно в кошелек, но при этом тоскливо подумала, что опять, в который раз, попадает в зависимость. Почему с ней всегда так? Сначала она полностью зависела от Олега, потом от Димы, теперь, вот, с Андреем происходит то же самое. …Или, может быть, мне это кажется? Сколько женщин просто берут деньги, просто живут в дареных квартирах, ездят на дареных автомобилях, и не чувствуют никакой зависимости… – но она не успела решить, что правильнее.

– Ужинаем в кабаке или закажем сюда? – спросил Андрей.

– Как хочешь, – ответила Ира, хотя сидеть в ресторане ей совершенно не хотелось. После стольких часов проведенных в машине гораздо приятнее было вытянуться на постели, но если Андрей скажет, что надо идти…

– Ну и ладно, тогда остаемся здесь. Я что-то устал. За отпуск отвык колесить по горам на такие расстояния, – Андрей снял телефонную трубку и сказав несколько фраз по-румынски, объявил, – через двадцать минут все будет. Пойду, приму душ.

В ванной зашумела вода, а Ира закурив, подошла к окну. Уже совсем стемнело, и гор не было видно, только редкие огоньки тускло светились в ночи, ничего не освещая вокруг.

…Какой маленький городок, – подумала Ира. За сегодняшний день она побывала в целых трех разных городах и почти не вспоминала Александра Балабана. Ее захватило само путешествие. Вот и теперь она, скорее, думала, каким при свете дня окажется этот Тыргу-Жиу, чем о том, удастся ли отыскать в нем то, зачем она приехала.

Ира даже не заметила, как Андрей вышел из ванной, и вздрогнула, услышав за спиной его голос.

– И что там интересного?

Резко повернулась, оказавшись с ним лицом к лицу. Их разделяли какие-то сантиметры – она чувствовала запах шампуня, видела каждую морщинку на его лице и лопнувший сосудик в правом глазу. От такой неожиданной близости Ира растерялась, потому что обойти его не могла, а оттолкнуть не решалась (да и не хотела), но ведь тогда надо что-то говорить, что-то делать!.. …Но начинать должна не я!.. Нет, не я…

– Чего ты перепугалась? – Андрей засмеялся и сделал шаг, освобождая ей дорогу.

– Я это… от неожиданности, – Ира покраснела, – я тоже пойду, сполоснусь.

– Конечно, – Андрей плюхнулся в кресло, вытянул ноги в смешных потертых шлепанцах и закурил, – хорошо-то как….

Поспешно достав из сумки одежду, Ира исчезла в ванной, а когда появилась вновь, на столике уже стояли два блюда – одно с ветчиной и неизменной брынзой, другое – с горкой маленьких котлеток; с краю притулилась длинная узкая бутылка вина. Да и Андрей, в спортивном костюме с вытянувшимися коленями и шлепанцах, которые умиляли Иру больше всего, выглядел другим – к нему, такому домашнему, надо было еще привыкнуть.

– Что ты так смотришь? – спросил он подозрительно, – кушать подано. Или ты хотела чего-нибудь экзотического?

– Нет-нет, что ты?! Все здорово! – вообще-то, она хотела сказать, что из-за этих вытянутых коленей и шлепанцев он похож… но постеснялась. Это было б слишком откровенно.

После ужина Андрей переполз на кровать и включил телевизор. Шли новости. Ира, естественно, не понимала ни слова, и ей стало скучно. Пока они ели, она мучилась над таким, казалось бы, пустяковым вопросом – стоит ли ей смывать косметику на ночь. С одной стороны, она не хотела, чтоб Андрей видел ее без макияжа (уж она-то знала, сколько проигрывает от этого), но, с другой, когда он увидит ее утром с размазанными глазами и слипшимися ресницами, это будет не намного лучше.

Все-таки она решила умыться, а когда вернулась, он уже спал прямо поверх одеяла, подложив руку под голову. Телевизор продолжал работать, и Ира выключила его.

– Зачем ты это сделала, я же смотрю, – пробормотал Андрей, поворачиваясь на другой бок.

Ира хотела уже включить снова, но поняла, что разговаривал он во сне и никакой телевизор ему не нужен. Остановилась, вглядываясь в его лицо. Когда Андрей бодрствовал, ей казалось неловким рассматривать его, но теперь он был весь в ее власти, и чем дольше она смотрела, тем больше он ей нравился. …Неужто Олег был прав? – подумала она, – в душе я проститутка, только стараюсь это тщательно скрывать… Она заставила себя повернуться к своей постели. Спать абсолютно не хотелось. Она успела выспаться в пути, но и никакого занятия тоже не могла придумать. Покурила и решила ложиться, ведь думать можно и лежа.

Сначала она попыталась разложить по полочкам события последних дней, но эта цепочка не имела логического завершения, и пока невозможно даже представить, каким оно станет. Единственное, что она знала наверняка – к Диме она не вернется. Она не сможет жить с человеком, которому доставляет удовольствие «PONY GIRLS». После того, что она пережила с мужем, это являлось даже не абстрактным унижением женщин, а вполне конкретным отношением к ней лично.

…Надо заново строить свою жизнь… Хотя в чем это может заключаться?.. В смене мужчины?.. Но это самое элементарное – не настолько я стара и непривлекательна… Другое дело, что будет, когда закончится оплата квартиры в Северном?.. В свою-то я вернуться не смогу, потому что взяла деньги за год вперед и все их потратила…

Внутри у нее все сжалось, вроде, должно это произойти уже завтра, а не в обозримом, но достаточно далеком будущем. Думать об этом не хотелось, потому что отсутствие вариантов, из которых можно выбирать, рождает только панику и угнетенность. Перескочив неприятные мысли, она углубляясь в свое прошлое, ища в нем хоть что-то стабильное, и наконец добралась до подходящего момента, но как же давно это было!..

Она тогда закончила восьмой класс. Был не выпускной вечер, а так, «промежуточный финиш», как сказал отец, но праздновали его по-настоящему, почти как десятиклассники. Ира четко помнила свои ощущения, когда вдоволь нагулявшись и нацеловавшись, под утро со страхом возвращалась домой. А ее даже не ругали – яснее слов говорил лежавший на столе пузырек с валидолом… Потом они сидели с матерью на диване, и мать говорила тихо, почти шепча ей на ухо (Ира до сих пор помнила эти слова и все ждала, когда они сбудутся). «…Дочка, ты умная и красивая. Ты обязательно будешь счастлива, только не разменяй себя по мелочам, и умей быть благодарной тем, кто о тебе заботится…» И что же она делала не так? Почему счастье от нее не просто далеко, а с каждым днем становится все дальше?..

Словно снежный ком, обрушились на нее обрывки всех предыдущих мыслей: и Олег, и Дима, и неоплаченная квартира, и работа, которой у нее нет, и эта страна, пребывание в которой, забудется через пару месяцев, ничего не изменив в ее жизни… Ира почувствовала, как подступают слезы, и сдержать их не получится. Уткнувшись в подушку, она заплакала, стараясь делать это тихо, чтоб не разбудить Андрея.

От слез стало легче. …Почему-то всегда так бывает… Может, они уносят из души все плохое, копящееся внутри годами?.. Но почему же тогда они такие чистые и прозрачные?.. – она вытерла глаза уголком простыни, – …как хорошо все-таки, что я умылась!.. Мысль, что хоть что-то в жизни она сделала правильно, успокаивала. Хотя это такая мелочь, по сравнению с остальной неправильностью и несправедливостью!..

Выплакавшись, Ира почувствовала, что все-таки устала за день, и сон постепенно начинает одолевать ее. Она не противилась; закрыла глаза, мысленно сказав себе: – Все будет хорошо. Так говорила мама, а мама всегда права…

Андрей проснулся первым. Он так и проспал всю ночь, не раздеваясь, тем не менее, выспался и чувствовал себя вполне отдохнувшим для того, чтоб продолжать поиски неизвестного Александра Балабана. Ира еще спала. Рука ее свесилась с постели; голова чуть запрокинута; рот приоткрылся, придавая лицу совершенно детское выражение. Андрей направился в ванную, но по дороге остановился, глядя на нее, спящую. Перед ним лежала чужая, незнакомая женщина. Ее лицо не вызывало в нем никаких эмоций.

…И ради нее я делаю то, что грозит поломать мою собственную карьеру? Почему?.. Даже самому себе он не мог объяснить этого. Он же всегда четко мотивировал свои поступки, но с того дня, когда странное, необъяснимое желание заставило его подойти и познакомиться с этой девушкой, все в жизни изменилось, утратив рациональное начало; превратившись в череду нелепостей и сумасбродств – начиная с того, что он сам пригласил ее в Румынию, и кончая этой безумной поездкой в Тыргу-Жиу. Что здесь можно отыскать? Какие друзья могут им помочь?.. Да, у него предостаточно знакомых для походов по ресторанам, поездок в горы и на море, но Андрей прекрасно помнил, чем заканчивались все их встречи, когда в стране правил Чаушеску – даже не дожидаясь, пока он уйдет, самые лучшие друзья без стеснения звонили в службу безопасности и докладывали, о чем они говорили с русским.

Когда он первый раз случайно услышал подобный отчет, то несколько дней пребывал в шоке. Хотя он не вел никакой анти-румынской пропаганды, и ему нечего было скрывать, сам факт того, с какой легкостью здесь сдают своих, надолго отбил охоту откровенного общения с этой нацией. А теперь он хочет, чтоб они полезли в архивы и искали там какого-то офицера, полвека назад погибшего в России?.. Да они трижды выяснят, зачем это нужно и насколько это законно, а потом все-таки решат (даже если им за это ничего не будет), что лучше никуда не соваться…

Андрей вздохнул, глядя на Иру, и продолжил путь в ванную. Как бы там ни было, но бросить все на середине, он уже не мог – какое-то завершение у этой истории должно быть.

Когда Андрей вернулся, Ира уже проснулась, но еще лежала, оглядывая номер, словно вспоминая, где находится.

– Доброе утро, – она улыбнулась, – ты вчера заснул, и я не стала тебя тревожить.

– Правильно сделала. Вчера я вымотался полностью, – он подошел к окну и отдернул тяжелую коричневую штору. На улице совсем рассвело, и перед гостиницей суетились люди, а рядом с его машиной появились еще три.

– Не поворачивайся, я оденусь, – попросила Ира.

– Без проблем, – Андрей еще ближе придвинулся к стеклу и подумал: …Сколько же в мире условностей, из-за которых возникает столько неудобств!..

Потом они позавтракали в полупустом ресторане, ставшими привычными для Иры, ветчиной и брынзой. Главное, что ее радовало – был кофе. Она вдруг сообразила, что вчера не пила его целый день – так, может, от этого ее ночная депрессия и слезливость? Это хорошее объяснение. Все дело, оказывается, в физическом состоянии, а не в психологическом.

– И что мы будем делать? – спросила Ира, когда они вернулись в номер и уселись в кресла.

– Звонить, – Андрей подумал, что у него, максимум, два дня, чтоб вернуться в Бухарест, иначе в понедельник его начнут разыскивать, и, не дай бог, свяжутся с Брашовом.

На первые звонки никто не ответил. Ира видела, как Андрей, с минуту подержав трубку, нажимал на рычаг, и начинал снова листать записную книжку.

– Нет никого? – она сочувственно вздохнула.

– Народ трудится. Они с шести утра начинают, зато к обеду рабочий день уже заканчивается. Но будем пытаться дальше.

На четвертом звонке Андрею повезло. Разговаривал он весело, и среди потока непонятных слов Ира уловила имя «Лючия». Сначала ее задел его изменившейся тон, но потом она решила, что все правильно, ведь у него своя жизнь, не имеющая к ней никакого отношения (и иметь, скорее всего, не будет).

– Так, – Андрей наконец положил трубку, – объявилась Лючия – моя малышка Лючия. Сегодня познакомишься. Значит, весь народ после обеда собирается к Нику на сabana.

– Куда?.. На кабанов?..

– Не на кабанов, хотя, наверное, они там водятся. Cabana – это, как бы тебе объяснить… в горах стоит двухэтажный дом. Живут там муж с женой. Эдакая частная гостиница посреди леса. Так вот, хозяин одной из них – наш друг, Нику. Мы у него все время отдыхаем. Часть нашей компании ушла туда вчера, а остальные двигаются сегодня. Вот, с ними мы и поедем.

– А я что там буду делать?

– Ты?.. Не знаю пока, но там соберутся все мои друзья – вместе будем думать.

– Как скажешь.

– Скажу я так, – Андрей посмотрел на часы, – у нас три часа свободного времени. Как бы нам его убить?..

Ира подумала, что его уже больше волнуют не ее проблемы, а встреча с друзьями, и никто ни о чем там думать не будет.

– Идти здесь особо некуда, это не Брашов, – продолжал Андрей, – телевизор днем не работает…

– Тогда расскажи что-нибудь, – Ира почувствовала себя одиноко, то ли от существования Лючии, то ли оттого, что идти здесь некуда, и она просто заперта в клетке с абсолютно не интересующимся ею человеком.

– Давай, я тебе пока расскажу, с кем мы будем проводить время на cabana. Во-первых, Виолетта и ее муж Джорджи. Он – врач. Трудоголик и немного зануда, поэтому не обращай на него внимания; она – единственный в городе переводчик с русского. Закончила Бухарестский университет. На переговоры я всегда вызываю ее, ведь на заводе я ж прикидываюсь, что румынским не владею вообще – так можно узнать много интересного. Так вот, Виолетте тридцать пять лет; дама серьезная, но когда выпьет, может превратиться в ужасно стервозную сучку. Дальше Нику – хозяин cabana, и его жена Оана. Он классный, совершенно безотказный парень, а она… короче, странная немного. Но не бойся, она появится только ближе к ночи, потому как всегда при хозяйстве. Потом Хори – бывший гандболист. Игрок национальной сборной, чемпион Европы. Эдакий румынский медведь с во-от такой лапищей. Живет в Бухаресте, но родом отсюда. У него здесь родители остались, брат младший… Ну, и, конечно, Лючия. Любительница русских сигарет… а, вообще, она хорошая девочка – студентка; заканчивает мединститут. Виолетта с Джорджи уже там, а мы поедем с Хори и Лючией.

Ире стало страшно всех этих людей, с которыми она даже не сможет нормально общаться, за исключением Виолетты, которая «стервозная сучка», и неизвестно, как к ней отнесется, но другого выхода все равно не оставалось.

Ровно в два, когда Андрей уже устал рассказывать о Румынии, а Ира устала его слушать, в дверь постучали. Андрей открыл, не спрашивая, и Ира увидела невысокую девушку в коротенькой куртке. Ее черные вьющиеся волосы ниспадали на плечи. Лючия повисла у Андрея на шее. Потом они целовались долго и страстно, а Ира смотрела и завидовала, несмотря на то, что знала – все это временно, и закончится, едва Андрей покинет страну. Но у нее-то не было и такой кратковременной радости.

