К. С. Харрис

Что остается от небес

Моим дочерям, Саманте и Даниэль

Одно убийство делает злодеем,

Сгуби мильоны – ты уже герой:

Владыки горделиво мнят, что вправе

Убить и оправдать числом злодейство.

Забыли короли, что тоже люди?

О братских узах? Почему алкают

Кровавых жертв? Рвут дружбу и любовь,

Связующие души от природы?

Без устали погибели творцы

Изобретают новые мученья

И смертные угрозы. А монархи

По-прежнему мечтают о вселенской

Империи, пусть даже на руинах

Воздвигнутой. О, Боже Всемогущий,

Разрушь их замыслы! Не дай твореньям

Твоим пасть жертвой на алтарь гордыни!

Из поэтического эссе «Смерть» доктора Бейлби Портеуса, епископа Лондонского (1789-1809 гг.), напечатанного в «Кембридж Интеллидженсер» 14 сентября 1793 г.

ГЛАВА 1

ТАНФИЛД-ХИЛЛ, ВТОРНИК, 7 ИЮЛЯ 1812 ГОДА

Его преподобие Малькольм Эрншоу, издавая неприличное пыхтение, свернул с главной деревенской улицы и поспешно пересек заросший высокой травой церковный двор. Это был толстенький коротышка, немолодой, с жиденькими седеющими волосами и негнущимися коленками. Подняв глаза на колокольню, темневшую на фоне еще светлого вечернего неба, священник еле сдержал стон.

– Что я наделал? Что я наделал? – повторял он, словно припев какого-то псалма. Не следовало так засиживаться возле дряхлой миссис Каммингс. Да, старушка умирала, но он сделал все, чтобы облегчить ее кончину, а заставлять епископа Лондонского ждать не годится, особенно, если ты – ничтожный деревенский пастор, который обязан получением прихода семье вышеозначенного епископа.

Разгоряченный и задыхающийся от спешки, преподобный добрался до посыпанной гравием площадки перед храмом. Шаги замедлились, мелкие камушки захрустели под кожаными подошвами ботинок.

– Боже правый, – прошептал, отвешивая челюсть, Эрншоу при виде кареты и дремавшего на козлах кучера. – Его преосвященство уже здесь.

С трудом сглотнув, пастор обвел ищущим взглядом церковный двор. Несмотря на сгущающиеся сумерки, кучи битого камня и трухлых балок, оставшиеся от покойницкой, некогда расположенной у северной стены церкви, были четко видны. А вот епископа Прескотта в поле зрения не наблюдалось.

Священник заколебался: порыв ринуться вперед боролся с малодушным желанием нырнуть в ризницу за фонарем. С болезненно колотящимся сердцем Эрншоу продвинулся к зияющему отверстию. Сегодня днем рабочие случайно проломили тонкую кирпичную стенку. За ней скрывалась заброшенная лестница с истертыми каменными ступенями, которые вели в древнюю крипту – даже более древнюю, чем освященный веками неф нормандских времен над нею.

До Малькольма Эрншоу, десять лет служившего в церкви Святой Маргариты, доходили смутные слухи о подземном склепе, замурованном десятилетия тому по соображениям общественного здоровья. Но ничто из ранее слышанного не могло подготовить его к столь ужасной находке.

Вытащив из кармана платок, священник прикрыл льняной тканью рот и ноздри, поскольку зловоние крипты уже достигло его обоняния. Он подошел достаточно близко, чтобы видеть свет фонаря, заливающий поднимавшиеся из склепа ступени. Его преосвященство и впрямь не медлил.

И снова Эрншоу заколебался, но на сей раз не по причине нерешительности, а из-за отвращения к скрытому под землей ужасу. Разумеется, Святое Писание учит: «…ибо вострубит, и мертвые воскреснут нетленными». Да и в книге пророка Иезекииля обещано, что Господь вырастит на костях мертвых плоть и введет в них дух. Преподобный отец это хорошо помнил. Но все равно обнаружил, что дрожит от необходимости еще раз столкнуться со зрелищем, которое превосходило страшнейшие картины дантового ада.

Ухватившись за ржавые перила, идущие по одну сторону ступеней, пастор заковылял вниз по сумрачной лестнице к мерцающему светильнику.

– Смиреннейше прошу вашего прощения, епископ Прескотт, – начал он, и подземелье эхом вторило робкому голосу. – Надеюсь, я не заставил вас долго ждать?

Вокруг священника сомкнулось гнетущее безмолвие. Перед его взором призрачными фалангами смерти тянулись ниши подземелья, построенные из грубого камня, покрытого известковым раствором, с низким сводчатым потолком, который поддерживали древние колонны. Почти каждая ниша была забита гробами, поставленными один на другой по пять-шесть штук. Сквозь рассохшиеся перекошенные доски то тут, то там виднелись почерневшие остатки ветхих одеяний, глянцево поблескивали то череп, то берцовая кость.

Однако такие чистые свидетельства времени попадались нечасто. Результат влияния сухого воздуха и высокой концентрации извести на тела умерших – вот что на самом деле приводило викария в ужас и заставляло крепче цепляться за перила. Слишком часто из порушенной домовины высовывалась еще узнаваемо человеческая конечность или кошмарного вида лицо, темное и сморщенное, как у мумии, привезенной из Египта.

– Ваше преосвященство, – еще раз позвал Эрншоу дрожащим голосом. Обманувшись светом лампы, он, очевидно, ошибся, направившись вначале сюда. Должно быть, епископ просто оставил фонарь в крипте и вернулся дожидаться в ризницу.

Раздавленный допущенной промашкой, священник уже поворачивал обратно на лестницу, когда его взгляд упал в дальний конец склепа. Возле крайней спиральной колонны лицом вниз лежал человек. Только это не был давний, полуразложившийся труп, выпавший из рассыпавшегося гроба.

– Епископ Прескотт, – охнул Эрншоу, узнав высокую, худощавую фигуру, приметную фиолетовую сутану, седые, непривычно длинные волосы.

Спотыкаясь, его преподобие приблизился к епископу, который лежал, слегка повернув голову набок, широко и невидяще раскрыв светло-серые глаза. Из-под спутавшихся волос из пробитого черепа вытекала темная струйка крови, медленно расплываясь пятном на древнем каменном полу.

ГЛАВА 2

ЛОНДОН, РАННЕЕ УТРО СРЕДЫ, 8 ИЮЛЯ 1812 ГОДА

Круглый зал в Карлтон-хаусе являлся святая святых, предназначенной для наиболее приближенных друзей Его Королевского Высочества Георга, принца-регента. Здесь, среди сияния хрустальных люстр и великолепия драпировок из голубого шелка, имитировавших римскую палатку, обладатели привилегии на вход собирались поздней ночью, чтобы выпить вина, послушать музыку и насладиться всеми преимуществами пребывания в фаворе у правителя.

Однако сегодня принц находился в скверном расположении духа и раздраженно выпячивал по-женски полную нижнюю губу.

– Я слышал, епископ Лондонский собирается выступить в этот четверг перед Палатой лордов с речью, обращенной против рабства, – регент щелкнул пальцами, чтобы подали очередную бутылку.

Когда-то принц был привлекательным мужчиной. Но к настоящему моменту жизнь, проведенная в постоянных излишествах и всевозможнейших усладах плоти, безжалостно сказалась на внешности Георга, перевалившего за пятый десяток. Лицо приобрело красноватый оттенок, черты оплыли, и даже таланты искуснейших портных Лондона – а также туго затянутые корсеты – не могли скрыть тучности фигуры.

Опасно поскрипывая пластинами корсета, регент повернулся и недовольно глянул на своего кузена Чарльза, который являлся общепризнанной опорой шаткого правления царственного родственника.

– Что скажете, Джарвис? Ведь есть же способ утихомирить этого святошу?

Лорд Джарвис также был крупным и плотным мужчиною, ростом более шести футов. Одни его габариты уже производили внушительное впечатление. Но самым могущественным человеком Британии этого вельможу сделало сочетание вызывающего благоговейный трепет ума, неимоверного коварства и беззаветной преданности королю и отечеству. Барон неторопливо отпил глоток вина, прежде чем ответить:

– Не вижу ни единого, за исключением убийства.

Среди присутствующих, находившихся достаточно близко, чтобы услышать эти слова, прокатился нервный смешок. Всем было известно, что люди, полагаемые лордом Джарвисом врагами – или просто причиняющими неудобства – имели странное обыкновение превращаться в покойников.

Губа принца-регента выпятилась сильнее. Один из закадычных друзей правителя, лорд Квиллиан, худощавый щеголь с ястребиным профилем, приподняв бровь, вопросил:

– Вас не беспокоит, Джарвис, что этот чертов епископ словно выступил в крестовый поход?

– А, по-вашему, должно? – барон одним пальцем небрежно открыл золотую табакерку.

– Думаю, должно, учитывая, что именно Прескотта, по большей части, следует благодарить за принятие пять лет назад Акта о запрете работорговли[1]. Растущая в Британии набожность в сочетании со слезливой сентиментальностью вызывает у меня опасения.

– Отмену рабства нетрудно поддерживать на словах, – поднес Джарвис к носу понюшку. – На деле же все оказывается значительно сложнее.

Внимание барона привлекла поднявшаяся у двери суета. Высокий мужчина, по виду военный, в плаще и сапогах для верховой езды, вполголоса переговорил с охраной, затем, пересекши комнату, направился к Джарвису и шепнул что-то тому на ухо.

– Прошу прощения, ваше высочество, – с поклоном извинился могущественный кузен перед принцем, – я на минутку. Ну, что там такое? – рявкнул он, увлекши гонца в уединенную нишу.

Рослый мужчина с армейской выправкой, бывший капитан Девятого пехотного полка, с усмешкой доложил:

– Епископ Лондонский мертв, сэр.

* * * * *

В неярком свете раннего утра отец и сын бок о бок рысью ехали по Гайд-парку. Кое-где между деревьями еще застряли клочья легкой дымки, хотя повисший над рекой туман уже рассеивался под лучами поднимавшегося солнца.

– Уже два месяца, как Персиваля застрелили, – пробурчал Алистер Джеймс Сен-Сир, пятый граф Гендон. Восседавший на крупном сером мерине вельможа был мужчиною шестидесяти шести лет, плотного телосложения, с бочкообразной грудью, густой гривой седых волос и ярко-голубыми глазами.

– Два месяца! – возмущенно повторил он, когда спутник воздержался от замечаний. – А Ливерпуль[2] до сих пор действует скорее как некомпетентный заднескамеечник, нежели как премьер-министр. Это больше не может продолжаться. Мы и так воюем с половиной Европы. Не успеем оглянуться, как эти проклятые американцы нападут на Канаду.

Ехавший рядом на изящной вороной арабской кобылке, приобретенной в бытность свою офицером действующей армии, единственный оставшийся в живых графский сын и наследник, Себастьян, виконт Девлин, наклонил голову, пряча улыбку. Высокий, даже выше своего отца, он был стройным, темноволосым, а его глаза имели странный янтарный оттенок, как у дикого зверя.

– Вы же отказались от предложения принца-регента сформировать кабинет, – заметил он.

– Разумеется, отказался! – воскликнул граф, который вот уже три года занимал пост канцлера казначейства[3]. – Зачем мне дни напролет сражаться с Джарвисом за лояльность собственных министров? Может, раньше меня смогли бы уговорить. Но не теперь.

– Мне казалось, вы не упустите такую возможность, – бросил виконт, – хотя бы назло барону.

Грозный и сверхъестественно всемогущий королевский родственник наводил страх на многих, но не на Гендона. Эти двое сильных мира сего были на ножах, сколько Себастьян себя помнил. Однако, несмотря на все свое влияние, Джарвис ни за что не возглавил бы кабинет министров. Он предпочитал править, пребывая в тени, скрытно – и от этого еще более действенно.

– Должно быть, я старею, – длинно выдохнул граф. – Я бы с удовольствием потратил время на другие занятия.

Сын вопросительно поднял бровь.

– Ты слышал, что я сказал, – проворчал Гендон. – Мне бы хотелось провести остаток своих преклонных лет в окружении выводка здоровеньких резвых внуков. К сожалению, мой единственный уцелевший отпрыск никак не соизволит доставить мне такую радость.

– У вас уже есть внук. И внучка.

– Баярд? – небрежным жестом отмахнулся граф от детей своей законнорожденной дочери Аманды. – Баярд из Уилкоксов, к тому же полусумасшедший, как и его папаша. Я говорю о Сен-Сирах. Тех внуках, которых только ты можешь мне подарить. Себастьян, тебе почти тридцать. Давно уже пора остепениться и завести семью.

Виконт ничего не ответил, уставившись между ушей своей лошади. За последние недели отчуждение, возникшее между отцом и сыном прошлой осенью, уменьшилось, но сейчас граф ступил на опасную почву.

На миг повисло напряженное молчание, затем Гендон, взглянув на парк, прищурился и буркнул:

– Смотрю, ты до сих пор держишь в услужении этого наглого карманного воришку.

Проследив за взглядом отца, Девлин увидел одетого в ливрею остролицего подростка, который во весь опор мчался в их сторону на одной из лошадей виконта, придерживая шляпу неизящно задранной рукой.

– Что за черт?

Том, юный грум Себастьяна, резко натянул поводья, останавливаясь рядом. Это был щуплый тринадцатилетний мальчишка со щербатой улыбкой, выглядевший младше своих лет.

– Извиняюсь за вторжение, ваше сиятельство, – кивнул он Гендону и повернулся к виконту: – Хозяин, вас там ждут на Брук-стрит: ваша тетушка, герцогиня Клейборн, и архиепископ Кентерберийский!

– Его высокопреосвященство? – удивился Девлин.

– Генриетта? В такое время?! – воскликнул граф с округлившимися от изумления глазами. Было общеизвестно, что герцогиня Клейборн никогда не поднимается раньше полудня. – Мальчишка, поди, пьян! – недоверчиво принюхался Гендон.

– И в рот не брал, – возмутился Том. – Там точно ее светлость сидит в вашей гостиной и с ней архиепископ самолично.

Подозрительный прищур графа помрачнел:

– Я недавно слышал, что архиепископ Мур стоит одной ногой в могиле. И Джарвис уже предпринимает определенные шаги, подбирая преемника.

– Ну да, вид у старичка не шибко бодрый, – согласился слуга. – Оно и не удивительно, учитывая, чего стряслось.

– Так что же случилось? – поинтересовался виконт.

– Да прошлым вечером в склепе какой-то церквушки кто-то взял и прикончил епископа Лондонского!

ГЛАВА 3

Помимо скромного поместья в Гемпшире, унаследованного от двоюродной бабки, виконт Девлин владел небольшим, но элегантным особняком на Брук-стрит. Многострадальный дворецкий Морей встретил хозяина на пороге хмурым поклоном.

– К вам с визитом архиепископ Кентерберийский и герцогиня Клейборн, милорд. В большой гостиной.

– Господи Боже, – Себастьян вручил дворецкому хлыст, шляпу и перчатки. – Так это все же правда.

– Да, милорд, – снова поклонился Морей. – Я осмелился предложить чай, но ее светлость отказалась.

Виконт, перешагивая через ступеньку, поднялся на второй этаж, где и обнаружил уютно устроившуюся в кресле у эркерного окна родственницу – величественную фигуру в фиолетовых шелках и возвышавшемся на голове тюрбане. Напротив тетки расположился седовласый, худой, как скелет, священнослужитель с мертвенно-бледным лицом человека, находящегося на последней стадии болезненного истощения. Его высокопреосвященство и герцогиня были старинными друзьями. Себастьян знал, что тетушка чрезвычайно огорчена продолжительной болезнью и близкой смертью архиепископа.

– Приношу свои извинения, что не переоделся, – обратился к визитерам Девлин, – но, насколько я понимаю, вы здесь по неотложному делу.

Архиепископ Джон Мур протянул виконту тонкую, просвечивающую синими венами и заметно дрожащую руку.

– Простите, если вынудили вас прервать утреннюю прогулку. С вашего позволения, я не буду вставать.

Себастьян низко склонился над немощной дланью священнослужителя, затем повернулся поцеловать в щеку тетушку.

– Мне позвонить, чтобы подали чай?

– Чая на сегодняшнее утро с меня уже довольно, – неэлегантно фыркнула гостья. – Что мне нужно, так это бренди.

Вдовствующая герцогиня Клейборн, которая была пятью годами старше Гендона, являлась одной из гранд-дам лондонского общества. Она отличалась таким же плотным телосложением, что и брат, тем же широким и мясистым лицом, на котором выделялись пронзительно-голубые глаза рода Сен-Сиров. Но в это утро тетка выглядела вконец уставшей, и Себастьяну пришло в голову, что она так рано на ногах, поскольку еще и не ложилась.

– Так у тебя найдется выпивка? – колко поинтересовалась герцогиня при виде колебаний племянника.

Виконт вопросительно покосился на архиепископа.

– Замечательная мысль, – слабо улыбнулся тот.

– Бренди так бренди, – хозяин дома направился к графину, стоявшему на столике у камина.

– Полагаю, ты уже слышал о смерти епископа? – спросила тетка.

– Буквально пару минут назад.

– Оказывается, ему размозжили голову в крипте церкви Святой Маргариты в Танфилд-Хилл, – прокашлялся его высокопреосвященство.

Себастьян разливал выпивку, недоумевая, какое отношение данное происшествие может иметь к нему.

– Склеп замуровали много лет назад, – продолжил архиепископ, принимая стакан. – Полагаю, причиной тому стало возраставшее зловоние, которое мешало проводить богослужения и вызывало опасения эпидемии. Поэтому было принято решение отгородить место погребения стеной.

Лично Девлину обычай складировать гробы в открытых криптах всегда казался до варварства диким, но он придержал это замечание при себе. Протянув тетке бренди, виконт полюбопытствовал:

– Если склеп стоял замурованный, что в нем делал епископ?

– Вчера рабочие случайно пробили заложенный кирпичами вход и обнаружили неприятную находку, – пояснил собеседник. – Учитывая возможность скандала, приходский священник решил, что будет лучше сразу привлечь епископа Прескотта.

Себастьян прислонился к каминной полке.

– Скандала? Но по какой причине?

– Из-за трупа.

Рука виконта, подносившая ко рту стакан, застыла на полпути:

– Трупа?

– Из-за мертвеца в склепе, – добавила герцогиня таким недовольным тоном, словно племянник умышленно проявлял бестолковость.

Отпив глоток бренди, виконт вздрогнул. Возможно, у него и сложилась репутация сильно пьющего прожигателя жизни, но потреблять крепкий алкоголь в полвосьмого утра даже для Себастьяна Сен-Сира было рановато.

– По моему представлению, в подземелье церкви Святой Маргариты скопилось немалое количество мертвецов. Ведь строение каким веком датируется? Двенадцатым?

– На самом деле, крипта даже древнее храма, – заметил архиепископ. – Она восходит еще к англосаксонским временам[4].

– Получается, сотни покойников, – подытожил виконт. – Если не тысячи.

Тетушка Генриетта, изящно держа на весу стакан с бренди, подалась вперед:

– Тело, на которое наткнулись рабочие, не принадлежало к захоронениям. Тот человек, очевидно, был там убит. И, скорее всего, перед тем, как склеп замуровали, – понизила голос герцогиня. – Труп нашли на полу позади одной из колонн. С кинжалом в спине.

Девлин перевел взгляд с тетки на архиепископа:

– Простите, ваше высокопреосвященство, но… Зачем вы это мне рассказываете?

– Себастьян, ты прекрасно понимаешь, зачем, – рассердилась герцогиня. – Мы здесь, поскольку архиепископ желает, чтобы ты раскрыл это убийство.

– Почему?

– Почему? – негодующе переспросила Генриетта. – Что значит «почему»? Разумеется, потому, что у тебя это хорошо получается.

Себастьян оставался совершенно спокойным: он опасался такого поворота.

– Могу представить, что для местного магистрата сие происшествие – из ряда вон выходящее, но, полагаю, на Боу-стрит более чем способны распутать это дело.

– Я уже обсудил сложившуюся ситуацию с сэром Генри Лавджоем – снова прокашлялся Джон Мур, – и он поддержал мое решение привлечь вас к дознанию. Будь это убийство торговца или лавочника, сыщики с Боу-стрит, несомненно, справились бы самостоятельно. Однако они не умеют вести дела на столь высоком уровне и осознают это.

Оттолкнувшись от камина, виконт подошел к окну, выходящему на улицу. За последние полтора года он действительно несколько раз оказывался втянутым в расследование насильственных смертей. Но те случаи либо затрагивали его лично, либо касались жертв, которым больше неоткуда было ждать справедливости. И каждое новое дело обнажало очередной слой его души.

– Когда я в последний раз занимался следствием, все закончилось гибелью доброй дюжины людей, – попытался увильнуть Девлин.

– Мне понятно ваше нежелание быть вовлеченным в тягостный инцидент, – отозвался увещевательным тоном отца-исповедника его высокопреосвященство.

«Неужели?» – с горечью подумал Себастьян. Разве священнослужителю ведомы страсти, бурлящие вокруг убийства? Обман, ложь, гнев и отчаяние?

Водянистые глаза архиепископа сузились. Да, сейчас он больной старик, но невозможно стать самым влиятельным церковным иерархом во всей Англии, не будучи одновременно умным и очень, очень проницательным человеком.

– Позвольте поинтересоваться, отдаете ли вы себе отчет в том, насколько важно для блага страны, чтобы это убийство было раскрыто, и притом быстро? – виконт промолчал, и собеседник продолжил: – Не секрет, что мои дни сочтены. Уже дан ход процессу избрания моего преемника, чего, впрочем, следовало ожидать. В сложившейся ситуации лучше избегать длительных перерывов в передаче власти. Так вышло, что епископ Прескотт был одним из главных претендентов. По правде говоря, он был моим протеже.

– Вы думаете, это имеет отношение к его смерти? – нахмурился Себастьян.

– Возможно. Сейчас мы не можем этого утверждать, – отставив бренди, архиепископ наклонился вперед, сложив ладони, словно для молитвы. – Но примите во внимание: всего два месяца назад был застрелен премьер-министр. Теперь убит епископ. Если завтра умру я… – он умолк и развел руками, словно приглашая вообразить государство, лишенное как политического, так и духовного руководства.

Девлин хранил молчание.

– Это опасное время в истории нашей нации, – серьезным тоном продолжал его преосвященство, вновь сблизив ладони.– Наша страна воюет почти без перерыва уже двадцать лет. Бедствия народа множатся, недовольство растет. А теперь еще и американцы угрожают напасть.

– Понятно, – раздраженно хмыкнул виконт. – Выходит, раскрыть данное убийство – мой духовный и патриотический долг?

Герцогиня неодобрительно нахмурилась на племянника.

Не обращая на нее внимания, Себастьян спросил:

– А тот, другой человек, с кинжалом в спине – кто он?

Неожиданный вопрос по сути дела, похоже, застал архиепископа врасплох:

– Этого мы не знаем.

– Но вы утверждаете, что его убили давно?

– По крайней мере, такое сложилось впечатление. Мне говорили, что, судя по одежде, тот мужчина умер еще в прошлом веке.

Несомненно, загадка была чрезвычайно интригующей: двух людей почти на одном и том же месте постигла насильственная смерть с промежутком в десятилетия. Себастьян выглянул в окно на разносчика из пекарни, расхаживавшего с подвешенным на шею лотком и выкрикивавшего: «Свежие булочки! Кому свежие горячие булочки!»

Генриетта просто не в силах была дольше молчать.

– Ну? – нетерпеливо вопросила она. – Так ты возьмешься за расследование?

Повернувшись, Себастьян встретил обеспокоенный тетушкин взгляд. Если бы его преосвященство прибыл в одиночку просить содействия виконта, тот отказал бы без колебаний. Возвышенные воззвания к патриотическим чувствам совершенно не действовали на Девлина, а истинная сущность его духовных верований, несомненно, повергла бы дряхлого служителя церкви в смятение. Однако лукавый старик был достаточно проницателен, чтобы предугадать такой исход, посему и захватил с собою герцогиню Клейборн, свою старинную подругу.

Тетушка бывала нелюбезной и беспощадно несентиментальной, но она единственная из всех членов семьи никогда не предавала Себастьяна. Любовь Генриетты к племяннику была искренней и безусловной. Ей он не мог отказать.

Поднеся бренди к губам, виконт осушил стакан:

– Возьмусь.

ГЛАВА 4

Деревушка Танфилд-Хилл лежала на полмили южнее главной почтовой дороги, связующей Лондон и Уэст-Кантри[5], как раз на краю равнины, известной как пустошь Ханслоу-Хит, кишевшей грабителями и пользовавшейся дурной славой. Здесь заросли утесника и можжевельника уступали место холмистой местности с дубовыми и березовыми рощами. Само селение представляло собой живописное скопление крытых соломой коттеджей и побеленных каменных лавочек, растянувшихся вдоль вымощенной булыжником главной улицы и нескольких ответвляющихся проулков.

Правя двуколкой, Себастьян прогрохотал по узкому каменному мосту, перекинутому через медлительный ручей, и въехал в деревню около полдесятого утра. Солнце уже пригревало вовсю, заливая древние каменные стены теплым, идиллическим сиянием. Воздух был напоен сладким ароматом буйно выпирающей из-за изгородей жимолости и роз, вьющихся по аккуратным шпалерам. Отсюда уже виднелся низкий, массивный неф и единственный шпиль старинной нормандской церкви Святой Маргариты, которая венчала собою невысокий холм, покрытый расцвеченной маргаритками травою и россыпью замшелых надгробий.

Девлин направил гнедых вверх по склону, к усыпанной гравием площадке перед храмом, где беседовали какой-то работяга в грубой одежде и сэр Генри Лавджой. Этот тщедушный, пожилой человечек с лысоватой головой и солидными манерами был самым новоназначенным из трех постоянных магистратов Боу-стрит. Завидев Себастьяна, Лавджой кивком отпустил рабочего и зашагал по гравию в направлении коляски.

– Найди, где напоить и поставить лошадей, – велел виконт своему юному груму, передавая ему вожжи. – Мы здесь ненадолго задержимся.

– Не беспокойтесь, хозяин, – отозвался подросток, слезая со своего места на запятках. – Присмотрю в лучшем виде.

– Да, и еще, Том – порасспроси тут немного. Хотелось бы знать, что говорят о случившемся местные жители.

– Заметано, сэр.

– Лорд Девлин, – поприветствовал подошедший сэр Генри. – Значит, архиепископ все же убедил вас заняться этим делом? Я опасался, что ему не удастся. Это не обычный для вас тип убийства.

– Я и не знал, что у меня имеется обычный тип убийства, – хмыкнул Себастьян, соскакивая с высокого сиденья.

Когда-то этот серьезный маленький магистрат намеревался арестовать виконта. Но за последние полтора года между суровым, религиозным полицейским чиновником и насмешливым аристократом завязалась странная дружба, основанная на взаимном уважении и неизменно прочном доверии.

– На Боу-стрит не возражали против привлечения моей скромной персоны? – полюбопытствовал Девлин.

Сэр Генри дернул уголком тонких губ в легком подобии улыбки:

– Я бы не сказал, что сэр Джеймс выглядел довольным. Но когда вмешивается сам архиепископ Кентерберийский, даже главный магистрат Боу-стрит не осмеливается перечить.

– А вы?

– Я? – повернувшись, Лавджой направился к северной стене приходской церкви, где под припекающим солнцем высились груды строительного мусора. – Когда расследование касается убийства в высших общественных и правительственных кругах, я признаю ограниченные возможности нашей конторы. Этот случай – дело тонкое. И загадочное. Чрезвычайно загадочное.

Себастьян запрокинул голову, оглядывая потемневшие от времени стены церквушки. Узкие, закругленные окна и грубая кладка нефа были типичны для ранненормандского периода. Только башня со шпилем выглядела гораздо легче и изящнее основного здания, ее, скорее всего, достроили в ранние тюдоровские времена.

Виконт перевел взгляд на кучу мусора у своих ног. Сквозь пролом в кирпичной стене виднелись истертые верхние ступени каменной лестницы, исчезавшей в темном колодце подземелья.

– Как давно был замурован склеп? – спросил Девлин, вглядываясь в сумрак. Его слова вернулись снизу эхом.

– По утверждениям тех, кто в состоянии припомнить, примерно во времена бунта в Америке[6], – магистрат обладал чрезвычайно тонким голосом, который в минуты волнения или нервозности был склонен срываться на писк. Вот и сейчас сэр Генри пищал.

– Выходит, лет тридцать–сорок назад.

– Да, где-то так, – наклонившись к стоявшему на большом плоском камне фонарю, Лавджой открыл дверцу лампы и принялся высекать из огнива искру. – По словам рабочих, здесь стояла старая покойницкая. Они как раз сносили ее, когда наткнулись на вход в крипту. Подземелье было замуровано так давно, что люди уже и забыли об этой лестнице. Похоже, пробитая стена вызвала среди рабочих немалое волнение. Но самое большое потрясение ждало впереди, когда несколько парней решили спуститься вниз и наткнулись на тело мужчины, одетого в бархат и кружево по моде прошлого века, с торчащим в спине кинжалом. Немедленно вызванный священник только взглянул на труп и почти сразу же помчался в Лондон.

Себастьян посмотрел с холма туда, где между плакучих ив неторопливо вился мельничный ручей.

– Странный поступок. Зачем обращаться к епископу? Почему не к местному магистрату?

Лавджой сосредоточенно хмурился над фонарем.

– Насколько я понял, отец Эрншоу, мягко говоря, легко возбудимая личность.

– Вы еще не поговорили с ним? – удивленно поднял бровь виконт.

– К сожалению, нет, – продолжался сражаться с огнивом магистрат. – Кажется, обнаружение трупа епископа в дополнение ко всем ужасам подземелья стало для пастора слишком сильным ударом. Он еще смог доковылять до поместья и сообщить о случившемся Дугласу Пайлу, кстати, местному магистрату. Такой, знаете, типичный сельский сквайр, гораздо больше интересующийся лошадьми и гончими собаками, нежели расследованием убийств. Как бы там ни было, поведав Пайлу, где найти трупы, святой отец отправился домой и принял изрядную дозу лауданума, – добытый сэром Генри огонек потух, и он начал все сызнова. – Бедняга до сих пор не пришел в себя.

Себастьян подавил желание отнять у магистрата огниво и самому высечь искру. Сэр Генри выглядел каким-то непривычно растерянным.

– Так вы говорите, тело епископа обнаружил отец Эрншоу?

– Верно.

– Но, если пастор сам ездил в Лондон за Прескоттом, что же его преосвященство делал в склепе один?

Лавджой удовлетворенно хмыкнул, поскольку фитиль лампы наконец-то загорелся.

– Судя по тому, что нам удалось установить, преподобный Эрншоу сразу же вернулся в Танфилд-Хилл в собственной повозке, в то время как епископ должен был явиться следом в своей карете.

– А где был кучер в то время, когда его хозяину проломили череп?

– Оставался на козлах, согласно указаниям самого Прескотта. Утверждает, что не слышал и не видел ничего подозрительного, – засунув в карман огниво, магистрат закрыл дверцу фонаря. – Если хотите знать мое мнение, скорее всего, кучер просто вздремнул и очнулся только, когда Эрншоу поднял крик. Похоже, увидев свет в склепе, священник спустился туда один и обнаружил епископа, лежавшего чуть ли не поверх тела другой жертвы.

– Тела? Но если тот другой человек был убит несколько десятилетий назад, разве от него не должен остаться только скелет?

– К сожалению, нет, – узкое лицо сэра Генри передернулось гримасой отвращения. – Насколько я понял, это как-то связано с составом почвы и, возможно, известкового раствора. При отсутствии влияния влаги, трупы в крипте мумифицируются, а не разлагаются.

– Помнится, я наблюдал нечто подобное в Италии. В Палермо[7], – принюхался Себастьян к гнилостному духу смерти, поднимающемуся из склепа.

– Тогда вы знаете, чего ожидать, – повернулся к входу в подземелье магистрат. Стиснув в руке короткую ручку лампы, он проскользнул сквозь пролом в тонкой кирпичной стенке и начал спускаться. После секундного колебания, виконт последовал за другом. Истертые и потрескавшиеся от времени ступени вели вниз узким сводчатым маршем.

Датируемая англо-саксонской эпохой крипта оказалась обширнее, чем ожидал Девлин, с расположенными по обе стороны открытыми нишами. Однако углубления выглядели странно темными. Быстро приспособившись к сумраку подземелья, Себастьян рассмотрел, что ниши кажутся темнее из-за стоявших в них гробов – сотен и сотен деревянных ящиков, частью крашеных, частью некрашеных, но в большинстве своем обтянутых разлезшейся шерстяной тканью или обитых истлевшим бархатом. Куда не повернись, глаз видел гробы, сложенные в штабеля от пола до потолка, занавешенные полотнищами из паутины.

– Милостивый Боже, – шепотом произнес виконт.

– Епископа нашли в конце подземелья, – подрагивающим голосом объяснил Лавджой, шагая между нагромождениями домовин.

В более старой части крипты трухлые доски нижних гробов начали перекашиваться и рассыпаться под весом верхних, выставляя на обозрение свое содержимое. Себастьян заметил кое-где голые кости, покрытые странными коричневыми пятнами. Однако большинство тел оставались до жути целыми, со сморщенной и потемневшей, но неповрежденной кожей. Из мрачных углублений склепа ярко белели погребальные саваны.

– Вот, – нетвердой рукой магистрат поднял фонарь повыше. – Здесь, за этой последней колонной, и обнаружили Прескотта. Я уже отправил оба тела на вскрытие, но все остальное осталось, как было.

– А кому отправили? – уставился Себастьян на длинное, ржавое пятно крови, впитавшейся в выщербленные известняковые плиты.

– Доктору Гибсону.

Девлин удовлетворенно кивнул. Пол Гибсон, бывший военный врач, потерявший ногу при артиллерийском обстреле на войне с французами, теперь практиковал в небольшом хирургическом кабинете на Тауэр-Хилл. Никто в Лондоне не знал больше о человеческом организме и смерти, чем этот хирург-ирландец.

– Как только вернусь в Лондон, съезжу к нему.

– К счастью, местный магистрат оказался достаточно сообразительным, чтобы ничего здесь не трогать, – заметил Лавджой. – По-видимому, он только взглянул, выставил у входа на лестницу охрану и послал на Боу-стрит.

Себастьян присел на корточки, разглядывая пятно на камне. Похоже, крови было много. Но, с другой стороны, так и должно быть, если епископу проломили череп. Виконт по опыту знал, что раны головы обильно кровоточат.

Подняв глаза, Девлин осмотрел каменное основание ближайшей колонны.

– Возможно ли, что Прескотт потерял сознание и упал, разбив голову?

Сэр Генри отрицательно покачал головой.

– Рядом с телом мы нашли ломик, возможно, принадлежавший рабочим, – и весь в крови. Я отправил его Гибсону вместе с трупом для сравнения травмы. Не сомневаюсь, что доктор признает именно его орудием убийства.

Виконт перевел взгляд на каменные плиты рядом, где виднелось большое, размером с человека коричневатое пятно.

– А здесь находился другой труп?

Магистрат издал странный, сдавленный звук.

– Верно. Он, должно быть, лежал в тени колонны, когда склеп замуровывали. Тело, вероятно, даже не увидели. Отец Эрншоу заметил епископа единственно потому, что тот принес с собой фонарь. Зажженная лампа стояла на полу рядом с убитым.

Девлин покосился на нагромождение затянутых паутиной гробов в ближайшей нише. Доски одного из них раздались, открывая взору ужасающее содержимое: иссохшую запрокинутую голову, разинутый в безмолвном и нескончаемом вопле рот. Но покойника пригвоздило к месту весом верхних домовин. Видя, как сдвинуты и разбиты некоторые гробы, Себастьян вначале подумал, что труп в бархатном камзоле просто выпал из одного из них и подкатился к колонне. Теперь он понимал, что такое вряд ли возможно. Кроме того, кто станет хоронить жертву убийства, не вытащив из тела нож?

– Есть соображения, кем может быть первая жертва? – поднялся на ноги виконт.

– Ни малейших. Буду удивлен, если мы вообще это узнаем.

Себастьян вгляделся в окружавшие их ниши, каждая из которых была заполнена рассыпающимися штабелями потрескавшихся ящиков и их вывалившимися внутренностями. Глаза виконта уже совершенно приспособились к мраку. В моменты вроде этого ему хотелось быть таким же незрячим в темноте, как и другие люди.

– Можно ли пробраться сюда другим путем?

– Есть еще одна лестница, некогда ведшая в апсиду, – мотнул головой Лавджой в другой конец крипты. – Поначалу ее перегородили только железной решеткой. А затем оба входа одновременно замуровали. В подземелье десятки лет никто не спускался.

Магистрат поежился, и мужчины по обоюдному согласию направились обратно к ступеням.

– Сэр Джеймс полагает, что епископ спугнул вора, – сообщил Лавджой. – Кто-то мог прослышать, что склеп открыт, и воспользовался возможностью проникнуть сюда и поискать на мертвецах украшения и всякие ценности.

– Думаю, это одно из объяснений.

Что-то в тоне спутника заставило магистрата остановиться у подножия лестницы и обернуться.

– Не считаете же вы на самом деле, что между жертвами существует какая-то связь? Как такое возможно? Через десятилетия?

Понятное дело, у Себастьяна не было объяснения, хотя ему не верилось, что два человека, убитые почти на одном и том же месте, никак не связаны друг с другом – даже если эти убийства разделены десятилетиями.

– Действительно, маловероятно, – согласился он.

Лавджой начал подниматься по ступеням. Свет фонаря задрожал на древних выбеленных стенах лестничного марша, а склеп снова погрузился во тьму.

– Другая версия: неизвестный злоумышленник мог следить за епископом. Злодей воспользовался тем, что его преосвященство спустился в крипту в одиночку, и разделался с ним.

– Вы знаете, что Прескотт являлся серьезным претендентом на пост архиепископа Кентерберийского? – спросил Себастьян, следуя за другом.

Достигнув верха лестницы, магистрат пролез сквозь пролом в стене.

– Да, архиепископ упомянул об этом. Хотя у меня сложилось впечатление, что он склонен согласиться с мнением сэра Джеймса: епископ пал жертвой спугнутого вора.

Виконт выбрался следом за Лавджоем из зловонной промозглости склепа на свежее, целебное тепло солнечного июльского дня.

– Подозреваю, его высокопреосвященство просто проявил дипломатичность.

– Почему вы так думаете? – задул лампу магистрат.

Себастьян глянул вниз с холма на разросшийся за счет пристроек дом приходского священника под сланцевой черепицей, на заднем крыльце которого стояла, наблюдая за церковью, пожилая матрона в накрахмаленном белом чепце и закрытом черном бомбазиновом платье.

– Если архиепископ искренне убежден, что епископ Лондонский убит обычным вором, зачем тогда обращаться ко мне?

ГЛАВА 5

В то время как Лавджой принялся собирать группу констеблей для более тщательного осмотра склепа, Себастьян спустился к дому священника поинтересоваться, как себя чувствует преподобный Малькольм Эрншоу.

– Он по-прежнему в постели, – ответила матрона в бомбазиновом платье, оказавшаяся женой пастора. Ее продолговатое лицо с острыми чертами было столь же простым и строгим, как и ее наряд. – Пережил такое страшное потрясение. Просто ужасное. Я позвала к мужу доктора Блиссина, и тот согласился, что его преподобию необходимо некоторое время побыть в покое, дабы избежать помутнения рассудка.

Не отступая ни на шаг, она одарила виконта твердой и бескомпромиссной улыбкой. Супруга пастора явно была из теста, замешанного покруче, нежели сам святой отец. Себастьяну ничего не оставалось, как признать поражение и удалиться.

Следующую остановку Девлин сделал в небольшом, но элегантном кирпичном особняке восемнадцатого века, стоявшем на краю деревни, возле мельничного ручья. Виконт нашел Дугласа Пайла, местного магистрата, позади дома, на псарне.

Это был типичный миддлсекский помещик, в костюме для верховой езды, толстый и в щеках, и в талии, с красноватым обветренным лицом и прищуренными серыми глазами человека, который проводит целые дни, заботясь о своих стадах и посевах или охотясь с собаками.

– Не возражаете, я присмотрю за кормежкой гончих, пока будем разговаривать? – зычным  голосом поинтересовался сквайр. По обильной седине в темных волосах помещика Себастьян определил, что тому немногим больше пятидесяти.

– Ничуть, – отозвался виконт, наклоняясь и почесывая за ухом красновато-коричневую суку, которая подбежала обнюхать незнакомца.

– Чует запах склепа, – заметил Пайл, наблюдавший за собакой. – Моя супруга божится, что от вони, пропитавшей мою одежду прошлой ночью, невозможно избавиться.

– Отличная у вас свора.

– Ирландцы, – бросил сквайр, кивая выжлятнику. – Все, как один, разбойники. Только отвернись – корову завалят. Зато на охоте им нет равных.

Мужчины смотрели, как псарь вывалил вареное мясо в корыто, а гончие, теснясь и толкаясь, занимали места у кормушки.

– Полагаю, вы пришли потолковать об убийстве, – не оглядываясь, проронил хозяин поместья.

– Об убийствах, – поправил Девлин. – Там ведь два трупа обнаружилось.

– Ну да, два, – фыркнул сквайр. – Ровно вдвое больше того, с чем мне приходилось иметь дело. Верите, я до смерти рад спихнуть это разбирательство на Боу-стрит. Что я могу знать об убийствах?

Себастьян разглядывал помещичью свору, жадно насыщающуюся у корыта. Собаки были мельче, чем большинство лисьих гончих, но крепкого сложения, с широкими головами.

– Насколько я понял, отец Эрншоу, найдя тело епископа, прибежал к вам. В котором часу это было?

– Кажется, около восьми. Может, в полдевятого. Поначалу я подумал, что его преподобие совсем умом тронулся, такую околесицу он нес о склепе, убиенных епископах и лужах крови. Ему пришлось какое-то время убеждать меня, прежде чем я все-таки согласился сходить к церкви и взглянуть. Но там действительно оказался мертвый епископ. Мертвее не бывает.

– Вы и первый труп видели?

– То страшилище в бархатном камзоле и кружевах? – красноватые щеки Пайла вытянулись, и сквайр, сложив трубочкой губы, длинно выдохнул. – Мне это лицо до конца жизни будет являться в снах. Точнее, в кошмарах. По виду точно свинья, пересушенная в коптильне.

– Вы не узнали жертву?

Помещик хохотнул, колыхнув объемистым животом.

– Никогда не водил знакомства ни с кем, похожим на копченую свинью. А вы?

– Справедливое замечание, – улыбнулся Себастьян. – Не припомните никого из этих краев, кто бы пропал примерно во время бунта в американских колониях?

– Навскидку и не скажешь. С другой стороны, меня тогда здесь не было. Корнет Шестнадцатого легкого драгунского полка, – с явной гордостью расправил плечи сквайр. – Два года воевали в колониях, стараясь подавить мятеж. И справились бы, если бы наше чертово правительство разрешило военным делать то, что было необходимо. А что мы имеем теперь? Какая-то кучка выскочек провозгласила себя Соединенными Штатами Америки и угрожает объявить нам войну!

– Так вы из Шестнадцатого полка? – поощрил собеседника виконт. – А еще где служили?

– В Индии. Потом в Кейптауне. Нас как раз перебрасывали в Вест-Индию, когда отец написал, что умер Тед, мой брат. Пришлось продать патент и вернуться домой.

Корыто почти опустело. Сэр Дуглас наблюдал, как самые жадные из собак перебегали с места на место, стараясь ухватить последние куски.

– Почему вы полагаете, что это кто-то из местных? – хмыкнул он. – В конце концов, мы всего лишь в часе езды от Лондона. Даже из Уэст-Уикомба мог кто-то приблудиться. Сорок лет назад как раз были времена сэра Френсиса Дэшвуда и его «Клуба адского пламени»[8]. Я помню, еще мальчишкой был, когда священник застал в крипте самого Дэшвуда. Тот пробрался в склеп за черепами для своих нечестивых оргий.

– А прошлым вечером? – поинтересовался Девлин. – Никаких чужаков поблизости не попадалось?

– Знаете, я поспрашивал, – покачал головою сквайр. – Еще до того, как появился этот писклявый магистрат с Боу-стрит и прибрал дело в свои руки. Никто не заметил ничего необычного. Его преподобию показалось, что он узрел чью-то тень, когда выбирался из склепа. Но, по правде говоря, отец Эрншоу слеп, как крот. К тому же, кучер епископа все время сидел на козлах буквально в нескольких футах от входа в церковь и ничего не видел.

Корыто уже опустело, и гончие скулили, прося выпустить из загона для кормления.

– Будь епископ человеком другого склада, я бы мог предположить, что он потерял сознание и разбил голову об угол гроба или чего другого. Благодарение Богу, Пайлов всегда хоронили на погосте. А вот Прескоттов нет. Не очень оно приятно – видеть своих кровных родственников, превратившихся в оскаленные пугала. Только братцев Прескоттов это, похоже, никогда не волновало.

– Вы хотите сказать, епископ родом из этих краев?

– А вы не знали? Он вырос в Прескотт-Грейндж, между нашей деревней и Ханслоу. Братья Прескотты в детстве частенько играли в этом склепе. Все пятеро.

– Пятеро?

– Ну да, упокой Господи их души. Тогда в приходе служил какой-то их дальний родственник, и когда тот задремывал в ризнице, мальчишки снимали у него с пояса ключ от решетки. Открой загон и дай им побегать, – поворачиваясь к выжлятнику, велел Пайл.

– А ну, пошли! – распахивая ворота, окликнул собак слуга.

Себастьян отступил в сторону, не сводя глаз с мясистого, обветренного лица собеседника.

– И вы тоже лазили с ними в крипту, да?

Смущенная усмешка собрала морщинки в уголках светлых глаз сэра Дугласа:

– Конечно, лазил. Даже играл с ними в «охотника и оленя» и «слепого человечка»[9].

Сквайр смотрел, как из открытого загона выбегают гончие, удаляясь радостными прыжками, и улыбка на его лице угасала.

– Но мне там не нравилось, – признался он и повторил, словно первого раза было недостаточно. – Никогда не нравилось.

* * * * *

– Разузнал что-нибудь? – спросил виконт у подъехавшего на двуколке грума.

– Никто в деревне прошлым вечером ничего не видал и не слыхал, – доложил Том, перебираясь на запятки, в то время как хозяин трогал с места. – По крайней мере, до тех пор, пока пастор не начал вопить.

Себастьян кивнул:

– Похоже, убитый епископ в сочетании с легионами полуразложившихся покойников оказался слишком тяжким бременем для чувствительной души святого отца. Что? – прервавшись, поинтересовался он, когда Том подался вперед, принюхиваясь. – Что такое?

– Чего это за душок? – наморщил нос мальчик.

– Из склепа. Мне говорили, что запах очень въедливый.

– Это как?

– Пристает к одежде и не выветривается.

– Насчет этого не скажу, но воняет знатно. Вот бы и мне посмотреть на мертвяков, – тоскливо оглянулся на церковь мальчишка, когда двуколка повернула в сторону Лондона.

– В самом деле? Если честно, то это лучший аргумент в пользу кремации, какой только мне встречался.

– Кре – чего?

– Кремации. Так поступают со своими покойниками индусы. Тело кладут на сложенные дрова и сжигают.

– Сжигают?! Страх-то какой. И… и не по-христиански это.

– Ты полагаешь, это страх? – рассмеялся Себастьян. – Видел бы, во что можно превратиться, пролежав в крипте лет тридцать-сорок.

Выехав на околицу, Девлин ослабил поводья и позволил гнедым лететь вскачь.

– Знаешь что: когда приедем к доктору Гибсону, сможешь полюбоваться на тело, вытащенное из этого склепа. Сам тогда решишь, что страшнее.

– Правда? – уставился на хозяина мальчишка.

– Правда.

– Ух ты, – вздрогнул Том от радостного предвкушения.

Но ко времени их приезда в извилистые закоулки Тауэр-Хилл солнце поднялось высоко, и темные бока лошадей лоснились от пота.

– Если вы тут надолго, я лучше отгоню гнедых на Брук-стрит, – предложил грум, не в силах скрыть разочарование в голосе.

Виконт соскочил с коляски на истоптанный тротуар.

– Да, забирай лошадей домой. Они славно пробежались. Приглянешь, чтобы их обиходили, а потом бери серых и возвращайся сюда.

– И тогда смогу посмотреть мумию? – просветлело лицо мальчика.

– И тогда сможешь посмотреть мумию.

– Вот спасибочки, милорд!

Себастьян немного постоял, наблюдая, как сноровисто бывший беспризорник прокладывает путь в оживленном уличном движении, а затем направился по дурно пахнущему проулку к заброшенному садику и низенькой каменной постройке, где доктор Гибсон производил вскрытия. Здесь же хирург расширял свои познания об устройстве человеческого тела путем подпольного анатомирования трупов, которые тайно выкапывались на городских погостах и продавались опасными субъектами в масках, вершившими свои дела темными безлунными ночами.

ГЛАВА 6

Расположившись в библиотеке особняка на Беркли-сквер, Чарльз, лорд Джарвис, изучал последнее донесение одного из своих французских шпионов, когда на пороге комнаты появилась его дочь Геро и без предисловий спросила:

– Это не вы убили епископа Лондонского?

Барон поднял глаза. После того, как несколько лет назад его сын Дэвид погиб в море, Геро осталась единственным ребенком. Она была по-своему привлекательной, со статной фигурой и выразительными чертами лица. Но вряд ли могла считаться хорошенькой и приятной в обхождении, будучи похожей на отца и, к тому же, обладая столь сильным характером.

– Не стану отрицать, я рад, что Прескотт мертв. Но это не моих рук дело.

– Вы бы солгали мне? – удержала Геро отцовский взгляд.

– Мог бы, но не в данном случае.

– Должна признаться, рада это слышать, – хмыкнула дочь.

– Ведь епископ числился в твоих любимчиках? – откинулся на спинку кресла Джарвис.

– Да, мы были друзьями. Совместно работали над некоторыми проектами.

– Проектами… – скривился барон. – Геро, тебе уже двадцать пять. Не пора ли оставить это бесплодное увлечение благотворительностью и подыскать себе мужа?

– Можно было бы, – она подошла к креслу отца и прислонилась к спинке. – Если бы английские законы не давали мужчине право деспотической власти над собственной женой.

– Так уж и деспотической?

– Именно. А что касается благотворительности, вы, наверное, имели в виду маму. У нее это всегда получалось гораздо лучше, чем у меня.

При упоминании о супруге Джарвис состроил гримасу, опустив уголки губ. Он на дух не выносил Аннабель, эту полусумасшедшую дурочку, место которой было в Бедламе.

– Женщины, подобные твоей матери, разливают суп беднякам и роняют слезы над выводками сирот на улицах, потому что такими подачками легко задобрить собственную совесть. Меня от этого мутит, но оно хоть безобидно. А ты … ты просиживаешь целыми днями, зарывшись в книги, исследуя какие-то умозрительные теории и выступая в защиту проектов, которые можно назвать чуть ли не радикальными!

– О, поверьте, некоторые из моих проектов определенно радикальные, - ясные серые глаза прищурились с намеком на улыбку.

Джарвис поднялся на ноги, поворачиваясь к дочери лицом.

– При одной мысли о моем гневе трепещут влиятельнейшие лондонские мужи. А собственная дочь открыто позволяет себе поведение, которое вызывает мое неудовольствие. Почему?

– Потому что я во многом похожа на вас.

Барон фыркнул. Родись Геро мужчиной, Джарвис гордился бы ее умом и сильным характером – а может, даже ее политическими убеждениями. Но она была женщиной, и в последнее время казалась какой-то уставшей. Джарвис вгляделся в бледное, исхудавшее лицо дочери.

– В последние недели ты выглядишь не лучшим образом.

– Милый папочка, – подавшись вперед, она поцеловала барона в щеку. Геро была достаточно высокой, чтобы не привставать при этом на цыпочки. – Разве вы не знаете, что говорить такое женщине непозволительно?

Джарвис разрешил себе улыбнуться и стиснул плечо дочери со столь редко проявляемым чувством нежности.

– Я не убивал твоего сующего везде свой нос епископа.

– Тогда кто?

– Это мне неизвестно. Да и, по правде сказать, все равно.

* * * * *

Оставив отца в библиотеке, Геро поспешила подняться к себе в спальню, и только успела вытащить из-под шкафа ночную вазу, как желудок тут же вывернуло наизнанку.

Она уже узнала, что тошнота накатывает, прежде всего, по утрам, хотя иногда может подступить и совершенно неожиданно. Мисс Джарвис не относилась к женщинам, которые легко испытывают страх или впадают в отчаяние. Но сейчас, сидя на полу, крепко зажмурив глаза и прижимаясь покрытым испариной лбом к дверце шкафа, Геро ощущала себя опасно близкой к тому, чтобы поддаться этим чувствам.

Для молодой английской аристократки забеременеть вне брака являлось в высшей степени непростительным позором. Ни могущество и богатство семьи, ни обстоятельства, повлекшие за собой такие последствия, не имели значения. Результат оказывался один – общественный остракизм, полный и безоговорочный. Дочь лорда Джарвиса считала себя независимо мыслящей женщиной, но даже она не могла сохранять хладнокровие перед лицом такой участи.

Возможности рисовались ограниченные и безрадостные: заключить скоропалительный брак по расчету, родить тайно и отдать ребенка либо благопристойно совершить акт самоуничтожения. Поскольку Геро отвергала самоубийство и при любых обстоятельствах отказывалась вверять себя во власть супруга, оставался единственно возможный выход: рожать тайно.

Плоды внебрачных связей, как правило, либо подбрасывались к двери церковного прихода, либо отдавались в нуждавшуюся крестьянскую семью. Оба варианта являлись достаточно надежными, чтобы в течение года избавиться от нежеланного младенца навсегда.

Но Геро не собиралась обрекать растущее в ее лоне дитя на столь короткую и мучительную жизнь. Поэтому она обратилась к своему другу, епископу Прескотту, чтобы тот помог подыскать хорошую и любящую приемную семью. Подобного рода приготовления являлись рискованными, поскольку их трудно было хранить в тайне. Однако епископ проявил благословенное неосуждение и готовность оказать поддержку.

А теперь его преосвященство мертв, и все планы рушатся.

При этой мысли накатил новый приступ дурноты, но Геро решительно его подавила. Поднявшись, она расправила платье, умылась и спустилась к покоям леди Джарвис.

Мать лежала, простершись на кушетке в гардеробной с занавешенными окнами. Леди Джарвис все еще была в пеньюаре, ее лицо осунулось так, словно женщина устала.

– Вы плохо спали, мама? – целуя баронессу в щеку, спросила дочь. Материно плечо под ладонью показалось таким худеньким и хрупким, что Геро вновь захлестнуло волной страха.

Никогда не отличавшаяся особым здоровьем, леди Джарвис в последнее время совсем ослабела. Приближаясь к пятидесятилетнему рубежу, она превратилась в чахлую тень той жизнерадостной красавицы, которой некогда была. Баронесса смогла подарить супругу здоровенькую дочь и единственного хилого сына, прежде чем, изнуренная чередой выкидышей и мертворождений, пережила приступ, положивший конец ее детородным дням и оставивший ее тело и разум в изнеможении.

– Беспокойные сны. Вечно эти тревожные сны, – ухватив Геро за руку, пожаловалась леди Джарвис. Светло-голубые глаза остановились на лице дочери. – Дорогая, ты сама выглядишь утомленной. Что случилось? Ты не заболела?

В горле неожиданно встал комок. Сомневаться в материной любви и преданности не приходилось. Но баронессе недоставало душевных и эмоциональных сил, чтобы справляться с собственными заботами, не говоря уже о бедах дочери.

– Вы же знаете, я никогда не болею, – выдавила улыбку Геро. – Сегодня такой погожий денек, может, выйдем прогуляться на площадь?

– Не знаю, дорогая, смогу ли я.

– Ну конечно, сможете. Сейчас позвоню вашей горничной, чтобы помогла вам одеться, – высвободив руку из материных пальцев, Геро резко потянула за звонок и пошла раздвигать шторы. – Прогулка вам только на пользу. Мне нужно ненадолго отлучиться по делу, но к тому времени, как вы будете готовы, я вернусь.

– По делу? По какому делу? – нахмурившись, попыталась сесть леди Джарвис.

– Да так, ничего особенного, – уверила дочь, хотя на самом деле собиралась посетить резиденцию усопшего епископа на Сент-Джеймс-сквер по чрезвычайно важному вопросу.

ГЛАВА 7

Бледное, обнаженное тело Френсиса Прескотта лежало распростертое на анатомическом столе в уединенном домике доктора Гибсона. Благодаря толстым каменным стенам лишенное окон помещение с низким потолком было прохладным, сумрачным и наполненным миазмами смерти.

Остановившись на пороге, Себастьян сделал последний вдох свежего воздуха.

– А, вот и ты, – поприветствовал друга хирург, откладывая окровавленный скальпель. – Так и знал, что не удержишься.

Пол Гибсон, невысокий и темноволосый улыбчивый ирландец, был знаком с Девлином долгие годы. Когда-то они оба носили королевский мундир и сражались бок о бок от Италии и Пиренеев до Вест-Индии. Дружба этих мужчин, происходивших из разных миров и разговаривавших на королевском английском с разными акцентами, выковалась среди ужаса, крови и разрушений.

– Приятно оправдывать ожидания, – отозвался Себастьян, смаргивая от зловония. Тело епископа, убитого всего четырнадцать-шестнадцать часов назад и к тому же в прохладное ночное время, оставалось сравнительно свежим. Но накрытое простыней нечто на носилках в дальнем углу комнаты свежесть давно утратило.

Хирург поковылял к кувшину, стоявшему на деревянной полке, плеснул воды в миску со сколотой эмалью и сполоснул руки.

– Нельзя отрицать, загадка прелюбопытнейшая. Двое убитых в одном и том же месте с промежутком в несколько десятков лет? Нечасто такое случается.

– Учитывая запах, полагаю, это к лучшему. Ты не обнаружил ничего, что могло бы связать обе жертвы?

– Пока нет. Но ведь я только начал с епископом. Причиной его смерти, несомненно, стал сильный удар по голове… хотя это вряд ли окажется неожиданностью для любого, внимательно осмотревшего труп.

Себастьян глянул на покойника. Епископ Лондонский был высоким и худым мужчиной, с длинными, жилистыми конечностями. На вид около шестидесяти лет, высокий лоб, крупный нос, острые, выступающие скулы. Волосы священнослужителя были совершенно седыми, прямыми и необычно длинными. Лицо даже после смерти сохраняло какое-то мягкое, свойственное ученому выражение.

– Вы были знакомы? – поинтересовался Гибсон.

– Встречались раз или два, – Девлин осмотрел глубокую рану, обезобразившую левую сторону черепа убитого. – Сэр Генри сообщил, что возле тела нашли железный ломик. Ты считаешь, он послужил орудием убийства?

– Думаю, да, – кивнул хирург на увесистый металлический стержень, лежавший на лавке, один конец которого был слегка загнут и заточен. – Соответствует ране и по размеру, и по форме. Удар расколол черепную коробку, повредив мозг. Вероятнее всего, епископ умер мгновенно, хотя мог и прожить еще с полчаса после удара. Сомневаюсь только, чтобы он приходил в сознание.

– Так Прескотт мог еще быть жив, когда отец Эрншоу обнаружил его? – удивленно глянул виконт.

– Мог, но это не существенно. Даже отправься священник вначале за врачом, а не за магистратом, пострадавшему уже ничем нельзя было помочь.

Себастьян посмотрел на длинные пальцы и ухоженные, чистые ногти жертвы.

– Никаких следов борьбы?

– Никаких, – Гибсон отбросил в сторону холщовое полотенце. – Газеты пишут, что его преосвященство спугнул расхитителя могил, пробравшегося в открытую крипту.

– Думаю, эта история более убедительна, чем версия, что кто-то намеренно размозжил череп епископу Лондонскому.

– Есть предположения? – покосился хирург на друга.

– Никакой зацепки. Даже ни единого подозреваемого, – Девлин наклонился, вглядываясь в окровавленную голову покойника. – А что ты можешь рассказать об убийце?

