Наталия Полянская

Легенда Португалии

Моей маме

Пролог

…Труба отозвалась еле слышным гулом, однако выдержала вес. Рывок, еще рывок, и вот уже рядом скалится каменная морда, так хорошо сделанная, что все зубы можно пересчитать. Женя непочтительно схватился за клыкастую пасть и подтянулся повыше. Утро было совсем близко, и камень оказался мокрым от влаги. Этого Ильясов не предусмотрел.

«Если упаду, то вряд ли расшибусь сильно, но шуму наделаю».

Подождав для верности, он перенес вес на левую ногу и продвинулся еще на полметра. Здесь имелся чешуйчатый хвост, однако подошва соскользнула с него, и ловкий лазутчик едва не сверзился вниз, тут же мысленно обругав себя последними словами. Следующая опора нашлась легко, затем удачно подвернулся каменный цветок, на который можно встать и дотянуться до карниза.

Только как на него взобраться?

Карниз шел над головой – шириной сантиметров тридцать, основательный, в мелких узорчиках, и не лень же было! Чуть отклонившись, Женя изучил обстановку, а затем, подумав: «Была не была!» – одним движением за карниз уцепился.

Пальцы соскользнули.

К счастью, левая рука держалась надежно, а потому он все-таки не свалился. Вернулся на завоеванную позицию, шепотом выругавшись, и попробовал еще раз.

Удалось.

Он подтянулся, положил на карниз локоть, перекинул левую руку на очередной цветок (благослови, господь, архитектора!), подтянулся снова и встал коленом на узкую каменную полоску. А где колено – там и все остальное.

Женя стоял, прижимаясь к стене и держась за каменные цветы, усики и пимпочки, чувствовал щекой холодную шероховатую поверхность мрамора и думал, что сегодня чертовски удачный день. Если быть точным, удачная ночь.

Он глубоко вдохнул, выдохнул и сделал первый шаг к окну.

1

Лишь ты, любовь, неведомая сила,

Играющая слабыми сердцами,

Несчастную давно свела в могилу

И жизнь ее заполнила слезами.

Луис Вас де Камоэнс[1]

– Евгений, – сказала мама с тем особенным придыханием, которое означает, что родители решили тебя осчастливить, а на самом деле готовятся доставить кучу неприятностей, – почему бы тебе не взять их с собой?

– Кого?

– Люсю и Васю.

В первый момент Женька даже не понял, чего от него хотят. Сидел, обрабатывал тихо-мирно фотографии с конференции, добавлял лицам участников божественного сияния, морщинки убирал, помаду делал ярче – словом, безропотно служил родине, – и тут такое заявление.

– Зачем Люсю и Васю? Куда?

– В Португалию, – пояснила мать, – ты же едешь на следующей неделе.

– Еду, – согласился Женя, – но при чем тут Люся и Вася?

– Васе отпуск дали, – принялась объяснять Марина Викторовна, – неделю или полторы, а вчера мы разговаривали, и я сказала, что ты в Португалию собираешься, и тут выяснилось, что у них шенген открытый и в Португалии они никогда не были…

– Так, – сказал Женя, – стоп. Не были – а я тут при чем?

– Но ты же едешь, ты язык знаешь, а они не знают, и вы же все-таки родственники, и…

– Стоп, – повторил Женька, поморгал, отводя глаза от монитора, и постарался сосредоточиться.

Хотя что тут думать-то. Все как всегда. Он это знал и ненавидел.

Его мать, передовик производства и весьма успешная в свое время женщина, с годами приобрела мерзкую привычку беззаветно любить и слушать людей. Женька боролся с этим, боролся, потом плюнул, решив, что каждый сам кузнец своего счастья, и теперь поднимал знамя борьбы, только когда ситуация непосредственно касалась его самого. В остальных случаях – молчал. Но злился.

Он терпеть не мог, когда к матери приходили подруги, заводили разговор насморочными голосами, и его веселая, добрая, какая-то легкая мама сразу будто тяжелела, грустнела и вспоминала, что все суета и все мы умрем, а до этого нам предстоит жизнь, полная страданий. Она переключалась на темные стороны собственного бытия и обсуждала с подругами их и свои болячки, и кто кому что сказал, и какие анализы крови, и как все это не к добру. «А я ведь говорила, Марина! – уныло вещала какая-нибудь полная тетка, чьего имени Женя не помнил и запомнить не стремился. – Говорила тебе, что с таким холестерином ничего хорошего быть не может, и она тебе точно таблетки выпишет! А еще бывает…» И мама, которой до этого момента было, в общем-то, все равно, какой где холестерин, съеживалась и кивала, думая об уже постигших ее бедах и о том, что еще грядет. От гнусных теток она училась культивировать несчастья, жить в этих несчастьях, как в воде, и вздыхать, словно старушка на завалинке. Хотя была еще совсем, совсем молодая.

Женька ненавидел, когда вдруг объявлялись дальние родственники – из Тулы, из Кемерова, даже из Петропавловска-Камчатского пару раз прибывали! – и просили приютить на пару дней, а потом оказывалось, что «сынок приехал учиться, только что поступил на первый курс, а общежитие, Марина, ты же знаешь…». У матери была отличная трешка на Коломенской, в доме рядом с тихим парком, куда ходили гулять зимой – лепить снежных баб – и летом играть в догонялки среди цветущих яблонь. В этой трешке мама привечала невесть кого и всех жалела. Если ей звонила знакомая и начинала излагать с подробностями свои малопонятные проблемы, мама никогда трубку не клала, никогда не врала, что ей нужно в магазин, хотя зачастую и врать не надо было. Мать жила чужими несчастьями и иллюзией, что всем можно «как-то помочь» и «что-то исправить».

Ничем там нельзя уже было помочь, и ничего нельзя исправить, потому что не хотел никто ничего исправлять, а хотел получше устроиться, ни фига не делать и потрындеть.

Как Люся с Васей.

– Мам, – сказал Женька, отодвинулся от компьютерного стола (колесики кресла плохо ехали по ковролину, и совершить лихой разворот не получилось), – зачем им со мной в Португалию? Пускай в Турцию едут. В Египет. Это… привычнее и более по статусу.

– Не думала я, что мой сын вырастет ханжой, – отчеканила Марина Викторовна. Когда в матери просыпался борец за права интеллектуальных меньшинств, она становилась весьма решительной.

– При чем тут ханжество, мам? Им самим окажется не очень интересно. Там никаких «все включено», никаких бассейнов с утра до ночи, мы на машине будем ездить… Кто придумал эту идею?

– Вася, – созналась мать. – Говорит, пора жить, как нормальные люди.

Женька снял очки и потер переносицу. За компьютером он часто работал в очках, чтобы глаза отдыхали от линз, но оправа была старой, натирала, а новую он никак приобрести не удосуживался – забывал.

– А что в понимании Васи значит «нормальные люди»? – уточнил Ильясов.

– Значит, на мир посмотреть, а не у бассейна валяться, – сказала мать и протяжно вздохнула. – Женька, ну возьми ты их с собой, а? Ну они же хорошие.

– Вот Аристарх Петрович, твой сосед, тоже хороший человек. Мне и его с собой взять?

– У Аристарха Петровича шенгенской визы нет. А у Люси и Васи есть.

– Куда Евросоюз смотрит, – пробормотал Женя. – Лучше бы Аристарх Петрович. Мама, это ерунда полная. Как я их с собой возьму? Я же с Софи еду.

– Ну и что? – удивилась Марина Викторовна, и эта непробиваемая убежденность в том, что нет здесь «ничего особенного», внезапно задела Женьку сильнее, чем весь предыдущий разговор. – Ты мне сам рассказывал, что вы не отдыхать едете, а что-то там с ее работой связанное. И ты снимать будешь. А Вася и Люся с вами. Чем плохо?

«Действительно, – подумал Женька, – чем плохо – захватить с собой сводную сестру и ее мужа, привыкших к Турции и Египту и смотрящих по телевизору «Кривое зеркало», в поездку по Португалии вместе с утонченной француженкой Софи? С той самой Софи, у которой звонкий смех и тонкие ключицы, которые подчеркивают узкие лямки короткой майки?» Женя почему-то так и запомнил – лямки, ключицы…

Вот напасть.

– Же-ень, – заглянула к нему за перегородку Анечка, молоденькая и белокурая, свежая, как цветок, – ты можешь…

– Т-ш-ш, – он прикрыл мобильник ладонью, – Ань, давай минут через десять, ладно?

Она кивнула и унеслась – умненькая, милая и понятливая.

Может, с ней и следовало ехать в Португалию, а не воображать себе… невесть что.

– …и Вася тоже водить умеет, – говорила между тем в трубке мама. – В случае чего, сменит тебя.

– Упаси боже, – искренне сказал Женька. – Мама, это несерьезно. Я еду с Софи. Люся и Вася будут лишними.

Обычно прямой отказ действовал на Марину Викторовну, однако сегодня не сработал.

– Евгений, ты бесчувственное бревно, – сообщила мать сыну. – Ты помнишь, что в июне Люся в больнице лежала?

– Помню. – Сам Женька в этот момент находился во Франции с друзьями, а о том, что сводная сестра где-то лечилась, узнал постфактум. – Вы, кстати, так и не объяснили мне, что с ней было.

– Это по женской части, – уклончиво ответила мать, и стало ясно, что более точного ответа от нее не добиться. Да и не больно-то нужен этот ответ. – Но Люська с тех пор… сама не своя. Ей очень нужно уехать. Женя, пожалуйста. Я тебя очень прошу.

– Мам…

В такие моменты Евгений Ильясов, преуспевающий фотограф в модном еженедельном журнале, человек и пароход, понимал, что в нем все-таки гораздо больше материнских генов, чем он сам позволяет себе думать.

– Мам, я не один еду. Я спрошу Софи.

– Отлично, – повеселела Марина Викторовна, словно вопрос был уже решен. – Перезвони мне тогда, ладно? А ты где, на работе?

– Где мне быть, – буркнул Женька и нажал на отбой.

Некоторое время он тупо смотрел на умолкший мобильник, потом встал и отправился на редакционную кухню – делать себе кофе. Без кофе с Софи разговаривать бесполезно.

Женька влюбился в нее сразу.

Он не знал, что такое бывает на свете. До этого Ильясов, конечно, встречался с девушками, и даже с серьезными намерениями были отношения – не мальчик уже, за тридцать. Но любовная лодка разбилась о быт, Женя некоторое время жалел, потом привык, снова начал встречаться (с Олей? Или с Машей? А, нет, между ними была Ирочка), водил подружек в рестораны, на модные премьеры, когда удавалось выцыганить пригласительные в журнале, и даже иногда ездил с ними куда-нибудь – в ту же Турцию, например. Турецкие пляжи не требуют наличия мозга и особых усилий. Лежи на песочке, купайся, загорай, не забывай уделять внимание Леночке или Катеньке. Проблем-то.

Потом случилась поездка во Францию с закадычными друзьями, Франция встретила приключением, а в конце, словно приз за необычный отпуск, оказалась Софи Ламарре.

Женя влюбился мгновенно – еще тогда, когда увидел ее, когда Софи к нему подошла, и он засмотрелся на ключицы, на ноги, полускрытые светлой юбкой, и еле понимал, о чем ему говорит эта милая кудрявая француженка. Вечером они сидели рядом и болтали обо всем на свете, и оказалось, что не только в ногах и ключицах дело, а еще и в том, что поговорить о чем есть – и как поговорить! За полночь, не смыкая глаз, до самого роскошного нормандского рассвета!

Женька сам не ожидал, что так влюбится, и прятал смущение за разговорами и попытками понять, что же на самом деле происходит, прятался сам – за привычной камерой, смотревшей на мир равнодушно и пучеглазо. Он фотографировал Софи непрерывно, а она охотно позировала, смеялась у него в кадре, и фокус безошибочно выделял ее из моря зелени, из каменных стен старых замков и ярких летних цветов.

Ильясову казалось, что это он сам так выделяет, а вовсе не бездушный фокус.

К счастью или к несчастью, до отлета в Москву оставалось всего-то три дня, потому ничего непоправимого натворить Женька не успел. Уезжал он с мучительным чувством расставания, с визиткой Софи в кармане и с ощущением, что ничего и никогда не получится.

Но потом он написал ей по электронной почте, и Софи ответила.

Она ответила, и Женька словно сдурел, как выразился его закадычный друг Никита Малиновский. Вечерами Ильясов задерживался в редакции, потому что там он находился как бы на работе, и не желал идти домой, где совершенно определенно нет Софи. А Жене очень хотелось, чтобы она там была. Чтобы встречала на пороге, когда он приходит и у него руки отваливаются оттого, что целый день держал на весу тяжелый профессиональный фотоаппарат, встречала и целовала в губы своими прохладными губами.

Он даже с ней ни разу не целовался. Вот дерьмо. Merde, как говорят французы.

Зато он писал ей письма, как Наташа Ростова или княжна Марья – кто из них сочинял длиннейшие опусы на французском, переведенным глазоломным шрифтом в сносках, Ильясов решительно не помнил. Он писал, ежеминутно сверяясь со словарями, даже когда был уверен в слове, потому что не хотел, чтобы Софи перестала его уважать. Здравый смысл подсказывал, что из-за одной ошибки мадемуазель Ламарре точно не перестанет уважать своего русского друга, однако здравый смысл Женька давно и прочно похоронил, присыпал могилку землицей и воткнул жирный крест.

Они переписывались каждый день, иногда говорили по телефону, и это длилось уже два месяца, а потом, словно чертик из шкатулки, выскочила эта задумка с Португалией, и Женька уже обрадовался и решил, что тут-то он не даст маху…

Кофе. Исключительно кофе спасет смертельно раненного кота, если не найдется глотка бензина.

У Софи только-только начиналось утро: разница в три часа иногда делала общение удобным, а иногда – неудобным донельзя.

– Привет! – весело сказала Софи, сняв трубку после первого же гудка. – А я почему-то думала, что ты мне позвонишь сегодня!

– Почему? – спросил Женька и кофе глотнул, но немного, так, чтоб не обжечься.

– Я не знаю. У меня было предчувствие. И ты позвонил.

Ильясов улыбнулся, и хотя она совершенно точно не могла видеть, как он улыбается, ему хотелось думать, что девушка улыбнулась в ответ.

Но тянуть с новостями не следовало.

– Софи, мне позвонила мама, – начал он неловко, не зная, как сформулировать то, что его надежды на романтическую поездку трещат по швам, – и попросила, чтобы я… чтобы мы с тобой взяли в Португалию мою старшую сестру и ее мужа.

Молчание. Женька дорого заплатил бы, чтобы узнать, что происходит в данный момент в кудрявой головке Софи.

– О! Даже так? – наконец откликнулась девушка. – Почему она попросила об этом?

– Говорит, что сестре нужно… развеяться после лечения в больнице. – Общаясь с Софи, Женька поднабрался французского подросткового сленга (она охотно пересказывала ему самые яркие «перлы» своих учеников) и теперь мог выражаться более экспрессивно. Как раз такой случай. – Утверждает, что они нам не помешают, но я сказал…

– О, безусловно, пусть едут! – воскликнула Софи прежде, чем Ильясов успел договорить и убедить ее – и себя – что идея дурацкая. – Бедная женщина! Конечно, ей нужно сменить обстановку.

– Но… – Женя не знал, как объяснить ей. – Я думал, что мы поедем с тобой вдвоем…

– Если твоя мама просит, значит, у нее есть для этого причина, – сказала Софи. – Разве ты не понимаешь? Женщина не станет просить о таком, не имея серьезных оснований.

– Это Россия, – буркнул Женя, – целая страна без причин.

– Эжен, я не имею ничего против. Я с удовольствием пообщаюсь с твоими родными. А сейчас мне нужно идти, хорошо?

– Хорошо, Софи. Удачного тебе дня.

– И тебе! – весело откликнулась она.

На том и распрощались.

Женя аккуратно положил трубку обратно на телефон (за границу он звонил с редакционного номера, что позволяло долго разговаривать) и задумчиво уставился в чашку с кофе. Не помог волшебный напиток трудоголиков, не подсказал великую мысль, как бы обойти эту ситуацию. Конечно, Женя знал решение: просто нужно сказать твердое «нет» матушке и что-нибудь сочинить для Софи, только…

Только вот он по-прежнему жил, как мушкетер. В детстве играл и сейчас продолжает.

– Дурак ты, Ильясов, – пробормотал Женя, глядя на отражение лампы в кофе – кривое и размытое. – Как есть дурак.

– Точно, – сказала рядышком Аглая Станиславовна, Женькина непосредственная начальница, – просто идиот! Я жду, жду фотографий, а он тут с кофе разговаривает!

– Пять минут – и готово, – буркнул Женька.

На душе было мерзко. Вроде бы все сделал правильно, никому не соврал, никого не подсидел, и совесть молчит – а все же… Ильясов знал, почему так.

Потому что Софи легко согласилась. Значит, Эжен для нее – не пара в романтическом путешествии, как он это себе воображал. Всего лишь попутчик, друг, с которым можно отправиться в поездку – не более того.

2

Однако слез же горьких не хватило,

И твой огонь они не потушили,

И льется кровь на жертвенник ручьями.

И смертью ты грозишь невинным душам.

Луис де Вас Камоэнс

Любимые родственники опаздывали.

Женя, который давным-давно зарегистрировался на рейс, выбрав себе приятное место у окошка, начинал нервничать. Регистрация шла своим чередом, от длинной очереди пассажиров прямого рейса Москва – Лиссабон остался куцый хвостик. Обольщаться не стоит: минут через пятнадцать милые служащие аэропорта регистрацию прикроют, и Люся с Васей останутся с носом.

«Может, оно и к лучшему», – мрачно думал Женька, машинально постукивая пальцем по циферблату наручных часов. Возможно, судьба таким образом намекает, что Ильясов был прав и родственники в этой поездке – совершенно лишние. Стрелки неуклонно ползли вперед, еще немного – и нужно отправляться на таможенный и паспортный контроль. И гори оно все синим пламенем.

«Матери позвоню перед посадкой», – малодушно решил Женька. Он уже почти придумал, какие фразы произнесет и как выразит сожаление («Мам, я же говорил, надо было в Турцию! Ну, что теперь…»), когда надежды улететь в одиночестве исчезли.

– Женюрик сидит, скучает, – пробасили у него за спиной, и Ильясов, еле сдержавшись, чтоб не застонать, поднялся и обернулся. Вася стоял рядом, усмехаясь, и протягивал руку. Пришлось пожать.

– Привет, Женька, – чирикнула Люся и поцеловала его в щеку.

– Привет, – вздохнул он. – Идите в очередь, регистрация заканчивается.

– А мы рядом сидеть будем? – поинтересовалась сестренка.

– Не знаю. Вряд ли.

Они утопали, волоча за собою два объемных чемодана и сумки – и как теперь все в багажник запихивать?.. Ильясов проводил родственничков взглядом.

Забавная парочка. Женя никогда особо не был близок со сводной сестрой и ее мужем (слишком уж в разных областях находились их жизненные интересы), но даже при малом объеме общения он удивлялся, что они друг в друге нашли, – или, скорее, как эти голубки еще не разругались в пух и прах. Такие пары всегда скандалят. Наверное, и Люся с Васей скандалили, Женька не знал. Но жили вместе вот уже семь лет, он на свадьбе присутствовал и даже снимал бесплатно, из родственных чувств. Хотя какие там чувства…

Люся была маленькая, кругленькая, похожая на кадушку, в каких закатывают огурцы. Волосы тускло-русого цвета, либо собранные в хвост, либо – в малопонятный узел на затылке. У Люси были пухлые руки, бледные серые глаза и желтоватая улыбка. Рядом с ней Вася смотрелся могучим шкафом. Ширина Васи равнялась его высоте, а высота доходила до двух метров. Портрет дополняли мощная челюсть, кустистые брови, могучая шея и ручищи орангутанга. Женька был абсолютно уверен, что по юности Вася отжимал мобилы у пацанов в подворотнях. Сейчас он окончательно заматерел, начал лысеть, но редеющие волосы тщательно на лысину зачесывал.

Люся и Вася жили неприхотливой, или, как говорила Женькина утонченная подруга Ольга, обывательской жизнью: смотрели свой «Аншлаг» и футбол по телевизору, ездили за грибочками по осени, пололи грядки на купленной дачке и ругались с соседями, которым не нравилось, что рукастый Вася вечно что-то в квартире чинит. Бывало, и пивка накатывали, под воблу и все тот же футбол, но о бытовом пьянстве речи не шло, это Женька точно знал – от матери. Хотя Марина Викторовна рассказывала, что Вася иногда перебирал пива с мужиками. Кажется. Женя все эти разговоры пропускал мимо ушей – его не интересовали ни сплетни, ни родственники. Он с ними общался на семейных торжествах вроде чьего-то дня рождения, под салатики и торт, и этого ему вполне хватало.

Хватало, чтобы понять, что это за люди и почему у него нет с ними ничего общего.

«Сноб ты, Ильясов, – сказал себе Женька, – как есть сноб». И пускай. Пусть он лучше будет снобом, чем перестанет читать нормальные книги и перейдет исключительно на газету «Спорт-Экспресс», как Вася, или на любовные романы в мягких обложках, как Люся. «А сейчас, дорогие радиослушатели, перед вами выступит группа «Шаурма» со своим новым хитом «Он так мяукал!»

Женька эту глупость старательно обходил – радио выключал, телевизор принципиально не смотрел, новости читал в Интернете – а эти ничего, смотрели, слушали и новости узнавали по сплетням в желтой прессе.