Потом Андрей познакомил их. Ира не знала, как ее представили, но, ни во взгляде, ни в поведении Лючии не заметила духа соперничества. Скорее всего, он назвал ее сестрой. Гостья даже не стала проходить в номер. Андрей с Ирой быстро оделись, и все вместе вышли на улицу. Лючия достала из кармана ключи и направилась к ярко-красной машине, у которой багажник и капот имели почти одинаковый угол наклона, и поэтому она напоминала сказочного Тяни-Толкая.

– Сейчас покатаешься на чуде румынского автомобилестроения, называемом «Dacia».

– В Бухаресте не ездят, а здесь ездят? – удивилась Ира.

– Здесь снег – дело привычное, поэтому у людей нормальные гаражи. К тому же, здесь есть горные спасатели – они дороги чистят.

Машина тронулась почти бесшумно, а посадка у нее оказалась такой низкой, что Ире через окно казалось, будто она скользит днищем по снегу. Андрей с Лючией беседовали, сидя на переднем сиденье, а она сзади смотрела в окно и чувствовала себя лишней.

Машина долго плутала среди частных домиков, совершенно не похожих на то, что Ира видела в Брашове – обычные одноэтажные строения под металлическими и шиферными крышами, каких полно в каждом российском городе. Наконец, Лючия остановилась перед открытым гаражом, в котором стояло некое подобие джипа, а около него суетился широкоплечий мужчина в канареечно-желтой куртке. Ира догадалась, что это и есть Хори.

Здесь они поменяли машины, загнав «Dacia» в гараж. Хори сел за руль, остальные в салон, представлявший собой два мягких диванчика вдоль бортов.

– Местный джип «ARO», – пояснил Андрей, – неказисто, но в горы лазает, к тому ж дизель.

«ARO» медленно двинулся в том направлении, где заканчивался город и начинались горы. Двигатель ревел так, что разговаривать стало практически невозможно, тем более, Андрей с Лючией сидели с одной стороны, а Ира – с другой. Через затянутые пестрыми шторками окна даже смотреть на улицу было неудобно, и она откровенно скучала. Сдвинувшись в самый дальний угол, откинула голову и закрыла глаза, правда, получилось не совсем удобно, так как машину трясло, и Ира все время билась головой о стойку. Пришлось снова принять вертикальное положение.

– Нам долго ехать? – спросила она, и Андрей красноречиво показал три пальца.

Минут через двадцать трясти стало меньше. Ира выглянула наружу, чуть отодвинув штору. Город кончился. Они ползли в гору по укатанной снежной колее среди огромных, припорошенных снегом сосен. Ира снова закрыла глаза, но сосны не исчезли – они продолжались перед ее мысленным взором; вздрагивали в такт толчкам машины; иногда расступались, образуя полянки, а иногда, наоборот, вытягивали свои мохнатые лапы над самой дорогой. Ира не знала, так ли все это выглядело в реальности, но этот придуманный мир ее вполне устраивал. Она стала фантазировать дальше, загадывая появление животных или изменение ландшафта, и все получалось – то медведь высовывал морду из-за сугроба, то лиса оранжевой молнией перелетала дорогу. Ее так увлекла игра, что и рев двигателя казался не таким ужасным, а сам салон не таким уж неудобным.

Ира почувствовала, что машина пошла значительно медленнее, а мотор ревел даже громче, чем прежде. С неохотой прервав свои видения, снова сдвинула штору, и сначала не поняла, что произошло – ей показалось, будто они провалились в сугроб, и буксуя, с трудом выкарабкиваются из него, а это снег облепил окна и крупными хлопьями продолжал нестись навстречу, подгоняемый ветром. Ира посмотрела назад. Колея, образуемая широкими колесами, тут же исчезала. Усилился ветер, кружа снежные облака так, что в нескольких метрах разглядеть сосны стало совершенно невозможно. Ира привстала, выглянув в лобовое стекло – впереди была такая же белая стена, и еще рука, сжимавшая руль, и мощное ярко-желтое плечо. Она почувствовала себя букашкой в спичечной коробке, которую гонит ветром по пыльной дороге. Андрей с Лючией дремали, склонив головы друг к другу, и держась за руки. Ире было жаль разрушать их идиллию, но она-то больше других знала, что такое горы и к чему приводит подобное безрассудство. Осторожно тронула Андрея за руку и тот мгновенно открыл глаза. Огляделся, спросонья спросил что-то по-румынски.

– Куда мы едем? – Ира указала вперед, – там же ничего не видно. А если улетим вниз?

Проснулась и Лючия. Похоже, она сразу поняла суть дела, потому что перегнувшись к водителю, стала ему что-то быстро говорить. Тот отвечал односложно, не отрываясь от дороги, которая перестала существовать вовсе. Андрей тоже вступил в разговор, только Ира, как дура, прислушивалась к незнакомым словам, пытаясь по интонации догадаться, о чем идет речь.

– Хори говорит, что самый опасный участок мы успели проскочить до пурги. Здесь дорога достаточно широкая, и он ее хорошо знает. А если остановимся, то нас просто заметет.

– А далеко еще осталось?

– Хори говорит, километра четыре.

Рев двигателя становился надсадным. Машина буксовала, но дорывшись до дороги, прыгала вперед, и вновь вгрызалась в снег четырьмя ведущими колесами.

Прошло полчаса. Все молчали. Машина в очередной раз дернулась, и вдруг раздался скрежет – она осела, и сразу стало тихо. Только за кабиной противно выл ветер. Все растерянно глядели друг на друга, не зная, что предпринять – никто не ожидал такого исхода увеселительной прогулки. Хори обернулся и что-то сказал. Ира видела его растерянное, но вовсе не испуганное лицо. Лючия ответила ему, а Ира лишь молча наблюдала, как джип превращается в огромный снежный ком.

– Надо идти, – произнес Андрей по-русски, – Хори говорит, осталось метров пятьсот.

– Надо, – согласилась Ира. Она скептически подумала о своих сапожках, потом взглянула на ботинки Андрея, и усмехнулась. Он понял ее взгляд.

– Ничего, там отогреемся. Нику, наверное, уже натопил камины, – согнувшись, он прошел к выходу, ведя за собой Лючию. Распахнул дверь, и сразу в салон ворвался снежный вихрь – хорошо хоть мороза не было!.. Ира спрыгнула вслед за ними и провалилась выше колен. Впереди, метрах в трех маячил силуэт Хори. Лючия хотела уцепиться за Андрея, но тот подтолкнул вперед обеих девушек, и они двинулись, не поднимая ног, словно ввинчиваясь в рыхлый снег всем телом.

Огромный Хори шел впереди, держа Иру за руку, и, как бульдозер, расчищая путь. За таким тараном идти было сравнительно легко, только снег набивался в сапоги, в рукава, за шиворот. От этого сначала становилось сначала мокро, потом холодно, но, в конце концов, Ира перестала реагировать на эти мелочи, видя лишь широкую желтую спину и стараясь ступать след в след. Почувствовала, что кто-то сзади ловит ее руку. Обернулась, и только по куртке узнала Лючию. Снег на ее волосах не таял, и только глаза и рот, из которого вырывалось тяжелое дыхание, выделялись на белой маске лица. Андрей двигал ее перед собой, как неподъемный груз. Ира протянула руку; Лючия схватилась за нее, и Ира потащила ее, облегчая задачу Андрею. (Когда-то ее также таскали почти на себе, но второй сезон она уже ходила на равных с мужчинами).

Хори, напоминавший движущийся сугроб, обернулся. Что-то крикнул, но ветер снес его слова, и до тех, кто мог бы их понять, они не долетели. Однако Ира насторожилась – вдруг он предупреждал об опасности. Она усиленно вглядывалась в снежную круговерть, и ей стало казаться, что впереди что-то есть, хотя это мог быть и обман зрения.

Сделав еще десяток шагов, Хори остановился. Ира буквально ткнулась в него; протянула освободившуюся руку и почувствовала, что уперлась в стену. Хори пошел вдоль нее на ощупь, остальные за ним. Метров через пять он нащупал дверь и с трудом приоткрыл ее.

Тепло обожгло руки, и снежная корка мгновенно стала сползать с лица. Ира увидела огромный холл с грубыми деревянными стульями; на полу медвежья шкура; по стенам, среди тусклых лампочек, сделанных в форме свечей, висело несколько звериных голов, а в углу, выложенный темно-коричневыми изразцами, пылал камин, отбрасывая блики гораздо более яркие, чем свет лампочек. Напротив входа уходила на второй этаж широкая деревянная лестница…

– Ир, очнись, – услышала она голос Андрея.

Обернулась. Оказывается, все уже сбросили куртки и обувь, оставив у двери огромную лужу, и только тогда сверху раздались шаги. На лестнице появились люди, которые бросились обнимать вновь прибывших, смеялись и что-то выкрикивали, а Ира в это время стояла в сторонке, пытаясь стащить сапоги. Наконец, ей это удалось. Она стояла, шевеля пальцами ног в мокрых колготках, и думала, что высохнет не раньше завтрашнего утра.

Когда первый взрыв восторга, и у встречающих, и у гостей прошел, Андрей, видимо, вспомнил и о ней, потому что все замолчали, уставив на Иру четыре пары глаз. Безоружно улыбнувшись, она развела руками, показывая, что все равно ничего не может им сказать, но тут высокая худая блондинка с густо подведенными глазами протянула руку и произнесла на чистом русском языке:

– Здравствуйте. Будьте, как дома, милости просим. Я правильно говорю? – и улыбнулась. Ира машинально пожала протянутую руку, а остальные дружно рассмеялись, – меня зовут Виолетта. Я – переводчица. Мы с Андреем работаем вместе…

После этой фразы Ира поняла, что все-таки при желании распознать иностранку в Виолетте можно – несмотря на совершенно правильное произношение и построение фраз, говорила она как-то замедленно, подбирая слова.

– Причем, единственная нормальная переводчица в Тыргу-Жиу, – подхватил Андрей.

– Ты преувеличиваешь, – Виолетта погрозила пальцем.

Потом Ира познакомилась с хозяином – Нику, которому на вид оказалось не больше тридцати. Коренастый, с обветренным лицом и черными, как у цыгана волосами. Он тут же начал что-то быстро объяснять, и Ире оставалось лишь глупо улыбаться и хлопать глазами, пока на помощь не пришла Виолетта.

– Нику говорит, что для каждого уже приготовлена комната. Там тепло и уютно. Можно пойти переодеться, а потом он всех приглашает к столу.

– Мне не во что переодеться, – Ира вздохнула, – мои вещи остались в машине у Андрея.

На секунду Виолетта задумалась, потом взяла ее за руку.

– Пойдем. Сейчас что-нибудь придумаем.

На втором этаже по обе стороны коридора располагались одинаковые деревянные двери. Виолетта открыла одну из них, и они оказались в комнате. У стены стояла деревянная кровать; рядом стол, стул; окно, заметенное снегом (поэтому, вне зависимости от времени суток, в комнате постоянно царил полумрак), и еще здесь было не просто жарко, а даже душно.

– Я пойду, принесу тебе какую-нибудь одежду, хорошо? – сказала Виолетта.

– Спасибо.

Дверь закрылась, и Ира осталась одна. Она не могла сказать, нравится ей здесь или нет. Все происходило настолько быстро и неожиданно, что она не успела осмыслить свои ощущения. В коридоре раздавались взрывы хохота, гортанные выкрики и топот, словно кто-то бегал взад-вперед. Ира со страхом подумала, что, наверное, зря сюда приехала. Андрей, как она поняла, будет заниматься Лючией. Виолетта?.. Ей она тоже, в принципе, совершенно не нужна, но теперь, запертая пургой, она все равно не могла никуда уйти отсюда.

Мокрая одежда прилипла к телу. Ире показалось, что от нее начинает подниматься пар, но Виолетта все-таки появилась минут, когда беготня и шум в коридоре уже стали стихать; посмотрела на Иру и воскликнула в ужасе:

– Снимай все немедленно! Ты что, хочешь получить… как это… женскую болезнь? – она бросила на кровать ворох одежды.

Ира несколько минут ждала, что Виолетта даст ей возможность переодеться, но та и не думала выходить.

– Ты куришь? – она уселась на стул, и тут же по комнате пополз кислый запах дрянных румынских сигарет.

– Курю, – Ира поняла, что здесь действуют какие-то другие правила приличия, и отвернувшись к окну, быстро разделась.

– А что у тебя с Андреем? – поинтересовалась Виолетта.

– Смотря, что ты хочешь знать? – Ира усмехнулась. Она догадывалась, что этот вопрос обязательно будет задан (да и момент выбран удачный – когда она стоит голая с трусами в руках), – пусть Лючия не беспокоится, отношения у нас деловые.

– Бизнес?

– Можно сказать, что бизнес, – Ира повернулась к Виолетте лицом, уже облаченная в широкие плащевые штаны и клетчатую рубаху, – ну, как?

– Хорошо. Вы с Оаной почти одинаковые. Пойдем, все ждут нас, – Виолетта потушила окурок и сложила в пакет мокрую Ирину одежду, – отдам посушить.

Они вышли в коридор. Ира по привычке ощупала дверь, в поисках замка.

– Здесь не закрываются – не от кого, – засмеялась Виолетта. Спускаясь вниз, они услышали громкую музыку, – иди, я сейчас.

Ира направилась к двери, на которую сначала не обратила внимания. Вошла и застыла на пороге, не поняв, куда попала – по всему помещению, как на дискотеке, метались разноцветные блики, отраженные в зеркальных вращающихся шарах. Еще через минуту слева она разглядела настоящую стойку с круглыми длинноногими табуретами и стенку с множеством бутылок. За сдвинутыми вместе столиками сидели люди. Она не сразу узнала их в другой одежде и сверкании огней, зато они узнали ее сразу.

– Здравствуй, Ира! – встретил ее разноголосый хор. (Видимо, Андрей успел отрепетировать приветствие).

Она вспомнила единственное слово, которое выучила сегодня утром, и громко сказала:

– Buna ziua.

Застолье взорвалось аплодисментами и дружными выкриками; все вскочили, задвигали стульями, освобождая ей место. Ира, покрасневшая от собственной смелости и довольная тем, как к этому отнеслись, уверенно пошла навстречу.

Однако внимания к ее персоне хватило лишь минут на пятнадцать, потом все увлеклись своими разговорами. Андрей с Лючией сидели на другом конце стола, поэтому она даже не могла спросить, о чем все они говорят и над чем смеются. Ей тоже налили рюмку, но тост, переводить не стали. Обидевшись, Ира не стала пить, а только отщипывала руками (как и все остальные) кусочки брынзы и жевала их с отсутствующим видом. Сидевший рядом Хори, иногда искоса поглядывал на нее, но он-то даже при всем желании не мог ей ничего сказать, а по другую сторону, судя по описанию Андрея, сидел молчаливый Джорджи – «зануда и трудоголик».