– Боюсь, немного. Судя по расположению раны, Прескотта ударили спереди. Злоумышленник был правшой. Он либо очень высок, либо епископ находился ниже него – возможно, присел или наклонился.

– Почему ты так считаешь?

– Если присмотреться, заметишь, что рана не совсем на боковой части черепа, а ближе к темени. Единственная возможность нанести такой удар – приподняться над епископом или быть выше его ростом – причем второе навряд ли, поскольку убитый и сам был отнюдь не коротышкой.

– Думаешь, Прескотт склонился над ним? – кивнул Себастьян в сторону накрытых носилок.

– Судя по положению, в котором были найдены тела, это представляется весьма вероятным. Епископ лежал чуть ли не сверху первой жертвы.

Неохотно откинув покрывало с покойника из прошлого столетия, виконт с присвистом выдохнул:

– Господи Боже!

– Дух захватывает, да? – заметил подковылявший Гибсон.

– Подходящее выражение.

– Увы, у меня еще не было времени осмотреть этот труп, но я весь в предвкушении.

– Правда? – недоверчиво покосился Себастьян на воодушевленное лицо друга. – Тогда тебе понравилось бы в крипте церкви Святой Маргариты.

– Ясное дело. Такие возможности!

Девлин наклонил голову, пряча улыбку.

Под пеной кружев, некогда ясно-синим бархатным сюртуком и атласным жилетом скрывалась высохшая и сморщенная плоть. Тем не менее, было очевидно, что тело принадлежало необыкновенно крупному мужчине, ширококостному и плотному. Под действием испарений в крипте и времени черты лица исказились и усохли, а кожа сделалась темной, как у пожилого мавра с марокканских гор. Нижняя челюсть покойника не была подвязана, и открытый рот устрашающе зиял, зато в глазницах было полно каких-то клочков, похожих на обрывки бумаги

– Оболочки мушиных куколок, – ответил Гибсон на вопросительный взгляд Себастьяна.

Девлин прокашлялся, подавляя порыв натянуть простыню обратно на этот кошмар.

– Его, как я понял, ударили в спину ножом?

– Верно, – хирург похромал к лавке и взял с нее некий предмет. – Вот этим.

Почерневший кинжал был длинным и тонким. Его отлили вместе с рукояткой, а затем выковали клинок ромбовидного сечения без острых кромок. Это было оружие, предназначенное не резать, а глубоко колоть.

– Неплохой образчик, – заметил Себастьян, проводя пальцем по изящному орнаменту из цветов и листьев аканта на рукоятке. – Эпохи Ренессанса, наверное?

– Думаю, да. Итальянский.

Виконт перевел взгляд на сморщенную мумию у своих ног.

– Что мне хотелось бы знать в первую очередь, так это какого черта наш бархатно-кружевной джентльмен делал в склепе?

– Неизвестно. Но чем бы он там ни занимался, он был явно не один.

ГЛАВА 8

Выделив своему юному груму достаточно времени, чтобы тот, разинув рот, налюбовался на вожделенную мумию в анатомической комнате Гибсона, виконт затем направился на Сент-Джеймс-сквер, где просторный особняк, известный под названием Лондон-хаус, служил как официальной резиденцией, так и жилищем епископу Лондонскому. На мостовой перед домом номер тридцать два уже расстелили толстый слой соломы[10], шторы на всех окнах были задернуты и каждый проем занавешен черным крепом. Когда Себастьян позвонил в тяжелый дверной колокольчик, похоронного вида слуга впустил посетителя в сумрачный холл.

– Полагаю, вы – виконт Девлин? – произнес приглушенный голос за спиной посетителя.

Обернувшись, Себастьян увидел худощавого, светловолосого священнослужителя, стоявшего на пороге небольшой часовенки, расположенной сразу справа от входа.

– Да.

От ступившего ближе церковника повеяло ладаном.

– Я доктор Саймон Эшли, капеллан епископа. Его высокопреосвященство просил меня оказать всю требуемую помощь, дабы облегчить ваши старания пролить свет на эту ужасную трагедию.

– Благодарю вас, – кивнул виконт.

Капеллан, сложив руки, поклонился. Это был мужчина примерно сорока лет, с тонкими, изящными чертами лица и бледностью человека, проводящего свои дни в четырех стенах. Непосвященному должность капеллана могла показаться скромной и незначительной. На деле все обстояло иначе. Епископ Прескотт сам некогда служил капелланом у епископа Винчестерского, а нынешний архиепископ Кентерберийский – у епископа Дурхемского. Данная должность являлась важной ступенькой в карьерной лестнице духовенства.

– Полагаю, вы хотите начать с… – священнослужитель запнулся, подергивая тонким носом.

– Это запах крипты, – объяснил Себастьян, окидывая взглядом холл: блестящие мраморные полы, высокие панели, ряды написанных маслом картин в тяжелых золоченых рамах, тоже занавешенные черной тканью – ярдами и ярдами траурного крепа. – Мне говорили, что он чрезвычайно въедливый.

– Да уж… – Саймон Эшли прокашлялся и махнул рукой в сторону ступеней. – Кабинет епископа наверху. Если соблаговолите проследовать за мной…

Девлин пошел за облаченным в черное одеяние капелланом по парадной лестнице. Шаги гулко отдавались в безмолвии просторного дома.

– Епископ вчера находился здесь?

– Да, большую часть дня, – ответил клирик, останавливаясь на втором этаже и распахивая дверь, ведшую в левое крыло. – У его преосвященства был назначен ряд встреч. Переезд в Ламбетский дворец[11] намечался не ранее, чем через две недели.

В комнатах наверху, как и внизу, царил сумрак из-за плотно задернутых портьер. Но зрение виконта хорошо приспосабливалось к темноте. Остановившись на пороге, Себастьян осмотрел облицованную деревянными панелями приемную, с обитыми бархатом, раззолоченными стульями и букетами незажженных восковых свечей в поблескивающих медных канделябрах. За приемной находилась вторая комната, поменьше, в которой стоял широкий письменный стол. Девлин сделал пару шагов к столу, но тут капеллан снова прокашлялся.

– Вы, разумеется, понимаете, что духовные дела часто являются, так сказать, деликатной материей?

– То есть? – оглянулся виконт.

– Я хочу сказать, его высокопреосвященство поручил просмотреть бумаги епископа Прескотта мне. Уверяю, если обнаружится что-либо, могущее иметь отношение к смерти епископа, я немедля поставлю вас в известность.

– Другими словами, архиепископ предпочел, чтобы я не рылся в ящиках покойного? Вы это хотите сказать?

Доктор Саймон Эшли нервно хихикнул, но не возразил.

Виконт прошелся по кабинету, сложив руки за спиной. Капеллан ходил за ним следом на расстоянии шести-семи футов, исподтишка прикрывая нос платком. Но осматривать особо было нечего. Прескотт как должностное лицо явно питал пристрастие к аккуратности: поверхность письменного стола была чистой и отполированной до блеска, каждый ящик тщательно закрыт. Если у епископа Лондонского и имелись скелеты в шкафу, он держал их надежно упрятанными из виду.

– А как насчет личных покоев его преосвященства? – поинтересовался Девлин.

– Они выше. Прошу за мной.

В личных апартаментах Прескотта на третьем этаже царила менее сдержанная и более непринужденная атмосфера, ведь здесь он проводил часы отдыха. Рядом с табакеркой на круглом инкрустированном столике посредине комнаты были брошены пара перчаток и кнут для верховой езды, словно их владелец только что вышел и должен вот-вот вернуться. На подлокотнике мягкого кресла, стоявшего у камина, лежала раскрытая книга. Себастьян бросил взгляд на название. Эсхил, «Плакальщицы»[12].

Виконт неторопливо обошел комнату. Там, где не было окон, стены от пола до потолка занимали книжные полки. Девлин удивился, пробежав глазами по корешкам и обнаружив труды Цицерона и Аристотеля, Платона и Сенеки рядом с более ожидаемыми сочинениями Фомы Аквинского и Святого Августина.

– Любопытное собрание, – заметил он вслух.

– Его преосвященство начинал свою карьеру преподавателем античной литературы в Колледже Христа, в Кембридже[13].

– У него не было семьи?

– Только племянник. Супруга епископа скончалась лет восемь-девять тому. Детей они не имели.

– Епископ с племянником были близки?

– Очень. Сэр Питер ему как сын.

Виконт резко обернулся к капеллану:

– Племянник епископа – сэр Питер Прескотт?

– Совершенно верно. Вы знакомы?

– Учились вместе в Итоне, – Себастьян помнил Питера Прескотта полным жизненных сил, добродушным краснощеким парнем, который улыбками прикрывал присущее ему ослиное упрямство. Вслух виконт поинтересовался: – А в котором точно часу преподобный Эрншоу явился в Лондон с известием о находке в склепе?

– Святой отец прибыл вскоре после пяти. Но поскольку они с епископом беседовали наедине, запершись, подробности их разговора нам не известны, – тонкий нос капеллана негодующе вздрогнул при воспоминании о такой скрытности, явно воспринятой за личное оскорбление. – Даже когда его преосвященство распорядился, чтобы попозже заложили карету, он хранил цель поездки в беспримерной секретности.

– И когда Эрншоу уехал? – нахмурился виконт.

– Примерно через двадцать минут после прибытия.

– Однако епископ отправился в Танфилд-Хилл не раньше скольки? Семи? – деревушка лежала к западу от Лондона примерно в часе езды. – Почему такая задержка?

– Опять-таки, меня в это не посвятили, – шмыгнул носом клирик. – Знаю только, что у епископа на шесть вечера была назначена важная встреча. Видимо, он не захотел ее отменить.

В стене рядом с камином был проделан дверной проем. Встав на пороге, Себастьян увидел, что дверь ведет в маленькую спальню, неожиданно скромную, почти спартанскую, с узкой и твердой кроватью.

– Но отец Эрншоу действительно учудил – обнаружив в сельской приходской церквушке труп давностью в несколько десятилетий, решил привлечь к происшествию самого епископа Лондонского.

– К сожалению, перед отъездом его преосвященство сообщил нам очень немногое, – кашлянул капеллан. – Сказал только, что в Танфилд-Хилл произошло нечто, требующее его вмешательства, и что он может задержаться до полуночи.

– Он не упомянул об убийстве?

– Нет.

Девлин в последний раз окинул комнату взглядом и направился к лестнице. Эшли следовал за ним на почтительном расстоянии. На площадке второго этажа виконт спросил:

– Как долго вы служили капелланом у Прескотта?

– Уже четыре года.

– Выходит, вы хорошо его знаете.

– Да, достаточно хорошо, – кивнул клирик.

– У епископа было много врагов?

Себастьян ожидал немедленного бессознательного отрицания, но вместо этого услышал:

– Он был не из тех, кто боится занимать неугодную позицию. К сожалению, такие люди не могут не нажить врагов. И немало.

– О неугодной позиции по каким вопросам идет речь?

– Эмансипация католиков[14]. Необходимость принятия законов о детском труде. Рабство…

– Прескотт был аболиционистом?

– Для него это являлось делом принципа. Епископ Лондонский несет ответственность за духовное благополучие колоний, и его преосвященство очень серьезно относился к этой части своих обязанностей. Принятый несколько лет назад Акт о запрете работорговли был, с точки епископа, только началом. У Прескотта имелось твердое намерение провести через парламент закон об отмене рабства.

– Бесспорно, надежный путь заиметь врагов, – согласился виконт. Немало влиятельных англичан вложили свои средства в Вест-Индию. Лишиться бесплатного рабского труда на островах означало бы для них разориться. – Не слышали, кто-либо желал епископу зла?

– Вы имеете в виду, угрожал ему? – капеллан остановился у подножия лестницы, нахмурив брови, словно раздумывая. Но затем отрицательно покачал головой: – Нет. Кажется, нет.

Себастьян вгляделся в кислое, худощавое лицо собеседника. Доктор Эшли был никудышным лгуном.

– Мне бы хотелось ознакомиться с перечнем назначенных епископом встреч за последние несколько недель.

– Согласую с архиепископом, – шмыгнул носом капеллан. – Если его высокопреосвященство не будет возражать, я распоряжусь, чтобы секретарь приготовил для вас копию. Кстати, вы второй человек за сегодня, попросивший такой список, – бросил Эшли, кивком подавая знак насупленному лакею открыть входную дверь.

– Да? А кто же первый? – полюбопытствовал Девлин, останавливаясь на верхней ступеньке крыльца. – Один из магистратов Боу-стрит?

– Нет. Мисс Геро Джарвис. Всего доброго, милорд, – поднес платок к носу капеллан и бросил выразительный взгляд на слугу, который тут же молча закрыл дверь, разделяя собеседников.

Себастьян постоял какое-то мгновение, уставившись на просторную площадь с широким водоемом и памятником королю Вильгельму ІІІ посередине[15]. Затем поднес к носу обшлаг своего сюртука и принюхался.

ГЛАВА 9

Изобразив на лице целую пантомиму неодобрения, камердинер виконта одним пальцем вытянутой на всю длину руки подцепил брошенный на пол темный сюртук из тонкого сукна.

– Знаю-знаю, – сказал Себастьян, не отрываясь от важного занятия по завязыванию галстука. – Делай, что угодно, только выведи этот запах. А не получится – сожги.

– Что? – отпрянул Жюль Калхоун в притворном изумлении. – Уж не хотите ли сказать, что вам не по душе разгуливать по улицам Лондона, благоухая, словно покойник столетней давности?

– Столетней было бы еще ничего. Оказывается, самые душистые как раз не такие древние.

Слуга негромко хохотнул. Этот невысокий, худощавый мужчина тридцати лет начал свою жизнь в пользующемся наисквернейшей славой лондонском притоне. Такая отправная точка, несомненно, оставила на Жюле Калхоуне определенный отпечаток и снабдила камердинера множеством полезных связей на городском дне.

Собрав остальные части хозяйского наряда, Калхоун связал все в узел и спросил:

– Вы ведь еще собираетесь возвращаться в церковь Святой Маргариты?

– Возможно.

– Тогда предлагаю пока это не выбрасывать.

– Дельная мысль, – пригладил складки галстука виконт.

Наблюдая, как Девлин прячет узкий кинжал в потайные ножны в правом сапоге, слуга поинтересовался:

– Ожидаете неприятностей?

– Когда имею дело с Джарвисами? – поправил манжеты Себастьян. – Всякий раз.

* * * * *

Большинство дочерей сливок лондонского общества проводили свои дни, занимаясь покупками на Бонд-стрит, нанося утренние визиты или посещая непрерывную вереницу пикников и венецианских завтраков[16]. Но не мисс Геро Джарвис.

Себастьян выследил ее в Королевском госпитале в Челси[17]. Госпиталь, разместившийся в огромном архитектурном ансамбле из красного кирпича, спроектированном сэром Кристофером Реном и сгруппированном вокруг нескольких просторных внутренних двориков, был учрежден Карлом II для помощи раненым и престарелым ветеранам войны еще в семнадцатом веке. Поскольку военные действия не прекращались десятилетиями, заведение было катастрофически переполнено и недофинансировано.

Девлин слышал, что благоустройство госпиталя являлось одним из проектов баронской дочери. Пересекая залитый солнцем центральный двор, Девлин увидел, как Геро выходит из часовни в сопровождении дородного джентльмена со свисающими каштановыми усами и услужливым видом практикующего врача. Мисс Джарвис была одета в изумрудно-зеленое прогулочное платье с рюшами по подолу, отделанное более темным кантом по краям выреза и рукавов, и держала в руках изящный шелковый зонтик в тон, повернутый как раз под нужным углом, чтобы затенять лицо. Служанка в сером, сжимая ручки ридикюля, держалась на почтительном расстоянии.

– А, вот и вы, мисс Джарвис, – поприветствовал Себастьян, приблизившись. – Можно вас на пару слов?

Геро резко повернула голову в его сторону, приоткрыв губы в быстром вдохе. Эта женщина, с умным серым взглядом и унаследованным от отца римским профилем, бесспорно впечатляла.  До недавнего времени двадцатипятилетняя баронская дочь зачесывала свои русые волосы в немодный узел, более приличествующий гувернантке. Но теперь несколько искусно подстриженных прядей изящно обрамляли лоб, придавая лицу неожиданную, обманчивую мягкость. Никто не знал лучше Себастьяна, что как раз мягкости в Геро Джарвис было меньше всего.

Возможно, внезапное появление виконта и привело даму в замешательство, но она почти мгновенно овладела собой.

– Прошу прощения, милорд, – прозвучал ее вежливый голос, – однако доктор Маккейн любезно согласился сопровождать меня при осмотре заведения, и мне бы не хотелось причинять ему…

– Уверен, что милейший доктор извинит нас на минутку, – перебил Девлин, одаривая корпулентного медика белозубой улыбкой.

– Разумеется, – ответил тот и тут же отступил с вежливым поклоном.

– Моя работа здесь очень важна, – вполголоса заметила Геро, отходя вместе с виконтом вглубь вымощенного дворика. – Просто позор, что такая великая и богатая держава призывает людей рисковать своей жизнью и здоровьем на войне, а когда солдаты возвращаются с полей сражений ранеными и увечными, обрекает их на забвение и нищету.

– Ваши старания, мисс Джарвис, вызывают во мне искреннее восхищение. Я не задержу вас надолго, – уверил Себастьян, всматриваясь в классический профиль. Геро выглядела побледневшей и похудевшей.

Два месяца назад Девлин держал эту женщину в своих объятьях, ощущал соленый вкус ее слез, чувствовал, как содрогается под ним неожиданно податливое тело. Но это было в тот момент, когда они считали себя обреченными на близкую гибель.

Однако им удалось спастись. И краткие минуты разделенной слабости стали источником стыда и сожаления, поскольку могли обернуться серьезными последствиями для обоих. Виконт убедился, что мисс Джарвис способна выстрелить в упор в грабителя и перед лицом смерти сохранять необыкновенное здравомыслие и присутствие духа. Но столкнуться с неизбежным позором и остракизмом из-за рождения внебрачного ребенка для молодой аристократки стало бы совершенно иным испытанием, и Себастьян не собирался позволить девушке искупать одной то, что они натворили вместе. Сложность состояла в том, что Девлин не был уверен, сообщит ли ему Геро о последствиях того рокового дня, если таковые обнаружатся.

– Вы хорошо себя чувствуете? – поинтересовался Себастьян.

Спутница прекрасно поняла, что он имел в виду.

– Да, вполне, благодарю вас, – шаг не сбился, взгляд не метнулся в сторону. – Нет никакой нужды беспокоиться.

Девлин хотел верить ее словам, но не мог. Мисс Джарвис откровенно изложила ему свои взгляды на брак. В тот же день, после чудесного спасения, он предложил ей защиту своего имени и получил немедленный и недвусмысленный отказ. Себастьян вглядывался в невозмутимые черты баронской дочери и не мог отыскать в них и следа той беззащитной, ранимой женщины, отдавшейся ему в холодном и мрачном подземелье Сомерсет-хауса. Но ведь это было…

– Архиепископ Кентерберийский обратился ко мне с просьбой расследовать убийство епископа Прескотта, – сообщил виконт.

На мгновение пальцы, державшие зонтик, сжались так крепко, что Себастьян услышал, как хрустнул хрупкий бамбук. Но спокойствие в тоне спутницы не поколебалось.

– Епископа? – вскользь переспросила Геро. – И какое отношение, скажите на милость, его смерть имеет ко мне?

– Не знаю. Вот почему я заинтересовался, когда услышал, что вы запросили копию перечня его последних назначенных встреч.

– А-а, – негромко протянула мисс Джарвис, бросая взгляд на ковылявшего через двор изможденного одноногого мужчину с костылем. – И вы хотите выяснить, зачем?

– Именно.

– Видите ли, я убеждена, что епископа шантажировали.

– Шантажировали? – Себастьян ожидал услышать что угодно, кроме этого.

– Да.

– И что же именно, мисс Джарвис, привело вас к такому выводу?

– Во время нашей вчерашней беседы я нашла его преосвященство порядком взволнованным.

– Вы встречались с Прескоттом?

– А вы этого еще не установили? – покосилась собеседница.

– Пока нет. И в котором часу?

– В шесть вечера.

– Значит, именно с вами была назначена та важная встреча, которую он не захотел отменять. Не возражаете, если я спрошу, зачем вы виделись с епископом Лондонским?

Геро коротким, резким движением крутанула элегантный зонтик.

– Разумеется, вы можете задать вопрос, милорд, если вам угодно. Только я не намерена на него отвечать. Уверяю, это не имеет ни малейшего отношения к вашему расследованию.

– Может, и так, – спокойно согласился виконт. – Но поймите, я все равно выясню.

Мисс Джарвис повернулась к нему лицом: губы крепко сжаты, в глазах – ледяная неприязнь.

– Что ж, если вы настаиваете… Епископ попросил моего содействия в подготовке выступления перед Палатой лордов в этот четверг.

Себастьян всмотрелся в гладкую линию щеки, изгиб темных ресниц, полуприкрывших устремленный в сторону взгляд. Неплохая лгунья. Но не безупречная.

– Об отмене рабства? – уточнил он.

– Именно.

Девлин перевел глаза на возвышавшуюся посреди двора статую Карла II, изображенного в виде римского императора. Если он правильно представляет себе события того вечера, мисс Джарвис прибыла в Лондон-хаус вскоре после разговора преподобного Малькольма Эрншоу с епископом. Вот только трудно понять, почему обнаружение давнего трупа в деревенской церквушке могло вывести из равновесия такого могущественного и влиятельного человека, как епископ Лондонский.

– Прескотт вам признался, что его шантажировали?

– Не так определенно.

– И что же такого он сказал, что навело вас на столь необычную мысль?

– Извините, но я не могу вам сообщить.

– Вы… – Себастьян запнулся, глубоко вдохнул и продолжил более спокойным тоном: – Мисс Джарвис, может, мне следует напомнить вам, что епископ мертв?

Баронская дочь держалась чрезвычайно невозмутимо.

– Очевидно, в этом нет необходимости, лорд Девлин. Но Френсис Прескотт был моим другом. То, что он мне доверил, является строжайшей тайной. И я не думаю, что смерть человека освобождает его друзей от необходимости уважать личную жизнь покойного.

– Вы сдержите данное епископу слово, даже если это позволит его убийце уйти безнаказанным? – изумленно уставился Себастьян.

– Нет, – ноздри Геро вздрогнули от быстрого вдоха. – Но если можно выполнить обещание, самостоятельно наведя некоторые предварительные справки, согласитесь, я просто обязана предпринять подобный шаг. Буде вдруг обнаружится, что известные мне сведения имеют отношение к гибели епископа, тогда, разумеется, я сообщу их вам.

– И поэтому вы запросили список назначенных встреч?

– Да.

Девлин заметил, что собеседница снова отвела глаза. Возможно, сказанное Геро и было правдой, но у Себастьяна возникло неприятное чувство, что лишь отчасти.

– Видите ли, шантажисты не всегда записываются на прием, – заметил он.

– Это приходило мне в голову, – чуть раздулись изящные ноздри.

– Вы искали в списке чье-то конкретное имя?

– На самом деле, я еще не получила бумагу.

Себастьян стиснул зубы:

– А когда вы все же ее получите, мисс Джарвис, чье имя вы ожидаете там увидеть?

Виконт не надеялся на ответ. Но, к его удивлению, Геро, слегка искривив губы в недоброй усмешке, бросила:

– Лорда Квиллиана.

– Квиллиана? Вы что, серьезно подозреваете лорда Квиллиана в убийстве епископа?

– А вы находите это абсолютно невероятным? – изогнулась тонкая бровь.

– Этот джентльмен – щеголь и фат. Воротнички его рубашек так высоки, что он с трудом поворачивает голову, а сюртуки пошиты настолько в обтяжку, что разошлись бы по швам, вздумай барон размозжить кому-нибудь череп.

– Можете оставаться при своем мнении. Однако он победил в двух дуэлях…

– Да, двадцать лет назад.

– … и, к тому же, ярый противник отмены рабства.

– Как и множество других жителей Лондона.

– Справедливо. Но сколько из них заходили так далеко, чтобы угрожать епископу?

– Квиллиан угрожал? Это Прескотт вам рассказал?

– В этом не было необходимости. Мы с его преосвященством прогуливались в субботу в Гайд-парке, когда лорд Квиллиан начал цепляться к епископу.

– Цепляться?

– Вот именно. Он, в частности, предостерег Прескотта, чтобы тот отказался от выступлений в поддержку закона об отмене рабства, заметив, что людям, живущим в стеклянных домах, не следует бросаться камнями.

– Это могло быть сказано вовсе не в качестве угрозы.

– Да, но барон еще добавил: «Смотрите, как бы ваш собственный дом не разбился вдребезги, ваше преосвященство».

Себастьян глянул на аллею перед заросшим входом в старый сад Ранела[18], где Том прогуливал пару серых лошадей.

– Вы, конечно, понимаете, что теперь я вцеплюсь в лорда Квиллиана.

– Надеюсь на это всем сердцем. А иначе зачем бы мне это вам сообщать?

– Вы ведь не думаете на самом деле, что этот потасканный модник как-то причастен к смерти епископа, – хмыкнул виконт.

– Напротив, – возразила Геро, поворачивая обратно к часовне.

– Говорите, убитый был вашим другом? – пристроился рядом Девлин.

– Да.

– Тогда расскажите мне о нем.

Мисс Джарвис устремила взгляд туда, где, сложив руки за спиной, терпеливо дожидался полноватый усатый доктор. Себастьян заметил, как тоскливо и горестно сжалось ее лицо.

– Разве можно несколькими словами описать такую полную жизненных сил, многогранную личность? Он был… он был самым сострадательным и внимательным человеком, которого мне доводилось знать.

– Я слышал, епископ поддерживал реформы.

На губах Геро промелькнула странная грустная улыбка.

– Это я поддерживаю реформы. Френсис Прескотт делал гораздо больше. Я видела, как он отдал свой плащ замерзающей на улице женщине и, остановив карету, взял на руки грязного, истощенного ребенка, брошенного на обочине.

– Похоже, он был настоящим святым.

– Святым? – собеседница задумалась. – Нет, святым он не был. Он был человеком, таким, как и все мы.

– Выходит, у его преосвященства имелись недостатки.

– Они у всех нас имеются, милорд Девлин.

– И какие же изъяны были у епископа?

– По-моему, временами ему можно было поставить в вину жестокосердие к тем, кто по происхождению являлся французом или американцем.

– Из-за революций? – удивленно глянул Себастьян. – Но… мне казалось, Прескотт выступал в защиту реформ?

– Реформ – да, революций – нет. Кровопролитные восстания во Франции и Америке ужасали епископа. Хотя, я полагаю, причина не только в этом. Он потерял троих братьев в войнах прошлого века: один сражался с французами в Канаде, второй – с французами в Индии, а третий воевал против взбунтовавшихся американцев.

– Слишком воинственное семейство для священнослужителя.

– Но ведь это удел всех младших сыновей, не так ли? – покосилась мисс Джарвис. – Либо сутана, либо офицерский мундир.

Себастьян невесело усмехнулся. Как самого младшего из отпрысков графа Гендона, его тоже ждала военная карьера, если бы внезапная смерть двух старших братьев не сделала его наследником. Как только он стал виконтом Девлином, больше не могло быть и речи о службе в армии. Граф пришел в бешенство – и в ужас – когда Себастьян, тем не менее, отправился на войну и шесть лет сражался с французами.

– Вы знали, что Прескотт собирался вчера вечером, после вашей встречи, ехать в Танфилд-Хилл? – спросил виконт.

– Он и словом не обмолвился, – качнула головой собеседница. Они уже почти вернулись к дверям часовни, где терпеливо топтались доктор Маккейн и служанка мисс Джарвис. Геро замедлила шаг, поворачиваясь лицом к спутнику. – А теперь извините меня, милорд, я действительно больше ничего не могу вам сообщить.

– Не можете? Или не хотите?

Тонкая бровь выгнулась с выражением, неприятно напомнившим злокозненного лорда Джарвиса.

– А есть разница? – и Геро проскользнула мимо: подбородок высоко поднят, спина несгибаемо ровная, зонтик наклонен под выверенным углом.

ГЛАВА 10

Себастьян не сомневался, что мисс Джарвис вполне способна бросить фатоватого приятеля принца-регента, фигурально выражаясь, на растерзание львам, лишь бы отвлечь внимание от собственных секретов. Но на случай, вдруг лорд Квиллиан действительно замешан в преждевременной кончине епископа Лондонского, виконт потратил большую часть дня, выслеживая этого не первой молодости записного денди по торговым заведениям Бонд-стрит, Джермин-стрит и Сэвилл-роу.

В конце концов, Девлину удалось разыскать неуловимого лорда на Корк-стрит, в неприметной мастерской Швайцера и Дэйвисона[19]. Квиллиан, худощавый мужчина среднего роста, с впалыми щеками, орлиным профилем и тяжелыми веками, прикрывавшими зеленые глаза, принадлежал к тому же поколению, что и принц. Будучи в семье вторым сыном, он вступил в права наследования в возрасте примерно тридцати лет, после смерти своего старшего брата. Как многие хлыщи из свиты его высочества, барон злоупотреблял азартными играми, горячительными напитками и легкомысленными женщинами. Но главной страстью лорда Квиллиана была мода, и львиная доля времени – а также состояния  – тратилась на наряды для его светлейшей особы.

Когда Себастьян настиг барона, тот был одет в светло-бежевые панталоны из тончайшей замши и безупречного покроя в обтяжку сюртук с серебряными пуговицами. Зажав под мышкой прогулочную трость из черного дерева, модник вдумчиво обсуждал с портным сравнительные достоинства тонкого сукна и батской шерстяной ткани[20].

– Я слышал, Красавчик[21] не признает ничего, кроме батской шерсти, – встрял Девлин.

– Верно, – согласился Квиллиан. – Но нельзя не учитывать, что Бруммель начинал свою карьеру гусаром, а военные всегда остаются военными.

Оглядевшись, барон прищурился на неплохо пошитую, но небрежную экипировку самого Себастьяна:

– Осмелюсь заметить, вы и сами заказываете свои сюртуки у Мейера на Кондуит-стрит, и всегда из батской шерсти.

– Да, как правило.

– Ну вот, видите? – кивнул денди портному. – Давайте остановимся на тонком сукне.

Отвесив подобострастный поклон, мастер удалился.

– Пройдитесь немного со мной, – предложил Девлин, пристраиваясь рядом со щеголем на выходе.

Стареющий повеса бросил сомневающийся взгляд на солнце, ярко сиявшее в чистом небе.

– Так и быть, прогуляюсь с вами до конца улицы, но затем, боюсь, мне придется взять портшез. Видите ли, я ужасно восприимчив к солнечным лучам. Если не остерегаться, моментально становлюсь черным, как дикарь.

– Ладно, – покосился Себастьян на молочно-белую кожу франта. Он дождался, пока лорд Квиллиан ознакомится с образчиками пуговиц, выставленными в ближайшей витрине, а затем поинтересовался: – Полагаю, вы уже слышали о смерти епископа Лондонского?

– А кто, скажите на милость, не слышал? – изящно повел плечом барон, продолжая путь. – Сообщение в «Морнинг пост» чуть не вызвало у меня судороги. Хотя я никогда не испытывал к этому человеку ничего, кроме глубочайшего презрения, но все же… Насилие любого сорта – это так грубо.

– Тем не менее, по слухам, вы и сами дрались на двух дуэлях в молодые годы?

Квиллиан натянуто улыбнулся. Его ленивый взгляд вдруг утратил сонную поволоку.

– Не намерены же вы поставить в один ряд происшествие с Прескоттом и поединок, проводимый по всем правилам кодекса чести? Осмелюсь заявить, что получить ломом по голове – это несколько… вульгарно, не так ли?

– Уж не говоря о том, что смертельно.

– Пожалуй, – фыркнул барон. – Хотя, по правде сказать, Прескотт сам виноват. Он должен был подумать о последствиях прежде.

– Прежде чем что?

– Разумеется, прежде чем настраивать против себя половину города.

– Я слышал, вы и сами повздорили с епископом на публике. Кажется, в прошлую субботу? В Гайд-парке? – добавил Себастьян, видя, что собеседник непонимающе уставился на него.

– А-а, вы об этом, – лорд Квиллиан отмахнулся от инцидента небрежным взмахом тонкой руки, обтянутой белоснежной лайковой перчаткой.

– Именно. Полагаю, разногласия возникли по поводу упразднения рабства?

– Чертов праведник пытался протянуть через парламент закон об отмене рабства, –  засопел барон. – По моему мнению, даже заикнуться о таком во время войны равнозначно государственной измене. Финансовые последствия этой невероятной дурости окажутся губительными.

– Для вас.

– Для Англии.

– Думаю, его преосвященство верил, что усердствует во благо высшей силы.

– Этот человек был глупцом.

Себастьян заметил, как рука собеседника теснее сжала серебряный набалдашник прогулочной трости. Виконт и сам имел подобную вещицу: если повернуть изысканную рукоятку, обнажится длинный, узкий кинжал.

– Поговаривают, Прескотта пытались шантажировать. Вам, часом, ничего об этом не известно?

– Шантажировать? Правда? – губы барона растянулись в деланной усмешке, но взгляд оставался жестким. – Вы допускаете, что в прошлом его добродетельства имелось нечто, могущее сделать безгрешного святошу уязвимым для вымогателей? Как… забавно. Этим можно было бы воспользоваться, если бы знать раньше.

Виконт вгляделся в тщательно напудренное лицо модника:

– Так вы утверждаете, что не знаете в прошлом епископа никакого предлога для шантажа?

– Шантаж – это так отвратительно. Вы не согласны?

– Как и убийство, – заметил Себастьян.

– Совершенно верно. Если желаете знать мое мнение – а я полагаю, что желаете, ведь вы явно намеренно разыскали меня для обсуждения данного кошмарного дела – так вот, властям не мешало бы присмотреться к действиям этого субъекта из колоний.

– Из колоний? Американца?

– Вот именно. Его, кажется, зовут Франклином. Если не ошибаюсь, перед недавними неприятностями он был губернатором Нью-Джерси или чего-то вроде.

– Вы имеете в виду Уильяма Франклина? Сына Бенджамина Франклина[22]?

– Да-да, его. Он выходил из кабинета Прескотта, как раз когда я туда наведался в понедельник днем.

– Вы встречались с епископом в этот понедельник?

– Встречался, – кивнул денди, помахивая тростью. – Надеялся убедить его отказаться от намерений обрушиться со страстными нападками на рабство перед пэрами в этот четверг.

– Взывая к его лучшим чувствам?

– Не совсем. Угрожая лишить членства в клубах.

По правде говоря, угроза изгнать джентльмена из клуба показалась Себастьяну одной из форм шантажа, но он только спросил:

– А Франклин?

– Как я сказал, американец уже уходил. Их с Прескоттом беседа была явно разгоряченной, поскольку, войдя в прихожую, я услышал реплику епископа, что скорее в аду потухнет огонь, чем он станет договариваться с сыном предателя. На что Франклин ответил… – тут барон запнулся, словно в самый последний миг ощутил угрызения совести от того, что,  по сути, обвиняет человека в убийстве.

– Да? – почтительно вопросил виконт.

– На что Франклин ответил: «Таким, как вы, в аду самое место», – выжидающе покосился на собеседника лорд Квиллиан.

– Как я понимаю, вы полагаете, что это была угроза?

– А разве эти слова невозможно истолковать именно в таком качестве?

– Возможно. Никаких предположений, что могло вызвать их спор?

– Увы, нет. Всеблагие небеса, – приложил тыльную сторону кисти ко лбу барон, – кажется, я начинаю потеть. Это вы виноваты. Заставить меня шагать по улице, как какую-то молочницу, разносящую заказы! Портшез! Портшез! – воззвал на всю улицу вельможа.

Парочка носильщиков, отиравшихся возле ближайшей гостиницы, откликаясь на призыв, поспешила к собеседникам.

– Карлтон-хаус, – приказал лорд Квиллиан, устраиваясь на стеганых подушках.

– И еще один вопрос, – взялся виконт за ручку, чтобы предотвратить бегство. – Где вы были вчера вечером?

– Как где? У принца, – негодующе округлил глаза барон.

– Весь вечер?

– Разумеется, – огрызнулся собеседник, подавая носильщикам знак двигаться.

Отступив на шаг и прищурив глаза от слепящего солнца, Себастьян смотрел вслед удалявшемуся портшезу.

ГЛАВА 11

По заросшему травой склону холма на краю Грин-парка[23], крепко сжимая перекладину воздушного змея и взбивая коленками подол муслинового платьица, бежала девочка лет двенадцати-четырнадцати – обычный нескладный подросток, с заурядными русыми волосами и пухлыми щеками своего знаменитого предка, Бенджамина Франклина. Себастьян смотрел, как ветер надувает крылья игрушки, трепля красный шелк. Удерживая змея, девочка что-то восторженно кричала невысокому полному мужчине, который размашисто шагал впереди нее.

Держа в одной руке толстую деревяшку с намотанным шнуром от змея, Уильям Франклин, одетый в старомодного кроя сюртук и бриджи с пряжками, второй рукой потихоньку отпускал бечевку. Быстро перебирая обтянутыми чулками икрами, он окликнул:

– Давай!

Девочка, подпрыгнув, отпустила перекладину. На миг игрушка нырнула вниз, грозя врезаться в землю. Но тут крылья наполнились ветром, и змей малиновой вспышкой взметнулся в ясно-синее небо.

– Держи бечевку, быстрее! – крикнул Франклин, протягивая деревяшку. Шалунья, весело смеясь, схватила ее и понеслась по парку. Подол платьица развевался вокруг ее ног, а над головой парил воздушный змей.

Тяжело дыша, мужчина согнулся и оперся руками о колени. Его пухлое лицо раскраснелось и вспотело, но во взгляде, следившем за русоволосой девочкой с яркой игрушкой, плескалось веселье.

– Ваша внучка? – спросил Себастьян, приблизившись.

– Эллен. Я ее с пеленок вырастил. Мы с вами знакомы, не так ли? – прищурившись, выпрямился американец.

– Да, хотя удивительно, что вы меня помните. Я Девлин, – пожал виконт руку пожилому джентльмену. – Много лет назад слушал одну из ваших лекций о Гольфстриме.

– Знаете, – кивнул Уильям Франклин в сторону девочки, – а ведь это отец Эллен, мой сын Темпл[24], помогал моему отцу наносить течение на карту. По пути из Лондона в Америку.

– Знаю.

– Вы интересуетесь морскими течениями?

Собеседники, развернувшись, пошли рядом по лужайке.

– Полагаю, следует стараться быть в курсе научных открытий своего времени.

– Хм-м-м. Но мне почему-то кажется, что вы разыскали меня не для беседы о температуре воды, не так ли, лорд Девлин?

Услышав свой титул, Себастьян развернулся к американцу лицом.

– Я встречал вашего отца много лет назад, – улыбнулся тот. – Хотя сомневаюсь, чтобы он когда-либо рассказывал вам о нашем знакомстве.

– Нет, не рассказывал.

Повернув голову, Франклин проводил взглядом бегущую по парку внучку.

– Как-то мы плыли вместе на одном корабле. Лорд Гендон возвращался из колоний, а я… Я начинал жизнь изгнанника.

Он помолчал пару минут. Оживлявшая черты веселость исчезла, выражение лица сделалось подавленным и печальным.

– Я как раз потерял свою первую жену. Она умерла, пока бунтовщики держали меня в тюрьме[25], – тяжело вздохнув, собеседник потряс головой. – Прошу прощения за сентиментальность. Чем старше становлюсь, тем тяжелее для сердца воспоминания о минувших днях.

Спутники постояли, наблюдая за змеем, то взмывавшим ввысь, то ныряющим к земле.

– Полагаю, вы здесь из-за епископа Прескотта? – спустя минуту спросил Франклин.

– Откуда такое предположение? – покосился Себастьян.

– Я пока не выжил из ума, – потемневшим от табака пальцем постучал американец по виску. – Возможно, наукой вы тоже интересуетесь, но подлинное ваше увлечение – расследование преступлений. Нетрудно догадаться, что вам сообщили о моей недавней ссоре с его преосвященством.

– Так это правда?

– О, да. То, что меня миновало старческое слабоумие, не означает, что я не совершаю глупостей.

– Не понимаю, – покачал головой виконт.

– Я создал своего рода школу для местных детишек: ничего особенного, просто небольшая группка ребят по вечерам собирается на часок у меня в гостиной для овладения основами чтения, письма и арифметики. Но с той поры, как умерла моя Мэри, мне все труднее продолжать эти занятия. Я знал, что Прескотт выступает за доступность образования для бедных, поэтому надеялся, что он поможет найти место для нескольких самых смышленых учеников в какой-то из городских благотворительных школ. Следовало быть умнее, – поджал губы Франклин.

– Епископ отказал?

– Даже не захотел выслушать. Принялся сыпать оскорблениями – хотя вам, по-видимому, рассказали.

Спутники повернули вниз с холма.

– Смешно, не правда ли? – хмыкнул Франклин. – Мой собственный отец лишил меня наследства, как предателя, потому что я остался верен королю, которому он же учил меня служить. А Прескотт? В его глазах я был предателем из-за верности моего отца стране, в которой тот родился.

Себастьян молчал, пытаясь совместить два, на первый взгляд, несопоставимых облика епископа Лондонского: преданного своему делу человеколюбца и узколобого фанатика.

В глубине глаз пожилого американца затеплилась слабая улыбка.

– По лицу вижу, что вы мне не верите. Думаете: «Разве мог священнослужитель, отстаивающий всех – от несчастных рабов Вест-Индии до притесняемых католиков Ирландии – необоснованно наброситься на какого-то старика?»

– Полагаю, у каждого из нас имеются свои предубеждения.

– Действительно, имеются. Возможно, Прескотт и был реформатором, но не радикалистом. В понимании епископа Америка и Франция являлись нечестивыми странами, объединенными революцией и опасной философией, которые он считал угрозой будущности цивилизованного мира.

– Однако лично вы всегда хранили верность Англии.

– Для него это не играло никакой роли. Епископ смотрел на меня, а видел моего отца. Вот так вот.

– Но ведь война с Америкой окончилась тридцать лет назад!

– Для некоторых людей течение времени не имеет значения, – пожал плечами Франклин. Он снова повернулся к Девлину лицом, помаргивая блеклыми, слезящимися от яркого солнца глазами. – Мой вам совет, милорд, – если хотите выяснить, кто убил его преосвященство, непременно уделите внимание не только последним дням епископа. Иные заводят друзей на всю жизнь, а вот Френсис Прескотт обзаводился заклятыми врагами. Вечными.

– Никаких предположений, кем могут быть эти враги?

– У меня? Нет.

Девочка начала сматывать бечевку воздушного змея, малиновый шелк заплясал в ясной небесной лазури. Франклин наблюдал за внучкой, прикрыв от солнечного света глаза, черты его лица выражали обеспокоенность.

– При моей встрече с епископом проскользнула еще одна довольно любопытная деталь, – добавил он мгновение спустя.

– Какая же?

– Подходя к Лондон-хаусу, я увидел на тротуаре Прескотта, беседующего с торговцем. С мясником. Его преосвященство пояснил, что они всего лишь обсуждали счет, но…

– Вы ему не поверили?

– А когда вы в последний раз беседовали по поводу счета со своим мясником?

– Признаться, – улыбнулся виконт, – при встрече я и не узнал бы его.

– То-то и оно.

– А вам доводилось видеть этого торговца раньше?

– По правде говоря, да. Его зовут Слейд. Джек Слейд. Держит лавку возле Смитфилда.

– Смитфилда?

Франклин кивнул:

– Где-то рядом с собором, хотя боюсь, точное местоположение я не укажу. Мне запомнился этот инцидент, поскольку епископ был явно обеспокоен их беседой. До глубины души. Полагаю, это во многом объясняет, почему он столь сердито отреагировал на мою просьбу.

Ветер порывисто дунул, затем внезапно стих. Запрокинув голову, Себастьян смотрел, как вздрогнул в синеве воздушный змей, затрепетав красными крыльями. Эллен Франклин взвизгнула, когда игрушка, хлопая шелком, стремительно ринулась вниз и кувырком рухнула в крону вяза – изодранная малиновая вспышка среди зеленого моря листвы.

* * * * *

– Надо, чтобы ты кое-кого отыскал, – обратился Себастьян к своему груму. – Некоего смитфилдского мясника по имени Джек Слейд.

– Заметано, хозяин, – заискрились глаза мальчишки. – Не знаете часом, с какого он конца Смитфилда?

– Нет, – взял вожжи виконт.

Заливисто рассмеявшись, Том вскочил на свое место на запятках коляски:

– Да найду я его, хозяин, не боись!

ГЛАВА 12

Геро провела остаток дня, слоняясь по огромному особняку Джарвисов на Беркли-сквер в ожидании доставки из Лондон-хауса перечня визитеров епископа.

Известие о том, что архиепископ Кентерберийский обратился к лорду Девлину с просьбой расследовать смерть Прескотта, вызвало у баронской дочери нарастающую потребность безотлагательных действий. Зная виконта, она понимала: для него докопаться до правды о причине ее недавних встреч с епископом – всего лишь вопрос времени. Геро не сомневалась, что, как только Себастьян все выяснит, то станет еще настойчивее в своем намерении «поступить благородно» и жениться на ней. Какое бы вольное и далекое от общепринятых норм поведение ни позволял себе молодой Сен-Сир, он оставался офицером и джентльменом. А кодекс чести в вопросах подобного рода был неумолим.

Разумеется, Девлин не сможет принудить ее к браку. При обычных обстоятельствах дочь лорда Джарвиса рассмешило бы предположение, что ей самой будет трудно не поддаться настояниям виконта. Однако, как обнаружилось, беременность оказывает странное, приводящее в замешательство воздействие, превращая даже сильных духом женщин в слабых и – помоги ей, Боже – плаксивых. Случались моменты, особенно в темные, бессонные предрассветные часы, когда Геро ловила себя на том, что всерьез задумывается над пораженческим выходом из положения. А значит, раскрыть убийство епископа – жизненно необходимо. Раскрыть как можно скорее. Прежде, чем окажется слишком поздно.

Вечером, когда бумаги из Лондон-хауса все еще не поступили, сославшись на головную боль – на сей раз не мнимую – Геро не поехала на ужин в австрийскому посланнику и осталась дома. Она была уверена, что пакет от капеллана вот-вот прибудет.

Но этого так и не случилось.

* * * * *

Тем же вечером Себастьян, надев белый шелковый жилет, черный фрак, панталоны до колен и шелковые чулки, направил свой экипаж к театру Ковент-Гарден[26].

Он приехал поздно, после того, как респектабельная часть болтающей публики заняла свои места в частных ложах, и даже после отнюдь не респектабельных зрителей, пользующихся практикуемой в театре распродажей пустующих мест на галерке в конце второго антракта за полцены.

Большую часть года Себастьян старательно обходил этот театр стороной. Теперь он шагал по сумрачным коридорам и поднимался по освещенной свечами лестнице, вдыхая знакомый аромат апельсинов, и на какой-то мучительный миг ему почудился в отдалении тихий женский смех, словно призрак из прошлого.

Некогда Кэт Болейн, знаменитая актриса лондонской сцены, была любовницей Девлина – и любовью всей его жизни. Но прошлая осень принесла ужасные открытия: граф Гендон обрел незаконнорожденную дочь, о существовании которой не знал, в то время как Себастьян… Себастьян навсегда потерял ту, кого надеялся сделать своей женой.

Он понимал, что тягостная правда изменит его чувства к любимой, и во многом так и произошло. Но, пережив последние месяцы, Себастьян вынужден был признать: часть его сердца всегда будет принадлежать Кэт, каким бы порочным это ни делало его в глазах Господа и людей.

Частные ложи были освещены так же ярко, как и сцена, поскольку в театр ходили себя показать и других посмотреть не в меньшей мере, чем насладиться представлением. Проскальзывая в свою ложу, виконт видел поворачивающиеся в его сторону головы, слышал перешептывание за поднятыми веерами. Естественно, многомесячное отсутствие в театре лорда Девлина не осталось незамеченным и вовсю обсуждалось – а заодно и поспешный брак его давнишней пассии с джентльменом сомнительной репутации и таких же сомнительных сексуальных наклонностей.

Себастьян не сводил глаз со сцены.

Ослепительная в алом бархатном наряде Порции из «Венецианского купца», Кэт была столь же прекрасна, как и всегда: высокие выступающие скулы, темные волосы, играющие отблесками свечей, сверкающие сен-сировской голубизной глаза. С ноющим от тоски и желания сердцем Себастьян досмотрел представление почти до конца последнего акта, затем украдкой покинул свое место и направился в столь хорошо знакомую гримерную.

Он дожидался там, когда актриса после финального поклона влетела в комнату с сияющим взглядом и разрумянившимся от триумфа лицом. Увидев Себастьяна, она застыла.

– Извини, что пришел сюда, – Девлин стоял, прислонившись спиной к стене и скрестив руки на груди. – Но я не представляю, как явился бы с визитом в дом твоего нынешнего мужа, а мне нужно с тобой поговорить.

У Кэт были полные, чувственные губы, по-детски вздернутый носик и раскосые, как у кошки, глаза, разрез которых она унаследовала от женщины, некогда покорившей сердце графа Гендона. Опустив ресницы, актриса тихонько притворила за собой дверь.

– Тебе здесь всегда рады.

Девять месяцев назад она вышла замуж за бывшего капера по имени Рассел Йейтс, удальца дворянского происхождения, с длинными черными волосами, золотым кольцом в ухе и талантом становиться душой компании. Однако этот брак являлся не более чем фиктивным.

Мисс Болейн сделалась врагом лорда Джарвиса, а Йейтс обладал доказательствами некоей грязной тайны, маравшей прошлое могущественного вельможи. В обмен на защиту Кэт от барона Йейтс получил привилегию числиться супругом самой красивой и желанной чаровницы лондонской сцены, а это было существенно, учитывая, что любовные предпочтения бывшего пирата не простирались на женщин.

Когда нежданный гость не ответил, Кэт прошла к туалетному столику, села и начала вынимать шпильки из волос.

– Наверняка, стряслось что-то важное. Ведь ты избегаешь меня уже многие месяцы.

– Ты знаешь, почему.

– Да, я знаю, почему.

Себастьян глубоко вдохнул, но это ничуть не уменьшило боли в груди. Не следовало приходить сюда.

– Прошлым вечером кто-то раскроил череп епископу Лондонскому, – оттолкнулся он от стены.

Тонкие пальцы замерли.

– И тебя привлекли к расследованию этого убийства?

Кэт всегда беспокоилась из-за его участия в следствии. Из всех близких Себастьяну людей она больше, чем кто бы то ни было – даже больше, чем Пол Гибсон – знала, какую цену он платит.

– Ох, Себастьян…

– Тетушка попросила, – небрежно двинул плечом виконт.

Склонив голову набок, Кэт встретилась с ним глазами в зеркале:

– Ты же не допускаешь всерьез, что я водила знакомство с достопочтенным епископом?

– Нет. Однако есть предположение, что его шантажировали. Я подумал, ты можешь знать, чем именно.

Когда-то Кэт, чтобы помочь Ирландии, родине своей матери, снабжала секретными сведениями шпионов главного врага Британии – Франции. Выведывание тайн сильных и влиятельных мира сего являлось основой основ шпионского дела. Если бы в прошлом епископа Прескотта имелся опасный секрет, агенты Наполеона в Лондоне не преминули бы его разузнать. Шантаж мог служить могущественным оружием.

Вот почему она сразу поняла скрытый в словах собеседника намек.

– Себастьян, я порвала эти связи много месяцев назад. Тебе это известно.

– Полностью?

– И окончательно.

– Но ты знаешь, у кого можно спросить.

Кэт вытащила из прически последнюю шпильку, позволяя великолепным волнистым локонам водопадом упасть на плечи. Себастьяну пришлось стиснуть кулаки, чтобы удержаться, не протянуть руку, не прикоснуться.

– Да, я могу выяснить.

– Спасибо, – повернулся он к выходу и уже положил ладонь на дверную ручку, когда Кэт окликнула:

– Себастьян…

Девлин оглянулся. Пламя свечей, поставленных по краям туалетного столика, затрепетало на сквозняке, отбрасывая резкие тени на лицо актрисы.

– Как ты? – спросила она. – Только честно.

Себастьяну пришлось сглотнуть, прежде чем он смог ответить:

– Спасибо, хорошо.

– Ты выглядишь похудевшим… каким-то диким, – нахмурились темные брови.

– По крайней мере, – хохотнул он, – я бросил упиваться до полусмерти.

Губы собеседницы не тронула ответная улыбка.

– Несомненное улучшение.

– А ты? – хрипло спросил Себастьян. – Как твой брак?

– Как мне и хотелось, – ответила Кэт. Это могло означать что угодно и ничего.

Виконт тихо закрыл за собой дверь. Он немного постоял в узком коридорчике, вдыхая до боли знакомые запахи апельсинов, театрального грима и пыли.

А затем ушел, и его шаги гулким эхом отдавались в тишине.

* * * * *

Несколькими часами позже Девлин вернулся на Брук-стрит и обнаружил, что его в библиотеке подкарауливает Том.

– Не надо было ждать меня, – буркнул Себастьян груму, с трудом стараясь держаться ровно.

Примечая слегка смятый галстук и опасный блеск во взгляде хозяина, свидетельствующий о многих стаканах бренди, выпитых залпом, Том округлил глаза, но сказал только:

– Нашел я вашего Джека Слейда. Держит лавку на Монквелл-стрит, рядом с Фалькон-сквер, возле Святого Павла.

– Хорошо, – направился к лестнице виконт. – Завтра с утра первым делом отправимся к нему. А теперь лучше поспать.

– Я там соседей порасспросил о нем чуток. Судя по ихним жалобам, у мясника норов из тех, что вы называете скверными. Что у него, что у его сынка Обадии.

Себастьян, поставивший ногу на нижнюю ступеньку, замер:

– Его сына зовут Обадия Слейд?

– Верно. Здоровенный громила, челюсть вперед, волосы рыжие и стрижены так коротко, что видно шрам над ухом, страшенный такой, – мальчик, склонив голову набок, присмотрелся к виконту: – А что? Вы его знаете?

– В Португалии он служил капралом в нашем полку. Будь моя воля, мерзавца бы повесили. А так только всыпали сотню плетей и выгнали из армии.

Лицо Тома внезапно посерьезнело.

– Что такое? – поинтересовался Девлин.

– Говорят, младшего Слейда долго не было в городе. Но с той поры, как вернулся, только и разговоров у него, что про какого-то офицера, лордовского сынка. Обещает, мол, когда повстречается с ним – прикончит на месте.

ГЛАВА 13

ЧЕТВЕРГ, 9 ИЮЛЯ 1812 ГОДА

Рано утром следующего дня Себастьян облачился в грубый пиджак из коричневого вельвета и заляпанные жирными пятнами штаны, приобретенные в лавках старьевщиков на Розмари-лейн. Обмотав шею простым черным платком, он принялся втирать пепел в непричесанную шевелюру и небритую физиономию. Под насмешливым взглядом Жюля Калхоуна виконт нахлобучил на глаза немодную шляпу с круглыми полями и отправился на поиски мистера Джека Слейда.

Монквелл-стрит, лежавшая к северо-востоку от собора Святого Павла, оказалась утыканной мелкими лавчонками узкой улочкой, извилисто поднимавшейся к церкви Святого Джайлза в Крипплгейте и ее огромному кладбищу[27].

– Туточки, – указал Том, и Девлин остановил двуколку у подножия холма. – Вон лавка Слейда, аккурат рядом с живодерней.

– Удобное расположение.

– Может, и так. Если только его покупателям без разницы, откуда евойная требуха берется.

– Вот уж не подозревал в тебе такой разборчивости, -  с изумлением уставился на своего юного грума виконт.

Ухмыльнувшись, Том взял вожжи.

Спрыгнув с экипажа, Себастьян направился вверх по улочке уже пешим ходом. С каждым шагом он все сильнее погружался в роль, которую собирался сыграть. Исчезла грация ловкого наездника и фехтовальщика, равно как и непринужденная самоуверенность, присущая графскому отпрыску. Движения стали тяжелыми, манеры – агрессивными. Этому актерскому приему Кэт Болейн научила его много лет назад, когда они были юными, влюбленными и пребывали в опасно-блаженном неведении о родственной крови, текущей в их жилах.

Узенький тротуар был загроможден разнообразными товарами из близлежащих магазинчиков. Превратившийся в констебля Тейлора виконт пробирался между грудами оловянной посуды, выставленными на козлы подносами с разноцветными лентами, парусиной с соленой треской, чей рыбный дух неприятно смешивался с запахами свежепролитой крови и парного мяса, исходящими из лавки мясника и живодерни за ней.

При открытом входе в лавку висел коровий бок, ряд овечьих голов и нечто, похожее на половину свиной туши. Поднырнув под овечьи головы, Себастьян ступил на посыпанный опилками пол магазинчика. Над подносами с сосисками и грудами рубцов и кровяной колбасы, разложенными на длинной выскобленной скамье, вились рои мух. Еще больше мух облепило костяки, свисающие с вбитых в стенку крюков. Позади скамьи седоволосый мужчина в заляпанном кровью переднике рубил полуразделанную тушу, лежавшую на толстой колоде. В выдолбленной по периметру колоды канавке собиралась кровь и стекала в подставленное жестяное ведро. Когда тень посетителя упала на колоду, мясник поднял глаза, хмыкнул и снова отвернулся.

Ему было лет за пятьдесят, изборожденное морщинами лицо потемнело, как у человека, проведшего годы под палящим солнцем. Небритая несколько дней седая щетина покрывала впалые щеки и выступающую нижнюю челюсть, под нависшими бровями таились настороженные темные глазки. Это была несомненная копия, только более старая и темная, капрала Обадии Слейда, который однажды изнасиловал двенадцатилетнюю португальскую девочку, а затем размозжил ей голову исключительно ради удовольствия наблюдать смертные конвульсии жертвы.

– Вы что ли Джек Слейд? – спросил Себастьян, в произношении которого теперь не осталось и следа аристократического Вест-Энда.

– Ну, я, – высвободив из ребер туши топорик, Слейд снова взмахнул им. Удар. Разлетевшиеся капли крови обрызгали ближайшую стенку. – А вам-то чего?

– Мне сказали, вы встречались в понедельник вечером с епископом Лондонским.

Топорик на одно предательское мгновение замер и опять тяжело опустился.

– А если и так?

– Не хотите рассказать, зачем?

Мясник не поднимал глаз от своего занятия, но Себастьян заметил, как сердито напряглась его мощная нижняя челюсть.

– Что значит «зачем»?

– Не такой уж мудреный вопрос.

– Я человек простой, – снова удар. – Если хотите, чтоб я понимал, говорите простыми словами.

– Проще, чем «зачем»?

Вогнав топор в коровий бок, Джек Слейд отпустил подрагивающую ручку и неторопливо разогнулся, распрямляя крупное мускулистое тело.

– Епископу нравятся мои свиные отбивные, понятно? Я доставил их. Вот так все просто.

Более нелепой истории Девлину не доводилось слышать.

– И часто вы так делаете?

– Время от времени. Я не для всех так стараюсь, видите ли. Но епископ был особенным покупателем.

– Понятное дело, – глянул Себастьян на овечьи головы, висевшие над дверью. – Бараньи отбивные, вы сказали?

– Именно.

– Значит, вы утверждаете… что? Что епископу не понравился вид ваших бараньих отбивных?

– На что это вы намекаете? Да спросите любого на улице – вам скажут, что, если требуется свежайшее мясо, надо идти к Джеку Слейду.

– Может, вы принесли епископу бараньи отбивные, в то время как ему хотелось свиных?

– Шуткуете так, что ли? – раздулись ноздри мясника.

– Всего лишь пытаюсь понять, почему визит обыкновенного мясника разволновал самого епископа Лондонского.

– А кто сказал, что мой визит его разволновал? – прищурился Слейд.

– А какая разница?

– Да никакой, – мясник, повернувшись, вытащил топорик из полуразделанной туши. – Но кто бы это ни заявил, он ошибается.

Слейд не сводил глаз с мяса на колоде, Себастьян не спускал глаз с топора.

– Значит, вы утверждаете, что епископ не был расстроен?