Как так жить? И сможет ли он вынести неделю всего этого? И не много ли трагизма, или в самый раз?..

Родственнички возвращались, уже без чемоданов, зато с посадочными талонами в руках.

– Ты где сидишь? – спросила у Женьки Люся.

– Место 15 А.

– Вот черт! А у нас 24 В и С, – покачала головой сестра.

– Да какие проблемы! – гаркнул Вася. – Поменяемся. Давайте, рота, шагом марш, на выход!

Вася, в отличие от Женьки, не отправившегося в армию по состоянию здоровья, честно отслужил и любил вспомнить старые времена и выразиться по-военному.

На этапе таможенного контроля родственники разделились: Женька задержался – пограничники, как обычно, долго разглядывали содержимое его фоторюкзака и трогали аккуратно уложенные объективы, а Люся с Васей немедленно пропали в дьюти-фри. Покончив с формальностями, Ильясов уселся неподалеку от нужного выхода на посадку, достал электронную книжку и уткнулся в нее. Если нельзя избавиться от родственников, надо их игнорировать. Для него важнее всего Софи.

Минут через десять объявили посадку, Женька огляделся и понял, что Люся с Васей по-прежнему неизвестно где. Искать их в зоне дьюти-фри аэропорта Домодедово – занятие изначально бесполезное. Люся может нюхать духи. Вася может курить или с умным видом разглядывать бутылки виски. В любом случае родственники не глухие, не слепые и уже давно не маленькие. Женька подхватил рюкзак, показал свой посадочный талон стюардессе и прошел в самолет.

Соседками его оказались две милые девушки – блондиночка и рыжая – щебетавшие о каких-то общих знакомых. Обе взглянули на Женю с большим интересом. Ильясов улыбнулся им и поздоровался, предчувствуя, что хотя бы пятичасовой перелет в Лиссабон будет приятным.

Через пять минут он выяснил, что рыженькую зовут Даша, белокурую – Инга, что обе они первокурсницы МГИМО, а в Португалию летят на несколько дней – посмотреть столицу и походить по музеям, замкам и монастырям. Если бы не Софи, Женька не упустил бы случая взять на себя многообещающую роль гида (и неважно, что в Португалию он сам летит впервые). Наклонившись к Инге, сидевшей рядом с ним, Ильясов заговорщическим тоном произнес:

– Девушки, если к вам подойдут такие довольно объемные люди, мужчина и женщина, и попросят поменяться с ними местами, не соглашайтесь ни за что.

– Это иностранные шпионы, которые хотят вас убить? – хихикнула Даша.

– Хуже. Это мои родственники.

– О-о! – на лицах отразилось понимание. – Хорошо, мы вас не выдадим!

Женька привстал и посмотрел назад – но нет, места Люси и Васи оставались пустыми, да и мимо родственники пока не проходили, не заметить их нельзя. Почти все пассажиры уже расселись, стюардессы ходили и закрывали багажные отделения, просили пристегнуть ремни и готовились к демонстрации мер безопасности. «Неужели…» – подумал было Ильясов, и тут его во второй раз постигло жестокое разочарование: появились Люся и Вася, запыхавшиеся и обвешанные пакетами из дьюти-фри. В пакетах многозначительно позвякивало.

– О, Женька! – заговорил Вася, поравнявшись с пятнадцатым рядом. – Так вот ты где! Слушайте, девушки, может…

Белозубая стюардесса в форме португальских авиалиний мгновенно оказалась рядом.

– Sir, take your seat, please.

– Сядьте на места, – перевел Женя ненаглядным родственникам.

– Разберемся, – прогудел Вася и двинулся к двадцать четвертому ряду.

Даша и Инга негромко засмеялись.

– Так вот почему вы просили!..

– Зачем вы летите с ними?

– Если б я знал, – буркнул Женя и пристегнул ремень.

Самолет покинул грешную землю и серебристой стрелой пронзил низкие облака, и в салоне радостно, предвкушающе засияло солнце.

Женька всегда любил этот момент путешествий, когда все еще впереди, когда еще нет ни впечатлений, ни воспоминаний, которые затем сольются в единое целое, что и окажется в итоге чувством страны. Страны, куда ты летишь и которую пока совсем не знаешь. Страны, которая будет зафиксирована мгновениями и деталями на картах памяти твоего фотоаппарата, и потом ты станешь ее воспринимать именно так – сквозь эти цвета, контрастность и резкость, и лица, и каменную кладку, и цветочное буйство.

Ильясов всю жизнь мыслил кадрами, чередой запечатленных мгновений. И сейчас он автоматически отметил, что Дашу хорошо снимать в три четверти, а Ингу – в фас, и немного приподнять подбородок.

Жаль, поездка получается не такой, как предполагалось. Однако пять часов полета можно об этом не думать, просто болтать с хорошенькими девушками и привычно производить на них впечатление.

Минут через сорок после взлета Женя встал, извинился и отправился в туалет. Аэробус был здоровенный, туалеты для экономического класса располагались как в хвосте, так и в середине салона, и потому Женька пошел в середину, чтобы лишний раз не показываться на глаза родственникам. Он надеялся, что Люся и Вася о нем забудут.

Не тут-то было.

Когда Ильясов возвратился к своему ряду, девушек на привычных местах не наблюдалось. У прохода сидела Люся, посередине – Вася, оба – довольные, как бизнесмены, заключившие сделку века.

Женя посмотрел вдоль прохода – так и есть: рыжая и золотистая макушки торчали на двадцать четвертом ряду.

– А мы поменялись! – радостно огласил Вася очевидный факт. – Теперь вместе полетим!

Не ответив, Женя прошел дальше. Девушки глянули на него с испугом.

– Слушайте, я понимаю, мы обещали, – горячо заговорила Даша, – но они чокнутые, ваши родственнички. Этот мужик сказал, что им позарез необходимо сидеть с вами, и если мы не уступим места, он нас на руках перенесет…

– Дело не в том, что он сказал, а как, – перебила Инга. – Мы не решились связываться. Извините.

Вася-дембель в своем репертуаре. Понятно.

Ильясов кивнул, принес свои извинения и вернулся на место. Сидеть рядом с зятем оказалось настоящей пыткой, в основном из-за Васиной толщины. Женя был худым и невысоким, и расположившийся на среднем сиденье «шкаф» просто вжимал его в иллюминатор.

Пережить оставшееся время полета оказалось непросто. Родственники громко разговаривали, вспоминая последнюю поездку в Египет, раскрошили половину самолетного завтрака, а Вася опрокинул Женьке на джинсы остатки своего кофе. К счастью, кофе к тому времени успел остыть; к несчастью – запасные джинсы находились в чемодане, на самом дне, и это означало, что перед Софи придется предстать с безобразным коричневым пятном на коленке.

– Салфеточкой потри, – деловито посоветовала Люся, протягивая Жене влажную салфетку для рук. Ильясов взял и угрюмо потер, разумеется, безрезультатно. Кофе был хороший, а потому впитался на совесть.

– Спасибо, Вася, – процедил Женька.

– Да не сердись, брат! – Зять хлопнул Ильясова по плечу так, что Женя едва не уткнулся носом в свой недоеденный бутерброд. – Подумаешь, беда! Во, смотри, – Вася ткнул пальцем в жирное пятно на своей футболке, – я тоже обляпался и не переживаю!

– Я в отеле застираю, Васенька, у меня с собой порошок есть, – проворковала Люся, и от этого диалога Женьку чуть не стошнило.

Как, как они живут?! Как можно гордиться тем, что ты уронил кусок масла на свою могучую грудь, небрежно потер пятно ладошкой, да так и ходишь целый день? Как можно брать с собой в поездку стиральный порошок (а что там еще у них в чемодане? Плита? Кастрюли и сковородки? Любимое мягкое сиденье для унитаза?!) и потом застирывать испачканную футболку в раковине или в душе? Что это за мышление такое? Что это за… провинция, блин? А ведь москвичи оба…

Остаток полета Ильясов смотрел в окно. Молча.

Самолет заходил на посадку красиво – так, что виден был и раскинувшийся внизу Лиссабон, и устье реки Тежу, и длинные мосты через нее, и залив. Солнце эффектно сверкало на водной глади, город струился по холмам, и Женькино настроение понемногу начало исправляться. Черт с ними, с родственниками. Сейчас он увидит Софи, и впереди целая неделя с ней.

Путешествие началось, и все кругом было уже не такое, как всегда, не будничное. Какие-то надписи на португальском (хотя больше на английском, международном). Таможенник, посмотревший в паспорт и показавший белые зубы в широкой улыбке. Солнечный свет в громадных окнах. И даже в аэропорт проникал этот изумительный запах – сухой травы, нагретой солнцем до упоительной хрусткости.

Пока ждали выдачи багажа, Ильясов сходил в туалет и кое-как оттер коварное пятно на коленке; полностью оно не исчезло, но поблекло, и то хлеб. Вернувшись, Женя обнаружил, что чемодан его как раз выплывает на ленте транспортера. Ильясов подхватил имущество под сытый черный бок. Родственники все еще ждали своих сумок.

– Я выйду, мне надо Софи встретить, – сказал Женя. – Как получите багаж, присоединяйтесь.

И он поспешно зашагал прочь, пока его не остановили.

Хотя бы пара минут есть! Первые мгновения встречи с женщиной, в которую так безнадежно влюбился…

Софи прилетела часом раньше и теперь ждала Женьку у выхода с его рейса – тонкая, как ветка ивы, в чем-то нежно-бежевом, Ильясов даже поначалу не разглядел, в чем именно. Она помахала рукой, едва его увидев, и Женька махнул в ответ, быстро обогнул парочку неторопливых пассажиров и поцеловал Софи в щеку.

– Привет.

– Привет! – девушка улыбалась. – Наконец-то я вижу тебя не на экране компьютера, в этом жутком качестве, как из фильма ужасов.

– Я тоже не мог дождаться. – Это была фраза из мира любовных романов в мягких обложках, но по-французски Женя выражался куда романтичнее, чем по-русски. Русский язык, великий и могучий, отлично годился для работы, а вот французский, да еще в обществе Софи, шел исключительно в приглаженном варианте.

– Где твоя сестра и ее муж? – француженка заглянула за спину Женьки и, никого не увидев, непонимающе нахмурилась. – Они не прилетели?

– К сожалению, прилетели.

– Тебя это огорчает? – Она коснулась его плеча узкой ладошкой. – Не стоит. Впереди путешествие, нельзя огорчаться в самом начале.

– Плохая примета?

– О да. Французская плохая примета. – Софи улыбалась так, что Ильясов смотрел на нее, смотрел и вдруг понял: «Она будет моей».

Ему неважно как, неважно когда, но эта женщина просто обязана быть его! Нет, не обязана, никаких насильственных обязательств, просто… так случится. Она об этом еще не знает, но однажды они будут вместе. Хотя сейчас это кажется практически невозможным.

– Что-то случилось? – спросила Софи. – Ты странно на меня смотришь, Эжен.

– Все хорошо, – медленно произнес он, стараясь, чтобы голос звучал как обычно, и тут кто-то похлопал Женю по плечу. Судя по силе удара – Вася.

Родственники стояли рядом, увешанные своим багажом, которым можно мамонта убить, и улыбались так лучезарно, что при всем желании их нельзя было заподозрить в нехороших намерениях.

– Софи, познакомься, – сказал Женька, – это моя сестра Люся и ее муж Вася. Ребята, это моя… подруга, Софи Ламарре, – добавил он уже по-русски и с обреченностью приговоренного подумал о том, что в ближайшие дни ему придется переводить, переводить, переводить… непрерывно.

– Люсиль и Базиль! Как мило. – Софи тут же переиначила имена на французский лад и поочередно пожала родственничкам руки. – Я рада с вами познакомиться.

– Какая хорошенькая! – восхитилась Люся. На фоне легкой, будто из слоновой кости вырезанной Софи она смотрелась еще невыгоднее, и Женька внезапно ее пожалел, но тут же приказал себе не поддаваться подобным чувствам. И правильно, так как Люся сразу добавила: – А говорят, француженки знают толк во всяких любовных штучках. Правда, что ли, Женька?

– Неправда, Люська, – в тон ей ответил Ильясов, продолжая лучезарно улыбаться, чтобы Софи, пока еще мало понимавшая по-русски, не заподозрила неладного.

– Да что они там могут знать, – как теплоход, прогудел на весь зал прилетов непосредственный Вася. – В ней веса, как в кошке. Баба должна быть в теле! – и он похлопал Люсю по округлому плечику. Сестра кокетливо хихикнула.

Софи переводила взгляд с них на Женю, ожидая, пока ей переведут.

Благослови, господь, британских ученых, которые пока не придумали, как встроить синхронный переводчик в человеческие мозги!

– Люсиль и Базиль, – сказал Женя, – выражают свое восхищение твоим внешним видом и вашим знакомством. Предлагаю пойти за машиной.

– О, конечно.

У Софи был с собою небольшой, абрикосового цвета чемоданчик и сумка через плечо. Вряд ли она отдала бы свой багаж Ильясову (эмансипация достигла невиданных высот, зачастую переходящих в чистейшей воды абсурд), да и он не смог бы взять это абрикосовое нечто. Но хотел.

«Это из пионерского детства, – мрачно подумал Женька. – Дергай одноклассницу за косички и носи ее портфель, тогда она поймет, что нравится тебе». Беда в том, что, во-первых, ему уже за тридцать, детство осталось далеко позади, а во-вторых, во Франции с пионерией как-то… иначе. Культурный контекст совсем другой. Хотя пионерская организация там существовала, насколько Женя помнил.

– Идем, – велел Женя родственникам, повернулся, высматривая табличку с многозначительной надписью «Rent a car»[2], и тут мужской голос, бархатный, как коробочка с обручальным кольцом, произнес совсем рядом:

– Mon Dieu, Sophie! C’est toi? Est-il possible?[3]

3

С собою я в опасную дорогу

Взял много молодых и одаренных,

Восторженных, толковых и веселых,

Готовых к приключениям и славе.

Луис Вас де Камоэнс

Незнакомец оказался выше Женьки где-то на полголовы – а Софи, значит, на голову. Загар, который принято почему-то называть альпийским (приобретаемый зачастую не в Альпах, а в соляриях), художественно взъерошенные черные волосы, голубые глаза того неповторимого холодного оттенка, что бывает у крупных топазов. Снимать в три четверти, прикинул Ильясов, и голову чуть наклонить, а очки зацепить дужкой за вырез рубашки… а, они так и висят.

Мужчина, обратившийся к Софи по имени, явно знал, как себя подать.

– Неужели не помнишь? – весело спросил он, обращая внимание на Софи, только на нее, и ни на кого больше. – День рождения твоего отца, ресторан в «Негреско»…

– Анатоль! – она всплеснула бы руками, будь обе свободны, а так пришлось махнуть одной. – Конечно же!

Они расцеловались – три раза чмокнули воздух друг у друга над щеками, – и неведомый Анатоль отодвинулся, разглядывая Софи.

– Превосходно выглядишь, дорогая. Не ожидал тебя здесь увидеть. Какие-то дела?

– Отпуск и работа.

– Но, дорогая, – усмехнулся француз, – если уже говоришь «работа», то какой же это отпуск? – Тут он соизволил заметить остальных. – Это твои спутники?

– Мои друзья. – Она поочередно представила их – Эжен, Люсиль и Базиль. – Они из России. А это Анатоль Делорм, мой знакомый.

– Милая, – притворно ужаснулся тот, – ты связалась с русскими? Они ведь страшные люди. Даже Наполеон бежал от них.

– Это было двести лет назад, – вежливо напомнил по-французски Женя, которому все это надоело, – но никто не мешает вам и сейчас последовать его примеру.

Анатоль приподнял словно нарисованные углем брови и ответил с веселым изумлением:

– Браво! Вы меня осадили. Конечно, времена меняются, вы правы. Может, я ошибаюсь, русские не такие грозные, как раньше, и теперь они побегут, если представится случай?

– Ну, если Франция пойдет на Россию войной, думаю, наше миролюбие исчезнет мгновенно, – прищурился Женька.

– Господа, довольно! – весело попросила Софи. – Не хватало еще, чтобы вы затеяли спор о политике!

– Женюр, – гаркнул Вася, – о чем вы с этим Толиком говорите-то?

– О погоде, – процедил Женька.

Делорм все смотрел на него насмешливо, и эта насмешка жалила, как крапива.

Еще бы. Три типичных русских туриста за спиной у прелестной европейской девушки – Люся с ее круглым лицом и в дешевой одежде, Вася в футболке «I love Turkey» с жирным пятном ровно над «love» и сам Женька – взъерошенный, злой, в залитых кофе джинсах и с фоторюкзаком, который, надо признать, давно поистрепался. Ходячие герои анекдотов. А напротив – этот, словно с рекламной картинки, свеженький и благоухающий, в светлой рубашке и брюках, о стрелки на которых порезаться можно.

– Софи, нам пора идти, – напомнил Ильясов.

– Да-да, – заторопилась она. – Приятно было увидеться, Анатоль.

– До свидания, дорогая. Может, еще встретимся. Передавай привет родителям.

– Бывай, Толян! – напутствовал нового знакомого Вася, и все двинулись по своим делам: Анатоль – в направлении неизвестном, а остальные – туда, где Ильясов углядел все-таки указатель на стойки аренды машин.

– Откуда ты его знаешь? – спросил Женька, стараясь от злости не шагать широко, иначе Софи на своих каблучках за ним не успеет.

– Анатоля? Да я его совсем не знаю, – поморщилась она. – Однажды виделись на дне рождения отца. Он чей-то родственник или друг, я не помню. – Софи оглянулась, но Анатоль уже исчез в толпе. – Припоминаю только, он говорил, что рисует. Наверное, приехал искать вдохновения. Художники часто так делают.

– Ну-ну, – пробормотал Женя по-русски, а по-французски сказал: – Слащавый тип. Я таких сотнями в рекламе снимаю.

– По-моему, он упоминал, что работал моделью.

– Неудивительно.

– О, конечно. С такой внешностью это логично.

«Интересно, что можно делать с такой внешностью, как у меня? В коровниках убираться?»

Ильясов был далек от планомерного самоуничижения, но иллюзий на свой счет тоже не питал. Экстерьер так себе, средненький, для обложки не годится. Типичная русская внешность, волосы неопределенно-русого цвета, серые глаза не сверкают небесной синевой, да и телосложение – обычное, без этой ленивой рекламной грации. Закадычная подруга Ольга в минуты тяжких алкогольных откровений, случавшихся по студенческим временам, уверяла Женьку, что он «хорошенький», просто бабы идиотки, и он чувствовал себя нормально, и знал, как девушку закадрить, и кадрил, – только вот с Софи это не работало.

Занятый мрачными размышлениями по поводу красавчика Анатоля, встреча с которым вызвала у Софи больше эмоций, чем встреча с Ильясовым, Женя на автомате оформил аренду машины, вписал вторым водителем мадемуазель Ламарре, а третьим – дабы избежать смерти во цвете лет – Васю. Тот настаивал, а когда Вася настаивает, проще поддаться, чем объяснить, почему «нет».

– Они забавные, – шепнула Софи, когда служащий за конторкой выдал ключи от машины и показал, где гараж.

Женя порылся в памяти и, не найдя французского слова для «обхохочешься», просто кивнул.

Авто бронировали через Интернет, и поначалу, когда никакие родственники еще не маячили на горизонте, Женя заказал для себя и Софи новенькую двухместную «Ауди», от которой затем с сожалением пришлось отказаться. Вместо нее выдали нечто, по габаритам напоминающее катафалк, а в документах записанное как «Nissan Primera Wagon».

На деле «катафалк» оказался длинной золотистой машиной с кузовом такого объема, что у Жени появилась надежда втиснуть туда все вещи и не загромождать салон.

– Ишь, какая машинка-то… женская, – высказался Вася. – Черную, что ли, не могли дать, или серую?

– А ты что, на цвете будешь ездить? – буркнул Ильясов.

– Дак, Женюрик, несолидно как-то.

– А что солидно? «Жигуль» обшарпанный?

– И чем тебе не угодил отечественный автопром? – мгновенно завелся Вася. – Да машины делали – класс! Не чета нынешним! «Лада Калина», тьфу! – он сплюнул. – Вот у моего деда был «Запорожец» – вот это зверь, не машина, а зверь! Может, на трассе он и не так свистит, как все эти новые, модные, зато едешь себе на нем потихоньку, едешь и точно знаешь, что доедешь.

– Ага, аккурат как состаришься, – хмыкнул Женя. – Давай, Вась, нет у меня времени с тобой спорить. Грузись.

– Сказал тоже!..

Ворчать зять продолжил, но чемоданы погрузил легко и сложил аккуратно, и фоторюкзак умудрился ничем не придавить – удивительно.

– Так, – сказал Женя, устраиваясь на водительском сиденье и подгоняя его под себя – чуть отодвинул назад, чуть приподнял спинку. – Софи, карта у тебя?

– Я ее даже изучила, – похвасталась девушка, впархивая на пассажирское сиденье рядом с Женей. Сразу повеяло цветочными духами, и он понял, как сильно все-таки соскучился по ней. И как хотел бы оказаться сейчас с ней наедине, без этих пыхтящих родственничков за спиной. Доехать до отеля, закрыть двери в номер и никуда не выходить, и пропадай она пропадом, эта Португалия. – Мне было нечего делать после прилета, я купила и изучила.