Наконец, вернулась Виолетта, причем, не одна – следом за ней шла красивая женщина с распущенными черными волосами, перехваченными красной лентой. В руках у нее был поднос с большими ломтями странного желтоватого хлеба. Далее шел Нику, несший целое блюдо ароматного дымящегося мяса. Потеснив мужа, Виолетта устроилась рядом с Ирой.

– Извини. Я помогала Оане. Тебе было не скучно?

– Не знаю. Все как-то ново… Жаль, я не знаю румынского.

– Он совсем не трудный, – Виолетта засмеялась, – гораздо легче русского.

Хори с приходом Виолетты тоже оживился.

– Хори спрашивает, пила ли ты когда-нибудь цуйку? – перевела Виолетта.

– Пила… в Бухаресте.

– О, Бухарест!.. Такой, как у Нику, там нет!.. Почему ты не выпила? – Виолетта коснулась Ириной рюмки.

– У нас не принято пить, когда не знаешь, за что.

Виолетта посмотрела на Андрея, и что-то выговорила ему по-румынски. Тот рассмеялся и поднял руки вверх.

– Я сказала ему, что он хам, – пояснила она Ире, – все пьют за то, что вам удалось пройти через пургу, и вы все-таки оказались здесь.

Цуйка, действительно, оказалась совсем не такой, как они пробовали с Димой – густая, маслянистая, она обволакивала горло, но потом обжигала желудок и ударяла в голову.

– Ну, как? – спросила Виолетта. Хори тоже наблюдал за Ирой с интересом.

Ира несколько раз схватила воздух и поспешно сунула рот несколько стручков фасоли.

– Крепко, – она перевела дыхание, – а чего-нибудь полегче у вас нет? – она выразительно посмотрела на бар, – там, например.

Виолетта перевела ее слова Хори, и они оба расхохотались.

– Это… как это сказать, муляж. Они пустые. Откуда здесь такие напитки? Это для красоты. Ты, главное, ешь, и все будет хорошо. Это мясо – козлятина. Нику специально зарезал козу для нашего приезда. У него много коз.

– Прямо здесь?

– Конечно. А чем же, по-твоему, они питаются? Они в город не ездят. У них свое мясо, свои овощи, своя цуйка.

– А что это за хлеб?

– Это не хлеб, это – мамалыга. Нас ведь весь мир зовет «мамалыжниками». Попробуй, пока горячая. Когда остынет, ее есть невозможно. Ешь.

После цуйки Ира почувствовала себя более уверенно и с удовольствием вгрызлась в кусок сочного мяса. Ее нисколько не смущало, что жир течет по рукам, что за столом нет салфеток – так ели все, и это было весело.

Виолетта, действительно, оказалась классной переводчицей – она так незаметно умудрялась переводить ключевые фразы, что успевала держать Иру в курсе всех разговоров, и при этом, есть, пить и общаться с остальными. Делалось это так ненавязчиво, что после третьей рюмки Ире, внимательно слушавшей чужой язык и постепенно привыкавшей к его звучанию, стало казаться, что она уже все понимает сама. Она даже стала спрашивать значения отдельных слов и пыталась, пусть односложно, но участвовать в общей беседе. Всем это очень импонировало, и постепенно внимание опять переместилось на нее. Вот тут Виолетте пришлось сложнее, потому что Ира начала рассказывать про Алтай, про пещеры, и, наконец, перешла на анекдоты.

Нику сменил кассету на более танцевальную и ушел. Джорджи тут же увлек танцевать Виолетту, Андрей – Лючию. Ира осталась в компании Хори и Оаны, и тут же поняла, что явно погорячилась со своим пониманием языка. Хори начал что-то говорить, и поскольку тон был очень доброжелательный, даже нежный, она периодически кивала, не имея ни малейшего представления, о чем идет речь; и смотрела при этом на сидевшую напротив Оану. Ира сама не понимала, что ее так привлекает в ней. Наверное, глаза – такие черные, будто радужная оболочка отсутствовала вовсе, а остался только один огромный зрачок. За весь вечер эти глаза ни разу не улыбнулись (вместе со всеми смеялись губы, а глаза оставались печальными и задумчивыми).

…Наверное, она очень устает одна с таким огромным хозяйством, – подумала Ира, – ей бы сейчас поспать, а она вынуждена сидеть с гостями, – улыбнулась ей и слегка прикрыла глаза, желая показать, как понимает хозяйку. Уголки губ Оаны чуть поднялись, потом она резко показала пальцем сначала на Иру, потом на себя. Ира не поняла этого жеста. Она хотела переспросить (наверное, тоже жестом), но Хори взял Иру за руку и продолжая что-то рассказывать, повел танцевать.

Сделав несколько шагов, Ира оглянулась. Оана сидела одна, подперев голову рукой, и задумчиво смотрела ей вслед. Ире показалось, что по этому взгляду протягивается тоненькая, но прочная нить. Нет, это не нить, это – луч, по которому из тебя будто что-то уходит. Зато потом… потом… не можешь оторваться, и хочется еще и еще… Чего «еще»? Отдавать то, что уходит?.. Ира поспешно отвернулась и спряталась за широкую спину Хори.

Танцевали они слишком медленно. Ира склонила голову на широкую грудь Хори и смотрела, как медленно переступают его ноги в высоких горных ботинках; казалось, если он топнет чуть сильнее, то все строение закачается и начнет рассыпаться.

Тут Ира поймала себя на мысли, что хочет снова заглянуть в глаза Оане – это, как прыжок в прорубь, когда тебя обжигает, а потом заскакиваешь в натопленную баню, и чувствуешь себя родившейся заново. Подняла голову, но за столом уже никого не было, зато почувствовала, как руки Хори сильнее сжали ее плечи. Повернула голову – он, ласково улыбаясь, смотрел на нее сверху вниз. Все уже вернулись к столу, только они вдвоем продолжали топтаться посреди зала.

– Виолетта, – сказала Ира, когда Хори, наконец, вернул ее на место, – скажи Хори спасибо, и еще – мне очень понравилось с ним танцевать. (Это было не совсем правдой, но она поняла, что должна оказывать ответные знаки внимания, иначе останется в полной изоляции, учитывая, что Андрей исчез вместе с Лючией).

Виолетта перевела. Хори улыбнулся и погладил ее руку.

– Учи язык, – сказала Виолетта, – «спасибо» – «mulzumesc».

Ира постаралась запомнить это длинное слово, ведь пользоваться им можно постоянно.

Снова выпили, и так как все устали за день, веселье пошло на убыль. …И зачем, собственно, я сюда приехала? – подумала Ира, – кто мне будет здесь помогать, если даже Андрей занимается своей любовью?.. Попьем, поедим еще денек, и поедем обратно… А что делать? Рассказать все Виолетте?.. Это вариант – может, ее заинтересует судьба соотечественника… но все-таки неплохо бы сначала переговорить с Андреем. Он же обещал помочь. Он не Дима, он не может меня бросить…

Снова наполнили рюмки, но пить уже не хотелось. В голове и так шумело, однако Хори предложил тост за русскую гостью, и отказаться стало невозможно. Ира почувствовала, что от духоты и такого крепкого напитка ей сейчас станет дурно.

– Я выйду на улицу, – прошептала она Виолетте на ухо.

– Почему?

– Что-то меня мутит.

– Тебя проводить?

– Нет-нет, – поспешно воскликнула Ира – помня ее бесцеремонность, она подумала: …Не хватало еще, чтоб она стояла и смотрела, как я блюю!.. Ира нетвердо встала (Хори попытался подняться следом, но Виолетта удержала его); вышла в холл. Камин почти догорел, потому что никто не следил за ним. С трудом приоткрыла дверь на улицу, и сразу в лицо ударил свежий холодный воздух. Ира с жадностью вдохнула его – это было как раз то, чего ей сейчас не хватало. Высунулась наружу и дышала-дышала…

Ветер стих, и снег падал почти отвесно – падал так густо, что, казалось, вокруг нет ничего, кроме бесконечной череды белых хлопьев.

– Тебе надо помогать? – услышала она голос сзади.

– Нет, спасибо. Мне лучше, – вдруг Ира поняла, что голос не принадлежал Виолетте; обернулась – перед ней стояла Оана.

– Ты приехала, чтобы я тебе помогать, – произнесла она без вопросительных интонаций.

– Ты говоришь по-русски? – удивилась Ира.

– Я учила в школе.

– А разве у вас в школах учат русский?

– Раньше учили. Давно. Когда был СССР и Социалистическая Республика Румыния. Теперь нет… так чего ты хочешь от меня?

– От тебя?!.. Я не знаю, чего хочу от тебя, – Ира смотрела в глаза Оаны и не могла оторваться. Связующие нити становились все толще и прочнее, превращаясь в канаты, а хмель начал быстро выветриваться из головы.

– Хорошо, – сказала Оана, – ты рассказывать все мне завтра, – на ее лице появилась улыбка, и канаты, вроде, сразу ослабли, но не лопнули совсем – как хороший кучер, она на какое-то время дала лошади иллюзию свободы.

Оана повернулась и пошла под лестницу, где имелась еще одна дверь, которая вела в подсобные помещения. Ира осталась в одиночестве, приходя в себя. Фраза Андрея, что Оана «странная», ее больше не удивляла.

Озадаченная, она вернулась в бар. Виолетта с Джорджи беседовали у стойки; вновь появившиеся Андрей с Лючией сидели у стола, обнявшись, и ворковали, влюблено глядя друг на друга; Нику, не спеша, убирал грязную посуду, оставляя только рюмки и брынзу. Ира остановилась, не зная, к какой компании присоединиться, но Андрей сам махнул рукой, и она подошла. Села рядом.

– Как тебе здесь? Нравится?

– Нравится… – так как Лючия все равно не понимала по-русски, а Виолетта была далеко, Ира спросила открытым текстом, – Андрей, кто такая Оана?.. Кроме того, что жена Нику.

– А что случилось?

– Ничего, но, оказывается, она неплохо говорит по-русски.

– Да? Первый раз слышу.

– Но не это главное. Она сказала, что может мне помочь и что я приехала, именно, к ней.

– Возможно, – лицо Андрея сделалось серьезным, – о ней тут говорят разное…

Лючия недовольно поджала губы, видя, что они так долго разговаривают, ничего ей не объясняя. Заметив это, Андрей поцеловал ее в щеку, крепче прижал к себе и, как бы между прочим, закончил:

– Ир, я потом тебе расскажу. Не волнуйся, все хорошо.

Ира закурила и отошла, чтоб не мешать влюбленным; раздвинула на окне шторы. Сугроб лежал примерно на треть выше основания рамы. Такого количества снега она никогда не видела (слава богу, тот хоть почти перестал падать!). Тучи незаметно рассеялись. Над горами висела холодная стальная луна, и множество ярких, совсем не таких, какими видятся снизу, звезд. Деревья в матовом свете превратились в снежные холмы… Потрясающе красивое зрелище, но мертвое, и потому зловещее.

И вдруг Ира увидела человека! Сначала она подумала, что это галлюцинация. Потерла глаза, но видение не исчезло – человек двигался прямо к дому. На нем был оранжевый комбинезон, который даже при таком освещении оставался ярким, и такая же шапочка. Шел он медленно, потому что лыжи утопали в рыхлом снегу, палки проваливались, и ему приходилось сгибаться при каждом шаге; а за ним тянулся глубокий след.

– Там кто-то есть!.. – воскликнула она, оборачиваясь.

Все посмотрели в ее сторону. Виолетта вскочила со своего табурета быстрее, чем Андрей оторвался от Лючии, и тоже выглянула в окно. Из всей ее фразы Ира уловила только имя – «Штефан», зато все сразу оживились. Даже Лючия захлопала в ладоши, а Нику оставил стопу тарелок и быстро направился встречать гостя.

– Кто это? – осторожно поинтересовалась Ира.

– Сейчас увидишь, – ответила Виолетта, – и если не влюбишься, значит, ты не женщина.

Заслышав стук лыж, все кинулись в холл, а Ира осталась, потому что не знала никакого Штефана, и его появление для нее абсолютно ничего не значило. Она присела у бара, ожидая, пока появится загадочный Штефан – из чувства противоречия, у нее уже заранее возникло к нему негативное отношение.

Сидела она довольно долго, слушая голоса из-за стенки. Ей даже надоело ждать, и окончательно потеряв интерес к новому гостю, Ира мысленно вернулась к словам Оаны, но тут вся компания наконец-то ввалилась в бар. В первый момент Иру поразило то, что Штефан, в отличие от большинства румын, которых она видела, оказался блондином с длинными волосами и суровым лицом викинга, как говорят, «вытесанным из камня». Он шел впереди, как король, а свита суетилась чуть сзади; остановившись в шаге от Иры, он что-то спросил Виолетту; та ответила, проговаривая каждый звук:

– З-д-р-а-в-с-т-в-у-й.

– Здравствуй, – повторил Штефан без труда и улыбнулся.

Ира ответила уже заученным румынским приветствием. Штефан прижал руку к груди, демонстрируя восхищение. Нет, ей однозначно не нравился этот позер, и она решила: …Если все женщины сходят по нему с ума, значит, я просто ни фига не понимаю в мужчинах…

Нику принес новую бутыль цуйки, новое блюдо с брынзой, и все вернулись к столу.

– А Хори и Оана где? – спросила Ира Виолетту.

– Оана устала и, наверное, не придет. Тем более, она не любит Штефана. Думаю, причина, скорее, даже в этом, а Хори пошел посмотреть, что с джипом. Ведь как-то надо будет выбираться отсюда.

Ира совсем упустила этот момент, а когда представила метровый слой снега на протяжении всей дороги, ей стало страшно. …Какой тут джип – здесь снегоход нужен!.. Но потом решила, что это не ее проблемы: …Как раз я-то могу тут жить еще хоть неделю, на всем готовом-то! Это им всем, небось, надо на работу, Андрею, в его Торгпредство… а, вот, интересно, что там Хори разглядит в темноте? Хотя опять же это не мои проблемы – может у него классный фонарик?..

В это время все снова налили. Теперь вместо Хори, рядом с ней оказался Нику, который, как истинный хозяин, следил за полнотой рюмки. Перед глазами у Иры все опять закачалось, и непонятная речь стала сливаться в сплошной монотонный гул. …Если продолжать в том же темпе, то через час я свалюсь под стол, – решила она, но Нику каждый раз показывал жестом, что надо пить до дна. Штефан же что-то рассказывал без остановки, однако Ире он был настолько неинтересен, что она даже не просила Виолетту переводить.

Видя, что гостья выпадает из компании, Виолетта осторожно взяла ее за руку.

– Как говорят в России, не кисни… правильно, да?

– Правильно. Просто я устала.

– Хочешь отдохнуть?

– Наверное.

– Тогда иди наверх. Найдешь дорогу?

– Найду. Что им всем надо сказать?

– Скажи «noapte buna» – спокойной ночи.

– Ноапте буне, – Ира неловко встала и пошла к выходу.