– Этого я не говорю. На самом деле, до нашей встречи Прескотт уже был не на шутку зол. Но я тут вовсе ни при чем, – мясник выплевывал слова, крепко сжав топорище и воинственно выпятив челюсть. – Вы, ищейки, никак не можете оставить человека в покое, да? Я отмотал свои четырнадцать годков в Ботани-Бей. Пока мучился там, умерла моя бедная женушка. А за передрягу, случившуюся в Сиднее, еще семь лет накинули. Да еще три года сверх того пришлось надрываться, чтобы скопить деньжат на дорогу домой. Но теперь я человек свободный, слышите? И полиции с этим ничего не поделать. Почему б вам не убраться отсюдова и не пойти морочить голову кому другому?

– За что вас выслали? – поинтересовался Девлин, получив объяснение въевшемуся в кожу загару хозяина лавки.

– А то вы не знаете, – быстрым поворотом кисти мясник метнул топорик в доску, находившуюся между собеседниками. Вонзившись в дерево, орудие задрожало и замерло.

– За убийство, верно?

– Я сейчас закрываюсь, – буркнул Слейд.

Содрав с себя окровавленный фартук, он шмыгнул за драную занавеску, отгораживающую лавку от задней комнаты, оставив Себастьяна наедине с мухами и муторным духом сырого мяса и крови.

Виконт направлялся вниз по улице, когда заметил Обадию Слейда. Стиснув тяжелые кулаки и выпятив мощную челюсть, тот ходко поднимался по холму. Одно напряженное мгновение бывший капрал смотрел прямо на Себастьяна. Но простецкая одежда, поседевшие волосы и отсутствие военной выправки ввели его в заблуждение. Девлин видел, как сын мясника нахмурился, словно пытаясь поймать ускользающее воспоминание.

Себастьян прошагал мимо, не останавливаясь.

Обадия Слейд пока не связал воедино юного офицера, который на Пиренеях хотел его повесить, и только что встреченного пожилого, немодно одетого лондонца.

Но со временем он это сделает.

ГЛАВА 14

– Только не говори, что в этом убийстве замешан Обадия Слейд, – Пол Гибсон поднял взгляд с распотрошенного тела, простертого перед ним на каменной плите.

От Монквелл-стрит Себастьян направился на Тауэр-Хилл, в хирургический кабинет друга. Едва глянув на то, что проделывает доктор с внутренностями трупа из прошлого века, виконт тут же уставился за порог, на неухоженный дворик.

– Может, да. А может, и нет. Но его отец явно что-то не договаривает.

– И что, папаша похож на сына?

– Как две капли.

– Тогда, друг мой, тебе следует быть вдвое осторожнее.

– Не премину.

Девлин заставил себя вернуться взглядом к оскалившемуся на столе ужасу.

– Так что ты можешь рассказать вот об этом?

– Ну… судя по зубам и некоторым другим признакам, нашему приятелю было лет сорок, когда ему всадили в спину кинжал. Это был очень крупный мужчина, ростом выше шести футов и весом стоунов примерно в двадцать пять[28].

– Действительно, здоровяк, – согласился виконт.

– Из состояния его внутренних органов явствует, что джентльмен не ограничивал себя ни в еде, ни в выпивке.

– Ничего необычного.

– К сожалению. Он сохранил большинство собственных зубов, но вот левое предплечье, похоже, некогда было сломано и неправильно срослось. Видишь?

Себастьян внимательно осмотрел заметное искривление на левой руке мертвеца, чуть ниже локтя.

– Из одежды ничего интересного?

– Ничего, что помогло бы выяснить имя убитого. В жилете лежали превосходные золотые часы, но, к сожалению, без гравировки. На брелоке изображение вставшего на задние лапы льва, а не фамильный герб. А в кошельке всего несколько банкнот, выпущенных между 1778 и 1781 годами. Я отправил вещи на Боу-стрит.

– 1781 год? По крайней мере, это несколько сужает временные рамки, – вгляделся виконт в темное, иссохшее лицо трупа. – Никаких повреждений, кроме ножевой раны в спине?

– Сам посмотри, – перевернув тело на бок, Гибсон указал на разрез как раз под левой лопаткой. – Вот здесь я обнаружил кинжал. Но жертву ударили еще вот сюда, – ткнул хирург немного левее, – и сюда.

– Три удара. И все в спину.

– Первые две раны не такие глубокие, – доктор снова уложил труп ровно. – Может, я еще какие-то пропустил, принимая во внимание состояние тела.

– И никаких зацепок, кто мог убить этого человека и почему?

– Извини.

– А где епископ? – окинул Девлин быстрым взглядом небольшое промозглое помещение.

– При полном параде лежит в Лондон-хаусе.

– Ах, да. А когда похороны?

– Где-то через неделю.

– Через неделю?!

Гибсон пожал плечами:

– Церковь должна дать возможность всем скорбящим заказать надлежащие траурные одеяния.

– По крайней мере, торговцы трупами из могил к тому времени вряд ли заинтересуются телом.

Ирландец насмешливо скривился:

– Да, в такую погоду вряд ли.

Внимание Себастьяна вернулось к потемневшей от времени мумии.

– Ничего, что могло бы связать эти два убийства?

– Боюсь, нет, – хирург прислонился к скамье, скрестив руки на груди. – Знаешь, ведь то, что оба трупа нашли в одном месте, может оказаться обычным совпадением. Прескотт поспешил в Танфилд-Хилл, чтобы разобраться с обнаруженным священником телом, и был убит либо спугнутым в крипте грабителем, либо следившим за епископом недоброжелателем, который воспользовался темнотой и шарахнул святого отца по голове.

– Не люблю я совпадения, – костяшкой пальца потер нос Девлин.

– Тем не менее, они случаются.

– Случаются, – виконт наклонился, изучая искаженное, ссохшееся лицо мертвеца: зияющий рот, сморщенные ноздри и пустые глазницы. – Как по-твоему, мог бы кто-нибудь, знавший этого мужчину тридцать лет назад, опознать его сейчас?

– Если одним словом – нет.

– Так я и думал, – выпрямился Себастьян. – Говоришь, все вещи переданы на Боу-стрит?

– Да, а что?

– Мне пришло в голову, что если нашего приятеля невозможно опознать по лицу, то могут припомнить его одежду. Или часы с брелоком.

– По прошествии стольких лет?

– Если бы дорогой тебе человек внезапно пропал, думаешь, ты не вспомнил бы, во что он был одет перед исчезновением – даже через тридцать или сорок лет?

– Пожалуй, ты прав, – немного поразмыслив, признал доктор.

Себастьян обошел вокруг каменной плиты, разглядывая сморщенный труп со всех сторон. Но с какой стороны ни смотри, смысла больше не становилось.

– Если уж на то пошло, – заметил Гибсон, – мне кажется, есть две основные версии. Либо наш приятель из восемнадцатого века был убит кем-то, не имеющим никакого отношения к смерти епископа, либо они оба пали от одной и той же руки.

– С какой стати убийце ждать три с лишним десятилетия, чтобы прикончить вторую жертву? – поднял глаза виконт.

– Понятия не имею. Это ведь ты у нас знаток по убийцам. Я всего лишь читаю по лишенным жизни телам.

– Существует еще одна возможность, – медленно произнес Себастьян.

– Какая? – нахмурился хирург.

– Что нашего древнего джентльмена убил Прескотт. А затем некто убил за это самого епископа – из мести.

* * * * *

В час дня в четверг, когда бумаги из Лондон-хауса по-прежнему не поступили, Геро сама отправилась на Сент-Джеймс-сквер, в собственной карете и в сопровождении многострадальной служанки.

– Дорогая мисс Джарвис, – воскликнул лучащийся благожелательностью капеллан епископа, принимая даму в своем кабинете. – А я как раз собирался послать запрошенные вами сведения на Беркли-сквер. Нижайше прошу простить меня за задержку, но секретарь только что закончил изготовление требуемых копий.

– Благодарю вас, – посетительница спрятала полученный пакет в ридикюль.

– Вы, разумеется, слышали, что архиепископ Мур обратился за помощью в расследовании смерти его преосвященства к виконту Девлину? – Саймон Эшли произнес имя виконта тем же тоном, какой церковники обычно приберегают для слов «Иезавель»[29], «геенна» или «сатана». По-видимому, Девлин не снискал расположения милейшего капеллана. А, может, просто недобрая слава виконта его опередила?

– Слышала, – подтвердила мисс Джарвис, всем своим видом выказывая сочувствие. – Как огорчительно для вас.

– Так и есть, так и есть, – с воодушевлением закивал капеллан. – Но если того желает сам архиепископ, разумеется, нам остается только оказывать всяческое содействие.

– Полагаю, лорд Девлин захотел получить сведения о вечерних событиях в четверг.

– Да, действительно. Я обо всем рассказал, начиная с визита отца Эрншоу и заканчивая поспешным отъездом его преосвященства.

– Обо всем? – с усмешкой переспросила дама.

Доктор Эшли задумчиво пожевал щеку, по-видимому, принимая решение.

– Ну, – подался он вперед, понижая голос до шепота, – я умолчал о паре незначительных событий понедельника.

Геро выслушала признание капеллана с выражением бесстрастной заинтересованности. Но в душе она была далека от спокойствия.

Когда собеседник умолк, баронская дочь заметила:

– Уверена, вы совершенно правильно поступили, оставив эти … м-м-м… подробности при себе. Не вижу необходимости лорду Девлину вникать в каждую мелочь.

Отклонившись, капеллан с облегчением выдохнул, хотя с виду все еще казался немного встревоженным:

– Чрезвычайно отрадно слышать, что вы такого же мнения.

* * * * *

Сидя в столовой, Себастьян как раз вкушал легкий полдник, когда в отдалении послышалось робкое «тук-тук» в парадную дверь. Немногим позже на пороге возник мрачный дворецкий Морей, сконфуженно откашлялся и возвестил:

– К вам джентльмен, милорд. Священнослужитель в состоянии крайнего нервного возбуждения. Утверждает, что его зовут мистер Эрншоу из Танфилд-Хилл.

– Проводите его в гостиную, – отодвинул стул виконт. – Я подойду через минуту.

Пастор церкви Святой Маргариты нерешительно топтался у незажженного камина. Невысокий, полноватый, с глазами слегка навыкате и скошенным подбородком, он обеими руками вцепился в черную шляпу, держа ее перед собой, словно щит.

– Мистер Эрншоу, какая приятная неожиданность. Могу я предложить вам стаканчик шерри? Или вы предпочитаете портвейн?

По лицу священника пробежала дрожь желания, но он чопорно отказался:

– Благодарю вас, ничего не нужно.

– Прошу, присаживайтесь, - указал виконт на плетеные кресла у эркерного окна.

Преподобный отец решительно замотал головой:

– Нет, спасибо. Я явился, чтобы извиниться, что вчера оказался не в состоянии принять вас.

– Это вполне объяснимо, – откликнулся Себастьян, наливая себе портвейна. – И вправду ничего не хотите?

Опять резкий мах головой.

– Мне сказали, архиепископ попросил вашего содействия в расследовании этой… неприятности. Я здесь, чтобы ответить на любые интересующие вас вопросы.

По-видимому, его высокопреосвященство выразил недовольство непредусмотрительностью своего подчиненного, который позволил себе на сутки впасть в забытье, наглотавшись снотворного. А вызывать недовольство архиепископа, даже дряхлого и умирающего, разумеется, непозволительно.

– Думаю, мне удалось по большей части воссоздать картину тех событий, – начал Девлин. – Насколько я понял, после обнаружения тела в крипте вы отправились в Лондон, чтобы известить епископа о случившемся.

– Именно так. К сожалению, у епископа на шесть часов была назначена важная встреча. Поэтому он не отправился в Танфилд-Хилл со мной сразу же, а пообещал подъехать позже. Я намеревался встретить его у церкви, но… – голос пастора сник.

– Но? – вопросительно глянул виконт.

– Захворала одна из моих прихожанок, миссис Каммингс. Когда я от нее вернулся, его преосвященство уже прибыл. И уже было поздно, – выкаченные глазки пастора часто заморгали. – Постоянно думаю о том, что отправься епископ Прескотт со мной без промедления, ничего этого не случилось бы!

Себастьян медленно потянул вино.

– А его преосвященство не упоминал о характере той важной встречи?

– Нет. Сказал только, что не может отложить ее. Что-то насчет давнего друга, нуждающегося в совете.

Пальцы Девлина крепче сжали стакан.

– Правда? – что там утверждала мисс Джарвис? «Епископ попросил моего содействия в подготовке выступления перед Палатой лордов»?

Преподобный отец снова закивал, напомнив Себастьяну голубя, клюющего зерно.

Виконт отпил еще глоток портвейна:

– Как-то странно с вашей стороны – помчаться к епископу только из-за того, что рабочие натолкнулись на древний склеп. Я хочу спросить, почему сразу к Прескотту?

– Из-за трупа, конечно.

– Вы опасались… чего? Скандала? Из-за жертвы убийства давностью в несколько десятилетий?

Глаза мистера Эрншоу тревожно выпучились:

– Святые небеса… Так вы что же, не знаете?

– Не знаю о чем?

– О перстне!

– Каком перстне?

– Сэра Нигеля! Я узнал его!

Себастьян со стуком поставил стакан.

– Вы утверждаете, что узнали кольцо, которое было на трупе в крипте?

– Да-да. Римский профиль, вырезанный на черном ониксе, в обрамлении из филигранного серебра. Сэр Нигель всегда носил эту гемму на мизинце правой руки.

– А кто такой сэр Нигель?

Пастор недоуменно воззрился на Девлина:

– Ну как же, сэр Нигель Прескотт! Самый старший брат епископа!

ГЛАВА 15

– Этот недоумок никому даже не обмолвился о кольце, – возмутился сэр Генри Лавджой.

Друзья гуляли в Гайд-парке, прохаживаясь по берегам Серпентайна. Магистрат захватил с собой булку черствого хлеба и теперь кормил крошками уток.

– Но вы уже слышали о сэре Нигеле?

– О, да. По всей округе были разосланы констебли, которые интересовались людьми, пропавшими без вести лет тридцать-сорок тому. Его имя всплыло сразу же.

Виконт наблюдал за ковылявшим к ним из камышей упитанным селезнем, чьи перья сияли в солнечных лучах всеми цветами радуги.

– Сэр Нигель был братом епископа?

– Старшим на тринадцать лет, – кивнул магистрат. – Исчез в июле 1782 года. Поскольку его лошадь нашли бродившей на Ханслоу-Хит, сложилось единодушное мнение, что джентльмен стал жертвой грабителей с большой дороги. Но тело пропавшего так и не было обнаружено.

– Это случилось задолго до того, как была замурована крипта в церкви Святой Маргариты?

– К несчастью, несколько лет назад в ризнице случился пожар, уничтоживший многие церковные записи. Мы сейчас стараемся выяснить точную дату запечатывания склепа, – Лавджой бросил кусочек хлеба селезню, и тот на лету поймал подачку. – Вдова сэра Нигеля, леди Прескотт, до сих пор живет в Прескотт-Грейндж. А поместье унаследовал сын.

– Сэр Питер Прескотт, – уточнил Себастьян.

– Вы знаете его? – не отвлекался от своего занятия маленький магистрат.

– Вместе учились в Итоне.

Сэр Генри сыпнул уткам еще пригоршню крошек.

– Насколько я понял, Питер Прескотт – так называемый «посмертный» ребенок, родившийся через несколько месяцев после исчезновения отца.

Девлин кивнул, наблюдая за удалявшимся вразвалочку селезнем, хвостовые перья которого посверкивали на солнце.

– Он немало настрадался от этого в школе – знаете, какими гадкими могут быть мальчишки. Но Питер всегда стойко переносил нападки. Мне рассказывали, братьев Прескоттов было пятеро. Трое средних погибли на полях сражений прошлого века.

– Святые небеса, я об этом не слышал. И впрямь, какое-то невезучее семейство, – Лавджой высыпал остатки хлеба на траву. – Если епископу Прескотту сообщили о найденном теле брата, это, разумеется, объясняет, почему все, кто видел его преосвященство после визита отца Эрншоу, описываю его состояние как «возбужденное».

– Верно. Вот только Уильям Франклин также подметил волнение Прескотта. А ведь они встречались в понедельник.

– Я намерен сегодня отвезти одежду, часы и брелок жертвы леди Прескотт. Надеюсь, она сможет опознать вещи без того, чтобы осматривать останки.

– А мне хотелось бы знать, что случилось с перстнем.

– Его же не было на трупе? – покосился на собеседника магистрат.

Себастьян покачал головой:

– Эрншоу утверждает, что отвез кольцо в Лондон, чтобы показать епископу.

– Как отвратительно – стягивать перстень с пальца покойника, – неодобрительно поджал губы Лавджой.

– Учитывая состояние тела, полагаю, это было несложно.

– Да, но… – неловко откашлялся сэр Генри.

– По словам пастора, он отдал кольцо епископу. Но я справлялся в Лондон-хаусе – в покоях Прескотта данное украшение не обнаружено. Доктор Гибсон утверждает, что, когда трупы были доставлены к нему, ни в карманах, ни на руках епископа перстня не было.

– Возможно, его обронили в крипте, – предположил магистрат, отряхивая с ладоней последние крошки. – Пошлю кого-то из парней снова осмотреть склеп.

– Есть еще один вариант.

Ладжой вопросительно поднял бровь.

– Кольцо мог унести убийца, – пояснил Себастьян.

* * * * *

Немногим позже в этот же день, уговорив мать отправиться с визитом к одной из ее старинных приятельниц, Геро уселась на оконный диванчик в своей спальне и достала из ридикюля список из приемной епископа.

Она быстро пробежала глазами бумагу, с облегчением убедившись, что в ежедневнике Прескотта не значилось ничего – разумеется, кроме частых встреч с ней самой, – что могло бы выдать Девлину ее тайну. Удовлетворенная этим, она вернулась к началу реестра.

Да, там действительно, как и подозревала мисс Джарвис, упоминался визит лорда Квиллиана, вечером в понедельник.

– Ха! Ну что, видите? – вслух произнесла Геро, словно виконт находился рядом с ней. Но затем нахмурилась, всматриваясь в несколько других любопытных имен.

Мисс Джарвис на девяносто процентов была уверена в причастности фатоватого барона к убийству епископа, однако ей нравилось полагать себя непредвзятой, а это означало, что следовало рассмотреть и другие возможности.

Поднявшись с диванчика, Геро отправилась на поиски пера и бумаги. Вверху страницы она написала «лорд Квиллиан», затем ниже – «Уильям Франклин». Немного подумав, принялась вымарывать последнее имя, поскольку американец был стар и немощен. Но передумала, рассудив, что не требуется чрезмерной силы или ловкости, чтобы раскроить череп железным ломиком, поэтому оставила Франклина в списке кандидатов.

Геро еще раз пробежала глазами документ, но выловила только еще одно небезынтересное имя: сэр Питер Прескотт. «С какой это стати, – удивилась она, – сэру Питеру потребовалось записываться на прием, чтобы повидать собственного дядю?» Она добавила к своему перечню и его, затем расстроено обвела запись рамочкой.

Одним из наиболее досадных аспектов статуса незамужней дамы было ограничение ее передвижений и деятельности. Утратив столь близкого родственника, сэр Питер вряд ли станет в ближайшее время посещать какие-либо общественные сборища. А мисс Джарвис, как ни старалась, не могла придумать достаточно благовидного предлога, чтобы нанести джентльмену визит на дом.

Правила приличия порой оказывались чрезвычайно раздражающими.

* * * * *

Вечером Девлин удостоил своим редким присутствием тетушкин раут.

Герцогиня Клейборн, хозяйка одного из наиболее популярных лондонских домов, никогда не забывала посылать виконту приглашения на все проводимые ею мероприятия. Определив истинную природу призывов тетушки Генриетты – слегка завуалированных попыток познакомить его с нескончаемой вереницей «подходящих» дебютанточек – Себастьян писал в ответ неизменные, хотя и вежливые отказы.

Как следствие, нынешнее появление в гостиной имеющего сомнительную репутацию, но, тем не менее, высоко котирующегося на брачном рынке племянника стало для герцогини такой неожиданностью, что Генриетта даже споткнулась, хватаясь за лорнет, свисавший на ленте с ее шеи.

– Боже милостивый, – пробормотала тетка, – Девлин, ты ли это? Только не говори, что наконец-то решил оправдать ожидания всей семьи и подыскать себе жену.

– Отнюдь, – прямо заявил Себастьян, беря герцогиню под локоток и увлекая в другую комнату. – Я желаю знать, что вы можете рассказать мне о Прескоттах.

– Ш-ш-ш, – шикнула родственница, захлопывая за собой дверь, – не хочу, чтоб услышала леди Кристина.

– Кто?

– Дочь герцога Ламли. Себастьян, она и вправду прелестна. И хотя, уж поверь мне, девочка является одной из твоих поклонниц, лучше ей не ведать, что ты снова впутался в дело с убийством.

– Я как раз не впутывался – это вы меня втянули.

– Тем не менее, боюсь, барышня настолько чувствительна…

– Тетя, – сухо прервал Девлин, – я здесь не затем, чтобы меня очаровывала ваша последняя протеже, какой бы прелестной она ни была. Я приехал, поскольку хочу знать, что вы можете сообщить мне о сэре Нигеле Прескотте.

– О Нигеле Прескотте? Но для чего тебе… Святые небеса! – запнулась герцогиня, округлив глаза. – Тот давний труп в крипте – это он?

– По всей видимости, да.

– Святые небеса, – повторила Генриетта, неэлегантно плюхаясь на обитую розовым шелком кушетку в виде лебедя.

– Вы знали этого джентльмена, я полагаю?

– Разумеется, – герцогиня Клейборн знала не только всех членов высшего общества, но также их маленькие грязные тайны. И никогда не забывала. – Чрезвычайно неприятный тип, – цокая языком, признала тетка. – Ужасные манеры. Ничего общего с братом.

– Сэр Нигель был самым старшим?

– Да, из пяти братьев, – подтвердила Генриетта. – Он унаследовал титул, еще учась в Оксфорде. Всегда был крупным мужчиной – высоким, как и епископ, но более широким в кости и плотным. Взял в жены милейшую девушку, Мери Мэйфилд, и сделал бедняжку несчастной. Когда та умерла от чахотки, не прошло и года, как сэр Нигель снова женился – на леди Розамонде, второй дочери маркиза Рипона.

– Когда это было? – поинтересовался Себастьян.

– В семьдесят шестом? Или седьмом? – нахмурилась герцогиня. – Где-то так.

– Питер Прескотт – его единственный сын?

Собеседница кивнула:

– От первого брака детей не было. Они с леди Розамондой были женаты лет пять или шесть до рождения Питера. Мальчик родился уже после исчезновения отца.

Подтащив стул с позолоченными ножками в виде крокодильих лап, виконт уселся напротив тетки.

– Так говорите, сэр Нигель был неприятным человеком? В каком смысле?

– Злобный нрав и скверная репутация, – Генриетта понизила голос, хотя они были одни, и никто не мог бы услышать. – «Клуб адского пламени», понятно?

«Любопытно, – подумал Себастьян, – сквайр Пайл тоже упоминал о нем». «Клуб адского пламени», пресловутое тайное общество прошлого века, связывали с черной магией, оргиями и политическими заговорами. Собираясь в руинах древнего аббатства, «монахи» бесчестили непорочных девиц, практиковали эксгибиционизм, вуайеризм и кровосмешение. Одно время членами клуба состояли такие влиятельные персоны, как премьер-министр Англии, лорд-мэр Лондона, принц Уэльский… и некий непримечательный американец по имени Бенджамин Франклин.

– Когда сэр Нигель вот так вот бесследно пропал, – приглушенным тоном продолжала герцогиня, – допускали, что тут не обошлось без клуба: или какой-то нечестивый ритуал пошел неправильно, или семья одной из несчастных искала отмщения. С тем сборищем связывали и другие загадочные смерти и исчезновения, хотя, в основном, это были девушки из близлежащих деревень. И несколько молодых парней, – сделав паузу, многозначительно глянула на племянника Генриетта.

– А вы в то время как думали, что с ним случилось?

– Я? – откинулась на спинку тетка, прищуривая ярко-голубые глаза. Она была проницательной женщиной, способной видеть правду за светским притворством и пустой болтовней. – Лично я полагала более чем вероятным, что Прескотту втихую перерезали горло, а тело утопили в каком-нибудь заброшенном колодце. Я ведь уже говорила: он был препротивнейшим субъектом. Не думаю, что по сэру Нигелю кто-либо скорбел – а уж меньше всех его супруга.

– Расскажите мне о ней.

– О леди Прескотт? Да тут и рассказывать особо нечего. Она вышла за Прескотта в конце своего первого сезона. Упоминали об еще одном претенденте, но тот был вторым сыном без каких-либо перспектив. Рипон, ее отец, на то время по уши увяз в долгах – из-за азартных игр. Большинство членов Клуба адского пламени немало задолжали своим кредиторам.

– Рипон и Прескотт оба состояли в клубе?

– Так судачили. Когда Прескотт попросил руки леди Розамонды, маркиз согласился, – вот все, что мне достоверно известно.

– Тому продал, кто больше дал?

– В общем, да. Рипону надо было устраивать карьеру шестерым сыновьям, он не мог позволить дочери привередничать. Особенно, если верить слухам, что маркиз силком притащил Розамонду с границы, когда та попыталась сбежать с неподходящим искателем руки в Гретна-Грин.

– Правда? И кто же был этот воздыхатель?

– Точно не знаю. Дело обставили шито-крыто.

– Действительно шито-крыто, раз даже вы об этом не слышали, – с улыбкой заметил виконт. – А что можете сказать о браке леди Розамонды и сэра Нигеля?

– Не думаю, что бедняжка была счастлива. Из жизнерадостного, беззаботного создания она сделалась какой-то раздавленной – другого слова не подберу. После исчезновения Прескотта леди Розамонда, по сути, отдалилась от света. По прошествии положенного времени сэр Нигель был объявлен умершим, так что сын смог наследовать титул и поместье, но она больше не выходила замуж. Если с тех пор с ее именем и был связан какой-либо скандал, до меня молва не дошла.

Себастьян кивнул. Если герцогиня Клейборн не осведомлена о скандале, значит, никакого скандала и не было.

– А как насчет епископа? – полюбопытствовал он. – Насколько хорошо вы его знали?

– Он был любимцем архиепископа Кентерберийского, – длинно выдохнула тетка.

– Но не вашим?

– Ты же меня знаешь, – скривилась Генриетта, – я не очень-то жалую ревностных церковников.

– Причем сам архиепископ является приятным исключением, – ухмыльнулся Девлин.

Щеки герцогини зарделись редчайшим румянцем.

– Джон совсем другой, – обронила она, отводя взгляд.

Девлин присмотрелся к пухлому, тщательно напудренному и подкрашенному тетушкиному лицу. В восемнадцать лет она вышла замуж за наследника герцога, который получил титул по смерти отца вскоре после бракосочетания. Более пятидесяти лет герцогиня правила в высшем свете как одна из его признанных цариц – властная, уверенная и с виду более чем довольная своим уделом в жизни. Странно, но Себастьяну до сих пор не приходило в голову, что бывшая леди Генриетта Сен-Сир, возможно, все эти годы питала нежные чувства к бедному, но амбициозному клирику, который волею судеб вознесся на высшую ступеньку английской церковной иерархии.

– Я знаю, архиепископ надеялся, что Прескотт станет его преемником. Но этого никогда бы не произошло, – заметила тетка.

– Почему же?

– Теоретически избрание нового архиепископа Кентерберийского решается принцем-регентом. Но ты знаешь не хуже меня, что в государственных делах Принни даже не чихнет, сперва не посоветовавшись с Джарвисом. А Прескотт был слишком ярым приверженцем реформ, чтобы пользоваться расположением барона. Попомни мои слова: в должное время архиепископом провозгласят Чарльза Мэннерса-Саттона. Попомни мои слова.

– Неприязнь Джарвиса к епископу была широко известна?

– Всем, кто давал себе труд обратить внимание. Эти двое схлестывались по любому поводу: от рабства в Вест-Индии до детского труда в самой Англии.

«Интересно, – подумал виконт, – мисс Джарвис не сочла нужным упомянуть об этом обстоятельстве».

– Не то, чтобы я полагала, что барон имеет отношение к гибели Прескотта, – добавила Генриетта, – хотя ему смерть епископа на руку.

– «Неужели никто не избавит меня от этого мятежного попа?»[30] – негромко процитировал Себастьян.

Герцогиня, фыркнув, поднялась на ноги:

– Полагаю, то, что вчера днем вас с мисс Джарвис видели гуляющими по Королевскому госпиталю, объясняется твоим вовлечением в расследование?

– Господи милостивый, – вздохнул племянник, – у вас что, повсюду шпионы?

– Почему шпионы? Наблюдательные знакомые. И хотя я в последнее время настаивала, чтобы ты занялся выбором спутницы жизни, мне бы не хотелось, чтобы мой…

– Не тревожьтесь, тетушка, – фыркнул виконт. – Мне известно из достовернейших источников, что мисс Джарвис считает брак, заключаемый по нынешним английским законам, варварским обычаем, дающим мужу такие же права в отношении бедной супруги, какими обладает американский рабовладелец по отношению к своему невольнику.

– Святые небеса! Это она так сказала?

– Да.

– Что ж, – хмурость герцогини немного прояснилась. – Раз уж ты здесь, почему бы не воспользоваться моментом и не познакомиться с леди Кристиной? Она…

– Тетушка, нет.

– Но она…

– Нет, – Себастьян открыл дверь перед родственницей, однако задержал ее вопросом: – А вам не известно о какой-либо связи между Джарвисом и сэром Нигелем Прескоттом?

Генриетта помедлила, задумчиво сведя брови.

– Кажется, было что-то… – резко выдохнув, она покачала головой. – Должно быть, старею. Но не волнуйся, я непременно вспомню.

ГЛАВА 16

Вернувшегося вечером домой виконта на пороге встретил дворецкий.

– В ваше отсутствие доставлен пакет, милорд. Из Лондон-хауса.

– Спасибо, – кивнул Себастьян.

Принеся в библиотеку подсвечник, он взломал печать на конверте и разложил бумаги по столу. Верхний лист содержал вежливую записку от Саймона Эшли, спесивого епископского капеллана. Себастьян живо представил себе, как неодобрительно подергивал носом церковник, сочиняя послание.

«Милорд Девлин,

согласно указаниям архиепископа прилагаю к сему перечень недавно состоявшихся встреч епископа Прескотта. По просьбе его высокопреосвященства я снабдил список примечаниями для пущей ясности».

В конце записки стоял только инициал «Э».

Следующие две страницы, по-видимому, являлись копиями ежедневника епископа, переписанными чрезвычайно аккуратно, скорее всего, секретарем. Заметки самого капеллана были, наоборот, нацарапаны торопливым, хотя и разборчивым почерком.

Откинувшись на спинку кресла, виконт пробежал глазами список имен и дат. Большинство записей на прием к епископу на прошлой неделе оказались рутинными встречами с прихожанами и церковными должностными лицами. Себастьян обнаружил упоминание о принятом в понедельник Уильяме Франклине. Этот визитер, хоть и назначенный на довольно позднее время, похоже, был первым у Прескотта в тот день. Сразу после американца епископа посетил лорд Квиллиан. Любопытно, что в четыре часа пополудни во вторник, день убийства, его преосвященство встречался с собственным племянником. Цель посещения не была указана.

Поднимаясь в задумчивости с кресла, виконт снова бегло просмотрел перечень, но только одно имя привлекло на этот раз его внимание: мисс Геро Джарвис.

В дополнение к шести часам вечера во вторник, баронская дочь виделась с епископом Лондонским не менее трех раз еще и на прошлой неделе.

* * * * *

Сновидения увлекали Себастьяна в различные места и обстоятельства.

Иногда ему снились свистящие в воздухе снаряды, взрывающиеся кровавыми фонтанами грязи, конского мяса и человеческой плоти. Бывало, во сне он чувствовал острый смрад горелого дерева, видел бледные детские щеки и широко раскрытые, незрячие карие глаза. А порой случались кошмарные ночи, когда ему грезилась женщина с голубым сен-сировским взглядом, которая касалась Себастьяна кончиками пальцев и исчезала, утраченная для него навсегда.

Вот и сегодня, когда с Северного моря налетел ураганный ветер, принеся с собой совсем не летний холод, она явилась в его сон. Девлин чувствовал, как трепещут на его губах нежные женские уста, ощущал у своей шеи ее теплую и мокрую от слез щеку. Под его прикосновениями ее тело задрожало…

И он испытал такой прилив ужаса, что внезапно, с бешено колотящимся сердцем проснулся.

Себастьян немного полежал, тяжело и неровно дыша. Затем свесил ноги с кровати и встал налить себе бренди.

Вздрагивая, он проглотил выпивку и, поставив пустой стакан, отдернул шторы и открыл окно. Усиливающийся ветер, гнавший по темному небу тяжелые тучи, обдал разгоряченную кожу ночной прохладой. Внизу, на углу улицы, масляный фонарь мигнул и погас.

Однако виконт обладал острым зрением ночного зверя. Опершись ладонями о подоконник, он наклонился вперед. Внимание Девлина привлекла мужская фигура, притаившаяся в тени, отбрасываемой лестницей противоположного дома.

Себастьян смотрел, как неизвестный поднес к губам сигару и глубоко затянулся. Тлеющий кончик осветил костлявое лицо и прищуренные глаза.

– Проклятье, – ругнулся виконт. Отскочив от окна, он схватил бриджи и небольшой двуствольный пистолет, который постоянно держал наготове заряженным, и ринулся к двери.

* * * * *

Обадия Слейд как раз подносил ко рту сигару, когда Себастьян приставил к его широкому виску дуло пистолета и взвел оба курка.

– Сделай этому миру одолжение, – бросил Девлин, – дай мне повод вышибить тебе мозги.

Бывший капрал на мгновение застыл, затем засунул сигару в рот и затянулся.

– И что? Неужто такой правильный, порядочный джентльмен, как вы, ни с того ни с сего совершит убийство прямо посреди Лондона? – выпустив сизую струйку дыма, Слейд-младший нагло скривился. – Навряд ли.

Себастьян не убрал руку, по-прежнему упирая пистолет в голову верзилы:

– С какой стати ты следишь за моим домом?

– А разве в Англии есть закон, запрещающий человеку стоять на улице и курить?

– Смотря какому человеку и на какой улице.

Обадия сделал еще одну затяжку.

– Да, не сразу я допер, увидав вас сегодня в Олдерсгейте. Но, покумекав, все же вычислил. Папашка сказал, что вы к нему по поводу епископа приходили. За констебля вас принял. Он же не знал, чем вы в армии занимались и как могли сойти хоть за испанского крестьянина, хоть за французского генерала.

– Так вот почему ты здесь? Из-за отца?

– Не-а, – затянувшись в последний раз, Слейд швырнул окурок на тротуар. – Сами знаете, почему.

Виконт отступил на шаг, все еще держа оружие наготове.

– Появись у моего дома еще раз, и я кликну ночных сторожей.

Бывший капрал неторопливо наступил каблуком тяжелого ботинка на тлеющий кончик сигары.

– Знаете, на что похожа спина человека после сотни плетей?

– Будь моя воля, ты бы болтался на виселице.

В темноте блеснули оскалившиеся зубы.

– Чтобы ударить плетью сто раз, нужно немало времени. Рассказать, как я это выдержал?

Себастьян хранил молчание. Слейд, крутанув каблуком, растер окурок в пыль.

– Есть много разных способов разделаться с обидчиком. Когда узнаете, что я выбрал для вас, то пожалеете, что не спустили курок.

Виконт ощутил, как напрягся на спусковом крючке палец, но заставил себя успокоиться.

–Ты того не стоишь.

Обадия осклабился и повернулся, медлительной походкой выражая презрительную угрозу:

– Это вы сейчас так говорите.

ГЛАВА 17

ПЯТНИЦА, 10 ИЮЛЯ 1812 ГОДА

Поднявшись на следующий день рано, Геро Джарвис только глянула на выставленные в утренней столовой на буфете блюда с яичницей и колбасками, помидорами и грибами, и, отвернувшись, велела оседлать коня.

Подувший ночью ветер принес тяжелые хмурые тучи, низко нависшие над городом. Когда баронская дочь, сопровождаемая на почтительном расстоянии грумом, прогуливалась рысью верхом на крупной гнедой лошади по Роу, на землю упали первые капли дождя. Геро не обратила на это внимания.

В какой-то миг посреди длинной, бессонной ночи ей пришло в голову, что, сосредотачивая все помыслы и силы на раскрытии убийства епископа, она избегает задаваться вопросом губительных последствий смерти Прескотта для собственной будущности. Всякий раз, когда Геро пыталась подумать об этом, ее разум уклонялся от размышлений.

Приближающийся громовой топот привлек внимание всадницы к воротам. Подняв глаза, она увидела стройную фигуру виконта Девлина, легким галопом направляющегося к ней. Геро на миг застыла, но продолжила свой путь.

– Дождь идет, – виконт придержал свою арабскую кобылку рядом с лошадью мисс Джарвис. – Или вы не заметили?

– В Англии не выезжать верхом во время дождя означает очень редко кататься.

– Это верно, – весело прищурился Девлин.

– Полагаю, вы разыскали меня не без причины, – напрямик заявила Геро, желая поскорее спровадить непрошеного спутника. – Так в чем вопрос?

– По правде говоря, их несколько. Во-первых, мне интересно, почему вы забыли упомянуть в нашей вчерашней беседе о возражениях вашего отца против избрания Прескотта архиепископом Кентерберийским?

– Что вы себе вообразили? – ее выдох был чем-то средним между фырканьем и вежливой издевкой. – Моего отца в роли Генриха Второго, а епископа – Томасом Бекетом?

– Такая мысль приходила мне в голову.

– Не будьте ослом.

От неожиданности Себастьян разразился хохотом. Воцарилась тишина, нарушаемая лишь скрипом кожаных седел да стуком лошадиных копыт. И снова Геро первой нарушила ее.

– Вы сказали, несколько вопросов. Какие еще?

Виконт не отводил взгляда от верхушек дальних деревьев.

– Боюсь, мисс Джарвис, вы были не очень-то честны со мной в отношении цели вашего недавнего визита к епископу Прескотту. Или мне следовало сказать «визитов»?

Руки и посадка Геро оставались расслабленно спокойными. Но ее внутреннее волнение, должно быть, передалось лошади, и та пошла боком. Всадница тут же выровняла ее.

– Никаких объяснений? – переспросил Девлин мгновение спустя.

Повернув голову, Геро всмотрелась в тонкие, привлекательные черты спутника, но не смогла обнаружить никаких признаков того, что ему известна ее тайна.

– Его преосвященство мертв. Как, скажите на милость, вы можете знать, о чем мы с ним говорили?

Дождь припустил сильнее, шлепая по листьям растущих вдоль аллеи каштанов, барабаня по утоптанной дорожке.

– Епископ обронил фразу о давнем друге, нуждающемся в совете, – поправил шляпу Себастьян.

Внутри у Геро все перевернулось, но она тут же взяла себя в руки и ровным тоном заметила:

– Здесь, по всей видимости, какая-то ошибка.

– Возможно. Хотя нельзя не удивиться: три встречи? Из-за одного выступления в Палате лордов?

Теперь уже полило, словно из ведра. Дождевые струи стекали по щекам виконта, просачивались за воротник мисс Джарвис.

– Может, нам продолжить эту беседу как-нибудь в другой раз, в менее неблагоприятной обстановке? – предложила баронская дочь, подавая знак груму и поворачивая в направлении собственного дома. – Всего доброго, милорд.

Покидая парк, она чувствовала на себе пристальный, наблюдающий взгляд виконта.

Но не оглянулась.

* * * * *

Вернувшись на Беркли-сквер, Геро отпустила служанку, стащила с себя амазонку и встала перед зеркалом в гардеробной.

Положив ладони на нижнюю часть живота, она бесстрастно изучала свое отражение. Тело было по-прежнему стройным, а живот – плоским. Но сколько это еще продлится? Месяц? Два? Как долго сможет она показываться в высшем лондонском обществе? Вошедшие в моду платья с завышенной талией на некоторое время скроют меняющиеся формы, но наступит момент, когда придется уехать.

Мисс Джарвис намеревалась провести приближающуюся осень и зиму в горах Уэльса, у одной из милейших кузин. Геро знала имя супружеской четы, которая должна была усыновить ребенка, однако эти люди пребывали в полнейшем неведении относительно личности матери. А без Прескотта возможность передать дитя приемным родителям, не раскрывая себя, подвергалась серьезному риску.

Она подумала было обратиться к супругам напрямую, но сразу же отказалась от этой идеи. Поступить так означало обречь себя на пожизненное оглядывание через плечо, на вечную боязнь позорного разоблачения и шантажа. Требовалось найти какой-то другой выход. Причем быстро.

Времени совсем не осталось.

ГЛАВА 18

К тому времени, когда Себастьян добрался обратно до Брук-стрит, его сюртук и бриджи для верховой езды промокли до нитки.

– Сыск явно губит на корню гардероб джентльмена, – заметил Жюль Калхоун, собирая разбросанную хозяином одежду.

– Подумываешь об увольнении? – разгладил складки свежего галстука виконт.

До тех пор, пока в его доме не появился этот невозмутимый камердинер, Девлину приходилось терпеть все: от приступов меланхолии до гневных истерик слуг, не привыкших обхаживать аристократа, который то и дело оказывался втянутым в расследование убийств со всеми грязными подробностями.

– Кто, я? – оглянулся глубоко оскорбленный Калхоун. – Разумеется, нет, милорд!

Переодевшись в сухое, Себастьян велел заложить городскую карету и отправился на поиски сэра Питера Прескотта, племянника епископа Лондонского.

Он нашел баронета развалившимся в углу старинной скамьи с высокой спинкой в таверне, известной под названием «Иерусалимские ворота», около площади Ханс-плейс. Как раз пробило десять часов утра, но Питеру Прескотту, судя по его внешнему виду, еще только предстояло добраться до кровати. На небольшом восьмиугольном столике перед джентльменом стояла наполовину пустая бутылка бренди, замаранный галстук съехал набекрень. Небритая со вчерашнего дня светлая щетина пятнала щеки, а хорошего покроя оливковый сюртук измялся и выпачкался на манжетах. Когда Девлин отодвинул стул напротив, сэр Питер, не меняя позы, поднял глаза и неизвестно зачем объявил:

– Я набрался.

– Мои соболезнования по поводу кончины твоего дяди, – обратился к Прескотту Себастьян, заказав две кружки эля.

Сэр Питер снова откинул голову на высокую деревянную спинку. Это был стройный, среднего роста мужчина, со светлыми вьющимися волосами. В бытность мальчишкой сочетание ореола золотистых кудрей и небесно-голубого взгляда придавало ему обманчиво-ангельский вид. Но сейчас локоны прилипли к вспотевшему лбу, а глаза налились кровью.

– Милейший дядюшка Фрэнсис, – пробурчал он. – Дай епископу волю, так его и убьют в церкви.

Девлин вглядывался в раскрасневшееся, искаженное лицо баронета. Они были знакомы почти двадцать лет – поначалу как школьники, потом как ровесники в одном городе. Но затем дороги молодых людей разошлись. Сэр Питер занялся управлением фамильным имением, которое принадлежало ему с рождения, а дни Себастьяна наполнились топотом солдат, одетых в красные мундиры, и воем артиллерийских снарядов, взрывы которых ему и сейчас иногда слышались во сне.

Потягивая эль, виконт не сводил глаз со старого приятеля.

– Мне всегда казалось, что вы с дядей в близких отношениях.

– В близких, – странно передернул плечами Прескотт. – Ну да, наверное. То есть, все сложилось как нельзя более подходяще, правда? У него не было сына, а у меня отца. Можно сказать, союз, заключенный на небесах. Или в аду.

– Насколько я понимаю, вы недавно повздорили?

– Я же не знал, что его убьют, – баронет трясущейся рукой потер подбородок. – Попробовал бы ты иметь своим чертовым дядюшкой епископа Лондонского. Стремись я быть причисленным к лику святых, стал бы, как и он, треклятым попом.

– Никогда не замечал за тобой желания попасть в святые.

Тень мальчишеской улыбки приподняла уголки губ собеседника.

– Ну, может, я и запустил козу в спальню нашего старичка-директора, но придумал-то эту проказу ты.

Виконт негромко хохотнул. По правде сказать, епископу Лондонскому грех было жаловаться на племянника. Озорной школьник вырос в добродушного и ответственного землевладельца, гораздо более интересующегося своими стадами и новейшими сортами овса, чем конными бегами или стаканчиком с игральными костями. Девлину приходил на ум только один путь, на который баронет мог свернуть со стези респектабельности. Как и Себастьян, Питер Прескотт до сих пор не был женат, предпочитая по-прежнему видеть хозяйкой старинного особняка в поместье собственную мать. Баронет делил время между имением и некоей темноволосой и черноглазой оперной танцовщицей, которой он снимал квартиру в городе.

Откинувшись на спинку стула, Девлин скрестил вытянутые ноги.

– Дядя прознал о твоей пассии, да?

Сэр Питер, ссутулившись, обхватил пятерней пивную кружку и фыркнул:

– Послушать его, так можно подумать, что я прямо-таки развратный турецкий паша с целым гаремом. Не годится, похоже, племяннику епископа Лондонского якшаться с женщиной низкого происхождения – особенно, если этот самый епископ нацелился на местечко в Кентербери.

– Так он об этом хотел побеседовать с тобой во вторник?

– Откуда ты знаешь? – удивленно глянул Прескотт.

– От секретаря епископа.

– Чтобы повидать собственного распрекрасного дядюшку, надо записываться к нему на прием, – сделал добрый глоток эля баронет. – Разве это не о многом говорит?

– И как епископ?

– Что ты имеешь в виду? – прищурился собеседник.

– Не показался он тебе каким-то… непривычно расстроенным?

– Нет. С чего вдруг?

Подняв кружку, виконт неторопливо отпил глоток. И мисс Джарвис, встречавшаяся с епископом в тот же вечер, но в шесть часов, и Уильям Франклин, видевший Прескотта накануне, утверждали, что его преосвященство был чем-то заметно взволнован. Сэр Питер был либо чрезвычайно ненаблюдательным, либо слегка неправдивым.

– Тогда скажи, кто, по-твоему, убил епископа?

– Я?! Откуда мне-то знать?

– Должны же у тебя иметься соображения о возможных виновниках.

Прескотт бросил быстрый взгляд по сторонам и подался вперед, положив руку на столешницу и приглушив голос:

– Мне кажется, властям следовало бы задаться мыслью: «Кому наиболее выгодна смерть епископа Лондонского?»

– Хороший вопрос, – одобрил виконт. – И каков, по-твоему, ответ?

– Вот в этом и загвоздка, – откинулся обратно сэр Питер. – Дядюшка Фрэнсис не боялся заводить себе врагов даже среди тех, кто мог оказаться опасен.

– Он, часом, не упоминал кого-либо конкретно?

– Помимо каждого и прочего – от Джарвиса и Квиллиана до Ливерпуля и Каннинга? – хмыкнул баронет.

– Похоже, его преосвященство был задирой

– Задирой? – сэр Питер нахмурился, затем покачал головой. Гнев и раздражение словно отпустили его. – Нет, дядя Фрэнсис не то чтобы был сварливым. Он просто искренне верил в идеалы своей религии. В справедливость. В милосердие. В мир.

– Иными словами, епископ был достойным восхищения человеком.

– Да, – глубоко вздохнул Питер Прескотт. Он вдруг оказался не таким уж и пьяным. – Да, действительно достойным восхищения.

– А где ты находился во вторник вечером?

– На Камден-плейс, – помрачнел взгляд баронета. – А что?

– Камден-плейс?

– У меня там квартира.

– А-а, – Себастьян внимательно посмотрел на дрожащие руки бывшего соученика, дневную щетину, покрывавшую обычно румяные щеки. Судя по виду, Питер Прескотт пил без просыху с того самого момента, как узнал о смерти дяди. – А когда ты в последний раз видел леди Прескотт?

– Маму? – нахмурился собеседник. – Вчера. Почему ты спрашиваешь?

К этому времени сэр Генри Лавджой уже, должно быть, прибыл со своей щекотливой миссией в Прескотт-Грейндж, привезя ветхий бархатный камзол, покрытый пятнами атласный жилет, старинные золотые часы и брелок. Если их предположения верны и мертвец в синем бархате действительно сэр Нигель, леди Прескотт только что узнала о том, что много лет назад стала вдовой.

– А тебе известно, что в склепе рядом с телом твоего дяди обнаружили еще один труп – мужчины, которого, по-видимому, убили там тридцать лет тому?

– Тридцать, говоришь? – внезапно застыл баронет.

– Именно.

С лица Питера Прескотта сбежали все краски:

– Ты хочешь сказать?..

Поднявшись, Себастьян положил руку на плечо приятеля:

– Я хочу сказать, не мешало бы тебе вернуться в поместье. Полагаю, ты обнаружишь, что леди Прескотт нуждается сейчас в сыновней поддержке.

ГЛАВА 19

Себастьян ехал вверх по улице Уайтхолл, направляясь на Боу-стрит, когда заметил Чарльза, лорда Джарвиса, выходившего из здания министерства иностранных дел. Дождь к этому времени уже стих, оставив после себя сбегающие по водостокам ручьи да мокрую мостовую, глянцево блестевшую под свинцовыми тучами.

Виконт направил двуколку поближе к бровке тротуара.

– Милорд, позволите вас на пару слов?

– Только если пожелаете пройтись со мной, – не останавливаясь, откликнулся вельможа.

– Следуй за нами, – велел Девлин своему юному груму, соскакивая с высокого сиденья.

Себастьян пристроился рядом с продолжавшим свой путь бароном. Запутанная история вражды между этими двумя аристократами тянулась почти два года, и виконт никогда не допускал такой ошибки, как недооценивать ум и могущество, а тем более злокозненность лорда Джарвиса.

– Слышал, вы наводите справки касательно смерти епископа Прескотта, – заметил королевский кузен. – Не кажется ли вам такое занятие не вполне достойным? Сын пэра Англии то и дело впутывается в расследование убийств, словно заурядная полицейская ищейка!

– Пока я не совершаю ничего действительно постыдного, например, не беру плату за свои услуги, репутации семейства Сен-Сиров ничего не грозит.

Продолжая шагать, Джарвис ухмыльнулся.

– Насколько я понимаю, между вами и епископом Лондонским имелись разногласия? – поинтересовался виконт.

– Разногласия? – покосился на него собеседник. – Можно назвать и так. Вам вряд ли удастся отыскать хоть одного члена Палаты лордов, у которого не нашлось бы «разногласий» с его преосвященством, – в том числе среди его рукоположенных сотоварищей по епископской скамье. Этот человек был чертовым радикалистом.

– Из-за своей позиции в отношении рабства?

– Из-за своей позиции в отношении чего угодно. Он даже сочинил поэму о мире! – Джарвис выплюнул последнее слово с таким видом, словно это было грязное ругательство.

– Но ведь Прескотт, в конце концов, был служителем Господа.

– А эта страна исполняет Господнее предназначение, – барон остановился у бровки, пропуская грохотавшую мимо двухколесную повозку, запряженную серым мулом и доверху груженую бочонками. – Хотя Прескотт, конечно же, так не считал. «Владыки горделиво мнят, что вправе убить и оправдать числом злодейство», – с иронией процитировал вельможа.

– Епископ был сторонником мирных договоренностей с французами?

– И с французами, и с треклятыми американцами.

– Невзирая на то, что относился к обеим нациям с изрядным презрением?

Джарвис издал неприличный звук:

– Только не просите меня отыскать логику в извращенном ходе мыслей этого праведника.

Себастьян присмотрелся к надменному орлиному профилю барона.

– Как я понимаю, вы возражали против перемещения Прескотта в Кентербери?

– Разумеется.

– Потому что он противился войне или потому что ратовал за отмену рабства?

– А как по-вашему?

– По-моему, епископ Лондонский нажил себе немалое количество врагов.

Вельможа остановился на тротуаре возле Карлтон-хауса.

– Разве сей факт не свидетельствует о человеке определенным образом?

Слова Джарвиса перекликались с тем, что сказала его собственная дочь.

– Думаю, свидетельствует, – согласился Себастьян. – Хотя многое зависит от того, каковы сами враги.

В твердом взгляде серых глаз собеседника вспыхнула веселая искорка:

– И то правда. Доброго вам дня, милорд.

Девлин дождался, пока барон пройдет в ворота ограды, отделявшей Мэлл от территории дворца, а затем, повысив голос, окликнул:

– А как насчет брата епископа? Он каким был человеком?

Джарвис медленно повернулся:

– У Френсиса Прескотта имелось четверо братьев. О котором из них вы спрашиваете?

– О самом старшем.

– Сэре Нигеле? – на аристократическом лице барона мелькнула неприязненная гримаса. – Епископ Прескотт являл собою нудного и назойливого глупца. Но его старший брат был гораздо хуже. Попросту говоря, человек дурного тона. Меня ничуть не удивило, что, в конце концов, его порешили.

Себастьян сморгнул. Лично он располагал вескими доказательствами того, что старший из братьев Прескоттов пролежал последние тридцать лет в крипте церкви Святой Маргариты с кинжалом в спине. Но этот факт еще не сделался общеизвестным.

– А что, сэра Нигеля разве убили? – переспросил виконт. – У меня сложилось впечатление, что он пропал без вести.

– Разумеется, убили. Не думаете же вы, что подобный субъект мог просто взять и исчезнуть?

– И кто, по-вашему, это сделал?

– Честно, не знаю. Но если бы узнал, угостил бы выпивкой, – Джарвис замолчал, прислушиваясь к городским колоколам, начавшим отбивать время. Над крышами поплыл мелодичный перезвон. – А теперь всего наилучшего, милорд.

Девлин наблюдал за тем, как барон пересекает двор, направляясь к ступеням.

– Хозяин? – окликнул Том, останавливая рядом гнедых.

Себастьян еще минуту помедлил, хмурясь вслед могущественному кузену короля, затем вскочил в экипаж и повернул лошадей в сторону Боу-стрит.

* * * * *

– Думаю, не осталось никаких сомнений, – подтвердил сэр Генри Лавджой, наморщив серьезное лицо. – Наш загадочный покойник из прошлого века, по всей вероятности, давно пропавший брат епископа. Леди Прескотт опознала в синем бархатном камзоле и атласном жилете одежду, которая была на ее супруге перед исчезновением. Часы и брелок тоже его.

Друзья вышли из управления на Боу-стрит и теперь проталкивались сквозь запруженные толпой аркады, выходившие на площадь Ковент-Гарден. К этому времени суматоха, характерная для рынка в ранние часы, уже улеглась, тяжелые фургоны оптовых торговцев уступили место тележкам уличных продавцов и лоточникам, предлагавшим булки и устрицы, ножи и бумажники.

– А искривленная левая рука? – вспомнил Девлин.

– Леди Розамонда сообщила, что муж сломал руку еще мальчишкой, учась в Итоне, – пояснил магистрат, смотря вслед полной, толстошеей женщине, которая прошла мимо, пошатываясь под весом водруженной на голову корзины. В воздухе смешивались запахи кофе, свежих цветов и подсыхающего конского навоза.

– И как она восприняла новость о найденном теле?

– Расплакалась.

– А что супруга рассказывала об обстоятельствах исчезновения сэра Нигеля?

– Насколько я понял, баронета видели в последний раз двадцать пятого июля. Он уехал из поместья после раннего ужина, намереваясь провести вечер в одном из своих клубов. Но так там и не появился.

– Его лошадь обнаружили бродившей по Ханслоу-Хит тем же вечером?

– На следующий день.

– И никаких следов крови на животном или седле?

– Никто такого не припомнил.

Спутники остановились перед аптечной палаткой, в которой торговали всем: от пиявок и целебных трав до улиток для питательного бульона.

– И, тем не менее, списали исчезновение на разбойников? – хмыкнул виконт. – Немного странно, не правда ли? Когда вы в последний раз слышали, чтобы грабители оставляли чистокровную лошадь под седлом и уносили с собой тело жертвы?

– Власти решили, что лошадь убежала, когда на сэра Нигеля напали. В те времена пустошь Ханслоу-Хит пользовалась слишком уж недоброй славой.

– А не было подозрений, что баронет мог пасть от коварной руки одного из своих врагов?

– Да, таких предположений высказывалось множество. Как я могу судить, репутация у Прескотта была достаточно скверной.

– Я слышал, он состоял в «Клубе адского пламени»?

– И это тоже, – магистрат задумчиво уставился на пучок сушеной мяты. – Кажется, джентльмен обладал даром пробуждать страсти в своих недоброжелателях.

– Как и его брат, – заметил Себастьян. – Только, очевидно, по разным причинам.

– Истинная правда, – заплатив за мяту, Лавджой сунул пакетик в карман. – Насколько я понял, поначалу подозревали сына одного из бывших арендаторов, который давно точил зуб против баронета. Но у парня на тот вечер оказалось надежное алиби.

– И какое же?

Друзья повернули обратно к Боу-стрит.

– Он сидел в кутузке здесь, в Лондоне.

Девлин припомнил обнаруженный в теле жертвы кинжал эпохи Ренессанса. Можно было представить себе рассвирепевшего фермера, всаживающего в спину хозяина поместья серп. Но антикварный итальянский стилет? Вслух же спросил:

– А за что парень держал зло на Прескотта?

– Кажется, его отец из-за какой-то ерунды повздорил с сэром Нигелем. Тот отомстил, выдворив семью арендатора с фермы посреди разыгравшейся снежной бури. Они пытались добраться до Лондона и замерзли на полпути. Все: отец, мать, две младшие девочки. Сын остался в живых по единственной причине: какой-то дядюшка пристроил его в ученики к мяснику в Лондоне.

Себастьян резко остановился посреди площадной толчеи.

– В обучение к мяснику, говорите?

– Да, а что? – удивленно глянул на спутника сэр Генри.

– Вам известно, как звали парня?

– Слейд. Джек Слейд.

Должно быть, на лице Девлина что-то отразилось, поскольку магистрат поинтересовался:

– Вы его знаете?

– Еще как знаю, – кивнул виконт.

ГЛАВА 20

Обнаружив, что лавка на Монквелл-стрит заперта, Себастьян выследил Джека Слейда на огромном Смитфилдском скотном рынке[31], расположенном поблизости.

Были времена, когда на этих облюбованных смертью акрах земли слышался треск пылающих вязанок хвороста, глумливые вопли разъяренной толпы, крики умирающих мучеников – протестантские монархи сжигали папистов, а католики – еретиков. Теперь же открытый участок заполонили загоны с блеющими овцами, разделенные грязными проходами, в которых рядами стоял крупный рогатый скот, привязанный к изгородям.

Пробираясь по узкой дорожке, Девлин увидел упиравшегося ногой в нижнюю поперечину ограды мясника, а рядом с ним помощника гуртовщика. Они осматривали длиннорогую испанскую корову, привязанную прямо напротив разбросанных строений больницы Святого Варфоломея[32]. В воздухе стоял тяжелый дух навоза, мокрых шкур и немытых тел.

По кивку Себастьяна помощник гуртовщика отошел, отвесив челюсть от изумления. На этот раз виконт не старался скрывать, кто он такой.

– Вы не говорили мне, что росли в Прескотт-Грейндж, – начал он.

Нога Слейда соскользнула с перекладины. Мясник неторопливо выпрямился, сузившимися глазами оглядывая сюртук из тонкого сукна, ладно скроенные замшевые бриджи и блестящие высокие сапоги, но бросил только:

– А вы не спрашивали.

Девлин оперся локтем о верхнюю поперечину, окидывая взглядом мечущихся в загоне овец.

– По-прежнему утверждаете, что в понедельник вечером отправились к епископу, чтобы доставить свиные отбивные?

Слейд пожевал кусок табака, оттопырив нижнюю губу.

– А зачем мне было еще к нему ходить?

– Говорят, тридцать лет тому вы угрожали убить его брата.

– Это была не угроза, – мясник сквозь сложенные трубочкой губы выплюнул на мостовую желтовато-коричневую струю табачной жвачки. – Это было обещание. И я б свое слово сдержал, если б меня не опередили.

Рядом с собеседниками беспокойно топтался скот, от шкур которого поднимался пар. Рев голосов из ближайшего питейного заведения смешивался с лаем собак, свистом гуртовщиков и испуганным мычанием и блеянием хора обреченных на убой животных.