– Тогда ты командир, – сказал Женя, выруливая с парковочного места, – я в незнакомых дорогах плохо ориентируюсь.

– Ладно. Только, – Софи хитро улыбнулась, – ты попросил меня купить карту, и я купила, но это как сувенир, да? – Она порылась в сумочке и извлекла плоский черный приборчик. – Я взяла навигатор. У меня здесь загружены самые новые карты всех дорог в Европе.

– Ты гений, – вздохнул Женя.

Навигатор подключили, задали ему маршрут, и механический голос немедленно сообщил по-французски, что нужный съезд через триста метров, направо.

– Ты смотри, как щебечет, – одобрительно сказал с заднего сиденья Вася. Он расположился за Женей, и громкий голос зятя давил на уши. – Это что он говорит?

– Вась, наверное, как наш – куда поворачивать, – сообразила Люся.

– Хорошо, – одобрил зять. – Это правильно.

Машина вынырнула из многоэтажной парковки, плавно вписалась в поворот (Ильясов мысленно похвалил и «катафалк», и собственные водительские навыки, с июня не востребованные) и выкатилась на гладкое шоссе с чистой, яркой разметкой. Движение оказалось интенсивным, однако не настолько, чтобы пугаться. Это вам не Париж, где водители устраивают гонки без правил. Вежливые португальцы, завидев номера арендованной машины, и пропускали, и давали перестроиться, и даже не гудели сердито – видимо, никуда не торопились. По бокам шоссе что-то цвело и наверняка пахло. Женя опустил стекло наполовину, чтобы почувствовать ветер незнакомой дороги. Ветер незнакомой дороги! – как звучит, а пахнет еще лучше. Если воздух может пахнуть солнцем, это именно такой случай.

– Васенька, смотри, какая машина за нами едет!

– Это «КамАЗ», – авторитетно высказался зять.

– Да никакой не «КамАЗ», разве они тут есть?

– Они есть везде!

Софи с любопытством глянула назад и попросила:

– Пока мы едем, Эжен, расскажи мне, кто твои родственники, чем занимаются. Нам ведь нужно познакомиться, а мы совсем друг друга не знаем.

Женя глубоко вздохнул.

– Люсь, что мне рассказать о тебе Софи? Рассказать, как тыквы воровали?

– Ой, не надо! – ахнула Люся. – Женька, не смей!

– Давай-давай, Женюр! – захохотал Вася. – Про тыквы!

Софи вежливо улыбалась, ничего не понимая.

– Люся не хочет, чтобы я рассказывал, как мы с ней в детстве воровали… тыквы. – Он не сразу вспомнил, как будет «тыква» по-французски, но вспомнил и порадовался: все-таки языковая практика идет на пользу. – Мы гостили у друзей родителей в деревне, а на соседнем участке жила противная… гм… старуха. Она гоняла детей, но, как водится, малина у нее была самая сладкая в округе.

– Же-ень! – жалобно проблеяла Люся, до которой дошло, что братец сдает ее с потрохами.

Ильясов бессердечно продолжал:

– Конечно, нам хотелось этой малины, а старуха не позволяла ее рвать. А еще у нее на огороде были тыквы. И вот однажды Люсиль сказала мне: «Дорогой мой брат Женя! Давай жестоко отомстим старухе! Мы украдем самую большую тыкву, и злая женщина будет громко плакать!» И кстати, тыква там такая имелась, наверное, с полметра в диаметре.

– Вася, он рассказывает! Стыдно ведь!

– А так тебе и надо, – ответил ей Женя по-русски и дальше говорил для Софи: – Вечером, пока родители сидели на террасе и пили чай, мы отправились воровать самую большую тыкву. Было очень темно, мы залезли на огород и пробирались ощупью.

– А фонари? – уточнила Софи.

– Это у вас везде фонари горят, даже на затерянном в лесах участке, – объяснил Женя, – а у нас национальный спорт – лампочки камнями разбивать… Словом, темно было кошмарно. Люсиль мне говорит: «Эжен, ты смотри, чтобы старуха не подкралась, а я буду воровать тыкву». Я стою, на звезды засмотрелся, Люсиль в огороде… гм… ищет. Наконец подходит ко мне, говорит: «Я ее взяла». «Самую большую?» – спрашиваю я. «Да-да, самую большую». И мы выбираемся с огорода, торопимся к дому и уже там, на свету, рассматриваем добычу… А это – недозрелая дыня размером меньше, чем шар для боулинга. Вот такая примерно, – Женька показал и торжественно закончил: – Так Люсиль украла самую большую тыкву!

Софи помолчала-помолчала, а потом захохотала, совсем как Ольга, когда впервые услышала эту историю, и у Жени слегка отлегло от сердца.

Может, и не так велика она, культурная пропасть…

– Ну темно же было, – проныла Люся. – Я что нащупала, то и взяла…

– Моя сестра говорит, что было темно, – перевел Женя, – но я полагаю, дело в обычной человеческой лени. Большую тыкву надо катить, обеспечивать пути отступления, наконец, где-то прятать и потом что-то с ней делать.

– А с дыней как поступили? – поинтересовалась Софи, все еще смеясь.

– Съели, конечно.

– Незрелую?!

– Потом животы болели, но это уже частности. Это добыча, ее надлежало съесть.

– Прекрасная история, – одобрила Софи. – Только это было много лет назад. А сейчас?

– Что сейчас? Воруем ли мы тыквы? Нет, с криминалом я тогда и покончил.

– Сейчас твоя сестра чем занимается?

– Она работает в сфере торговли, – сказал Женя. – Люсь, кто ты сейчас по должности?

– Завскладом…

– Заведующая складом. В супермаркете.

– Ответственный пост, – одобрила Софи. Женька перевел, и Люся расцвела. – А Базиль?

– Базиль – слесарь, у него своя мастерская. – Предчувствуя, что придется давать Софи кое-какие пояснения, Ильясов заранее выучил необходимые термины. – Что угодно починить может. Или, если замок заклинило, вскроет. Вот с кем надо было ходить на тыкву, а не с Люсиль.

– А твоя подружка, она кто? – спросил Вася, с интересом прислушивавшийся к французскому щебетанию.

– Я же говорил – она преподаватель и специалист по приему и размещению туристов в Нормандии, – напомнил Женя. Хорошая дорога, солнечные блики на близком океане и внятные указания навигатора настраивали на оптимистичный лад. – В этой поездке ей нужно собрать кое-какие материалы. Об этой… как ее… Софи, как зовут эту женщину? Инес де Кастро?

– Инеш де Каштру, так говорят португальцы, – кивнула Софи. – Самая романтичная история любви. Из-за нее мы сюда и приехали.

4

Так возвеличил Одиссей Афину,

Что к грекам относилась благосклонно,

Она снесла тогда твердыни Трои,

Чтоб он воздвиг величье Лиссабона.

Луис Вас де Камоэнс

Эшторил, самый фешенебельный курорт Ривьеры, издавна облюбованный европейской аристократией, бурлил, словно котел с гречневой кашей. Если в мае здесь еще бывало тихо, то с июня начиналось отдохновенное столпотворение – да так до сентября и не заканчивалось. Капризный климат Португалии в августе улучшался и дарил туристам череду жарких безоблачных дней, когда можно валяться на пляже, гулять под пальмами на бульварах или же пить холодный чай в уличных кафе, утыканных полосатыми зонтиками. Кто-то пропадал на полях для гольфа, похожих издалека на куски замши, кто-то уже стремился в казино, едва проспавшись после вчерашнего… Океан пестрел парусами лодок и серферов, моторка тащила традиционный «банан»; сидевшие на нем счастливые туристы визжали так, что с берега было слышно. Когда проезжали по городу, за казино увидели столпотворение – проходила местная ярмарка ремесел. Это означало, что там живописно продают различные непонятные штуковины по приемлемым ценам. Ильясов решил про себя, что попозже можно будет наведаться на ярмарку – в журнале пригодится все, особенно «редкие» съемки, вроде фестивалей и таких вот местечковых мероприятий. А что не купит журнал, то продастся в Интернете на фотобанках.

Эшторил сверкал, манил и переливался: он был в сезоне, в расцвете и жаждал себя показать.

Женя выбрал это место отчасти по просьбе Софи, желавшей немного позагорать (а в самом Лиссабоне делать это скучно), отчасти в надежде, что Вася с Люсей сгинут на пляже, в привычной своей среде, и можно будет о них позабыть. В отеле «Сана Эшторил», расположенном очень удобно – недалеко от пляжа и с видом на бухточку, – предполагалось только ночевать. В соответствии с разработанным планом следовало зарегистрироваться, оставить чемоданы в номерах и поехать осматривать Лиссабон, где и обед, и достопримечательности. Столица находилась всего-то в получасе езды, и то если не очень торопиться. Кроме того, дальше, прямо за Эшторилом, располагался Кашкаиш – еще один фешенебельный курорт Лиссабонской Ривьеры, где шагу нельзя было ступить, чтобы не наткнуться на модный магазинчик или модный ресторанчик. Там тусовалась прогрессивная молодежь.

Ильясов полагал, что, увидев сверкание океана и привычную череду лежаков на пляжном песке, Люся и Вася немедля очаруются и оставят своих спутников в покое. Не тут-то было.

– Так, в Лиссабон поедем? – деловито спросила Люся, когда ключи от номеров были получены. – Сразу?

– Минут через пятнадцать, – буркнул Женька, остро сожалея, что родственнички не клюнули на приманку.

Ну и ладно. Насладиться обществом Софи ему никто не помешает.

Через некоторое время путешественники встретились на парковке, у машины. Женька наконец сменил заляпанные джинсы (хотя Софи ни слова не сказала и на пятно даже не смотрела, а женские взгляд такие вещи отмечает мгновенно, это Ильясов точно знал), Вася – футболку (на этой было написано «Пью где хочу»), а Софи переоделась в чудные шортики, открывавшие длинные загорелые ноги, и белый топ – как тогда, при первой встрече во Франции. Женька посмотрел на Софи, отвел глаза, потом еще посмотрел; француженка нацепила на нос солнечные очки, сдвинула на затылок летнюю кепку «блином» и сказала:

– Если мы пока не лежим на пляже, буду загорать так.

– Она ж обгорит, бедная! – ахнула Люся, благодаря длинным льняным штанам и блузке такой опасности намеренно избегавшая.

– Не обгорит, – пробормотал Женя, не в силах больше отвести глаз от Софи. – Ты ведь не обгоришь?

– О, нет. Я не обгораю, но твоей сестре спасибо за заботу. Спасибо, – неожиданно произнесла она по-русски.

– Надо же, по-нашему знает! – восхитился Вася, который, по всей видимости, воспринимал Софи, как дрессированную собачку, и ждал, что она еще выкинет, радуясь новому трюку. – А дальше?

– Я пока мало знаю по-русски, – объяснила Софи, когда Женька ей перевел, и старательно выговорила: – Здравствуйте, спасибо, пожалуйста, извините. Это все, – развела она руками.

– Ну-у, непорядок, – не одобрил Вася. – Что ж ты, брат, ее не научил?

– Не научил, – Ильясов открыл для Софи дверцу машины. – Все, поехали.

Дорога вилась вдоль берега – слева аккуратные домики, отели, кафе, справа – набережная и громадная, нереальная какая-то гладь океана. Был штиль, и вода смутно отражала небо, как начищенный воском пол бального зала отражает люстры и лепнину. На середине пути к Лиссабону Женька остановил машину на парковке, объяснив, что хочет сделать несколько снимков, все вышли, а он полез в рюкзак, прикрутил нужный объектив, отошел на пару шагов, прицелился… и опустил фотоаппарат.

Мелочи жизни, неудачный перелет, злость на Васю и Люсю и столкновение с поклонником Софи мешали Женьке ощущать самую главную радость: он приехал. Он приехал в другую страну, со своими, пока непонятными ему обычаями, с другим ритмом жизни, с другим океаном, наконец. Атлантика дышала солью и йодом, несла шорох прибоя и крики чаек. За спиной с плотным шорохом проносились по гладкому шоссе машины. Неизвестное дерево нагло раскинуло ветви над скамейкой, на которой пристроился местный житель, а под – собака неопределенно-бурого цвета, и безнаказанно цвело пушистыми красными кисточками. Софи подошла к краю ограждения и с любопытством посмотрела вниз, на пляж под обрывом. Люся рассматривала дерево и о чем-то спорила с Васей. Ильясов поднял фотоаппарат и снял все это – и ленивую собаку, и Софи в ее кепочке, и родственников на фоне местной растительности.

– Внутренний покой, внутренний покой, – пробормотал Женька, словно обучавшаяся кун-фу панда из диснеевского мультика.

Черт с ними, с неприятностями. Он здесь, с Софи, он будет радоваться, получать удовольствие и думать, как завоевать девушку своей мечты. Остальное – суета.

– Поехали дальше, Эжен? – спросила Софи, подойдя к нему.

– Мне нравится, как ты произносишь мое имя, – ответил он невпопад.

– Да, ты говорил. Поедем дальше? Я хочу есть, и пока будем обедать, жара спадет, сможем осмотреть Лиссабон.

В некоторых вопросах Софи была очень практична. К тому же у нее явно имелись свои планы: ей предстояло рассказывать об истории Португалии школьникам, и девушка хотела посмотреть те места, о которых пойдет речь.

– Конечно, едем.

– …А я говорю, это акация! – долетел до Женьки голос Люси.

– Какая ж акация? – возражал Вася. – У акации такие цветочки… э… пимпочками! А эти ершиками!

«Фантастика, – подумал Женька. – Не Василий Чесноков, а, по меньшей мере, Борис и Аркадий Стругацкие в одном флаконе. Какая экспрессия, какая образность! Ершики!»

Этот приступ внутреннего ехидства изрядно Женю развеселил, так что родственников удалось упаковать в машину без тяжелых последствий для психики. И выслушать продолжавшийся спор за акацию и против – тоже.

После перелета всем хотелось есть, а потому первым делом Ильясов притормозил у памятника первооткрывателям, вспомнив, что рядом, если верить путеводителю, располагается отличный ресторанчик с видом на реку, на достопримечательность и на столпившиеся у пирсов яхты.

Монументальное меню одним своим видом вызывало слюноотделение, и, с учетом наличия Васи, заказали не просто от души – от щедрой русской души. Официант никакого удивления не выказал, будто мужики размером с медведя, требующие «сразу две страницы подряд, ничего не пропуская», – это в славном городе Лиссабоне в порядке вещей.

– Красота! – одобрил Вася, разглядывая монумент в форме каравеллы с уносящейся в небеса мачтой. – Это что же за лодка с юными ленинцами?

– Памятник первооткрывателям, – охотно объяснила Софи, узнав суть вопроса, и Женька, смирившись со своею горькой долей, принялся переводить. – Отсюда, с края европейской земли, отплывали отважные моряки в поисках неизведанных земель. Фигуры на каравелле – это знаменитые исследователи и люди, чем-то прославившие Португалию, – Васко да Гама, Магеллан, разные короли, поэты и художники… Высота монумента, – Софи сверилась с толстым французским путеводителем, утыканным закладками, который неизвестно как помещался в ее микроскопической сумочке, – пятьдесят два метра. Наверх можно подняться на лифте.

– Страсть какая! – испуганно сказала Люся. – Ни за что не полезу!

– А как же культурное обогащение? – поддразнил ее Женя.

– Обогащусь внизу. – Сестра решительно вцепилась в принесенный официантом бокал свежевыжатого сока, украшенный сочной клубничиной, и с хлюпаньем присосалась к трубочке. Ильясов закатил глаза.

– И правильно, Люська, нечего по памятникам скакать! – одобрил Вася. – Что-то долго они еду несут!

Учитывая, что со времени заказа прошло минуты три, требование звучало по меньшей мере странно, однако Васю такие мелочи не волновали.

– Все в порядке? – тихо спросил Женька у Софи, пока сестра с мужем живо обсуждали, какой на курортах неторопливый обслуживающий персонал. – Тебя не слишком раздражают мои… родственники?

– Меня – нет, – улыбнулась одними уголками губ Софи. – Но я ведь не понимаю всего, что они говорят. Хотя, конечно, они очень… шумные.

В устах вежливой, воспитанной француженки это означало приблизительно следующее: «Они ведут себя странно, на мой взгляд, и не всегда воспитанно, однако я никогда им об этом не скажу – это неучтиво». То, что Софи созналась в этом Женьке, означало большую степень доверия. Французы, считающиеся довольно эмоциональной нацией, подобные вещи обычно держат при себе.

– Извини, что я их сюда привез, – кивнул Ильясов и опустил свою ладонь на руку Софи, лежавшую на подлокотнике кресла. Девушка не сделала ни малейшей попытки отстраниться, и Женю это чрезвычайно порадовало. – Мы можем сбежать от них.

– Что ты! Они ведь не говорят по-английски. Они потеряются.

– Как твои ученики, да?

Софи недавно писала ему, как в конце учебного года вывозила группу учеников на экскурсию в Реймс и как парочка юных оболтусов умудрилась там потеряться.

– О, да! – оживилась Софи. – Я думала, кого мне напоминают твои родственники. Моих учеников! Нужно относиться к ним соответственно.

– Не считая того, что оба старше нас…

– Взрослые туристы иногда откалывают такое, что мои школьные негодяи – Эйнштейны по сравнению с ними, – усмехнулась специалистка по приему и размещению этих самых туристов. – Мне нужна практика. Туризм в Нормандии развивается, возможно, к нам станут целенаправленно и часто возить русские группы. Я хочу понимать ваш менталитет.

– Пока еще не разобралась?

Она покачала головой.

– Я пытаюсь понять с твоей помощью, через ваших писателей, читаю новости о России, но… Это очень сложная страна.

– Приезжай и посмотри на нее, – предложил Женька, и, к его радости, Софи без малейших сомнений кивнула:

– Конечно. Как только меня отпустят больше чем на неделю, и не в сезон.

– Не в сезон ты рискуешь увидеть только русских медведей и балалайки, – пошутил Ильясов.

– О, не дури меня! Этот миф я уже знаю.

– Se faz favor[4]. – Официант поставил перед Софи миску с салатом, обреченно торчавшим во все стороны приторно-зеленой рукколой.

– Obrigadа![5]

– Еда! – восхитился Вася так, будто месяц его держали на голодном пайке. – Налетай, Люська!

Лиссабон произвел на Женю странное и, пожалуй, приятное впечатление.

Несмотря на то, что стоял конец лета, а значит – самое туристическое время, несмотря на то, что город и его окрестности могли предложить как развлечения, так и прекрасный набор довольно необычных достопримечательностей, туристов здесь оказалось не так уж и много. Женька помнил, как черт дернул его года два назад слетать в конце августа в Испанию, на популярный курорт; вот где ад-то! Казалось, жаждущими отдыха человеческими телами покрыт каждый сантиметр немаленького пляжа, и завоевывать себе место под солнцем приходилось еще до восхода этого самого солнца. Пришел на пляж часов в девять – лежаки уже заняты; пришел в десять – занят весь пляж. Почему-то особо усердствовали немцы, видимо отчаявшиеся загореть на берегах Рейна, а потому занимавшие лежаки с ночи и метившие их разнообразными полотенцами. Кое-кто суетливо сдергивал эти полотенца и клал свои, и над спорным местом, как порох, вспыхивали скандалы. В Барселоне, куда Ильясов выбрался, устав от курортной борьбы, толпа атаковала здания Гауди, бурлящим потоком переливалась по бульвару Рамблас и орала на разных языках.

Здесь оказалось не так. Конечно, в Эшториле на пляже загорал народ, но без членовредительства и плотности «лежим бутербродом, поворачиваемся по команде». Жара прогнала туристов с улиц Лиссабона, и лишь редкие солнцестойкие особи бродили вокруг изумительно красивой Беленской башни, резного сокровища города, чудом уцелевшего во время землетрясения в конце восемнадцатого века. Кое-кто прятался под сводами громадного монастыря Жеронимуш, построенного в том же стиле еще в эпоху Великих географических открытий, – под этими сводами, в тени изукрашенных резьбой колонн, можно было отыскать прохладу.

Когда оставили машину на подземной стоянке и отправились бродить по городу пешком (расположенный на семи холмах Лиссабон не был приспособлен для автомобильного осмотра), вымощенные мозаичными плитами улицы словно вымерли, хотя уже подступал вечер и стало прохладнее, чем пару часов назад.

– Сюда вообще не очень много туристов ездит, – объяснила Софи. – Отчасти поэтому я и выбрала Португалию. Здесь можно не толкаться в толпе. Особенно в августе.

– Нам же лучше, – философски заметил Женя.

Лиссабон понравился ему – и туристической немноголюдностью, и некоей чуждостью, непохожестью на все остальное. Бессмысленно сравнивать разные страны и разные культуры – и все же Ильясов сравнивал в основном с близкой Испанией, которая всегда подпирала Португалию под бок. Даже языки чем-то похожи, тут говорили «Ola»[6], как на барселонских улицах, и что-то знакомое встречалось в грации, в движениях местных жителей, в скуластых лицах, в черных, как сливы, глазах.

И тем не менее все было другое, и это чувствовалось.

Иными были желтые трамвайчики – сами по себе визитная карточка города, – с кряхтением пробиравшиеся по узким улицам, где не всякая машина протиснется. Даже удалось прокатиться на маршруте номер 28, самом удобном, идущем мимо основных достопримечательностей исторического центра. Иными были деревья – бесконечно цветущая бугенвиллея, глициния, которая давно должна бы окочуриться под жарким солнцем, но превосходно себя чувствовала и активно цвела. Иными были и строения, резьба на камне, даже сам камень – другой, светлый, словно в него вложили парочку лунных лучей.