Нестройный хор тоже пожелал ей спокойной ночи, и все вернулись к разговору, поскольку Ира давно уже перестала быть центром внимания.

Пройдя через пустой холл, она поднялась на второй этаж, где перед ней предстал ряд одинаковых дверей без номеров и каких-либо других отличительных знаков. Она остановилась в растерянности, вспомнив только, что комната, куда приводила ее Виолетта, находится недалеко от лестницы по правой стороне. Заглянула в одну, во вторую, в третью. …Нет, дальше они не ходили… Ира почувствовала себя полной дурой, потому что и внутри комнаты выглядели одинаково, а, тем более, при тусклом свете единственной лампочки (видимо, мощности генератора не хватало, чтоб достойно осветить все здание).

Возвращаться вниз казалось неудобным, и Ира, подключив свою нетрезвую интуицию, пришла к выводу, что ее комната должна быть второй. Решительно вошла; не раздеваясь, повалилась на кровать лицом вниз и почувствовала от подушки запах пыли – похоже, на ней давно никто не спал.

…Все правильно, это моя комната… – успокоившись, она закрыла глаза; с трудом повернулась на бок, боясь приступа тошноты. В голове все закачалось, заметалось белой вьюгой, и вдруг очень захотелось войти в эту белизну. Себя Ира не видела, но уже чувствовала, как бьется о снежную стену, а стена отталкивает ее. Снег окружал со всех сторон, но там, где проходила граница, которую она никак не могла преодолеть, беспорядочное кружение складывалось в рисунок, вернее, в мужской портрет с грубыми чертами и длинными светлыми волосами. Лицо походило на Штефана, которого ей совершенно не хотелось лицезреть даже во сне, но как от него избавиться, Ира не знала.

Мысль пришла неожиданно: …Если он весь такой белый, надо изменить цвет. Это ж мой сон – в нем все подвластно мне… Хочу, чтоб снег стал черным… – повторяла она, намеренно отвлекаясь от контуров лица и глядя в одну точку, и как ни странно, это помогло. Среди белизны стали проскакивать черные крапины. Их становилось больше с каждой минутой, и портрет стал меняться. Зрелище было настолько завораживающее – когда один человек превращается в другого, что Ира уже не смела требовать от сознания дополнительных воздействий. Утратив контроль над ситуацией, она лишь наблюдала, как удлиняются волосы, как трансформируются черты – как мужское лицо постепенно превращается в женское.

Новое лицо принадлежало Оане, однако эта перемена оказалась ничуть не лучше – если раньше Ира пыталась пробить белую стену, а ее не пускали, то теперь Оана сама втягивала ее за стену черную. Ира реально чувствовала силу луча, исходившего из глубины черных глаз… и тут, в один миг все перевернулось – она уже смотрела на мир не с этой стороны, а с той, из черноты. Она перетекла в другую неизвестную субстанцию, но, самое интересное, что это оказалось не так уж неприятно – наоборот, она чувствовала, что обретает место, которое давно хотела занять, и получает знание, которого ей не доставало.

Она практически вошла в транс, подчиняясь непреодолимой силе, когда почувствовала, что чернота уходит, уступая место тусклому желтоватому свету и окончательно разрушая феерическое состояние перевоплощения. Почувствовала прикосновение холодных рук к своему лицу – прикосновение нежное, но руки были такими холодными!..

Ира открыла глаза. В комнате горел тот самый желтоватый свет, а рядом сидел Хори и гладил ее по щеке своей огромной ладонью. Не шевелясь, Ира смотрела на него и пыталась сообразить, сон это или явь. Хори улыбнулся, и Ира поняла, что это явь. Похоже, она все-таки ошиблась комнатой. Попыталась встать, но Хори осторожно прижал ее плечо к одеялу. Молча показал пальцем на себя, потом на пустое место рядом. Ира поняла жест, но болтавшийся в гортани комок, никак не хотел проваливаться, Ира думала лишь о том, чтоб тот не вырвался наружу – прямо здесь, прямо на постель. Она отрицательно покачала головой и аккуратно сняла ласковую руку. Хори явно расстроился. Ире стало жаль его, тем более, у него одного не получилось этой ночью праздника, из-за того, что он должен, по любому, доставить всех обратно в Тыргу-Жиу. В принципе, она была не против сделать ему очень хороший подарок, но если б не проклятая цуйка!..

К сожалению, Ира не могла выразить своих мыслей по-румынски, поэтому лишь осторожно поднесла его руку к губам и несколько раз поцеловала, прикрыв глаза. Хори смотрел на нее растерянно, не понимая такой непоследовательности; неловко убрал волосы с ее лица и наклонился, видимо, желая ответить настоящим поцелуем. Почувствовав запах бензина, Ира быстро сдвинулась к стене и села, поджав ноги – противный кисловатый привкус сразу наполнил рот, и пришлось судорожно сглотнуть, чтоб не дать всей этой гадости выплеснуться наружу. Хори, ничего не поняв, озадаченно пожал плечами, а Ира думала о том, как ей уйти, не обидев его, ведь он был здесь единственным человеком, который относился к ней так, как она хотела, чтоб к ней относились все.

Мысль пришла внезапно. Ира не знала, как потом будет выкручиваться, но на данный момент, это казалось выходом. Она показала пальцем на стену за своей спиной, на себя, потом на него и два раза обкружила циферблат часов. Что произойдет за это время, ситуация покажет, но только не сейчас, когда ее тошнит, а от него воняет бензином!..

Хори кивнул. Ира попыталась встать, но уткнулась в его грудь, будто в каменную стену. …Неописуемое, замечательное ощущение, если б только так не тошнило!.. Больше никогда не буду столько пить… – она все-таки поднялась и как смогла твердо, направилась к двери.

В коридоре стояла тишина. Держась за перила, Ира спустилась в холл. Камин догорел; свет стал таким же тусклым, как в комнатах, зато в прохладе и обилии воздуха бороться с тошнотой стало легче. Ира смотрела на звериные морды, на темные, занесенные снегом окна, вдыхала запах сухого дерева, и почувствовала, что тошнота проходит сама собой – остается только слабость в ногах и какие-то обрывочные комканые мысли, типа …Я не хочу уезжать отсюда…

Первое впечатление о cabana, как о средневековом замке, сменилось другим, превратившим его в декорацию к некоей пасторали, светлой и радостной. Это был свой самостоятельный мир, несвязанный с газетами и телевизором; мир, где нет суеты и глупых, придуманных людьми условностей, а, самое главное, где не нужны деньги.

Голова прояснилась. Тошнота прекратилась вовсе, и совершенно не хотелось забиваться обратно в душную «келью». Ира села на стул, привалившись к спинке; прикрыла глаза. Даже кружения не было – остались лишь ярко вспыхивающие разноцветные круги, которые потом медленно гасли, уступая место новым. Очень красиво, и напоминало праздник…

Ира услышала скрип двери и открыла глаза. Из бара, неся грязную посуду, вышла Оана. Ира не ожидала, что в доме бодрствует еще кто-то – это сразу рушило сказочное настроение.

– Спокойной ночи, – сказала Оана, – почему ты не сверху?

– Там душно. Тебе помочь?

– Не надо. Ты – гость. Я – хозяин, – она медленно пошла под лестницу (даже показалось, что не пошла, а поплыла, такими легкими и неслышными были ее шаги), но Ира уже не хотела оставаться здесь просто гостем – ей хотелось войти в этот мир.

Она заглянула в бар, но оказалось, что убирать уже нечего, кроме двух полных пепельниц и стаканов, оставленных на баре Виолеттой и Джорджи. Поставив пепельницы друг на друга, как заправская официантка, она двинулась туда, где исчезла Оана.

Сначала Ира попала в тесный коридор, делавшийся еще более узким от полок, занятых мешками и ящиками с продуктами. Пройдя его до конца, она оказалась на кухне. В углу полыхала плита, на которой кипела вода в огромной кастрюле; рядом лежали дрова, а на столе – гора грязной посуды. Ира не успела толком осмотреться, как открылась маленькая дверь, и в клубах морозного воздуха появилась Оана в козьем полушубке и непонятных сапогах, напоминающих унты. Она втащила ведро с прозрачной до голубизны водой.

– Снег… вот так, – она приложила руку к поясу, вроде, даже не удивившись, увидев здесь Иру, – ты хочет стирать посуда? – спросила она, наполняя водой таз.

– Да, – Ира улыбнулась ее речевым оборотам.

– Спасибо. Мы сделать это быстро.

Ира засучила рукава. Оана внимательно смотрела, как она опустила в теплую воду первую тарелку, и спросила:

– Что ты хочет от меня? В чем мой помощь?

– Объясни, пожалуйста, почему ты думаешь, что я приехала к тебе за помощью.

– Разве нет? Они приезжать отдыхать к Нику. Ты не может с ними отдыхать.

– Почему? – не поняла Ира.

Оана задумалась, подбирая слова из своего довольно скудного запаса.

– Ты не понимать их шуток. Ты не понимать их делать, – и вдруг довольно улыбнулась, построив, как ей показалось, нужную фразу, – ты – русская; они – румыны.

Ира не стала спорить, хотя Андрей тоже был русским. Главное, она уловила мысль, и решила, что если хочет попытаться хоть как-то прояснить ситуацию, то должна рассказать все, именно, Оане. С другой стороны, ей не хотелось вносить в светлую атмосферу cabana тяжелые впечатления Диминого дома, но другого выхода не было.

– Я живу в Воронеже, – сказала она, стараясь строить примитивные фразы, доступные для понимания человеком, почти забывшим русский язык.

– Что есть «Воронеж»?

– Воронеж – город, раз в пятьдесят больше Тыргу-Жиу.

– Пятьдесят? – Оана нарисовала мокрым пальцем пятерку и ноль, – он больше Бухареста?

– Нет, – Ира засмеялась, показывая три пальца, – Бухарест – три Воронежа.

Оана удовлетворенно кивнула.

– Воронеж – это Сибирь?

– Нет-нет, это недалеко от Москвы – шестьсот километров.

– Шестьсот километров – это недалеко?

– Для нас, да, – Ира уже хотела начать дальше рассказывать о Воронеже, о России, но вовремя остановила себя. Она должна говорить совсем о другом, ведь, кроме сегодняшней ночи, у нее может не быть времени.

– Когда Россия воевала с Германией, Румыния воевала за Германию. Это ты знаешь, да?

– Знаешь, но это было давно.

– Давно. В Воронеже были румынские солдаты.

– Они забрали твой город? – Оана подняла голову.

– Они хотели забрать, но не смогли. Их много погибло.

– Что есть «погибло»?

– Умерло, – Ира дождалась, пока Оана понимающе кивнула, – в Воронеже есть дом, где я жила. Он стоит на могиле румынских солдат.

– Ты жила… – глаза Оаны расширились, – на клад…. клад…. как это сказать?

– Кладбище?

– Да, на кладбище?

Ира поняла, что не сможет объяснить, почему в ее стране дома строили прямо на могилах. Это был первый тупик, но не пройдя его, нельзя было двигаться дальше, так как Оана ждала, глядя на нее непонимающим взглядом.

– Это не кладбище. Там была война. Мертвые были везде, понимаешь? Их не хоронили на кладбище. Их просто закапывали в землю, – она попыталась показать, как это делали.

– Почему?

– Мертвых много-много миллионов. Где взять такое большое кладбище?

– Но это не должно быть. Это неправильно. У нас есть румынские кладбища, есть русские, немецкие – это правильно.

Ира не стала рассказывать о том, что показывал ей Андрей в окрестностях Брашова, а решила просто закрыть тему.

– Это было давно. Я не знаю, почему, – теперь, когда требовалось переходить к самому главному, она поняла, что не сможет толково объяснить все, что чувствовала, пережила, и то, что ей нужно, – в этом доме страшно жить, – все-таки начала она, – там все давит….

– Давит?.. Что есть «давит»?..

Ире не удалось подобрать синоним. Она сделала жест, словно прижимая кого-то к земле.

– Здесь, – она вскинула руки вверх, – здесь легко. Там – давит, понимаешь?..

– Понимаешь. Там мертвые говорят с ты. Так правильно.

– Один мертвый.

– Один?.. – (как-то незаметно вся посуда оказалась перемыта и убрана на полки). Оана вытерла руки и оперлась о стол, – почему один?.. Он – фантом?

– Может, и фантом, я не знаю… но он хороший фантом. Он спас мне жизнь.

– Жизнь? Почему?

– Меня хотели убить….

– Убить? Что есть «Убить»?

– Сделать мертвой. А он… бух!.. – Ира показала, как падал потолок, – он сам убил того…

Оана смотрела на нее, не мигая; смотрела долго, потом сказала без тени улыбки:

– Это сильный фантом.

– Да, очень сильный! Потом он познакомил меня с Андреем и сказал ехать сюда. Я приехала, но не знаю, что надо делать. Он помог мне, и я хочу помочь ему.

– Чтоб помогает, надо знает, кто он и откуда.

– Его зовут Александр Балабан. Он отсюда, из Горжа.

– Откуда ты знает? Он тебе говорит?

– Да, – она не стала вдаваться в подробности происхождения своих знаний. Было уже хорошо, что ей удалось хоть что-то объяснить, и они поняли друг друга.

Оана села, пристально глядя на Иру; лицо ее вытянулось, а глаза стали еще больше и чернее. Ира почувствовала как мгновенно натянулись связывающие их канаты.

– Ты знаешь, кто такой Александр Балабан? – спросила она.

– Я не знаешь. Я знаешь, что такое Горж. Здесь много таких, как я. Наверное, он был тоже.

– Каких? – не поняла Ира.

– Сила, – Оана согнула руку, демонстрируя невидимые мускулы, – энергия гор. Мы имеем ее.

– И что?..

– Он может сделает «бух!» Он может сказать, куда ты ехать.

Ира чувствовала, что Оане трудно долго общаться по-русски, и она начинает путаться в падежах и склонениях, но все-таки решила довести разговор до конца.

– Но он же мертвый… давно мертвый.

– Нет, – Оана покачала головой, – он не есть мертвый. Он – фантом. Энергия гор. Он всегда фантом, и я всегда буду фантом.

– Всегда?!..

– Как это сказать?.. – Оана сжала кулачки, – да, всегда. Но он будет человек, если имеет тело.

– Другое тело?! Он должен кого-нибудь убить?!.. – Ира в ужасе представила, как Александр Балабан переселяется в тело Олега; как Олег оживает и ждет ее… Мгновенно в памяти встала та кошмарная ночь. Она непроизвольно впилась руками в стол так, что побелели пальцы.

– Нет, не убить. Он должен… сделает новое тело.

– Сделать тело?.. Как?!.. Из чего?!..

– Ребенок. Сын… он делает сын.

– Фантом?! Он может сделать ребенка?!