– Вы чего же, – снова сплюнул Слейд, – думаете, я тридцать лет назад порешил сэра Нигеля, а затем во вторник вечером и епископа? Мы с его преосвященством не ссорились. Он был хорошим и богобоязненным человеком. Совсем не таким, как его выродок братец.

– И где вы провели вечер вторника?

– С приятелями в местной забегаловке. А что?

– В какое время вы туда явились?

– А в какое время прихлопнули добрейшего епископа? – осклабился лавочник, показывая гнилые, потемневшие от табака зубы. – Да когда бы это ни случилось, у меня найдется добрая дюжина приятелей, которые поклянутся, что я всю ночь прогулял в пивнушке.

Виконт наблюдал за пробирающимся сквозь толпу разносчиком с полным лотком колбасок.

– Слышал, вы сидели в кутузке под замком в тот вечер, когда сэр Нигель исчез?

– Ага, на Стрэнде. И что с того?

– Повезло вам.

– А разве не по справедливости вышло?

– И кто, по-вашему, его убил? – глянул виконт в темное морщинистое лицо собеседника.

– Сэра Нигеля, что ли? Понятия не имею, – хмыкнул Слейд. – Но если б узнал, угостил бы молодчагу рюмашкой.

– Кажется, у многих такое же мнение.

– Да ну? Что ж, разве это ни о чем не говорит?

– Полагаю, вы уже слышали, что тело сэра Нигеля найдено?

– Нет, – на выпяченной челюсти мясника дернулся мускул. – И где же?

– В склепе церкви Святой Маргариты. По-видимому, он был убит там незадолго до того, как подземелье замуровали.

К удивлению Себастьяна, Джек Слейд, откинув голову, расхохотался.

– Это что, забавно?

– Еще как забавно, – покосился на виконта собеседник. – Вам так не кажется?

– Очевидно, я чего-то недопонимаю.

– Хм-м-м, похоже, у нашего добрейшего епископа не один секретик за душою, – приложив к носу указательный палец, подмигнул Слейд.

– Разве?

– А вам не странно, зачем он тогда приказал замуровать вход в подземелье?

– Епископ? – нахмурился Себастьян. – Какое отношение имеет епископ Лондонский к решению запечатать крипту в сельской церквушке?

– Вы и вправду без понятия? – в темных глазках собеседника плескалось веселье.

– По всей видимости, – сухо признал виконт.

– А, по-вашему, кто был приходским священником в деревне тридцать лет назад? – Слейд языком запихнул кусок табака за щеку.

– Епископ начал свою духовную карьеру преподавателем классической литературы в Оксфорде, – возразил Себастьян.

Слейд подался вперед, обдавая собеседника зловонием гнилых зубов и жеваного табака.

– Может и так. Но я знаю то, что знаю. Поспрошайте и увидите… – он многозначительно замолчал, ухмыляясь, отчего темные глазки почти полностью спрятались в складках плоти. – Капитан Девлин…

– Побеседовали, значит, с сыночком, – заметил Себастьян, окидывая взглядом ревущих коров и мечущихся в загонах, перепугано блеющих овец. – Что-то его сегодня нигде не видно.

– Не видно. Но это не означает, что он не здесь и не следит за вами.

Мясник провел рукой по боку длиннорогой коровы. Животное, мыча, отпрянуло, взметывая копытами грязь и навоз.

– Подумайте об этом, – бросил Слейд и ушел в шумную толчею людей и скота.

Поначалу Себастьян посчитал невероятным, чтобы епископ Лондонский оказался таинственным священником, десятилетия тому распорядившимся замуровать крипту церкви Святой Маргариты. Но чем больше виконт размышлял над словами Слейда, тем меньшую уверенность испытывал. Точная дата запечатывания склепа давно забылась, и никто не удосужился пристальнее покопаться в прошлом самого Френсиса Прескотта.

Оставив Смитфилдский рынок, Себастьян повернул лошадей в сторону Вест-Энда, к Лондон-хаусу на Сент-Джеймс-сквер.

* * * * *

Девлин обнаружил капеллана Эшли, расположившегося с раздраженным видом на полу рабочего кабинета епископа, в окружении бумажных завалов.

– Прошу прощения, милорд, – передвинул клирик огромную кипу папок, – однако сейчас не самое лучшее время…

– Всего один вопрос, – остановился Себастьян на пороге разгромленной приемной. – Не служил ли епископ Прескотт когда-либо священником в Танфилд-Хилл?

На лбу капеллана собрались морщины.

– Ну да, конечно. Лет эдак… – он внезапно запнулся, округлив глаза от осенившей догадки. – Господи Боже…

– Вот именно.

Выйдя на Сейнт-Джеймс-сквер, мужчины пошли по периметру восьмиугольной железной ограды, окаймлявшей водоем в центре площади.

– У меня сложилось впечатление, что епископ начинал свою карьеру в Оксфорде, – заметил Себастьян.

– Так и было, – капеллан держал руки сложенными за спиной. При ходьбе полы его черной сутаны развевались вокруг щиколоток. – Поначалу его преосвященство считал своим призванием гуманитарные науки. Но затем открыл в себе склонность к служению. Когда освободилось место в Танфилд-Хилл, он и занял его.

– Приходом Святой Маргариты ведает семья Прескоттов?

Более половины английских церковных приходов находилось в распоряжении частных землевладельцев, которые либо предоставляли место священника одному из своих младших сыновей или двоюродных братьев, либо продавали его, используя как доходную статью.

– Да. Кажется, перед тем, как Френсис Прескотт перешел на это место, оно было занято каким-то дальним родственником.

– Когда точно это было?

– Когда доктор Прескотт служил священником в Танфилд-Хилл? – капеллан на миг задумался. – По-моему, примерно с середины семидесятых годов до конца 1782 года.

– Выходит, это было его решение – запечатать церковную крипту?

– Должно быть, да, но я не могу утверждать, не сверившись с записями, – длинно выдохнул Саймон Эшли и покосился на собеседника. – Догадываюсь о ваших мыслях, но вы ошибаетесь. Епископ был слугою Господа, добрейшей души человеком, отвергавшим насилие. Он никогда бы не смог убить собственного брата, а затем приказать замуровать подземелье, чтобы скрыть преступление.

Себастьян всмотрелся в бледные, встревоженные черты собеседника. По собственному опыту он знал, что большинство людей способны на убийство, оказавшись в безвыходном положении. А сэр Нигель, судя по всему, относился к тем, кто многих загонял в угол, пробуждая тем самым стремление расправиться с ним.

– Видите ли, я его знал, – обронил капеллан.

– Вы имеете в виду сэра Нигеля? – удивленно глянул на спутника виконт.

Саймон Эшли кивнул:

– На пору его исчезновения я был совсем еще мальчишкой, но такого субъекта не забудешь. Грузный, громогласный и, по правде, довольно устрашающего вида.

– Братья Прескотты ладили между собой?

– Сэр Нигель был… – капеллан колебался, подбирая подходящий эпитет, но, в конце концов, решился: – тяжелым человеком.

– В каком смысле?

– Не считаю возможным отзываться плохо о мертвых, – стиснулись в тонкую линию губы собеседника.

– Даже если речь идет об убийстве?

Некоторое время спутники шли молча. Лицо капеллана беспокойно морщилось. Пару минут спустя он заговорил:

– Сэр Нигель мог быть обаятельным, даже любезным. Но чаще бывал вспыльчивым, злобным и мстительным. Жестоко относился ко всем, начиная с собственной жены и слуг до своих собак. Единственными существами, в отношении которых этот джентльмен проявлял хоть какую-то терпимость и заботу, были его лошади. Ребенком я быстро научился по возможности избегать встречи с ним.

– И все же, как он ладил со своим братом Френсисом? – повторил вопрос виконт.

– Епископ был самым младшим среди пяти братьев и двух сестер, а сэр Нигель – самым старшим. Принимая во внимание значительную разницу в возрасте, сомневаюсь, что они много общались.

– Но ситуация наверняка изменилась, когда Френсис Прескотт обосновался в приходе Святой Маргариты?

– Возможно, – собеседники как раз обошли полный круг вокруг водоема. Капеллан поднял глаза на затянутый траурным крепом фасад Лондон-хауса. – Мне бы хотелось больше помочь вам, но все это произошло так давно…

– Благодарю, вы оказали неоценимую помощь, – кивнул Себастьян. Он повернулся было туда, где его ожидал Том с лошадьми, но, задержавшись, оглянулся и спросил: – А епископ ничего не рассказывал о годах, проведенных в приходе Святой Маргариты?

– Нет. Честно говоря, вообще не припомню, чтобы его преосвященство заговаривал о том времени. Наверное, поэтому я и не увидел связи.

– Вы не находите это странным?

– То, что епископ ничего не рассказывал? – нахмурился капеллан. – Раньше не находил. Но теперь, когда задумываешься …

Саймон Эшли протяжно вздохнул, сделавшись вдруг старше и даже как-то приятнее:

– Да, сей факт вызывает беспокойство. И немалое.

ГЛАВА 21

– По мне, так все проще простого, – заметил склонивший голову над тарелкой Пол Гибсон, отделяя мясо от поданных свиных ребрышек. – Епископ, очевидно, прикончил братца, а затем запечатал склеп, чтобы спрятать тело.

– Допускаю такую возможность, – согласился Себастьян, откидываясь на спинку сиденья. Друзья зашли на старый постоялый двор неподалеку от хирургического кабинета ирландца на Тауэр-Хилл, чтобы доктор мог немного перекусить. Виконту есть не хотелось. – По всеобщему признанию, сэр Нигель был настолько отталкивающим субъектом, что и святого довел бы до убийства. И хотя епископ являлся гораздо более приятной личностью, чем его брат, но и он, судя по отзывам, не отличался уравновешенностью.

– Однако ты пока не уверен, – поднял глаза Гибсон. – Почему?

– Есть и другие возможности.

– Например?

– Например, сэр Нигель пал жертвой насилия на пустоши Ханслоу-Хит, и его убийца затащил тело в крипту, зная, что ее вскоре замуруют.

Хирург задумчиво сдвинул брови:

– Если хочешь знать мое мнение, рискованная была бы затея. Закон суров с теми, кого поймают слоняющимися возле церковного погоста с мертвым телом.

– Верно. Но подобные типы, как правило, выносят трупы, а не приносят их.

Доктор ухмыльнулся:

– Тем не менее. А если бы рабочие решили осмотреть крипту перед тем, как заложить вход кирпичом? Убитого обнаружили бы еще тридцать лет назад.

– И подозрение пало бы на приходского священника – то есть, на брата сэра Нигеля. Подумай, если у кого-то имелся зуб на Прескоттов, это и впрямь было бы очень умным ходом: убить сэра Нигеля и подставить в качестве виновного его младшего брата.

– Но только жертву не нашли.

– Нет, не нашли.

– Загвоздка при таком ходе событий состоит в том, – заметил Гибсон, разделывая свинину с хирургической аккуратностью, – что сэр Нигель был массивным мужчиною, и его грузное мертвое тело оказалось бы нелегко сдвинуть с места. Если хочешь знать мое мнение, джентльмена убили именно в склепе.

Себастьян с чувством, близким к благоговению, наблюдал за тем, как безупречно его друг анатомирует порцию ребрышек.

– Два человека могли бы поднять труп. Два сильных человека.

– Могли бы, – признал ирландец.

– А загвоздка при убийстве сэра Нигеля в склепе в том, что тогда возникает вопрос: какого черта сорокалетний баронет делал в крипте сельской церкви посреди ночи?

Доктор отхлебнул глоток эля:

– Что, если кто-то, кого любил Прескотт-старший, незадолго до этого умер и был похоронен в крипте? Может, баронет столь сильно горевал, что хотел побыть рядом?

– Судя по рассказам о характере этого джентльмена, вряд ли. Хотя допускаю, что такое возможно, – Себастьян припомнил рассыпающиеся груды гробов, покрытые пятнами кости и оскалившиеся черепа. – Омерзительно, но возможно.

– Разве ты не говорил, что он состоял в «Клубе адского пламени»? Ритуалы черной магии и все такое?

– Да. Вот только…

– Что только?

– Мне пришло в голову, что решетку на верху ступеней держали запертой. Если бы сэр Нигель взломал замок, это бросилось бы в глаза. Получается, у него должен был иметься ключ.

– Но ведь приход находился под попечительством Прескоттов, правильно? – уточнил Гибсон. – У баронета наверняка был ключ. Если он оставил решетку за собой незапертой, злоумышленник мог пробраться в крипту, убить сэра Нигеля, забрать у мертвого ключ и, уходя, закрыть замок, чтобы никто ничего не заподозрил.

Себастьян посидел немного, в задумчивом молчании потягивая эль.

– Есть еще одна сторона дела, которую следует учитывать.

Хирург поднял вопросительный взгляд.

– Братьев Прескоттов всего было пятеро: сэр Нигель – самый старший из них, а епископ – самый младший. Три средних брата избрали карьеру военных. К 1782 году все трое погибли, оставив Френсиса Прескотта следующим в очереди наследования.

– На что ты намекаешь? Что младший брат убил старшего из-за наследства?

– Такое действительно случается. Хотя должен признать, для данного дела это кажется притянутым за уши.

Очистив от мяса все кости, Гибсон отодвинул тарелку.

– Если это правда, епископ, должно быть, испытал немалое потрясение, когда леди Прескотт через несколько месяцев родила посмертного наследника.

– И ни одна из вышеперечисленных версий не объясняет, кто убил самого епископа Лондонского и почему, – осушил свою кружку Девлин.

– Может, сэр Питер? Он выяснил, что дядя порешил его отца из-за наследства, и отомстил родственнику, расправившись с ним.

– Не думаю. Я знаю Питера Прескотта.

– Ты знал его мальчишкой. Люди меняются, – глядя, как друг поднимается из-за стола, Гибсон поинтересовался: – Что собираешься делать дальше?

– Съезжу утром в имение и поговорю с леди Прескотт.

– А что, по-твоему, она может рассказать?

– Не знаю. Может объяснит, чем занимался ее супруг в церковной крипте – это было бы неплохим началом.

* * * * *

Вечером виконт достал с книжной полки свой экземпляр эсхиловских «Плакальщиц» и уселся за чтение, поставив под рукой зажженные свечи и стакан с портвейном.

Являясь второй частью кровавой трилогии известного афинского драматурга о проклятии дома Атреев, трагедия развертывала страшную историю об убийствах, мести и припадках безумия[33]. Но в древнегреческом мифе не попалось ни единой подсказки по поводу смерти епископа Лондонского. Себастьян как раз дочитал до середины третьего акта, когда приехала Кэт.

Препровожденная в гостиную Мореем, гостья принесла с собой запахи воска, апельсинов и ночной прохлады. На пороге Кэт замешкалась, стягивая с головы капюшон бархатного вишневого плаща и дожидаясь, пока дворецкий, сдержанно поклонившись, удалится.

Сияние свечей мерцало на бледных щеках и водопаде темных волос, и вся она была столь прекрасна, что у Девлина перехватило дыхание.

– У меня есть ответ на твой вопрос, – сообщила актриса.

Книга соскользнула на пол. Себастьян поднялся, но не подошел ближе.

– И?..

– Одно время поговаривали, что в прошлом епископа Лондонского имеется некая тайна. Но многочисленные попытки агентов выяснить, в чем суть, так и не увенчались успехом.

Девлин встретил сияющий ослепительной синевой взгляд.

– Ты уверена?

– Да, – гостья повернулась к выходу.

– Могу я предложить тебе что-нибудь? – задержал ее Себастьян. – Чашку чая? Бокал вина?

«Останься» – вот что он говорил на самом деле.

Кэт медлила. На ее губах заиграла невеселая улыбка:

– Нет, спасибо.

«Ты же знаешь, это было бы неразумно».

Себастьян пристально посмотрел на нее через комнату. «Да, ты права». Но все равно не смог удержаться, чтоб не спросить:

– Как ты, Кэт? Йейтс хорошо к тебе относится?

– Он ведет себя как истинный джентльмен, – легонько повела плечом собеседница. – У каждого из нас свой путь.

Как ни тяжело было Себастьяну представлять себе Кэт с другим мужчиной, но думать о том, что она оказалась в западне брака, лишенного любви, было еще мучительнее.

– Это не похоже на супружескую жизнь.

– Это та жизнь, которую я желала. Мы с Йейтсом друзья.

– Мне бы хотелось видеть тебя счастливой и влюбленной.

– А ты сам, Себастьян? – печально улыбнулась гостья. – Гендон отчаянно жаждет наследника.

– Я не женюсь, если не смогу отдать избраннице все свое сердце. – «Или, – подумал виконт, – если не буду вынужден защищать ее честь».

Кэт кивнула и накинула капюшон.

– Благодарю за сведения, – выдавил Девлин с тягостной церемонностью, причинявшей ему не меньшую боль, чем все остальное.

– Я разговаривала с Гибсоном, – Кэт остановилась, положив руку на дверную ручку, словно понимала, что должна уйти, но не могла заставить себя сделать это. Несмотря на все события последних десяти месяцев, актриса и ирландский хирург оставались друзьями. – Он рассказал про Обадию Слейда. Прошу тебя, будь осмотрителен.

– Я всегда осмотрителен, – Себастьян умудрился изобразить беспечную улыбочку.

– Нет, ты никогда не осторожничаешь. Как раз это меня и тревожит.

После ухода гостьи виконт поднял книгу с пола, но строки плыли перед глазами. Ему казалось, что запах Кэт по-прежнему витает в комнате, словно сладкое воспоминание, которое невозможно удержать.

* * * * *

Преподобный Малькольм Эрншоу, издав негромкое стенание, опустился перед алтарем церкви Святой Маргариты и молитвенно сложил руки.

Истертый каменный пол придела был холодным и мучительно твердым для разболевшихся коленей, но священник принимал эту боль в качестве епитимьи.

Пастор крепко зажмурил глаза, зашевелил губами в беззвучной молитве. «Господи! Ты испытал меня и знаешь. Ты знаешь, когда я сажусь и когда встаю; Ты разумеешь помышления мои издали…»[34]

Столь трудно решить, что предпринять в подобной ситуации. Недопустимо по неосторожности обвинить невинных, но что если… Что если с виду невиновные на самом деле не являются таковыми? Как убедиться? Никогда еще преподобный Эрншоу так не нуждался в мудром наставлении.

– Ты окружаешь меня, и все пути мои известны Тебе, – зашептал священник, находя утешение в проговаривании молитвы вслух. – Куда пойду от Духа Твоего, и от лица Твоего куда убегу?

Снова припустил дождь. Прислушавшись, как застучали капли по черепичной крыше, Эрншоу вздрогнул от холода, сырости и прилива необъяснимого страха.

– О, если бы Ты, Боже, поразил нечестивого! – воззвал священник, повышая голос. – Удалитесь от меня, кровожадные!

Где-то пугающе близко что-то глухо стукнуло.

Преподобный поднялся с колен, потрескивая суставами. Дыхание горячим сгустком застряло в горле. Обернувшись, он беспомощно вгляделся в темноту:

– Кто здесь?

В ответ донеслось лишь эхо собственного возгласа. Эрншоу тяжело сглотнул, объятый смешанным чувством понимания своей неразумности и ужаса.

– Здесь есть кто-нибудь?

Пастора одолевало желание выскочить в западную дверь придела, но толстые восковые свечи, горевшие возле алтаря, были неимоверно дорогими – не следовало жечь их попусту. Как бы он ни боялся, нельзя допускать глупой расточительности.

Нагнувшись и быстренько затушив пламя, священник, в спешке спотыкаясь, шагнул к алтарю. Затем бросил еще один испуганный взгляд в сторону нефа и прошептал:

– О, Господи…

ГЛАВА 22

СУББОТА, 11 ИЮЛЯ 1812 ГОДА

Наутро Себастьян отправился в Прескотт-Грейндж, намереваясь побеседовать с вдовой сэра Нигеля. Проезжая через Танфилд-Хилл, он увидел на деревенском лугу толпу местных жителей, рассредоточивавшихся в разных направлениях под руководством Дугласа Пайла.

– Что случилось? – поинтересовался виконт, останавливаясь.

– Да этот полоумный священник куда-то запропастился, – пояснил сквайр. – По словам миссис Эрншоу, его преподобие вчера вечером ушел из дома, сказав, что не помнит, запер ли он дверь в ризницу. С тех пор его никто не видел.

Себастьян бросил взгляд на древнюю церковь, толстые каменные стены которой под облачным небом выглядели мрачными и зловещими.

– А в склепе смотрели?

Колыхнув широкой грудью, помещик медленно выдохнул:

– А то как же. Благодарение Господу, пастора там не оказалось. Зато вот что мы нашли, – он выудил из жилетного кармана какую-то вещицу и протянул виконту.

Себастьян уставился на вырезанный из черного камня классический профиль в массивной серебряной оправе.

– Кольцо сэра Нигеля?

Дуглас Пайл кивнул:

– Один из парней обнаружил на куче щебня возле тех рассыпавшихся гробов. Должно быть, как-то закатилось туда, потому мы в прошлый раз его и не заметили.

– А отец Эрншоу часто так поступал? – Девлин вернул перстень помещику. – В смысле, ходил по ночам в церковь?

– Супруга утверждает, что иногда – когда его что-то тревожило.

– А пастора что-то тревожило?

– Миссис Эрншоу говорит, что, судя по виду, да.

– Она не знает, что именно?

Сквайр покачал головой:

– С той поры, как священник обнаружил трупы в крипте, он вел себя как-то необычно. Хотя кто бы после такого не переменился?

– И то правда, – согласился виконт, пытливо вглядываясь в полное, дружелюбное лицо сэра Дугласа. – Насколько хорошо вы знали Нигеля Прескотта?

– Сэра Нигеля? Не так чтобы очень. Баронет был гораздо старше, – помещик потер ладонью затылок. – Говорят, то страшилище в синем бархате оказалось им?

– По всей видимости.

– Аж не по себе становится, – мотнул головой Пайл, – как подумаешь о том, что добрых три десятка лет каждое воскресенье он лежал у нас прямо под ногами с ножом в спине, а никто и не догадывался.

Себастьян наблюдал, как отправившиеся на поиски жители деревни расходятся в разные стороны.

– Насколько я понимаю, баронет был неприятным человеком.

– Неприятным? – ухмыльнулся сквайр. – Тяжеловато вам будет отыскать в округе хоть кого-то, кто скажет о нем доброе слово.

– Нечасто встретишь столь отличающихся друг от друга братьев.

Помещик потер ладонью подбородок и отвел взгляд в сторону, словно выискивая слова.

– Ходили слухи о прежней леди Прескотт, матери сэра Нигеля… ну, вы понимаете, о чем я. Между Френсисом Прескоттом и остальными его братьями и сестрами не наблюдалось сильного семейного сходства.

– И все же, не родись Питер Прескотт, имение отошло бы к епископу?

– Ну да, так бы и случилось, – подтвердил сэр Дуглас, покачивая головой. – Кто бы мог подумать, при пятерых-то сыновьях?

Он снова покачал головой, словно подчеркивая сказанное:

– Пятеро сыновей. И если бы не посмертный младенчик, все досталось бы самому младшему.

* * * * *

Поместье, унаследованное Питером Прескоттом при рождении, располагалось к северу от деревни, на краю пустоши Ханслоу-Хит. Себастьян ехал меж ухоженных полей поспевавшего ячменя, пшеницы и овса, колыхавшихся под легким июльским ветерком. Тучные бурые коровы щипали траву на пастбищах, обнесенных крепкими каменными оградами и густыми живыми изгородями. Возле крытых соломой домиков дети играли с собаками, которые с лаем бросились за коляской, когда Себастьян покатил по аллее, ведшей к старинному особняку.

Здание являло собою живописное и беспорядочное нагромождение пристроек, одни из которых были деревянно-кирпичные, из красного кирпича эпохи Тюдоров, другие – из средневекового камня. Все это располагалось вокруг мощеного прямоугольного двора, а центром был большой холл, датируемый, должно быть, тринадцатым или четырнадцатым веком.

Леди Прескотт, мать нынешнего баронета и вдова сэра Нигеля, находилась в саду, простиравшемся к востоку от древнего холла. С корзинкой на сгибе локтя и садовыми ножницами в руке она срезала цветы с буйных кустов роз и пионов, мальв и лаванды, образующих широкий бордюр вдоль поросшего травой края канавы, оставшейся от оборонительного рва. Это была невысокая, стройная женщина лет пятидесяти с небольшим. Ее золотистые косы уже тронула седина, а в голубых глазах, смотревших из-под широкополой шляпки на приближавшегося виконта, сквозила печаль. Дама была одета в строгое черное платье с глухим воротником, как и приличествует женщине, пребывающей в глубоком трауре по мужу и деверю.

– Прошу прощения, но сын отсутствует и не может вас принять, – заговорила леди Прескотт, протягивая визитеру руку. – Однако он должен скоро вернуться. Кажется, Питер обсуждает с арендаторами вопросы ремонта некоторых коттеджей.

Она передала корзинку с цветами и ножницы лакею, который сопроводил Девлина, и обратилась к слуге с улыбкой:

– Фредерик, попросите миссис Норвуд поставить букет в воду, хорошо?

– По правде говоря, мы с сэром Питером виделись вчера, – сообщил виконт, когда лакей, поклонившись, удалился. – Я надеялся, что смогу побеседовать именно с вами.

Дама кивнула:

– Сэр Генри сообщил мне, что архиепископ попросил вашего содействия в этом ужасном деле. Постараюсь помочь, чем смогу.

Они пошли вместе вдоль бордюра. Несмотря на облака, день стоял теплый, в неярком солнечном свете броско алели и розовели пышные розовые кусты.

– Вам может показаться, что по прошествии трех десятилетий меня не должно было потрясти обнаружение тела сэра Нигеля, – заговорила хозяйка поместья. – Но считать кого-либо умершим и знать это доподлинно – совершенно разные вещи.

Себастьян всмотрелся в тонкие черты спутницы, мелкие морщинки, расходившиеся веером от уголков глаз. Леди Розамонда все еще оставалась очень привлекательной женщиной, в юности же она наверняка была удивительной красавицей.

– Когда сэр Нигель исчез, что, вы подумали, с ним сталось?

– Поначалу? Когда его лошадь нашли бродившей по пустоши, я решила, что с мужем приключился несчастный случай, и мы найдем его где-нибудь в кустах раненного.

– А когда не нашли?

– Если честно, я предположила, что супруга убили.

– Никаких догадок, кто?

Леди Прескотт бросила через плечо взгляд на гостя. На ее губах промелькнула тень странной улыбки.

– Скажите, лорд Девлин, ведь вы уже беседовали со многими людьми, знакомыми с моим мужем: удалось вам обнаружить хоть кого-то, кто хорошо знал сэра Нигеля и, тем не менее, мог сказать о нем доброе слово?

– Кажется, кто-то утверждал, что ваш супруг мог быть обаятельным, – улыбнулся в ответ Себастьян.

– О да, и вправду мог. Когда считал нужным, – повернувшись, вдова сорвала с буйствующей клумбы розовую мальву. – Я шокирую вас?

– Вы восхищаете меня своей прямотой.

Леди Прескотт вертела цветок обтянутыми перчаткой пальцами.

– Тридцать лет назад я не стала бы так откровенничать. Однако долгие годы, прожитые не то женой, не то вдовой, сделали свое дело.

Дама оглянулась на газон, где садовник в рабочем халате раскидывал навоз по пустым цветочным грядкам, и спустя мгновение добавила:

– Я буду еще честнее с вами, лорд Девлин. Мне безразлично, что случилось с мужем, раз уж он точно мертв, и я никогда больше его не увижу, – ее челюсти сжались, подбородок вздернулся. – Ну, вот и сказала. Думайте обо мне, что вам угодно.

Виконт смотрел в бледное, напряженное лицо собеседницы. «Каким же человеком следовало быть, – размышлял он, – чтобы внушить своей юной благовоспитанной жене столь неистовые и непреходящие враждебные чувства?». И все же…

Все же, по свидетельству Лавджоя, леди Прескотт заплакала, когда увидела доказательства того, что сэр Нигель действительно погиб.

Вслух же Девлин произнес:

– Мне говорили, что в то время, как ваш супруг пропал, приходским священником в церкви Святой Маргариты был его брат, Френсис Прескотт?

– Да, он очень поддержал меня в то время, – свернув в сторону от древнего рва, спутники пошли по дорожке, ведшей к растущим вдали молодым вязам и каштанам. – А почему вы спрашиваете?

– Вы помните обстоятельства, сопутствующие его решению запечатать церковную крипту?

– Отлично помню. Френсис уже давненько собирался замуровать склеп. Вонь стояла просто невыносимая, особенно в летнюю жару. Также имелись опасения, что миазмы, поднимавшиеся от разлагающихся тел, могут вызвать эпидемию среди паствы. К сожалению, вдовствующая леди Прескотт, моя покойная свекровь, была категорически против. Она решила, что должна быть похоронена в крипте, рядом с дочерьми, которые умерли еще детьми. Умоляла сына повременить, пока не отойдет сама, вот он и ждал.

– А когда скончалась ваша свекровь?

– В июне, незадолго до исчезновения сэра Нигеля. После похорон матери Френсис не затягивал с запечатыванием.

– Вы никогда не связывали этот факт с исчезновением вашего супруга?

Леди Розамунда повернулась к спутнику, на бледном лице широко раскрытые голубые глаза казались огромными:

– Нет. Да и с какой стати?

«Действительно, с какой?» – подумал Себастьян, а вслух спросил:

– Я так понимаю, тем вечером сэр Нигель намеревался посетить какой-то из своих клубов?

– Да.

– Никаких предположений, почему он передумал и направился в церковь Святой Маргариты?

– Нет, – растерянно глянула собеседница.

– И вам не приходит на ум ни одна причина, по которой ваш муж мог решить спуститься в крипту?

– Не могу даже представить, – покачала головой леди Прескотт. – Это такое ужасное место.

– Скажите, чем занимался сэр Нигель в дни, предшествующие исчезновению?

– Чем занимался? – затянутая в перчатку рука сделала неопределенный жест. – А вы многое помните об определенном отрезке времени тридцать лет тому назад?

– Тридцать лет назад меня еще на свете не было.

– Ах да, полагаю, что не было. Да и мой сын тогда еще не родился, – тихонько хмыкнула леди. Какое-то время она шла, словно затерявшись в мыслях о прошлом, затем заговорила: – Припоминаю, в те дни муж был очень занят, почти каждый день мотался верхом в Лондон на заседания во дворец и в Уайтхолл. Видите ли, он являлся значительной фигурой в Палате общин – поддерживал Питта. Если бы сэр Нигель не погиб, при перестановках в правительстве его могли назначить министром иностранных дел. Я знаю, что муж стремился к этой должности. Это одна из причин, по которой он посетил колонии.

– Сэр Нигель был в Америке? – вскинулся виконт.

– Да, а вы не знали? Он как раз только вернулся.

Себастьян наблюдал, как садовник, сложив лопату и грабли в опустевшую тачку, потолкал ее в сторону конюшен. Ветерок доносил дребезжание подпрыгивающего на ухабах инструмента. То, что сэр Нигель незадолго до исчезновения вернулся из колоний, казалось до странности предсказуемым. Каким-то образом все крутилось вокруг Америки.

– В 1782 году мы еще воевали с мятежниками, – заметил Девлин.

– Да, но в парламенте возрастало количество противников решения короля продолжать военные действия. В итоге, лорд Норт[35] и его величество условились снарядить миссию с тем, чтобы оценить действительное положение дел в колониях.

– А кто были остальные члены миссии? – поинтересовался Себастьян, хотя необъяснимым образом уже предвидел ответ.

Склонив голову набок, дама медлила, словно любопытствуя, как собеседник воспримет то, что она сообщит.

– Их ездило трое: сэр Нигель, лорд Джарвис и ваш отец, граф Гендон.

ГЛАВА 23

Девлин нашел отца в казармах Королевской конной гвардии[36].

– Прогуляемся немного? – предложил Себастьян, подходя к графу в небольшом круглом вестибюле, выходившем на Уайтхолл.

Гендон бросил взгляд на часы, стоявшие на полке над пустым камином:

– У меня встреча с Каннингом в…

– Это не займет много времени.

Подняв брови и, по своему обыкновению, задумчиво подвигав челюстью, граф молча посмотрел в лицо сына.

– Хорошо, – согласился он, направляясь к выходу.

Себастьян подождал, пока они оказались на посыпанной гравием дорожке, шедшей вдоль канала в Сент-Джеймсском парке, и только тогда заговорил:

– Тридцать лет назад вы были одним из трех посланников, отправленных королем, чтобы оценить ситуацию в американских колониях?

– Верно,– Гендон хмуро наморщил лоб. – А почему ты спрашиваешь?

– Остальными двумя были лорд Джарвис и сэр Нигель Прескотт?

– А-а, понимаю. Да, сэр Нигель ездил с нами. Я слышал, наконец-то обнаружено его тело. Кто бы мог подумать, ведь столько лет прошло!

– А через какое время после вашего возвращения из Америки он пропал?

Граф вытянул губы, силясь припомнить.

– Через неделю. Может, и меньше.

Девлин нахмурился. Леди Прескотт упоминала о «неделях». Хотя по истечении такого времени трудно было ожидать четкости воспоминаний.

– Вы не думали тогда, что его исчезновение может быть связано с вашей миссией в колониях?

– Нет, – Гендон бросил на сына острый взгляд. – С какой стати?

Себастьян внимательно вгляделся в сделавшееся неожиданно замкнутым и сердитым лицо отца.

– Не знаю. Просто я не совсем понимаю, почему послали именно вас троих?

Граф какое-то время помолчал, с отсутствующим видом проводя пальцами правой руки вверх-вниз по цепочке часов.

– Король принял мятеж американцев очень близко к сердцу. Как личное оскорбление. Он был решительно настроен покарать их. Проблема состояла в том, что, поскольку Франция с Испанией развязали против Британии войну, наши возможности подавить выступления колонистов оказались серьезно ограничены. У нас попросту не хватало солдат, чтобы сражаться в разных уголках земного шара с испанцами и французами, и при этом удерживать восставшие колонии. Мы могли ввести войска, занять ту или иную территорию, но после ухода военных бунтовщики снова захватили бы власть.

– Парламент был против продолжения войны?

– Верно. Но король питал твердое убеждение, что ее возможно выиграть. Его замыслом было сосредоточиться на борьбе с французами в Индии и Вест-Индии, а американцев сокрушить финансово.  Попросту говоря, препятствовать им в морской торговле, уничтожать корабли, сжигать города на побережье и поддерживать племена аборигенов на фронтире[37] до тех пор, пока мятежники не станут умолять принять их обратно под протекцию британской короны.

– Даже после Йорктауна[38]?

Гендон вздохнул:

– Йорктаун, несомненно, явился переломным моментом. Король оставался непреклонным, но капитуляция Корнуоллиса придала храбрости силам в парламенте, поддерживавшим примирение, выступить против премьер-министра, лорда Норта. В итоге, именно Норт убедил его величество снарядить делегацию в Америку с тем чтобы, в первую очередь, оценить положение дел – и, буде таковое возможно, наладить отношения с членами Конгресса Конфедерации[39], склоняя их к принятию некоего статуса доминиона, с отдельным парламентом, верным общему правителю.

– Но почему вас троих?

Граф пожал плечами:

– Мы были молоды, полны сил и желания отправиться в смертельно опасное путешествие. Я на ту пору заседал в Палате лордов, Прескотт имел вес в Палате общин, а Джарвис… этот всегда был наперсником короля.

– И сколько вы пробыли в колониях?

– Недолго. В итоге наша миссия была прервана событиями здесь, в Лондоне. Вскоре после нашего отплытия, Палата общин проголосовала против дальнейшего финансирования военных действий, правительство Норта пало, и парламент уполномочил короля на мирные переговоры.

– И что вы сделали?

– Когда эти новости в мае дошли до Америки, мы свернули всю свою деятельность и в следующем месяце отплыли домой. Насколько я припоминаю, сэр Нигель был взбешен результатом голосования в Палате общин. По его убеждению, восстание все еще можно было подавить, если бы королю удалось заставить парламент выделить необходимые для этого средства.

– А по вашему?

– Тебе известно мое отношение к республиканским принципам и радикальным взглядам, – вздохнул Гендон. – До отплытия в Америку я бы ответил, что мятеж следует подавить любой ценой, что от этого зависит будущность цивилизованного мира. Но... – его голос утих.

– Но?..

Граф задвигал челюстью.

– Не проведя в колониях и двух недель, я пришел к выводу, что любые дальнейшие попытки подчинить американцев силой оружия окажутся бесполезными. По моему мнению, мы могли сто лет держать войска в колониях, и все равно не победили бы инсургентов[40].

– А Джарвис? Как он оценил ситуацию?

Гендон пожал плечами:

– К какому бы заключению ни пришел лорд Джарвис, он держал его при себе.

Отец и сын шагали рядом молча, погрузившись каждый в собственные мысли. Затем Себастьян спросил:

– Вы вернулись в Англию в июне?

– В июле. В начале июня отчалили из Нью-Йорка. Плавание длилось шесть недель.

– Уверены, что в июле?

Граф громко фыркнул:

– Такое путешествие не забудешь. На судне было полно лоялистов, бегущих от преследования своих соотечественников. У одной женщины, находившейся на борту, мужа и пятнадцатилетнего сына раздели догола, вываляли в смоле и перьях, а затем оскальпировали у нее на глазах. А то, что бунтовщики сделали с ней самой… Скажем так, этого было достаточно, чтобы заставить меня задуматься над разумностью и правильностью решения бросить столь многих верноподданных его королевского величества на произвол грубой толпы.

– Лоялисты на корабле были из Нью-Йорка?

– Некоторые. А еще из Массачусетса и Вермонта. На борту находился даже бывший королевский губернатор Нью-Джерси. Я хорошо его запомнил, поскольку он страшно разругался с сэром Нигелем.

«Как-то я плыл на одном корабле с вашим отцом», – сказал пожилой американец. Себастьян запнулся на полушаге:

– Вы хотите сказать, что на корабле с вами и старшим Прескоттом путешествовал Уильям Франклин?

– Да, верно. Сын Бенджамина Франклина.

ГЛАВА 24

Мисс Джарвис узнала об опознании мумифицированных останков сэра Нигеля Прескотта тем же путем, что и остальные жители Лондона: прочитав об этом в «Морнинг пост»[41]. Когда баронская дочь после полудня вместе с матерью отправилась с утренними визитами (в определенных кругах общества утренние визиты, как и завтраки, всегда проходили в послеобеденное время), оказалось, что разговоры в гостиных Мейфэра то и дело вращаются вокруг этого события.

– Сэр Нигель? – переспросила леди Джарвис хозяйку дома. – А ведь я помню, когда он пропал.

– Действительно? – Геро удивленно глянула на мать.

– О да, – продолжала баронесса, в то время как ее приятельница отвернулась поприветствовать очередную гостью. – Это случилось вскоре после того, как баронет возвратился из той ужасной поездки в колонии вместе с твоим отцом и лордом Гендоном.

– Что?! – дочь с такой силой поставила чашку на стол, что та опасно задребезжала.

– Вот-вот, – леди Джарвис понизила голос. – В то время в правительственных кругах такое творилось… Кажется, старший Прескотт обнаружил свидетельства измены, в виде посланий, подписанных кем-то, именовавшим себя «Алкивиадом»[42]. Письма исчезли вместе с сэром Нигелем. Все это было в высшей степени загадочно. Ну, разумеется, твой отец ничего мне не рассказывал. Просто я подслушала его разговор с лордом Нортом.

С трудом дождавшись завершения всех намеченных светских визитов, Геро поспешила домой, где застала барона, собиравшегося в клуб.

– Ваша с сэром Нигелем миссия в колониях, – выпалила она, застигнув отца в библиотеке. – Расскажите о ней.

Лорд Джарвис поднял глаза от складываемых документов:

– Где это ты услышала?

– Весь город судачит об обнаружении тела старшего из Прескоттов, – неопределенно ответила Геро.

Барон запер бумаги в ящик письменного стола и выпрямился.

– Нечего особо рассказывать, – заметил он, но все же снабдил дочь кратким отчетом о поездке.

Слушая отца, Геро не могла не полюбопытствовать про себя, о чем тот умалчивает.

– Вы так и не выяснили личность этого «Алкивиада»?

– Нет, – Джарвис направился плеснуть себе бренди. – Ты что же, думаешь, сэр Нигель был убит изменником?

– Разве такое невозможно?

– Полагаю, более чем возможно, – барон отставил в сторону хрустальный графин.

– Или это дело ваших рук.

– Право же, дочка, я в ответе не за каждого обнаруженного в Лондоне и его окрестностях покойника.

Геро неизящно фыркнула.

– А почему тебя интересует гибель сэра Нигеля?

– Потому что мне нравятся загадки.

Джарвис медленно отпил глоток бренди, не сводя глаз с лица дочери:

– Нет, причина не в этом.

Собеседница промолчала, и тогда барон спросил:

– Ты намерена возвести это в привычку?

– Что «это»? – направилась к двери Геро.

– Участие в расследовании убийств.

Она оглянулась:

– А вы отнеслись бы к этому с большим или меньшим неодобрением, нежели к моим радикальным проектам?

– Пока не определился, – состроил гримасу отец.

* * * * *

На обшарпанной ветрами и дождями лавочке, в круге солнечного света, пробивавшегося сквозь кроны древних тисов и вязов на просторном дворе церкви Святого Панкратия[43], отдыхал пожилой американец. Он сидел, ссутулившись, положив обе ладони на набалдашник зажатой между коленями палки и смежив веки, словно дремал.

Себастьян последовал за джентльменом сюда, на просторное кладбище в городском предместье, после разговора с его внучкой. Когда виконт присел на другой конец скамейки, мистер Уильям Франклин хмыкнул и произнес, даже не открывая глаз:

– Я догадывался, что вы снова придете.

Девлин окинул взглядом беспорядочное скопление старых, замшелых надгробий и просевших холмиков. Кладбище в действительности являлось объединением погостов двух церквей – Святого Джайлса и Святого Панкратия, которые, по мнению знатоков, принадлежали к старейшим храмам Англии.

– Вы сказали, что плыли на одном корабле с моим отцом, однако не сообщили, что на борту также находился брат епископа Лондонского.

Франклин открыл глаза:

– Тогда это не казалось важным. Разве я мог знать, что в крипте рядом с телом епископа обнаружат и тело сэра Нигеля?

– Никаких догадок, что делал старший Прескотт в подземелье?

– У меня? Никаких. Да и откуда?

Себастьян вгляделся в обвисшее, в красноватых прожилках лицо старика, изборожденное следами восьмидесяти с лишним лет радостей и горестей.

– Думаю, вы знаете больше, чем показываете.

При этих словах Франклин довольно хохотнул, колыхнув животом, выступающим под старомодным, в пятнах от табака жилетом. Порывшись в кармане, он выудил погнутую табакерку и щелкнул крышкой с отработанным изяществом записного франта.

– Как я понимаю, во время путешествия вы с сэром Нигелем ссорились?

– Конечно, ссорились. Баронет был груб и заносчив. Он ругался со всеми – и с вашим отцом в том числе.

– Из-за чего?

– В основном, по вопросам войны. Сэр Нигель настаивал на том, что единственной причиной, по которой королю не удалось подавить мятеж, был недостаток стойкой решимости у определенной части парламента. Был убежден, что долгосрочного ввода значительных армейских сил на территорию оказалось бы достаточно, дабы усмирить бунтовщиков раз и навсегда.

– А вы так не считали?

Поднося к носу понюшку, американец подался вперед. Его руки старчески подрагивали, усыпая табачной крошкой колени.

– В качестве наказания за решение оставаться верным своему королю, революционное правительство отняло у меня все. Дом. Имущество. Даже два года свободы. Думаете, мне не хотелось бы видеть, как преуспеет Британия в восстановлении контроля над колониями? Но то, чего человек желает, не всегда совпадает с тем, что он признает действительно осуществимым.

Из-за каменных стен, хлопая крыльями, взмыла стайка голубей, привлекши внимание Себастьяна к массивной древней западной башне церкви Святого Панкратия, с потрескавшимися арками тринадцатого века и сломанным флюгером.

– Ведь лорд Джарвис тоже плыл с вами?

– Да. Почему вы спрашиваете?

– А он ссорился с сэром Нигелем?

– Джарвис? Нет, не доводилось слышать.

Девлину пришлось напомнить себе, что тридцать лет назад молодому Джарвису было двадцать с чем-то, а графу Гендону – лишь немногим больше, чем сейчас самому Себастьяну. «Интересно, – подумал виконт, – они тогда были другими?» Почему-то это казалось сомнительным.

– Где причалил ваш корабль? В Портсмуте?

– В Лондоне. В этом же месяце, только тридцать лет назад, – Франклин сунул табакерку обратно в карман сюртука. Какое-то время он помолчал, задумчиво пожевывая щеку, но, в конце концов, покосившись на собеседника, спросил:

– Вам известно о бумагах, которые вез с собой старший Прескотт?

Себастьян отрицательно покачал головой:

– Что за бумаги?

– На самом деле, письма. Послания из Лондона, адресованные одному из членов Конгресса Конфедерации. Их сэру Нигелю передала некая особа из числа лоялистов. Женщина.

– Какая женщина?

– Ее имя не имеет значения: она давно мертва. Как я понял, эта особа стащила письма у настоящего адресата.

– Кто являлся автором?

– Неизвестно. Послания были подписаны просто «Алкивиад». Но из содержания явствовало, что они вышли из-под пера либо сотрудника министерства иностранных дел, либо лица, приближенного к королю.

– И этот неизвестный сообщал мятежникам секретные сведения?

– Да.

Голуби на крыше обветшалой церкви принялись ворковать. Себастьян глянул на них, жмурясь от слепящих лучей вечернего солнца.

– А почему это сэр Нигель рассказал вам о письмах?

– Насколько мне известно, – криво усмехнулся Франклин, – он никому не говорил. Лично я узнал о существовании данных бумаг благодаря знакомству с женщиной, передавшей их.

– Но ведь об этом могли узнать и другие?

– Думаю, могли. Но я не был близок с Прескоттом-старшим, чтобы строить конкретные предположения.

Себастьян пытливо всмотрелся в морщинистую, истончившуюся кожу, водянистые, почти лишившиеся ресниц глаза.

– А когда баронет пропал, вам не приходило в голову, что исчезновение каким-то образом связано с привезенными из Америки посланиями?

– Разумеется, приходило. Вот почему я сейчас вам про это и рассказываю. Упоминал ли я о своих догадках в то время? Нет. Сэр Нигель обозвал меня изменническим отродьем и плюнул мне в лицо. По моему мнению, прикончивший его человек оказал миру значительную услугу.

– Похоже, это всеобщее мнение.

– Тогда зачем вам растрачивать такой замечательный июльский денек на разговоры со стариком о делах давно минувших дней, которые лучше предать забвению? – закряхтел собеседник.

– Затем, что четыре дня тому кто-то убил епископа Лондонского на том же самом месте, где тридцать лет назад погиб его брат. В отличие от сэра Нигеля, Френсис Прескотт совершил немало благих дел в своей жизни и, без всякого сомнения, продолжал бы творить добро, останься он в живых. Я не считаю, что убивший его человек оказал миру услугу.

Крепче стиснув шишковатый набалдашник своей трости, Франклин поднялся.

– Ну, что ж… Вам известно мое отношение к его преосвященству.

– Все мы не без греха.

– Это верно, – сморгнули слезящиеся старческие глаза. – Может, когда разузнаете обо всех грехах добрейшего епископа, тогда и поймете, кто же расправился с ним.

Девлин смотрел, как удаляется американец, ступая меж серых, замшелых могильных плит: спина удивительно прямая, шаг твердый и уверенный, несмотря на преклонный возраст.

Затем взгляд виконта упал на ближайшее к скамейке надгробие. Оно выглядело поновее остальных, и надпись на камне еще была четкой и разборчивой:

Здесь покоится прах Мери Франклин, возлюбленной супруги Уильяма Франклина, ушедшей из жизни в сентябре 1811 года.

Себастьян поднял глаза. Но старый джентльмен уже ушел.

* * * * *

Подперев кулаком подбородок, граф изучал шахматную доску перед собой, становясь все мрачнее.

– Есть удачный ход, – обронил Себастьян.

Гендон перевел ясно-голубой взгляд на лицо сына:

– Не подсказывай.

Виконт подвинулся вглубь кресла и скрестил в лодыжках вытянутые ноги:

– Но вы постоянно мне так говорили.

Отец и сын сидели в библиотеке просторного городского особняка Сен-Сиров на Гросвенор-сквер. С недавних пор у них вошло в привычку встречаться свободными вечерами за игрой в шахматы, как частенько бывало в детстве Себастьяна. Теплый ветерок шевелил штору на открытом окне, донося с площади цоканье лошадиных подков и смех резвящихся детей.

– Я говорил это, когда тебе было четыре года. К тому времени, как тебе исполнилось пять, ты уже вытирал шахматную доску остатками моей гордости.

Девлин улыбнулся, но ничего не сказал.

Подавшись вперед, Алистер Сен-Сир подвинул ферзя:

– Вот тебе.

– Здесь был удачный ход, – заметил Себастьян, неторопливо переставляя слона. – Однако это не он. Шах и мат.

– Дьявол и преисподняя, – ругнулся Гендон, но незлобиво, как человек, принимающий неизбежное.

Послышался стук в парадную дверь. Минутой позже появился лакей с письмом на подносе.

– Для виконта Девлина, милорд. С Боу-стрит.

Граф неодобрительно фыркнул. Ему, как и Кэт, не нравилась вовлеченность сына в расследование убийств, только по совершенно иной причине. Отец просто находил сие занятие низким и неподобающим. Но поскольку в нынешнее дело Девлин оказался втянут благодаря вмешательству родной сестры Гендона, тот ничего не мог возразить.

– Господи Боже, – протянул граф, наблюдая за лицом сына, вскрывавшего печать и просматривавшего торопливые каракули магистрата. – Часом не очередное убийство?

Виконт поднялся с кресла:

– Боюсь, что так.

ГЛАВА 25

– Тело обнаружил сам сквайр, – сообщил Лавджой, когда друзья отправились в деревню в экипаже виконта с восседающим на запятках Томом. – Похоже, кто-то запихнул останки пастора в шкаф в сосудохранительнице. Странно, почему его не смогли раньше найти.

– По-моему, вряд ли в такое место заглядывают, разыскивая пропавшего священника, – заметил Девлин.

– То-то и оно.

Солнце зашло, становилось прохладнее, поэтому магистрат завернулся в прихваченное для поездки пальто. Когда друзья перевалили через гребень холма, коляску обдало резким ветром и сэр Генри поплотнее запахнул полы.

– Это заставляет задуматься, не шло ли наше расследование по ложному пути. Возможно, убийство его преосвященства больше связано с церковными делами в приходе Святой Маргариты, нежели с прошлым самого епископа.

– Возможно, – согласился Себастьян, придерживая лошадей перед виражом.

– А какие есть еще объяснения? – глянул на спутника Лавджой.

Завершив поворот, виконт ослабил поводья, давая гнедым волю вскачь мчаться по пустоши. Скрывшие луну плотные ряды облаков затянули дорогу густым сумраком. Но Девлин, обладавший ночным зрением не хуже, чем у кота или волка, и без лунного света отлично видел на мили вперед.

– Вероятно, преподобному Эрншоу было известно нечто, чего он не сообщил нам. Что-то, указывающее на убийцу Прескотта.

– Зачем же священник утаивал такие сведения?

– Он мог не придать значения тому, что знал. По крайней мере, пока не оказалось слишком поздно.

* * * * *

Себастьян стоял в дверях сосудохранительницы, скрестив руки на груди, и наблюдал, как сэр Генри всматривается в темноту, прищуриваясь и высоко поднимая подсвечник.

Огонек высветил бледное раздутое лицо и широко открытые безжизненные глаза.

– Господи Боже! – воскликнул магистрат, отшатываясь так резко, что горячий воск свечи брызнул ему на руку.

– Премерзкое зрелище, что и говорить, – согласился Дуглас Пайл, поднимая свой фонарь, чтобы получше осветить открывавшуюся взгляду картину.

Воздух в сосудохранительнице был прохладным и спертым, устоявшийся тяжелый дух ладана смешивался с резким запахом подсохшей крови и смерти. Это была маленькая каморка, устроенная сбоку от главного алтаря, с буфетами и комодами, в широких ящиках которых хранилась церковная утварь. В торце комнаты стоял с распахнутыми дверцами высокий шкаф, выставляя напоказ свое ужасающее содержимое.

В шкафу пяти с половиной футов в высоту и примерно четырех в ширину был вверху набит ряд крючков. Воротник священника зацепили за один из них, и тело висело с прижатой к плечу головой. Вид трупа напомнил Себастьяну подвешенный в лавке мясника коровий бок.

– Я подумал, что лучше оставить все, как было, до вашего приезда, – пояснил сквайр, отирая ладонью рот. – Чтоб вы самолично увидели.

– Да… ну что ж… мы увидели, – Лавджой отступил еще на шаг, осторожно придерживая канделябр. – Теперь, Бога ради, снимите его.

Пайл кивнул констеблю, дюжему здоровяку в кожаном жилете, который отцепил труп Малькольма Эрншоу с крючка. Окоченевшее тело неловко бухнулось на стоявшую рядом скамейку и свалилось на пол.

– Извиняюсь, – промямлил констебль.

Прижав ко рту сложенный платочек, сэр Генри сглотнул.

– Есть признаки, свидетельствующие о способе умерщвления? – поинтересовался Девлин.

Помещик указал подбородком на залитую кровью одежду пастора.

– В жилете и рубашке прямо напротив сердца разрез. Вроде как закололи, только я ведь не врач.

Лавджой отнял от губ платок:

– Тело направим доктору Гибсону, на Тауэр-Хилл, для тщательного вскрытия.

– Хорошо, – Пайл кивнул констеблю. – Прямо сейчас парней и пошлю.

– Раны, подобные этой, сильно кровоточат, – оглядел каморку виконт. – Где-либо еще в церкви найдены следы крови?

– Уборщица обнаружила немного у алтаря. Похоже, убийца постарался все замыть, потому-то мы раньше и не заметили. Можно различить след, тянущийся оттуда до каморки, хотя его тоже хорошенько протерли.

– Покажите, – распорядился сэр Генри.

Магистрат изучил размытые пятна возле алтаря, потом, наклонив голову и сцепив руки за спиной, двинулся по следу обратно к сосудохранительнице. Затем вышел на старинную паперть и глубоко вдохнул свежий ночной воздух.

– Зачем вешать труп священника в шкафу? – поинтересовался Лавджой у присоединившегося к нему Себастьяна.

Девлин уставился на сумрачный церковный погост, разбросанные надгробия которого неясно белели под темными кронами дубов, колыхавшимися под нараставшим ветром.

– Надо полагать, чтобы отсрочить его обнаружение.

– Думаю, так и есть, – сэр Генри, укутавшись в пальто, помолчал, погруженный в собственные мысли. Ветер дунул еще сильнее, где-то в ночи хлопнула ставня. Лавджой вздрогнул и повернулся туда, где Том прогуливал гнедых. – А еще утверждают, что это в Лондоне опасно.

* * * * *

К тому времени, когда они высадили магистрата у его дома на Рассел-сквер, сделавшийся просто ураганным ветер взвихривал тяжелые тучи и доносил запах близившегося дождя.

– Давай, выкладывай, – обратился виконт к своему юному груму, когда уставшие гнедые повернули в сторону Брук-стрит.

– Что, хозяин? – невинно округлил глаза мальчишка.

– Ты сидишь с самодовольным видом с той поры, как мы выехали из Танфилд-Хилл. Что разузнал?

Том ухмыльнулся:

– Пока вы с сэром Генри ходили по церкви, я потолковал с одним из конюхов в «Собаке и утке».

– Где-где?

– В «Собаке и утке». Постоялый двор возле мельничного ручья.

– Ага. Давай дальше.

– Этот самый конюх – его, между прочим, Джебом кличут, Джебом Купером. Так вот, он вроде как служил грумом в имении Прескоттов годков тридцать назад.

Себастьян свернул на Бонд-стрит. Тротуары и мостовые были жутковато темны и пустынны, поскольку секущий ветер загнал большинство горожан под крыши домов.

– Ты хочешь сказать, еще при жизни сэра Нигеля?

– Ну да, – с головы Тома рвануло шляпу, и мальчик прихлопнул тулью свободной рукой. – Джеб хорошо помнит тот день, когда папаша сэра Питера пропал. Просто отлично помнит. И утверждает, что в Прескотт-Грейндж тем вечером творилось что-то непонятное. Здорово чудное.

– И что же?

– Вроде сэр Нигель тогда не просто поехал верхом в город, а вылетел из поместья злой, как черт. Оттого-то никто и не почесался, когда хозяин не вернулся, пока на следующий день на пустоши не нашли его лошадь.

– Почему это, – длинно выдохнул Девлин, останавливаясь перед входом в собственный особняк, – каждый раз, когда начинаешь думать, что разобрался в событиях, сопутствующих этому убийству, неожиданно оказывается, что на самом деле не имеешь о них ни малейшего понятия?

Ветром задуло больше половины высоких масляных фонарей, тянувшихся рядком вдоль квартала, и Брук-стрит была непривычно мрачной. Но, благодаря бдительности дворецкого Морея, обе лампы по бокам входной двери в дом виконта ярко горели, отбрасывая пятно света на невысокие ступеньки крыльца и кусочек мостовой перед ними.

– Хорошенько оботри лошадей, – распорядился Себастьян, передавая груму вожжи. – Завтра я возьму серых.

Том перелез на сиденье коляски.

– А вы опять поедете в Танфилд-Хилл?

– Похоже, мне надо побеседовать с этим ко… – Девлин замер на полуслове, повернув голову на грянувший в ночи ружейный выстрел.

ГЛАВА 26

Испуганно вскрикнув, Том вполоборота свалился с сиденья.

– Проклятье! – подхватив грума, Себастьян стащил его с высоких козел в негустую тень, отбрасываемую изящной коляской.

Снова громыхнуло ружье. Мотавшие головами гнедые испуганно заржали, пошли боком, цокая копытами по булыжной мостовой.

Виконт с ужасом почувствовал, как обмякла на плече голова мальчика, ощутил на руках липкую влагу бегущей крови.

– Том! – шепотом окликнул он. – Том!

Подросток слабо застонал как раз в тот момент, когда грянул очередной выстрел. Себастьян затаил дыхание. Третий?

Он всмотрелся в темную пустынную улицу и сузил глаза, заметив тень, присевшую у ступенек через каких-то три дома дальше по улице.

– Морей! – крикнул виконт.

Входная дверь особняка распахнулась, заливая ступеньки потоком яркого света. На крыльцо с мушкетоном в руке выскочил дворецкий.

– Где они? – рявкнул бывший артиллерийский сержант. – Сейчас я с ними разберусь, капитан.

Девлин дернул Морея в тень и выхватил у него оружие.

– Вот, займись мальчиком.

Но уже послышался дробный топот быстро удаляющихся ног.

– Дьявольщина! – подхватившись, Себастьян бросился в сумрак улицы с мушкетоном в руке. На добрых три четверти квартала впереди закутанная в плащ фигура с низко надвинутой шляпой мчалась к повороту.

– Стража! – во весь голос завопил виконт. – Стража!

Приостановившись, он поднял мушкетон Морея и пальнул в добежавшего до поворота беглеца.

Однако короткоствольное ружье с расширяющимся дулом было предназначено причинять большой ущерб на малых расстояниях. Мощный выстрел только отбил кусок камня с углового дома. Убегавший злоумышленник скрылся из вида.

– Черт! – ругнулся Девлин, устремляясь вперед.

Послышался скрип кожаного седла, стук копыт по мостовой. Выскочив за угол на Дейвис-стрит, Себастьян увидел только взмах исчезающего во тьме лошадиного хвоста.

– Сукин сын, – разочарованно выдохнул виконт.

Сжимая приклад разряженного мушкетона, он поспешил обратно на Брук-стрит. Проходя мимо одного из домов посредине квартала, Девлин уловил металлический блеск возле двери черного входа у подножия ступенек. Бесшумно приблизившись, он поднял длинную винтовку, брошенную несостоявшимся убийцей.