Женя снимал кладку монастыря Жеронимуш, затем – стены домов на улицах, алые черепичные крыши. Фасады многих зданий были снизу доверху покрыты яркими плитками с узорами, а в них – встроенные картинки, похожие на изразцы. Картинки назывались «азулежу», продавались в виде сувениров в любом, даже самом захудалом магазинчике, и с них то смотрела печальная Дева Мария, то показывала бок каравелла под всеми парусами.

– Они предохраняют дома от сырости, – объяснила Софи. – Это не только для красоты. Здесь очень капризный климат, и с Атлантики дует сырой ветер. «Азулежу» не дают стенам портиться.

– Так лучше бы бетоном замазали, и все! – посоветовал всем португальцам Вася, и Женька закатил глаза.

В процессе хождения по городу обнаружился еще один Васин недостаток, о котором Женя, ввиду редких встреч со своим квадратным родственником, начисто позабыл.

Вася все знал.

Он знал все лучше, чем писали в путеводителе, а так как в путеводитель не заглядывал, мазал мимо цели в девяти случаях из десяти. Ильясов даже не пытался переводить Софи всю ту чушь, которую нес дражайший зять. Вася знал, куда идти и что делать, хотя ни разу не заглянул в карту, и в результате честная компания едва не заблудилась в узких улочках на холмах, в поисках обзорной площадки с видом на город. По вопросам строительства Вася имел одно крепкое мнение – бетон всему голова! – и не стеснялся просвещать спутников, тем не менее искренне радуясь узорчатым фасадам. Для него авторитетом не являлись ни Софи, прочитавшая, судя по всему, кучу материалов о португальской столице, ни известный местный застройщик – маркиз де Помбаль, восстанавливавший Лиссабон после разрушительного землетрясения 1775 года. Вася знал, куда приложить бетон, и Вася об этом поведал, а еще добавил об арматуре и правильном смешивании растворов.

Как ни странно, Женю почти не раздражал этот словесный понос. Ильясов шел рядом с Софи, и ему нравилось, что он узнает город именно с нею – несмотря ни на что. Она говорила о зданиях в стиле модерн, она нашла Дом разрисованных камней, и с ней было хорошо подниматься на старом ажурном лифте Санта-Жушта, возносившем путешественников на холм. Здесь Софи долго стояла у витрины магазинчика, рассматривая льняные скатерти и керамику, и наконец Ильясов затащил ее внутрь и заставил купить понравившееся, сказав, что сам будет эту вазочку таскать. И таскал – вместо портфеля, вот оно, пионерское детство, снова! Лиссабон поворачивался разными боками, показывал лучшее, неохотно делился скрытым, только Женьку не покидало ощущение, что без Софи он увидел бы совершенно другой город.

Часам к семи путешественники выдохлись. День получился длинный, и естественно, что силы иссякли. Поужинали на какой-то пешеходной улице, названия которой Женя не запомнил, ели пирожные из обширного меню, ткнув наугад, и запивали отличным кофе, а потом возвратились в отель. Машинка бежала по шоссе ладно и гладко, Ильясов не гнал ее, да и торопиться было некуда. Ночь надвигалась, обрастала огнями на суше и в море, и вечерние рестораны становились все многолюднее, а пляж – все пустыннее. Знаменитое казино Эшторила сверкало огнями, заманивая доверчивых игроков в свои сети.

– Я так устала, – пожаловалась Софи, когда выгрузились у отеля и Вася с Люсей утопали наверх. – Боюсь, засну прямо в душе.

«Если бы ты была русской девушкой, – подумал Ильясов, – я бы уже все про тебя знал. Я знал бы, как ты думаешь и хотя бы приблизительно – что ты хочешь; ты дала бы мне это понять, а если играла бы в простую дружбу или чистосердечно со мной дружила, как Ольга, я тоже это понял бы. Мне не приходилось бы смотреть на тебя вот так, в сумерках, и гадать: эти слова насчет душа – приглашение или просто фраза, брошенная потому, что я для тебя… не опасен? Будь ты русской девушкой, я знал бы, как тебе ответить».

Он поразмыслил и сказал:

– Постарайся все-таки не заснуть, иначе горничная утром очень удивится.

Девушка засмеялась и легонько хлопнула Женю по плечу, и он понял, что все сделал правильно. Вот тоска-то.

5

И пробил час безжалостной расправы,

В гробницах даже мертвые восстали,

О даме услыхав, чья жизнь – страданье,

Что после смерти королевой стала.

Луис Вас де Камоэнс

Около восьми утра, поднявшись в ресторан «Сана Эшторил», где подавали завтрак, Ильясов выяснил, что пришел последним. Его родственники умудрились встать раньше, более того – прихватить с собой Софи. Так вот почему француженка не отвечала, когда он стучал в двери ее номера! Женя-то решил, что девушка еще спит после познавательных вчерашних скитаний, и благородно решил не будить; а она как-то умудрилась увязаться за его родственниками, не знающими ни английского, ни французского, и теперь сидит и болтает с ними как ни в чем не бывало.

Однако, подойдя поближе, Ильясов понял, что это еще не самое страшное.

За утренним столиком, в пронизанной хрупкими лучами столовой, под сияние приборов и негромкий говор официантов Вася учил Софи русским ругательствам.

– Сука – ну это как собака, гав, гав, – он показал, как бежит собака, – загреб воздух могучими ручищами. Софи хохотала. – И такая тетка, что всем дает. Есть словцо покруче, но тебе пока рано. Как это по-вашему будет?

– Putan?

– Во, точно, путана. А по-нашему су-ка. Повтори.

– Не смей, – сказал Женя Софи, и она перестала смеяться, увидев выражение его лица. – Слушай, Базиль. Я два раза повторять не буду. Никогда больше не смей учить Софи этой дряни.

– Или что? – прищурился Вася.

– Или то.

Женька снял очки и посмотрел на родственничка в упор. Вася медленно поднялся, снисходительно глядя сверху вниз, но Ильясов не отводил холодного, как пистолетное дуло, взгляда. Он умел смотреть так, что его начинали уважать.

В школе про Женьку думали, что он хлюпик. Так и было. Он боялся, что разобьют очки, и совершенно не умел драться, размахивал руками, как мельница. Потом в его жизни появился Никита Малиновский, который не боялся никого и никогда, даже страшную банду Косматого с соседней улицы. Потом к ним присоединилась Ольга Шульц, которая билась как мальчишка, и это окончательно сделало из Жени человека, разучившегося отступать.

Многие и сейчас думали, что он хлюпик. Мама, которая путала его доброту со слабостью, и жалела Женьку, и осторожно выспрашивала, как его дела, и не велела ходить по вечерам поздно – мало ли, гопники или еще какой криминальный элемент. Девушки, иногда кидавшиеся его защищать, что Ильясова очень смешило. Они беспокоились за него, когда он утром сидел за своим компьютером в очках, ерошил волосы, пил кофе и близоруко щурился, рассматривая морщинки на ухоженном лице какого-нибудь политика.

Фотограф же. Творческий человек. Как он по жизни-то справится – объективом?!

– Вася, – проговорил Женька спокойно, – я тебя по-человечески предупреждаю. Софи учить ругательствам не смей. Это мы с тобой на русском матерном разговариваем, когда припрет, а ей это не надо, она у меня нежный цветок. Ты понял?

Зять еще немного посмотрел в Женькины красные от ношения линз глаза и, хмыкнув, сел, – то ли признал равного, то ли решил не связываться с дохляком.

– А как она в Россию поедет, если не знает, как объясниться? – спросил Вася с искренним недоумением, накладывая на толстый кусок хлеба ветчину, сверху два куска сыра, помидор и снова ветчину – придавить. Выглядело это так вкусно, что Ильясову немедленно захотелось жрать.

– С кем объясниться? – спросил он устало. – С Мариной Викторовной? Такими-то словами?

– А на рынке торговаться? – брякнул Вася. – А с таксистом?

– Вась, ну не пойдет она на рынок, – Люся дернула мужа за рукав. – Что ты!

– Почему не пойдет? А как она Женюре борщ варить будет? Рассольник, например? Что, огурцы в супермаркете брать? А мясо? Оно же только на рынке хорошее!

Софи сидела, подперев подбородок кулачками, и слушала непонятный ей разговор, как музыку.

– Ну, Вась, она ведь из Франции. Они там борщ не варят. Только лягушек готовят! – вмешалась Люся.

– Н-да, – после глубоких и тяжких раздумий проговорил зять, – с лягушками на рынке… не того. Нету там их. Но ты не огорчайся, Женюрик. – Он посмотрел с сочувствием. – Я тебе для французского борща лягух наловлю, когда на рыбалку поеду. Знаешь, скока их в тихих местах? Тю-у! А хочешь, жаб привезу? Жабы, они жирнее. Наваристее будет.

Женя обрушился на ближайший стул, поставил локти на стол, закрыл лицо ладонями и, не сдерживаясь больше, заржал.

– Эжен, – прозвенела Софи своим ласковым голоском (и как она разговаривает с идиотами-учениками?!), – ты совершенно точно должен… нет, обязан мне все это перевести!

Выехали довольно рано, чтобы успеть исследовать и Синтру, и кое-что еще; можно было бы вернуться в Лиссабон, но назавтра предстояло отправиться дальше на север, и все хотели осмотреть как можно больше, а Люся и Вася – еще и поваляться сегодня на пляже.

Синтра, небольшой городок на горе, была украшена традиционной мавританской крепостью. Когда арабы пришли на территорию Португалии, объяснила начитанная Софи, они чуть ли не на каждом холме поставили по оборонительному сооружению, чтобы навсегда впечататься в эту землю. Не помогло: португальцы выгнали захватчиков довольно быстро, в отличие от соседей-испанцев, где владычество мавров продлилось около восьми веков. Остатки крепостей до сих пор украшали холмы, величественно осеняя окрестности древними стенами. Иногда они бывали полностью разрушены, иногда сохранялись частично – вот как здесь.

– Наверх мы не полезем, – задумчиво сказала Софи. – Там нужно идти пешком, а сегодняшняя жара действует даже на меня. И хотя в замке, говорят, сохранился резервуар для воды на случай осады, это нам не поможет. – И действительно, было за тридцать, и солнце жарило все сильнее.

Они прошли с экскурсией по королевскому дворцу, глядя на спальни, паркет и вышитые пологи над кроватями, всматриваясь в гербы, изображенные на деревянных потолках, и в круглые лица на портретах. В громадной кухне, где в потолке имелась здоровенная труба, Люся так заинтересовалась медными кастрюлями, что, не удержавшись, схватилась за одну, уронила ее на пол, и все с минуту потрясенно молчали, слушая постепенно затихающий медный гул. Гид Люсю отчитывать не стала, но метнула такой убийственный взгляд, что впору на месте окочуриться. Сестра, однако, как-то выжила и даже не покраснела. А может, все дело в том, что за ее спиной маячил хмурый Вася.

– Если верить путеводителю, – сказала Софи, когда они вышли из дворца и снова окунулись в палящую жару, – дальше на горе, не доезжая до крепости, имеется ботанический сад. Конечно, там хорошо гулять, но я не уверена… – она вопросительно посмотрела на Женю, и тот перевел остальным.

– Давайте сразу на мыс, а потом на пляж, – сказала Люся, обмахиваясь взятой из дворца бесплатной рекламкой, – жить невозможно.

В кои-то веки Женьке не хотелось с ней спорить. История историей, но, черт возьми, до одури хотелось искупаться.

«История насытила меня раньше», – подумал он, выруливая с парковки у дворца. Истории хватило в июне, когда Женька вместе с друзьями ездил по Нормандии, посещая места высадки десанта во время Второй мировой. Малиновский собаку съел на этой истории, сыпал деталями к месту и не к месту, но именно его знания в конечном итоге способствовали знакомству с Софи. Как причудливо тасуется колода…

В другое время он, может, и погулял бы по Синтре – Женьке нравились такие маленькие городки, с их неторопливой жизнью, наезжающими туристами и крохотными кафе, где подают какие-нибудь вина с шипучими названиями (колареш, рамишку!) и пирожные, тающие во рту, – кежадайш, травесейруш… Приехать сюда не в жару, как сегодня, когда только дворцом с его толстыми стенами и спасаться, – а зимой, когда идет мелкий дождь, приходится поднимать воротник куртки, зато можно долго-долго сидеть в крохотном кафе… да хотя бы вон в том, мелькнувшем в глубине двора, увитого виноградными лозами. Сидеть у камина в тяжелом кресле, обмениваться шутками с официантом, читать газету. Затем бродить по улицам, вглядываясь в стекольный блеск, в рисунки на «азулежу». Как-нибудь утром сесть на старый-старый трамвай, чья линия протянута отсюда до океана, и ехать в нем, и ждать, когда откроется вид на серебро и свинец – Атлантику зимой…

И, конечно, все это лучше делать не одному.

– Софи, – произнес Ильясов, подчиняясь механическому голосу навигатора и поворачивая на шоссе, ведущее к океану, – а что ты так ухватилась за Инес де Кастро? Я даже в Интернете не смотрел, времени не было, но вчера вот, например, мы школу, названную ее именем, проезжали. Она какая-то королева или супруга политика, вроде Эвы Перон?

– Это романтика, – вздохнула Софи, – но романтика довольно страшная. Она – тайная супруга короля Педру… Эжен, переводи для Люсиль и Базиля, пожалуйста.

Родственники, предчувствуя развлечение, оживились.

– Король Педро? – переспросил Вася. – Из Бразилии, где много-много диких обезьян?

– Король Педру I, живший в четырнадцатом веке, – Софи тщательно выговаривала имена, видимо тренируясь для рассказов школьникам. – Только королем он стал позже. В начале этой истории он был сыном короля Афонсу IV, дофином, и состоял в браке с Констансой Мануэль, женщиной, подходившей ему по положению. Кажется, это была его вторая жена, первая умерла.

Софи не заглядывала ни в путеводитель, ни в свои записи, – выучила уже наизусть. Женя почему-то очень гордился ее знаниями, хотя говорить об этом Софи – чистое безумие.

– И вот однажды, – продолжала француженка, – Педру увидал придворную даму своей супруги, красавицу Инес де Кастро, кастильскую дворянку, и влюбился с первого взгляда.

– Ой, бедненький, – посочувствовала давно покойному Педру Люся, преданная целевая аудитория подобных историй.

– А что, хорошенькая была баба? – заинтересованно спросил Вася и ухнул – видимо, ревнивая жена ткнула его локтем в бок. Впрочем, ревновать к покойникам – дело безопасное.

– Она считалась признанной красавицей, – объяснила Софи, когда Женя перевел ей вопрос. – Белокурая, хрупкая, с тонким лицом. Я видела ее портреты и изображения на гравюрах. Художники рисуют ее приблизительно одинаково, а значит, и выглядела она примерно так… Между ними вспыхнуло чувство. Педру ничего не угрожало, пока рядом с ним находилась жена, однако потом все изменилось: Констанса умерла. Конечно, у нее и Педру остался законный наследник, но… Охваченный страстью, дофин решил добиться своего любой ценой и тайно обвенчался с Инес де Кастро. Она любила его так же пылко, как и он ее, и у них родилось четверо детей – три мальчика и одна девочка, причем еще до смерти Констансы. Один сын умер во младенчестве, но оставалось еще двое, и король Афонсу с его приближенными опасался, что они станут претендовать на португальский престол. Тайный брак никто не воспринимал всерьез, и летописи говорят, что его не было, упоминание появилось позже и обросло подробностями; но наличие детей у Педру и Инес – исторический факт. Конечно, старый король понимал, что есть отличие между официальным наследником и бастардами, которые, если брак состоялся, бастардами не были. К тому же Педру считал детей от Инес законными, и вот это прекрасный повод для смуты!

– Политические разборки, – буркнул Вася, о политике рассуждавший так же бестолково, как и об искусстве, и полагавший, что все в ней понимает. Беседы на эту тему с ним Женька ненавидел. Каждый раз, когда случалось семейное торжество, на котором нужно непременно присутствовать («Это день рождения тети Лизы, она обидится, если ты не придешь!»), Вася выпивал немного водки, а потом пускался в пространные рассуждения о президенте, премьере и о том, как нужно все организовать. Ильясов подумал, что Афонсу сильно обрадовался бы такому советнику.

– Ситуация накалялась. Король предлагал Педру жениться снова, в тайный брак он не очень верил, и исторические источники этого не подтверждают, но дофин впоследствии утверждал, что брак все-таки был, – повторила Софи. – В общем, жениться на ком-нибудь, кроме Инес, Педру отказывался, и тогда Афонсу и его совет решили вмешаться. Сначала они отправили Инес и детей под Коимбру, старую столицу Португалии, мы приедем туда завтра. Педру пользовался любой возможностью, чтобы вырваться повидать любимую и детей. Садился на коня, преодолевал расстояние до Коимбры, бродил в лесах вместе с Инес и был счастлив… И тогда Афонсу понял, что с этим пора заканчивать. Однажды, когда инфант отправился на охоту, король вместе со своими приближенными добрался до Коимбры и повелел привести к нему Инес. Бедная женщина сразу поняла, что добром это не кончится, и умоляла пощадить детей. Подумав, Афонсу внял ее просьбе. Детей оставили в живых, но саму Инес закололи кинжалами.

– Вот…! – с чувством высказался зять, когда Женька перевел конец истории. – Нельзя баб убивать!

– Только бить можно, да? – усмехнулся Ильясов.

– И бить нельзя! – неожиданно взъярился Вася. – Ты чё, тупой? Это ж баба! Она хлипкая, она сдачи дать не может! Мужик не должен на бабу руку поднимать! Что она там сделала – суп не так сварила, замуж не за того вышла – херня все! Ругать – ругай, чтоб стыдно стало, но бить нельзя!

– Да успокойся, – сказал Женя немного удивленно, – я пошутил. – И попросил Софи: – Продолжай.

– О, тут-то и началось самое интересное. – Она печально покачала головой. – Узнав о том, что сделал отец, Педру взъярился и, конечно же, поднял мятеж. Случилось то, чего так опасался Афонсу, только не в мифическом будущем, а сразу. Гражданская война продолжалась два года и закончилась шатким миром, так как король был уже стар, и стало ясно, что власть все равно вскоре перейдет в руки Педру. Когда Афонсу скончался, Педру во всеуслышание объявил о своем тайном браке с Инес и утверждал, что его дети от нее – законные наследники престола. А дальше начинается народный вымысел. Рассказывают, что Педру повелел извлечь из склепа мумию Инес. – Тут даже переводивший Женька дернулся и бросил недоумевающий взгляд на Софи, но продолжил: – Велел одеть ее в королевские одежды, на голову водрузить корону и посадить на трон. А затем заставил весь двор присягнуть ей, утверждая, что это его единственная королева. Пусть она мертва, но она сидит на троне. И все до единого – в том числе и убийцы Инес – подходили и целовали ее мертвую руку. – Софи сделала драматическую паузу. – После этого Педру велел перезахоронить останки возлюбленной в монастыре Алькобасы. Сам он похоронен там же.

– Вот это мужик! – воскликнул Вася. – Настоящий мужик.

– Некрофилия какая-то, – пробормотал Женя, тщательно вписываясь в повороты на очередном серпантине. Солнце кололо глаза, резвясь в кронах деревьев, не спасали даже очки-«хамелеоны».

– Я не знаю, как относиться к этой истории, – созналась Софи. – Исторические источники не подтверждают факт подобной коронации, скорее всего, ее не было. Но ведь народная молва создала эту легенду! Мне кажется, что если я пойму ее, то пойму и страну.

– А тебе это важно – понять? – спросил Ильясов, бросив на нее острый взгляд.

– Очень, – серьезно ответила Софи.

Это действительно важно, осознал он. Ей важно понять, почему целая страна придумала легенду о мертвой царевне и… ну ладно, не семи, а одном богатыре. Почему никто не остановил это массовое помешательство. Почему поэты рифмуют строчки, именем мертвой царевны называют школы и бог знает что еще делают. Софи важно не только то, как творится история, но и то, почему она творится.

Каким-то шестым чувством он ощутил, что Софи никогда и ничего не делает просто так; с той же точностью, с какой она составляла сложнейшие туристические маршруты-загадки, с той аккуратностью, с которой обращалась с фактами, она и мыслит. Ее обманчиво-легкомысленный вид вводил в заблуждение, однако Женя давно понял, что Софи Ламарре не так проста, как кажется. Сельская учительница, угу.

– Мы поэтому и едем в Коимбру, – сказал, а не спросил он.

– Да. Это… что-то вроде личного квеста, как говорят мои ученики, пропадающие в компьютерных играх, – чуть виновато проговорила Софи. – Я не писала тебе, но… Это действительно для меня важно.

– Почему именно они? – полюбопытствовал Женя. – Почему не Абеляр и Элоиза? Тристан и Изольда? Или еще какие-нибудь… любовники?

Софи пожала плечами.

– Я не знаю. Но когда я прочла о них, мне стало… – Она помялась, подбирая слово, и наконец подобрала: – Мучительно любопытно. Понимаешь, как это?

– Да, – усмехнулся Ильясов. – Это я как раз прекрасно понимаю.

6

Я жуткий мыс, хранитель вечной тайны.

И Мысом Бурь уж люди окрестили.

О тайнах и загадках, что храню я,

Ни Плиний, ни Страбон не говорили.