– Может. Он сильный фантом. Он может «бух!» Он может любить женщина. Он уйдет в ребенок… ты хочешь имеет ребенок?.. Он уйдет в твой ребенок…

– Я не могу иметь ребенка. Врач… Медицина… – не зная, как объяснить подробнее, почему она не может иметь детей, Ира перешла на язык Оаны.

– Плохо. Он всегда будет фантом. Он любить тебя, если делает «бух!»

Ира сидела совершенно ошарашенная – она ожидала, чего угодно, только не такой развязки.

– И что теперь делать? – спросила она растерянно. В голове почему-то даже не возникло мысли, что все это может быть легендой местных гор. Ей казалось, что такое нельзя придумать, да еще изложить так складно при таком плохом владении языком. К тому же, в общую картину точно вписывалось все, что она чувствовала дома.

– Я никогда не помогает людям, – сказала Оана, – мне надо будет потом много сила. Нельзя просто давать людям силу.

– Ты тоже должна будешь родить ребенка?

– Да, родить ребенка… Нет, родить меня. Потом. Когда мертвый. Когда фантом.

– Как это?..

– Как? Любить мужчина. Ночь. Жена спать. У мужа… О! – она сделала неприличный жест, ударив ладонью по сгибу руки, – Сон. Эротика. Это я. Поняла?

– Сон, эротика – поняла, – растерянно сказала Ира, – а родить?.. Ну, уа-уа… – она сложила руки, будто качая младенца.

– Родить жена. Я в ней. Ей не нужен мужчина. Муж есть. Муж думать, его ребенок. Муж нет, женщина не понимает, почему ребенок. Это я ребенок. Так правильно. Так всегда.

Это было уже слишком. Женщин, родивших без мужчины, Ира не знала, и представить не могла – кроме, разве что, библейской девы Марии, больше ничего в голову не приходило.

– Я не помогать людям, – повторила Оана, – но я помогать Александр Балабан. Ты и я будет знать, что надо делать. Ночью.

– Сейчас ночь, – сказала Ира. Ей не терпелось покончить, наконец, с этой историей.

Оана улыбнулась и встала. В кухне не было окон. Она распахнула дверь на улицу, через которую носила воду, и Ира увидела ярко голубое небо и сверкающие горные вершины. Узенькая дорожка, больше похожая на лабиринт, вела куда-то вправо, наверное, к роднику или источнику.

– Который сейчас час?.. – удивилась Ира.

– Девять час. Все спать. Все вчера пить очень много цуйка. Это плохо. Поэтому все спать. Ты будет спать?

– Нет!.. – от возбуждения, спать Ире действительно не хотелось, вроде, и не было, ни вчерашнего тяжелого опьянения, ни бессонной ночи.

– Ты будет помогать мне делать еду, да? Все скоро вставать.

– Конечно, буду! – Ира с готовностью встала. Откуда-то появилась извечная брынза и целое лукошко яиц; еще копченое мясо, завернутое в пергамент, – а здесь еще есть такие, как ты? – спросила Ира, беря нож.

– Где здесь?

– Среди тех, кто спит.

– Ах, здесь спит!.. – она засмеялась, пожалуй, первый раз за время разговора, – Штефан. Но он глупый. Правильно я говорю, «глупый»? – она постучала пальцем по лбу.

– Правильно. А почему он глупый?

– Он очень много женщин любить здесь, понятно? Потом энергия будет мало-мало. Он всегда будет фантом.

– А разве ваша энергия не безгранична?

– Без… Что есть «без…»?

Ира быстро нарисовала на куске брынзы знак бесконечности и ткнула в него кончиком ножа.

– Я понимаешь, – Оана кивнула, – нет. Ведь горы не… – она показала на лежащую на боку восьмерку, – и энергия тоже не…

– Не безгранична, – подсказала Ира.

– Да.

– А Нику?

– Нику нет. Нику просто жить. Это мой дом. Здесь жить мой папа, мой… перед-папа. Здесь нет война. Здесь нет, как Бухарест – здесь наши горы. Нику приходить. Мне… я одна делать все много. Плохо, да?.. Он работать. Он мужчина, понимаешь?

– Понимаю. А просто детей вы можете иметь?

– Что «просто детей»?

– Просто. Ты и Нику.

– Да.

– Они тоже будут фантомы?

– Нет, они просто дети. Я сейчас просто женщина. Он просто мужчина. Почему фантомы?

– А… – Ира не знала, как спросить попонятнее, – а когда ты будешь фантом, тогда твои дети будут фантомы?.. Потом. Ты – мертвая. Ты – фантом. Твои дети, кто?..

– Они всегда, как я. Это закон. Это правильно.

В дверь неожиданно просунулось заспанное лицо Нику. Он удивленно посмотрел на суетившуюся у стола Иру. Оана со смехом начала что-то объяснять ему, и Ира отключилась от недоступного ей разговора. Ее голова переполнилась собственными мыслями, но сумбура, который возникает от обилия новой информации, как ни странно, не возникло – наоборот, все как-то сразу упорядочилось, делая понятным многое из того, что раньше казалось сверхъестественным. Александр Балабан перестал быть страшной тайной. Оказывается, в некотором роде, он сам жертва обстоятельств, нуждающаяся в помощи.

…Интересно, – подумала Ира, – почему он никогда не пытался соблазнить меня? Откуда он мог знать, что детей у меня быть не может, и поэтому не стоит расходовать на меня свою энергию?.. Но, с другой стороны, сколько он истратил ее, чтоб обрушить потолок… Может, у него просто любовь, большая и чистая? – она улыбнулась собственным мыслям, – нет, конечно, так не бывает. Во всем есть скрытый смысл. Наверное, ему надо, чтоб я приехала сюда. Наверное, он знал, что на Диму надеяться нельзя… А, может, все между нами было, только я этого не чувствовала?..

Она попыталась припомнить, снились ли ей эротические сны. Нет, кажется, не снились – тогда ей вполне хватало Димы. А до этого?.. Тоже, пожалуй, нет, кроме ранней юности, но тогда она не могла забеременеть, ни от фантома, ни от кого другого.

Снаружи раздались голоса, и вся толпа ввалилась на кухню.

– Как спалось на новом месте? – спросила Виолетта.

– Хорошо.

– Штефан к тебе заглядывал ночью, говорит, тебя не было.

– Я выходила в туалет, – соврала Ира, – а зачем он заходил?

– Не знаю. Может, ошибся комнатой.

Ира не поверила такому глупому объяснению, и была очень рада, что всю ночь просидела на кухне.

– Пойдем завтракать, – Виолетта взяла ее под локоть.

Ира оглянулась. Она даже не заметила, что приготовление завтрака закончено без нее, и каждый уже уносит по полной тарелке; что Нику сходил за дровами и свежей водой; что даже Оана уже вытирает руки (при Виолетте она почему-то не хотела говорить по-русски). Ира поняла это и молча вышла из кухни.

Есть Ире хотелось, но не хотелось возвращаться в бар. Она бы с большим удовольствием осталась с Оаной и продолжала расспрашивать ее о фантомах, но Виолетта практически вела ее, не давая даже свернуть в сторону.

Обстановка в баре повторяла вчерашнюю – полумрак, сверканье зеркальных шаров, музыка, табачный дым. Ира вдруг вспомнила, что за всю ночь с Оаной не выкурила ни одной сигареты и не выпила ни одной чашки кофе. Для нее такое казалось просто невозможным, тем более, во время ночных бдений, но факт оставался фактом, при этом она не чувствовала ни усталости, ни сонливости, а сейчас, глядя на остальных, ей смертельно захотелось курить.

После первой же затяжки на языке возник горький неприятный вкус – странно, обычно первая утренняя сигарета казалась самой вкусной. Может быть, это потому, что она еще не завтракала? Огляделась. Андрей опять сидел с Лючией, что-то шепча ей на ухо, пока она, давясь, запихивала в рот горячую яичницу. Виолетта сидела одна, нехотя жуя и глядя на батарею бутафорских бутылок. Джорджи и Штефан стояли у окна с полными рюмками и дружно смеялись над тем, что рассказывал Штефан. Хори, вообще, еще не было.

Ира запросто подсела к Виолетте, и стала накладывать еду, в приготовлении которой сама принимала участие. Больше она не чувствовала стеснения, зная, что ближе к хозяйке этого дома, чем все остальные вместе взятые.

Из раскрывшейся двери появился Хори с голым торсом, в сверкающих, как зеркальные шары, капельках воды. Ира залюбовалась его спортивным телом, а он улыбнулся совсем по-детски и показал большой палец.

– Здесь что, есть душ? – спросила Ира.

– Нет, здесь есть снег. Он каждое утро обтирается снегом, – Виолетта что-то крикнула ему, и Хори подошел.

– Здравствуй, – сказал он.

– Buna ziua.

Оба рассмеялись собственной эрудиции, и Андрей, оставив Лючию, переместился к ним.

– Ир, не знаю, как остальной народ, а нам бы неплохо сегодня выдвигаться на Бухарест.

– Как сегодня?.. – Ира растерялась, ведь ночью Оана обещала дать ответы на все ее вопросы. Она уже хотела попросить его остаться еще на денек, но вмешалась Виолетта.

– И думать забудь! Я правильно построила фразу?

– Ты самый лучший переводчик, но почему мы не можем уехать сегодня?

– Никто не уедет сегодня, потому что… выгляни на улицу. На чем ты собираешься ехать?

– И что же нам зимовать здесь?

– Зачем зимовать? Сейчас Нику позвонит спасателям, и к утру они пробьют дорогу. Это ж всегда так делается, если кто-то застревает на cabana. Так что до завтрашнего утра никуда ты отсюда не денешься.

Ира вздохнула с облегчением – все разрешилось само, без малейшего ее участия.

– Тогда пить будем – гулять будем, – воодушевился Андрей, – я-то думал, мне сегодня за руль, – он отошел, чтоб сообщить радостную новость Лючии.

Хори молча положил свою огромную лапищу на Ирину ручку. Она подняла голову и их лица оказались рядом. Пахло от него теперь не бензином, а какой-то природной свежестью. Ире вновь стало ужасно досадно, что она не говорит по-румынски – очень хотелось сказать что-нибудь доброе, ласковое, но ей ничего не оставалось, как только накрыть его руку второй своей ладошкой. Так они сидели довольно долго, пока Ира не услышала за спиной голос Виолетты:

– Что ты хочешь ему сказать? Говори. Я переведу.

– Я? Я ничего не хочу сказать, – ответила она, не оборачиваясь, чтоб не выдать смущения.

– А я подумала, что хочешь….

Хори долго ждал, если не слова, то жеста, но не дождавшись, вздохнул, осторожно освободил руку, и поднявшись, вышел. В дверях он столкнулся со Штефаном, уже облаченным в оранжевый комбинезон, и уступил дорогу. Штефан обошел всех, обнимаясь с мужчинами и целуя руки женщинам. Ирину руку он задержал в своей чуть дольше остальных, но поскольку никакой реакции не последовало, вынужден был отпустить; что-то сказал на прощанье и тоже вышел. В холле загремели лыжи.

– Куда это он? – спросила Ира.

– Он остановился на соседней cabana. Здесь километров шесть. Кто-то сказал ему, что к Нику приехала компания, вот, он и заглянул… а тебя, как назло, не оказалось на месте.

– Он тут всех трахает? – поинтересовалась Ира с чисто русской прямотой.

– Он уже всех пере… пере-трахал, – Виолетта вздохнула.

– И никто ему не отказывает?

– Он умеет уговорить. К тому же, он звезда нашей эстрады.

– Так это его кассеты у Андрея в машине?

– Наверное… не знаю, что там у него в машине.

Ира вспомнила, как вчера Виолетта наблюдала за тем, как она переодевалась, и в отместку спросила совершенно бестактно:

– И с тобой он спал?

– Да, – в голосе Виолетты не чувствовалось неловкости.

– И с Лючией?

– И с Лючией. У него на всех сил хватает.

– А с Оаной?

– С Оаной, вряд ли. Она его терпеть не может. Она, вообще – лесное животное… по-моему, и в городе-то ни разу не была!..

– Ты не любишь ее?

– Что я лесбиянка, чтоб ее любить? – Виолетта встала и отошла, показывая, что больше говорить на эту тему не желает.

– Мы пошли чистить снег, – объявил Андрей, проходя мимо Иры, – спасатели дойдут до джипа с той стороны, а мы с этой.

– Можно я с вами? – Ира подумала, что Оана, скорее всего, хлопочет на кухне, а компания Виолетты ее не очень устраивала.

– Пошли. Там такой воздух!.. Надо вчерашнюю цуйку выгнать, а то новая не полезет.

* * *

Рабочий день прошел совершенно по-дурацки. За все время Валя не написала ни одной страницы отчета, а лишь задумчиво смотрела в окно, слепо чертя на бумаге какие-то линии. Зато в этих абстрактных мечтах время летело незаметно, и она с трепетом осознавала, что каждый миг приближает ее к вечеру – к вечеру, когда все обязательно повторится снова.

Вернувшись домой, она первым делом проверила, на месте ли зеркала, и только после этого пошла разогревать ужин. Своего первого в жизни свидания она не ждала так, как наступления ночи. Тогда у нее пела душа, и сердце замирало в ожидании чего-то светлого и небывалого; того, что должно внести в детскую жизнь яркие взрослые краски – сейчас же душа была совершенно ни при чем. Ныло тело, желавшее вновь получить не какие-то доселе неизвестные, а вполне реальные, уже прочувствованные накануне ощущения, и это гораздо серьезнее, потому что душа – субстанция, рожденная в глубинах разума, и ее всегда можно сломить, заставив подчиняться его воле. На вопрос «любит – не любит» всегда можно заставить ее дать необходимый ответ. Если, например, долго и вдумчиво объяснять, что некто плохой и его не надо любить, то она, в конечном итоге, ценой многих переживаний и слез, согласится с этим, но телу безразличны моральные и житейские философизмы – оно существует само по себе, и разум не в состоянии управлять физическими желаниями; его нельзя заставить хотеть или не хотеть, в отличие от души.

Часы показывали десять, когда Валя решила, что ожидать второго пришествия лучше не в халате с журналом в руках, а лежа в постели, уже готовой к встрече с неведомой силой, покорившей ее. Она разделась, любовно оглядев себя в зеркало. Подсознательно она, может быть, даже делала это для Него, чтоб Он увидел ее всю из своего зазеркалья. Подумала, что последний раз так придирчиво разглядывала себя обнаженную еще в юности, когда у нее только начинала расти грудь. Потом это занятие почему-то стало казаться ей непристойным. (Может, в этом сказалось влияние родителей, воспитанных в эпоху социализма, когда считалось допустимым обнажаться только в темноте с совершенно конкретной целью или в бане, а все остальное – буржуазные извращения, недостойные советского человека). Она всегда свято следовала наставлениям, один-единственный раз, совсем недавно, решившись сбросить маску, потому что чувствовала – если остаться прежней, муж исчезнет не на неделю или две, а навсегда, ведь все, что не решается позволить себе она, ему запросто предоставят другие. Единственный раз она стала собой… правда, получила взамен то, что получала и всегда – ни больше, ни меньше. А вчера она ничего такого не делала – ей же подарили то, о чем она не могла и мечтать, ведь любая, самая фантастическая мечта основывается на наших знаниях, увеличивая их в сотни раз, доводя до выходящих за рамки возможного, форм и размеров.