* * * * *

Себастьян стоял на пороге лучшей гостевой спальни в своем доме, глядя на темноволосого щуплого мальчишку, спящего под простынями.

– Насколько все плохо?

Пол Гибсон собрал инструменты в чемоданчик и выпрямился.

– Если не допустить воспаления раны, с ним все обойдется. Мне удалось извлечь пулю из плеча без каких-либо серьезных последствий для кости или сухожилия. Думаю, парнишка потерял сознание скорее от болевого шока. Орал как резаный, когда я пытался дырку зашить. Я присыпал рану порошком базилика и дал ему пару капель лауданума, чтоб крепче уснул.

Девлин не сводил глаз с бледного лица Тома.

– Эта пуля предназначалась мне.

– Пойдем, – похлопал друга по плечу хирург. – Я с удовольствие пропущу стаканчик, да и тебе не помешает. С мальчиком все будет в порядке.

* * * * *

– И кто, по-твоему, это был? – спросил ирландец, устраиваясь в кожаном кресле в библиотеке виконта. – Младший Слейд?

– Может, он, – Себастьян плеснул щедрую порцию бренди в два стакана и передал один доктору. – А может, и не он. У меня из головы не выходит преподобный Эрншоу, подвешенный в церковном шкафу, как свиной окорок.

– Другими словами, это дело рук не Обадии?

– Очень возможно, – Девлин протянул другу найденное оружие. – Встречал хоть одного мясника с такой штуковиной?

– Что это, в дьявола, такое? – поинтересовался Гибсон, рассматривая странный винтовой механизм.

– Казнозарядная винтовка Фергюсона[44].

– Казнозарядная?

Себастьян кивнул.

– Трудность с использованием ружей всегда состояла в том, что их чертовски долго заряжать. А еще к ружью штык не прицепишь. Эта конструкция решает сразу обе проблемы, – виконт повернул затвор, открывая канал ствола. – Говорят, умелый стрелок может пальнуть из такой винтовки шесть раз за минуту и поразить цель на расстоянии до двухсот ярдов.

– Шесть раз в минуту? Тебе повезло, что остался жив.

– Загвоздка в том, – указал виконт на застопорившийся механизм, – что резьба на затворе  имеет досадное обыкновение заедать после третьего выстрела. Это одна из причин, по которой винтовки Фергюсона не прижились в армии. Их нечасто встретишь.

Ирландец провел рукой по гладкой ружейной ложе.

– Предположим, Обадия поднял винтовку возле одного из убитых офицеров и привез ее в Лондон с Пиренеев.

– Вполне возможно, – согласился Себастьян, становясь у окна, выходившего на потемневшую улицу.

Гибсон прокашлялся:

– Ты считаешь, это разумно – вот так выставляться?

– А что ты хочешь, чтоб я сделал? – резко повернулся к другу лицом Девлин. – Забился в угол?

– Нет, но… Просто задерни шторы, ладно?

Виконт со смешком осушил стакан и отошел от окна.

– У тебя уже была возможность осмотреть тело Эрншоу?

Хирург покачал головой:

– Констебль из Танфилд-Хилл еще допивал кружечку эля у меня на кухне, когда примчался твой лакей с известием, что Тома подстрелили. С утра первым делом займусь преподобным.

Себастьян налил себе еще выпить.

– Удивлюсь, если тело священника многое нам расскажет.

– Констебль что-то говорил о колотой ране?

– Похоже на то.

Доктор разделался со своим бренди одним длинным глотком.

– Точь-в-точь, как у сэра Нигеля Прескотта.

– Да, только пастора ударили не в спину, – виконт приподнял графин с безмолвным вопросом.

– Нет, спасибо, мне уже хватит, – отказался хирург, вставая. – Ты утром снова поедешь в Танфилд-Хилл?

– Да.

Гибсон кивнул и направился к двери, но, остановившись, оглянулся:

– Будь осторожнее.

ГЛАВА 27

ВОСКРЕСЕНЬЕ, 12 ИЮЛЯ 1812 ГОДА

Утро занималось облачное и неспокойное, холодный не по сезону северный ветер свистел в дымоходах и гонял по улицам мусор.

Перед тем, как уехать из дома, Себастьян зашел проведать Тома и обнаружил, что тот сидит на постели, раскрасневшийся и сердитый.

– Царапина-то ерундовая совсем, – заявил мальчик. – Пусть Морей отдаст мне штаны…

Виконт дотронулся до лба раненого – горячий.

– Лежи и не вставай – это приказ.

– Но серые не любят Джайлса…

– Я не беру коляску. Поеду в Танфилд-Хилл на Лейле. Один, – Девлин не собирался подставлять под пулю еще одного слугу. – А ты останешься в постели до разрешения доктора Гибсона.

– Но…

– Никаких «но», – это было сказано тоном офицера, когда-то усмирявшим недовольный ропот закаленных в боях солдат.

Вспыхнув багровым румянцем, Том повесил голову.

– Слушаюсь, милорд.

* * * * *

Под хмурым, ветреным небом деревушка Танфилд-Хилл лежала непривычно тихая и настороженная. Когда Себастьян ехал рысцой по главной улице, какая-то женщина в накинутой на голову темной шали бросила в его сторону обеспокоенный взгляд и теснее прижала к себе стоявшего рядом ребенка. «Убийство в деревенской церкви меньше чем за одну неделю двоих священнослужителей не могло не напугать местных жителей», – подумал виконт.

Девлин отыскал постоялый двор «Собака и утка», угнездившийся в излучине мельничного ручья, как раз за погостом. Это было простое двухэтажное кирпичное здание, построенное в начале восемнадцатого века, с вымощенным задним двором, защищенным с одной стороны платной конюшней, а с другой – каретным сараем.

– Ну да, – с удовольствием вступил в беседу Джеб Купер, принимаясь чистить арабскую кобылу Девлина сразу за широкими воротами конюшни. – Было времечко, я служил грумом у самого сэра Нигеля Прескотта.

У конюха, худощавого, жилистого мужчины ростом чуть ниже среднего и возрастом лет пятидесяти были густые и курчавые коротко стриженые седые волосы и костлявое лицо, заросшее недельной щетиной.

– Я и не удивился, прослышав, что хозяин все эти годы был мертв, – заметил Купер. – Сразу подумал, что с ним что-то нехорошее приключилось, когда нашли Леди Джейн.

– Леди Джейн? – непонимающе нахмурился виконт.

– Лошадь сэра Нигеля, серая в яблоках и с белыми носочками. Такую красотку было еще поискать. Хозяин сам ее объезжал.

Себастьян прислонился спиной к выбеленной стене, скрестив руки на груди.

– А кобылу потом нашли бегавшей по пустоши?

– Верно, на следующее утро.

– И тогда вы решили, что на сэра Нигеля напали ночные грабители?

–Я-то? – глянул на виконта конюх поверх лошадиного крупа. – Не-а. Ни минуты в такое не верил.

– Почему?

– Не могло такого случиться, чтоб Леди Джейн убежала и хозяина бросила. Она ж ему как дите была. Если бы сэр Нигель был ранен, ни в жисть бы его не оставила.

– Как долго вы прослужили в Прескотт-Грейндж?

– Почти десять лет.

– А почему ушли?

Джеб потер пальцем нос и подмигнул:

– Впутался в историю с одной из служанок, понимаете, да? Леди Прескотт сама попросила меня уволиться. Да и потом, она на меня взъелась еще с того вечера.

– С того вечера, как сэр Нигель пропал? – снова нахмурился Девлин.

– Ага. Наверху в доме тогда такая ругань неслась, – хмыкнул конюх. – В аккурат после ужина.

– И кто же ссорился?

– Ясное дело, кто – сэр Нигель и леди Розамонда.

– И часто они бранились?

Джеб помолчал, собираясь с мыслями.

– Ну, у хозяина норов был, что у самого дьявола. Вечно то на одного наорет, то на другого. Только ее милость не часто супротив мужа шла.

– А в тот вечер пошла?

– Ну да. Я слышал, как она упрашивала, когда сэр Нигель выскочил, бахнув дверью, и потребовал лошадь. «Пожалуйста, не делай этого!» – смешно вытаращив глаза, фальцетом пропищал конюх.

– Не делай чего?

– Наверное, не уезжай, – понизив голос до обычного, предположил собеседник.

– Но баронет все равно ускакал? Несмотря на мольбы супруги?

– Ага. Я оседлал Леди Джейн, и он отправился в Лондон.

Себастьян выглянул через открытую дверь конюшни на неторопливо текущий мимо мельничный ручей. Деревня лежала как раз по пути из имения на главную лондонскую дорогу.

– Сэр Нигель действительно говорил, что едет в Лондон?

Джеб Купер сложил губы трубочкой, силясь припомнить.

– Нет, точно не скажу – столько лет прошло.

– А вы не знаете, из-за чего Прескотты разругались?

– Не, не знаю, – покачал головой конюх. – Но, может, Бесси вам объяснит.

– Бесси?

– Бесси Данлоп, бывшая нянька ее милости – а потом и сэра Питера. Многие из деревни твердят, что она ведьма, – Джеб замолчал, его взгляд сделался каким-то странно отсутствующим. – Понимаете, я не поручусь, что Бесси не ведьма. Но точно скажу, что она все примечает. Конечно, еще вопрос, захочется ли ей с вами потолковать…

– И где мне найти эту Бесси Данлоп?

– Она живет выше по ручью. Где-то с полмили отсюда, в Брайар-коттедж.

– Спасибо, – Девлин выпрямился и сунул в ладонь конюха гинею. – Вы очень помогли.

Виконт уже подтягивал во дворе подпругу на седле своей арабской кобылки, когда Джеб Купер подошел поближе.

– Я тут подумал – в тот вечер еще кой-что чудное было, о чем вам, наверное, интересно узнать.

– Да? – опустив стремя, повернулся к собеседнику Себастьян.

– Не прошло и пяти минут с отъезда хозяина, как леди Прескотт велела седлать ее коня. Умчалась даже без грума.

– Вы хотите сказать, леди Розамонда последовала за супругом?

– Про то не знаю, но двинулась хозяйка в сторону Лондона, это точно.

– Когда она вернулась?

– Понятия не имею, – поджав губы, покачал головой конюх. – Я когда на следующее утро проснулся, лошадь ее милости стояла в конюшне не расседланная.

– И выглядела так, словно долго скакала?

– Потной лошадка не была, это точно. Я б сказал, нет, на ней вообще далеко не ездили.

* * * * *

В детских представлениях Себастьяна домики ведьм были мрачные и ветхие, с покрытыми мхом стенами, хмурыми, затянутыми паутиной окнами и сломанными ставнями, зловеще скрипящими на ветру. Сами ведьмы, разумеется, являлись отталкивающими существами – согбенные костлявые старухи с всклокоченными волосами, крючковатым носом и беззубой слюнявой ухмылкой.

Но проехав по тенистой, заросшей тропе, вившейся между ив и дубов по берегу ручья, виконт добрался до опрятного, свежевыбеленного коттеджа с недавно перекрытой крышей, расположенного посреди изобилия вьющихся роз, буйствовавших алым и розовым цветением. В камышах у воды прихорашивался белоснежный гусь, на ветвях соседней ивы весело щебетали вьюрки. Возле открытой двери на низеньком стульчике сидела седоволосая женщина, зажав между коленей маслобойку. Когда Себастьян заехал во двор, старушка отложила в сторону утварь и ловко поднялась на ноги.

– А я все думала, когда же вы сюда доберетесь, – обронила она и добавила с улыбкой: – Милорд.

ГЛАВА 28

Девлин спрыгнул с седла, с удивлением примечая лань, спокойно щипавшую травку на краю лужайки, дикого кролика, рыскавшего рядом в кустах.

– Разве вы знали, что я приеду?

Бесси Данлоп тихонько хихикнула:

– А разве вас не упредили, что я ведьма?

Хоть ее волосы и поседели, но лицо было удивительно гладким, почти без морщин. Виконт предполагал, раз старушка нянчила сэра Питера, а до него леди Прескотт, ей, по крайней мере, перевалило за семьдесят. Однако щеки женщины по-молодому сияли здоровьем и жизненной силой. Невысокая и пухленькая, с черными глазами, от уголков которых разбегались веселые «гусиные лапки», Бесси Данлоп больше напоминала жизнерадостную женушку пекаря, чем колдунью.

– Мисси, – кивнула она девочке, высунувшей в дверь темноволосую головку, – возьми лошадь его милости и привяжи под навесом, чтоб не стыла на таком ветру.

– Благодарю, – гость передал девчушке поводья.

– Моя внучка, – обронила миссис Данлоп, изучая виконта внезапно сузившимися глазами. Ему пришла в голову мысль, что, хотя хозяйка и выглядит, как приветливая булочница, внешность может оказаться обманчивой.

– Вы знаете, кто я? – спросил Себастьян.

Старушка негромко и невесело хмыкнула:

– О, я-то знаю, кто вы такой, лорд Девлин, – а затем понизила голос и, наклонившись вперед, шепнула: – Вопрос в том, знаете ли вы сами? И главное, хотите ли знать?

– И как это понимать?

– Поймете, когда будете готовы понять, – выпрямилась бывшая нянька.

Девлин окинул поляну более пристальным взглядом.

– Наверное, Джеб Купер предупредил вас о моем визите? – он подумал, что ребенок, та же Мисси, пробежав более короткой тропой, мог добраться до коттеджа быстрее, чем всадник, следующий вдоль извилистого ручья.

– Можно и так сказать, – Бесси Данлоп повернулась и взяла с прибитой к стене домика полки увесистый мешочек.

– Конюх утверждает, что тридцать лет назад, когда пропал сэр Нигель, вы находились в Прескотт-Грейндж.

– Это правда, – развязав мешочек, старушка запустила туда руку, достала пригоршню пшеницы и сыпнула бегающим по двору курам. Ветер подхватил зерна и унес их неожиданно далеко.

Кудахча и обгоняя друг дружку, куры набросились на еду. Себастьян ощутил, как его первоначальное расположение к раздражающе улыбчивой хозяйке испаряется.

– Он также утверждает, что в тот вечер супруги ссорились, и что вам может быть известен предмет размолвки.

– Я знаю только то, что слышала, – повела старушка покрытым шалью плечом. – А слышала я то же самое, что и все домашние.

Виконт терпеливо ждал. Миссис Данлоп не сразу, но продолжила:

– После, конечно, об исчезновении сэра Нигеля пошли всякие нелепые толки. Особенно, когда стало известно, что ее милость в тягости.

– А когда родился сэр Питер? – глянул Девлин в полуотвернутое лицо.

– В конце февраля. Ребенок появился на свет до срока. Роды ожидались в апреле.

«Конец февраля – семь месяцев после исчезновения баронета», – подумал Себастьян. – «И чуть больше семи месяцев после его приезда из Америки. Неудивительно, что леди Прескотт столь неопределенно называла дату возвращения супруга».

Внимание виконта отвлекло какое-то царапанье: воинственная рыжая курица принялась поклевывать блестящую кожу его верховых сапог. Девлин шевельнул ногой, но курица оказалась настойчивой. «Осади, пернатое, – мысленно предупредил он, – не то окажешься в горшке с супом».

– Мы держим кур ради яиц, а не для супа, – заметила старушка так, словно гость произнес свои мысли вслух, и рассмеялась при виде его изумленного взгляда. – Я не ем плоти братьев наших меньших. И лесные твари знают, что им незачем меня опасаться.

Себастьян бросил взгляд туда, где паслась лань, но животное уже исчезло.

– Вы так и не сказали, из-за чего сэр Нигель и леди Прескотт поссорились тем вечером.

– И не скажу, – бросив остатки зерна, миссис Данлоп направилась к коттеджу – преданная нянюшка, верная до конца.

– Погибли три человека, – последовал за ней виконт.

– По-вашему, из-за той ссоры?

– Не знаю.

Впервые за все время разговора старушка показалась встревоженной. Снова усевшись на стульчик, она потянулась за маслобойкой и безо всякой логики продолжила:

– Давненько не видела леди Роз. Этот коттедж мне предоставил сэр Питер.

– Вы говорите о леди Прескотт?

Бывшая нянька принялась вертеть ручку маслобойки.

– Для меня она всегда останется леди Роз, как в детстве, – она помолчала. – А сэр Питер частенько меня навещает. Вот и на той неделе заезжал.

Девлин наблюдал, как старушка ловко взбивает масло.

– Вы ведь понимаете, что так ничего мне и не сообщили?

Бесси Данлоп, оторвавшись от своего занятия, глянула на виконта:

– Да нет же, сообщила, – и, подняв голову, окликнула внучку: – Мисси, приведи-ка лошадь его милости. Нашему гостю захочется добраться до Прескотт-Грейндж прежде, чем дождь припустит.

* * * * *

Первые капли дождя упали на землю, когда кобыла Себастьяна застучала подковами по вымощенному старинному двору. У Девлина не было намерения еще раз приезжать в Прескотт-Грейндж, однако слишком многие вопросы о той последней, роковой ночи сэра Нигеля остались без ответа.

Леди Прескотт показалась виконту еще бледнее и болезненнее на вид, чем в прошлый раз, а в ее огромных голубых глазах проглядывало нечто, похожее на страх. Дама приняла визитера в старинном холле – элегантной средневековой зале с гобеленами на каменных стенах, массивным очагом и резным деревянным потолком, который поддерживали замысловатые каменные карнизы.

– До нас дошли ужасные новости о преподобном Эрншоу, – прежде чем распорядиться подать чай, хозяйка поместья на мгновение крепко сжала руку виконта. – Надеюсь, вы приехали сообщить, что в деле выяснения личности убийцы наметились успехи?

– Боюсь, нет, – откинув полы сюртука, Себастьян устроился на жестком, с твердой спинкой диванчике, обтянутом выцветшей обивкой в стиле прошлого века. – Зато сегодня утром у меня состоялась любопытная встреча с вашей бывшей няней.

Вдова опустилась в глубокое кресло, возле которого стояли корзинка для рукоделия и подставка с пяльцами.

– Вы виделись с Бесси Данлоп? – переспросила она, придвигая к себе вышивание.

– Похоже, миссис Данлоп пользуется репутацией ведьмы.

Леди Прескотт взяла иголку:

– Старушки, одиноко живущие в лесу, часто вызывают подобные пересуды.

– Но она и впрямь сверхъестественно прозорлива.

– Бесси очень наблюдательна и хорошо разбирается в человеческой природе. Этого достаточно, чтобы среди жителей деревни прослыть колдуньей.

– Ей посчастливилось не родиться в менее просвещенную эпоху.

– Как и всем нам.

Девлин пытливо посмотрел на впалые щеки и опущенные ресницы хозяйки:

– Миссис Данлоп очень предана вам.

Леди Прескотт подняла взгляд, неожиданно блеснувший весельем:

– Иными словами, она не рассказала того, что вы пожелали узнать?

– Нет, не рассказала, – со смешком признал виконт.

– И какие же сведения вам хотелось получить? – склонила набок голову вдова.

Себастьян глянул собеседнице в глаза.

– Как я понял, в ночь исчезновения сэра Нигеля между вами случилась размолвка?

– Не буду отрицать, – хозяйка с невозмутимым спокойствием опять склонилась над вышиванием. – Муж обладал вспыльчивым характером. Он ругался со всеми подряд, по поводу и без. Ничего удивительно, что и в тот злополучный вечер не обошлось без ссоры.

Виконт вгляделся в полуотвернутое, слегка порозовевшее лицо вдовы. Разве он мог задать даме вопрос: «Не обнаружил ли вернувшийся из Америки супруг, что вы беременны от другого? Не это ли явилось предметом вашей стычки?» Даже будь сие правдой, леди Прескотт никогда бы не призналась.

– Насколько мне известно, вы отправились следом за баронетом.

– Вам Джеб Купер сообщил, да? – сузились глаза собеседницы.

– Так это правда?

– Да, я велела груму оседлать мою лошадь. Нигель был… – она запнулась, осторожно подбирая подходящее слово, – очень тяжелым человеком. Я завела привычку в одиночку прогуливаться верхом, когда чувствовала себя… расстроенной.

– Даже по ночам?

Вдова провела кончиками пальцев по левому веку, затем, словно осознав свой жест, сжала руку в кулак и опустила на колени.

– В некоторые моменты забываешь о собственной безопасности.

Одна эта фраза красноречивее многих слов открыла Себастьяну правду о браке леди Прескотт.

– Значит, вы не поехали за супругом в Лондон?

– Видеть мужа снова мне тогда хотелось в последнюю очередь.

– Не припомните, что же вызвало ссору?

Дама покачала головой:

– У сэра Нигеля был отвратительный характер. Муж мог разъяриться по ничтожнейшему поводу, от плохо прочищенного дымохода до поданной на ужин рыбы, в то время как ему захотелось ягнятины. Невозможно было предугадать, что выведет его из себя.

– Я слышал, баронет привез из Америки важные бумаги. Письма в Конгресс Конфедерации от некоей особы либо из Уайтхолла, либо из окружения короля. Вам ничего о них не известно?

Леди Прескотт с такой силой вонзила иголку в вышивку, что уколола палец.

– Вы хотите сказать, что у моего супруга имелись доказательства чьей-то измены?

– По всей видимости, да.

Вдова поднесла уколотый палец ко рту и пососала ранку. От этого по-детски непосредственного жеста женщина вдруг показалась моложе и беззащитнее.

– Сэр Нигель вернулся из Америки непривычно взвинченный и угрюмый – даже для его характера. Но если он и обладал доказательством измены в высших правительственных кругах, то я впервые об этом слышу. Боюсь, муж никогда не обсуждал со мною свои дела. Он даже толком не объяснил цель поездки в колонии.

– Делегация отплыла в Америку – когда?.. В конце января? В начале февраля?

Леди Прескотт наморщила лоб, припоминая:

– О, нет, это было где-то в декабре. Точной даты не назову, но наверняка перед Рождеством.

Виконт уставился на собеседницу, ощущая странный трепет, словно каждый нерв его тела внезапно и болезненно напрягся. Где-то из дальней комнаты послышался смех горничной, из очага потянуло горьковатым запахом лежалого пепла. Себастьян почувствовал, как воздух распирает легкие и с трудом заставил себя выдохнуть.

Девлин заметил, что вдова внимательно смотрит на него. Сделав над собой усилие, он заговорил, сохраняя ровный тон, как будто от ее ответа не зависела каждая грань его жизни.

– Вы уверены?

– Ну да, конечно. Боюсь, не припомню точной даты, но могу утверждать, что это произошло до Рождества. Мы в поместье еще придерживаемся старой традиции праздновать день Святого Фомы[45], когда нуждающимся женщинам разрешатся ходить по домам и просить рождественское угощение. Я четко это помню, потому что в тот год впервые лично распределяла подаяние.

– Члены миссии отплыли все вместе?

Вопрос, по-видимому, озадачил леди Прескотт.

– Разумеется. А с какой стати им было разделяться?

– Прошу меня извинить… – виконт поднялся.

Отложив вышивание, хозяйка тоже встала:

– Но вы же останетесь выпить чаю?

– Что? О, нет-нет, благодарю вас.

Каким-то чудом Себастьяну удалось пробормотать пару вежливых фраз, взять шляпу и хлыст и попросить привести лошадь.

Он лишь смутно помнил, как во дворе взобрался на Лейлу и повернул на обратную дорогу в Лондон. Ветер, дувший короткими, резкими порывами, бросал в лицо всаднику колючие иглы дождевых струй. Девлин смаргивал, вытирал глаза и продолжал путь.

Через три месяца, девятнадцатого октября, виконт собирался праздновать свой тридцатый день рождения. Но если рассказанное леди Прескотт – правда… Если граф Гендон действительно отплыл из Англии в американские колонии в декабре 1781 года, то никак не мог быть Себастьяну отцом.

А сам он не имел права зваться Себастьяном Сен-Сиром, виконтом Девлином.

ГЛАВА 29

Сотни мыслей мчали вместе с Себастьяном сквозь проливной дождь и завывающий ветер. Ранящие воспоминания о вечно порицающем отце, чьи самые строгие слова всегда доставались самому младшему ребенку – столь непохожему на других, выросшему высоким и худощавым, тогда как остальные дети были плотными и ширококостными. Сыну, чьи глаза имели странный янтарный оттенок вместо яркой сен-сировской голубизны. Сыну, обладавшему неимоверно острым зрением и слухом, молниеносной реакцией и способностью видеть в темноте. Сыну, который по жестокой причуде судьбы уцелел и сделался наследником, в то время как оба его старших брата умерли.

Он припоминал обрывки приглушенных разговоров, не предназначенных для детских ушей: голоса, повышавшиеся в гневе и мольбе, слова, не имевшие смысла до сегодняшнего дня.

Из тумана показалось белое пятно шлагбаума городской заставы. Всадник резко натянул поводья, сжимая от нетерпения кулаки. Копыта гарцующей лошади взметывали грязь, пока виконт дожидался сторожа, который с ворчанием ковылял из своей будки, втянув голову и ссутулившись под ливнем. Протягивая привратнику плату, Себастьян обнаружил, что дрожит. Дрожит от боли и неприятия.

И все же, когда ворота распахнулись и Девлин вонзил шпоры в бока арабской кобылки, он ощутил в душе крошечную искру надежды, зажженную пылающим гневом. Ведь если Алистер Сен-Сир не являлся в действительности его отцом, то страшный грех кровосмешения, отдаливший Себастьяна от Кэт Болейн, был заблуждением. Нет, не заблуждением – ложью.

Еще одной ложью в длинной цепочке обманов, тянувшейся вот уже тридцать лет.

* * * * *

По возвращении в город, не сняв ни сапог, ни шпор, Себастьян тут же помчался в величественную резиденцию Сен-Сиров на Гросвенор-сквер. Но Гендона дома не оказалось, а вежливый до приторности дворецкий не смог сообщить, ни куда отправился граф, ни когда должен вернуться. Потерпев такую же неудачу в клубах отца, виконт шагал по Кокспер-стрит в сторону Уайтхолла, когда услышал окликнувший его мужской голос:

– Лорд Девлин!

Себастьян не остановился.

– Лорд Девлин, подождите!

Обернувшись, виконт с удивлением увидел Саймона Эшли, который пробирался к нему сквозь дорожную суету, приподнимая полы сутаны, чтобы не испачкаться о катыши, оставленные на мокрой мостовой парочкой рысивших мимо мулов.

– Я намеревался разыскать вас сегодня, только чуть позже, – капеллан ловко перескочил на тротуар, – а тут такая удачная встреча.

– Вы хотели меня видеть? – Себастьян с трудом удерживал себя на месте.

Клирик слегка усмехнулся. Но то, что он, приблизившись, разглядел в лице виконта, смело с тонких губ улыбку и заставило наморщить лоб:

– С вами все в порядке, милорд?

Девлину пришлось сделать вдох, затем другой, прежде чем он смог заговорить:

– Да, конечно. У вас для меня какое-то известие?

– Вы, должно быть, заметили, что в расписании епископа Прескотта на понедельник имелся пробел, – протянул Эшли сложенный листок.

– Да, я предположил, что его преосвященство выполнял в это время свои церковные обязанности.

Капеллан отрицательно покачал головой:

– На самом деле епископ Прескотт ездил с визитом к одному семейству в Челси. Я вначале сомневался, стоит ли сообщать вам эти сведения, однако обсудил ситуацию с архиепископом, и тот уверил меня, что на вашу осмотрительность можно положиться.

Разумеется, эта поездка может никак не относиться к делу, но я на всякий случай записал…

– Спасибо, – едва взглянув на имя и адрес, Себастьян сунул бумажку в жилетный карман.

– Этой ночью до Лондон-хауса дошла новость о преподобном Эрншоу, – прокашлялся церковник. – Очень неприятное развитие событий. Чрезвычайно тревожное.

Девлин глянул в бледное, заострившееся лицо священнослужителя и впервые заметил в нем страх, от которого расширялись зрачки и сжимались губы. Так вот что вынудило обычно снобистски и неодобрительно относившегося к Себастьяну капеллана пойти на сотрудничество…

Виконту пришла в голову еще одна мысль.

– А как часто епископ Прескотт и священник виделись? Я имею в виду, до прошлого вторника?

Саймон Эшли выглядел озадаченным:

– Ни разу, насколько мне известно.

– Но ведь приходом ведают Прескотты?

– Да, сэр Питер.

– Не являлся ли Эрншоу родственником епископа?

– Очень дальним, кажется. А почему вы спрашиваете?

– Пастор узнал перстень сэра Нигеля, следовательно, он был знаком с баронетом.

– Если пожелаете, я наведу справки о точной степени родства.

– Это может пригодиться, – бросил уже повернувшийся уходить виконт. – Благодарю вас.

Не обнаружив Гендона в Адмиралтействе, Девлин продолжил его поиски в казармах королевской гвардии, затем на Даунинг-стрит, но безуспешно.

Выйдя из приемной лорд-канцлера[46], Себастьян постоял с минуту возле дома номер десять, уставившись невидящим взглядом на клубившиеся в небе тяжелые свинцовые тучи.

Затем развернулся и стремительно зашагал в сторону Мэлл, к Карлтон-хаусу.

* * * * *

Чарльз, лорд Джарвис, как раз просматривал полученные депеши за письменным столом в своем кабинете, когда в комнату, отодвинув в сторонку брызжущего негодованием секретаря, решительно вошел виконт Девлин.

– Милорд! – протестовал клерк. – Сюда нельзя!

Виконт, принесший с собою запах свежего деревенского воздуха и разгоряченной лошади, остановился на пороге. На нем был синий сюртук для верховой езды из тонкого сукна, замшевые бриджи цвета буйволовой кожи и высокие, заляпанные грязью сапоги. Диковатые янтарные глаза визитера опасно поблескивали.

Беспомощно переминавшийся с ноги на ногу секретарь заломил в отчаянье руки:

– Нижайше прошу вашего прощения, милорд Джарвис. Я пытался…

– Оставьте нас, – рявкнул барон.

– Слушаюсь, милорд, – клерк тут же испарился.

– Надеюсь, у вас имеется серьезная причина для подобного вторжения? – поинтересовался Джарвис, откидываясь на спинку кресла.

Виконт прошелся по кабинету, звеня шпорами.

– Тридцать лет назад вы входили в делегацию, отправленную королем в Америку. Другими членами миссии были мой отец и сэр Нигель Прескотт.

– Верно, – отложив бумаги в сторону, хозяин кабинета улыбнулся. Беседа обещала быть интересной. Даже увлекательной.

– Во время вашего пребывания в Америке одна особа снабдила сэра Нигеля доказательством измены в высших правительственных кругах – пачкой писем, адресованных члену Конгресса Конфедерации и подписанных неким «Алкивиадом». Судя по секретности сведений, содержавшихся в посланиях, их автор явно был или из министерства иностранных дел, или из окружения короля.

Барон потянулся к карману за табакеркой.

Девлин, стиснув зубы, не сводил с вельможи глаз. Джарвис продолжал молчать, и Себастьян спросил:

– Полагаю, вы знали об этом?

– Разумеется.

– Вам рассказал сэр Нигель?

Джарвис одним умелым щелчком открыл крышку табакерки:

– У меня имеются собственные источники сведений.

– А личность предателя вам также была известна?

Набрав на палец изрядное количество табака, барон поднес к носу понюшку:

– К сожалению, нет.

Подойдя к столу, виконт оперся ладонями о полированную поверхность и подался вперед:

– И что, вы так и не выяснили, кто являлся этим «Алкивиадом»?

– Нет.

– Всерьез ожидаете, что я поверю?

– Верите вы или нет, не имеет для меня никакого значения, – надменно поднял бровь Джарвис.

– Что случилось с письмами?

– Пропали. Как и сэр Нигель.

– И это не вызвало у вас беспокойства?

– Разумеется, вызвало, – барон захлопнул крышку табакерки. – Мы с лордом Грэнтэмом, тогдашним министром иностранных дел, измыслили парочку хитростей, чтобы заставить этого субъекта выдать себя. Увы, ни одна уловка не сработала. В том же году состоялись переговоры с американцами по предварительному мирному соглашению, которое вскоре было подписано. Личность «Алкивиада» осталась неизвестной.

– А когда сэр Нигель пропал почти сразу после возвращения из колоний, вы не заподозрили, что его смерть могла каким-то образом быть связана с обличающими письмами?

– Конечно, заподозрил, – сухо признал вельможа. – Однако не было смысла разглашать этот факт.

– Как много людей знало о вашей миссии в колониях?

– По задумке, поездка держалась в строжайшей тайне.

– Но ведь ваше отсутствие в Лондоне невозможно было не заметить?

Джарвис соединил кончики пальцев, любопытствуя про себя, что виконту и впрямь известно, а что он только подозревает.

– Вовсе нет. Разве так уж трудно потерять из виду кого-то из знакомых? Со всеми этими загородными приемами, отлучками в охотничьи домики и необходимостью уделить внимание поместьям?

На щеке Себастьяна дернулся мускул, однако он промолчал.

– Конечно, с сэром Нигелем дело обстояло сложнее, – продолжил вельможа, – из-за близости имения Прескоттов к Лондону. По-моему, баронет распустил слух, что отправляется в Ирландию.

Залегла напряженная пауза. Джарвис ожидал напрашивающегося вопроса. Однако Девлин либо уже знал правду, либо не мог решиться задать такой вопрос злейшему врагу, и сказал только:

– Учитывая ваше противодействие перемещению Френсиса Прескотта в Кентербери, я нахожу, что ваши отношения с его покойным братом… – виконт помедлил, словно подбирая подходящее слово, – скажем так, наводят на размышления.

– На вашем месте я бы не увлекался подобными размышлениями, – Джарвис поднялся из-за стола. – Мне не совсем понятно, как то, что случилось с сэром Нигелем тридцать лет назад, может касаться недавней гибели епископа – даже если эти двое действительно встретили свою смерть в одном и том же странном месте.

– Люди, против которых вы выступаете, имеют досадную склонность к преждевременной кончине, – язвительно усмехнулся Себастьян.

– Допустим. Но между мной и баронетом не было вражды.

– Вы считали его субъектом дурного тона.

– Поверьте, имей я обыкновение устранять людей только по этой причине, лондонское общество сильно бы поредело.

– Однако вы действительно возражали против назначения Френсиса Прескотта архиепископом Кентерберийским?

– Возражал. Тем не менее, ситуация вряд ли требовала крайних мер. Вы же не думаете на самом деле, что принц предпримет столь важный шаг, не посоветовавшись со мной?

– «Посоветоваться» и «послушаться» – разные вещи.

– Вы недооцениваете мой дар убеждения.

Виконт приблизился к окну, выходящему на Мэлл, и, прищурившись, уставился на дорожную толчею.

Джарвис пристально изучал повернутое в профиль, напряженное лицо собеседника.

– Я слышал, священника прихода Святой Маргариты тоже убили, – заметил он. – А вам не приходило в голову, что определенная склонность к излишней драматизации побуждает вас предполагать в этом деле большее, чем есть в действительности? Возможно, кто-то в деревенской округе просто недолюбливает священнослужителей?

Девлин покосился на вельможу. Тень усмешки скользнула по его губам.

– А как же тридцатилетней давности мумия старшего Прескотта в крипте?

– Она может быть совершенно не связана с нынешними событиями. Курьезное, но не существенное совпадение.

– Может, и так, – согласился Себастьян, отталкиваясь от подоконника.

– Но вы считаете иначе?

– Да, – бросил виконт, направляясь к двери. – Я считаю иначе.

ГЛАВА 30

В библиотеке городского особняка Сен-Сиров на Гросвенор-сквер Себастьян в одиночестве сидел в кожаном кресле у пустого камина. Комнату давно заполонили длинные вечерние тени. Но когда один из графских лакеев явился, чтобы зажечь свечи в настенных канделябрах, виконт взмахом руки отправил его восвояси.

За окном снова припустил дождь. Было слышно, как барабанят капли по листьям росших на площади лип, как всплескивают лужи под колесами экипажей, в которых представители высшего общества покидали свои элегантные дома, чтобы окунуться в вечерний круговорот званых обедов, карточных вечеров, раутов и балов.

Доканчивая третий стакан бренди, Себастьян уловил приближение знакомых шагов, поднимавшихся по входным ступеням. Из холла послышался приглушенный обмен фразами. Затем на пороге возник Гендон с тонкой свечой в руке.

– Говорят, ты меня искал.

– Искал.

Золотистый огонек свечи отбрасывал блики на широкое и такое родное лицо. Задумчиво двигая челюстью, граф постоял минуту, прежде чем направиться к ближайшему канделябру:

– Не возражаешь, если я зажгу свет? Ведь не все видят в темноте, словно кошки.

Себастьян поглубже вжался в кресло, скрестив вытянутые ноги в щиколотках.

– А я, вероятно, унаследовал эту особенность от своего настоящего отца? Любопытно, вам хоть известно, кто он? Или матушка увезла эту маленькую тайну с собой тем летом, когда мне исполнилось одиннадцать?

Рука Гендона, протянутая к очередному светильнику, застыла. Капли горячего воска брызнули на стоявший внизу полированный столик.

– Мне не совсем понятно, на что ты намекаешь подобными рассуждениями, – граф спокойно продолжил свое занятие, но Себастьян заметил, что отцовская рука утратила прежнюю твердость.

– Да неужели? – подхватился с кресла Девлин. – Нынче утром у меня состоялась интереснейшая беседа с вдовой сэра Нигеля. Дама утверждает, что ваша троица – вы, ее супруг и лорд Джарвис – отплыла в американские колонии в декабре 1871 года.

Гендон перестал зажигать канделябры и замер в дальнем конце библиотеки, сжимая свечу.

– Леди Прескотт ошибается.

– Не надо… – Себастьян резко вдохнул, вздрогнув всей грудью. – Не лгите мне больше.

– Это не ложь. Мы отплыли в начале февраля. Пятого числа.

– Откуда?

– Из Портсмута.

– Как называлось судно?

– «Альбатрос», – без запинки ответил граф.

Себастьян ощутил прилив надежды, борющейся с шепотком сомнения.

– Почему я должен вам верить? – спросил он прерывающимся голосом.

– А во что ты хочешь верить? Что я сознательно растил неродного ребенка? – Гендон в сердцах махнул рукой, словно отметая в сторону чье-то нежелательное присутствие. – Не говори глупостей.

– Вы оказались бы далеко не первым пэром, поступившим подобным образом. Вспомните семейство Харли, – жена графа Оксфорда прославилась столь многочисленными любовными похождениями, что плоды этих связей сообща именовались «Коллекцией Харли»[47].

– Отцовство наследника Харли никто и никогда не подвергал сомнению, – возразил граф.

– Верно. Только вы не могли предвидеть, что ждет впереди, когда признали меня своим третьим сыном.

Взгляды мужчин скрестились среди воцарившегося тягостного молчания. Алистер Сен-Сир отвел глаза первым.

– Ты никогда не был особо похож на меня, – хрипло сказал он. – Ни характером, ни склонностями. Не стану отрицать, из-за этого наши отношения подчас оказывались непростыми. Но я никогда ни на миг не сомневался, что ты мой сын.

У Себастьяна внезапно так сдавило в груди, что невозможно стало заговорить.

– Мы отплыли в начале февраля и вернулись в середине июля, – продолжал Гендон. – Если ты знаешь, когда родился сын леди Прескотт, то понимаешь, что у нее есть свои причины напускать туману на даты отъезда и возвращения покойного супруга.

Девлин по-прежнему молчал.

– Ради Бога, Себастьян, подумай здраво! – снова резко и сердито взмахнув рукой, граф шагнул вперед. – Джарвис был членом миссии. Неужели ты всерьез считаешь, что, если бы барон располагал доказательствами, что мой сын и наследник не является на самом деле плодом чресл моих, он не использовал бы давным-давно эти сведения против меня?

– Возможно, у него имеются собственные основания хранить эту поездку под покровом тайны.

– Например?

– Не знаю, – покачал головой Себастьян.

– Мы отплыли в начале февраля, – отвердело лицо Гендона.

Виконт со стуком отставил в сторону пустой стакан.

– Если вы мне не отец, тогда и Кэт мне не сестра.

В глубине ярко-голубых глаз графа что-то шевельнулось.

– Так вот из-за чего все это? Господи Боже… Неужели ты любишь ее так сильно, что даже хотел бы оказаться не моим сыном? Только чтобы обладать ею?

– Да.

Опять залегло долгое молчание. Когда граф снова заговорил, его голос звучал спокойно, почти ласково:

– Мне жаль, Себастьян. Но ты – мой ребенок. Как и Кэт.

– Вы и раньше лгали мне. Почему сейчас я должен вам верить? – Девлин направился к двери.

– Об этом я не лгу.

Виконт не остановился.

– Слышишь, Себастьян? – окликнул вслед отец. – Об этом я не лгу.

* * * * *

Вернувшись на Брук-стрит, Девлин обнаружил ожидавшую его записку от Пола Гибсона.

«Закончил с твоим преподобным, – сообщал хирург. – Днем я на приеме в больнице Святого Варфоломея, но после четырех вернусь к себе».

Из-за всех сегодняшних открытий намеченное доктором вскрытие тела священника совершенно вылетело у Себастьяна из головы. Виконт бросил взгляд на часы.

Было почти восемь вечера.

Явившись в древний домишко хирурга возле Тауэра, он нашел друга в столовой, в одиночестве поглощающего ветчину и тушеную капусту. У локтя хирурга стоял медный подсвечник, весь в потеках воска, другой конец стола был погребен под грудами книг и стеклянных банок с жутковатого вида содержимым.

– Я и не знал, что ты так по-великосветски поздно ужинаешь, – заметил Девлин, подтягивая поближе один из свободных стульев.

– В пивоварне рядом с больницей произошел несчастный случай, – пояснил ирландец, подцепляя вилкой изрядный кусок мяса. Ни смерть, ни то, что после нее оставалось, похоже, не могло умалить докторского аппетита. Гибсон кивнул на блюдо, где лежал початый окорок. – Будешь?

– Нет, спасибо, – подавил содрогание Себастьян. – Так, говоришь, с Эрншоу ты закончил?

– Да, сегодня утром, – хирург запихнул в рот последний ломоть ветчины и встал из-за стола. – Идем, покажу.

Зажегши в кухне фонарь, Гибсон прошел первым через запущенный, промокший садик и распахнул дверь в небольшую каменную постройку. Бледное, аккуратно выпотрошенное тело священника покоилось на центральном столе. Небольшой след от колотой раны казался засохшей багровой слезинкой на мертвенно-белой коже.

– Каким ножом? – поинтересовался виконт, разглядывая порез.

– Кинжалом. Я бы сказал, дюймов десять в длину. Точный удар – либо убийца знал, куда целиться, либо ему очень повезло, – подковыляв поближе, хирург приподнял пухлую, мягкую руку покойника. К этому времени трупное окоченение уже почти прошло, и конечности жертвы снова сделались гибкими. – Заметь, никаких следов, свидетельствующих о том, что пастор защищался.

– Выходит, он знал нападавшего.

– Либо знал, либо был захвачен врасплох и слишком напуган, чтобы обороняться.

– Что-нибудь еще? – Девлин глубоко вдохнул, наполнив легкие зловонным духом сырого камня, разложения и смерти.

– Боюсь, нет.

Себастьян встал на пороге, глядя на мрачный, мокрый сад. Вновь поднявшийся ветер качал полузасохшие деревья и гнал по небу тяжелые тучи. Виконт пытался вернуться мыслями к убийству человека, чье тело лежало на анатомическом столе за его спиной, но все, о чем он мог сейчас думать, был блеск гордости, подмеченный во взгляде Гендона, когда восьмилетний младший сын на своем гунтере[48] впервые перемахнул через один из опаснейших рвов в Корнуолле, или…

Или сияние любви в глазах Кэт, когда Себастьян касался губами ее щеки.

– Видок у тебя, как у самого дьявола, – заметил подошедший Гибсон, посмотрев другу в лицо.

Сухо хохотнув, Девлин ступил навстречу буре.

– Ну что, тогда пошли, – запер за собою дверь хирург. – Угощу тебя выпивкой.

Друзья устроились в сумрачной кабинке в углу старинной гостиницы тюдоровских времен, в освинцованные окна которой бил дождем шквалистый ветер. Ободрив себя элем, виконт поведал об утренних встречах с конюхом Джебом Купером и старой нянькой. Он рассказал доктору о ссоре, якобы случившейся между леди Прескотт и сэром Нигелем в ночь исчезновения, и о ребенке, появившемся на свет через каких-то семь месяцев после возвращения его отца из Америки.

Но Себастьян не упомянул ни о противоречивости, окружающей дату отбытия делегации в колонии, ни о том, какие последствия имело бы отплытие в декабре для его собственной законнорожденности.

– Очень немногие младенцы, появившиеся на свет семимесячными, выживают, – заметил Гибсон.

– И все же это возможно?

– Да, возможно. Но, как по мне, больше смахивает на то, что леди Прескотт была неверна мужу.

Себастьян припомнил рассказ тетушки Генриетты о неподходящем ухажере юной Розамонды и об отчаянном побеге в Гретна-Грин, пресеченном разгневанным отцом девушки.

– Совершенно логично, не так ли? – подался вперед доктор. – Вернувшись из Америки, сэр Нигель обнаруживает, что жена беременна от другого. Супруги ссорятся. Баронет, хлопнув дверью, вылетает из дома, веля подать лошадь. Затем скачет в ночь, намереваясь встретиться с мужчиной, наставившим ему рога, и…

– И оказывается мертвым в крипте местной церквушки, – с сухой иронией закончил Себастьян.

– О, – откинулся назад ирландец. – Об этом я и запамятовал. А ты не знаешь, кто был тем ухажером?

– Нет. Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов послания «Алкивиада». Вполне возможно, сэр Нигель в ту ночь умчался из Прескотт-Грейндж, разъярившись из-за неверности супруги, но, как мне кажется, именно письма являются ключом к разгадке смерти баронета.

Девлин поймал себя на том, что засмотрелся на юную подавальщицу, которая пересмеивалась с хозяином гостиницы, набирая полные руки пивных кружек. Не старше шестнадцати лет, с густой гривой каштановых волос и широкой, заразительной улыбкой, девушка до того напоминала Кэт в таком же возрасте, что в груди заныло от тоски по всему, что он утратил и что мог бы иметь.

– Что с тобой, Себастьян? – негромко спросил Гибсон. – Ты, похоже, не все мне рассказал…

– А? – виконт перевел взгляд на лицо друга и мотнул головой. Вместо того чтобы ответить, он продолжил умозаключения: – Ты, конечно же, понимаешь, что это совершенно не дает нам даже частичного ответа на первоначальный вопрос?

– Какой вопрос?

– Кто убил треклятого епископа?

– И преподобного Малькольма Эрншоу, – напомнил доктор.

– И преподобного Эрншоу, – согласился Девлин.

Друзья уже покидали таверну, когда Себастьян, сунув руку в карман, достал небольшую сложенную бумажку: «Доктор и миссис Дэниел Маккейн, Чейни-Уолк, 11, Челси».

– Что это? – поинтересовался наблюдавший за виконтом Гибсон.

Нахмурившись при виде нацарапанных строк, Девлин с трудом воскресил в памяти неожиданную встречу на Уайтхолл с капелланом Прескотта, который лепетал что-то о пробеле в распорядке дня епископа.

– Это адрес. Имя и адрес семейства из Челси, которое епископ посетил в понедельник перед своей гибелью, – Себастьян мог и ошибаться, однако у него возникло тревожное подозрение, что Маккейном звали доктора, сопровождавшего мисс Джарвис при осмотре Королевского госпиталя.

– Челси? – удивился Гибсон. – Какого рожна было епископу делать в Челси[49]?

– Не знаю. Но завтра с утра первым делом намереваюсь это выяснить.

ГЛАВА 31

ПОНЕДЕЛЬНИК, 13 ИЮЛЯ 1812 ГОДА

Наступившее утро выдалось холодным и хмурым. Густой туман накрыл промокший город, зависая грязными клочьями вокруг дымоходных колпаков. Сэр Генри Лавджой сидел в своем кабинете на Боу-стрит, укутав шею шарфом и развернув на письменном столе объявления о розыске преступников, когда в комнату вошел Девлин.

– Милорд, – вскочил на ноги маленький магистрат. – Прошу, присаживайтесь.

– Нет, благодарю вас, я лишь на минутку, – мотнул головой Себастьян. Вытащив из кармана сложенную бумажку, он положил ее на раскрытую еженедельную "Полицейскую газету"[50]. – Вот название и дата отплытия судна, которое предположительно вышло из Портсмута в феврале 1782 года. Но возможно так же, что это судно отплыло из Лондона где-то в середине декабря 1781 года, направляясь в американские колонии. Хочу попросить, чтоб вы проверили, когда и откуда на самом деле отправился корабль.

– «Альбатрос», – повертел записку в руках Лавджой. – Министерство торговли должно располагать необходимыми сведениями. Могу заглянуть туда сегодня днем. Я так понимаю, это каким-то образом связано со смертью епископа, Малкольма Эрншоу и сэра Нигеля?

Виконт ощутил, как к щекам приливает горячая краска.

– Да, но я был бы признателен за сохранение конфиденциальности любых полученных вами сведений.

– Можете всецело рассчитывать на мою предельную осторожность, – церемонно кивнул магистрат.

– Полагаюсь на вашу щепетильность, – отозвался Девлин, направляясь к двери. – Благодарю вас.

– Не совсем понимаю ваш неотступный интерес к Америке, – задержал друга Лавджой.

Себастьян обернулся:

– А разве вы не находите любопытным то обстоятельство, что события, окружающие смерть обоих братьев Прескоттов, все время возвращаются к колониям?

– Большинство высокопоставленных особ в Лондоне имеют связи с Америкой, – пожал плечами магистрат. – Допускаю, что и у вашего отца были деловые отношения с колониями.

Девлин сморгнул, но промолчал.

– Лично я, – вел дальше сэр Генри, – более значимой полагаю встречу епископа с Джеком Слейдом.

– Однако в ночь исчезновения старшего из Прескоттов Слейд сидел под замком здесь, в Лондоне.

– Это так. И все же у парня мог быть сообщник, который и совершил убийство.

Себастьян покачал головой:

– Если бы я намеревался поквитаться с человеком, которого считал бы виновным в гибели всех своих родных, я бы захотел видеть его смерть. И постарался бы убедиться, что мерзавец точно знает, за что умирает.

Магистрат, вдруг сделавшийся странно напряженным, отвел глаза и прокашлялся:

– Да… ну что ж… возможно. Но вы должны признать, что появление Слейда в жизни Прескотта именно в этот момент настораживает.

– Не стану отрицать, – отозвался виконт.

* * * * *

Полчаса спустя Себастьян в своей гардеробной на Брук-стрит втирал в волосы пепел, когда на пороге возник Том с франтовато подвешенной на перевязи рукой.

– Говорят, ваша милость собирается нынче в Челси, – заметил грум тоном, напряженным от желания казаться безразличным. – Не хотите, чтоб я подал коляску?

– А что это ты поднялся? – нахмурившись, покосился на мальчика Себастьян.

– Доктор Гибсон сказал, что можно.

– Встать с постели и приступить к работе – разные вещи.

– Да если я все время буду валяться без дела, то мне только и останется, что в Бедлам! Ну, пожалуйста, хозяин!

Виконт повязал на шею дешевый черный платок.

– Боюсь, твоим рассудком придется пожертвовать ради высшей цели – в данном случае, ради твоего здоровья.

– Только не говорите, что берете Джайлза.

– Нет, я не беру Джайлза. Я не собираюсь появляться в Челси в собственном экипаже. Найму извозчика.

– Извозчика? Хозяин, нет!

– Извозчика, – повторил Себастьян, похлопывая себя по накладке, намотанной вокруг торса. – Не сомневаюсь, что мистер Бруммель одобрил бы твое отвращение к наемным каретам. Но, с другой стороны, Красавчик хлопнулся бы в обморок, завидев этот пиджак и шейный платок, так что разницы все равно нет. Если кто-нибудь из знакомых меня узнает, моей репутации крышка.

Но Том не улыбнулся, а скорее встревожился.

– А ведь тот гад все время ошивается вокруг дома, будто следит за вами. Я его вчера вечером видел и сегодня приметил. С утра пораньше.

Подойдя к окну, Девлин осторожно приоткрыл шторы:

– Где?

– А счас нету его, – мальчишка принялся ковырять ковер носком ботинка. – Даже если вы наймете экипаж, я мог бы поехать с вами…

– Нет.

– Надо, чтобы кто-нибудь прикрывал вам спину.

– В Челси? – хохотнул виконт.

– Никогда не знаешь…

Девлин сунул кинжал в потайные ножны в сапоге.

– Со мной все будет в порядке.

* * * * *

К вящему неудовольствию отца, Геро Джарвис провела большую часть утра в Лондон-хаусе, просматривая церковные записи. И обнаружила кое-что любопытное, даже очень.

Днем баронская дочь потратила несколько часов, сопровождая мать в походах по модным лавкам и мастерским меховщиков. Загрузившись картонками и стопками свертков из коричневой бумаги, леди Джарвис вернулась на Беркли-сквер уставшая, но счастливая. Поначалу она заявила, что у нее совсем нет аппетита, однако дочери удалось уговорить баронессу выпить чашечку чая и съесть пару пирожных. Затем, когда леди Джарвис прилегла отдохнуть, Геро велела заложить карету и в сопровождении горничной отправилась в Танфилд-Хилл.

ГЛАВА 32

К тому времени, как Себастьян расплатился с извозчиком в Челси в конце улицы Джуз-роу, возле знаменитой пекарни Олд-Бан-хаус[51], снова припустил дождь – негустая, но непрекращающаяся изморось, скапывающая с крыш и журчащая в водостоках. Нырнув под колоннаду, выступавшую на тротуар, Девлин какое-то время постоял, обводя взглядом пустынную промокшую улицу, прежде чем войти в благоухающее нутро булочной.

За прилавком хозяйничала юная и хорошенькая продавщица, с медового цвета волосами и ямочками на щеках. Купив пару булочек, виконт задержался и затеял разговор о нескончаемой слякоти, уличной грязи и высоких ценах на зерно. Щедро отсыпав комплиментов выпечке, славившейся на всю столичную округу, он будто невзначай заметил:

– Я приехал в Челси повидать доктора Маккейна. Дэниела Маккейна, который живет на Чейни-Уолк. Знаете такого?

– А как же, – ответила девушка, задвигая поднос обратно на полку. – Они с супругой частенько заходят сюда по вечерам. Набирают полный кулек булочек, а потом прогуливаются вдоль реки.

– Доктор давно живет в Челси?

– Сколько себя помню, – заявила продавщица, хотя это и не означало «давно», поскольку ей самой вряд ли исполнилось больше пятнадцати лет, и охотно продолжила: – Он хороший человек. И жена его тоже. Всегда накупают много всякого и раздают детишкам арендаторов из коттеджей, что рядом с водокачкой.

Почти сто лет водокачка в Челси снабжала водой Вестминстер и большую часть Вест-Энда. Два мощных паровых насоса, пришедшие на смену старым водяным колесам, закачивали воду из нескольких питаемых рекой прудов в трубы.

– А у этих Маккейнов есть свои ребятишки? – поинтересовался Себастьян, жуя выпечку.

– Ах, – улыбка продавщицы потускнела, – было у них четверо или даже пятеро деток, да только бедные малютки дольше дня-двух и не жили.

Девлин уставился сквозь окно с частым переплетом на дождь, скапывающий с крыши колоннады, на забрызганную грязью лошадиную упряжку, тащившую к реке нагруженный фургон. Подобное стечение событий, интересов и обстоятельств чрезвычайно настораживало. В мыслях виконта забрезжило ужасное предположение.

– А вы никогда не встречали здесь епископа Лондонского?

– Это которого в прошлый вторник порешили? – ахнула девица от внезапной перемены темы разговора и бросила быстрый взгляд по сторонам, словно проверяя, не подслушивает ли кто. В магазине больше никого не было, но продавщица все равно перегнулась над прилавком, доверительно приглушив голос: – Знаете, он заходил к нам в тот понедельник.

– Епископ?

– Именно. За день до того, как его убили.

– А еще раньше его преосвященство тут не бывал?

– Так вот зачем вы здесь, да? – внезапно округлились глаза собеседницы. – Вот почему меня выспрашиваете? Вы… – девушка бросила еще один взгляд по сторонам и даже чуть вздрогнула от возбуждения: – Вы сыщик с Боу-стрит?

– Ш-ш-ш, – приложил палец к губам Девлин. – Никому ни слова.

* * * * *

Чейни-Уолк оказалась мощеной булыжником улочкой с одним рядом смотревших на реку домиков из красного кирпича с белой отделкой. Большинство коттеджей, разнившихся по величине от скромных до зажиточных, можно было отнести к временам королевы Анны. От воды улицу и ряд строений отделяла только низкая каменная набережная, затененная аллеей промокших лип и каштанов.

Виконт постучал молоточком в дверь одиннадцатого номера, предполагая в такое время дня застать дома только хозяйку. Однако, назвавшись юной служанке мистером Саймоном Тейлором, он был тут же препровожден в гостиную, где ожидали как сама миссис Маккейн, так и ее плотный, усатый супруг – тот самый корпулентный доктор, которого Девлин видел менее недели назад с мисс Джарвис в Королевском госпитале.

Себастьян давным-давно уяснил, что вовсе нет необходимости заявлять, что он с Боу-стрит. Все, что требовалось – выглядеть соответствующим образом и сообщать, что расследуешь убийство, а уж большинство людей сами додумывали несуществующую связь.

– Мистер Тейлор, – супруга доктора с подрагивающей улыбкой протянула маленькую белую ладошку. – Чем можем помочь?

Этой миниатюрной, ростом меньше пяти футов женщине, хрупкого сложения, с мягкими русыми волосами и огромными серыми глазами в обрамлении густых и темных ресниц, на вид было около тридцати лет. Полутраурный серый цвет закрытого платья подчеркивал выражение тихой печали на ее лице.

– Благодарю, что согласились встретиться со мной, – отозвался Себастьян, в произношении и манерах которого не осталось и следа от графского сына и аристократического Вест-Энда.

– Мы с вами раньше не встречались, мистер Тейлор? – недоуменно прищурился доктор.

– Вряд ли, – обронил виконт, опускаясь на предложенное хозяйкой место и поправляя полы своего скромного коричневого пиджака. – Прошу прощения за вторжение, но это не отнимет много времени.

– Вы расследуете смерть епископа Прескотта? – спросил Маккейн, присаживаясь напротив.

– Да. Я так понимаю, его преосвященство приезжал к вам в прошлый понедельник?

– Днем, – уточнил доктор.

– Не возражаете, если я поинтересуюсь, зачем?

На миг, пока супруги обменивались взглядами, воцарилось неловкое молчание. Ответила миссис Маккейн.

– Я не против, Дэниел, – вначале тихо сказала она мужу, а уже потом объяснила визитеру: – За восемь лет мы похоронили семерых младенцев. Никто из них не прожил и месяца.

– Простите, – извинился Себастьян. – Обещаю, с этого момента все, что вы сочтете нужным сообщить, будет сохранено в строжайшей тайне.

Женщина кивнула и сглотнула, дернув хрупким горлом.

– Благодарю вас. Понимаете, я всегда хотела… – миссис Маккейн покосилась на супруга и поправилась: – мы всегда очень хотели иметь семью. Но Господь в его безграничной мудрости не позволил нашим собственным деткам выжить. Вот мы и подумали: может, так Он сообщает о своем желании, чтобы мы… – ломкий голос замер.

– Полагаю, епископ Прескотт беседовал с вами об усыновлении?

– Да, это так, – признал доктор. – Обычное дело: молодая аристократка, которая не может оставить ребенка… – он прокашлялся, явно смущенный обсуждением столь деликатной темы. – Ну, вы знаете, как бывает…

Вдали загрохотал гром, порыв ветра ударил дождем по оконному стеклу.

– Ребенок уже родился? – Себастьяну каким-то чудом удалось сохранить тон обыденным и незаинтересованным.

– Ах, нет, – ответила хозяйка, – малютка ожидается в самом конце зимы. Но его мать беспокоится о том, чтобы провести все необходимые приготовления заблаговременно. Да и мы хотим того же.