Луис Вас де Камоэнс

Сегодня океан был неспокойным, и ветер с него шел плотный, как войлок. Оставив машину на широкой автостоянке, по тропинке спустились к обрывам, к ограждению из крупных бревен, за которым не было ничего, кроме воды и неба. Вода кипела внизу, у камней, похожих на спящих дельфинов, разбивалась мелкими брызгами, тянула пенные руки. Софи остановилась, положила ладони на теплые бревна, и Женька осторожно обнял ее сзади за плечи. Она не отстранилась, наоборот, подалась к нему, так что ее кудрявая макушка (кепка осталась в машине) уткнулась Ильясову в подбородок.

– Самая западная точка континентальной Европы, – сказала Софи, – мыс Рока. За ним только океан. Я была на мысе Ра, это самая западная точка Франции, но все равно… как будто ощущалось, что там дальше что-то есть. А здесь…

– Край земли, – согласился Женя. Софи спиной прижималась к нему, и это было сладкое и щемящее чувство. Вниз уходил стосорокаметровый обрыв, такой пугающе реальный, что немного кружилась голова.

– Я читаю португальского поэта, Камоэнса. Он писал об этом мысе: «Это место, где земля кончается и начинается море». Представляешь, туда уплывали первые мореплаватели на своих хлипких деревянных кораблях. Безумцы.

– Люди вообще безумны. Но это делает нас людьми.

– Возможно. А они не знали, есть дальше что-то или нет. Что, если бы за горизонтом оказалась только вода, и никакого края?

– Или обрыв, черепаха и слоны, – предположил Женька. Он порадовался про себя, что теперь так легко вспоминает нужные слова. С каждым часом ему было все проще говорить с Софи. – Или ад и черти.

– Ну что, поехали уже? – недовольно сказал у них за спинами Вася, которого мыс Рока явно не слишком интересовал – берег и берег. – Люська на пляж хочет.

– Скорее, ад и черти, – буркнул Женя.

– Поехали, – тихо сказала Софи, – пускай…

Ильясов и сам понимал – хватит. Жара давила на плечи.

– Только несколько снимков сделаю.

Он сделал несколько традиционных туристических фотографий, чтобы родственникам было чем хвастаться дома, – Вася и Люся на фоне памятной доски с надписью, что они находятся на Кабу-да-Рока, самой западной точке – мол, вы здесь были, поздравляем, – Женя не читал, что там написано, но на всех таких досках пишут приблизительно одинаково. Вася и Люся на фоне океана. Вася и Люся на фоне маяка и молчаливого каменного креста. Вася и Люся с недовольными лицами утверждают, что их задолбала жара…

Потом он быстро снял все это по отдельности – и радостный белый маяк на зеленой горке, и холодное молчание креста на фоне белесого неба, и крупные желтые цветы, похожие на звезды, отчего-то распустившиеся в жесткой траве. Снял чаек и их просвеченные солнцем крылья.

Удовлетворенные, все вернулись к машине. Пока Женя забрасывал рюкзак в багажник, Вася обошел «Ниссан» со всех сторон, обхлопал его по золотистым бокам и даже зачем-то заглянул под брюхо, а выпрямившись, объявил:

– Правое переднее спустило.

– Как спустило? – Ильясов захлопнул багажник, обогнул машину и встал рядом с Васей. Действительно, колесо заметно сдулось, еще немного – и передвигаться на «Ниссане» станет опасно. – Мы ведь все время ехали по гладкой дороге! Черт!

– Тю-тю колесико. – Зять глубокомысленно потыкал пальцем в резину. – На глазах убывает, значит, дырка большая.

– Черт. Теперь автосервис искать, а где его тут найдешь? – Женя окинул взглядом то, что пять минут назад еще так нравилось – обрывы, океан, маяк на горке…

– Зачем автосервис? – Вася выпрямился и потер запястья – привычно и жестко, и стало понятно, что в мастерской он засучил бы рукава. – В багажнике запаска и домкрат. В момент сделаю.

– Помочь?

– Сгинь куда-нибудь в сторону и не мешай. И баб с собой возьми.

– Девушки, – сказал Женька, – пойдем посмотрим на сувениры. – Лезть поперек мастера-на-все-руки Васи в деле смены колеса он не собирался. Ну не идиот же, в самом деле.

Они зашагали к магазинчику рядом со стоянкой и некоторое время бродили по нему, рассматривая «азулежу» с корабликами, майки с надписями «I love Portugal» (родственники, Женя помнил, уже прикупили парочку) и наборы ненужного добра, которое почему-то все считают своим святым долгом тащить домой, – рюмки, магнитики, брелоки… Люся, видимо устав от сувениров, подошла к брату, который ждал, пока Софи купит понравившееся ей мороженое. Софи не торопилась, кокетничала с молодым португальцем за прилавком, но кокетничала как-то так, что ревновать ее было совершенно невозможно. О проколотом колесе думалось больше и неприятнее, чем о том, что португалец внимает щебету молодой француженки, глупо приоткрыв рот и нацепив на лицо идиотское выражение…

– Что за напасть такая, – задумчиво сказал Женя. – В июне по Франции катались, там тоже машина в первый же день портилась…

– Тоже колесо прокололи? – сочувственно поинтересовалась Люся.

– Да нет, там другая была история. С жуликами. В аккумуляторе покопались, чтобы из багажника чемоданы украсть.

– И украли? – ахнула сестра.

– Не успели.

Вася свое дело знал: новое колесо стояло на месте, а старое валялось в багажнике, наполовину придавив Женькин рюкзак. Ильясов не сказал ни слова, просто переместил свои вещи из-под шины. Что ни говори, а Вася выручил. Сам Женька возился бы с колесом до второго пришествия (всю эту машинную механику он плохо понимал и еще хуже умел сладить с ней на практике) или звонил бы в сервис, а когда еще приехали бы неторопливые португальцы – остается только гадать.

– Спасибо, Вася.

– Да не за что, – хмыкнул зять и полез на заднее сиденье, весьма собой довольный.

В Эшторил возвратились около часу дня, быстро перекусили в кафе (по такой жаре есть особо не хотелось) и отправились на пляж. Как ни странно, там обнаружились и незанятые лежаки, и зонтики; океан пестрел парусами – виндсерферы, пользуясь волнением, отрывались по полной. Женька вытянулся на лежаке, подставив спину солнцу, так донимавшему ранее, и даже замычал от удовольствия. Он чувствовал себя если не самым счастливым человеком на земле, то, пожалуй, его заместителем.

Шум прибоя то накатывал, то отдалялся, и в этом прослеживалась какая-то старинная власть природы над человеком. Кстати, до начала девятнадцатого века морские купания вовсе не были приняты. Ильясов помнил, что то ли в шведском, то ли в датском порту однажды в виду берега затонул корабль, и из большой команды спаслось всего двое моряков – остальные просто не умели плавать. Боялся народ воды, боялся и не мылся даже, а теперь, гляди-ка, полюбил…

Из задумчивости Ильясова вывели громкие голоса: Вася и Люся бранились из-за того, кто пойдет покупать воду, о которой, конечно же, забыли («А что я? Я не знаю, как спросить!» – «И я не знаю!»).

– Я иду купаться, – сказала рядом Софи, – пойдешь со мной?

Женя приподнял голову: Софи стояла, приложив ладонь козырьком ко лбу, вглядываясь в морскую даль, и солнечные лучи обрисовывали ее фигурку, как на картине какого-нибудь мастера эпохи Ренессанса. Почему-то Ильясов никак не мог вспомнить ни одного подходящего имени.

Никакой ретуши. Никогда. Все как есть.

– Идем, – сказал он, поднимаясь. – Конечно, поплаваем, Софи.

Океан сердито плеснул навстречу длинной волной, но это была неопасная волна, и та, что шла следом, тоже ничем не угрожала, скорее приглашала сыграть – вот давай, проплыви со мной и сквозь меня, если сможешь. Свои модные очки-«хамелеоны» Женька оставил на лежаке, а потому нырнул, не опасаясь, и открыл под водой глаза, и увидел песок, и юркие золотые блики, и даже нырнувшую Софи, которая казалась русалкой в призрачном водяном свете.

Они плавали долго, заплыли подальше, лежали на спинах, и океан дышал под ними размеренно и доброжелательно, поверив, видимо, что эти двое ничем ему не угрожают – а значит, можно под ними и подышать немного.

– Рай, – сказала Софи, – просто рай.

– Будет, когда вечером портвейну выпьем, – мечтательно протянул Ильясов.

– О, русское пьянство! – оживилась она.

– Боишься?

– Конечно! Ты напьешься и станешь буянить, и потом нам придется заплатить в гостинице огромный штраф!

– Это ты читала анекдоты в Сети? – поинтересовался Женька, когда они уже погребли к берегу.

– Это к нам в прошлом году в Шербур привозили русскую группу, – бесхитростно объяснила Софи. – И они вели себя… не очень скромно.

– Не очень скромно – в переводе с французского это означает, что Шербур потом пришлось отстраивать заново? – Он уже научился отслеживать ее словесные выкрутасы, а Софи, кажется, нравилось, что он ее так разоблачает. Это было вроде негласной игры, понятной только им двоим.

– Не заново, но полиция поймала двух… не очень одетых русских граждан, пытавшихся снять Наполеона с лошади. В прессу не просочилось, но у меня друзья в полиции, я знаю.

– Два голых русских пробовали отковырнуть кусок памятника? – недоверчиво переспросил Ильясов.

– Да. Потом они утверждали, что решили проверить… я не очень поняла, но звучало как-то… откуда старый Ленин взял коня и почему на голове неправильная шапка.

– Действительно, – сказал Женька сам себе по-русски, – откуда у каменного дедушки Ленина в Шербуре лошадь и треуголка?!

Они провалялись на пляже до вечера. Солнце клонилось к западу, било низкими лучами глаза, и оттого вокруг стало слишком много золота, как будто всех окунули в чан с этим расплавленным металлом и не спешат вынимать – ждут, пока прилипнет. Вася с Люсей как-то решили проблему напитков и теперь с азартом резались в «дурака» захваченными с собою картами.

– Я хочу прогуляться до пирса, – объявила Софи, золотистая, как и всё вокруг, от вечернего света и от загара. – Пойдешь со мной?

– Давай.

Женька натянул шорты и взял фотоаппарат, Софи быстро нацепила пляжную юбку и топик, вещи поручили картежникам. Народ понемногу расходился с пляжа – наступало время неторопливого просиживания штанов в ресторанах. У кромки воды играли дети, строили замки из песка и носились друг за другом; взрослые покрикивали, но лениво, больше для порядка.

Ильясов смотрел, как Софи идет по краю прибоя, ее босые ноги заливает пена, в опущенной руке покачиваются пляжные босоножки… Такие сценки он снимал миллион раз. Выбиралось время, место, уточнялось техзадание, заказчики и исполнители до одури спорили в комнатах для переговоров, сверяли макеты, изводили тонны кофе и жестких редакционных булочек. Потом все шумной, пребывающей в несогласии группой выезжали на природу, искали нужный берег, ракурс, свет, загоняли в кадр модель, та, профессионально улыбалась, делала, что попросят, Женя снимал сотни кадров – и внезапно в одном из них вспыхивало волшебство, и вот этот единственный кадр всегда брали, потому что было «самое то».

Сейчас «самое то» получалось просто так. Без споров, ракурсов и постановок.

Софи обернулась, чтобы спросить, почему он отстал, и Женька быстро снял ее – вот так, вполоборота. Она улыбнулась и махнула рукой – догоняй, дескать, и снова пошла к пирсу, выдававшемуся в океан и похожему на прилегшего отдохнуть древнего ящера.

Ильясов отвлекся, чтобы снять играющих детей, песочный замок и Эшторил над пляжем, а когда обернулся, то увидел, что Софи уже взобралась на пирс и стоит в самом его начале, разговаривая с каким-то художником. Что-то в его позе показалось Женьке знакомым, и, не веря глазам своим, он приник глазом к окуляру…

Анатоль. Тот самый слащавый тип из аэропорта. Ильясов машинально нажал на кнопку, запечатлев, как Анатоль что-то говорит Софи, а она рассказывает что-то в ответ и помахивает рукой, как всегда делает, когда увлечена.

Мать вашу!!!

Увязая в песке, Женя быстро пошел к пирсу и в два счета на него взобрался.

– О, Эжен. – Софи тронула Ильясова за локоть. – Оказывается, Анатоль тоже остановился здесь неподалеку, представляешь?

– Да неужели?

– Здравствуйте, – учтиво сказал красавец Анатоль, показывая в улыбке сверкающие американские зубы. – Вон там, – он махнул рукой вдоль залива, – в Кашкаише. И пишу этот несравненный вид. Первый кусочек земли, который португальские мореплаватели видели, возвращаясь из долгих странствий, и последний, который они покидали, отправляясь на поиски африканских сокровищ, восточных специй и золота Бразилии.

Перед ним стоял мольберт, растопырив деревянные ноги, а на мольберте – холст с начатой картиной, где имелись масляные завитки волн, призрачное очертание берега и что-то, напоминающее бурый холмик там, где полагалось быть визитной карточке Кашкаиша – старинной вилле-замку, хорошо видной отсюда. Рядом на подставке примостился ящик с красками, а в руках Анатоль держал палитру и кисть, измазанную чем-то неприлично-желтым. Сегодня бывшая звезда подиумов носила блузу, как полагается настоящему французскому художнику, белый берет и парусиновые брюки. Не человек, картинка.

– Эжен, сфотографируй Анатоля, – попросила Софи, видимо уловившая то же, что и Ильясов. – Так живописно! Тебе пригодится для журнала.

– Нет-нет! – поспешно открестился художник. – Прошу, не стоит! Я не люблю как-то… фиксировать себя, пока работа не закончена.

– Еще одна плохая французская примета? – спросил Женя. Он обрадовался, что не придется снимать этого мерзкого типа. Много чести, жалко кадры тратить.

– Суеверие. – Анатоль вновь поразил мир сиянием своей улыбки. – Мы, художники, тонкие натуры, понимаете… У каждого из нас – набор маленьких личных ритуалов.

Ильясов не мог не признать, что француз хорош, – как и знал в глубине души, что Анатоль не нравится ему только лишь по той причине, что нравится Софи. Она смотрела на красавца с гораздо большей приязнью, чем хотелось бы Жене. В конце концов, Анатоль соотечественник, а не загадочный русский, чью душу можно разгадывать до второго пришествия.

Можно ведь и не разгадать. Или не захотеть разгадывать.

– Софи говорит, вы завтра отправляетесь на север, – произнес между тем Анатоль, – в Коимбру. Так?

– Верно. – Женьке стало немного неприятно, что за две минуты Софи уже разболтала все их планы.

– О, поэтические места. Память о великой любви…

– О чем ты? – живо заинтересовалась Софи.

– Дорогая, это есть в каждом путеводителе! – Анатоль положил палитру и кисть на ящик с красками и потер ладони. Ильясов еще раз посмотрел на набросок и решил, что картина ему заранее не нравится. Какая-то она была… ненастоящая, что ли? – Любовь короля Педру и прекрасной Инес де Кастро. Я сейчас читаю поэму «Лузиады» Камоэнса – это великий португальский поэт, – объяснил Анатоль почему-то только Женьке, – и там кипит страсть. Любовь Педру и Инес – только небольшой эпизод в поэме, и все же… А возле Коимбры развернулась настоящая трагедия. Я думал побывать там… побродить на природе…

– Я сейчас читаю «Лузиады»! – перебила его Софи. – Я знаю об Инес де Кастро!

– О, не может быть! – он уставился на нее в полнейшем изумлении. – Что тебе там нравится больше всего? Я поражаюсь силе этих строк! «Лишь ты, любовь, таинственная сила, играющая слабыми сердцами…» Как подумаю, сколько пришлось пережить несчастным влюбленным, сердце разрывается.

– Помереть можно, – сказал себе Женька по-русски. Только ремарками и спасаться.

Ни Софи, ни Анатоль не обратили на него никакого внимания. Они смотрели друг на друга, и в глазах обоих пылал огонь, сразу выдающий единомышленников.

– Конечно, раньше чувства были ярче, – заметил художник и лирично отвел взгляд, уставившись на океанскую гладь. Гладь ничем особо новым не поражала – все так же, как и пару минут назад. – Хотя меня до сих пор не покидает надежда, что однажды я встречу женщину, которая воспламенит мое сердце так же, как Инес воспламенила сердце Педру.

– Конечно, встретишь, – весело сказала Софи. – Обязательно.

– Ах, я бы не был так уверен. Ты не знаешь всего.

– Не понимаю, о чем ты.

– Это личное, Софи. – Он пожал плечами. – Извини. Я не хотел бы говорить об этом.

«Несчастная любовь в анамнезе, как пить дать. Почему мне вечно везет на подобные приключения? Почему я не могу просто проехаться по стране с красивой девушкой, черт возьми?! Обязательно вылезет на свет какой-нибудь непонятый художник, чье сердце никогда не сможет наполниться любовью, а страданиями преисполнится… как там было… чаша терпения людей на земле и Бога на небе. Только Анатоля Делорма мне тут и не хватало».

Женя был романтической натурой, что правда, то правда. Если в тебе нет ни капли романтики, ты просто не увидишь ни одного кадра, ни одного образа, и уж тем более не сумеешь вдохнуть в него волшебство. Но что Ильясов ненавидел, так это пафос. Во всех его мерзостных проявлениях.

– О, но ты хотя бы расскажешь, почему ты прилетел в Португалию? – спросила Софи. – Мы собирались идти ужинать. Присоединяйся к нам. – И она оглянулась на Женю, спрашивая его одобрения. Ильясов неохотно кивнул.

– Ну, конечно, – снисходительно согласился Анатоль. – Мне нужно отвезти мое скромное имущество в Кашкаиш и переодеться. Как насчет того, чтобы встретиться в ресторане через час?

7

И верю я, что в испытанье этом

Все дело увенчается победой.

И через все грядущие препоны

Стремиться к вам я стану неуклонно.

Луис Вас де Камоэнс

За ужином Анатоль был предупредительно вежлив и хорош, аки ангел небесный.

Люся и Вася решили остаться в отеле, а потому Женя, Софи и Анатоль трапезничали по-пионерски, втроем. Ильясов сидел рядом с француженкой, для похода в ресторан облачившейся в нежно-зеленое платьице умеренной длины, а Делорм – напротив, словно в театре одного актера. Это его ничуть не смущало.

Он говорил с Софи, обращая мало внимания на Ильясова, рассказывал, жестикулировал, приглаживал живописно уложенные темные волосы, рассеянно касался зеленого крокодильчика на кармане белой рубашки, снимал и надевал очки, – и каждый жест казался Жене выверенным до последнего дюйма, как у хорошей кинозвезды. Ильясов пару раз фотографировал звезд – не наших, а западных, – и Анджелину Джоли, когда она приезжала в Россию на недавнюю премьеру нового фильма, снимал, – и запомнил эту отрепетированную отточенность жестов, настолько несложную и естественную, что сразу и не поймешь ее фальши…

Анатоль, в отличие от Анджелины, Женьке решительно не нравился, хотя объективных причин для неприязни найти не удавалось.

«Интересно, сколько лет он провел на подиуме, – лениво размышлял Женя, – и как он там умудрился не стать геем и не спиться?»

Ах да. Франция – благословенная страна.

– А для каких журналов вы снимались? – перебил Ильясов Анатоля посреди очередной цветистой фразы о творческом поиске.

– Журналов? – переспросил месье Делорм с той очаровательной рассеянностью, что так красит женщин, а мужчин – только в отдельных случаях. Случай был самый тот. – Для французских, в основном. «Мари Клэр», «Элль», «Л’Офисьель», для газеты «Ле Паризьен». А что?

– Профессиональный интерес, – усмехнулся Женька.

– Да, я заметил, что у вас хороший фотоаппарат. Вы работаете на модный журнал?

– На общечеловеческий. – Женя подобрал слово, даже не задумываясь. Почему-то в присутствии Анатоля все его чувства и реакции обострялись, как у кота на охоте.

– Никогда не пробовал засветиться в России, – задумчиво проговорил Анатоль. – Это сложно?

– Смотря сколько вам лет. И с кем вы… состоите в отношениях.

– А! Россия – сложная страна?

– Да, – согласился Ильясов.

Официант поставил перед ним тарелку с рыбой-меч – самым популярным местным деликатесом – и ушел. Женя лениво потянулся, взял лежавший на столе фотоаппарат и снял рыбу-меч в пяти ракурсах.

Он не позволит себе поддаться этой тупой ревности и испортить окружающим отпуск.

– Россия очень непростая страна, – легко заговорил Ильясов, и Софи, уловившая интонации, заулыбалась. – В Москве в модельном бизнесе без связей получить работу сложно, практически невозможно. Каждый день сотни юношей и девушек из провинции, одержимые надеждой блистать на обложках журналов и экранах телевизоров, приезжают покорять столицу. Это удается лишь некоторым. Остальные… как-то устраиваются или не устраиваются… А вы почему приехали в Португалию, Анатоль? Софи хотела знать.

Художник моргнул, сбитый с толку резкой сменой темы, но быстро опомнился:

– Конечно, за вдохновением! Зачем еще путешествуют такие, как я? – Он потрогал живописную прядь на виске и стойко захрустел диетическим салатом. – У меня имелись и личные причины, но… это не главное и, право слово, не стоит упоминания. В основном интерес мой возник из-за этой таинственной истории. Я прочел об Инес де Кастро случайно, в каком-то журнале, кажется, в «Тель Кель». Это была большая иллюстрированная статья…

– Она у меня есть! – перебила его изумленная Софи.