Валя провела руками по груди, животу, опустилась еще ниже, заведя ладони между ног… При этом зачарованно смотрела в зеркало, словно ожидая, что Он явится немедленно, вняв ее призыву. Но в зеркале отражалась лишь полочка для обуви, выглядевшая уродливым безумием на фоне ее желаний; и еще женщина с растрепанными волосами, раскрасневшаяся, с приоткрытым ртом, ласкающая свое собственное тело.

Она решила, что что-то делает неправильно, ведь не может Он однажды пришедши, так внезапно покинуть ее. Она нежно погладила зеркало, выключила свет и вернулась в спальню.

Когда тело коснулось простыни, стало совсем невмоготу ждать дальше. Ее руки заработали, и в какое-то мгновение она поняла, что в состоянии удовлетворить себя сама, но разве могло это хоть приближенно сравниться с тем, что она испытала прошлой ночью? …Их надо остановить, эти руки… немедленно!.. Валя сунула их под спину и заставила впиться ногтями в бедра. Замерла, согнув ноги в коленях. Ей показалось, что нечто черное и могучее уже приближается к ней. Она приготовилась впустить его в себя, но…. оно не приходило, ни через секунду, ни через минуту… Не выдерживая этой пытки, руки вырвались из плена и начали с силой молотить по постели маленькими кулачками. Она мотала головой, стонала, суча ногами, но и эта призывная имитация не приносила результата. Руки упали, ноги вытянулись, и она вновь замерла, не в силах дольше пребывать на грани. Надо, чтобы все было доведено до конца, так или иначе. …Нет, не иначе! Только так!.. Так!!..

Подняла руку и взглянула на светящийся циферблат часов. Половина двенадцатого. …Может быть еще слишком рано? Во сколько ж он пришел вчера?.. Валя не помнила, настолько это случилось неожиданно, и с ужасом подумала, что вообще ничего не помнит, кроме состояния нечеловеческого блаженства.

Возбуждение уже прошло, а она так и не достигла желаемого даже в самом малом приближении, поэтому лежала совершенно опустошенная, вперив в потолок немигающий взгляд. Такого чувства обиды и предательства она не испытывала даже, когда застала эту шлюшку в Диминой постели. То состояние она могла воспринимать адекватно, понимая, что, в крайнем случае, других мужчин на свете еще много, и они совсем не хуже Димы, а сейчас у нее отняли то, что заменить просто нечем. Она четко знала, что потеря невосполнима, сколько реальных мужчин не пропускай через себя в дальнейшем.

Встала. В какой-то безумной надежде вышла в коридор. Может быть, она случайно уронила маленькое зеркало или стоит оно как-нибудь криво? Включила свет; в первую секунду зажмурилась, но потом увидела, что все нормально, все стоит на своих местах – все, как вчера, только между двумя зеркалами есть еще маленькая голая женщина, готовая разрыдаться. …Может, ему не понравилось то, что я делала? – подумала она, – а я ничего и не делала…

Она пристально посмотрела в зеркало и сказала тихо:

– Извини, если что было не так, но ведь ты фактически изнасиловал меня. Я была не готова. А теперь ты увидишь, я другая. Я многое могу… только приходи… – из глаз выкатились две слезинки и прочертив по щекам мокрые дорожки, шлепнулись на пол, – ну, почему?!.. В чем я виновата?!.. – если б зеркало не было стеклянным, она б, наверное, кинулась колотить по нему со всей силы, чтоб достучаться до жестокого, но самого желанного в мире существа.

Слезы не подействовали, и Валя вздохнула; потушив свет, поплелась в спальню. Внезапно пришла страшная мысль, что ей совершенно не хочется жить – жизнь утратила ту единственную, светлую краску, которая в ней была, а остальное, черно и бессмысленно. Валя рухнула на диван и снова заплакала, обхватив руками подушку.

Она даже не думала, что в человеке может быть столько слез. Подушка стала совсем мокрой, и пришлось перевернуть ее на другую сторону; правда, мысль о самоубийстве отсеялась сама собой. Валя знала, что не в состоянии лишить себя жизни (то ли в силу слабости характера, то ли, наоборот, по причине его силы, способной терпеть любые муки, но пройти до конца отмеренный свыше отрезок времени). А сейчас она плакала над своей потерявшей смысл жизнью – жизнью до вчерашнего дня, и после него (вчерашний день являлся исключением и сосредотачивал в себе весь непонятный, но единственно существующий смысл).

Прошлую жизнь, с самого первого детского воспоминания, она уже проанализировала и пришла к выводу, что этой жизни просто не существовало. Ее не стоило проживать, и родиться для этого не стоило (правда, тогда она об этом еще не знала). Теперь знает. Казалось бы, можно что-то изменить, ведь впереди у нее, наверное, достаточно времени …но если не повторится вчерашняя ночь, то ничего не изменится… И эта утверждение вносило в сознание панический ужас – как жить, делая вид, что существование интересно и необходимо кому-то (в первую очередь, самой себе), но в то же время знать, что это не так. Жить, зная, что все, ожидающее тебя впереди, бессмысленно…

Вот, об этом она и плакала. Плакала совершенно беззвучно, лишь вздрагивая всем телом, потому что перед этим рыдала, билась в истерике, издавая страшные, похожие на хрип горловые звуки, а теперь силы покинули ее.

Ждать больше не имело смысла. Ей стало холодно. …Может, если надеть рубашку и свернуться калачиком, удастся хотя бы уснуть? Это будет хоть маленькая радость, маленькое утешение сегодняшнего дня… Она вытащила из-под подушки руку, вяло подняла ее, и тут какая-то упругая сила стала обволакивать ее, тесня к стене. Все произошло так неожиданно и так нежно. Сначала она решила, что обессилившая рука сама клонится вниз и сейчас просто упадет на постель, но рука не упала. Валя почувствовала, что ее тело медленно поднимается, переворачиваясь на спину, и знакомая тяжесть покрывает его. Она так жадно вздохнула, что перехватило дыхание; выгнулась, поднимаясь над постелью (вчера такого не было). Ее голова свешивалась к подушке, пятки едва касались простыни, и упругий туман втягивал ее в себя. Попыталась обнять, охватившее ее нечто, но руки крестом сложились на груди. Нечто оставалось бестелесным, зато его прикосновение вносило в тело такую здоровую силу, которой она никогда в жизни не ощущала. Панические страхи и самоуничижительные мысли стремительно покидали ее; хотелось наслаждаться жизнью, причем, она чувствовала это физически, как будто освобождалось место в сознании и тут же заполнялось другими мыслями, требующими немедленной любви и радости удовлетворения. Удовлетворения не такого, как когда она елозила руками у себя между ног, а…

– А!.. А-а!!.. – она снова теряла сознание от нечеловеческого счастья, соединяясь с неведомой энергией, заполнившей не только ее, но все окружающее пространство. Это было безумие, но самое потрясающее безумие…

Проснулась Валя, когда совсем рассвело. На работу она, конечно, опоздала, но это показалось такой мелочью, по сравнению с переполнявшим ее счастьем. Показалось, что солнце за окном светит только для нее, снег лежит, потому что она любит зиму и, вообще, весь этот мир принадлежит только ей, и создан специально по ее прихоти!

Она лениво вылезла из постели. Энергия, наполнявшая ее ночью, осталась – она чувствовала это, но ей очень не хотелось ее расходовать на какие-то лишние движения, ведь безумно приятно само ощущение того, что она есть и можно разбудить ее в любое мгновение. Спустила на пол босые ноги, встала и медленно вышла из комнаты; остановилась, озираясь по сторонам, соображая, зачем это сделала. Потом также медленно вышла в коридор и долго-долго смотрелась в зеркало. Ей показалось, что ее фигура изменилась …грудь, что ли стала больше?.. Нет, это мне кажется… Она наклонилась и поцеловала зеркало, оставив на нем отпечатки губ и легкий туман своего дыхания.

* * *

Когда на землю спустились сумерки, и заходящее солнце окрасило горные вершины неестественным алым светом, снег был расчищен. Хори, к всеобщей радости, припарковал свой джип рядом с «Dacia» Джорджи, и все вернулись в дом, а Ира еще продолжала любоваться пейзажем, устало опершись на лопату. Еще она рассматривала cabana, представлявший собой двухэтажный сруб, с трех сторон окруженный огромными соснами с гладкими стволами с пышными широкими кронами, превращенными снегопадом в белоснежные шапки. Перед домом была площадка, ровная и гладкая; на ней три ярких пятна автомобилей, а остальное – горы, горы и только горы…

– Любуешься? – на крыльце появился Андрей – и как тебе?

– Потрясающе!

– Ты не обижайся на меня, ладно?

– За что?

– Ну… что уделяю тебе мало внимания.

– У тебя есть, кому его уделять, – Ира хитро улыбнулась, даже не вспомнив, что когда-то сама надеялась на его внимание.

– Ну, извини. А по твоему вопросу я узнавал у ребят – в Тыргу-Жиу есть фамилия Балабан и, кстати, не такая распространенная, как я думал. Потом, если хочешь…

– Не хочу, – перебила Ира.

– Почему? Может, среди них мы найдем родственников твоего Александра.

– Мне не нужны родственники Александра. Андрюш, – она взяла его за руку, – знаешь, огромное тебе спасибо, что привез меня сюда, и больше от тебя ничего не требуется. Не заморачивай себе голову.

– Вот так, да? – Андрей растерялся, – очень интересно… Слушай, а, может, оно и правильно – зачем тебе покойник, если вокруг столько живых? Кстати, где ты была вчера ночью?

– А какое это имеет значение?

– Никакого. Просто Штефан искал-искал тебя, и не нашел.

– Не там искал. Так это ты пригласил его?

– Я же обещал тебя с ним познакомить, а ты спряталась. Он бы спел тебе свои песни.

– Песен мне мало, – ответила Ира философски и прикусила губу, чтоб не рассмеяться – такое удивленное лицо сделалось у Андрея. Но тут появилась Лючия; выразительно взглянула на их соединенные руки, – а она у тебя ревнивая.

– Не ревнивая, просто времени у нее мало. Я пойду, да?

– Конечно, – Ира еще раз оглянулась вокруг.

Пока они разговаривали, солнце совсем упало за горы, и на cabana спустился вечер, окутав лес так, что в каких-то тридцати метрах он уже перестал быть прозрачным, превратившись в сплошную серую стену. Ира вздохнула и тоже пошла в дом.

Здесь было, как обычно, весело и шумно. Окончательно протрезвевшие и надышавшиеся свежим воздухом, все выглядели не уставшими, а, наоборот, отдохнувшими. Они зачем-то сновали по лестнице, хлопали дверями, громко переговариваясь. Андрей в одиночестве сидел в холле и курил.

– А где Лючия? – спросила Ира.

– Пошла переодеться. Сейчас вернется.

– Когда вернется, я уйду, чтоб не травмировать юную душу, – Ира присела рядом.

Из-под лестницы появилась Оана с блюдом мяса, и Нику с двумя бутылями цуйки.

– Слушай, – Ира проводила их взглядом, – они даже на улицу не выходили. Они всегда целый день у плиты кружится?

– Когда гости приезжают, да. Но это же хорошие деньги.

– И сколько?.. – при упоминании о деньгах у Иры внутри погас радостный огонек, – ты ж знаешь мои финансы.

– Не беспокойся, я говорил с Нику. Он сказал, что русская девушка – их гость, и никаких денег с тебя они не возьмут.

Ире почему-то не стало от этого легче. …Блин, опять я живу за чужой счет! Неужели не наступит момент, когда можно будет не думать о деньгах?..

– Между прочим, – продолжал Андрей, – не знаю уж, чем ты им приглянулась, но когда я сюда привозил московскую делегацию, где, кстати, тоже были красивые женщины, Нику «ошкурил» их по полной программе.

На лестнице появилась Лючия в узеньких джинсах. Она стояла, как статуэтка, и ждала.

– Ладно, не грусти, – Андрей поднялся ей навстречу, а Ира достала сигарету.

Народ потянулся в бар, но она продолжала сидеть, глядя на огонь в камине. Потом подошел Хори и поклонившись, протянул ей руку. Задумано это, возможно, было эффектно, но с его габаритами получилось неуклюже, и поэтому смешно, но Ира не позволила себе рассмеяться. До двери он так и вел ее за ручку, как в детском саду, и только на пороге пропустил вперед.

Вечер в точности повторял вчерашний, начиная с мест за столом и заканчивая меню. Единственная разница заключалась в том, что после веселой работы все проголодались гораздо сильнее, поэтому больше ели и меньше разговаривали. Сегодня Ира была осторожнее, и несмотря на настойчивые подливания Хори, пила только по половинке – сегодня ее сознание должно было быть ясным, ведь ей предстояла миссия; правда, она не представляла, какая именно, но для этого же есть Оана.

– Ты сегодня грустная, – заметила Виолетта заботливо.

– Устала, наверное. Зато, как хорошо было!..

– Здесь всем хорошо… подожди, – она повернулась к Хори, – он спрашивает, сколько ты пробудешь в Румынии?

– Не знаю… – мысль о том, что надо будет уезжать, в последние дни вообще не приходила Ире в голову, – а зачем ему это? – фраза получилась глупой и бестактной. Ира тут же пожалела о ней, но Виолетта уже успела перевести.

Хори смутился и только пожал плечами.

– Я скажу, когда буду знать точно, – поспешно поправилась Ира, – у него есть телефон? Я могу через Андрея передать.

Хори с готовностью достал визитку (Ира подумала, что, вряд ли она случайно оказалась в кармане спортивного костюма). Посмотрев на нее, она прочитала то, что можно прочитать на любом языке, кроме, пожалуй, китайского и японского, «шеф-директор департамента…» вот, какого, она не смогла понять, но это и не имело значения. Спрятала визитку в карман, отметив про себя, что надо не забыть ее, когда будет возвращать одежду …так, на память… Оана в это время молча встала и вышла из бара. Выдержав паузу, Ира тоже поднялась. Хори посмотрел на нее вопросительно, и Виолетта спросила:

– Ты спать?

– Нет, я вернусь… – эта фраза ее ни к чему не обязывала.