Девлину не было нужды подсчитывать в уме месяцы, чтобы понять: если в минуты отчаяния в подземелье Сомерсет-хауса они с мисс Джарвис действительно зачали ребенка, тот должен появиться на свет как раз в конце зимы.

Словно издалека, к нему донеслось покашливание доктора:

– Задумка была такая, что миссис Маккейн, когда наступит время, уедет на несколько месяцев к сестре в Бат и вернется уже с младенцем.

Себастьян подхватился на ноги и потянулся за шляпой и перчатками:

– Понимаю. Прошу извинить за вторжение в вашу частную жизнь.

– Не останетесь ли выпить чаю, мистер Тейлор? – вслед за визитером встала и хозяйка дома.

– Что? А-а, нет, спасибо, – виконт сильнее стиснул пальцами шляпу и, поскольку ситуация того требовала, натянуто добавил: – Мои поздравления по случаю грядущего усыновления.

– Но в том-то и дело! – жена доктора выглядела расстроенной до слез. – По правде говоря, мы понятия не имеем, кто та женщина. Предполагалось, что и не узнаем. Епископ Прескотт был единственным связующим звеном. Теперь, когда его не стало… – миссис Маккейн подняла руку и тут же беспомощно уронила.

– Какое несчастье, – посочувствовал Девлин, хотя сама мысль о том, что его дитя мог бы растить этот толстый важничающий доктор, вызывала в Себастьяне возмущение. Его переполняло желание примчаться в Лондон, разыскать мисс Джарвис и силой вытрясти из нее всю правду. – Уверен, в будущем у вас еще появится такая возможность. Благодарю за помощь.

– Я как раз собирался возвращаться в госпиталь, – сообщил Маккейн, выходя за виконтом в прихожую. – Пройдетесь со мной, мистер Тейлор?

– Конечно, – согласился тот, раздражаясь от нетерпения в ожидании, пока доктор экипируется плащом, шляпой, перчатками и зонтом. – Приношу извинения, если расстроил миссис Маккейн.

– Не отрицаю, для супруги это явилось жестоким разочарованием.

– Но, должно быть, вы как врач сталкиваетесь со многими подобными случаями?

Мистер Маккейн вздохнул:

– Разумеется, в отношении большинства докторов так оно и есть. К сожалению, я имею дело со стариками.

Служанка распахнула дверь в непрекращающуюся непогоду, и доктор замолчал, открывая зонтик.

– Шарлотта – миссис Маккейн – так отчаянно хочет ребенка, что была бы безмерно счастлива усыновить подкидыша из приюта, только…

– Только что? – переспросил Девлин, когда они шагнули с низенького крылечка под проливной дождь.

– Ну, скажем так, – Мистер Маккейн повернул в сторону госпиталя, – в свое время я вырастил предостаточно лошадей и собак, чтобы понять, что характер и умственные способности передаются от родителей точно так же, как голубые глаза и русые волосы. Если мне приходится усыновлять ребенка, я хочу знать о его происхождении. Епископ мог поручиться за отца и мать этого младенца. Уверил меня, что оба молоды, здоровы и хороших нравственных качеств. Превосходны во всех отношениях.

Себастьян всмотрелся сквозь дождь туда, где у подножия деревянных ступенек, ведших к вздыбленной ветром реке, разгружал свою поклажу паромщик в дождевике и широкополой шляпе.

– А Прескотт никогда не упоминал о чем-либо, что навело бы вас на мысль о личности матери ребенка – или отца?

Маккейн бросил на спутника удивленный взгляд:

– Вы же не думаете, что неродившийся младенец может иметь отношение к смерти епископа?

– Не вижу, каким образом. Хотя, если честно, не знаю.

– Сожалею, – покачал головой доктор, – но его преосвященство тщательно избегал сообщать нам какие-либо подробности.

– Понимаю.

Спутники уже дошли до двора госпиталя, красные кирпичные стены и белые колонны которого смутно виднелись сквозь дождевую завесу.

– Еще раз благодарю за помощь, – остановился виконт.

– Знаете, – нахмурился Маккейн, вставая рядом, – готов поклясться, что видел вас раньше. Что-то в ваших глазах…

Девлин провел рукавом грубого пиджака по мокрому лицу.

– Согласен, человека с желтыми глазами нечасто встретишь.

– Что да, то да, – кивнул доктор. – Хотя однажды я видел такие – у разбойника. Остановил меня на пустоши Ханслоу-Хит и ограбил, года три назад.

– Надеюсь, вы не считаете, что я могу оказаться тем грабителем?

– Это вряд ли, – рассмеялся собеседник. – На меня напал парень гораздо моложе вас, темноволосый и стройный.

– Я и сам не так давно был темноволосым щуплым юнцом.

– А кто из нас не был? – снова усмехнулся Маккейн. – Удивительно, а ведь я на днях уже думал об этом бандите. Совсем недавно кто-то еще напомнил мне его… – доктор умолк и пожал плечами. – Может, позже придет на ум.

– Может, и придет, – виконт сделал шаг назад, шлепнув ботинками по мутным лужам. – Еще раз благодарю за уделенное мне время.

– Хотелось бы помочь больше. Хороший он был человек, епископ Прескотт.

– Несомненно.

Втянув голову под ливнем, Девлин быстро зашагал в сторону дороги. Но, дойдя до тротуара и оглянувшись, увидел, что доктор Маккейн все еще стоит под портиком восточного крыла с раскрытым зонтом и задумчиво всматривается в дождь.

Из тумана показался наемный экипаж. Костлявая лошадь всхрапнула, а упряжь зазвенела, когда извозчик натянул поводья в ответ на поднятую руку Себастьяна.

– Куда изволите, мистер? – окликнул кучер, крупный, плечистый кокни в широкополой шляпе, низко надвинутой на заросшее бородой лицо.

– Лондон, Брук-стрит.

– Лады, – тронул с места извозчик, когда Девлин вскочил в экипаж и захлопнул дверцу.

Внутри было сыро, солома на полу оказалась грязной, а старые кожаные сиденья – потрескавшимися. Виконт осторожно примостился в уголке, скрестил руки и опустил голову на грудь, прислушиваясь к барабанившему по крыше ветхой кареты дождю, плеску луж под копытами лошади.

Погрузившись в водоворот тревожных раздумий, Себастьян почти не замечал, как подпрыгивает и раскачивается на разъезженной дороге экипаж, как тяжелеет воздух, пованивая горящим углем. Только услышав свист пара и гул машин, он вскинулся и поднял глаза.

Из тумана вынырнули две узкие башни, этажей пяти в высоту, соединенные массивными лесами из деревянных брусьев. Машинные помещения, выстроенные из кирпича, венчали невысокий холм. Можно было различить ряд неясно поблескивающих водоемов и тянувшийся в сторону реки канал. Внезапно Себастьян понял, где оказался: на водокачке в Челси.

Он уже собирался подать сигнал извозчику, как вдруг экипаж резко остановился, и тяжелая ладонь рванула дверцу.

– Добро пожаловать, капитан Девлин, – ухмыльнулся Обадия Слейд, сжимая в руке увесистую дубинку.

ГЛАВА 33

Резко подавшись вперед, Себастьян ухватился за сучковатую деревянную раму ветхой дверцы экипажа и, слетев с потрепанного сидения, выбросил обе ноги в проем.

Вложив в толчок всю силу рывка и собственный вес, виконт ударил сапогами бывшего капрала прямо в грудь. Тот со стоном отшатнулся, дернув бритой головой, и взмахнул мощными руками, пытаясь восстановить равновесие на скользкой грязи.

Ливень барабанил по старой деревянной крыше наемной кареты, плескал по мутной, илистой поверхности водоемов, простиравшихся в тумане. Достав из сапога нож, Себастьян выпрыгнул наружу.

Оказавшись на мокром, заросшем травой берегу, виконт опустил кинжал и полуприсел в позиции уличного бойца. Он слышал гул насосов из соседней водокачки, шипение пара, а еще – тяжелый шлепок приземлившихся на раскисшую дорожку ботинок. Это правивший экипажем возница спрыгнул с козел.

Девлин, шумно и часто дыша, крепче перехватил рукоятку ножа. Теперь один противник спереди и один за спиной. Уловив свист ремня, рассекающего воздух, Себастьян отпрыгнул вбок, но кончик кучерского кнута все же стегнул по виску.

– Ах, ты ж ублюдок чертов, – ругнулся виконт, вытирая жестким рукавом пиджака брызнувшую в глаза теплую влагу.

Извозчик опять хлестнул кнутом. Но Девлин уже метнулся в его сторону и, выбросив вперед левую руку, принял удар на нее. Ремень раскаленной проволокой обвился вокруг запястья, и в этот момент Себастьян с разворота всадил острое лезвие глубоко в грудь противника.

Удивленно распахнув глаза и приоткрыв рот, из которого хлынула кровь, кучер тяжело опустился на колени и повалился лицом в грязь, прежде чем виконт успел вытащить из тела кинжал.

– Никак, ножичек потеряли? – звеняще рассмеялся Обадия. – Что ж вы теперь думаете делать? А, капитан? – и, обнажив в ухмылке зубы, хлопнул по ладони дубинкой.

Вокруг левой кисти Себастьяна по-прежнему был обернут кучерский кнут. Не сводя глаз с костлявого лица противника, Девлин перехватил правой рукой кожаный ремень фута на три ближе к рукояти и быстро дважды обмотал вокруг запястья.

Отхаркнув полный рот слюны, младший Слейд смачно сплюнул в грязь под ноги виконту:

– Когда закончу с вами, родной папашка ваше благородие не признает.

Шагнув вперед, здоровяк замахнулся, целясь Себастьяну в лицо. Тяжелое дерево просвистело в воздухе. Девлин вскинул кнут, туго натянув между кулаками. Дубинка отскочила от сплетенной кожи, от сильной отдачи у виконта задрожали руки, а Обадия потерял равновесие.

Себастьян пинком подбил противнику ногу. Верзила рухнул на землю, инстинктивно выронив оружие, чтобы смягчить ладонями падение. Еще один пинок – и увесистая палка, вращаясь, пробила пелену дождя и плюхнулась в илистый водоем, плескавшийся о заросший травой берег рядом с дорожкой.

– Ах ты, сученыш, – выплюнул Обадия, обхватил виконта за ноги и повалил его, словно заарканенного телка.

С болезненным стоном Себастьян ударился о раскисшую землю. Лягаясь и изворачиваясь, он высвободился из тисков, но Слейд крепко вцепился в пиджак, и противники, прокатившись по травянистому берегу, бултыхнули с невысокого косогора в мутный пруд. Девлин едва успел вдохнуть до того, как холодные волны сомкнулись над его головой.

Нашарив ногами скользкое заиленное дно, виконт рванулся вверх. Он вынырнул, часто хватая ртом воздух,  окидывая затуманенным от воды, грязи и крови взглядом взбаламученную поверхность пруда, дальний край которого подернула туманная дымка, смешивавшаяся с паром от насосов водокачки.

Отерши мокрым рукавом лицо, Девлин услышал, что сзади с разъяренным ревом поднимается из воды Обадия. Прежде чем Себастьян успел повернуться, массивная рука обхватила его за шею и с силой впечатала в грудь, такую же твердую, как коровий бок, свисающий с крюка в лавке Джека Слейда.

Девлин слышал, как шумит в ушах кровь, чувствовал  мощь пережимавшего трахею мясистого предплечья. Он попробовал податься вперед – не удалось. Из последних сил Себастьян навалился спиной и ощутил, что противник теряет устойчивость, выпуская из-под ног предательски скользкое дно.

Борцы ушли под воду, разъединившись от силы толчка. Девлин вынырнул первым и, пошатываясь, направился к берегу. Он выбрался из пруда уже по пояс, когда на поверхности, отплевываясь, появился Слейд. Резко развернувшись, Себастьян налетел на врага. Схватив бывшего капрала за грудки, виконт толкнул его назад и вниз, наблюдая с мрачным удовлетворением, как мутные волны смыкаются над крупным лицом с широко открытыми испуганными глазами.

Откуда-то донесся крик, звуки шлепающих сквозь ливень по грязи мужских шагов. Крепче вцепившись в одежду Обадии, Себастьян удерживал голову недруга под холодной, взбаламученной водой.

– Отпусти его!

Грубые ладони стиснули плечи виконта, вынуждая того ослабить хватку. Рыжебородый мужчина со съехавшим набекрень шейным платком придвинул лицо в поле зрение Девлина:

– Какого черта ты делаешь? Ты же его утопишь!

Себастьян почувствовал, как Обадия выскальзывает из рук. Он хотел нырнуть, но еще двое подоспевших мужчин схватили его и потащили назад на берег, где в грязи возле кареты вытянулось безжизненное тело извозчика.

Шум льющего с небес дождя смешивался с монотонным грохотом паровых машин. Вырвавшись из крепких рук, Девлин оглянулся на пруд. Над застывшим, пустынным водоемом клубился молочный туман.

Обадия Слейд исчез.

* * * * *

– Экипаж принадлежит человеку по имени Майлз Бакли, – сообщил сэр Генри Лавджой. Магистрат стоял на пороге гардеробной виконта, наблюдая, как морщится Себастьян, пока Калхоун заклеивает ему кусочком пластыря ссадину над глазом. – Эдакий кривоногий коротышка из Ливерпуля лет шестидесяти.

– И что он рассказывает? – поинтересовался Девлин, поднимаясь.

Виконт уже переоделся в черные панталоны до колен, черные шелковые чулки и белый атласный жилет. За окном наконец-то распогодилось, из-под тяжелых туч проглянуло клонившееся к закату солнце.

– Почти ничего. Его нашли без сознания, по-видимому, от удара по голове, в закоулке позади гостиницы «Белая лошадь» на Черч-стрит.

– Мистер Бакли поправится? – потянулся Девлин за белоснежным галстуком.

– О, да. Небольшая вмятина на черепе, только и всего. Крепкий старый хрыч.

Себастьян фыркнул и задрал подбородок, расправляя складки.

– Думаю, злоумышленники последовали за вами в Челси, там разжились экипажем у мистера Бакли, выведя хозяина из строя, проследили, когда вы ушли от Маккейнов, и дождались, пока вы надумаете возвращаться в Лондон.

– А я попался в ловушку, как настоящий простофиля.

– Ну, не совсем, – кашлянул Лавджой. – Тип, который правил экипажем, больше не станет подкарауливать честных жителей: вы убили его.

– Вот и хорошо.

– Коронерское расследование, конечно же, будет проведено, однако нет никаких сомнений, что эту смерть признают обычным случаем самозащиты. Мы послали местных констеблей обыскать водоемы насосной станции и берег реки, но, похоже, мистеру Обадии Слейду удалось улизнуть.

– Он вернется, – обронил Себастьян, доставая сюртук.

Сэр Генри снова прокашлялся:

– Этого я и опасаюсь.

* * * * *

Вечером виконт отправился по местам скоплений и увеселений представителей высшего света. Целеустремленно передвигаясь от театров Ковент-Гардена по сияющим бальным залам и гостиным Мэйфера, он рыскал взглядом среди толп мужчин в черном шелке и белоснежном льне, женщин в сверкающих бриллиантах и переливающихся вечерних платьях, соблазнительно открывающих обнаженные плечи. Но ту, которую искал, найти не мог.

Прищурившись от яркого света сотен свечей, Себастьян стоял в убранном цветами зале особняка герцога Ислинга на Кавендиш-сквер, когда услышал знакомый женский голос:

– Святые небеса, Девлин, это действительно ты. Баярд божился, что видел тебя, но я понадеялась, что мальчик просто перебрал пунша.

Обернувшись, Себастьян наткнулся на ледяной взгляд голубых глаз старшей сестры:

– Здравствуй, Аманда.

Леди Аманда Уилкокс была высокой, стройной и светловолосой, как их мать, но лицом настолько походила на графа Гендона, что никогда не выглядела хорошенькой, даже в юности. Сестра была двенадцатью годами старше Себастьяна, не так давно ей минуло сорок. Аманда даже в их бытность детьми не утруждала себя скрывать острейшую неприязнь к младшему из братьев. Сейчас, видя, как кривятся ее губы, как презрительно подрагивают ноздри, Себастьян задавался вопросом: «Может, сестра всегда знала – или, по меньшей мере, подозревала – неприглядную тайну его рождения?»

– Слышала, ты опять взялся за свое, – леди Уилкокс отвернулась, окидывая взглядом толпу на площадке для танцев. Выносить вид брата она могла лишь непродолжительное время. – Копаешься в омерзительных убийствах, как презренная ищейка с Боу-стрит.

Проследив за взглядом сестры, виконт заметил Стефани Уилкокс, свою племянницу,

Восемнадцатилетняя Стефани, завершавшая свой первый лондонский сезон, имела все, чего никогда не хватало Аманде: изящество, обаятельность, умопомрачительную красоту… и такое сходство с давно пропавшей матерью Себастьяна, Софией, что при одном взгляде на племянницу у Девлина сдавливало грудь.

В начале сезона поговаривали о браке между юной мисс Уилкокс и Смоллбоуном. Но до сих пор никакого объявления о помолвке не предвиделось, и обеспокоенность Аманды возрастала.

– В чем дело, сестрица? – негромко поинтересовался Себастьян. – Боишься, что я каким-то образом испорчу шансы племянницы прибрать к рукам выгодного женишка?

Он с удовлетворением заметил проступивший на щеках собеседницы сердитый румянец.

– Не будь вульгарным, – отрезала она – Хотя вряд ли тебе удастся.

– Да? Это почему же?

Губы сестры сжались в тонкую линию. Вместо ответа Аманда просто повернулась и ушла, оставив Себастьяна смотреть вслед и гадать, что же именно ей известно и откуда.

– Любопытное проявление сестринских чувств, – заметила подошедшая мисс Джарвис. – Или отсутствия таковых.

Баронская дочь была одета в сногсшибательное атласное платье сапфирного цвета, отделанное бархатными лентами. В открытом взгляде серых глаз сквозила легкая усмешка.

– Определенно «отсутствия таковых», – сухо проронил виконт.

В этот миг звучным аккордом закончился контрданс, выплеснув на собеседников волну раскрасневшихся и потных танцоров.

– Сюда, – подхватив мисс Джарвис под локоток, Себастьян увлек ее в сторону от толчеи.

– А я думала, вы взяли себе за правило избегать таких сборищ, – сказала Геро, мягко высвобождая руку.

– По правде говоря, я искал вас.

– В таком случае, вам посчастливилось. Я здесь только потому, что хотела найти лорда Квиллиана. Герцогиня Ислинг – его сестра. Вы не знали?

– Не знал, – проворчал Себастьян, который в вопросах запутанных родственных связей между сливками лондонского общества всецело полагался на тетушку Генриетту. – И зачем же, мисс Джарвис, вам понадобился барон?

– Вам никогда не казалось странным то обстоятельство, что преподобный Эрншоу решил снести покойницкую при церкви Святой Маргариты и обнаружил труп сэра Нигеля именно сейчас?

– Нет, – признался виконт. – Однако вы правы. То, что все это произошло как раз, когда Френсиса Прескотта намеревались избрать архиепископом Кентерберийским и когда он готовился подать в парламент законопроект об отмене рабства – действительно поразительное совпадение.

– Вы как-то сказали, что не верите в совпадения, если дело касается убийства.

– Да?

– Да. Поэтому сегодня днем я решила съездить в Танфилд-Хилл, чтобы лично выразить  соболезнования миссис Эрншоу в связи с горестной утратой.

– Правда? – уставился на баронскую дочь Себастьян. – И она поверила в вашу искренность?

– Поверила. Знаете, не вы один способны к лицедейству.

– Простите?

– Вы прекрасно понимаете, о чем я, мистер Тейлор. Вдова священника оказалась, несомненно, расстроенной, но не безутешной. Мне не составило большого труда завести с ней разговор о строительных работах в церкви.

– И?..

– Миссис Эрншоу сообщила, что преподобный отец уже не один год желал обновить храм, но этому препятствовала нехватка средств – и отсутствие содействия со стороны самого епископа.

– Любопытно. Хотя вовсе не предосудительно.

– Да, но послушайте дальше. По утверждению вдовы, отец Эрншоу места себе не находил, поскольку ему удалось заручиться поддержкой стороннего частного жертвователя. После мучительной борьбы с собственной совестью священник решил начать строительные работы, не ставя в известность Лондон-хаус.

– Позвольте, угадаю – доброхотом выступил лорд Квиллиан?

– Вы знали? – вытянулось лицо собеседницы.

– Нет, но это очевидный вывод, учитывая, что вы его разыскиваете.

Виконт пристально смотрел на густые темные ресницы, изящную линию длинной шеи и белизну обнаженных плеч.

– Скажите, мисс Джарвис, почему вам есть дело до смерти епископа?

– Я уже объясняла, – отвела глаза Геро. – Он был моим другом.

– Вы уверены, что только поэтому?

– А какие могут быть еще причины? – вежливо усмехнулась баронская дочь.

– Мне думается, этот вопрос может прояснить занятная беседа, состоявшейся у меня сегодня днем с мистером Дэниелом Маккейном и его супругой.

Девлин с удовлетворением отметил, как побледнела собеседница, хотя почти тут же совладала с собой. Похоже, мисс Джарвис и впрямь искусна в лицедействе. Приподняв бровь с выражением, копирующим вельможного отца, она небрежно переспросила:

– Доктором Маккейном? Вы имеете в виду врача из Королевского госпиталя? Чем же, скажите на милость, он вас заинтересовал?

– Я выяснил, что епископ Прескотт навещал семью доктора накануне своей гибели. – Себастьян умолк, наблюдая за реакцией собеседницы. – Вы не знали?

– Нет, – спокойно ответила Геро. – Хотя не удивлена, ведь именно его преосвященство привлек мое внимание к ужасающему положению дел в госпитале и познакомил меня с мистером Маккейном.

– Неужели? Это интересно. Поскольку, похоже, добрейший епископ ездил в прошлый понедельник в Челси совершенно по иному поводу.

– О? – улыбка собеседницы выразила вежливое недоумение, но в глазах блеснуло что-то, похожее на страх. – И по какому же, милорд?

Удерживая ее взгляд, Себастьян понизил голос:

– Думаю, вы знаете, мисс Джарвис.

ГЛАВА 34

Геро застыла, приоткрыв губы в быстром, успокаивающем вдохе. Но поразительное хладнокровие ей не изменило.

– Ума не приложу, о чем вы, милорд Девлин.

– Может, продолжим нашу беседу в каком-нибудь менее людном месте? – предложил Себастьян. – Позволите сопроводить вас к ужину?

– Не думаю, – мисс Джарвис многозначительно повела вокруг взглядом. – Кажется, мы и так привлекаем к себе излишнее внимание. Будет лучше, если вы пригласите меня на танец.

– На танец? – переспросил виконт с выражением, средним между удивлением и ужасом.

– Да, а что? – Геро наградила собеседника ледяной улыбкой и подала руку. – Благодарю вас, милорд.

Ему ничего не оставалось, как только провести даму на площадку, где танцующие уже выстраивались в две длинные линии.

Они встали лицом друг к другу на расстоянии примерно шести футов: Себастьян – в ряду джентльменов, Геро – среди дам.

– Знаете, ваше предположение совершенно ошибочно, – обронила мисс Джарвис.

Небольшой оркестр начал играть. Нежная мелодия скрипки еле пробивалась сквозь гул голосов, наполнявший бальный зал. Джентльмены поклонились. Дамы присели в изящном реверансе. Виконту пришлось дожидаться, пока наступит черед их пары сойтись по центру, чтобы шепнуть:

– Вряд ли танцевальная площадка является подходящим местом для такого разговора.

Улыбка Геро стала шире:

– Учитывая обстоятельства, полагаю обстановку вполне соответствующей.

Покружившись спиной друг к другу, танцоры после подскока развернулись против часовой стрелки.

– Вы же понимаете, здесь я не могу выражаться свободно, – буркнул Себастьян.

– Неужели? – Геро, отдаляясь, через плечо одарила партнера ехидной усмешкой. – А что бы вы сказали, милорд, если бы могли?

Повинуясь рисунку танца, Девлин был вынужден отойти. Толстяк в рубашке с высоченным воротником неодобрительно шикнул на виконта, подавая знак, что поворачивать следовало направо, а не налево. Себастьян мог только сверлить мисс Джарвис взглядом на расстоянии, пока танец снова не свел их.

– Вы говорили, что последствий не выявилось.

Геро отступила вправо, приподнимаясь и опускаясь в изящном глиссе[52].

– Говорила.

Два скользящих шага – и виконт оказался позади партнерши.

– Хотите убедить меня, что вовсе не ваше… – он запнулся, подбирая слово, – положение явилось предметом встречи епископа с Маккейнами?

Танцоры вновь сошлись, соприкасаясь правыми плечами.

– Мое «положение»? – Геро подняла брови в притворном недоумении. – О чем вы, милорд?

– Не стройте из себя дурочку, мисс Джарвис. Я отлично знаю, что вы вовсе не такая.

Сделав оборот в элегантном прыжке, баронская дочь уперлась мыском в пол.

– Разве тогда вы не должны знать, что не следует заводить со мной подобную беседу в столь неподходящем месте?

Толстый идиот с высоким воротничком снова зашипел на Себастьяна, и тому пришлось, скрежетнув зубами, продолжить движение.

– Не собираетесь кататься в Гайд-парке завтра утром?

– Пожалуй, нет, – ускользнула в повороте партнерша.

– В таком случае, когда мы сможем продолжить наш разговор?

– Не вижу смысла когда-либо его продолжать, – мисс Джарвис грациозно пригнулась, уходя в сторону. – Ваше предположение – если я правильно вас поняла – ошибочно.

Себастьяну пришлось снова ждать сближения, чтобы проворчать:

– А вы бы признались, окажись оно верным?

Геро обернулась, описав носком туфельки круг:

– Разумеется, нет.

Музыка стихла, и мисс Джарвис присела в глубоком реверансе вместе с остальными дамами.

– Доброго вечера, милорд, – обронила она, оставляя виконта на краю танцевальной площадки – недовольного, раздосадованного и глубоко обеспокоенного.

* * * * *

Когда Себастьян наткнулся на лорда Квиллиана, тот как раз прощался с компанией приятелей в зале клуба «Брукс», известной под названием «Иерусалимская палата»[53].

– Лорд Девлин, – поприветствовал виконта престарелый денди, выглядевший ослепительно в шелковом вечернем плаще и складной треуголке. – Если вы надумали присоединиться к облапошиванию бедного раскаявшегося грешника, то опоздали. Я решил на сегодня остановиться, пока еще не прозакладывал свои поместья.

Спутники барона разразились хором беззлобных грубоватых подшучиваний.

– Неудачный вечер за картами? – предположил виконт.

– Я бы сказал, не настолько удачный, чтобы хотелось продолжать. Этот ужасный дождь наконец-то прекратился, не так ли? – Квиллиан недоверчиво прищурился на ночное небо.

– Похоже, что так.

– Вот и славно. Прогуляетесь со мной, милорд?

– Неужели вы внезапно ощутили неодолимую тягу к моему обществу? – поинтересовался Себастьян, когда они вышли из клуба.

Барон помахивал своей эбеновой тросточкой, держа ее двумя пальцами.

– Не совсем. Однако мне любопытно узнать, как продвигается расследование убийства епископа Прескотта.

– Вот как? А почему вас интересует это дело?

– Я прекрасно понимаю, что попал в число подозреваемых, – фыркнул лорд Квиллиан. – И надеюсь услышать, что вы нацелили свое дознание на кого-нибудь другого.

– По правде говоря, наоборот.

Ладонь собеседника крепче сжала серебряный набалдашник застывшей на полувзмахе трости.

– И что сие означает?

– Что я выяснил личность таинственного жертвователя, финансировавшего строительные работы преподобного Эрншоу в церкви Святой Маргариты.

– Ах, это, – изящно описав полукруг, тросточка снова принялась покачиваться взад-вперед.

– Да, это.

Спутники некоторое время шли молча. Шаги отдавали гулким эхом по мокрой и темной улице.

– Возникает вопрос: с какой целью? – заговорил виконт.

– Кажется, действительно возникает.

Себастьян издал негромкий смешок:

– Думаю, вы знали, что сэра Нигеля закололи в церковной крипте и оставили гнить там на все эти годы.

– Знал? Не совсем так. Но у меня и впрямь имелась определенная теория.

– Вы считали, что Френсис Прескотт убил собственного брата из-за наследства? Наследства, которое он потерял после рождения племянника?

– По-моему, этот вывод возникает сам собой, – покосился на собеседника барон. – Вы не согласны?

– Если честно, не знаю.

Квиллиан хмыкнул и продолжил путь.

– Чего вы надеялись добиться? – поинтересовался Девлин.

– Полагаю, расчет очевиден. Если я прав, и гниющий труп сэра Нигеля действительно обнаружится в крипте, тогда подозрение неизбежно падет в первую очередь на священника, ответственного за решение замуровать склеп.

– На Френсиса Прескотта.

– Именно, – согласился спутник.

– И каков же был замысел? Вынудить епископа защищаться от неизбежных обвинений в братоубийстве, дабы не оставалось времени на проталкивание в парламенте законопроекта об отмене рабства?

– Что-то вроде этого.

– Не слишком ли ненадежная комбинация?

Лицо престарелого франта растянулось в скупой улыбке:

– Я ведь игрок.

– Верно, – кивнул виконт. – Только напрашивается соображение, что риск потерпеть неудачу был бы гораздо меньше, знай вы доподлинно, где лежит труп баронета.

– Не вижу, откуда я мог бы это узнать. Если только вы не предполагаете, что я собственноручно умертвил сэра Нигеля и бросил тело в крипте, – состроил гримасу вельможа. – Многообещающая версия, тут я с вами согласен.

Барон прошел несколько шагов и добавил:

– Загвоздка в том, что у меня не имелось причин убивать старшего Прескотта. Мы были едва знакомы. Чрезвычайно, знаете ли, дурного тона был субъект.

– Разве вы оба не состояли в «Клубе адского пламени»?

– Милейший лорд Девлин, – сузились глаза подтоптанного франта, – этот клуб вовсе не являлся закрытым. В нем насчитывались сотни членов.

– Но не в узком кругу избранных. Как они назывались?

– «Апостолы», – ответил Квиллиан и добавил, вздохнув: – Сколь ни огорчительно это признавать, но лично я никогда не входил в этот избранный круг. В то время я был всего лишь бедным вторым сыном, пару лет как закончил Оксфорд и пытался пробить себе дорогу в жизни.

– Правда? И чем же именно вы занимались?

Барон остановился возле парочки скучавших у паланкина носильщиков, которые при виде клиента тут же вскочили, хватаясь за жерди.

– О, то тем, то сем, – неопределенно взмахнул денди кистью, затянутой в белоснежную перчатку. – А теперь, боюсь, я переоценил свои возможности переносить ночной воздух. Доброго вам вечера, милорд, – и, зажав в кулаке трость, проворно забрался на сидение.

Налетевший прохладный ветер взметнул фалды Себастьянового фрака и обдал виконта запахами города: острым духом мокрой мостовой и разогревшихся масляных фонарей, к которому подмешивалось слабое, но вездесущее зловоние нечистот.

Девлин с минуту постоял, наблюдая, как носильщики поднимают паланкин и трусцой удаляются. А затем повернул в сторону Брук-стрит, и его одинокие шаги отдавались громким эхом в ночной тиши.

* * * * *

ВТОРНИК, 14 ИЮЛЯ 1812 ГОДА

На следующее утро Геро сидела в библиотеке, окруженная грудами книг и бумаг, когда в комнату вошел отец.

– Милостивый Боже… Опять за свое? – подняв переплетенную копию официальных сообщений, барон нахмурился: – Что это?

Дочь отложила перо:

– Я составляю список людей, которые тридцать лет назад служили в министерстве иностранных дел либо состояли в свите короля.

– Ищешь «Алкивиада»? – довольно прищурился лорд Джарвис.

– Да.

– Думаешь, это он порешил твоего епископа и его братца?

– Считаю такое возможным.

– Правда? А я вот считаю, что изменник мертв.

– Поскольку вам не удалось его выявить?

– Именно.

– В таком случае, почему, по-вашему, Френсиса Прескотта убили в том же склепе, что и сэра Нигеля?

– Возможно, у кого-то своеобразное чувство юмора.

– Не вижу в этом ничего смешного, – возмутилась Геро.

– Знаю-знаю, – помрачнел барон. – Это меня и тревожит.

* * * * *

Себастьян просматривал отчет управляющего имением, когда услышал вежливый стук в парадную дверь. Стоял теплый ясный день, и виконт распахнул окна для летнего ветерка и аромата свежевыпеченного хлеба из соседней лавочки. Из холла донеслись приглушенные голоса, и минуту спустя Морей провел к хозяину Лавджоя.

– Сэр Генри, – поднялся с места виконт, – какая приятная неожиданность. Пожалуйста, присаживайтесь.

Крепко сжимая обеими руками круглую шляпу, маленький магистрат церемонно поклонился и кашлянул:

– Благодарю вас, но я не могу задерживаться.

Девлин смотрел, как сэр Генри лезет во внутренний карман и достает пачку ветхих, пожелтевших бумаг. По мрачному виду магистрата Себастьян понял, что его миру суждено сейчас необратимо измениться.

– Вчера я заглянул в министерство торговли, – сообщил Лавджой. – Никакой «Альбатрос» не отплывал из Портсмута ни в январе, ни в феврале 1872 года. Однако судно с таким названием отправилось из Лондона двадцатого декабря 1871 года. Пунктом назначения указан Нью-Йорк.

Магистрат положил пакет на край письменного стола. Взгляды друзей встретились, и сэр Генри первым отвел глаза.

Залегло тягостное молчание. Девлин поднял и развернул потрескивавшую от давности бумагу. Быстрого взгляда на столбик имен оказалось достаточно.

Лорд Чарльз Джарвис. Сэр Нигель Прескотт. Алистер Сен-Сир, граф Гендон.

Себастьян глянул на магистрата:

– Это же оригинал списка пассажиров.

– Да, – снова кашлянул сэр Генри. – Должно быть, совершенно случайно прихватил его с собой. Надеюсь, я могу для пущей сохранности оставить бумаги у вас?

Стиснув зубы, виконт кивнул. Он ни минуты не сомневался, что Лавджой сразу же понял всю значимость своего открытия. Прошло пару мгновений, прежде чем Себастьян сумел произнести:

– Спасибо.

– Милорд, – магистрат опять отвесил один из своих неуклюжих поклонов и повернулся к выходу.

В дверях он оглянулся, словно намереваясь что-то сказать. Затем, должно быть, передумал, лишь нахлобучил шляпу на лысую макушку и ушел.

ГЛАВА 35

В воспоминаниях Себастьяна мать всегда смеялась. Красивейшая женщина, с шелковистыми золотыми волосами и сияющими зелеными глазами, она отплыла на морскую прогулку в один из ясных летних дней, когда Девлину исполнилось одиннадцать. Графиня, как обычно, поцеловала сына на прощание и легонько сжала в объятьях. Когда прогулочное судно материных знакомых отходило от причала, Себастьян стоял и, улыбаясь, смотрел, как играют солнечные лучи на необычном серебряном ожерелье с голубым камнем, которое часто надевала леди София.

Больше он никогда ее не видел.

«Утонула», – сказали ему. Но мальчик не поверил. День за днем он пробирался на скалы к югу от городка и вглядывался в пенистые волны пролива, не сводя глаз, ожидая, что мать вернется. И только через семнадцать лет узнал, что был прав. София, графиня Гендон, не погибла в море. Она просто уплыла, оставив мужа, вышедшую замуж дочь, могилки двоих сыновей… и Себастьяна.

Семнадцать лет Девлин прожил с ложью о смерти матери. Сейчас он спрашивал себя: «Неужели обман нескончаем? Сколько же неправды может искажать самые основы жизни?»

После ухода Лавджоя виконт немного постоял, вертя в руках список пассажиров «Альбатроса». Затем налил себе выпить и даже поднес к губам. Но вместо того, чтобы сделать глоток, повернулся и швырнул стакан в незажженный камин. Осколки хрусталя и крепкое бренди брызнули яростным взрывом.

А потом отправился на поиски мужа своей матери.

* * * * *

Он нашел канцлера казначейства в его рабочем кабинете на Даунинг-стрит. Граф стоял у книжного шкафа с фолиантом в руках, наклонив голову, словно выискивая что-то в тексте.

– Надо поговорить, – заявил Себастьян.

Гендон вскинулся, раздраженно выпятив челюсть.

– Девлин, в самом деле, если ты…

Список пассажиров «Альбатроса» взмыл вверх и негромко хлопнулся на раскрытые страницы в руках у графа.

– Сию же минуту.

Отложив в сторону книгу, Алистер Сен-Сир развернул потрескивавшие от старости бумаги, какое-то мгновение изучал их, а затем утратившей твердость рукой осторожно сложил обратно.

– Захвачу шляпу, – обронил он и отвернулся.

Себастьян еле дождался, пока они окажутся на дальних тропинках Прайви-гарден[54], чтобы взорваться вопросом:

– Зачем? Почему вы это сделали?

Девлин боялся, что граф намерен упорствовать. Но даже такой упрямец, как Гендон, должен был понять, что время отрицаний прошло. Вельможа шагал, сцепив руки за спиной и низко опустив голову. Он внезапно показался Себастьяну сильно постаревшим и очень, очень уставшим.

– Имеешь в виду, почему не отрекся от тебя при рождении? Ты это хотел спросить?

– Да.

– И не объявил себя на весь мир рогоносцем? Черта с два! – граф прищурился на раскидистые кроны росших вдоль аллеи ясеней, трепетавших бледно-зеленой листвой на лазурном фоне ясного неба. – Не отрицаю, я был в ярости. А какой бы мужчина не рассвирепел? Однако согласился растить тебя, как своего ребенка. У меня уже имелось двое крепких, здоровых сыновей. Никто и предположить не мог, что до тебя дойдет очередь наследования.

«Никто и предположить не мог»…

– А мой настоящий отец? Кто он?

– Не знаю.

Себастьян, пытливо вглядываясь в привычный грубоватый профиль, гадал про себя, не ложь ли это. Не очередное ли вранье, нагроможденное поверх многих других?

– А как насчет Аманды? Она знает?

– Возможно, – Гендон бросил на собеседника быстрый взгляд. – Не могу сказать. Мы никогда с ней об этом не заговаривали. Хотя я всегда подозревал, что Аманде было известно о делах вашей матери гораздо больше, чем пристало девочке ее возраста.

– Но ведь она знает, что я не ваш сын?

– Да.

– Выходит, вы вдвоем… Вы оба знали, что мы с Кэт – не брат и сестра, и все же позволили нам считать… – задохнувшись, Девлин не смог договорить. – Во имя Всевышнего, как вы могли?!

Крупная рука графа ударила по воздуху, на лице застыла маска непреклонной решимости.

– Двадцать девять лет я скрывал от тебя правду. Неужели ты всерьез ожидаешь, что я так бы в одночасье все и выложил? Чтобы мой наследник разрушил свою будущность, заключив губительный брак с актриской?

– Господи, это же нелепо! – Себастьян откинул голову, спугнувши резким смехом гулявшего рядом голубя. Вскрикнув и захлопав крыльями, птица взметнулась ввысь. – Ведь Кэт – ваша родная дочь, а я… Я – всего лишь Бог знает чей незаконнорожденный сын. Если поразмыслить, вам был прямой интерес поощрить наш союз. В этом случае мои дети действительно были бы вашими внуками – только не через меня, а через Кэт.

– В глазах общества и закона ты – мой сын. Я признал тебя таковым почти тридцать лет назад. Pater est, quem nuptiae demonstrant[55]. Ничего не изменилось.

– Вот тут вы ошибаетесь, – возразил Себастьян, останавливаясь так резко, что усыпанная ракушками  дорожка захрустела под сапогами. – Все изменилось. Абсолютно все.

И, повернувшись, нырнул в гущу деревьев.

* * * * *

Девлин сидел на одной из скамей с высокой спинкой, которыми был заставлен круглый неф Темпла[56], и, полуприкрыв веки, рассматривал на мощеном полу мраморное изваяние одетого в кольчугу средневекового рыцаря. Когда-то, когда Себастьяну было двадцать один, а Кэт шестнадцать, они пришли сюда, в старинную церковь тамплиеров и поклялись друг другу в вечной любви.

Он услышал скрип тихонько открывшейся и закрывшейся двери, уловил приближающиеся легкие шаги, вдохнул знакомый сладостный аромат, когда Кэт скользнула рядышком на скамью.

– Как ты узнала, где меня найти?

Мягкая улыбка коснулась губ актрисы.

– Должна признаться, это далеко не первое место, где я искала.

Желание стиснуть ее в объятьях было столь велико, что пришлось вцепиться руками в спинку передней скамьи.

– Ты говорила с Гендоном?

– Граф приезжал ко мне, – нежная ладонь легла на его пальцы. – Мне так жаль, Себастьян.

Девлин откинул голову, уставившись в побеленный потолок.

– Не стану отрицать, это ошарашивает, и сильно: узнать, что ты вовсе не тот, кем себя считал, но…

– О, нет, – пододвинувшись, Кэт взяла его руку в свои. – Ты по-прежнему тот, кем был всю жизнь: Себастьян Сен-Сир, виконт Девлин. И однажды станешь графом Гендоном.

– Не думаю, – ровно ответил он.

– Что ты хочешь сказать? Ты же не… О Боже, Себастьян… Ты ведь не уедешь?

– Я размышлял об этом.

– Ты не можешь так поступить с Гендоном.

Себастьян перевел взгляд на лицо собеседницы:

– Да неужели?

– Он любит тебя…

Девлин пренебрежительно отмахнулся свободной рукой.

– Любит, – упорствовала Кэт, – и ты знаешь, что это правда. Не думаю, что граф хотел полюбить чужого ребенка. Но многие ли из нас властны над своими чувствами?

Себастьян молча смотрел на нее, и актриса повторила:

– Ты знаешь, что это правда. За минувшие восемнадцать лет Гендон в любой момент мог все открыть. Он не сделал этого ради твоего же блага, понимая, как это отразится на тебе.

– Как это отразится на мне? – эхом отозвался Себастьян. – А как его вранье отразилось на мне – на нас с тобой?! Признайся граф десять месяцев назад, ты бы никогда не вышла замуж за Йейтса, а я бы никогда… – он запнулся.

Увещевательница недоуменно свела брови и тряхнула головой:

– Никогда что?

Высвободив руку, Девлин коснулся лица Кэт, провел кончиками пальцев по влажной коже. Он даже не осознавал, что она плачет и беззвучные слезы сбегают по щекам одна за другой.

Себастьяну хотелось сказать: «Уедем со мной. Я люблю тебя, ты нужна мне, как никогда прежде. Уедем в другую страну, туда, где нас не будет сковывать прошлое, где мы оба сможем быть, кем захотим». Если бы не…

Если бы девять месяцев назад актриса не дала обеты Расселу Йейтсу – обеты, которые невозможно вернуть обратно, лишь бы только заполучить свое счастье. А у него самого имеются обязательства перед Геро Джарвис и ребенком, зачатым в минуты страха перед надвигавшейся гибелью под заброшенными садами Сомерсет-хауса.

Девлин снова ощутил переворачивающий внутренности прилив отчаяния и гнева.

– Я никогда его не прощу. Никогда.

– Но ты должен, Себастьян, – Кэт поднесла его ладонь к своему лицу и прижалась губами. – Не ради Гендона, а ради себя самого.

Девлин привлек женщину ближе. Его шея стала мокрой от ее слез, пальцы запутались в таком родном водопаде темных волос.

– Не могу, – шепнул он. – Не могу…

ГЛАВА 36

СРЕДА, 15 ИЮЛЯ 1812 ГОДА

– Милорд…

Себастьян услышал тихий оклик Жюля Калхоуна, однако проигнорировал его.

Голос сделался громче и настойчивей:

– Мило-о-орд…

Девлин приоткрыл один глаз, глянул на свежевыбритое, жизнерадостное лицо камердинера и снова смежил веки.

– Если тебе дорога жизнь, – тихонько проскрежетал он, – ты немедленно уйдешь.

– Я, конечно, могу так поступить, – имел наглость расхохотаться слуга. – Только подозреваю, что леди сама тогда поднимется наверх и вытащит вас из постели.

Открыв оба глаза, виконт застонал при виде бешено завертевшегося над кроватью балдахина.

– Леди? Что еще за леди?

– Та, которая пришла к вам и сейчас сидит в гостиной. И не спрашивайте у меня ее имя, – добавил Калхоун, когда хозяин открыл рот, намереваясь задать вопрос, – потому что дама отказалась назваться. И на ней вуаль. Причем густая. Все, что я могу сказать о гостье: молодая, русоволосая, высокая. Очень высокая. И с очень повелительными повадками.

– Черт подери, – охнул Себастьян, без труда узнавая в описании лишавшую его спокойствия дочь лорда Джарвиса.

– Вот, – камердинер втиснул в руки Девлина кружку с горячей и дурно пахнущей жидкостью, – выпейте.

– Опять твое гнусное пойло?

– Молочный чертополох, милорд. Очищает печень от воздействия яда.

– Какого яда?

– Бренди, милорд.

– Ах, от этого, – протянул Себастьян и одним напряженным усилием одолел мерзкое варево.

* * * * *

Высокая молодая дама в элегантном прогулочном платье синевато-серого цвета и спенсере[57] в тон сидела в плетеном кресле у окна гостиной. К тому времени, как Себастьян смог показаться гостье на глаза, она находилась здесь уже долгонько и даже воспользовалась возможностью почитать забытую хозяином книгу.

– «Плакальщицы», – подняла томик Геро, когда Девлин зашел в комнату. – Странный выбор.

– Епископ Прескотт читал это произведение незадолго до смерти. Я решил, что и мне стоит освежить его в памяти, – виконт прошел к присланному Мореем в гостиную подносу. – А что, мисс Джарвис, вы ни в грош не ставите правила пристойности?

Для молодой аристократки посещать дом неженатого джентльмена считалось верхом неприличия.

– Ничего подобного, – немного раздраженно возразила гостья. – Я взяла свою горничную. Она дожидается в холле.

– Я заметил. А еще эта вуаль. И, полагаю, вы приехали на извозчике.

– Естественно.

– Естественно, – потянулся к столику Девлин. – Чаю?

– Да, будьте так любезны, – Геро откинула вуаль и, взглянув виконту в лицо, прищурилась:

– Судя по вашему виду,  чай и вам не помешает.

– Благодарю за заботу, – сухо проронил Себастьян, наливая сливки, прежде чем добавить заварку. – Полагаю, вы явились для продолжения нашей недавней беседы?

Он протянул баронской дочери чашку, с досадой слыша, как та дребезжит о блюдечко.

– Какой именно беседы? – принимая угощение, Геро на миг показалась озадаченной, но тут же сообразила, о чем речь, и слегка порозовела. – Господи, конечно же, нет. Я приехала, поскольку обнаружила новые любопытные сведения о лорде Квиллиане.

– О Квиллиане? Опять? Чем этот бедолага заслужил вашу неутомимую неприязнь?

– Неприязнь тут вовсе ни при чем. Просто, рассмотрев все имеющиеся свидетельства, я пришла к выводу, что, скорее всего, именно он убил епископа Прескотта.

– Однако барон заявляет, что тот вечер провел в Круглом зале Карлтон-хауса вместе с принцем-регентом. Разумеется, наш денди мог солгать, но я так не считаю. Подобное вранье слишком легко раскрыть.

– Квиллиан был там, – подтвердила Геро, изящно отпивая чай. – Но появился не раньше десяти часов.

– Вы уверены? – потянулся за своей чашкой Себастьян.

– Да. Отец тем вечером тоже присутствовал, а он человек наблюдательный.

Виконт промолчал, и глаза мисс Джарвис сузились:

– Уж не подозреваете ли вы в убийстве Френсиса Прескотта моего отца?

– Непосредственно? Ну что вы. Лорд Джарвис никогда не выполняет самолично грязную работу.

– И к тому же отдает предпочтение неприметности перед вульгарной показухой. Если бы его преосвященству исподтишка подсыпали в вино мышьяк, у вас была бы причина для подозрений. Но послать кого-то размозжить епископу голову в склепе, полном разлагающихся мертвецов? Вряд ли.

Поднеся чашку к губам, Девлин сделал большой глоток.

– Ваш родитель мог сглупить при выборе исполнителя.

– Отец никогда не поступает неразумно.

– Все мы порой забываем о разумности, – обронил Себастьян, с удовлетворением подмечая, как собеседница заливается краской.

Подойдя к камину, виконт облокотился о мраморную полку.

– Вам известно, что жертва преступления многолетней давности, найденная в крипте, – это родной брат епископа, сэр Нигель Прескотт?

– Известно.

– И каковы ваши предположения? Что лорд Квиллиан, каким-то образом проведав о трупе епископского брата в замурованном склепе, профинансировал перестройку церкви, чтобы заманить его преосвященство в Танфилд-Хилл и там убить?

– Не совсем так. Я считаю, барон знал о теле сэра Нигеля в подземелье, потому что сам его туда и засунул.

– Но ведь вы понимаете, что на момент исчезновения старшего Прескотта Квиллиан был молодым человеком двадцати трех или двадцати четырех лет? Какая могла у него иметься причина для убийства малознакомого сорокалетнего баронета?

Допив чай, Геро со стуком поставила чашку на стол.

– А вам известно о секретной миссии, посланной королем в американские колонии?

Должно быть, мисс Джарвис раздобыла эти ценные сведения у отца. Себастьян пытливо посмотрел в лицо гостьи, размышляя, что еще могущественный вельможа рассказал дочери, и помедлил с ответом, опасаясь выдать свое волнение:

– Известно.

– И вы знаете, что во время своего пребывания в Америке сэр Нигель выявил существование изменника, имевшего возможность снабжать секретными сведениями наших противников?

– Да, – подтвердил виконт тем же безразличным тоном.

Мисс Джарвис нетерпеливо подалась вперед:

– Мне кажется, этот предатель мог каким-то образом обнаружить, что баронет в курсе, и расправиться с ним прежде, чем Прескотт раскрыл его личность.

– Это одна из возможностей.

Геро откинулась обратно, с подозрением нахмурив брови:

– А какие есть еще?

– Извините, не могу вам сказать.

– Вы… что? – негодующе уставилась на Себастьяна баронская дочь.

Однако втайне подозревать леди Прескотт в неверности покойному супругу было одно дело, а распространять подобные слухи в обществе – совсем другое. Оттолкнувшись от камина, Девлин вернулся к столику и приглашающим жестом поднял чайник:

– Еще чашечку?

– Спасибо, нет, – отказалась гостья, встала с кресла и наклонилась за незаметно свалившимся на пол ридикюлем.

– Мисс Джарвис, нам надо поговорить, – наблюдая за ней, сказал Себастьян. – И вовсе не об убийстве епископа Лондонского.

Геро так резко обернулась, что юбки ее неброского прогулочного платья изящно обвили лодыжки.

– Если имеется в виду наша недавняя беседа, вопрос исчерпан.

– Исчерпан? Каким же образом?

Баронская дочь молча сверлила Девлина упрямым серым взглядом, крепко стиснув губы. В сущности, они изведали физическую близость, оставаясь друг для друга незнакомцами. Геро мало что знала о виконте помимо того, что он – враг ее отца. У нее не было ни одной причины доверять ему и множество причин не доверять. И Себастьян не мог придумать, какие же слова сказать, чтобы изменить ее мнение.

– Хотите убедить меня, что визит Прескотта к Маккейнам в прошлый понедельник – это что? Обычное совпадение?

– Да.

– Но ведь я не верю в совпадения, помните?

– Верите вы или нет – к делу не относится, – гостья сердито открыла ридикюль. – Ваша правда, мне не следовало сюда являться.

– Тогда зачем вы здесь?

– За несколько часов несложных поисков мне удалось составить список имен тех, кто во время американского мятежа состоял при короле или служил в министерстве иностранных дел. Вот, – вытащив из ридикюля несколько листов, мисс Джарвис вручила их виконту.

Взяв бумаги, Себастьян бегло их просмотрел.

– Изрядное количество народу.

– Да, действительно. Но ведь и тридцать лет – изрядный срок. Еще раз пройдясь по списку, я вычеркнула тех, кто либо уже умер, либо стал немощен, либо в настоящее время отсутствует в Лондоне. – Геро протянула еще одну страничку. – Как видите, перечень кандидатур, достойных внимания, значительно короче.

На этом листочке было записано с полдюжины имен, три из которых сразу бросились Девлину в глаза: граф Гендон, лорд Джарвис и … барон Квиллиан.

– Квиллиан? – поднял взгляд виконт.

– Вот именно. Тридцать лет назад он был младшим сыном и начинал свою карьеру в министерстве. И только через несколько лет, после смерти брата, унаследовал титул и состояние.

– Вы уверены?

– Можете не стесняться и повторить мои изыскания, – направилась к двери мисс Джарвис.

– Я по-прежнему не понимаю, почему вы этим занимаетесь.

– Епископ был моим другом.

– Дело не только в этом, – мотнул головой Себастьян.

– А в чем же еще? – Геро опустила на лицо густую вуаль. – Всего доброго, милорд.

ГЛАВА 37

Элегантный особняк лорда Квиллиана на Керзон-стрит являлся холостяцкой обителью. Барон никогда не был женат, на все расспросы отвечая, что находит обстановку, где полно женщин и детей, слишком шумной и утомительной, чтобы с ней мириться.

Живя уединенно, вельможа превратил одну из спален второго этажа в огромную гардеробную, задрапированную шелковыми портьерами в бордово-синюю полоску и уставленную неимоверным количеством шкафов и комодов вишневого дерева. Когда в неподобающе ранние одиннадцать часов утра виконт постучал во входную дверь, его провели именно в это святилище.

Хозяин дома, одетый в бежевые панталоны, белую рубашку с расстегнутым воротом и узорчатый халат, сидел, погрузив кисти рук в мисочки с мыльной пеной.

– Бестактное время для визита, – заметил он, не поднимая глаз. – Из чего можно с уверенностью сделать вывод, что вы явились с бестактными вопросами.

Бросив шляпу и перчатки на журнальный столик, Себастьян приблизился к высокому окну, выходившему на улицу, и прислонился к подоконнику, скрестив руки на груди.

– Вы не сказали мне, что тридцать лет назад служили в министерстве иностранных дел.

Квиллиан покосился на невысокого пухленького камердинера, переминавшегося рядом с полотенцем для рук.

– Оставьте нас.

Слуга поклонился, пристроил полотенце возле хозяина и удалился.

Вытащив руки из ванночки, стареющий денди тщательно промокнул каждый палец.

– Разве не сказал? Пожалуй, ваша правда. Я упомянул, что положение младшего сына вынуждало меня, как простолюдина, зарабатывать себе на хлеб насущный, однако мог не назвать место своей… – Квиллиан состроил гримасу, – службы. К тому же, то был не самый удачный период моей жизни.

– Как умер ваш брат?

– Брат? – при этом вопросе барон поднял сузившиеся глаза. – Если хотите знать, он скончался от оспы. А к чему вы клоните? Что я находился в столь стесненных финансовых обстоятельствах, что продавал государственные тайны своей страны американцам? А потом, когда не вовремя заключенный мир прекратил это прибыльное предприятие, подослал к брату убийц, дабы завладеть наследством?

– Не припомню, чтобы хоть словом обмолвился об изменнике, – уставился Себастьян на носок своего сапога.

Собеседник на мгновение застыл, а затем кивнул, признавая с кислой миной:

– Туше, милорд. И впрямь, такого разговора не было. Хотя ваша любознательность столь неуемна, что нет никаких сомнений – вам уже известно о письмах «Алкивиада».

– Я полагал, существование этих посланий держалось в строжайшей тайне.

Взяв крохотный ножичек, Квиллиан принялся чистить ногти.

– Держалось – три десятилетия тому. Но по прошествии лет подобные секреты утрачивают свою важность. Покойный Персиваль в прошлом апреле случайно обронил в моем присутствии пару интересных подробностей того скандала. Стоит ли говорить, что я тут же навострил уши. К тому же, момент так любопытно совпал. Вы не находите?

– Да, действительно.

– В конце концов, ничего из этого не вышло, – барон театрально вздохнул. – Я надеялся обнаружить, что сэр Нигель и есть «Алкивиад», а на самом-то деле именно баронет выявил существование изменника. Только вот личность предателя, похоже, так и не раскрыл.

– Как знать.

Франт округлил глаза в деланном озарении:

– Так вы предполагаете… Что именно? Что сэр Нигель уличил меня в подрывной деятельности, а я, чтобы заставить баронета молчать, убил его? – собеседник нахмурился. – Да, в таком видении событий есть определенная логика. Вот только одна неувязочка.

– Какая же?

– Я не предатель, – Квиллиан поднялся на ноги и сбросил с себя шелковый халат. – Хотя прекрасно понимаю, что заявить такое просто. А вот доказать сложнее.

– Мне сообщили, что в тот вторник вы появились в Карлтон-хаусе не раньше десяти часов вечера. Где вы были до того?

– Не в тех местах, о которых я захотел бы рассказать, – обронил слегка повеселевший барон, выбирая из стопки накрахмаленных галстуков один.

Сосредоточившись на своем отражении в зеркале, модник аккуратно обвернул вокруг шеи белоснежную полоску из ирландского льна и приступил к деликатному делу по завязыванию и укладке концов.

– Судя по всему, ваши попытки выявить убийцу епископа ни к чему не привели. Вы поэтому обратили свое внимание на события тридцатилетней давности? Считаете, братья Прескотты погибли от одной и той же руки?

– Полагаю, это одна из возможных версий.

Барон наклонился к зеркалу, пристально присматриваясь и осторожно поправляя замысловатый узел галстука.

– Пожалуй, вам виднее. Но, как по мне, вы заблуждаетесь.

– Неужели? И что же, по-вашему, случилось с Прескоттами?

– Думаю, Френсис Прескотт убил брата из-за наследства. А затем, когда мое вмешательство вытащило тело жертвы добрейшего епископа на свет Божий, наш праведник поспешил на место совершенного им преступления – чтобы в свою очередь пасть жертвой.

– Кого же?

Отвернувшись от зеркала, денди потянулся за шелковым жилетом нежнейшего лососевого цвета с тончайшей белой подкладкой.

– Я вам намедни намекал. Вы не последовали моему совету присмотреться?

– Имеете в виду Франклина? – нахмурился Девлин. – Хотите, чтобы я поверил, будто американец порешил епископа Лондонского из-за пустячной ссоры по поводу парочки учеников?

– Ну надо же, – хмыкнул Квиллиан, проворно застегивая ряд мелких перламутровых пуговок на жилете. – Неужто вы до сих пор не знаете?

– Чего именно?

– Какую глубокую неприязнь мистер Франклин питал к нашему милейшему епископу. Видите ли, как один из высокопоставленных лоялистов, нашедших убежище в Лондоне, бывший губернатор Нью-Джерси неутомимо защищал интересы товарищей по несчастью, засыпая парламент прошениями о предоставлении пособий. Но когда в парламентскую комиссию попало дело самого Франклина, ему выплатили сущие гроши. В основной части иска – сумме примерно в пятьдесят тысяч фунтов – было отказано.

– Почему?

– Френсис Прескотт убедил членов комиссии, что, принимая во внимание изменническую деятельность знаменитого отца, лояльность Уильяма Франклина британской короне сомнительна. По мнению епископа, семейство Франклинов намеренно поддерживало в конфликте противные стороны, дабы оказаться в выигрыше, кто бы ни победил.

– Когда это происходило?

– Слушания комиссии? В конце восьмидесятых.

– И вы считаете, что младший Франклин ждал более двадцати лет, пока не состарился и не сделался немощным, а потом вдруг в один прекрасный вечер решил последовать за епископом в сельскую церквушку и размозжить тому голову?

– La vengeance est un plat qui se mange froid. Возможно, после смерти супруги мистер Франклин ощутил, что ему нечего больше терять. Но это вы у нас знаток убийц, – пожал плечами Квиллиан, – так что, думаю, мне следует смиренно склонить голову перед вашими глубочайшими познаниями предмета.

«Месть – блюдо, которое подают холодным». Наблюдая, как барон опускает в карман жилета золотые часы с затейливой гравировкой, виконт полюбопытствовал:

– Меня интересует вот что: откуда вам столько известно об отношениях Прескотта и Уильяма Франклина?

Барон прицепил к цепочке от часов брелок.