– Вполне возможно. А я прочел об Инес и загорелся желанием ее написать, ее и Педру. Но это невозможно, пока не ощутишь сам дух Португалии, не поймешь, как им жилось здесь, где именно они жили, что испытывали. Я почувствовал острую необходимость приехать, и вот я здесь. – Он развел руками, будто извиняясь.

– И как продвигается картина? – спросил Женька.

– Пока она… на подготовительной стадии. Я еще не был в Коимбре. Изучаю, как ложится здесь свет, пишу природу, море. Я здесь уже несколько дней и не думал встретить какого-нибудь знакомого. У меня гостил приятель, но вчера он улетел – мы с вами тогда и столкнулись в аэропорту.

Софи быстро и горячо заговорила о своих португальских интересах – имена Инес и Педру всплывали то и дело, – а Женя, примирившись с ситуацией, принялся за рыбу-меч в специях. Вкус у рыбы оказался нежнейший, помидорки черри в салате истекали соком, а французская речь служила прекрасным обрамлением для ужина в хорошем ресторане. Здесь тебе и еда, и просвещение.

– Тут везде история, – говорил Анатоль, давно покончивший со своим ужасным салатом и теперь мелкими глотками попивавший портвейн. – Кашкаиш, где я живу, конечно, похож на рыбацкую деревню до сих пор, но ведь в рыбацких деревнях полно этого первобытного духа, который так хорошо отображается на полотнах. Не зря их покупают туристы. Летняя резиденция королей, популярный курорт, а дальше – Пасть Дьявола и песчаные дюны Гиншу.

– Пасть Дьявола? – переспросила Софи.

– Бока-ду-Инферну. Огромная дыра в скалах, дорогая. Место, где скала вертикально врезается в океан. Там над нею вздымаются огромные волны, а солнечные лучи, отражаясь в каплях воды, рассыпаются сотнями радуг. – Он словно цитировал наизусть викторианский роман, и это казалось бы совершенно нелепым по-русски – но прекрасно звучало по-французски. Ильясов заподозрил, что подобных фразочек в арсенале у Анатоля много, и он их вворачивает от случая к случаю, дабы произвести впечатление. – Это место назвали пастью дьявола потому, что волны, прорываясь сквозь скалу, ревут, как пленные черти. Это недалеко, в двух километрах за Кашкаишем. Тебе обязательно нужно это увидеть.

– Возможно, чуть позже, – произнесла Софи с некоторым сожалением. – Завтра у нас большие планы, и рано утром мы едем в сторону Коимбры через Обидуш.

– Забавный португальский язык. Все эти «ж» и «ш», как будто они шепелявят, верно? – Анатоль засмеялся. – Говорят, он ближе всего к испанскому, но знакомый лингвист утверждает, что и с французским много общего… Еще бы, учитывая, сколько у нас их эмигрантов.

– Много? – невольно заинтересовался Женька.

– Во Франции – около шестисот тысяч. Конечно, с арабской проблемой в Париже это не сравнится, но и португальцев на наших просторах достаточно. Есть забавная история… правда, произошла она не во Франции, а в Германии. Там португальцев еще больше, чем у нас. После войны было и вовсе не счесть. Власти их считали, а миллионному въехавшему, Армандо Родригесу де Са, подарили мопед. Забавно. – Он сам с удовольствием засмеялся – такой веселой находил эту историю. – И обратился к Софи: – Прости, милая, мы отвлеклись. Значит, в Коимбру? Дорогая, ты и твои спутники не будете против, если я к вам присоединюсь?

Этого Ильясов не ожидал. Все шло тихо, мирно, говорили об искусстве, и тут на тебе!

– У нас нет места в машине, – сказал он довольно холодно.

– Разумеется, у меня своя машина, и я никоим образом не намерен вас стеснять. Утром у меня дела в Лиссабоне, потому до Коимбры я доберусь в лучшем случае к вечеру. – Анатоль вопросительно посмотрел на Софи. – Если это будет удобно.

Женя видел, что Софи колеблется. С одной стороны, она вроде бы приехала сюда в определенной компании, с другой – родственники в первоначальной версии сценария тоже не предусматривались.

– Мы с удовольствием поужинаем в твоем обществе завтра вечером в Коимбре, – наконец произнесла Софи дипломатично, и Жене понравился этот ответ.

– Прекрасно! – сказал Анатоль. – Превосходно! Мы можем сходить куда-нибудь послушать фаду. Вы еще не слышали фаду? Это традиционная португальская музыка, в кафе ее играют гораздо чаще, чем джаз. И хотя я предпочитаю джаз, в фаду есть что-то такое… чуждое. Если вы понимаете, о чем я говорю. Говорят даже, что слово это – искаженное латинское fatum, судьба. Все это судьба, дорогая, здесь судьба повсюду.

У стойки гостиницы «Сана Эшторил» кипели страсти.

Служащего отеля, молодого человека лет двадцати пяти, словно прогибало назад под потоком мощных ругательств, которые обрушивал на его голову Вася. Зять орал так, что уборщицы попрятались по углам, парочка субтильных туристов мялась у порога, не решаясь войти, и даже Люся, маячившая у лифта, не отваживалась подойти к мужу.

– Что тут происходит? – громко поинтересовался Женька. Вася, не обратив на него ни малейшего внимания, продолжал орать:

– Вы чего? Жара под сорок! Условий никаких! Всех уволю! – И дальше загнул такое, что даже Ильясов, однажды ездивший на съемку в тайгу, к суровым сибирским мужикам, поморщился.

– Мы пришли, и кондиционер в номере не работает, – слегка дрожащим голосом объяснила Люся. – Васенька разозлился, он таких вещей не любит. Женечка, ты, может, скажешь, чтоб починили?

– Конечно. – Он шагнул к стойке, и портье уставился на него, как на спасителя. Вася не останавливался, брызгал слюной и, по всей видимости, получал удовольствие от процесса. – У них в номере кондиционер не работает, – сказал Женька по-английски. – Вы не могли бы прислать кого-нибудь посмотреть, в чем там дело?

Молодой человек улыбнулся с явным облегчением.

– Скорее всего, уборщица просто его выключила и забыла включить снова, – успокаивающе пообещал портье, – но я непременно пришлю техника.

– Вась, хорош орать, – сказал Ильясов. – Сейчас все починят.

Зять умолк и удовлетворенно кивнул.

– Во, Люськ, я же говорил, что этот португальский хмырь меня поймет!

«Хмырь» заученно улыбался.

– Не обращайте внимания, – посоветовал ему Женя, – вообще-то он не сумасшедший, просто эмоциональный.

– Мы сделаем все для вашего удобства, – заученно оттарабанил портье и проводил удалявшихся гостей отеля взглядом, в котором читалась искренняя любовь к русскому народу.

Когда ехали в лифте на свой этаж, Софи спросила:

– Что-то серьезное?

– Кондиционер испортился.

– И поэтому он, – она не назвала Васю по имени, чтобы тот не понял, что речь идет о нем, – так кричал?

– Да.

– А ты тоже так кричишь, если кондиционер ломается?

– Нет. Но могу, если происходит что-то более серьезное и нужно… эмоционально воздействовать. Иногда в России без этого никуда.

– Понятно, – сказала Софи, поцеловала Женю в щеку на прощание и задумчиво убрела в свой номер.

– Вась, чего ты сам этот кондишн не починил? – раздосадовано спросил Ильясов. – Ты же рукастый.

– Ну, во-первых, стремянка была нужна, – объяснил зять, – а во-вторых, что я им, нанялся тут все чинить? Это их обязанности, пусть и выполняют.

Проще говоря, Васеньке захотелось поорать, популяризируя русский матерный за границей, а Софи теперь думает, будто все русские – чокнутые, и если что, начинают брызгать слюной и качать права. Превосходно.

А португалец молодец, не растерялся, подумал Женька. Конечно, с туризмом у них тут похуже, чем в Испании, где обслуживающий персонал уже ко всему привычный, тем более к русским закидонам; но можно ведь и струхнуть, когда на тебя орет такой медведь. Хорошая страна Португалия. Эмоционально устойчивая.

Ильясов уже собирался раздеться и отправиться в душ, когда в дверь постучали. Это оказалась Софи, и озабоченное выражение на ее лице внезапно сильно Женьку встревожило. Обычно девушка демонстрировала только положительные эмоции, в соответствии с профессиональным статусом, теориями транссерфинга реальности и прочими просветленными штучками.

– Эжен, – произнесла она неуверенно, – мне кажется, в моем номере кто-то побывал, пока мы ужинали.

– Пойдем посмотрим. – Он не стал говорить, что все это глупости, запер свою дверь и прошел за Софи к соседней. На первый взгляд в номере все было в порядке: никаких разбросанных бумаг, перерытых вещей и вздыбленного матраса, – короче, ничего из арсенала крутых боевиков, когда к герою вваливаются и буквально переворачивают его жизнь вверх дном.

– Когда я уходила, все было хорошо, – объяснила Софи, – а когда вернулась, книги лежали не так, и чемодан стоял по-другому, и вещи в нем… мне кажется, их перебирали.

– Что-нибудь пропало?

– Нет. И деньги на месте, и золотые украшения, и паспорт. Сейф не трогали. И дверь не взломана.

– Португалия – спокойная страна, да еще отель солидный, – успокаивающим тоном сказал Женька. – Может, горничная заходила?

– Я позвонила на ресепшн и узнала. Нет, не заходила.

Хладнокровная девочка.

– Софи, ты уверена, что твои вещи трогали? Ты быстро собиралась…

– Не уверена, – признала она, – но мне так кажется. А когда мне так кажется, обычно я оказываюсь права.

Женя подошел к ней, обнял и прижал к себе, и она не отстранилась, наоборот – обняла в ответ, а потом откинула голову и чуть улыбнулась, и тут уж он не выдержал.

Поцелуй длился долго и сладко, как воскресный сон; наконец Софи, задыхаясь, подалась назад.

– Ты должен сейчас уйти. Ладно?

– Хорошо, – согласился он хриплым голосом. – Только однажды ты меня не выставишь, это я тебе точно обещаю.

Она загадочно улыбнулась и провела пальцами по губам, словно стирая его поцелуй, а затем, «поймав» его в кулак, прижала к сердцу – абсолютно непривычный, чуждый и безумно притягательный жест, которого Ильясов никогда и ни у кого не видел.

– Не сегодня, – произнесла Софи, – сегодня ты должен уйти. Спасибо, Эжен. Я больше не боюсь.

Она должна бояться? Ах да. Кто-то приходил в номер и рылся в вещах. Возможно, и не приходил никто, просто Софи Ламарре требовалась загадка – предлог, чтобы поцеловаться вот так – истово и безумно.

– Ладно, – сказал Женька, – я за стенкой. Если что, громко кричи и выстукивай SOS азбукой Морзе.

Женя как-то неправильно произнес «Морзе», но Софи поняла и рассмеялась.

Вернувшись к себе, Женя выкинул всю эту шпионскую чушь из головы. Кому нужно обыскивать номер путешествующей учительницы? И недоброжелателей в округе не наблюдается. Единственный неприятный человек, которого Женя мог бы заподозрить в чем-то нехорошем, – это Анатоль, однако у него, к сожалению, стопроцентное алиби.

8

Так долго слезы горькие роняли

Мондегу нимфы над ее могилой,

В ее же честь печальный гимн слагали,

Стонали, лик оплакивали милый.

Луис Вас де Камоэнс

Следующий день выдался пасмурным и прохладным – каприз переменчивой атлантической погоды. Для пляжников кошмар, а для путешественников – в самый раз.

– Сейчас мы едем в Обидуш. – Софи окончательно освоилась с ролью гида и теперь вещала как по писаному, а Женя, смирившийся с участью синхронного переводчика, соответственно, переводил. – Этот город – свадебный подарок короля Диниша своей супруге Изабелле Арагонской.

– Ничего себе подарочек! – присвистнул Вася.

– Это сейчас как у нас квартиры молодоженам дарят, – сказала более практичная Люся. – А тогда города дарили. Если имелась возможность.

– В тринадцатом веке Обидуш был портом, но с тех пор море отступило от города, и в семнадцатом веке стратегическое значение он утратил. Там сохранился замок, старинные церкви и дома. Вы сами увидите… Эжен, хочешь, я сменю тебя за рулем?

– Да тут ехать все время по А8. Мы с Котиком прекрасно справляемся, – уверил ее Ильясов.

Котиком еще вчера окрестили разговорчивый навигатор.

От Эшторила до Обидуша добрались за час. Парковка была забита туристическими автобусами, и Женя с трудом втиснул «Ниссан» под боком одного из них. Обидуш с его бело-желтыми домиками, мощными крепостными стенами, булыжными мостовыми и кукольными кафе напоминал сказочный городок в табакерке. Укрывшийся в кольце крепостных стен, он казался настолько уютным и защищенным, что не усматривалось ничего удивительного в желании португальских королей проводить тут медовый месяц. По узким улицам бродили туристы и кошки, на подоконниках стояли горшки с яркими цветами, у церкви Санта-Мария снимали рекламу – судя по всему, молодежной одежды. Женька посмотрел на коллег с фотоаппаратами, отражателями и вспышками, усмехнулся и прошел мимо.

Оторвавшись от Васи и Люси, чье внимание привлекла череда магазинов на улице Rua Direita, ведущей к замку, Женя и Софи поднялись к крепости и дальше – на мощную стену с зубцами. Здесь было ветрено и красиво, открывалась панорама долины, усыпанной домиками, словно разноцветными бусинами, на горизонте сверкала бирюзовая полоска океана. Софи шла и трогала камни, между которыми росла трава и мох. Женя снимал панораму со стен, прекрасно сохранившийся замок с круглыми башнями, ленивую трехцветную кошку, свесившую хвост с крыши низкого сарайчика. Потом догнал Софи.

– Тебе здесь нравится?

– Здесь необычно, – проговорила она, ничуть не удивившись вопросу. – Из-за соседства с блестящей Испанией многие считали Португалию страной второго сорта. Она ведь и была бедной.

– С экономикой у нее и сейчас так себе.

– Но лучше, чем раньше. Видишь, сюда стали ездить, – она указала на толпу туристов, сгрудившихся вокруг гида, словно овцы вокруг пастуха. – Это хорошо. Здесь богатая культура, очень насыщенная. Из-за того, что ее мало изучают в других странах, она и кажется такой… чуждой.

– Ну да, – согласился Женька, – все слышали о Борджиа, но я никогда не слышал о короле Педру.

– Зато ты знаешь Васко да Гама и Магеллана.

– Странно, верно? Тут непрерывно шли войны, в Италии Борджиа травили всех подряд, во Франции придворные интриги не прекращались, а мы все равно помним мореплавателей, Микеланджело и Ларошфуко.

– О, ты просто не погружался в глубины истории так, как приходится гидам, – усмехнулась Софи. – Когда начинаешь читать исторические документы, в том числе и касающиеся культурных деятелей, просто с ума сходишь. Проще оставить все это покрываться налетом романтики.

– А это не бегство от реальности?

– Мой бог! Ну и что? Люди каждый день умирают. Пусть лучше останется эта красивая легенда о Педру и Инес, чем кипа документов, где прослеживаются ее интриги с кастильским королевским двором.

– Ты говорила, что мы поедем туда, где похоронены… наши влюбленные.

– Да, поедем. Это следующий пункт остановки.

Софи прокладывала маршрут, она к этому привыкла, и Женька полностью ей в этом доверился.

Они спустились со стены по крутым ступенькам – Ильясов подал руку Софи, чтобы не оступилась. Так они и шли, держась за руки, словно влюбленные школьники, и это было прекрасно, пока Женя не подумал: чего-то не хватает.

А, точно. Бодрого ора за спиной.

– Где твоя сестра и ее муж? – вспомнила и Софи. – Они не потеряются?

– Вряд ли, – успокоил ее Женя. – Городок небольшой, где тут теряться?

Однако на поиски Васи и Люси ушло гораздо больше времени, чем предполагалось. Женя набрал номер Васиного мобильного, но телефон не отвечал. Наконец родственники обнаружились в кафе рядом с автостоянкой, где пили жинжинью – местную вишневую наливку – и закусывали сладостями. Вася пил, Люся закусывала. Идиллия.

– Мы вас по всему городу ищем, – недовольно сказал Женька, подходя к столику. – Давайте заканчивайте, нам пора дальше ехать.

– Да куда торопиться, Женюр? – Вася похлопал по сиденью незанятого стула. – Сядь, расслабься, кофе выпей. А наливочки тебе нельзя, ты за рулем.

Выковырять родственников из кафе, где они так плотно и с удовольствием обосновались, оказалось делом нелегким, но выполнимым.

– Эх, хорошо пошла! – Вася похлопал себя по животу, где плескалась вкусная обидушская наливка. – Мы с Люськой прикупили три бутылочки, да, Люсёк?

– За перевес багажа платить будете, – напомнил Женя. – Вы еще портвейн собирались брать.

– Возьмем, чего б не взять. И заплатим, если надо. Только портвешок мы в дьюти-фри прикупим, так что, может, и не придется платить. – Вася был очень доволен собственной житейской хитростью.

Ильясов никак не мог решить, забавляют его родственники или раздражают. С одной стороны, особенных неприятностей от них пока нет и, он надеялся, не будет; с другой – от некоторых их сентенций и, как говорят психологи, аспектов поведения хочется на край света сбежать. Иногда они вели себя как деревенщина, а не столичные жители. Жене с детства было стыдно, если рядом с ним кто-то вел себя подобным образом.

Да черт бы с ними. Главное, чтобы по этим проклятым аспектам поведения Софи не сделала выводы относительно всех русских.

Она, кстати, почему-то притихла и задумчиво смотрела в окно, на зеленые холмы вдоль дороги, на деревни, виноградники и эвкалиптовые рощи. До Алькобасы, стоявшей на слиянии потемневших от погоды рек Алькои и Басы, добрались за сорок минут под веселые разговоры на заднем сиденье: Вася и Люся нашли в гостиничном телевизоре российский канал, и теперь с большим удовольствием вспоминали шутки, которыми сыпали вчера некие «новые русские бабки». Женя не знал, кто это такие, и не стремился узнать. А пришлось.

В Алькобасе удалось припарковаться напротив главной достопримечательности – собора Санта-Мария (тут почти все было посвящено в первую очередь деве Марии, а потом уже, словно нехотя, вспоминали и остальных). Вышли, и ветер рванул полы одежды, а с Софи едва не сорвал ее щегольскую кепочку.

– Похоже, будет дождь, – сказала Люся, глядя на небо.

– Ничего, не сахарные. – Наливка подействовала на Васю странно: он начал проявлять молодецкую удаль, и снова появились дембельские замашки. – В достопримечательность шагом марш!

– Они здесь, – тихо сказала Софи Женьке, а тот, занятый своими мыслями, не сообразил, о чем она говорит. Кто – здесь? Иностранные шпионы? Новые русские бабки?!

– Кто?

– Инес и Педру. Они похоронены здесь, в монастыре.

Когда вошли под своды собора, даже не в меру развеселившийся Вася умолк, словно придавленный громадностью и величием.

Это был первый собор – да, пожалуй, и первая достопримечательность в Португалии, – которая не просто впечатлила Ильясова, или порадовала его, или заинтересовала, – а потрясла. Он не знал, почему так произошло, ведь Жеронимуш, ажурная обитель иеронимитов в Лиссабоне, был так же велик и ничуть не менее хорош; но, видимо, ощущалась там некая туристическая атмосфера. Здесь же ощутить дух старинного собора не могли помешать никакие толпы. Колонны подпирали своды, приделы утопали в полутьме; откуда-то выползал холод, и кожа покрывалась мурашками. Но, несмотря на это, в соборе было тепло – не от свечей и не от людей, молча и немного пришибленно бродивших между колоннами, а от чего-то другого.

Вскоре Женя понял, в чем дело.

Два высоких саркофага из белого мрамора, очень похожих друг на друга, с одинаковыми резными основаниями, стояли в приделе собора, – стояли уже много веков, залитые светом, падавшим из высоких узких окон. На обоих саркофагах возлежали тщательно выполненные из камня фигуры, поддерживаемые ангелами с узкими крыльями; курчавилась, навеки застыв в мраморе, борода Педру, мраморные завитки волос выбивались из-под короны; точно такая же корона украшала голову Инес.

– Но… но почему они лежат так странно? – шепотом спросила Люся. – Почему не рядом?

Действительно, саркофаги были установлены в приделе так, что влюбленные лежали ногами друг к другу.

– Это самое романтичное, – вздохнула Софи, и голос ее шелестом опадающих лепестков полетел под своды. – Педру велел поставить саркофаги так. Это сделано для того, чтобы, когда наступит день Страшного суда и Господь велит мертвым восстать из могил, влюбленные, поднявшись, сразу же увидели друг друга.

Никто больше ничего не сказал. Останки двух безумцев, осмелившихся любить и теперь запечатленных в камне и вечном сне до конца их призрачной веры, свидетельствовали сами за себя: вот, любовь бывает, и она бывает такой.

Ничто над нею не властно.

Вася и Люся побродили еще немного по собору и ушли на улицу, а Софи с Женей долго стояли поначалу у саркофага Педру, затем – у саркофага Инес, неотрывно глядя, как ангел с молодым улыбчивым лицом поддерживает ее голову над подушкой. Так, как будто помогает встать. Так что, когда Господь скажет мертвым подняться, Инес сможет сделать это сразу.