На темной кухне Оаны не оказалось, и Ира вернулась в холл. Она не знала планировки дома, поэтому минут пять прислушивалась, но было тихо, если не считать, доносившейся из бара музыки. Осторожно, стараясь не скрипеть, поднялась на второй этаж. Снова прислушалась и пошла сначала направо, останавливаясь через каждые три шага. В самом конце коридора обнаружилась нестандартная двухстворчатая дверь. Ира тихонько толкнула ее и оказалась в комнате, явно большей, чем гостевые номера. Под потолком горела тусклая лампочка, а на столе стоял телефон. Ира решила, что раз здесь телефон, значит, это и есть апартаменты хозяев. Огляделась и увидела еще две двери. Почему-то вспомнилось «…направо пойдешь, коня потеряешь, налево пойдешь…» Ира забыла, что должно произойти в этом случае, но, именно, за левой дверью раздался шорох, и она постучала.

Шорох стих; потом что-то спросили по-румынски, и голос явно принадлежал Оане. Ира уже хотела войти, но потом решила, что хозяйка могла просто отдыхать.

– Это я. Можно? – она не стала объяснять, кто «я», ведь других девушек, говоривших по-русски здесь не было.

Дверь приоткрылась; в ней показалась голова Оаны. С минуту голова молчала, видимо, мысленно переходя на русский, потом спросила:

– Что делать ты здесь?

…А, действительно, что я здесь делаю? Меня никто никуда не приглашал… – но Ира справилась с неловкостью.

– Завтра утром я уезжаю, а ты говорила, что сегодня мы будем все знать про фантом.

– Будем, – подтвердила Оана.

– Потому я пришла.

– Я хочет рассказать потом… или ты хочет сама все видит?

– Да… – Ира не знала, хотела ли она что-нибудь видеть, но отступать было поздно.

– Хорошо. Только ты сидеть, молчат и ничего не говорит.

Дверь открылась шире, и Ира вошла. В комнате, кроме стандартного набора мебели, помещался большой стол и трюмо с набором косметики; стульев было два. Ира опустилась на один из них, стоявший в самом углу. Лампа горела также тускло, как и во всем доме. Ира увидела на столе четыре свечи в обычных стеклянных банках и нож, похожий на тот, которым дома она резала овощи. Все это напоминало фарс, если бы не какая-то гнетущая атмосфера комнаты. Ира не могла объяснить, с чем это связано, но, вроде, воздух стал густым и липким, почти осязаемым – его хотелось стереть с лица, как слой крема, на пещеру в Сокольих горах он не походил – здесь отсутствовал тот ужасный аромат смерти.

Оана подошла к столу и чиркнула спичкой. Мгновенно в углу возникла ее тень, большая и черная. Ира даже вздрогнула, но в следующий миг поняла, что ничего страшного не происходит. Оана зажгла по очереди все свечи и долго смотрела на них. Ира тоже. Четыре ярких язычка на фоне черного не зашторенного окна – они, вроде, успокаивали.

Оана перенесла свечи на трюмо, и когда они отразились во всех трех зеркалах, стало казаться, что их двенадцать, так как невозможно было определить, где настоящие, а где отражения. Оана заговорила по-румынски – сначала медленно и протяжно, потом быстрее, и потом снова медленно. Так продолжалось несколько раз, пока она не схватила нож и не полоснула себе по руке. Ира чуть не вскрикнула от неожиданности, но успела вовремя зажать себе рот. Продолжая заклинание, Оана смотрела на руку, из которой сочилась кровь. Когда она образовала тоненькую струйку, сбегающую с ладони, Оана поднесла руку к свече так, чтоб капелька упала прямо в огонь. Свеча зашипела и стала коптить, а расплавленный воск превратился в кровавые слезинки. То же самое она проделала с остальными свечами.

Неожиданно Оана замолчала, оборвав себя на полуслове, и Ира увидела, как копоть от всех двенадцати свечей собирается воедино, и этот столб начинает расти, обретая человекоподобные формы. Выглядело все настолько жутко, что зря Оана предупреждала о молчании – при всем желании Ира не смогла б вымолвить ни слова.

Черный силуэт вырос до потолка. Ира совершенно отчетливо видела офицера в мундире и фуражке. Оана что-то спросила, и самое поразительное, что силуэт качнулся и заговорил голосом, похожим на звук старой патефонной пластинки. Это было не какое-нибудь там, блюдечко, ползающее по столу! Он разговаривал вполне членораздельно; жаль, что Ира не могла понять, что он говорит. Она сидела, затаив дыхание, а Оана, казавшаяся совсем маленькой рядом с черной тенью, продолжала беседу монотонным заунывным голосом.

Ира не знала, сколько все это продолжалось, но ей показалось, бесконечно долго. Наконец, Оана произнесла какое-то короткое слово, и тут произошло нечто, вообще, не поддающееся никаким законам природы. Копоть начала двигаться в обратном направлении, словно втягиваясь в свечи, а фигура при этом стала уменьшаться. Свечи горели все более тускло, и когда, наконец, фигура целиком втянулась в них, погасли, рассыпавшись мелкими искрами. Только сейчас Ира обратила внимание, что оставшиеся огарки сплошь красного цвета – от белого воска не осталось ни единой полосочки.

Свет лампы вернул комнату в первоначальное состояние. Оана откинулась на спинку стула и закрыла глаза. Просидев так некоторое время, она вздохнула и повернулась к Ире.

– Ты говорит правда. Это был Александр Балабан. Он мертвый в сорок второй год. Теперь он будет снова живой. Скажи, в том доме, кроме тебя, есть другая женщина?

– В смысле? – Ира не поняла вопроса, настолько далеким было все, что осталось в Воронеже.

– Она будет иметь его ребенок.

Ира вдруг представила Димину жену такой, какой видела ее тот единственный раз – истерично орущей стоя посреди комнаты.

– Через девятый месяц будет ребенок, и Александр Балабан уйдет насовсем. Он будет тот ребенок, понимаешь?

– Понимаю. Но почему он выбрал именно ее?

– Почему ребенок будет ее? – уточнила Оана.

– Да.

– Раньше он хочет твой ребенок, но ты не можешь иметь.

– Почему же он сделал «бух»?

– Он тогда не знает тебя. Он думал, ты… хорошая. Не хорошая, а… не знаю, как сказать…

– Я поняла. А потом он узнал?

– Да.

– Он что… – Ира не знала, какое слово лучше употребить «имел», «трахнул», «любил», – он был со мной?..

– Он был внутрь тебя. Он смотрел, что там есть. Он входил… не как мужчина, понимаешь? Он входил, – она ткнула пальцем себе в рот, – здесь. И смотрел.

– А как мужчина, он войти не хотел? – обиделась Ира.

– Он хотел. Он просто хотел иметь тебя, но там нет гор. Он не тратит энергию. Ему надо ребенок, понимаешь?

– Понимаю, – Ира невесело кивнула – опять ее предпочли другой! И так всегда!..

– Не будь грустной, – сказала Оана, – это очень плохо, быть с фантом. После фантом не можешь быть с другим мужчина. Они все более плохо, чем фантом. Фантом самый… лучше всех. Не будь грустной. Он говорит, что у тебя все будет хорошо.

– А откуда он знает?

– Мы, когда делаемся фантом, можем знать то, что прошло, и то, что потом. Что будет, да? Ты будет жить здесь.

– Где?.. Здесь?!.. – Ира удивленно ткнула пальцем в пол.

– Нет-нет, в нашей страна. Будешь иметь хороший мужчина.

– Какой мужчина? Я завтра уеду отсюда навсегда.

– Не знаю, это он так сказал, – Оана пожала плечами.

Вот эта последняя фраза испортила все. До нее история получалась складной и даже, с Ириной точки зрения, правдоподобной, но счастливая жизнь в Румынии была явно притянута из какого-нибудь хэппи-энда к американскому фильму, и фальшь разрушала все предыдущее. Ире даже стало обидно, что из-за такой ерунды рухнула красивая и стройная система, но объяснить это Оане было невозможно. Даже если та сама придумала последнюю фразу, чтоб утешить ее, все равно, она никогда не признается.

Ира молчала, глядя в темное окно. Оана поднялась.

– Я сказала все. Мне надо чуть-чуть убирать стол.

– Я помогу.

– Нет. Ты гость. Ты должен отдыхать.

Они вместе направились к лестнице.

В баре уже стало тихо. Вместо зеркальных шаров горел привычный тусклый свет, и, наверное, это было к лучшему. Оана сошла вниз. Ира направилась к своей комнате, когда услышала, что хозяйка с кем-то разговаривает. Из любопытства свесилась через перила – на стуле в одиночестве сидел Хори. Увидев Иру, он оборвал разговор и взбежал наверх. Ничего не объясняя, достал из кармана бумажную салфетку и держа к свету, прочитал по слогам:

– Ира, я те-бя люб-лю, – поднял глаза в ожидании реакции.

Ира рассмеялась – настолько все это выглядело смешно и наивно. Потом, правда, спохватилась и даже поцеловала его в щеку – поцеловала не потому, что в ней проснулись какие-то чувства, а чтоб не обидеть своим дурацким смехом. А он сгреб ее своими лапищами и не отпускал, целуя в шею, щеки, губы. Она уже задыхалась в объятиях, поэтому вся вытянулась, чтоб поглубже вздохнуть, и увидела, стоявшую внизу Оану.

Наконец, Хори отпустил ее. Ира перевела дыхание, сделала шаг назад, но под порывом, бог весть, откуда взявшегося ветра, качнулась, ткнувшись лицом ему в грудь, и осталась так стоять, совершенно не понимая, что происходит. Хори осторожно положил руки ей на плечи, словно боясь раздавить. Ира слышала удаляющиеся шаги Оаны и подумала: …Я не знаю, где я буду жить, но зато я знаю, с кем я сегодня буду спать, даже если они все это специально подстроили, что скорее всего… Мысль эта не вызвала в ней никакого морального противодействия.

* * *

Спасатели расчистили дорогу уже к восьми часам, и утро получилось скомканным, потому что все спешили; лишь Ира сидела в холле и ждала. Ее сборы закончились на том, что она переоделась в свою одежду.

Оана помогала остальным, собирая разбросанные по комнатам вещи. До самого отъезда им так больше и не удалось остаться наедине …а, собственно, что я хотела еще узнать?.. Может, правда, стоит рискнуть, ведь, по большому счету, в России меня уже ничего не держит, а здесь оказался славный парень, который не понимая по-русски, первым делом выучил «я тебя люблю»?.. Это ведь вариант… но чтоб решиться на него, не хватало какого-то маленького знания, или уверенности.

Наконец, все собрались и вышли на улицу. Хори, видя, как Ира щурится и вытирает слезы, вызванные ослепительной снежной белизной, протянул очки. Она жестами попыталась выяснить, как же он без них будет вести машину, но тот, хитро улыбаясь, достал еще одни, что-то сказав при этом.

– Он говорит, что очень дальновидный человек, – перевел проходивший мимо Андрей.

Хори распахнул дверцу кабины и удержал Иру, когда та попыталась сесть в салон вместе со всеми. Она подчинилась, но ехали они молча – Хори только периодически отрывал взгляд от дороги и улыбался, глядя на соседку, а из салона доносился смех, возня и громкие голоса. Уже подъезжая к гаражу, он совершенно неожиданно повторил единственную выученную фразу. Ира и по-русски не знала, что ему ответить, поэтому лишь неловко пожала руку, лежавшую на баранке.

Виолетта с Джорджи не стали заезжать в гараж Хори. Их «Dacia» на одном из перекрестков свернула вправо, и Ира видела только, как Виолетта помахала им рукой через заднее стекло. Ира не жалела, что они расстались так просто и неожиданно – хотя Виолетта и была классной переводчицей, но больше ничего общего между ними не возникло.

Наконец джип остановился. Все уже выгрузились, а Хори все сидел и смотрел на Иру, которая без него не смела выйти из машины, не решаясь разрушить хрупкую конструкцию непонятных отношений. …Как хорошо, что мы не можем разговаривать, – подумала она, – не надо ничего обещать… Но Хори, видимо, так не думал. Открыв дверцу, он позвал Андрея.

– Переводчик потребовался? – засмеялся тот, подходя. Хори взял его за руку, наверное боясь, что он откажется от возложенной на него миссии, и начал говорить, – Хори хочет знать, встретитесь ли вы еще когда-нибудь? – перевел Андрей.

С одной стороны, Ире хотелось этого. Но, с другой, ее пугало, что тогда, она начнет следовать предсказаниям Оаны, то есть снова включится в какую-то игру, в которой от нее опять ничего не будет зависеть, как и всю предыдущую часть жизни. Ей так не хотелось. Ей хотелось, чтоб осталась хотя бы иллюзия того, что она сама творец собственной судьбы!.. А Хори ждал, и Андрей ждал, чтоб озвучить ее ответ.

– Это зависит от него, – сказала она тихо. Такой ответ показался ей наиболее нейтральным, и поэтому удачным. Услышав его, Хори кивнул.

– Он спрашивает, сколько ты еще пробудешь в Румынии.

– Все, что мне надо, я выяснила… но это можешь не переводить. Поэтому, думаю, вернемся в Бухарест и мне можно будет брать обратный билет. Гулять мне тут особо не на что…

– Если дело в деньгах, Хори мог бы спонсировать твое дальнейшее пребывание. Поверь, он далеко не бедный человек.

– Андрей, – Ира опустила глаза, – я не хочу, чтоб наши отношения начались с того, что я перейду к нему на содержание.

– Причем здесь это?.. Такова мировая практика – за все платит принимающая сторона.

– Может быть, но я не хочу так… сразу, – и подумала, что «сразу», уже состоялось сегодня ночью, и боится она вовсе не этого, а в очередной раз ошибиться в человеке, который ей начинает нравиться. Пусть лучше все оборвется на полуслове и останется в душе светлый маячок, который недосягаем, но продолжает согревать все дальнейшее существование. Так она думала, не вспомнив ни об Оане, ни об Александре Балабане – это был уже пройденный, закрытый этап.

– Значит, ты решила ехать? – перебил ее мысли Андрей.

Ира видела, какими глазами смотрел на нее Хори, пока она беседовала с Андреем, и решила, что очень хочет, чтоб кто-нибудь так смотрел на нее всю жизнь.

– Да, я решила ехать, – тем не менее, сказала она твердо, – но объясни – это не потому, что я не хочу его видеть. Просто сейчас так будет лучше, а потом, если захочет, мы можем встретиться.

Андрей перевел и Хори радостно кивнул.

– Он просит, чтоб ты написала свой адрес и телефон.

…Ага, только адрес изменится, как только закончатся деньги на оплату квартиры, да и телефон тоже… Но отказать не могла – Хори наверняка истолковал бы все неправильно.

Уже отдавая записку, Ира решила, что теперь между ними возникла пусть тонкая, но ниточка. У нее осталась его визитка, у него – крохотный клочок газеты, и этот факт ее однозначно радовал. Она позволила Хори поцеловать себя и только после этого уселась в машину Лючии; еще долго смотрела в зеркало, на стоявшего у гаража Хори, сначала различая его лицо, потом только желтую куртку и, в конце концов, он совсем исчез из поля зрения, когда они повернули за угол. Ира вздохнула. С одной стороны, ей стало тоскливо от этого расставания, но, с другой, она была даже рада, что все останется, как прежде – пусть и не очень радостно, зато привычно, и потому неизменно правильно.