– Как там в пословице? «Держи друзей близко, а врагов – еще ближе»? Френсис Прескотт сделался моим врагом. Поэтому я поставил себе целью вызнать грязные секретики добрейшего епископа, которые он желал бы утаить, – Квиллиан легонько потянул за сонетку, и на пороге в сей же миг возник его камердинер.

– Вы уже готовы надеть сюртук, милорд? – поклонившись, почтительно спросил слуга. – Мне звать на помощь Джеймса?

Девлин оттолкнулся от подоконника.

– Для того чтобы натянуть на вас сюртук, требуются совместные усилия камердинера и лакея?

– Смею надеяться, вдвоем они справятся, – отрезал денди с оскорбленным видом. – Любой излишек ткани ведет к образованию неприглядных складок. А это недопустимо.

– Не провожайте меня, – потянулся за шляпой и перчатками Себастьян. Но на пороге остановился и, обернувшись, сказал: – С Прескоттом или без, парламент все равно когда-нибудь примет закон об отмене рабства. Неужели вы этого не понимаете?

– Понимаю, – отозвался барон, поправляя манжеты. Коротышка-камердинер держал безупречного покроя сюртук из тонкого сукна, лакей стоял наготове. – Но без Прескотта этого не случится еще лет двадцать, если не более. Как знать? – ухмыльнулся собеседник. – К тому времени я и сам могу умереть.

* * * * *

Уильям Франклин стоял у открытого края длинного, приземистого строения, которое протянулось на несколько сотен футов вдоль Пентон-плейс, возле Хэнгинг-Филдс. Сооружение, служившее канатной мастерской, имело низкие, не выше пояса, кирпичные стены и простую односкатную крышу, опиравшуюся на ряды бревенчатых столбов. Под этим навесом пеньковое волокно скручивали в нити, а затем свивали в канаты. Ровное плетение было возможно только при полном вытягивании веревок в длину, чем и объяснялась значительная протяженность мастерской.

– Поразительно, не правда ли? – обратился Франклин к приблизившемуся виконту. Чтобы быть услышанным, американцу пришлось перекрикивать клацанье вращающихся металлических колес. – Когда я был совсем еще мальчишкой, отец частенько водил меня в похожую мастерскую на берегу бухты в Филадельфии. Эллен тоже нравится это место.

– Внучка сегодня не с вами?– Себастьян прищурил глаза от клубившейся над волокнами пыли. Здесь было грязно, тяжелый дух просмоленной пеньки и шум скручиваемых нитей наполняли воздух.

– Она бы пошла, но захотела закончить письмо своему отцу, – улыбка пожилого джентльмена слегка поугасла при воспоминании о своенравном отпрыске. – Темпл все время обещает навестить дочь, однако никак не соберется приехать. Знаете, у него остались бумаги Бенджамина. Я настаивал на их публикации, даже предлагал свою помощь. Только сын и слушать об этом не желает.

Девлин внимательно посмотрел в морщинистое лицо американца. Судя по тому, что виконту удалось выяснить, семейные дела мужчин из рода Франклинов курьезно повторялись из поколения в поколение. Уильям Франклин, будучи незаконнорожденным, оставил своего собственного незаконнорожденного сына на воспитание Бенджамину. А Темпл Франклин, в свою очередь, оставил свою незаконнорожденную дочь Эллен на воспитание Уильяму. Это было выдающееся семейство, но со странностями. «С другой стороны, – подумал Себастьян, – у многих семей, пожалуй, имеются странности, и у каждой свои».

– Поговаривают, именно епископ Прескотт повлиял на решение парламентской комиссии отклонить большую часть вашего иска?

Франклин окинул собеседника понимающим взглядом.

– Так вот почему вы здесь? Узнали о заключении комиссии? Поверьте, милорд Девлин, – хмыкнул американец, – если у меня и возникало желание пристукнуть Френсиса Прескотта, то это было двадцать четыре года назад, а вовсе не на прошлой неделе.

– Порой обиды накапливаются.

– Да, это верно, – согласился старик. Вытащив из кармана старомодного, запятнанного табаком камзола простенькие золотые часы, он прищурился на циферблат. – Я обещал сводить Эллен на мороженое к Гюнтеру. Но у меня еще есть пара минут.

Это движение всколыхнуло в памяти Себастьяна какое-то воспоминание, вызвало мысль, проскользнувшую и исчезнувшую прежде, чем удалось ее уловить.

Виконт перевел взгляд туда, где рабочий мастерской деревянным конусом с выемками, так называемым топпером, проводил по нитям, чтобы те скручивались туже. Следовало держать пряди одинаково натянутыми, без провисания, пока не будет сплетен весь канат. А ведь обычно длина морского каната равнялась тысяче футов.

Зато, чтобы повесить человека, к примеру, за убийство, требовалась веревка гораздо короче.

– Господи, – произнес Себастьян вслух, крепче сжав руками край низкой кирпичной стенки и уставившись на свивавшиеся в канат волокна. – Как я не подумал об этом раньше?

– Не подумали о чем? – непонимающе тряхнул головой собеседник.

Но виконт уже оттолкнулся от стены.

– Благодарю за помощь, мистер Франклин.

– Пожалуйста, всегда рад, – отозвался вслед американец. – И удачи вам, лорд Девлин.

ГЛАВА 38

Заехав домой, Себастьян сунул в карман небольшой заряженный двуствольный пистолет и направился на Боу-стрит.

Явившись в полицейское управление, виконт заставил сэра Генри Лавджоя вздрогнуть, с порога потребовав:

– Вы собирались выяснить обстоятельства ссылки Джека Слейда на каторгу. И как, выяснили?

– Да, – подтвердил магистрат, аккуратно водрузил на нос очки и достал папку. – Все сведения вот здесь. Но у меня сложилось впечатление, что вы сбросили мистера Слейда со счетов.

– Я передумал. Расскажите-ка, что вы узнали.

* * * * *

Когда Девлин зашел в лавку на Монквелл-стрит, мясник, обвязанный грязным передником, обрезал жир с бараньей ноги. Рука, сжимавшая обвалочный нож, была обагрена, как и зловещего вида топорик, лежавший неподалеку. В воздухе стоял резкий дух парного мяса.

– Вы не говорили мне, что Френсис Прескотт своим прошением о помиловании вытащил вас из петли.

Слейд поднял глаза. На его щеке темнело пятно запекшейся крови, выступающие челюсти были крепко сжаты.

– А что, если и так?

Себастьян окинул взглядом помещение: говяжьи и бараньи туши, свисавшие с массивных крюков, поднос с колбасками на прилавке, прислоненную к стене обшарпанную зеленую ставню, которой закрывалось окно магазина, когда торговля заканчивалась.

– Мне, знаете ли, стало любопытно. Почему это преподобный Прескотт – я полагаю, он тогда был еще простым священником, а не епископом? Как бы там ни было, почему преподобный отец вступился за мерзавца, в пьяном угаре забившего до смерти свою жену? Да-да, – добавил Себастьян при виде сузившихся глаз хозяина лавки, – я выяснил, что вы лукавили, когда заявляли, что ваша супруга скончалась, пока вы находились в Сиднее.

Слейд срезал полоску сала и бросил в стоявшее под ногами ведро.

– Небось, вину за собой чуял. Из-за того, что его братец сотворил с моими родными.

– Это одно объяснение.

– А какое ж другое?

Виконт встал так, чтобы обозревать улицу, вверх по которой лоточник катил бочонок к церковному двору.

– Неплохой у вас магазинчик. Давно торгуете?

– Почти пять лет. А почему вы спрашиваете?

– Нечасто сосланные на каторгу возвращаются домой с достаточными средствами, чтобы начать собственное дело.

Мясник вскинул голову, нож глухо стукнул о разрубочную колоду.

– К чему ведете-то?

– К тому, что вы шантажировали Френсиса Прескотта. Много лет назад заставили употребить свое влияние, чтобы спасти вас от виселицы. А затем, вернувшись из Ботани-Бей, потребовали денег на открытие этой лавки.

Слейд не сводил с посетителя глаз, хмуря лоб и раздувая ноздри при каждом вдохе.

– Подозреваю, что епископ регулярно выплачивал вам определенную сумму, ведь так? Вот почему вы с ним ссорились перед Лондон-хаусом в минувший понедельник. Вы рассудили, что будущее назначение Прескотта на пост архиепископа должно увеличить цену вашего молчания, а он не желал уступать новым домогательствам?

Мясник провел тыльной стороной кисти по темному от загара лбу, оставив кровавую полосу.

– Епископ был моим приятелем, понятно? А приятели знают друг о друге разные секреты. И помогаю друг дружке по возможности. Ничего плохого в этом нет.

– И какой же секрет епископа Лон… – Себастьян запнулся, звериным чутьем улавливая еле слышный шелест одежды, чей-то сдержанный выдох. Он отскочил в сторону, и в этот момент огромная, лоснящаяся жиром бычья бедренная кость просвистела в воздухе там, где только что находилась голова виконта.

– Доброе вам утречко, капитан Девлин, – растянул губы в ухмылке Обадия Слейд, от крупного тела которого остро разило потом, и снова взмахнул костью.

Схватив деревянный поднос с колбасками, Себастьян швырнул его в лицо противнику с такой силой, что тот пошатнулся и попятился. На кожаный жилет и бриджи Обадии посыпались ошметки кишок и фарша. Пригнув голову, словно разъяренный бык, бывший капрал с ревом оттолкнулся от стены и ринулся вперед.

Выхватив из кармана небольшой кремневый пистолет, виконт разрядил оба ствола прямо в лицо нападавшего. Брызнула кровь и осколки костей, лавка наполнилась густым сизым дымом и острым смрадом горелого пороха.

– Обадия! – вскрикнул Джек Слейд. Схватив со стола разделочный топор, он перескочил через прилавок и бросился на Девлина.

Инстинктивно вскинув руку, Себастьян лишь частично отразил удар. Острое лезвие глубоко вошло в предплечье. В этот же миг массивное тело мясника врезалось в виконта, и оба рухнули на пол.

Борющиеся свалили жестяное ведро со сцеженной кровью, которое с грохотом опрокинулось, залив пол. Поскальзываясь на намокших опилках, виконт умудрился подмять противника под себя. Сжав левой рукой запястье Слейда, Девлин отвел вверх кисть мясника, державшую топор. Но правая рука виконта, истекавшая кровью, бесполезно повисла сбоку. Он чувствовал, как затуманивается зрение, как слабеют силы.

Разъяренный мясник изо всех сил боднул Себастьяна в лоб. Дернувшись назад, Девлин разжал скользкие от крови пальцы, ослабляя захват.

Слейд махнул топором, метя виконту в лицо. Себастьян резко отклонился, и тяжелое лезвие застряло в облупленной зеленой ставне.

Мясник, перепачканный кровью и опилками, дергал топорище, пытаясь высвободить оружие. Отбросив противника в сторону ударом ноги, Себастьян схватился левой рукой за ручку. Рванув топор из дерева, он взмахнул им как раз в тот момент, когда противник кинулся в атаку.

С чавкающим звуком лезвие вонзилось в грудь хозяина лавки. Слейд повалился на спину, дернулся и затих.

Задыхаясь, Девлин сел и привалился к обагренной стене. Сердце тяжело бухало в ребра, кровь с разрубленной руки капала на деревянный пол. Виконт посидел какое-то мгновение, затем стащил с шеи галстук и туго перетянул рану.

* * * * *

– Ты везунчик, – уверил друга Пол Гибсон, накладывая ряд аккуратных швов на рассеченное предплечье. – Чуть глубже, и топор зацепил бы артерию. А немного правее – и рука потеряла бы способность двигаться.

Себастьян, раздетый до порванной, пропитанной кровью рубашки и бриджей, примостился на краешке длинного, узкого стола в передней комнате хирургического кабинета Гибсона. Он сделал изрядный глоток бренди из зажатой в побелевшем кулаке бутылки и стиснул зубы.

– Больно, да? – поинтересовался хирург тоном, в котором улавливалось ехидное удовлетворение. Обрезав нить, ирландец потянулся за мотком перевязочного материала. – И что, по-твоему, епископа шантажировал Слейд?

– Думаю, в этом можно не сомневаться. Остается вопрос: за сохранение какого секрета Прескотт платил мяснику?

– Что тридцать лет назад Френсис Прескотт убил своего брата в крипте церкви Святой Маргариты? – предположил доктор, обматывая бинтом свое рукоделие.

– Вряд ли. Помню, как Слейд рассмеялся, когда узнал, что тело сэра Нигеля обнаружили в том склепе.

– Если бы ты не прикончил мясника, можно было бы расспросить.

– Не прикончи я его, он бы прикончил меня.

– Что верно, то верно.

Виконт отпил из бутылки еще один приличный глоток.

– Мисс Джарвис знала, что епископа шантажировали. Она только не знала, кто. Но это не означает, что ей неизвестен предмет шантажа.

Хирург затянул узел на повязке и вручил Девлину остатки порванного и грязного сюртука.

– Если собираешься повидаться с дамой, тебе лучше заскочить на Брук-стрит за новой одежкой.

Себастьян фыркнул, просовывая руку в то, что осталось от рукава.

– И не езди на своих гнедых, – напутствовал друга хирург, пристраивая раненую конечность на перевязь. – Да и на серых тоже. Либо пользуйся наемными экипажами, либо пусть лошадьми правят Том или Джайлз. Руке необходим покой. Будешь перенапрягать – закончится тем, что не сможешь ею двигать.

– На случай, вдруг ты запамятовал – Том тоже залечивает рану.

– Сегодня я осматривал плечо твоего грума. На молодых все заживает быстро. Если хочешь знать, вынужденное безделье мальчишке скорее во вред, чем на пользу. Кроме того, опасность, похоже, миновала: ведь Обадия мертв.

– А если это не младший Слейд стрелял в нас той ночью?

Гибсон поднял миску с окровавленной водой и кучку запачканного тряпья.

– Как-то не представляю Уильяма Франклина, поджидающего в засаде на Брук-стрит, чтобы пальнуть в тебя. Покушался точно Обадия.

Однако Себастьян остался при своем мнении, хотя полной уверенности не было.

ГЛАВА 39

Виконт обнаружил мисс Джарвис, окруженную стопками книг и бумаг за массивным столом темного дерева в библиотеке баронского дома на Беркли-сквер.

Одетая в скромное, с неглубоким вырезом платье из бледно-желтого батиста, отделанное нежным белым кружевом, Геро сидела, склонив голову, и делала какие-то пометки. Сквозь высокое, с частым переплетом окно, выходившее в сад, падали лучи вечернего солнца, мягко озаряя ее русые волосы. При появлении Себастьяна мисс Джарвис подняла глаза и отложила перо, напустив на себя уверенно спокойный вид. Виконт всматривался в безмятежные черты, пытаясь отыскать подтверждение своим подозрениям. Но если его визит и обеспокоил Геро, она ничем этого не выказала.

– Лорд Девлин, – объявил нервно переминавшийся с ноги на ногу дворецкий, явно сомневаясь, разумно ли оставлять молодую хозяйку наедине со столь опасным визитером.

– Скажите, что я обещаю не похищать вас, – обронил Себастьян, направляясь туда, где на подносе красовался графин с лучшим бренди лорда Джарвиса.

Лицо баронской дочери осветилось намеком на веселье:

– Спасибо, Гришем. Можете идти.

Девлин налил себе выпить и осушил порцию одним длинным глотком.

– О, прошу вас, угощайтесь, – с иронией протянула Геро.

Виконт снова наполнил стакан.

– Благодарю.

Она на мгновение задержала взгляд на висевшей на перевязи руке. Но ничего не сказала, а только поднялась из-за стола и стала собирать бумаги.

– Новый проект, мисс Джарвис? – поинтересовался Себастьян.

– На самом деле, мне пришло в голову, что, вы, возможно, правы, и моя сосредоточенность на лорде Квиллиане чрезмерна. Поэтому я решила проверить и другие версии.

Приблизившись, Девлин вгляделся в название лежавшего сверху фолианта.

– «Книга пэров»[58]? Вы что же, расширяете список подозреваемых, включая туда всех вельмож Британии?

Ясно-серый взгляд потемнел, блеснул недоброжелательностью. Выдернув книгу из рук виконта, Геро засунула ее на полку.

– А вам известно, что перед браком с сэром Нигелем леди Прескотт сбежала с другим мужчиной?

– Да, с неподходящим претендентом. Дорогая мисс Джарвис, неужто вы случайно узнали его имя?

– Вовсе не случайно, милорд. Но я действительно установила его личность. Лейтенант Марк Хэтфилд, третий сын лорда Биксби.

– Кто?

– Лейтенант Хэтфилд. Пал в битве при Йорктауне.

– Иными словами, погиб почти на год раньше сэра Нигеля, – задумчиво уставился Девлин на свой стакан.

Собеседница кивнула:

– Когда я впервые услышала о побеге, то подумала, что в смерти сэра Нигеля повинен разочарованный поклонник. Это предположение оказалось неверным.

Небрежный тон, которым было произнесено признание в ошибке, открыл виконту больше, нежели намеревалась собеседница. Себастьян отпил еще глоток бренди и со сдержанным весельем поинтересовался:

– А вы надеялись, что неподходящим ухажером являлся лорд Квиллиан?

На щеках баронской дочери проступил едва заметный румянец, но она лишь спросила:

– Что с вашей рукой?

– Малоприятная стычка с мясником и его топором.

– С мясником?

– Да, по имени Джек Слейд. Не слышали о таком?

Геро покачала головой:

– А должна была слышать?

– В прошлую среду вы поделились со мной предположением, что епископа Лондонского шантажировали. Как выяснилось, вы оказались правы. Только вымогателем был не Квиллиан, а Джек Слейд.

– Мясник?!

– Мясник.

– Вы шутите.

– Нисколько. Видите ли, мистер Слейд вырос в Прескотт-Грейндж и имел зуб на братьев Прескоттов. Незадолго до того, как отправиться в Ботани-Бей за убийство своей жены, этот тип стал обладателем некоей важной тайны.

Девлин ощутил на себе пристальный взгляд собеседницы.

– И вам известно, что это за тайна?

– Нет, – Себастьян допил бренди и отставил в сторону стакан. – Зато вам известно, не правда ли?

– Прошу прощения?

Виконт подошел к мисс Джарвис так близко, что мог обонять исходивший от нее легкий аромат лаванды и видеть, как красноречиво расширились от волнения ее зрачки.

– Когда вы встречались с епископом вечером прошлого вторника, какие именно слова его преосвященства навели вас на мысль о шантаже? И не вздумайте потчевать меня благостной чушью об обязательстве друзей свято хранить доверенные им секреты. За последнюю неделю мне пришлось убить троих. В меня стреляли, меня хлестали бичом, чуть было не утопили и не зарубили. Мое терпение вот-вот иссякнет.

Губы баронской дочери превратились в две тонкие белые линии.

– Рассказывайте, – настаивал Девлин.

Геро опять принялась складывать книги. В тишине библиотеки мягкое хлопанье переплетов друг о друга звучало неестественно громко. Себастьян не думал, что мисс Джарвис собирается ответить. Но тут она, похоже, приняла решение.

– Когда во вторник я приехала в Лондон-хаус, было очевидно, что епископа что-то гнетет. Поначалу он просто обронил, что получил неприятное известие. Но позже, после нашего разговора…

– Да? – выжидающе глянул виконт, когда рассказчица заколебалась.

– Его преосвященство заметил, что не очень-то приятно, когда тебя преследуют тайны твоего прошлого, и признался…  Он открыл мне, что в молодые годы стал отцом внебрачного ребенка.

– Сэра Питера?

Геро вскинула голову:

– Сэра Питера? О Господи, мне это и на ум не приходило. Баронет – сын епископа?

– Не знаю. Но начинаю подозревать, что так и есть.

– Неужели Прескотт поэтому перечитывал трагедию Эсхила?

– Но ведь это логично, не так ли? – Себастьян пытливо всмотрелся в сдержанные черты собеседницы. – А что еще рассказал вам епископ?

– Больше ничего.

Девлин глянул через окно на обнесенный высокой стеной ухоженный садик, на сочную зелень шевелившегося под ветерком кустарника, на ясно-синий кусочек вымытого дождем неба. Он мог предположить единственную причину, почему Френсис Прескотт разделил свое тягостное бремя с мисс Джарвис, и почему та столь упорно не хотела раскрывать эту тайну.

Себастьян всегда считал Геро сильной и умной женщиной, обладающей невероятной храбростью и силой духа. Но сейчас, застыв с напряженно выпрямленной спиной в лившемся из окна свете вечернего солнца, она выглядела неожиданно беззащитной и даже чуточку испуганной.

– Не нужно скрывать это или переживать в одиночку, – тихо проговорил виконт. – Мы можем пожениться завтра же по специальному разрешению. Вы должны позволить мне поступить по чести, мисс Джарвис. Ради вас и ради ребенка.

На отвердевшей щеке сердито дернулся мускул, разрушая впечатление слабости и уязвимости.

– Вы ошибаетесь в своих предположениях, милорд. Нет никакого ребенка, – Геро повторила снова, глядя пристально и напористо, словно принуждая собеседника поверить ей: – Нет никакого ребенка.

Она до того напомнила Себастьяну Гендона, упрямо продолжавшего лгать, несмотря на все очевидные доказательства, что от этого сходства мурашки пробежали по коже.

– Вы сами сказали, что не признались бы мне, даже если бы был.

С высоко поднятой головой и ровной спиной баронская дочь отвернулась к камину и дернула за шнурок сонетки. Должно быть, дворецкий околачивался где-то неподалеку, поскольку появился чуть ли не мгновенно.

– Виконт Девлин уже уходит, – заявила мисс Джарвис. – Проводите его, пожалуйста.

Себастьян нахлобучил шляпу. Он не был достаточно уверен, чтобы продолжать давить на строптивицу. Однако пообещал, понизив голос:

– Я этого так не оставлю.

– Явитесь еще раз, и меня не окажется дома, – отрезала Геро и выскользнула из библиотеки.

* * * * *

Виконт сидел на полуразрушенной каменной ограде заброшенного сада, некогда прилегавшего к старому Сомерсет-хаусу, и смотрел на игравшие солнечными бликами волны Темзы. Воздух был напоен густым ароматом буйной зелени и гудением насекомых. Два столетия назад могущественный вельможа захватил этот удобно расположенный участок земли и воздвиг здесь величественный дворец с элегантными партерными садами и увитыми виноградом террасами. Но старинное строение Сомерсетов давно снесли. Все, что от него осталось – заросшие бурьяном груды камней, полузасохшие кусты роз да еще неприметные растрескавшиеся ступеньки, ведущие в забытое подземелье, затопляемое речным приливом.

На солнце посверкивали брызги воды от весел паромщика, переправлявшегося на другой берег. Прищурившись на него, Себастьян отогнал прочь воспоминания. Его томило тревожное чувство, что время уходит, хотя виконт и понимал, что это могло быть лишь следствием одолевавшего душу гнева, отчаяния и того, что Кэт когда-то назвала его отличительной чертой – неспособности признавать поражение.

В голове у Девлина вертелись слова, сказанные Питером Прескоттом в таверне после гибели епископа – слова, которым он не придавал значения до сегодняшнего дня.

«Разве не о многом говорит, – заявил тогда баронет, – что надо записываться на прием, чтобы повидать собственного распрекрасного дядюшку?»

Сэр Питер утверждал, что их беседа во вторник была всего лишь продолжением затянувшегося конфликта по поводу некоей темноглазой оперной танцовщицы. Но в таком случае Френсис Прескотт должен был искать встречи с племянником, а не наоборот.

Себастьян понимал, что появление Питера Прескотта у дяди на следующий день после стычки его преосвященства с мясником могло быть обычным совпадением. Однако сомневался, чтобы так и оказалось.

«Как поступил бы подобный Джеку Слейду субъект, – размышлял Девлин, – если бы Френсис Прескотт пресек его поползновения вытянуть больше денег?» Виконту представлялись возможными три варианта: Слейд мог смириться с неудачей, мог в сердцах открыть тайну епископа всему миру либо…

Либо мог предложить опасный и ценный секрет другому заинтересованному покупателю. К примеру, леди Прескотт.

Или ее сыну, посмертному наследнику сэру Питеру Прескотту.

ГЛАВА 40

В середине дня, после того, как леди Джарвис на пару часов удалилась в свои покои отдохнуть, Геро велела заложить карету и направилась вверх по Темзе, в Челси.

Остановив экипаж в тени раскидистого каштана в конце Чейни-Уолк, баронская дочь немного посидела, наблюдая за аккуратным кирпичным домиком под номером одиннадцать. Она видела, как миссис Маккейн выходила на берег реки покормить уток, как прошествовал домой доктор, важно выпячивая грудь и слегка выворачивая наружу носки ботинок. Маккейны были доброй и достойной супружеской парой и, без сомнения, стали бы хорошими родителями для нуждающегося в любви и заботе малыша. Но только не для ее ребенка. Она не может отдать свое дитя на воспитание этим людям.

Подавшись вперед, Геро стукнула по потолку кареты и громко окликнула:

– Поехали.

* * * * *

Вняв на этот раз зловещим предупреждениям Гибсона о необходимости держать раненую руку в покое, Себастьян позволил груму отвезти его в Танфилд-Хилл. Том вернулся к работе с огромным удовольствием, хотя, когда ближе к вечеру экипаж въехал в деревню, Девлин подметил в глазах юного слуги невеселую тень. Очевидно, хирург переоценил скорость выздоровления мальчика.

Оставив гнедых на попечении Тома в «Собаке и утке», Себастьян направился по узкой тропинке вдоль мельничного ручья. Золотистые лучи опускавшегося за холмы солнца пронизывали густые кроны ив и дубов и отбрасывали пестрые тени на влажную после дождя землю.

Бесси Данлоп, бывшая нянька сэра Питера, а до этого его матери, сидела на обшарпанном стуле с решетчатой спинкой возле открытой двери коттеджа. Она лущила горох в поставленную на коленях миску и даже не подняла глаз, когда Себастьян вышел на лужайку. Зато лань, мирно щипавшая травку за углом домика, насторожилась, замерла, готовая спасаться бегством.

– Все в порядке, девочка. Он тебя не обидит, – обратилась старушка к оленихе и только потом глянула на виконта. – Я ждала вас вчера.

– По-видимому, вы преувеличиваете мои способности к умозаключениям.

При этих словах миссис Данлоп разразилась звучным, мелодичным смехом, который, казалось, принадлежал совсем молодой женщине.

Девлин присел рядом со стулом на корточки, опираясь локтями о колени и пристально вглядываясь в лицо хозяйки коттеджа.

– Вы говорили, что сэр Питер навещал вас на прошлой неделе? Когда это было?

В натруженных узловатых пальцах треснул очередной стручок, в миску посыпались твердые зеленые горошины.

– Для меня один день мало чем отличается от другого.

– Это было в тот вечер, когда погиб епископ?

– Возможно, – старушка очистила еще ряд горошин. – Хороший он мальчик, сэр Питер. Не изображает из себя слишком занятого, не чванится и всегда находит время проведать старую нянюшку.

– Но мне почему-то кажется, что появление баронета во вторник не было визитом вежливости?

Миссис Данлоп промолчала, и виконт продолжил:

– Питер приезжал выяснить, правда ли то, что сообщил ему Джек Слейд? Действительно ли его отцом является Френсис Прескотт?

Руки бывшей няньки замерли.

– Нет, ему это было уже известно.

– Епископ признался?

– Да.

– Тогда зачем ехать к вам?

– Чтобы спросить, не Френсис ли Прескотт убил сэра Нигеля.

Девлин устремил взгляд через лужайку туда, где свисающие ветви плакучих ив почти касались воды неторопливо журчавшего мельничного ручья.

– И что вы ему ответили?

– Что Френсис Прескотт никогда не смог бы поднять руку на человека. Даже на такого мерзавца, как его старший брат.

– И это правда? – поднялся с корточек Себастьян.

Склонив набок голову, старушка пытливо посмотрела ему в лицо:

– А для вас она столь важна, лорд Девлин? Истина и справедливость… Вы сделали их целью вашей жизни, больше того – превратили в свой идеал, свое божество. Только есть правда, которой лучше не знать. И подчас люди в искреннем заблуждении называют справедливостью то, что вовсе не является ею, а только еще большей ошибкой, которую уже не исправить.

С проворством и легкостью, не соответствовавшими ее преклонным годам, Бесси Данлоп встала со стула, прижимая миску к бедру. Повернувшись, бывшая нянька вошла в домик и захлопнула за собой дверь.

Девлин постоял какое-то мгновение, прислушиваясь, как вздыхает в ивах теплый ветерок, глядя, как плещется утка в тихой воде ручья, позолоченной светом клонящегося к закату солнца. Но лань уже убежала, покой этого мирного места был нарушен. И Себастьян понимал, что это случилось по его вине.

* * * * *

Вместо того чтобы вернуться в «Собаку и утку», виконт прошелся вверх по главной улице деревни. Срезав путь через россыпь незабудок и замшелых надгробий на колыхавшейся под ветром траве погоста, он оказался возле северной стены древнего нормандского нефа. Кто-то – должно быть, сквайр Пайл – заколотил вход в подземелье парой оставшихся от разобранной покойницкой досок. Но Себастьян все равно чувствовал зловоние, поднимавшееся из крипты, словно холодный выдох самой смерти.

Он отступил на шаг, переводя взгляд на ряд ив, отмечавших русло ручья. Отсюда было видно двоих босоногих мальчишек в соломенных шляпах, которые ловили рыбу с каменного арочного моста. На леске удочек играли косые лучи закатного солнца, легкий ветер доносил веселый детский смех. Если сэр Питер навещал свою старую няньку вечером в прошлый вторник, то должен был, возвращаясь в Лондон, проезжать мимо церкви.

В голове виконта все еще звучали слова, сказанные старушкой. Возможно, Бесси Данлоп права. Возможно, некоторые истины действительно лучше не раскрывать. Тридцать лет назад жестокий и злобный человек встретил в этом склепе таинственную смерть. Вероятно, было бы лучше, если бы события той роковой ночи никогда не стали известны. Но невинное желание преподобного Эрншоу снести старую пристройку пролило свет на мрачное прошлое. А теперь и сам священник, и еще четыре человека мертвы.

Девлин смотрел, как стройная светловолосая женщина в наряде для верховой езды и шляпке, похожей на гусарский кивер, направляет свою породистую лошадь вверх по улице. Возле ворот церковного двора всадница остановилась. Шлейф черной амазонки скользнул по крупу, гнедая кобыла вскинула голову, позванивая уздечкой, когда дама изящно спрыгнула с седла. Какой-то миг она помедлила, обводя взглядом двор храма. Себастьян двинулся ей навстречу по высокой траве.

– Леди Прескотт, – поприветствовал виконт, беря поводья.

– Лорд Девлин.

Повернувшись, они пошли рядом, лошадь спокойно следовала сзади.

– Миссис Данлоп уверяла, что я найду вас здесь, – обронила вдова.

Когда виконт промолчал, леди Прескотт, повернувшись, посмотрела на него. Мягкий голубой взгляд блеснул веселой искоркой.

– Не знаю, действительно ли Бесси видит то, что скрыто от остальных, или просто на диво наблюдательна. Но от ее соседства порой становится немного не по себе.

– Зачем вы здесь, леди Прескотт?

Та, запрокинув голову, глянула на потемневшую от времени каменную колокольню. Солнечные лучи упали на лицо, осветив гладкую кожу и небольшой шрам на левом веке, которого Девлин раньше не замечал.

– Жить с тайной три десятка лет – слишком долгий срок.

Себастьян ждал, и леди Розамонда спустя мгновение продолжила:

– Сэр Нигель привез из Америки бумаги – пачку писем некоего изменника, назвавшегося «Алкивиадом».

– Да, я знаю.

– А известно ли вам, кто являлся автором посланий?

Девлин отрицательно покачал головой.

Поджав губы, собеседница длинно выдохнула:

– Мой отец, маркиз Рипон. Утверждал, что сделал это, выказывая приверженность республиканским взглядам. Знаете, он и в самом деле изучал идеи французского просвещения и постоянно читал труды Вольтера и Руссо.

– Однако вы не поверили отцу?

Леди Прескотт издала смешок, в котором не было ни капли веселья.

– Единственное, чему он был действительно предан, так это карточному столу.

– Я слышал, у лорда Рипона скопились большие долги.

– Такие долги имелись у многих: у Сэндвича, Дэшвуда, Фокса. Но ведь не все проигравшиеся скатились до предательства собственной страны.

– Вы знали о деятельности маркиза?

– Нет, пока не увидела письма.

– Сэр Нигель показывал их вам?

– Да. Он сразу же узнал отцовский почерк, – собеседница посмотрела вниз с холма на каменный мост, где юный рыболов как раз забрасывал удочку. – В одном послании раскрывались секретные сведения о планах британских войск под Йорктауном.

Помолчав, леди Розамонда добавила:

– В том бою погиб очень дорогой мне человек.

– Почему же ваш супруг не предъявил эти бумаги королю? – с недоумением спросил Себастьян.

– И не раскрыл, что изменником является его тесть? – собеседница натянуто улыбнулась. – Как по-вашему, что стало бы тогда с честолюбивыми планами сэра Нигеля занять пост министра иностранных дел?

Поднеся руку к лицу, она бессознательно коснулась кончиками пальцев шрама над глазом.

– Муж обладал вспыльчивым нравом. Он был неимоверно зол на моего отца, а заодно и на меня. Сознавал, что не может обвинить предателя, не ставя под удар собственные интересы. Но полагал, что страха разоблачения окажется достаточно, чтобы заставить маркиза покинуть Лондон.

– Этого не произошло?

– Отец понимал, что амбиции баронета делают его уязвимым, и когда сэр Нигель начал сыпать угрозами, попросту рассмеялся ему в лицо. Сказал, что удалится в свое поместье, только если получит десять тысяч фунтов.

– Хитрый старый лис.

– О, да. Однако маркиз просчитался. Он недооценил силу ярости своего зятя.

Возле конского уха прожужжала муха. Кобыла мотнула головой, встряхивая гривой, и хозяйка успокаивающе потрепала животное по холке.

– Когда произошел этот разговор?

– В день смерти сэра Нигеля. Двадцать пятого июля. В тот вечер муж вернулся домой из Лондона в бешенстве. Поклялся, что раскроет предательство маркиза и разведется со мной. Я умоляла не делать этого, но баронет велел оседлать лошадь и умчался прочь.

То, что запуганная, оскорбляемая женщина пришла в ужас от угрозы супруга развестись с ней, многое говорило о брачном законодательстве Британии и царящих в обществе нравах. Себастьян всмотрелся в полуповернутое лицо собеседницы. Большинство англичанок предпочли бы сносить немыслимые издевательства от своих мужей, лишь бы не столкнуться с остракизмом и нищетой, которые являлись уделом разведенных женщин.

– И вы последовали за ним.

Она кивнула.

– Я полагала, сэр Нигель направился в Лондон. Но как раз стояла полная луна, и, проезжая через Танфилд-Хилл, я заметила Леди Джейн, его кобылу, привязанную у покойницкой. В детстве муж часто играл в крипте с младшими братьями. Он не раз рассказывал об этом, похваляясь, как бесстрашно припрятывал в склепе разные вещи. Мне пришло в голову, что, должно быть, письма «Алкивиада» находятся там. Видите ли, я обыскала дом в поместье сверху донизу, но так и не смогла их найти.

Спутники уже давно перестали прогуливаться, остановившись на посыпанной гравием дорожке у боковой стены церкви. Отсюда было видно груды мусора, не убранные после сноса покойницкой. Каждое дуновение ветра приносило с собою неистребимое, древнее зловоние.

– Вы спустились за супругом в подземелье?

– Я все еще надеялась, что смогу образумить его, – леди Прескотт уставилась на свои сцепленные пальцы. – Но мужа переполняло бренди, бешенство и жажда мести. Стоило ему заметить меня, тут же набросился с кулаками. Мне еще не доводилось видеть его таким. Сэр Нигель и раньше поднимал на меня руку, но в тот раз, клянусь, он хотел меня убить, – ее взгляд снова вернулся к вызолоченному солнцем каменному мосту над ручьем. Маленькие рыбаки уже ушли. – Я искренне считаю, что так бы и случилось.

– Серебряный кинжал, – вспомнил Себастьян. – Вы взяли его с собой?

Вдова сглотнула, дернув хрупким горлом.

– Этот стилет мне подарил отец. Он привез его из Рима, когда еще юношей путешествовал по Европе после окончания учебы. Перед отъездом сэр Нигель… ударил меня. Отправляясь вдогонку за мужем, я захватила с собой оружие. Просто… на всякий случай. Когда я спустилась по ступеням, баронет находился у дальней стены крипты. Он взял из ризницы фонарь, и я увидела свет, мелькавший за колоннами и всеми этими горами гробов. Услышав шаги, муж обернулся. Я окликнула его по имени. Этого оказалось достаточно. Просто позвала. А он начал кричать на меня, обзывать наигнуснейшими словами. А потом прижал спиной к одному из столбов и схватил за горло.

Леди Прескотт на миг умолкла, опустив глаза на свои сплетенные руки.

– Я чувствовала, как его пальцы впиваются мне в шею, сжимая все крепче. Невозможно было дышать. Я пыталась умолять, просить не делать этого – но не могла говорить. В голове промелькнула мысль: «Ему не нужно будет разводиться со мной. Он меня убьет».

– И вы ударили его ножом.

Она снова кивнула, голос перешел на вымученный шепот.

– Но муж не отпускал. Только взревел и стиснул еще сильнее. И я еще раз ударила его. И еще. И лишь потом он меня оставил.

– Что вы сделали затем?

– Побежала к дому пастора. Я вся была в крови, по большей части, мужниной, но не только. Тогда приходским священником в деревне служил брат сэра Нигеля. Френсис был совершенно не таким, как мой муж. За время отсутствия баронета мы с ним… сблизились.

Вдова опять устремила взгляд с холма. Себастьян молча ждал, и она добавила:

– В Англии до сих пор сжигают женщин, поднявших руку на супруга. Вы не знали? Это рассматривается как измена.

– Вы убили его, защищая свою жизнь.

Тень усмешки мелькнула на бледных губах.

– И кто из мужчин-присяжных поверил бы этому? Я ударила мужа кинжалом в спину. В темном склепе.

– Но ведь Френсис Прескотт поверил?

– Френсис знал своего брата.

– Запечатать крипту – это была его идея?

Собеседница кивнула.

– Он все равно собирался это сделать. Вдвоем мы оттащили тело сэра Нигеля подальше в тень. Затем Френсис запер решетку, взял лошадь и отпустил ее на пустоши. А до вечера следующего дня вход в склеп уже замуровали.

Леди Розамонда глубоко вздохнула. Девлин смотрел на завитки седеющих светлых волос на шее спутницы, голубые глаза, так похожие на глаза ее сына, и понимал, что она не расскажет всей правды.

– Сэр Нигель знал, что вы беременны от его брата?

Губы вдовы приоткрылись, лицо вытянулось. Но она тут же овладела собой, вздернув подбородок:

– Не понимаю, о чем…

– Не надо, – перебил Себастьян. – Прошу вас, леди Прескотт, не держите меня за дурака.

Спутница, смаргивая, отвела глаза.

– Так он знал?

Она покачала головой и произнесла еле слышным шепотом:

– Я и сама тогда еще не знала. Это было… Это был грех. Мы понимали. Но Френсис… Он оказался таким добрым, таким нежным. Таким, каким его брат никогда не был. А я чувствовала себя столь одинокой.

Виконт смотрел на пену облаков, золотившуюся на горизонте, и размышлял о том, какой священнослужитель утешил бы несчастную, страдающую от одиночества невестку теплом собственного тела.

Наверное, очень человечный.

– Мужчине запрещено брать в жены вдову брата[59]. Да и потом… – леди Прескотт запнулась и сглотнула, прежде чем продолжить, – после того, что случилось с Нигелем, не могло быть и речи о продолжении наших отношений. Через несколько лет Френсис женился, хотя, как дядя Питера, мог принимать значительное участие в жизни мальчика.

Себастьян кивнул. Что там говорил капеллан Эшли? «Сэр Питер был епископу как сын»? А вслух спросил:

– Откуда Джек Слейд узнал правду?

В глазах вдовы появился гнев и страх.

– О, этот мерзкий тип. Он ходил за Френсисом по пятам, следил за нами и подслушал наш разговор вскоре после рождения Питера. Френсис пришел к Слейду в Ньюгейтскую тюрьму, чтобы помолиться за его душу. А негодяй потребовал обратиться в суд с прошением о замене смертной казни каторгой, иначе грозился рассказать всем, что мой сын – незаконнорожденный.

– Ему бы не поверили.

Краска на щеках собеседницы стала гуще.

– В деревне и так поползли слухи. Не про нас с Френсисом, а про Питера. Никто не знал, что сэр Нигель ездил в Америку, зато всем было известно, что вернулся он в середине июля. Я сделала вид, что ребенок должен появиться в апреле, но… В общем, младенец не был похож на семимесячного.

– Вы знали, что епископ давал Слейду деньги после возвращения того из Ботани-Бей?

Пробивавшиеся сквозь дубовую листву лучи бросили на лицо леди Прескотт пеструю тень.

– Знала, – подтвердила вдова. – Френсис поступал так ради Питера. Но его это беспокоило. Думаю, епископ заявил вымогателю, что не станет больше платить, и пригрозил обвинить в шантаже, если тот попытается что-то затеять. За это Джек Слейд и расправился с ним.

– Я в этом не уверен.

Голубые глаза вперились в Себастьяна, и он увидел в них страх матери за сына.

– Тогда кто это сделал?

Вместо ответа виконт поинтересовался:

– Френсису Прескотту было известно о письмах вашего отца?

– Той ночью я рассказала ему и об этом. Но он никогда их не видел.

– А что же случилось с бумагами?

– Не знаю. Я всегда полагала, что они были у сэра Нигеля при себе.

– Вы их не искали?

– Нет. Я была в таком состоянии… Да и какое это имело значение, крипту ведь все равно замуровали.

Лошадь подняла голову, тычась носом в хозяйку. Леди Прескотт погладила животное по бархатистой морде.

– После смерти мужа я отправилась к отцу и объявила, что мне все известно, и что если он не покинет Лондон, я передам обличающие письма королю. Маркиз не знал, что у меня нет этих бумаг. Он уехал в Дербишир на следующий же день. С тех пор мы не общаемся.

– Ваш отец еще жив?

– Да.

Над ручьем начал собираться туман. В воздухе уже ощущалась прохлада, ветер доносил с деревни запах горящих дров. Леди Розамонда взяла поводья, собираясь садиться на лошадь.

– Похороны послезавтра, – сообщила она. – Церковные власти намеревались положить тело епископа в соборе Святого Павла, но Питер считает, что будет правильно, если Френсис упокоится здесь, в крипте. Вместе с сэром Нигелем. А затем склеп вновь замуруют – на сей раз окончательно.

Подсадив даму в седло, Себастьян наблюдал, как она расправляет шлейф своей бархатной амазонки.

– Зачем вы рассказали мне все это?

– Думаю, вы знаете, зачем, – обронила вдова, трогаясь с места.

Девлин смотрел, как удаляется всадница, пригибаясь под ветвями дубов к лошадиной холке, как трепещет на ветру коротенькая вуаль ее шляпки.

А затем повернулся и направился на постоялый двор.

ГЛАВА 41

– И ты поверил ей? – полюбопытствовал Гибсон.

Себастьян сидел, развалившись в одном из старых, потрескавшихся кожаных кресел в гостиной хирурга. Держа в здоровой руке стакан с бренди, он наблюдал, как доктор запихивает в заплечный мешок бумагу для записей, карандаши, измерительные ленты и всякие прочие приспособления.

– Не до конца, – признался Девлин, отпив изрядный глоток.

– Но рассказ вдовы соответствует характеру ран на теле сэра Нигеля. Два поверхностных удара ножом, не причинившие особого вреда, и третий, попавший, куда следует.

– Верно, – согласился виконт. – Однако на самом деле леди Прескотт могла в крипте подкрасться к мужу сзади и заколоть его в спину.

– Учитывая, что нам известно о баронете, я не стал бы осуждать леди, даже будь это так, – покосился на друга Гибсон. – Ты намерен сообщить властям?

– Нет, – Себастьян снова глотнул бренди и, глядя, как доктор кладет в сумку свечи, спросил: – А куда это в дьявола ты собираешься?

Ирландец потянулся за огнивом.

– По словам сэра Генри, склеп церкви Святой Маргариты запечатают сразу после похорон. Я обмолвился, что хотел бы хоть краешком глаза взглянуть на крипту, и магистрат обещал уладить дело с местными властями. Так что завтра с утра пораньше отправляюсь в Танфилд-Хилл. Говорят, там есть покойники, захороненные еще до норманнского завоевания, а у меня будет не так много времени, чтобы изучить тела.

– Для чего изучить?

– Для сравнительного сопоставления.

Девлин стиснул зубы от новой волны боли, скрутившей раненую руку, и налил себе еще порцию выпивки.

– Что, болит? – наблюдая за другом, спросил Гибсон. – Разве ты не рад, что позволил сегодня Тому отвезти тебя в деревню? А имей хоть каплю здравого смысла, вообще лежал бы в постели.

Себастьян фыркнул и снова потянул бренди.

– Она вообще могла ничего тебе не говорить, – заметил доктор. – Зачем ей лгать?

Виконт не сразу понял, что друг все еще толкует о леди Прескотт.

– Возможно, вдова думала, что этим защищает сына.

– А она боится, что епископа порешил сэр Питер? Но почему? Допускаю, баронет вполне мог разозлиться на человека, лгавшего ему целых тридцать лет. Но из-за такого не лишают жизни.

– По правде, у Питера Прескотта имелся тот же мотив для убийства епископа, что и у его матери для убийства сэра Нигеля.

– Да? – хирург стянул завязки мешка и, нахмурившись, глянул на Девлина через плечо. – И какой же?

– Письма маркиза Рипона.

– Неужели у баронета были причины опасаться, что епископ выдаст его деда? С таким-то запозданием?

– Не знаю. Судя по рассказам, когда дело касалось американской революции, его преосвященство становился чрезвычайно пристрастным. А если Питер и Френсис Прескотты разругались? – Себастьян одним длинным глотком осушил стакан и поднялся из кресла. – Кто скажет, как далеко могла зайти ссора?

* * * * *

Этой ночью Себастьяну снились окровавленные саваны, древние рассохшиеся гробы и поблескивающие черепа. Голоса давно умерших людей что-то шептали ему, приглушенное бормотание смешивалось с завыванием ветра, хлеставшего голыми темными ветвями по беззвездному небу.

В узкой, туманной долине стоял ряд домовин. С застывшим в горле комом, гулко шагая в безмолвии, Девлин приблизился к незаколоченным ящикам.

В первом с закрытыми глазами лежал Том, его юный грум. Россыпь веснушек на мальчишечьем носу ярко выделялась на мертвенно-бледной коже. С пробуждающимся ужасом Себастьян обнаружил в следующем гробу Пола Гибсона, сжимавшего молитвенные четки в сложенных на груди руках. Рядом с ирландцем покоилась женщина, чье лицо было скрыто кружевной оборкой атласной обивки. Шагнув к ней, виконт услышал треск ружейного выстрела и, вздрогнув, проснулся с пересохшим горлом и бешено колотившимся сердцем.

А потом еще долго, очень долго не мог уснуть.

* * * * *

ЧЕТВЕРГ, 16 ИЮЛЯ 1812 ГОДА

Рано утром Геро поднялась на верхний этаж дома, в старую детскую, где когда-то они с младшим братом провели много счастливых часов.

Низенькие, узкие кровати были застелены голландскими покрывалами, на потрепанных лошадках, солдатиках и барабанах лежал слой пыли. Геро провела пальцами по истертой крышке старой школьной парты, находя то место, где они с Дэвидом, пока гувернантка отвлеклась, нацарапали свои имена, и улыбнулась своим воспоминаниям. Но улыбка быстро угасла, оставив тоскливую боль.

Баронская дочь подошла к немытому, затянутому паутиной окну, из которого виднелась площадь. Сколько дождливых вечеров, будучи маленькой, провела она на этом приоконном диванчике, свернувшись калачиком и затерявшись между страницами книг! Истории о приключениях и путешествиях всегда были ее любимыми. В своем воображении девочка следовала по Великому шелковому пути за Марком Поло, бороздила южные моря бок о бок с капитаном Куком, пересекала пустынные высокогорья Анатолии вместе с Ксенофаном[60]. «Когда-нибудь, – обещала она себе, – настанет время, я вырасту и непременно услышу, как теплые ветры Аравии шепчутся в листьях финиковых пальм, увижу, как восходящее солнце сверкает на снежных склонах Гиндукуша».

Только этого так и не произошло. До недавнего времени Геро думала, что после рождения ребенка должна будет уехать. Она не представляла, как сможет отдать чужим людям родное дитя и продолжать жить прежней жизнью, словно ничего и не случилось. Но потом ей пришло в голову: «Почему не отправиться в путешествие прямо сейчас? Почему не родить где-нибудь в далеком краю и не оставить малыша себе?»

Геро ощутила прилив волнительного воодушевления. Через несколько лет можно будет вернуться в Англию и просто-напросто представить ребенка сиротой, усыновленным во время странствий.

Почему бы и нет?

* * * * *

Этим утром Себастьян опять вызвал недовольство своего юного грума, потребовав наемный экипаж.

– Вам не понравилось, как я правил гнедыми по дороге в Танфилд-Хилл? – сжалось от подавляемых чувств лицо бывшего уличного беспризорника

– Дело не в этом, – возразил виконт, – а в том…

Он запнулся, не желая озвучивать смутные тревожные предчувствия, оставленные увиденным сном, и, засунув в потайные ножны в голенище высокого сапога кинжал, сказал только:

– Зная, как из-за вчерашней поездки разболелась рука у меня, я понимаю, что твоя рана должна болеть не меньше. И хочу, чтобы ты отдохнул, только и всего.

Лицо мальчишки немного просветлело, хотя по-прежнему сохраняло хмурое выражение ослиного упрямства.

– Мое плечо в порядке.

– И будет в еще большем порядке после денька отдыха. А теперь ступай, найди-ка мне извозчика.

* * * * *

Сэр Питер поселил свою оперную танцовщицу в Камден-Тауне, в скромном жилище недалеко от Бромптон-роуд. Это была если и не фешенебельная, то вполне респектабельная улица. Опрятные домики с аккуратно расшитыми стенами из красного кирпича блестели свежевыкрашенными дверями, в оконных ящиках буйствовали калачики и анютины глазки.

На стук виконта дверь открыла плоскогрудая девчушка лет тринадцати в накрахмаленном белом чепчике и с ошарашенным выражением на остреньком личике. В этом доме явно нечасто принимали гостей.

– Господи, – удивленно выдохнув, прошептала юная служанка.

– Эйми, – окликнул женский голос из глубины дома, – это… Ой!

Появившаяся за спиной девчушки содержанка сэра Питера при виде Себастьяна испуганно прижала к губам маленькую ладошку. Густые черные кудри, сияющие глаза и кожа цвета девонширских сливок, должно быть, когда-то сделали актрису звездою подмостков. Теперь же, судя по округлости, выпиравшей под скромным узорчатым муслиновым платьем с завышенной талией, красавица была не меньше, чем на шестом месяце беременности.

– Прошу извинить за вторжение, сударыня, – снял шляпу виконт. – Но я разыскиваю сэра Питера.

– Он повел Френсиса к Уайтхоллу, посмотреть на смену гвардейского караула.

– Френсиса?

– Да, нашего сына, – женщина смущенно провела левой рукой по выступавшему животу, и Себастьян увидел, как утреннее солнце блеснуло на золотой полоске простенького кольца.

* * * * *

– Она мне не любовница, – подтвердил Питер Прескотт, – а законная супруга. Мы поженились почти четыре года назад, перед рождением Френсиса.

Приятели стояли рядом на краю плаца конной гвардии, у одной из захваченных в Египте турецких пушек[61], на ствол которой карабкался светловолосый карапуз примерно трех лет от роду.

– Жена у тебя красавица, – заметил Себастьян.

При взгляде на сынишку черты баронета осветила мягкая, медленно угасшая улыбка.

– Арабелла из приличной семьи, ее отец был врачом. Но после смерти кормильца они остались без гроша и дочь отправилась в Лондон в поисках работы, – Прескотт помолчал. – Ну, ты знаешь, как это бывает.

Девлин посмотрел через плац в сторону казарм Гайд-Парка[62]. Теплое солнце купало деревья в золотистых лучах, но на горизонте можно было заметить вновь сгущающиеся грозовые тучи.

– Конечно, – вел дальше собеседник, – после того, как женщина подвизалась на сцене, ее происхождение уже не имеет значения. Какой аристократ возьмет в жены собственную любовницу?

– Тот, у которого имеется мужество следовать велению сердца? – предположил Себастьян.

– Мужество? – резко хохотнул сэр Питер. – Будь оно у меня, Арабелла бы сейчас открыто жила со мной в качестве супруги и хозяйки в поместье, а не пряталась в Камден-Тауне.

Уже показались новые стражи: темные лошади шествовали с величественным спокойствием, на шлемах и белых плюмажах одетых в красные мундиры всадников сверкало солнце.

– Так епископу стало известно о твоем браке? – спросил виконт. – Вы поэтому поссорились?

Прескотт прищурился от яркого света.

– Вначале поэтому.

– Пап, едут! – соскользнув с пушки, маленький Френсис подбежал к взрослым.

– Я знаю, что Джек Слейд приходил к тебе вечером в прошлый понедельник, и знаю, зачем, – обронил Себастьян.

Лицо баронета оставалось полуотвернутым, а взгляд не отрывался от приближающихся лейб-гвардейцев, чьи вороные кони ступали с безупречной слаженностью.

– Не очень-то оно легко – обнаружить, что вся твоя жизнь была ложью.

Девлин уставился в пространство и ничего не ответил.

– Слейд хотел, чтобы ему заплатили, – продолжил собеседник. – Две тысячи фунтов.

– Ты выполнил его требование?

– Я сказал, мне нужно время, чтобы собрать такую сумму.

– И ты бы отдал деньги вымогателю?

– Не знаю, – покосился Прескотт на Себастьяна. – Говорят, ты убил мясника. Должен признаться, я рад.

Девлин глянул на королевский штандарт, полоскавшийся на ветру.

– У Слейда ведь не было доказательств. Одни голословные утверждения.

Сэр Питер издал негромкий и невеселый смешок.

– И еще тот факт, что долгие годы мой дядя платил ему за молчание.

Виконт наблюдал за трубачом, поднимавшим свой инструмент для приветствия.

– Ты утверждал, что вечером в день смерти епископа находился в Камден-Тауне. Но ведь это не так. В тот вечер ты ездил в Танфилд-Хилл повидать Бесси Данлоп.

Баронет повернулся к собеседнику лицом.

– На что ты в дьявола намекаешь, Девлин? Что, проезжая через деревню, я увидел на церковном дворе епископа и решил спуститься за ним в крипту и там вышибить ему мозги? За каким чертом мне было это делать? Потому что он наставил рога мужу моей матери? Или потому что не одобрял мой собственный брак?

– Слышал когда-нибудь о письмах «Алкивиада»?

– Нет.

Себастьян пристально всмотрелся в раскрасневшееся, сердитое лицо, голубые глаза и упавшие на лоб взъерошенные светлые кудри бывшего соученика. Если приятель и притворялся, то очень умело.

Над плацем пронеслись звуки воинского приветствия.

– Ду-ду-ду, – мастер Френсис, маршируя на месте, вскинул ручонки, дуя в воображаемую трубу.

Глядя на отблески солнца на светлых кудряшках и тонких чертах карапуза, виконт заметил:

– Твой сын удивительно похож на тебя. И на твою мать.

На какой-то миг громкие звуки трубы и возгласы немногочисленной толпы стихли. Девлину припомнился еще один человек со светлыми волнистыми волосами, голубыми глазами и тонкокостным сложением ученого.

Или священнослужителя.

Словно откуда-то издалека он услышал ответ сэра Питера:

– Порода Эшли всегда дает о себе знать.

Резко повернувшись, Себастьян глянул приятелю в лицо:

– Эшли – девичья фамилия твоей матери?

Прескотт недоуменно наморщил лоб:

– Да, а что?

– А доктор Саймон Эшли, капеллан епископа, тогда кто? Брат леди Розамонды?

– Да.

– Проклятье, – прошептал Девлин.

– А почему дядя Саймон не пошел с нами смотреть на гвардейцев? – спросил мастер Френсис, следивший за разговором взрослых с огорошивающей детской непосредственностью.

– Ему нужно быть в другом месте, – объяснил сыну сэр Питер.

Себастьян внезапно ощутил озноб.

– Вы сегодня виделись?

– Да, и как-то странно, на самом деле. Эшли упомянул, что слышал истории про то, как братья Прескотты детьми играли в склепе, и поинтересовался, не рассказывал ли мне дядя Френсис об имевшемся там тайнике.

– А он рассказывал?

Баронет кивнул.

– В западной стене крипты должна быть небольшая алтарная ниша. Один из камней у основания вынимается.

– И когда это было?

– Когда мы встречались? Перед самым выходом из дома. Может, с полчаса назад. А что?

Виконт подумал о Поле Гибсоне, который прошлым вечером засовывал в заплечный мешок свечи и записные книжки в радостном предвкушении, что проведет целый день, исследуя разлагающиеся останки своих собратьев многовековой давности. Честолюбивый церковник, уже дважды убивший в попытках скрыть свидетельства изменнической деятельности своего отца, не колеблясь, устранит одноногого ирландского хирурга с его непреходящим интересом к изучению человеческого тела.

– Папа! – позвал маленький Френсис, дергая за полы отцовского сюртука. – Видишь… – и радостно взвизгнул от того, что Себастьян, подхватив его на руки, помчался через плац.

– Быстрее! – крикнул Девлин через плечо сэру Питеру. – Мне придется взять твою лошадь!

– Но я не понимаю… – старался угнаться за приятелем баронет.

– У меня нет времени возвращаться на Брук-стрит. И надо, чтобы ты отвез записку в полицейское управление. Чрезвычайно важно отдать ее лично в руки сэру Генри Лавджою. Сделаешь?

– Да, но… Дьявол и преисподняя, Девлин! Что в черта происходит?

– Саймон Эшли убил твоего отца. Твоего настоящего отца. И если я не поспею в Танфилд-Хилл вовремя, он может убить еще и моего друга, Пола Гибсона.

ГЛАВА 42

Себастьян во всю мочь пришпоривал славного гнедого мерина, позаимствованного у сэра Питера. Скользкой от пота левой рукой он удерживал поводья, крепко прижимая к туловищу поврежденную правую. Сильный ветер подгонял вереницы сгущавшихся туч, закрывая солнце, раскачивал ветви дубов и вязов, затенявших дорогу на Танфилд-Хилл. К тому времени, как всадник достиг пустоши Ханслоу-Хит, боль в ране превратилась в жгучую, мучительную пытку, которая заставляла часто и неглубоко дышать и туманила мысли. Виконт с усилием устремился вперед.

Первые капли упали на землю, когда лошадиные подковы зацокали по каменному мосту через мельничный ручей. Девлин погнал мерина вверх по холму. Дождь оставлял мокрые косые следы на молчаливых могильных плитах и мягко шелестел в высокой траве погоста. Остановившись у древней колокольни, Себастьян соскользнул с седла, готовясь прикрыть ладонью морду коня, вдруг тот вздумает заржать. На церковном дворе было пусто. Если Гибсон или Саймон Эшли и находились здесь, они наверняка оставили своих лошадей в «Собаке и утке», прежде чем спуститься в склеп.

Прижимая к груди разболевшуюся руку, виконт обогнул храм, у зиявшего входа в крипту замедлил шаг, держась настороже. Кто-то отодрал от пробитой в стене дыры прогнившие доски и отбросил их в сторону. Девлин видел узкие ступени, круто уходящие в мрачный проем, слабо подсвеченный мерцающим вдалеке огоньком.

Снизу потянуло промозглым холодом, запахом земли и давней-предавней смерти. С мучительной тревогой прислушиваясь к похрустыванию строительного мусора под подошвами, Себастьян спустился по истертой лестнице. Нога нащупала последнюю ступеньку, затем утопленные, неровные плиты пола крипты. Вжавшись спиной в стену из уложенного рядами нетесаного камня, виконт глубоко вдохнул, чтобы успокоиться.