Ни секунды не ждать, чтобы увидеть Педру.

– Даже меня задела эта история, – сказал Женя, когда вышли из собора. По площади резкий ветер гнал маленькие песчаные вихри, и кроны деревьев неодобрительно шумели. Редкие туристы спешили укрыться в одном из ресторанчиков, где как раз начинался полноценный обед, или под сводами сувенирного магазина, торгующего местным фарфором. – Хотел бы я знать, воссоединятся они когда-нибудь или нет.

– Смотря во что ты веришь, – заметила Софи.

– Во все понемногу. – Он не стал говорить, что верит в любовь. Проклятый пафос, везде пролезет.

– Эжен, я хотела попросить тебя… – начала она и остановилась.

– Да?

– Не спрашивай меня пока ни о чем. Ладно?

Он не понял.

– Вообще ни о чем? А можно спросить, куда мы дальше едем? Гостиницу ты бронировала.

– Нет, об этом можно, – криво улыбнулась Софи. – Я имею в виду, ни о чем серьезном. Пока не спрашивай. Хорошо?

– Хорошо, – мрачно согласился он.

Все понятно. Она посмотрела на саркофаги идеальных влюбленных, прикинула что-то там в своей французской головке и решила, что такой любви у нее самой не случится никогда. Особенно с этим странным русским парнем, за которым хвостом таскаются шумные родственники и который не умеет с шиком и байроновской грустью рассуждать об искусстве, как Анатоль Делорм. Она решила и просто не хочет говорить, чтобы не портить всем поездку.

И черт бы со всем этим!

Жене было все равно, что она там себе нарешала. Он станет дальше ее добиваться, и его не остановит никакой культурный контекст, включая этих идеальных влюбленных.

Посмотрим, чья возьмет.

Пошел дождь. Сразу чувствуется, что затяжной и очень неприятный. Сырость пробиралась сквозь одежду, промораживала, казалось, до самого сердца. Из-за испортившейся погоды собор в Баталье, называвшийся Санта-Мария-де-Витория, осматривать уже не захотелось. Здание казалось огромным – с его бесчисленными башнями, ажурными балюстрадами, готическими апостолами на фасаде и водостоками-горгульями, из которых сейчас шумно извергались потоки воды.

Зато неподалеку от собора гнездилась прорва ресторанчиков, где и удалось засесть за обедом, который, к счастью, еще не закончился – обычно рестораны устраивали себе перерыв около трех часов дня.

Усевшись за столик и согрев руки о чашки с горячим кофе, путешественники успокоились. Теперь никто не сетовал на неторопливое обслуживание – торопиться было решительно некуда.

Вася с Люсей заказали окуня в морской соли, и официант, приговаривая: «Tenha a bondade»[7], – повел их к громадному аквариуму выбирать жертву. За чистым стеклом толклись здоровенные рыбины, отдельно сидели лобстеры, и бывалый рыбак Вася, восхитившись, тут же затеял с португальцем обстоятельную дискуссию, поочередно тыкая в добычу и заставляя вытаскивать ее сачком, а потом любовно осматривал и махал – отпускай, дескать. Недоумевающий официант проделывал все эти па, несмотря на то что явно не понимал, что именно русскому туристу нужно. Заказан же окунь, так вот он, окунь, и вот еще один, какой больше нравится? При чем тут все остальные рыбы и даже лобстеры, скажите на милость?..

– Хороший сервис, – сказал Женька. – Как они терпят?

– Терпят что? – не поняла Софи. Она сидела рядом и зачем-то водила пальчиком с идеальным маникюром по боку фотоаппарата – его Ильясов выложил на стол, желая запечатлеть блюда национальной кухни.

– Наших людей. Вот такие ситуации.

– Но это ведь сфера обслуживания! – Софи удивленно приподняла брови. – Официант – сложная и почетная профессия. Их этому учат. Это искусство – обслужить клиента так, чтобы он остался доволен.

– Только не в России.

– У вас не так?

– У нас в официанты идут в основном студенты, которые хотят подзаработать, и квалификация у них соответствующая. В солидных ресторанах, конечно, ситуация иная, но и там не знаешь, как все обернется. Это не… потомственная профессия.

Женя уже заметил, что португальцы весьма гостеприимны; кое-кто, особенно люди старшего поколения, понимал по-русски. Несколько раз он уже слышал на улицах русский мат, которым обменивались типичные с виду местные жители: подростки, живо ссорившиеся из-за магнитофона, выясняющие отношения соседки, мужики-велосипедисты, едва не въехавшие друг в друга… Но в ресторанах, конечно, никто ругаться не собирался. Ресторан – место священное: с теплотой, уютом и телевизором, по которому всегда показывают футбол.

Вася наконец ткнул понравившуюся рыбину в пучеглазую морду и величественно сказал:

– Sim[8].

– Obrigado, – пробормотал официант с явным облегчением.

Обреченную рыбину унесли, а супруги Чесноковы возвратились к столу и снова уткнулись в меню: одного несчастного окуня им, конечно, показалось мало. Женя заказал себе «калду верде» – густой суп из капусты и картофеля с колбасой чорисо, и фейжоаду – запеченные черные бобы с мясом. Последнее блюдо он уже пробовал и остался им очень доволен. А Вася с Люсей, как обычно, заказали целую страницу, и в этом внезапно почудилась Ильясову добрая путешественная стабильность.

– А вечерком, – провозгласил зять, с треском захлопывая меню так, что от ветра взволновались бумажные салфетки в вазочке, – мы засядем в отеле и навернем портвешку с этой их воблой, они ее как-то смешно называют…

– Бакальяу, – подсказал Ильясов. – Она треска.

– Я ж и говорю – вобла. Я в этом Обидуше прикупил на всех. Дамочка твоя-то будет воблу с портвешком, а, Женюрик?

Представить, что сделается с утонченной Софи, если он предложит ей закусывать какой-нибудь приличный «Tawny Port» сушеной треской, разложенной по-Васиному, на газетке, Женя не смог. Но спросил.

Софи отнеслась к предложению вежливо.

– Я не очень люблю сушеную рыбу, – сказала она. – Но с удовольствием посижу с вами, разумеется. И к нам ведь обещал присоединиться Анатоль.

– Конечно, – спокойно произнес Женька. Анатоль Делорм. И как о таком можно забыть?

Неосмотренный батальский собор виднелся в окне сквозь плотную сеть проливного дождя, и Ильясов подумал, что вид у готического сооружения почему-то донельзя унылый.

9

Средь разъяренных тигров, львов свирепых

Найду я состраданье и покой,

В которых мне в Коимбре просвещенной

Отказано жестокою судьбой.

Луис Вас де Камоэнс

Пока доехали до Коимбры, распогодилось. Солнце робко выглядывало меж тучами, смотрело, смотрело, пока не убедилось, что никто не станет ругать его за недолгое отсутствие, и удовлетворенно выкатилось на умытое небо. Хвойные леса радовали нетронутой свежестью, и Софи сказала – неудивительно, что сюда приезжают любители экологического туризма. Навигатор по прозвищу Котик безупречно довел «Ниссан» и его пассажиров до ворот отеля и недовольно сообщил, что «к точке назначения прибыли».

– Что это за отель такой особенный? – спросил Женя, глядя на обычные ворота в обычном же заборе. Рядом висела крохотная табличка «Quinta das Lágrimas» и белела кнопка звонка. С забора подозрительным глазом смотрела камера.

– Историческое место. Здесь не только отель, но и ботанический сад. Именно на этой земле стоял старый замок, куда Афонсу выслал Инес де Кастро с детьми. Она бродила тут и проливала слезы, и место потому так и называется – «Ферма слез». А на территории есть Фонтан Слез.

– О-бал-деть, – сказал Ильясов по-русски. – А убили ее тоже здесь?

– Говорят, что да. Но не бойся, призраки тут не бродят. Зато есть красивые сады и даже секвойя.

– Это такое большое-большое дерево? – уточнил Женька.

Софи захохотала.

– Да, большое-большое дерево.

Ему нравилось, что ее смешат его шутки, а значит, чувство юмора у них сходное. С родственничками и то меньше соприкосновений в этом плане…

Клиентов наконец заметили и открыли ворота; Женя осторожно протиснул в них «Ниссан» (внедорожник, наверное, не пролез бы) и медленно покатил по усыпанной гравием дороге. В конце нее открылся вид на здание – выкрашенный в желтый цвет дворец века этак восемнадцатого, судя по стилю, с величественной лестницей, ведущей к входным дверям.

– Мамочка дорогая, – сказала Люся.

– Будем жить как короли, – пообещал ей Женька и аккуратно запарковался перед лестницей. – Все на выход, как говорит Вася, шагом марш.

– Молодец, салага, научился, – одобрительно пробасил зять.

Отель был высококлассный, персонал – вышколенный и говорящий по-английски, словно в каком-нибудь Оксфорде. В три минуты прибывших зарегистрировали, объяснили, где парковка, и повели по теплым, непривычно пахнущим коридорам в номера.

– Я заказала три номера рядом, с выходом в сад, – объяснила Софи. – Можно гулять вечером.

– И днем можно гулять, – кивнул Женя.

Он любил исторические здания осторожной любовью непрофессионала, недостаточно понимающего в истории и архитектуре, чтобы с ходу определять эпоху, период и стиль. Так, навскидку. Но ему нравилось заходить туда, нравилось, как падает свет в старых гостиных, и хотя солнце вроде бы одно и то же, в старинных комнатах оно другое. В этом была тайна, которую не хотелось разгадывать – только воспринимать.

Номера оказались в дальнем крыле, но зато крыло это напрямую примыкало к саду. Большие двери, ведущие на балкончики, были завешены для благопристойности плотным тюлем. С балкончиков сбегали лесенки, а уж по лесенкам можно было выйти на мягкий, словно игрушечный газон и вывернуть на тропинку, ведущую к пруду и розарию.

– Эх, лепота! – провозгласил Вася, стоя на балкончике. Точь-в-точь царь Иван Грозный в исполнении Яковлева.

– Надо пройтись, пока снова дождь не пошел. – Ильясов глянул на небо, забросил за спину фотоаппарат, взял карточку и вышел на свой балкончик. С запада подползала следующая облачная гряда, сизо-серая, как корпус военного корабля. – Там секвойя.

– Дерево, что ль? – проявил осведомленность зять.

– Самое большое на земле.

– Что, прям здесь?!

– Нет, здесь не самая большая, но старая и высокая. Так Софи говорит.

– А ну, пойдем посмотрим, – воинственным тоном рыкнул Вася и поперся через лужайку, как бык. Из номера выглянула растерянная Люся.

– Ты куда?

– Люськ, там елка какая-то здоровая!

– Васька, не смей! – заверещала сестра, выскакивая на балкон без тапочек. – Не смей!

– Да что не сметь-то? – спросил сбитый с толку Ильясов.

Не обращая на него никакого внимания, Вася пронесся мимо и затопотал по тропинке – только кусты закачались.

– Ой, Женька! Останови его, пожалуйста! Он же на нее полезет!

– Зачем?!

Люся расстроенно махнула рукой, не ответила и скрылась в номере; обеспокоенный Ильясов рысью кинулся следом за Васей. Фотоаппарат бил по груди, и Женя нетерпеливо закидывал его назад, думая, что если сейчас споткнется о корень и полетит лицом вниз, то технику ему никто забесплатно обновлять не станет.

К счастью, бежать пришлось недалеко: секвойя торчала над садом, словно зеленый факел. Женька пронесся мимо бамбуковой рощи и был вознагражден дивным зрелищем: талантливый слесарь Василий Чесноков взбирался на дерево, цепляясь за складки коры. К счастью, уполз он еще недалеко; к несчастью – больше, чем на два метра от земли, а потому вариант «сдернуть за штанину» сразу отпадал.

– Ты сдурел?! – заорал Женя, подлетев к секвойе и глядя снизу вверх на Васю – вернее, на Васин сосредоточенный джинсовый зад. Кроссовки скользили по коре, сверху сыпалась труха, секвойя флегматично стояла – еще бы, у нее ствол у основания диаметром метра два. Что ей какой-то Вася. – А ну немедленно слезай! По ней нельзя лазить!

– Так она метров сорок точно! – донесся сверху азартный Васин голос. – На такую я еще не залезал!

– Слезай, говорю! Это же заповедник! Она под охраной!

– Ниче ей не сделается, дуре такой, – флегматично ответствовал зять, продвигаясь еще на полметра.

– Тебе сделается! Сейчас охрана прибежит!

– Пусть сначала достанет.

Женька не сомневался, что охрана отеля в компании с португальской полицией обламывала и не таких, как Вася, но хотелось бы все-таки обойтись без экстремальных мер. К сожалению, иного выхода он пока не видел. Не лезть же за Васей. Дерево жалко, и штраф впаяют обоим.

Роняя босоножки, принеслась Люся, оценила мужнины успехи и ахнула.

– Васенька, слезай! – жалобно попросила она.

– Люськ, смотри! Тут удобно карабкаться! Скоро до веток долезу!

– Ва-ся!

– Что это вообще за фигня? – повернулся Женя к сестре. – Что это за примитивные замашки – приехали, чемоданы не успели распаковать, и на секвойю?

Люся тяжко вздохнула.

– Васька по деревьям с детства любит лазать. Как увидит что повыше – все, пропал. Мы уже пару раз штрафы платили, когда он в национальных парках… Он даже на пальму однажды, но пальма…

– Не перенесла столь близкого знакомства? – сухо предположил Женька.

Его родственники – не просто идиоты. Они – клинические идиоты, и это не лечится.

Ему совершенно не до них. Ему нужно понять, что думает Софи, и будет он жить с ней всю оставшуюся жизнь или без нее – а значит, без самой жизни. Ему следует отогнать на приличное расстояние назойливого Анатоля, стукнуть кулаком по столу и завести серьезный разговор, хотя Софи просила этого не делать. Она боится, это понятно. И он должен помочь ей: зачем нужен мужчина, если он не может успокоить и обнадежить женщину?! В конце концов, съемку по работе никто не отменял. У него полно проблем, их надо решать, и чем скорее, тем лучше, а у него тут… Вася на секвойе.

И проблем сейчас станет еще больше, подумал Женька, мрачно глядя на бегущего к ним сотрудника отеля. Мужчина лет пятидесяти, по всей видимости садовник, размахивал руками и кричал что-то по-португальски.

– Он не поймет, – издалека сообщил садовнику Женя. – Вы можете попробовать на английском.

– No! Нет! Нет! – закричал мужчина. – Нельзя! Вы должны спуститься! Это объект! Охраняется! Нельзя лезть! Рroibido![9]

– Скажи мужику, чтоб не разорялся, Женюр, – донеслось с высоты. Вася уже одолел метров десять. – Я слазаю и вернусь.

Ильясов понял, что все бесполезно. Никакие уговоры, причитания жены Люси и иностранные вопли Васю не переубедят. Оставалось последнее средство. Женя сунул фотоаппарат сестре в руки, подступил к секвойе, жестом велел садовнику умолкнуть и заорал:

– Чесноков, твою же мать!! Какого хрена ты делаешь?! Я обещал твоей теще, что возьму вас в поездку, если вы будете вести себя прилично. Она мне говорила, что я о вас плохо думаю! Она, блин, говорила, что вы приличные люди! Я ей поверил! Тебе не стыдно, старый хрен?! Тебе не стыдно позорить нас всех перед нормальными людьми? Я что матери должен потом рассказывать – как ты на секвойю лазил, альпинист хренов?!

Вася замер. Гнева всесильной тещи побаивался даже он. Женя подумал и заложил еще в два этажа – все равно садовник не понимает, а Люся, наверное, и не такое слышала.

– Ну это, Женюрик, ты чё, – неуверенно сказал Вася.

– Спускайся, мать твою! Или я сей же миг забираю Софи, мы уезжаем, я звоню матери и говорю, как весело мы все отдохнули.

Вася подумал-подумал и начал сползать обратно.

К тому времени, как он окончательно сполз, у секвойи толпилось уже побольше народу – сотрудники отеля и привлеченные скандалом соседи ждали с интересом, чем все закончится. Женька ждал без интереса. Он уже начал переговоры по поводу штрафа, озвучил Люсе примерную сумму и собирался уходить.

Софи, как оказалось, стояла неподалеку. Интересно, как долго она наблюдает и какие именно номера из циркового представления видела?

– Почему Базиль туда полез? – спросила француженка изумленно, когда Женька подошел к ней. – Ведь это запрещено!

– Ты помнишь, как сама рассказывала мне о русских в Шербуре?

– Ну… да.

– Разве на памятник Наполеону залезать разрешено?

– Запрещено, конечно.

– Вот и здесь так. Запрещено, но если человек очень хочет, то вроде бы и можно.

Женя обнял Софи за плечи и повел прочь. От розария тянулся шлейф одуряющего цветочного запаха.

– Я разговаривала по телефону, а потом услышала, как ты кричишь, – растерянно произнесла девушка. – Я думала, случилось что-то страшное.

– Все в порядке. Они заплатят штраф, и дело закроют. Главное, чтобы Базиль не вздумал снова лезть на это дерево.

– А он может?

– Я не знаю, – мрачно сказал Женя. – И думать об этом не хочу.

Она была рядом, теплая и восхитительно пахнущая, и сейчас он хотел только одного – запереться с ней в номере отеля и не выходить долго-долго.

– Анатоль звонил, – произнесла Софи после паузы – видимо, так и не поняла пристрастия загадочной русской души к запрещенным штучкам и решила это игнорировать. – Он скоро приедет. Мы хотим посидеть в гостиной. Оказывается, здесь есть бар прямо в старинных комнатах, представляешь? Гостиные, библиотека, даже часовня. Там хорошо провести вечер.

– Ты же в Коимбру хотела съездить, – напомнил Женька. – И этот Фонтан Слез – он где-то здесь?

Софи оглянулась туда, где толпились люди.

– Он там, дальше. Сходим к нему попозже.

– А Коимбра?

– Может быть, завтра.

– А я поеду, – сказал Женька и убрал руку с ее плеча. – У меня от журнала заказ – Коимбру снять. Что-то они хотят сочинять о местном университете.

– Дождь скоро пойдет, – Софи посмотрела на небо.

– Ну и черт с ним.

10

И отделялся остров тот от суши

Проливом, небольшим и неглубоким,

На фоне моря выделялся город,

Пришельцев завлекая темнооких.

Луис Вас де Камоэнс

Коимбра – университетский город, первая столица Португалии, даже под моросящим дождичком все равно понравился Женьке. Он долго бродил по улицам, забрался высоко, к университету, и отснял довольно много кадров, которые и сам счел удачными – а это редко случалось. Обычно Ильясов бывал собою недоволен, и требовалось некоторое время, чтобы свыкнуться со съемкой, притерпеться к ней и увидеть, что все было не так уж плохо – а, по правде говоря, даже хорошо!

Улицы кружили голову. Сладко планировали на мостовую лепестки роз, сбитые дождем; розы цвели повсюду: курчавились на миниатюрных кустиках у подножия старых домов, устало свешивали длинные плети через заборы, крытые черепицей, – вот дом под черепичной крышей, и забор у него такой же, как иначе! Сытая рыжая кошка спала под стеной, беспечно вытянув лапы: и не боится ведь, что кто-то наступит! Веселые студенты расходились из университета, громко разговаривая, жестикулируя, сверкая зубами и глазами. Женя снимал их – смуглых девушек и юношей в скромной одежде, с пестрыми сумками и охапками бумаг, с живыми непривычными лицами. Он снимал и думал – какие они? Они любят и ненавидят точно так же, как он? Или все-таки по-другому? Люди другой страны – это почти инопланетяне, или все-таки обойдется?..

Не обойдется, наверное.

У них другие слова, они воспитаны в другой реальности, которая бесконечно далека от Женькиной, так далека, словно их разделяют не несколько часов полета, а звездная бездна. Эти люди не знают, что такое колбаса по два двадцать, они не хохотали над фильмом «Бриллиантовая рука», они не поймут, если сказать им: «Жениться надо на сироте!» – не поймут, сколько лирической правды и доброго смеха в этой фразе, даже если правильно ее перевести. Точно так же, как он не поймет их шутки, их цитаты, их специфические словечки. Можно ли с этим жить? Что по этому поводу говорят британские ученые?..

Когда Женя, вернувшись из Коимбры, промокший, умаявшийся и злой, ввалился к себе в номер, то обнаружил под дверью записку: «Мы в гостиной» – и обозлился еще больше.

Да что за жизнь такая поганая пошла? Он ничего не понимал и был далек от того, чтоб испытывать сложную гамму эмоций. Он не великий поэт Камоэнс, чтобы тонко переживать, и даже не безвестный художник Делорм, чтобы изящно чувствовать, он – Евгений Ильясов, фотокорреспондент российского журнала, и сейчас испытывает только усталость и злость, и ничего больше. Женя вообще не понимал, что творится. Поездка, которая должна была стать самой лучшей в году и сблизить его с Софи, превращалась… в солянку какую-то!

Пожалуй, и вправду нужно брать девушку в охапку, делать родственникам ручкой и уезжать, уезжать отсюда, от этого Фонтана Слез, от места убийства влюбленной Инес, чей призрак здесь-то не бродит, но безнаказанно шляется по всей Португалии под ручку с Доном Педру. Сейчас Ильясов ненавидел и этих давних покойников, и влюбленность Софи в их историю, и то, что история эта как бы важнее их собственной, еще толком не начавшейся.