У гостиницы, символически обнявшись, Ира попрощалась с Лючией и потом долго ждала, забравшись в остывшие за двое суток «Жигули», пока Лючия нацелуется с Андреем…

– Хори – хороший парень, – ни с того, ни с сего заметил Андрей, усаживаясь за руль.

– И что?

– Ничего. Просто. Он был одним из лучших игроков гандбольной сборной Румынии.

– Ты это уже говорил.

– Я знаю, просто хочу немного рассказать о нем. Гандболом я не увлекаюсь, но на видео он показывал игру, когда они золото на Европе взяли (кстати, наших обыграли в полуфинале) – это таран, понимаешь?.. Он ломится в самую кашу – один против двоих, троих, и продирается!.. И еще успевает бросить!.. А в институте он учился, как учились при социализме все спортсмены. Медаль выиграл – сессию сдал, не выиграл – это уж, как повезет. Потом, когда закончил играть, за прошлые, так сказать, заслуги его воткнули мелким клерком в министерство по переработке вторичных ресурсов. Что-то типа нашего Вторчермета, только у них все это на государственном уровне организовано. А он же в жизни таран, как на площадке. Он посчитал, какой эффект даст, если в каждом уезде поставить базу не только по сбору металлолома, но и брикетировать его на месте, а не тащить в Галац, где у них металлургический комбинат. Короче, сделал бизнес-план и дошел с ним до министра. Тот все это дело одобрил, выделил деньги, а его сделал начальником департамента. Вот тут мы и познакомились, когда он стал выбирать оборудование. Сейчас он закупил у нас более тридцати машин и устанавливает их по всей стране. Поэтому работаем мы с ним очень плотно. Умный парень, несмотря на то, что из спортсменов. Далеко пойдет.

– Хорошо, когда далеко пойдет… – Ира вздохнула.

– Это я так, к слову, – Андрей хитро посмотрел на нее, – к тому, что ежели он что-то решил, то добьется обязательно.

– А я, в принципе, не против, чтоб он добился… – Ира задумчиво закурила, глядя в окно.

– Я не про производство.

– И я тоже.

Говорить о Хори больше не имело смысла.

– А с Балабаном-то что? – спросил Андрей, – ты на это дело конкретно махнула рукой?

– Ну, почему? Я узнала все, что хотела.

– И что ты узнала?

– Если интересуешься, спроси у Оаны – это ее секреты.

– Ладно, спрошу при случае… давай тогда вернемся к делам российским. За Димой заезжать будем?

– А зачем? Мне денег на билет хватит?

– От трехсот баксов еще и останется.

– Вот и хорошо. Что останется, тебе отдам. За что ж ты меня возил, кормил-поил?..

Андрей пропустил последнюю фразу мимо ушей и вернулся к прерванной теме.

– Все же надо заехать. Как ни крути, я затащил его сюда, я должен и обратно отправить.

Ира вдруг подумала, что не может вспомнить Димино лицо. Ей показалось, что встретив на улице, она его просто не узнает, как будто пребывание на cabana отгородило ее от прошлого; дало толкование мира, с которым прошлая жизнь стала не только неинтересной, а, вроде, и не принадлежащей ей.

– Жизнь – игра, – сказала она, откликаясь на свои внутренние ощущения, – только у одних она заканчивается на «дураке», а другие переходят на шахматы.

– Мать, а ты философ! – Андрей посмотрел на нее удивленно, – это ты сама придумала или подсказал кто?

– Что? – не поняла Ира.

– Ну, про «дурака» и шахматы.

– Наверное, сама, – она закрыла глаза, показывая, что ни о чем больше говорить не собирается.

Дальше они так и ехали молча, пока Андрей не остановился у «Модерна».

– Пойдешь наверх? – спросил он.

– Лучше в машине посижу.

– Как хочешь.

Ира смотрела вдоль пустой заснеженной улицы. Серые засыпанные снегом дома, деревья, автомобили; вывески, на которых из-за снежных шапок, с трудом просматривалась буквы… Подумала, что сегодня покинет этот мрачный город и больше никогда сюда не вернется. Ей стало жаль – жаль не того, что уезжает, а того, что он такой мертвый и серый …дома меня ждет та же мертвость и серость чужой квартиры, такие же занесенные снегом улицы… а так хочется радости!..

Единственным ярким пятном всплывала в памяти желтая куртка Хори, но она стала далекой, как хороший добрый сон, который снится только раз, и больше его невозможно вызвать никакими усилиями разума. Ведь сны не подчиняются нам, если только их не внушает нам кто-то свыше. …Как его зовут – Оле Лукойе?.. Или этот обслуживает только детей?.. Значит, Александр Балабан… – она усмехнулась. Перевела взгляд на большую стеклянную дверь отеля, возле которой курили два наших туриста (Ира решила, что они «наши» по добротным пушистым шапкам и опухшим лицам, срочно требующим пива).

Андрей плюхнулся на сиденье и зло хлопнул дверцей.

– Такое впечатление, что стриптиза в Воронеже нет!..

– Он там не бывает.

– Заметно. Нашел европейский центр развлечений!.. Не замечала, у него с головой все в порядке?.. Представляешь, сейчас он похмеляется с каким-то придурком; домой ехать отказывается, а вечером опять собирается в «Dorobanti». Но главное, чем он там занимается!..

– Чем? – спросила Ира безо всякого интереса.

– Он преследует одну девушку из шоу! Рвется в гримерку, пытается сорвать маску, караулит у выхода. Она уже заявила в полицию, но они здесь все продажные сволочи – он денег кинет, и они только смеются… Ты б его видела!.. Небритый, щеки ввалились, глаза горят!.. Вылитый псих… но пока деньги есть, его терпят… ну, и черт с ним!.. – Андрей повернул ключ зажигания, – пусть тогда сам выбирается, а тебе, между прочим, он просил передать, что ты можешь уезжать.

– Блин, а я мучилась, разрешит ли?.. – Ира расхохоталась.

– Ну, разрешил. А когда вернется, он сам тебя найдет.

– Бесполезно, – Ира чуть не ляпнула – одного маньяка с меня вполне достаточно.

– Это уже ваше личное дело. Разбирайтесь сами, – Андрей резко развернулся и газанул так, что снег брызнул из-под колес, – поехали за билетом… Нет, козел, охамел совсем!.. Он, оказывается, тут уже лучше меня ориентируется!.. Тоже мне, «крутое яйцо»!..

Ира вспомнила, что дома Дима не выглядел «крутым» …Хотя, может, здесь он вырвался из-под влияния Александра Балабана и проявляет свою собственную гнусную сущность?..

* * *

Валя лежала в постели. Сегодня ночью все было совсем по-другому. Это «по-другому» оказалось еще более потрясающим, хотя вчера казалось, что ничего прекраснее быть уже не может. Оказывается, может. Если и дальше будет продолжаться также по нарастающей, наверное, она сойдет с ума от счастья. Все тело ныло в сладостной истоме, и подняться не было никаких сил. Валя посмотрела на часы и поняла, что если не встать сейчас, то на работу можно будет уже не ходить.

С трудом опустила ноги. Голова закружилась – пришлось запрокинуть ее назад, и снова рухнуть на подушку. Такого с ней не бывало никогда – будто кто-то высосал из нее все жизненные соки, но, тем не менее, состояние было настолько воздушным, что, казалось, даже легкий сквознячок может поднять ее и вынести… например, в кухню. …Надо хотя бы позвонить и сказать, что я заболела… знали бы они, какая это замечательная болезнь!..

* * *

Дорога до Воронежа показалась Ире не такой уж долгой. Только на вокзале в Москве она сочла нужным купить книжечку с кроссвордами, и то отгадала всего лишь один или два. В основном, она лежала на полке, пытаясь осмыслить события последних дней и решить, можно ли верить в их реальность. То есть, она, действительно, побывала во всех этих городах, названий которых теперь уже не помнила, провела двое суток в горном домике, познакомилась с массой людей – это совершившийся факт, не требующий переосмысления, а, вот, все, что поведала Оана?.. В это надо, либо верить, и тогда ее жизнь может двинуться в совершенно непредсказуемом направлении, либо нет. И дело совсем не в Александре Балабане – вопрос с ним закрыт окончательно, так же как и вопрос возвращения в Димин дом. Оставался вопрос самой возможности существования фантомов, а это в корне меняло принципы деторождения, воспитания, генетических кодов… это же совершенно другое построение мира! Хотя проблема деторождения касалась ее чисто умозрительно, оставалась еще правдивость предсказаний потусторонних сил. Это интересовало ее гораздо больше. Она вспомнила Хори в канареечной куртке, смотрящего ей вслед…

…Бухарест… Это не из Юго-Западного района переехать в Северный… – Ира тряхнула головой, отгоняя наваждение, – о чем я?.. Меня еще никто никуда не звал. И, скорее всего, не позовет. Я исчезла, и вместе с этим исчезли мысли обо мне. Сколько раз такая формула уже проверена практикой. И даже, если я сама начну писать и звонить туда, все равно ничего не изменится, если только… если только не права Оана вместе со своим привидением. Вот это, хорошо бы выяснить, только как?..

Ира вышла из поезда, и ей показалось, что она никуда и не уезжала – настолько все было до противности знакомо. Впервые она почувствовала, что этот город раздражает ее. То, что раньше казалось легким ностальгическим трепетом, превратилось в протест, вызванный именно своей обыденностью – здесь нет тайны, и поэтому не может произойти ничего нового. Здесь может быть только так, как уже было, а ничего хорошего в ее жизни, в сущности, и не было.

На привокзальной площади троллейбусы, как всегда, не ходили, потому что первый из них – ярко красный «вожак» стоял, уткнувшись в небо вывернутыми рогами. Денег на такси у нее не осталось после обеда в Москве, поэтому Ира пошла к остановке маршруток. На первой же она увидела табличку «Северный район» и не стала дочитывать остальное, быстро запрыгнув в салон. Водитель, казалось, только этого и ждал. Микроавтобус тронулся, но почему-то поехал совсем в другую сторону.

– Это же в Северный? – уточнила Ира у сидевшего рядом мужчины, – куда-то мы не в ту сторону едем.

– Она всегда так ходит, – мужчина пожал плечами.

…Блин, я и не знала такого маршрута!.. Она смотрела в окно и неожиданно сообразила, что сейчас поедет мимо Диминого дома. Даже не задумываясь, зачем это делает, она попросила остановить на знакомой остановке; уверенно зашла в сад, и только у двери остановилась. Хотела воспользоваться ключом, который все еще висел на брелке, но раздумала. Ей не хотелось скандалов и выяснений отношений – она пришла лишь уточнить одну маленькую деталь!..

Ира нажала кнопку звонка.

Валя услышала звонок, словно из другого мира. Он так неприятно тренькал, вторгаясь в ее нирвану, что захотелось, чтоб отключилось электричество или снежный ком рухнул на крыльцо, погребя под собой всех и вся.

…Почему он вернулся так быстро?.. – подумала она с неприязнью, забыв, как ждала этого момента, чтоб начать счастливую семейную жизнь – это тусклое существование, к которому она так целеустремленно двигалась. Оно показалось настолько бессмысленным, по сравнению с яркой феерией ее нынешней ночной жизни, что Дима уже вспоминался с откровенной ненавистью. …Что он мне может дать? Поцелуй утром и скудную ласку вечером? Нестираные носки и грязные тарелки? Деньги? Что в них, в деньгах? То, что я имею сейчас, за деньги купить невозможно…

А звонок продолжал надрываться яростными трелями.

…Почему этот идиот не может открыть сам?..

Ира уже собиралась уходить, так и не решив основной задачи, хотя знала, что второй раз сюда не придет и навсегда останется с неразгаданной тайной, предоставив событиям право развиваться самостоятельно.

Валя спустила ноги на пол. Длительное звуковое воздействие воссоединяло с реальной жизнью – у нее появились силы, чтобы встать и даже направиться к двери.

Ира последний раз нажала звонок и тут услышала, что в замке повернулся ключ. Дверь открылась. На пороге стояла Димина жена в розовой ночной рубашке, едва прикрывавшей грудь, босая, с растрепанными волосами. Лицо ее казалось не просто недовольным – оно излучало такую ненависть, что Ира испугалась, но решила, что она не могла знать о ее визите, и, значит, ненависть предназначалась кому-то другому, поэтому попыталась улыбнуться.

– А где Дмитрий? – спросила Валя.

– За границей. Отдыхает.

Ира видела, как выражение Валиного лица начало смягчаться и окончательно растерялась от такой метаморфозы. А для Вали главное заключалось в том, что нет того, кто мог бы разрушить ее счастье – эта девка ее совершенно не интересовала.

– Дмитрий же сказал, что порвал с тобой!..

– Там и рвать-то нечего, – Ира махнула рукой, – все произошло совершенно случайно, вы уж извините… – она готова была просить прощения и, вообще, говорить все, что угодно, лишь бы перед ее носом не захлопнулась дверь.

– Так, что тебе тогда надо?

– Меня не волнует Дима. Я хочу задать один вопрос вам.

– Мне?..

– Да. В последнее время вы видите эротические сны?

– Что? – не поняла Валя.

– Сны. Такие реальные, будто с вами совокупляется бестелесное существо…

– Это не сны! Мне никогда не снятся эротические сны! – выкрикнула Валя, бледнея.

– …оно большое и черное, – продолжала Ира, – и вам с ним очень хорошо.

– Откуда ты все это знаешь?! Он что, и с тобой был?!..

– Не важно… но вы видите эти сны, правда?

– Это не сны!! Дура!.. Я чувствую его присутствие во мне!

– Когда вы уйдете от Димы…

– Убирайся отсюда!!..

– …когда вы уйдете от Димы, – повторила Ира невозмутимо, – дайте ребенку родное имя.

– Какому ребенку?.. – Валя обалдело открыла рот.

– Боюсь, что вы беременны. Сейчас слишком маленький срок, но скоро вы узнаете об этом. Сходите к гинекологу…

– От призрака нельзя забеременеть!!.. Ты – дура!.. Сумасшедшая дура!!..

– У всех свои понятия о нормальности и сумасшествии, о призраках и реалиях, о том, в каком мире мы живем, и куда простираются границы непознанного…

– Пошла вон!!.. Я не желаю тебя слушать!!..

– Я позвоню через месяц, когда вы убедитесь, что беременны, и скажу имя вашего сына.

Ира не успела поставить ногу, и дверь захлопнулась перед самым ее лицом. Она услышала за дверью рыдания, но звонить второй раз не сочла нужным – все, что хотела узнать, она узнала, а утешать, ненавидящую ее женщину, абсолютно не входило в ее планы. Она подхватила сумку и не спеша пошла к выходу, размышляя, есть ли в библиотеке учебник румынского языка?..

К О Н Е Ц

Content

Сергей Дубянский
Фантом

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