У дальнего края западной стены подземелья горела одинокая свеча, отбрасывая на древний каменный пол и ряды грубых колонн вытянутую, искаженную человеческую тень. Тень шевельнулась, и Себастьян разглядел Саймона Эшли, чья черная сутана мела подолом по пыльным плитам. Капеллан стоял к Девлину спиной и с помощью железного ломика пытался выворотить камни из основания ниши в задней стене склепа.

Гибсона нигде не было видно.

Левой рукой виконт достал из сапога нож и принялся осторожно прокрадываться мимо сумрачных углублений, уставленных запыленными, затянутыми паутиной штабелями ящиков. Некоторые домовины были обиты железными обручами в попытках обезопаситься от грабителей. Попадались и скорбно маленькие, выкрашенные белой краской детские гробики. Уже привыкшее к могильной темноте зрение выхватывало отдельные детали: торчащие сквозь растрескавшееся дерево рюши обивки с обшитыми истлевшей тесьмой кружевными краями, ручку в виде ангелочка, потускневший ромбик медной таблички, на которой читалось: «Мери Элис Миллс, скончалась в 1725 году в возрасте 16 лет»...

Носок сапога ударился о какой-то мягкий холмик. Опустив взгляд, Себастьян увидел заплечный мешок Гибсона с вывалившейся на каменные плиты кучей бумаг, измерительных лент и штангенциркулей.

Рядом лежал и сам хирург, распростершись лицом вниз у подножия башни из перекошенных и треснувших под грузом времени домовин. Присев, Девлин прижал пальцы к шее друга. Пульс, хоть и слабый, все же прощупывался. От прикосновения ирландец тихо застонал.

Капеллан резко обернулся, сжимая в руке пачку пожелтевших писем, и широко раскрыл глаза при виде Себастьяна.

– Девлин? Какого черта вы тут делаете?

Виконт поднялся на ноги, низко держа кинжал.

– Бросьте, Эшли, – ровным тоном сказал он. – Полдюжины сыщиков с Боу-стрит во главе с магистратом уже мчатся сюда.

Клирик мотнул головой. Дрожащие отблески свечи, поставленной на крышку ближайшего гроба, заплясали на его бледном лице и накрахмаленной белизне воротничка церковного одеяния. Засунув бумаги во внутренний карман, капеллан обеими руками сжал железный прут.

– Уж не обессудьте, но я этому не верю.

Себастьян прекрасно осознавал, что правая рука беспомощно висит вдоль туловища, что Гибсон без сознания лежит у его ног, что Питеру Прескотту потребуется время на поиски Лавджоя. «Сколько, – размышлял он, – займет у сэра Генри и его констеблей путь до деревни? Час? Больше?»

Слишком долго.

– Я знаю о вашем отце и письмах «Алкивиада», – начал Девлин. – Только непонятно, откуда про них стало известно вам. Ведь в то время вы были еще ребенком.

– Довольно давно, когда я отчитывал сестру за то, что она не навещает отца, Розамонда мне все и выложила. Сказала, что когда сэр Нигель исчез, письма находились при нем. Поэтому, услышав о вскрытии крипты и обнаружении тела баронета, я решил, что следует действовать быстро, пока обличающие бумаги не выплыли на свет Божий.

– Выходит, епископ все же рассказал вам о находке в склепе?

– Как только Эрншоу уехал, – кивнул Эшли. – Я рассчитывал, что располагаю достаточным временем, чтобы прискакать в Танфилд-Хилл, забрать письма и убраться восвояси задолго до прибытия епископа. Но по пути моей лошади в копыто попал камешек, и она захромала. К тому времени, как я спустился по ступеням, Прескотт уже склонился над телом брата. В руке у его преосвященства были какие-то листы. Я с ходу решил, что это и есть послания «Алкивиада». Поднял ломик, оставленный рабочими на лестнице, и когда епископ повернулся, просто… ударил. Я не хотел убивать его. Клянусь, не хотел! Но мне необходимо было забрать письма отца! – лицо капеллана вытянулось, он сглотнул. – Только это оказались не они, а какие-то старые документы по имению.

– Но ведь Френсис Прескотт являлся вашим другом, а ваша сестра была замужем за его братом. Вам не пришло в голову, что епископ промолчит о преступных деяниях маркиза Рипона? Если не ради вас, то ради леди Розамонды?

– Ради Розамонды? – нахмурился клирик. – С какой стати?

Виконт всмотрелся в недоуменное лицо противника. Может, леди Прескотт и рассказала подавшемуся в священнослужители братцу о предательстве отца, но явно промолчала о собственной неверности.

– Считаете, мне следовало отдаться на волю случая? – прищурился Эшли. – Пойти на риск увидеть своего родителя осужденным и повешенным за измену?

– Вместо того чтобы идти на убийство? Да, следовало.

Губы церковника дернулись.

– От быстроты моих действий зависела жизнь отца. Его жизнь и мое будущее. Вам, единственному наследнику, легко обвинять. Вы понятия не имеете, каково быть младшим сыном, вынужденным самостоятельно пробивать себе дорогу в жизни! Ни малейшего представления! Эти письма уничтожили бы все до единого шансы на мое продвижение. Поверьте, сыновья предателей не возносятся на верхние ступени церковной иерархии.

Себастьян ощутил, что доктор у его ног шевельнулся.

– А Эрншоу?

Крепче перехватив ломик, капеллан поднял инструмент, словно крикетную биту.

– Пастор заметил меня на церковном дворе. Увидел неотчетливо, но разглядел достаточно, чтобы потом припомнить. Очертания фигуры или, может, походку. Я не мог риск… – Эшли умолк, потому что Гибсон снова застонал, пытаясь приподняться на локте.

На одно решающее мгновение внимание виконта переключилось на друга. Уловив свист рассекающего воздух железного прута, он упал на четвереньки за миг до того, как изогнутый конец ломика врезался в большой, обтянутый бархатом гроб рядом с тем местом, где только что находилась голова Девлина.

Трухлявый ящик брызнул щепками, конским волосом из покрытой пятнами обивки и блестящими осколками раздробленного черепа. От сильной отдачи Эшли пошатнулся и попытался выдернуть застрявшее оружие. Себастьян ринулся к противнику, ударил того по коленке, и как раз в этот момент ломик высвободился из дерева.

Клирик врезался спиной в домовины, втиснутые в последнюю нишу. Высохшее за века дерево изогнулось, треснуло, ящики угрожающе накренились. А затем вся гора рухнула шумным водопадом поломанных досок, разматывающихся запятнанных саванов и разваливающихся на части иссохших трупов.

Виконт бросился на распростертое тело Гибсона, прикрывая здоровой рукой голову от сыпавшихся дождем обломков и костей. Оскаленный череп, покрытый выдубленной кожей и пришпиленный к оборчатой подушке темной массой спутанных волос, ударил по поднятой кисти, выбив из пальцев кинжал. Свеча, прилепленная капелланом на соседний гроб, свалилась наземь.

Крипта погрузилась в удушающую тьму.

Зрение Себастьяна быстро приспосабливалось к недостатку освещения. А вот Эшли, как и большинство людей, был в темноте безнадежно слеп. Спотыкаясь и кашляя от взметнувшегося праха, капеллан поднялся и принялся, как сумасшедший, размахивать железным прутом то в одну, то в другую сторону. Ломик зазвенел, зацепив каменную колонну, и ударил по соседней пирамиде из гробов.

Украдкой пошарив среди мусора, виконт наткнулся на что-то, похожее на коленную чашечку, и отбросил находку к задней стене крипты. Кость со стуком шмякнулась о камни.

– Девлин? – противник резко повернулся на звук, лихорадочно вглядываясь в сумрак. – Мы могли бы договориться. Ты молчишь о моей тайне, а я держу рот на замке о твоей.

Себастьян тихонько просунул здоровую руку под бессознательное тело хирурга.

– Мне известно про мисс Джарвис, – голос церковника эхом отдавался под темными сводами. – Пару недель назад я подслушал их с епископом разговор.

Виконт застыл.

– Девлин, я знаю, что ты слышишь! – выкрикнул Эшли. – Попробуй только навесить на меня эти убийства, и каждая собака в Лондоне узнает об ублюдке, которого ты заделал столь добродетельной доченьке лорда Джарвиса!

С бешено бьющимся в груди сердцем Себастьян попытался приподнять друга.

– Гибсон… – шепнул он и замер, заметив, как пыльные камни осветились слабым сиянием.

Свеча, как оказалось, не погасла. Наверное, упав в один из свалившихся гробов, огонь только на миг притушился. Теперь, питаемый высохшей тканью и деревом, он разгорался, наполняя склеп растущим заревом и зловонием тлеющих волос и шерсти.

– Проклятье, – ругнулся виконт и попробовал тащить доктора за собой.

Но кратковременное преимущество, дарованное тьмой, было уже утеряно. С шипением, напоминающим воспламеняющуюся смолу, мумия в соседнем гробу вспыхнула гигантским факелом, заливая подземелье светом и смрадом горящей плоти.

– Девлин! – взревел капеллан и, занеся железный прут над головой, бросился в атаку.

Сунув руку в кучу мусора, Себастьян набрал полную пригоршню щебня и костяных осколков и швырнул в лицо противнику. Заслоняя глаза, Эшли выставил предплечье и тут же споткнулся.

Опустив Гибсона на пол, виконт головой вперед врезался в клирика, толкнув того на затянутые паутиной груды домовин в нише напротив.

Стена ящиков рухнула вокруг них пыльным взрывом костей, щепок и железных обручей. Противники свалились наземь и покатились по полу. Обломок доски пропорол Себастьяну ногу, раненая рука ударилась о подножие каменной колонны. От взорвавшейся в мозгу резкой, как удар хлыста, боли перехватило дыхание и затуманилось зрение.

Девлин заметил, что капеллан выпрямляется, по-прежнему сжимая в руке чертов ломик.

– Ах ты ж гад, – выругался виконт и, изловчившись, саданул ногой по предплечью врага. Ломик отлетел в сторону.

Себастьян услышал рев огня и увидел, что в крипте стало светлее. С ужасающим шипением пламя перекидывалось из одной ниши на другую, пожирая штабеля высохшего дерева, мертвых тел и древних саванов.

Эшли с диким взглядом, пошатываясь, поднимался на ноги. Кулаком действующей руки Девлин двинул противнику в лицо, опрокинув того спиной на кучу древесных обломков и костей.

Огонь уже окружал их со всех сторон, наполняя воздух зловонным маслянистым дымом, от которого сдавливало в груди и слезились глаза.

– Гибсон! – окликнул Себастьян. Кашляя, он нетвердой походкой поковылял туда, где хирург пытался привстать на здоровое колено.

– Обхвати меня рукой за шею! – перекрикивая рев пожара, велел виконт и направился к выходу, волоча доктора за собой. Друзья, пошатываясь, двигались по огненному тоннелю к лестнице. Ниши с гробами превратились в бушующие валы пламени, в воздухе метались языки полыхающих саванов, сыпались дождем горящие щепки.

Гора домовин из ближайшего углубления рухнула жаркой лавиной, разбрасывая по центральному проходу пышущие жаром обломки. Дымящий кусок дерева шарахнул Девлина по голове, сбивая с ног. Себастьян попытался подняться, но тут же ощутил, как что-то тяжелое ударило в спину, вытесняя из легких воздух. Он повалился лицом вперед и выпустил ирландца.

– Гибсон! – вскрикнул виконт, потянувшись за другом. Страшный приступ кашля сотряс тело, забирая остатки сил.

Себастьяна охватила бешеная злость: за нерожденного малыша, который никогда не узнает отца, за женщину, которой придется встречать рождение этого ребенка в одиночку. Стиснув зубы, он попробовал встать и вдруг услышал впереди чьи-то крики.

Подняв глаза, Девлин увидел темные мужские тени, целенаправленно продвигавшиеся сквозь дым и языки пламени. Протянувшиеся руки высвободили доктора из захвата виконта и понесли к выходу. Себастьян услышал знакомый тонкий голос и увидел отблески огня в стеклах очков сэра Генри.

– Надо поторапливаться, милорд, – Лавджой схватил виконта за сюртук. – Вы можете встать?

Себастьян кивнул. Кашель был слишком сильным и не позволял говорить. Тяжело опираясь на маленького магистрата, Девлин поковылял к узким, истертым ступеням.

На верху лестницы он споткнулся об остатки старой кирпичной стенки, упал, перекатился на спину и уставился на тяжелые свинцовые тучи. В лицо плеснул дождь, а легкие жадно втянули сладкий деревенский воздух.

– Гибсон? – с усилием поворачивая голову в поисках друга, виконт разразился новым приступом кашля. – Как он?

– У доктора на голове приличная ссадина, но выглядит он неплохо. По правде сказать, лучше, чем вы, милорд.

– А Эшли?

– Мы не смогли пробраться к нему.

Себастьян снова закашлялся и отказался от попыток сесть. Было так хорошо в эту минуту просто лежать на прохладной траве, позволяя дождю смывать с лица пыль, паутину и запах древней смерти.

– Не думал, что вы подоспеете вовремя, – заметил он. – Должно быть, сэр Питер разыскал вас быстрее, чем я ожидал.

– Сэр Питер? – недоуменно нахмурился Лавджой. – Но я не видел баронета.

Подняв голову, Девлин взглянул на магистрата. Шляпа сэра Генри отсутствовала, на рукаве виднелись подпалины, а над глазом – пятно сажи, придававшее приятелю ухарский вид.

– Тогда какого рожна вы оказались здесь?

– Мисс Джарвис выискала фамилию маркиза Рипона в «Книге пэров» и проследила связь с капелланом епископа. Когда она узнала о намерении Эшли съездить в Танфилд-Хилл, то настояла, чтобы мы отправились следом за ним. Лично я считал, что леди слишком бурно нас понукает – но, как оказалось, ошибался.

Себастьян откинул голову на мокрую траву и расхохотался.

ГЛАВА 43

ПЯТНИЦА, 17 ИЮЛЯ 1812 ГОДА

Облачившись в темно-синий шелковый халат поверх белой льняной рубашки и замшевых бриджей, виконт утром спустился позавтракать и обнаружил в утренней столовой восседавшую у стола тетку Генриетту.

На даме красовалась роскошное прогулочное атласное платье светло-лилового цвета с застежками из сутажа, а на голове возвышался тюрбан из лилового и лимонного шелка.

Когда Девлин в изумлении остановился на пороге, герцогиня объяснила:

– Я приказала твоему слуге не объявлять о моем прибытии.

Себастьян по-прежнему таращился на гостью, и она добавила:

– Я говорила с Гендоном.

– А-а, – виконт подошел к столу, плеснул в кружку эля и залпом выпил. – И подумали, что я не захочу вас видеть?

– Подумала, что можешь и не захотеть.

Девлин вопросительно приподнял тарелку:

– Положить вам что-нибудь?

Герцогиня деланно вздрогнула.

– Быть на ногах в такую рань само по себе ужасно. А при этом еще и что-то жевать – совершеннейшая дикость.

Себастьян хохотнул и направился к буфету, где на подносе стояли предлагаемые на выбор блюда.

– Хотела поблагодарить тебя за помощь во всех этих неприятностях, – начала тетка. – Архиепископ рассказал мне, что ты раскрыл убийства Френсиса Прескотта и того деревенского священника. Джон также сообщил, что, по твоему убеждению, убийца сэра Нигеля, скорее всего, мертв и никогда не будет найден, – герцогиня сделала паузу. – Разумеется, его высокопреосвященство тебе верит.

– А вы нет? – покосился Себастьян.

– Я-то тебя знаю, – твердо встретила взгляд племянника леди Генриетта.

Девлин уселся за стол.

– Порою правде лучше оставаться неизвестной.

– Что ж, я точно не стану спорить с этим утверждением. Хотя и не ожидала когда-либо услышать такие слова от тебя.

Взяв вилку, Себастьян помедлил, затем глянул в умное полноватое лицо собеседницы:

– Вы знали?

Ни к чему было уточнять, что именно. Никогда нельзя быть уверенным, не слышат ли слуги.

– Да, с самого начала, – спокойно ответила герцогиня. – Мои чувства к тебе не имеют никакого отношения к незначительным обстоятельствам твоего рождения. Твой брат Ричард был добрым мальчиком, и после его смерти я горевала, словно по родному сыну. А вот к Сесилу была равнодушна, – фыркнула тетка. – Он слишком походил на вашу мать.

– А я, наоборот, любил маму. И Сесила.

– Знаю, что любил. Гендон говорит, твои агенты во Франции наводят справки о Софии. Есть успехи?

– Пока нет.

Генриетта какое-то мгновение помолчала, глядя на племянника.

– Полагаю, теперь ты считаешь, что графский титул должен по справедливости перейти к этому придурковатому кузену с севера?

Герцогиня, как и ее брат, никогда не питала иных чувств, кроме презрения, к дальнему родственнику – нескладному тугодуму, который жил в Йоркшире и стоял следующим за Себастьяном в очереди наследования.

– А вы так не считаете? – поднял бровь виконт.

– Ни в коей мере. Дед Делвина – двоюродный брат моего отца – был бесплоден. Его сын родился от местного викария.

– Вы не можете этого знать.

– Очень даже могу. Так что, если думаешь, что лишаешь родственничка «законного» титула, то ошибаешься. Делвин не больше Сен-Сир, чем ты. На самом деле, даже меньше. В конце концов, в жилах твоей матери текла кровь Сен-Сиров – через ее бабушку.

Себастьян криво усмехнулся. Следовало это предвидеть. Кровь Сен-Сиров. Имя Сен-Сиров. Наследие Сен-Сиров. Сколько он себя помнил, для Гендона не было ничего важнее, чем сохранение и продолжение древнего рода, – абсолютно ничего.

Герцогиня наблюдала, как племянник пытается есть левой рукой, осторожно пристроив правую на коленях.

– Мне сказали, ты повредил руку. Серьезная рана?

– Заживет.

– Алистер будет рад услышать, – кивнула тетка, и Девлин понял, что она явилась с разведкой, чтобы потом доложить его отцу («графу», – мысленно поправил он себя), как дела у наследника.

Гостья с тяжелым кряхтением поднялась на ноги:

– Сен-Сир единственный отец, который у тебя есть, Себастьян. И ты настолько дорог ему, насколько может быть дорог родной сын. Возникшее между вами прошлой зимой отчуждение причинило Гендону много боли. Не позволяй тому, что натворила София тридцать лет назад, встать между вами сейчас.

– Дело не только в поступках моей матери, и вы это знаете.

– Если речь идет о Кэт Болейн, – фыркнула герцогиня, – я никогда не считала ее подходящей женой для тебя. Можешь сколько угодно метать в меня глазами молнии, Себастьян, но это правда – и я не имею в виду ни обстоятельства рождения девочки, ни менее чем приемлемый род занятий. Тебе нужна супруга, способная удержать тебя в узде.

– Как вас держал Клейборн?

– Господи Боже, – оскорбилась тетка. – Он никогда даже не пытался.

– Об этом и речь.

– Я ведь не ты, – направилась к двери Генриетта.

Девлин остановил ее замечанием:

– Будучи одним из королевских посланников, лорд Джарвис… – он запнулся, подбирая слова. – Джарвис должен был знать правду. Однако, хотя они с Гендоном столько лет скрещивали копья, барон никогда не воспользовался этими сведениями. Почему?

– Джарвис и Гендон – давние недруги. Каждому из них известно о противнике то, что предпочтительнее предать забвению.

– В каком смысле?

– В таком, что порою правде лучше оставаться неизвестной.

* * * * *

Себастьян натолкнулся на мисс Джарвис в солнечном садике на Беркли-сквер, где та прохаживалась по аккуратным, усыпанным ракушками тропинкам в сопровождении служанки. Геро не присутствовала на похоронах епископа и его брата, поскольку погребальные церемонии считались мероприятиями, опасными для хрупкого женского здоровья.

Баронская дочь столь глубоко погрузилась в свои тревожные раздумья, что не заметила Девлина, и он остановился, наблюдая за ней из тени подстриженной тисовой изгороди. На Геро было очаровательное муслиновое платье в узорах из веточек и соломенная шляпка с кокетливой красной лентой, завязанной под подбородком. Но щеки гулявшей выглядели необычно бледными, а черты – напряженными. И Себастьян знал, почему.

Она с достоинством и мужеством смотрела в лицо невообразимо губительному для любой аристократки развитию событий. Виконт смущенно припомнил минуты под заброшенными садами Сомерсет-хауса, когда они с Геро поверили в неминуемую смерть, но не погибли, а создали новую жизнь. Мысли о будущем с мисс Джарвис в роли жены – и лордом Чарльзом Джарвисом в качестве тестя – приводили Себастьяна в замешательство и переворачивали все внутри. Но как человек чести, он не мог позволить девушке одной расплачиваться за последствия того рокового дня. Сделав глубокий вдох, виконт направился к гулявшей.

При звуке его шагов она оглянулась – и застыла.

– Вы забыли зонтик, – поддразнил Себастьян.

Геро не улыбнулась.

– Я как раз собиралась возвращаться в дом. Всего доброго, милорд.

– О нет, вы не уйдете, – заявил Девлин, пристраиваясь рядом, когда мисс Джарвис попробовала свернуть в сторону. – Я не намерен быть джентльменом и дать вам улизнуть. Прежде всего, позвольте поблагодарить за спасение моей жизни.

– Не за что. А теперь мне действительно…

– Нет. Я знаю правду, – без околичностей утвердил Себастьян. – Можете отнекиваться, сколько угодно. Саймон Эшли рассказал мне.

– Эшли? Но как он… – Геро запнулась, бросая красноречивый взгляд на служанку, которая тут же отступила вне пределов слышимости.

Баронская дочь пошла по дорожке, скрестив руки на груди и приглушив голос:

– Так что вы там говорите, лорд Девлин?

– Что между попытками прикончить меня епископский капеллан сделал любопытное предложение: если я соглашусь молчать о его душегубских делах, он не станет распространяться о моем пока неродившемся ребенке.

В воздухе стоял густой дух влажной земли и разогретых на солнце камней, к которому примешивалась нежная нотка лаванды. К чести мисс Джарвис, она не продолжала упорствовать в отрицаниях – просто шагала вперед, ровно держа спину и стиснув в тонкую линию губы, но Себастьян видел, как дернулось нежное горло.

– У меня в кармане особое разрешение. Мы можем пожениться на этой же…

– Нет.

– Мисс Джарвис…

– Ни за что. Вам известно мое мнение о современном институте брака в Англии.

– Уверяю, мисс Джарвис, я не буду ни бить вас, ни приставать с нежелательными домогательствами, ни рисковать на игорном кону принесенным вами в этот союз состоянием. И вовсе не прошу верить мне на слово. Можно подготовить брачный договор, гарантирующий…

– Нет, – Геро поднесла ладонь ко лбу, закрывая глаза. – То, что вы предлагаете – настоящее сумасшествие. Безумие что для вас, что для меня – я на это не пойду.

– Если не хотите поступить так ради себя, подумайте о ребенке.

– Я как раз о ребенке и думаю.

Бегло оглянувшись на служанку, виконт наклонился к спутнице и сказал тихо и серьезно:

– Вы не можете отдать это дитя на воспитание таким, как доктор Маккейн.

– А чем же он плох?

По правде говоря, Маккейн ничем не был плох, за исключением того, что хотел усыновить Себастьянову плоть и кровь.

– Его супруга, похоже, безобидна. Но сам доктор – чванливый, узколобый зануда.

– Встречаются вещи и похуже, чем чванливый, узколобый зануда.

– Спорный вопрос. Раз уж вы столь непоколебимы в сопротивлении браку, отдайте ребенка мне. Я сам его воспитаю.

Изящные ноздри раздулись от быстрого вдоха.

– Нет.

– Но почему? – Себастьян ощутил, как нарастают в душе разочарование и гнев, а к ним примешивается страх. – Вы должны позволить мне сделать хоть что-то…

– Поверьте, лорд Девлин, в этом нет необходимости. Я приняла решение уехать. Попутешествую пару лет по Аравийскому полуострову или, может, отправлюсь в Гиндукуш.

– Собираетесь рожать в Аравии?! Вы что, сошли с ума?

– Нет, не сошла. Всего-навсего намереваюсь сохранить и свое дитя, и свою свободу. Когда через несколько лет я вернусь, возраст ребенка нетрудно будет скрыть. Можно объявить малыша сиротой, усыновленным во время моих странствий, и никто ничего не узнает. Да, могут поползти слухи, ну и что с того?

Девлин пытливо вгляделся в бледное, решительное лицо спутницы.

– И вы это сделаете? Позволите ребенку расти, считая себя не тем, кто он есть на самом деле?

Мысль об этом разрывала Себастьяну сердце, мучительно бередя рану, которой никогда не суждено было затянуться.

– У меня нет выбора.

– Разумеется, есть. Вы можете стать моей женой.

– Я буду писать, – пообещала упрямица. – Сообщать, благополучен ли малыш. А теперь прошу извинить, милорд. У меня много дел.

Геро попыталась проскользнуть мимо Себастьяна, но он остановил ее, поймав за руку.

– Я не могу позволить тебе так поступить.

Она осторожно высвободила запястье из захвата.

– Как же, скажите на милость, вы намерены меня остановить?

– Не знаю. Может, похитить?

– Не смешите, – обронила Геро и ушла, оставив Себастьяну солнце, легкий ветерок и повисший в воздухе еле уловимый аромат лаванды.

* * * * *

Этим вечером лорд Джарвис появился за домашним ужином, что являлось большой редкостью.

Он поговорил немного с дочерью о войне на Пиренеях и об агрессивных нападках юных Соединенных Штатов. Баронесса, по своему обыкновению, вставляла в беседу отрывистые и бессмысленные реплики

Родители как раз доедали нежнейший суп-пюре из спаржи, когда Геро набрала в грудь побольше воздуха и без обиняков заявила:

– Я тут подумываю нанять компаньонку и немного попутешествовать.

– Попутешествовать? – леди Джарвис со звоном уронила ложку. – Только… куда, дорогая?

– В Аравию. Или в Индию. Мало ли куда?

– Боже милостивый, – протянул барон. – Что это тебе взбрело в голову?

Геро со странно застывшим лицом взглянула на отца:

– Вы прекрасно знаете, что я с детства мечтала посмотреть мир. Думаю, мною достигнут тот возраст, когда можно это себе позволить, не вызывая излишних обсуждений

– Но… – мать схватилась за бокал с вином. – Что же я буду без тебя делать?

– Без сомнения, окончите свои дни в Бедламе, где вам самое место, – злорадно пообещал Джарвис.

– Папа, – тихим, сдавленным голосом произнесла Геро. – Вы не должны говорить такое даже в шутку.

– С чего ты взяла, что я шучу? – поднял бровь вельможа. – Ты серьезно ожидаешь, что я стану мириться с сумасбродствами твоей матери, когда тебя не будет рядом, чтобы лестью и уговорами приводить Анабеллу в подобие нормальности?

Могущественный лорд полагал себя мастером чтения в человеческих душах, но увиденное в напряженном, встревоженном лице дочери смутило его. Она напомнила отцу лисицу, загнанную охотниками в угол.

– Геро? – жалобно пискнула леди Джарвис.

Потянувшись через стол, дочь крепко сжала руку баронессы в ладонях.

– Все в порядке, мама, – она заставила губы сложиться в неубедительную улыбку, не затронувшую глаза. – Я просто фантазировала. Не волнуйтесь, я не уеду.

– Если так уж томишься от скуки, – буркнул барон, – то лучшее лекарство – найди себе мужа и нарожай детей.

Геро покосилась на отца. Тот ожидал, что она выскажет какое-нибудь из своих обычных обличений несправедливого брачного законодательства в Англии. Вместо этого дочь как-то странно тихонько хмыкнула и обронила:

– Возможно, я и прибегну к вашему рецепту.

ОТ АВТОРА

В то время как церковь Святой Маргариты и деревня Танфилд-Хилл являются вымышленными, церковная крипта была навеяна описанием и обстоятельствами обнаружения действительно существующего склепа в церкви Святого Вистана в городке Рептон, Англия.

Тем, кто пожелает узнать о погребальных обычаях девятнадцатого столетия и условиях захоронения в криптах, советую почитать увлекательнейшие материалы, имеющиеся как в печатном виде, так и в Интернете, об археологических раскопках в церкви Христа в Спиталфилдсе, Англия, в церкви Святого Панкратия на Юстон-роуд и о недавно обнаруженной крипте бывшей доминиканской церкви в городе Вац, Венгрия.

Сколь бы удивительным это ни казалось, но невероятное промедление с похоронами епископа Прескотта в те времена было обыденным и в среднем составляло от десяти до двенадцати дней. Английские аристократки не присутствовали на похоронах вплоть до викторианской эпохи.

На описание пожара, явившегося кульминационным моментом данной книги, вдохновило реальное событие: в конце XIX века огонь в крипте лондонской церкви Святого Клемента пылал несколько дней, питаясь исключительно гробами и их содержимым.

Образ епископа Прескотта в общих чертах основан на личности жившего в действительности епископа Бейлби Портеуса. Портеус, ярый реформатор и аболиционист, был одним из ведущих приверженцев закона о запрете работорговли, принятого парламентом в 1807 году. Выступая противником Французской революции и республиканских доктрин Томаса Пейна, епископ также являлся автором антивоенной, антиимперской поэмы, которую, к примеру, цитирует лорд Джарвис. Портеус умер (ненасильственной смертью) в летней резиденции лондонских епископов в Фулхэме в 1809 году. Джон Мур был архиепископом Кентерберийским с 1783 по 1805 год, когда на смену ему пришел довольно бесцветный Чарльз Мэннерс-Саттон. Моя благодарность мисс Дженет Лоз, личному секретарю и помощнику нынешнего епископа Лондонского, за ответы на некоторые исследовательские вопросы по бывшей городской епископской резиденции.

Многочисленные места и церкви в Лондоне, упоминаемые в романах этой серии, например, первая церковь Святого Панкратия и Темпл, за последние двести лет обновлялись и перестраивались, поэтому сейчас выглядят иначе, нежели в 1812 году. Я изобразила их такими, какими их мог видеть Себастьян.

Жизнь Уильяма Фраклина во многом соответствует моему описанию, хотя на самом деле он отплыл из Нью-Йорка не в начале июня, как указано в книге, а в сентябре 1782 года. Большинство высказываний об американской революции и государстве Соединенных Штатов взято из реально существующих писем, газет и речей тех времен. Возможно, эти фразы удивят некоторых читателей современным, слегка сатирическим звучанием, но они полностью соответствуют своей эпохе. Большинство британских аристократов эпохи Регентства считали молодое американское государство и его радикально новую форму правления серьезной угрозой цивилизованному миру.

Перевод осуществлен на сайте http://lady.webnice.ru.

Перевод: lesya-lin

Редактура: codeburger

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Акт о запрете работорговли – был принят британским парламентом 25 марта 1807 года. Центральной фигурой среди ратующих за отмену рабовладения и торговли рабами был Уильям Уилберфорс (1759-1833), депутат Палаты общин от графства Йоркшир. Первый билль о запрете работорговли был внесен Уилберфорсом в парламент в 1791 году, но не был поддержан большинством голосов. Закон, потребовавший от Уилберфорса почти 20 лет борьбы, был принят 283 голосами против 16. Отныне торговля людьми считалась незаконной. Капитан, пойманный с невольниками на борту, должен был подвергаться штрафу в размере 100 фунтов стерлингов за каждого раба. Формально работорговля была запрещена только на территории Британской Империи, на практике же запрет касался всех. Поскольку Британия в то время была "владычицей морей", принятый ею закон был обязателен для всех, кто имел несчастье оказаться под прицелами ее пушек. Уже с 1808 года (и до начала XX века) суда Королевского Флота патрулировали африканские берега и ловили подозрительные суда. К сожалению, Акт, хоть и запрещал работорговлю законодательно, не смог полностью искоренить это явление. Видя приближающееся судно Королевского Флота, капитаны кораблей, импортирующих рабов, просто выбрасывали людей за борт, чтобы избежать уплаты штрафа.

2

Роберт Дженкинсон, 2-й граф Ливерпуль (1770 – 1828) – британский политический деятель, представитель тори.  Занимал разные министерские посты в правительствах Портленда и Персиваля, а по смерти последнего в 1812 году сам сформировал кабинет. Премьер-министр Великобритании с 1812 по 1827 год.

3

Канцлер казначейства – современный министр финансов.

4

Англосаксонский период – эпоха в истории Великобритании, начавшаяся в V веке с высадки на Британских островах отрядов англов, саксов и ютов и образования англосаксонских государств и завершившаяся в XI веке нормандским завоеванием страны.

5

Уэст-Кантри (англ. West Country, букв. Западная страна) – неофициальное название области на юго-западе Англии. Название часто используется по отношению к прежним графствам Корнуолл, Девон, Дорсет и Сомерсет, а также городу Бристоль. В область часто включают графства Глостершир и Уилтшир.

6

Имеется в виду война за независимость США (1775 – 1783 гг.) между Великобританией и лоялистами (лояльными британскому правительству) с одной стороны, и революционерами 13 английских колоний с другой, которые провозгласили свою независимость от Великобритании как самостоятельное союзное государство в 1776 г.

7

Себастьян вспоминает Катакомбы капуцинов, расположенные под Монастырем капуцинов в Палермо на Сицилии, в которых в открытом виде покоятся останки более восьми тысяч человек: духовенства, аристократии и представителей различных профессий.

8

«Клуб адского пламени» (англ. Hellfire Club) — такое название имели несколько закрытых обществ вольнодумцев из либеральных кругов аристократии Англии и Ирландии, которые тайно собирались в различных уголках Великобритании на протяжении XVIII века. Девизом этих собраний была раблезианская фраза «Делай, что пожелаешь». Деятельность клубов не афишировалась, оттого их занятия и состав участников представляют благодатную почву для спекуляций. Наиболее знаменитый клуб под таким названием был основан в Англии сэром Френсисом Дэшвудом. Члены клуба встречались периодически примерно с 1749 по 1766 год, вначале в поместье Дэшвуда в деревушке Уэст-Уикомб, а затем в пещерах заброшенного аббатства в городке Мэдмэнхем. Хотя в народе считалось, что «господа» во время собраний предаются оргиям, совершают чёрные мессы и соревнуются в богохульстве, более осведомлённые авторы указывали на атеистический характер собраний.

9

«Охотник и олень» - детская игра, разновидность салочек, в которую играют по двое, в то время как остальные участники выступают зрителями. Обоим игрокам завязывают глаза и ставят у края большого стола. И игроки, и зрители хранят молчание. «Охотник» пытается поймать оленя, а тот, соответственно, убежать. Двигаться можно только вокруг стола. Когда «охотник» поймает «оленя», тот выбывает из игры и «оленем» становится кто-то из зрителей. Иногда устанавливают временные рамки, и если «олень» за это время не попался, он становится «охотником».

«Слепой человечек» - игра, в которой требуется угадывать других участников. Ведущему завязывают глаза, а в руки дают палочку. Другие игроки по очереди берутся за другой конец палочки. Ведущий задает, как правило, три вопроса, чтобы по голосу определить игрока. Для усложнения задачи на вопросы отвечают голосами животных.

10

В городах мостовые возле домов устилали соломой, чтобы приглушить цокот копыт и грохот железных колесных ободьев.

11

Ламбетский дворец – лондонская резиденция архиепископа Кентерберийского, расположенная на южном берегу Темзы, в районе Ламбет. Участок на другом берегу от Вестминстера принадлежал архиепископам уже в XXIII веке. От построек тех времен сохранилась только часовня в готическом стиле. Так называемая «Башня лоллардов», во время Английской революции служившая тюрьмой для инакомыслящих, была возведена в 1440 г. Кирпичный въезд на территорию дворца – постройка эпохи Тюдоров. Сам дворец был выстроен заново после революции в архаическом духе с элементами готики и обновлен в период торжества неоготики архитектором Эдвардом Блором.

12

Эсхил (525 г. до н.э. – 456 г. до н.э.) – первый великий греческий трагик, получивший мировое признание. Именно он придал греческой трагедии великолепие и монументально-патетический стиль и по праву заслужил имя «отца трагедии» ещё в античные времена. «Плакальщицы» (другое название в переводе - «Хоэфоры») – вторая часть его трилогии «Орестея», состоящей из трагедий «Агамемнон», «Хоэфоры» и «Эвмениды».

13

Колледж Христа (англ. Christ's College) – один из 31 колледжей Кембриджского университета. Колледж вырос из «Божьего дома», основанного в 1437 году на земле, принадлежащей церкви Королевского колледжа. В 1446 году он получил первую королевскую лицензию на обучение, а в 1448 году, переместившись на нынешнее месторасположение вторую. Был переименован в колледж Христа и значительно расширен усилиями матери короля Генриха VII леди Маргарет Бофорт. Колледж известен своими высокими академическими стандартами. В нём в разное время учились Чарльз Дарвин, Джон Мильтон и… скандально известный Саша Барон Коэн!

14

Эмансипация – освобождение от зависимости, подчиненности, угнетения, предрассудков (БСЭС). До 1829 года положение католиков в Британии регулировал закон 1673 г., в силу которого от лица, поступающего на государственную или общественную службу, требовалась присяга в признании верховной власти короля над церковью, свидетельство о причащении в англиканской церкви и письменное заявление о непризнании догмата католической церкви о причащении. Таким образом, католики в Англии не могли занимать никаких мест на государственной и общественной службе, не могли быть депутатами и, в силу особенных законов, не могли даже быть избирателями. После унии Великобритании с Ирландией (1800 г.) те же законы в полном объеме были распространены и на Ирландию, почти все население которой было, таким образом, лишено политических прав. Это положение вызывало недовольство не только среди католиков, но и среди многих членов англиканской церкви.

15

Вильгельм III, принц Оранский (1650 г., Гаага –1702 г., Лондон) – правитель Нидерландов с 28 июня 1672 года, король Англии (под именем Вильгельм III) с 13 февраля 1689 года и король Шотландии (под именем Вильгельм II) с 11 апреля 1689 года. В годы его правления были проведены глубокие реформы, заложившие основу политической и хозяйственной системы страны. Памятник был возведен в 1808 году, на средства лондонцев, проживавших в районе Сент-Джеймс-сквер и желавших украсить свою площадь. Поначалу он действительно стоял посреди небольшого искусственного водоема, который в 1817-1818 гг. решил засыпать и сделать вместо него клумбу.

16

Венецианскими завтраками назывались начинающиеся днем приемы, которые могли длиться до самого вечера.

17

Королевский госпиталь в Челси — инвалидный дом для престарелых бессемейных военнослужащих (от рядовых до фельдмаршалов), учреждённый указом Карла II в Челси в декабре 1681 г. по образу и подобию парижского Дома инвалидов. Строительство было поручено Кристоферу Рену. Работы продолжались до 1692 года. В 1809 году к инвалидному дому пристроили новое здание больницы, которое было разбомблено во время Второй мировой войны и снесено.

18

В 1742 году в Челси, окраинном районе Лондона, был разбит увеселительный сад с ротондой, в которой устраивались концерты. Этот сад позаимствовал свое название от расположенной некогда на этом месте резиденции лорда Ранела, министра Карла II и казначея Королевского госпиталя.

19

Самыми известными портными эпохи Регенства являлись Швайцер и Дэйвисон на Корк-стрит, Уэстон на Олд-Бонд-стрит, 34, Мейер на Кондуит-стрит и Гатри.

20

Бат – главный город английского графства Сомерсет, всемирно известный как бальнеологический курорт. Но местная экономика с незапамятных времен зиждилась на производстве и торговле шерстью и тканями. Благодаря «Красавчику» Бруммелю, который ввел в моду пошив одежды из шерстяных тканей на заказ, батская ткань стала чрезвычайно популярной среди аристократов.

21

«Красавчик» Бруммель, Джордж Брайан Бруммель [/b](1778 -1840) – сын личного секретаря лорда Норта, премьер-министра Великобритании с 1770 г. по 1782 г. Учась в Оксфорде, юноша познакомился и подружился с принцем Уэльским, будущим принцем-регентом и королем Георгом IV.  Молодой человек отправился вслед за принцем в Лондон, где стал ослепительным алмазом в свите его высочества. Природное умение одеваться и чувство красоты сделало его законодателем мод и дало прозвище  «Красавчик». Когда из-за неоплаченных счетов на наряды Бруммелю грозила долговая тюрьма, он удрал на континент. Здесь несколько лет влачил нищенское существование; бывший диктатор моды попал в богадельню и, забытый всеми, там и скончался.

22

Бенджамин Франклин (1706 -1790 гг.) – один из отцов-основателей США, политический деятель, дипломат, ученый. К женским прелестям Франклин был чувствителен до поздней старости, и это послужило причиной поступков, о которых в автобиографии он говорил: «Мои жизненные опечатки». Уильям Франклин (1730-1813 гг.) – его внебрачный сын от связи с женщиной, оставшейся неизвестной. Мальчика вырастила и воспитала гражданская жена Франклина-старшего, Дебора Рид.

23

Грин-парк – один из королевских парков Вестминстера, представляющий собой своего рода перемычку между Гайд-парком (к северо-западу) и Сент-Джеймсским парком (к востоку). Южную границу Грин-парка обозначает улица Мэлл, а северную – Пикадилли. Создание парка приписывается королю Карлу ІІ, который по возвращении из ссылки в 1660 году захотел, чтобы весь его путь к Сент-Джеймсскому дворцу проходил по парку. Вначале этот участок назывался Верхним Сент-Джеймсским парком, но в 1746 г. был переименован в Грин-парк (дословно «зеленый парк»). Здесь нет прудов и в 1812 г. не было памятников одни деревья и лужайки. По легенде жена Карла II, португальская принцесса Екатерина Браганца, велела уничтожить в парке все цветы и больше не сажать их после того, как узнала, что венценосный супруг собирает там букеты для своих многочисленных любовниц. Разумеется, это, скорее всего, вымысел, но в парке до сих пор нет ни единой клумбы – только дикие цветы!

24

Уильям Темпл Франклин (1760-1823) -  внук Бенджамина Франклина, незаконнорожденный сын Уильяма Франклина. Никто из биографов Франклина не берет на себя смелость утверждать что-либо определенное относительно того, кем была мать этого ребенка. История повторялась. Воспитав незаконнорожденного сына, Бенджамин Франклин должен был теперь ставить на ноги незаконнорожденного внука. Он принял внука в свой дом и воспитал его. Позднее Франклин взял его с собой в Париж и представил Уильяма Темпла знаменитому Вольтеру, который, обращаясь к мальчику, сказал: «Люби бога и свободу».

25

Уильяма Франклина  в 1763 г. назначили губернатором штата Нью-Джерси, он пробыл на этом посту 13 лет и прославился не только своими блестящими административными способностями, но и необычайной верностью тем, кто поставил его на эту должность. К разочарованию отца, Уильям продолжал оставаться роялистом даже после начала Войны за независимость. В январе 1776 г. он был арестован. Его первая жена, Элизабет Даунс, умерла в 1777 г. После выхода из тюрьмы Уильям в 1778 г. перебрался в Нью-Йорк, который еще находился под контролем англичан, а в 1882 г. навсегда уехал в Британию. Письмо, отправленное 16 августа 1784 г., свидетельствует о желании помириться с отцом, однако этого не произошло. В последний раз они виделись в 1885 г., когда Бенджамин возвращался в Америку из Франции. Встреча была короткой и касалась улаживания юридических формальностей. В 1788 г. Уильям Франклин женился во второй раз на Мери Джонсон д’Эвелин.

26

Королевский театр Ковент-Гарден -  Еще в 1732 году режиссер  и импресарио Джон Рич построил первое здание этого театра. Открыли театр премьерой спектакля «Так поступают в свете» по пьесе Конгрива, ставшей настоящей сенсацией. Спустя пару лет, в Ковент-Гардене начали постановку балетов, опер и ораторий. Оратории на религиозную тематику стали традиционными во время Великого Поста. Пожар в 1808 году уничтожил здание. Через год его возвели снова, и открыли постановкой Шекспира «Макбет». Для того, чтобы окупить постройку театра, цены на билеты значительно подняли. Но первые пару месяцев зрители срывали спектакли, из-за чего цены пришлось обратно понизить.

27

Крипплгейт – приход в лондонском Сити,  названный  по одноименным воротам  в городской стене, существовавшим с  X в. Название, скорее всего, происходит от древнеанглийского «crepel» - «узкий проход»; согласно более поздней  версии, ворота назывались так потому, что вокруг проживало много увечных  («cripple»).  Ворота были снесены в 1760 г. Старинная средневековая английская церковь Святого Джайлза, расположенная в приходе, названа в честь покровителя нищих и калек. В  приходе Крипплгейт жил отец Даниеля Дефо, мясник по профессии. В своем «Дневнике чумного года» Дефо описывает, что за одну неделю в приходах Крипплгейт и Святого Гроба Господня умерло больше людей, чем во всем Сити и восточных пригородах, чем и объясняется огромное кладбище при церкви.

28

6 футов = примерно 183 см, 25 стоунов = примерно 158 кг

29

Иезавель – жена израильского царя Ахава, дочь сидонского царя Ефваала, или Этбаала, который достиг престола через убийство брата. Дочь унаследовала от него деспотическое высокомерие, непреклонную настойчивость, кровожадную жестокость и более всего фанатическую преданность культу Астарты, жрецом которой некогда был её отец. Имя Иезавель сделалось впоследствии синонимом всякого нечестия.

30

По легенде английский король Генрих II, разгневавшись на Архиепископа Кентерберийского Томаса Бекета - тот объявил нелигитимной коронацию его старшего сына - произнёс в присутствии своих придворных рыцарей следующую фразу: "Неужели никто не избавит меня от этого мятежного попа?" (по свидетельству современника: "Каких же ничтожных трусов и предателей я кормил и призрел в моём доме, что они позволяют подлому попу оскорблять их господина?") После чего четверо из его приближённых отправились в Кентербери и убили архиепископа. Томас Бекет  (в старых русских переводах — Фома́ Бекет или Фома Кентербери́йский) — одна из ключевых фигур в английской истории XII века, первоначально канцлер Генриха II, затем архиепископ Кентерберийский с 1162 по 1170 годы. Был убит на ступенях алтаря Кентерберийского собора. Канонизирован католической церковью в 1173 году, с XIX века почитается и англиканской церковью.

31

Скотом на этом месте, которое тогда было обширным полем недалеко от городских стен, торговали еще в X веке. С 1133 года в конце августа тут открывалась Варфоломеевская ярмарка — главный летний рынок города. Окончательно отменили ее только в 1855-м, за постоянно творившиеся безобразия и шум. Тут же разворачивались настоящие исторические драмы: в 1305-м на эшафоте посреди рынка казнили великого шотландского патриота Уильяма Уоллеса, а в 1381-м вождь крестьянского восстания Уот Тайлер был заколот лорд-мэром Лондона на глазах у короля Ричарда II.

32

По преданию, в XII веке некто Рахир, то ли менестрель при дворе Генриха I, то ли священник, отправился в Рим. По дороге паломника свалила малярия, и в бреду ему явился святой Варфоломей, который повелел основать больницу для бедноты и заботливо указал адрес. Исцеленный Рахир сдержал слово: заручился согласием монарха и потратился на возведение церкви Святого Варфоломея и одноименной больницы к северу от городских стен, в Смитфилдских полях.

33

Великий трагик Эсхил написал свою трилогию «Орестея» («Агамемнон», «Плакальщицы», «Эвмениды») по древнегреческим мифам о роде Атреев. Во второй пьесе Орест по наказу Апполона убивает отчима и мать (Эгисфа и Клитемнестру), чтобы отомстить за зарубленного ими отца (Агамемнона).

34

Строки из 138-го псалма Давида (Ветхий Завет, Книга Псалмов)

35

Фредерик Норт (1732-1792) – премьер-министр Великобритании. Учился в Итоне и Тринити-колледже в Оксфорде. В 22 года стал членом Парламента от партии тори (которую поддерживал его отец). Когда вельможе исполнилось 27 лет, тогдашний премьер-министр герцог Ньюкасл назначил его министром финансов. Став премьер-министром в феврале 1770 года, Норт оставался во главе правительства на протяжении двенадцати самых насыщенных событиями лет в британской истории XVIII века. Консервативно настроенный король Георг III высоко ценил молодого премьера, благодаря которому расстроенные финансы королевства постепенно приводились в порядок. Соотечественники длительное время обвиняли Норта в том, что именно он был "министром, потерявшим Америку". Будучи опытным финансистом, Норт мало понимал в делах войны и дипломатии. Известия о поражениях легко приводили его в панику и склоняли к мыслям о мире.

36

Здание казарм Королевской конной гвардии было построено в период 1750–1759 годов на том же месте, где находился старинный Дом гвардии дворца Уайтхолл (сгорел в 1698 году). Во все времена тут были всяческие армейские штаб-квартиры. Изначальная история Королевской конной гвардии такова – для обеспечения безопасности Карла II, взошедшего на престол в 1660 году, было увеличено количество расквартированных тут войск, они получили особый статус. Солдаты основанного в 1661 году элитного подразделения, чьей задачей и была охрана монарха, в своих красных мундирах и тяжелых кирасах и поныне несут тут караул.

37

Фронтир (дословно «граница», «рубеж») – в истории США граница между освоенными и не освоенными поселенцами землями, поначалу расположенная на территории современных штатов Северная Дакота, Южная Дакота, Монтана, Вайоминг, Колорадо, Канзас, Небраска и Техас, которая постепенно перемещалась на запад вплоть до Тихоокеанского побережья. Этот процесс сопровождался войнами с индейскими племенами и безжалостным их истреблением.

38

Йорктаун – город в США, у которого в октябре 1781 г. американские и французские войска под командованием Дж. Вашингтона и Рошамбо вынудили к капитуляции английскую армию Ч. Корнуоллиса. Поражение у Йорктауна явилось тяжелейшим ударом для Англии, предрешившим исход войны. Фактически это последнее крупное сражение на суше означало окончание военных действий в Войне за независимость, хотя 30-тысячная британская армия ещё некоторое время удерживала Нью-Йорк и Саванну и Чарльстон.

39

Конгресс Конфедерации (Конгресс Конфедеративных Штатов Америки) – законодательная ветвь власти Конфедеративных Штатов Америки, существовавшая во время Гражданской войны в США 1861–1865 годах. Как и нынешний Конгресс США, Конгресс Конфедерации состоял из двух палат: Сената, в котором заседало по 2 сенатора от каждого штата, и Палаты представителей, в которой заседали депутаты, избранные жителями штатов.

40

Инсургенты (от лат. insurgentes – «повстанцы») – вооруженные отряды гражданского населения, противостоящие властям. Обычно инсургенты формируют военизированные группы, цель которых состоит в свержении правительства или существующего режима, приобретении национальной независимости или ином изменении установленного порядка.

41

«Морнинг пост» (англ. Morning Post) – ежедневная консервативная газета в Лондоне, выходившая с 1772 по 1937 год, когда произошло ее слияние с газетой «Дэйли телеграф».

42

Алкивиад (450–404 гг. до н.э.) – афинский политический деятель и полководец. После гибели отца воспитывался в доме своего родственника, выдающегося оратора и влиятельного политика Перикла. Его наставником был знаменитый Сократ. Одержавший несколько блестящих побед на море стратег прославился также своими изменами, в результате которых те, кому он изменял, несли немалый ущерб. В личности Алкивиада явно проявился новый тип политического деятеля – расчетливого интригана, ставившего превыше всего личную выгоду. Имя Алкивиада стало нарицательным из-за его военных интриг и предательства интересов Афинского государства в пользу Спарты и Персии.

43

Церковь Святого Панкратия считается одним из старейших христианских мест богослужений в Англии. Посвящена Святому Панкратию Римскому, раннехристианскому мученику, который принял христианство и был обезглавлен за свою веру в возрасте 14-ти лет около 304 года. Святой Панкратий почитается как католической, так и православной церковью. По остаткам кладки и упоминаниям в «Книге страшного суда» сделали вывод, что храм был построен до нормандского завоевания Англии. После XIV века церковь оказалась заброшенной и потеряла статус приходской, поскольку селение, прилегавшее к ней, опустело: из-за частых наводнений многие жители предпочли переехать в другую местность. Вспомнили о ней в XIX веке. В результате перестройки в XIX веке здание приобрело вид постройки викторианской эпохи.

44

Винтовка Фергюсона – разработанная в 1770-х годах майором британской армии Патриком Фергюсоном винтовка,  которая заряжалась с казенной части, а не с дула ствола. Опытный стрелок делал из винтовки Фергюсона до 7 прицельных выстрелов в минуту, причём перезаряжать ее можно было из любого положения, даже лежа, в то время как дульнозарядное оружие – только стоя. Сам Фергюсон на испытаниях своей винтовки в течение 5 минут поддерживал темп стрельбы в 4 выстрела в минуту, при этом на недостижимой для армейских мушкетов того времени дистанции в 200 ярдов (около 180 метров) сделал только три промаха. Наиболее важной причиной тому, что винтовка Фергюсона не получила распространения, было то, что это оружие существенно обгоняло своё время с точки зрения возможностей массового производства. На изготовление опытной партии в 100 винтовок потребовалось более 6 месяцев, при этом цена каждой вчетверо превышала стоимость обычного мушкета.

45

День Святого Фомы – праздник, отмечаемый в ряде стран 21 декабря. В большинстве стран потерял своё религиозное содержание, отмечается вне зависимости от вероисповедной принадлежности. Отмечается по местным обычаям и традициям в самый короткий и самый тёмный день в году.

46

Лорд-канцлер – одна из древнейших должностей в английском государственном строе. Канцлер являлся одним из главных секретарей короля, главным из королевских капелланов и хранителем королевской печати. В качестве секретаря он вел всю переписку от имени короля и был облечен особым доверием по делам светского управления; как капеллан, он был советником короля в делах церкви; как хранитель печати, являлся необходимым участником всех формальных выражений королевской воли. В нынешнее время лорд-канцлер исполняет обязанности главы Палаты лордов, а также председателя верховного суда и высшего юридического советника правительства Великобритании.

47

Эдвард Харли, 5-ый граф Оксфорд (1773 -1849), английский аристократ. В 1794 году женился на Джейн Элизабет Скотт. У супругов было, по крайней мере, семеро детей. Из-за частых любовных похождений леди Джейн (одно время она даже была любовницей Байрона), в обществе высказывались сомнения по поводу отцовства большинства графских отпрысков, которых злорадно именовали «Коллекцией Харли». Почему именно так? Дело в том, что знаменитый предок несчастного рогоносца, Роберт Харли, 1-й граф Оксфорд (1661- 1724) и его сын были неутомимыми собирателями рукописей и книг. Собранная ими уникальная коллекция стала национальным достоянием и ядром Британской библиотеки.

48

Гунтер – верховая лошадь, рожденная от чистокровного верхового жеребца и упряжной кобылы. В Англии и Ирландии издавна разводили гунтеров для использования в конных охотах, где от лошади требуется большая сила, выносливость и способность преодолевать разнообразные естественные и искусственные препятствия.

49

Челси - исторический район Лондона, ранее его пригород. Наряду с Белгравией, Мэйфером, Кенсингтоном и Найтсбриджем, Челси и двести лет назад считался одним из самых респектабельных мест для проживания зажиточных людей. Потому доктор и удивляется, ведь благополучный Челси не должен был заинтересовать епископа Лондонского, известного своей благотворительной деятельностью.

50

"Полицейская газета" выпускалась в Лондоне с 1772 года и распространялась исключительно по полицейским управлениям. Первоначально она была предназначена для публикаций объявлений о разыскиваемых преступниках с предложением вознаграждения за предоставленные сведения.

51

Знаменитая пекарня (англ. название Old Bun House) была построена предположительно в конце XVII - начале XVIII века, на протяжении четырех поколений являлась собственностью семьи Хэндсов и была известна своими сдобными булочками с мелким темным изюмом без косточек, которые теперь так и называются «челси» (англ. Chelsea buns). Это просторное заведение было расположено неподалеку от Слоан-сквер, в непосредственной близости от реки, и совмещало пекарню, кондитерскую и буфетную. Здесь имелись столики, где посетитель мог присесть и съесть булочку или пирожное только что из печи.

52

Глиссе – в танце приставной боковой шаг (шагнуть вбок, подтянуть другую ногу, приподняться на носочки, опуститься).

53

Клуб для джентльменов «Брукс» славился своей репутацией игорного заведения. За один вечер игроки того времени могли потерять за карточным столом и пять, и десять, и даже пятнадцать тысяч фунтов. Несомненно, происходившее служило вящему удовольствию евреев-ростовщиков, которые поджидали незадачливых джентльменов во внешней прихожей клуба. Именно поэтому Чарльз Джеймс Фокс, известный британский политический деятель, вождь самого радикального крыла партии вигов, и окрестил эту комнату «Иерусалимской палатой».

54

Сад Прайви-гарден дворца Уайтхолл изначально предназначался для прогулок и отдыха короля и находился к югу от Банкетного зала. Ныне на месте сада возвышается массивное здание Министерства обороны Великобритании.

55

Pater est, quem nuptiae demonstrant – одна из известнейших презумпций римского права. Полностью она звучит так: Mater semper certa; pater est, quem nuptiae demonstrant – Мать всегда точно известна; отец определяется по браку. Попросту говоря, кто в течение определенного периода времени является мужем, тот и отец ребенка, рожденного женой. Законнорожденными признаются все дети, родившиеся во время существования законного брака между их матерью и ее мужем. Право оспорить законность рождения ребенка при жизни мужа принадлежит только ему. После его смерти спор может быть возбужден и третьими заинтересованными лицами, но только в том случае, когда муж не признал законности рождения.

56

Церковь Темпла в Лондоне с нефом редкой круглой формы была построена орденом тамплиеров в ХІІ веке и задумана как двойник храма Гроба Господня в Иерусалиме. Это одна из трех круглых нормандских церквей, сохранившихся в Англии. Одной из самых известных достопримечательностей Темпла являются мраморные фигуры рыцарей, распростертые на полу. Все фигуры лежат на спине, но в разных позах: у одних молитвенно сложены руки, другие сжимают мечи, у некоторых ноги изображены скрещенными, в знак принятия обетов крестоносца. Ранее предполагалось, что фигуры обозначают место захоронения, однако реставрационные работы, проведенные после Второй мировой войны, не выявили никаких останков.

57

Жакет-спенсер вошел в моду в период Регентства и обязан названием лорду Спенсеру, обрезавшему фалды своего фрака, прожженные у камина. Это очень короткий жакет, силуэт его может быть приталенным или прямым.

58

«Книга пэров» – ежегодно издаваемый справочник по британской титулованной знати, впервые опубликованный в Лондоне в 1802 году Джоном Дебреттом. Содержит информацию о генеалогии родов, их истории, титулах и т.п.

59

В английском законодательстве запрет выходить замуж за брата покойного мужа или жениться на сестре покойной жены существовал до 1921 года.

60

Ксенофан Колофонский — древнегреческий странствующий поэт и философ. Покинул ионийский Колофон из-за персидского нашествия. Путешествовал до глубокой старости (а прожил он примерно 92 года),  затем поселился в Элее (развалины этого древнего города сохранились и поныне, в 90 км южнее Неаполя).

61

Пушки были захвачены при взятии второго по величине египетского города Александрии в ходе англо-турецкой войны 1807-1809 гг.

62

Казармы Гайд-парка - разумеется, речь идет о старых зданиях военных казарм, построенных в георгианском стиле и затем неоднократно перестраивавшихся. Их классические фронтоны до сих пор торчат над воротами церемониального входа. Возведенное в Гайд-парке в 1970 году новое здание казарм называют самым уродливым строением в Лондоне.

Content

К. С. Харрис
Что остается от небес

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ГЛАВА 25

ГЛАВА 26

ГЛАВА 27

ГЛАВА 28

ГЛАВА 29

ГЛАВА 30

ГЛАВА 31

ГЛАВА 32

ГЛАВА 33

ГЛАВА 34

ГЛАВА 35

ГЛАВА 36

ГЛАВА 37

ГЛАВА 38

ГЛАВА 39

ГЛАВА 40

ГЛАВА 41

ГЛАВА 42

ГЛАВА 43

ОТ АВТОРА

Примечания