Да и будет ли она – их история?.. Софи не сможет жить в России, это абсолютно точно. У нее работа, привязанная к местности, и полное отсутствие российского опыта, и желания особого нет. Ильясов свободен чуть более, но и у него журнал, мама, отец, который с матерью разведен, однако вполне себе хороший человек и часто возникает на горизонте, и беспокоится, и обещал с машиной помочь – кто-то из его министерских друзей вздумал продавать по дешевке… У Софи тоже какие-то родители, которых Женька никогда не видел и почти ничего о них не знал, и друзья, и привычки, и все это нужно менять…

Ради чего?

Ради непонятного счастья, о котором пишут в книжках? Ильясову не нужно было это непонятное, эфемерное, навеянное Эолом и Амуром, картинно целящимся в сердце из маленького лука. Ему требовалось простое и понятное, а с Софи это невозможно в любом случае, и простого решения не будет, если вообще найдется хоть какое-нибудь.

Но одно «но». Он хотел ее – Софи Ламарре, и не так, чтобы взять ее в рабство, связать по рукам и ногам и оставить без выбора, а так, чтобы она сама его выбрала.

Ах, тяга к благородным у девушки простой!..

Рыча от ненависти к самому себе, Женька переоделся, побросал вещи по углам комнаты, увешанной картинами с трогательными сценками из любовной жизни Педру и Инес, и направился в гостиную – посмотреть, что творится.

Люси и Васи там не было – естественно, сидеть с иностранцами без переводчика скучно, – и где они, оставалось только гадать. Ильясов понадеялся, что зять не воспользовался тьмой ночною и не атакует несчастную секвойю во второй раз. Если он упадет оттуда или если, что еще хуже, его снова застукают, – Женя ему помогать не станет. Таким дуракам не помогают.

Ильясов был зол и потому думал плохо и о Васе, и о себе.

Софи сидела на диванчике рядом с Анатолем, а напротив них – пожилая пара, швейцарцы, судя по акценту. Насыщенный, тонкий разговор об искусстве шел, судя по пустым бокалам на столике, не первый час. Значит, пока Женька шатался по Коимбре, искал чертов университет, снимал его со всех каменных сторон и мок под дождичком, Софи сидела тут в обществе этого напыщенного красавчика и вела беседы об авангардном искусстве и бог знает о чем еще.

Он ревновал ее безумно.

– О, Эжен! – Софи просияла, встала, пошла Женьке навстречу, обняла и тем немного его утешила. – Наконец-то ты приехал! – И добавила тихо, только для него: – Я без тебя скучала.

Анатоль из-за ее спины смотрел на парочку холодными рыбьими глазами.

– Присоединишься к нам? – чуть отстранившись, спросила девушка Женю.

– Очень светский вопрос, Софи.

Она сочла это за шутку, кивнула и села на прежнее место.

– Добрый вечер, – вежливо поздоровался Анатоль, а швейцарцы поулыбались. – Хорошо, что вы наконец пришли. Софи отказывается без вас принимать решение.

– Решение? – Женька сел в кресло, то ли стилизованное под старину, то ли старинное – шут его разберет. – Какое решение?

– Коимбра – маленький городок, а вы собрались провести тут два дня. Предлагаю завтра съездить в Порту. Я неплохо знаю его, не раз там бывал и с удовольствием стану вашим гидом.

– Я не спрашивала у Базиля и Люсиль, но, думаю, они не будут против, – сказала Софи. – Что ты думаешь?

– Мы ведь решили, что не станем забираться так далеко на север. Еще раньше. – Женька подумал, встал, прошел к мини-бару и налил себе виски в толстый стакан – немного, на донышко. – Ты хотела сидеть у Фонтана Слез и изучать свои записи.

– Да, но… кое-что изменилось. Я не против съездить в Порту.

– Я отснял Коимбру, – произнес Ильясов, не глядя на нее, и отхлебнул из своего стакана. Виски согрел горло. – В принципе, мы можем это осуществить. Ты хочешь снять бронь в этом отеле?

– Нет никакой необходимости так поступать, – запротестовал Анатоль. – Я сам остановился в одном небольшом отеле в Коимбре, там, на холме. И собираюсь вернуться туда завтра. Путь до Порту не такой уж и длинный, реально обернуться за день.

– Ты готова столько ехать? – Женя все-таки посмотрел на Софи. Она пожала плечами.

– Это автомобильное путешествие. К тому же Анатоль говорит, что до Порту около полутора часов, и то если не слишком торопиться.

– Если желаешь большего комфорта, приглашаю тебя в свою машину, – то ли в шутку, то ли всерьез предложил Делорм. Он сидел, развалившись, закинув руку на спинку дивана, пил темный, почти черный портвейн из бокала и покачивал ногой в блестящем ботинке. – Сможем еще немного поговорить о Рейнхардте[10].

– Благодарю, но я поеду со своими друзьями, – твердо и без малейших колебаний отказала Софи.

– Ладно, возможно, на обратном пути… – Анатоль, кажется, ничуть не огорчился. Остаток вечера он снова вел себя как пай-мальчик.

Как и предполагала Софи, ни Вася, ни Люся не отказались от нежданной поездки. Женя скрипнул зубами и сделал вид, что рад, хотя втайне надеялся, что родственники откажутся, и тогда удастся побыть наедине с Софи. До Порту ехать полтора часа, а если не торопиться, так и до двух можно растянуть. Как хорошо было бы провести это время только вдвоем. Увы, увы.

Анатоль ждал их сразу на выезде из отеля. У художника оказался двухместный спортивный автомобиль, приземистый, черный и хищный, как скорпион. Анатоль, присевший на капот в ожидании спутников, помахал рукой, когда их увидел, и сел за руль. Взвыл мощный мотор, машина рванулась вперед, лихо затормозив на ближайшем перекрестке. Казалось, водитель сдерживает автомобиль, чтобы тот не слишком резво несся, и тяжелый «Ниссан» мог за ним поспеть.

– «Ягуар»? – проявил эрудицию Вася.

– Он самый. – Женя пристроился за машиной Анатоля. Ехать вторым в связке Ильясов терпеть не мог, а Делорм явно не собирался плестись за «Ниссаном». – Хотел бы я знать, откуда у вольного художника такие доходы, чтобы позволить себе подобную машину. Конечно, она не новая, однако…

Поразмыслив, он все-таки задал этот вопрос Софи.

– Зависит еще от того, кто его родители и готовы ли они делать такие подарки, – беспечно ответила она. – Однако в Европе заработать на такой автомобиль с помощью искусства возможно. Если ты выставляешься в модных галереях и продаешь картины за большие деньги, то одного-двух полотен может хватить на красивую жизнь. Какое-то время.

– Сыто живут, – констатировал Вася, выслушав перевод. – Конечно, мы с Люськом до сих пор в основном среди наших тусовались. Ну, знаешь, Женюр, приедешь в Мармарис – а там все свои. Однажды одноклассника встретил и потом на работу взял, прикинь! – Вася шумно вздохнул от воспоминаний. – И там местные… не такие. Им бы продать побольше да обслужить получше, чтоб еще раз к ним приехали. Мы, в общем, с ними торговались только.

– Я понял.

– А эти… ну, Европа. – Вася, не зная, что еще сказать, поскреб в затылке. – Богатенькие.

– Португалия не особо богатая страна.

– Так эти ведь не португальцы, подружка твоя и ее знакомый. Она тоже так живет, как этот?

– Она учительница, я же говорил.

– А этот кисточкой мазюкает. У нас сосед тоже вечно что-то там рисует. Вытащит свою треногу на балкон, стоит там в подштанниках и рисует… как он говорит, Люсь?

– Поэтику московских крыш, – подсказала сестра.

– Во. Пятиэтажки рисует, что рядом с нашей высоткой. А давеча у меня сто рублей одолжил, нажрется небось опять. – И Вася решительно закончил: – И рисунки у него дрянь! Кривые они получаются, пятиэтажки-то.

– В окошко лучше смотри, – посоветовала ему Люся. – Нечего за других переживать.

Пейзаж был действительно великолепный, но Женя смотрел не на него, а на дорогу. Черный автомобиль Делорма то уносился вперед, то притормаживал, поджидая «Ниссан», и через некоторое время Ильясов перестал обращать внимание на маневры Анатоля. Хочет он выделаться перед Софи, пусть выделывается, все равно она поехала не с ним, и раунд остался за Ильясовым, вот так-то! Шоссе было гладкое, разметка яркая, как будто ненастоящая, и это нравилось Женьке. Нравились холмы, убегающие назад, сизые силуэты гор на горизонте и Софи – сегодня в легком платье в мелкий цветочек и кокетливой соломенной шляпке.

– Не холодно? – спросил Женька. Софи приоткрыла окно так, что весь салон заполонил ветер. Она покачала головой; глаз ее было не видно за темными очками.

– Нет. Мне нравится. Люблю ветер. И так лучше. Видишь горы там? Это Серра-да-Эштрела, самый высокий горный хребет Португалии.

– Не больно-то они высокие на вид.

– И двух тысяч метров нет. Там даже снег выпадает не каждый год. Если любишь лыжи – проще сразу ехать в Альпы.

По мере того, как продвигались на север, местность менялась. Защищенные от морских ветров холмы центральной Португалии радовали глаз пышной растительностью, и хотя миндалевые рощи уже отцвели, это не портило вид. Крохотные деревеньки, лежавшие вдоль дорог, радовали глаз яркостью стен и цветов на окнах; пышные сады разливались розовым цветом, алые кругляшки яблок подмигивали с ветвей. В одной из эвкалиптовых рощ Женька снизил скорость, и в машине запахло свежим, резким ароматом. Они проехали дальше и попали в виноградное царство. Виноградники карабкались по склонам холмов, между рядами сновали маленькие трактора. Близилось время сбора урожая.

– Лучший портвейн производят на севере, – сказала Софи. – Это хорошо, правда?

– Конечно, – ответил Женя. – Можем и туда съездить посмотреть, если хочешь. Ты, оказывается… легкая на подъем. – Он не сразу вспомнил, как это сказать по-французски, и был горд, что вспомнил.

Она засмеялась, поправила ему произношение, а затем ответила по сути:

– Да. Если меня что-то поманило, я пойду. Но забираться в виноградники мы, пожалуй, не станем. Хотя иногда мне хочется сесть в машину и ехать неведомо куда, без определенной цели… Но редко. Я люблю планировать.

– А потом нарушать планы.

– Ты не расстроился из-за того, что мы не остались в Коимбре сегодня?

– Все, что мне нужно, я сфотографировал. Но меня удивило предложение Анатоля. Он… не пытается набиться тебе в друзья?

– Он очень мил, – решительно ответила Софи. – Художники – странный народ, и Анатоль – не самый плохой вариант для знакомства. Большинство из этой молодежи, – Женю позабавило, что она причислила Делорма к молодежи, хотя он наверняка старше ее, – любят вести не отягощенную мыслями жизнь. Они гуляют, пьют, употребляют наркотики и энергетические напитки… И считают, что такой должна быть богемная жизнь.

– А он – нет?

– Мне не показалось. И в любом случае это хорошая идея – съездить в Порту, правда? Там зародилось это государство. Интересно посмотреть.

– Ну, давай посмотрим, – усмехнулся Ильясов, – откуда вылупилась Португалия.

11

Карал дон Педру буйно, беспощадно

Лгунов всех, душегубов и злодеев,

Преступников казнил он кровожадных,

Бесчестью подвергал прелюбодеев.

Луис Вас де Камоэнс

Порту, старый громадный город, лежащий на берегу океана, как припавший к воде дракон, вел свою историю еще с античных времен. Когда-то римляне построили здесь форт в устье реки – с тех пор и началось. Бойкие они были ребята, эти римляне.

Лиссабон часто становился жертвой войн и землетрясений, а потому с течением времени потерял часть своих исторических ценностей; Порту, часто называемый северной столицей, сохранил центр в неприкосновенности. Город уверенно обосновался на берегах реки Доуру, перекинув через нее мосты, и не собирался отсюда никуда исчезать в ближайший миллион лет. Земля может покрыться слоем льда, звезды могут упасть с небес, а потом прилетят маленькие зеленые человечки – Порту все равно. Порту здесь, и он здесь останется.

В отличие от Лиссабона, принимавшего туристов с осторожной радостью и тихо гордившегося, что им заинтересовались, Порту не обращал на них почти никакого внимания – ровно столько, сколько нужно. «Я самый старый, – как будто говорил он, – я красив. Ходите, смотрите, располагайтесь, я покажу вам все, что у меня есть, только не мешайте мне заниматься своими делами».

Много веков здесь занимались торговлей и сейчас не изменяли принципам. Лейшоиш – гавань Порту – являлась чуть ли не самым оживленным местом в городе. Там деловито сновали корабли, крупные суда стояли на рейде, их силуэты вырисовывались на фоне неба и моря, словно написанные акварелью.

После того, как отыскали парковку, Анатоль сказал, что нужно начинать осмотр от собора Се, а для этого – подняться на холм. Все покорно потащились за бойким художником; Женя, как обычно, отставал, снимая живописные виды, и Софи шла рядом с Анатолем, о чем-то с ним болтая и помахивая золотистой сумочкой.

Свинцово-серый кафедральный собор нависал над улицами, как священник над нерадивой паствой; отсюда открывался прекрасный вид на реку Доуру и кварталы за ней. Когда Женя остановился, повернулся и, прищурившись, посмотрел вокруг – оказалось, что город повсюду, насколько хватает глаз. Дома спускались лесенками по склонам холмов, торчали башни и шпили, виднелся вдалеке мост по проекту Эйфеля, и чувствовалось, что это самобытный город, гордый, своенравный, который никому не позволит оспорить ту славу, что у него уже есть, – а при случае заберет еще больше.

В этот момент Ильясов даже благодарен был Анатолю за то, что тот уговорил их сюда приехать.

Дальше он благодарен уже не был.

Делорм обращал внимание в основном на Софи и делал это высококлассно. Он говорил об искусстве и соборных витражах – она любила искусство. Он рассказал, как перед алтарем в капелле, на который пошло около восьмисот килограммов серебра, соорудили во время вторжения наполеоновских войск стену из штукатурки – Софи вспомнила аналогичный случай во Франции. Анатоль заговорил о Назони, крупнейшем португальском зодчем восемнадцатого века, и выяснилось, что Софи о нем что-то когда-то читала, а Женя слышит впервые и – он оставался с собой честен – назавтра же забудет.

«Вот поженятся они и будут каждое утро, прямо за завтраком, говорить об искусстве, – мрачно думал Ильясов. – Между приготовлением омлета и намазыванием масла на багет – о барочной архитектуре, до кофе – о серебряных алтарях и стенах из штукатурки, а после, перед тем, как разбежаться на работу, – о редкой керамике». Женя не понимал и половины из того, о чем трещал Анатоль, и переводил с пятого на десятое; впрочем, Вася и Люся оказались в этом плане нетребовательны и предпочитали листать свой путеводитель. Ильясов же продолжал слушать Делорма, не узнавая половины французских слов. Н-да, не в совершенстве он еще знает язык, не в совершенстве…

Выйдя из собора, прогулялись к Епископскому дворцу, и Анатоль стоял к Софи еще ближе; когда спускались по Байрру-да-Се, беднейшему, но самому живописному кварталу города, художник аккуратно поддерживал девушку под локоток. Идти иногда приходилось гуськом, над улицами полоскалось белье, проулки напоминали проходные дворы, где любят гнездиться криминальные элементы, и все это выглядело восхитительно, и Женя сделал массу отличных кадров. Кое-где высились башенные краны: Европейский союз, как объяснил Делорм, наконец облагораживает исторический центр, сохраняя культурное наследие.

– Прежде чем мы пойдем дальше, – сказал Анатоль, с легкостью принявший роль вожака стаи и даже не мысливший, что кто-то посмеет ее оспорить, – нужно пообедать.

– Здесь? – ужаснулась Софи, пропуская чумазого мальчишку, сосредоточенно тащившего в гору ржавый велосипед.

– Сейчас будет сюрприз. – Делорм указал в конец улицы: – Вуаля!

Там, над сверканием Доуру, лежала вполне приличного вида набережная, а когда вышли к ней – оказалось, что это одно из самых туристических мест, где полно ресторанов и кафе, и люди ходят совсем другие, привычно преуспевающего вида.

– Каиш-да-Рибейра, – объявил Анатоль так, словно набережная являлась его личной собственностью, и это он возвел над нею дома с пестрыми фасадами, расставил столики и разложил на белоснежных скатертях сияющие приборы. Даже туристов сам рассадил – вот какой молодец! – Забавно, верно? Бедность и богатство соседствуют бок о бок. Там, – он махнул в сторону улицы, откуда они спустились, – до сих пор иногда умирают от голода. А здесь от голода умереть сложно.

– Анатоль! – Софи зябко передернула плечами.

– Дорогая! Извини, если расстроил. Но это правда. Таково величие и грязь цивилизации: кто-то обязательно оказывается наверху, а кто-то внизу. Иногда наверху – не значит в богатстве. Эти кварталы лежат выше на холме, но хорошо кушать мы станем здесь, внизу.

Они довольно быстро выбрали ресторан, где можно усесться за столик впятером, и сделали заказ. Родственники как-то притихли, то ли придавленные величием Порту (странно, Лиссабон на них так не подействовал), то ли просто умаялись. Софи придвинула свой стул к Женькиному, под столом задела его коленку своей и не спешила убирать ногу. Анатоль сидел напротив, лениво откинувшись на спинку, рассеянно грыз дужку очков и наблюдал, как степенные официанты разносят тарелки. Жизнь налаживалась.

– Почему такой контраст? – спросила Софи у Анатоля. – Ты ведь здесь бывал, ты знаешь их менталитет. Почему так много всего для туристов, а для местного населения – мало?

– Не так уж и мало, дорогая. Просто они по натуре лентяи. Никогда никуда не торопятся, считают, что жизнь всегда впереди. Контраст, о котором ты говоришь, заметен в больших городах. Ты обратила внимание, что деревни выглядят чисто?

– И довольно ухоженно…

– Большинство этих домиков куплено в рассрочку, и там есть все необходимое. Португальцы обожают детей и заводят помногу, держат во дворах кроликов. В отличие от нас, не любят смотреть телевизор. Учат детей не в престижных колледжах, не стараются послать их в школу получше, как мы, а предпочитают сельские гимназии. Очень неторопливая нация, очень. Считают, что они все уже открыли. Но если скажешь, что исторические достижения их ничего не стоят, – обретешь врагов на всю жизнь.

– Так может случиться с любым патриотом, – заметил Женька.

– Кстати, о патриотизме. Вы знаете, что портвейн – не национальный напиток Португалии? – сказал Анатоль, когда официант поставил на стол бутылку белого порто и бокалы. – Он для иностранцев. Сами португальцы пьют свои вина, а его подают везде, экспортируют, выращивают, любят… но не считают «своим». Но мы не станем препятствовать, верно? Чтобы по достоинству оценить портвейн, – он взял свой бокал, – вначале надо немного отпить, подержать вино во рту, дабы почувствовать его вкус, а потом уже медленно глотать. Когда глотаешь, вкус должен меняться. Чем больше раз он меняется, тем лучше вино. – Анатоль проделал упомянутые действия, пожмурился и кивнул: – Превосходно, хоть и не национально. Вот у вас, Эжен, водка – русский напиток?

– Русский напиток – это технический спирт, – задушевно поведал Ильясов. – В крайнем случае – тормозная жидкость. Технический спирт пьют интеллектуальные личности, тормозную жидкость – народные массы. Это помогает нашим продажным политикам держать массы под контролем.

Анатоль вытаращил глаза, а Софи стукнула Женю кулачком в бок.

– Эжен!!

– Если отрешиться от водки, балалайки, икры и медведей, – продолжал Ильясов, не обращая внимания на попытки Софи остановить этот поток красноречия, – то в России масса национальных вещей, которые стоит попробовать человеку, познающему жизнь. Дороги. Дураки. Дураки на дорогах. – Формулировки как от зубов отскакивали. – Настоящая деревенская жизнь. Дача. Да-ча, – повторил он по-русски, так как не был уверен, что донес смысл на французском. – Это когда все выходные с мая по сентябрь ты сначала стоишь пять часов в пробке туда, потом пять часов в пробке обратно, между этим копаешь землю и красишь домик, и все это должно доставлять тебе удовольствие.

– Ты что там про дачку говоришь-то? – подозрительно спросил Вася.

– Я объясняю иностранцу суть дачной жизни.

– Тю! Ни черта ты не объяснишь, Женюрик, – оживился зять. – У тещи с тестем-то отродясь дачи не было.

– У моего друга Никиты есть.

– Не! Ты ему переведи, – кивнул на Анатоля Вася. – Слышь, мужик, ты жизни не знаешь, пока на дачке не побывал. Приезжай к нам в Калужскую область. Вот где лепота! Баньку натопим, в лес по грибы сходим, шашлычку пожарим.

Анатоль слушал речь, казавшуюся ему, должно быть, бредом почище, чем наркотический, и даже очки перестал грызть.

– Сортир я там поставил – знатный! – мечтательно продолжил Вася. – На двери сердечко вырезал, журнальчиков положил, чтобы, значит, сидеть культурно. Ты ему объясни, Женюр, объясни, что ничего он там не намалюет, пока не поймет, как люди жить должны!

– …и для того, чтобы окончательно окунуться в творчество, вам необходимо это узнать, – закончил Женя.

Софи прыскала в кулачок.

– Я… когда-нибудь, возможно, – сглотнув, сказал Анатоль и вцепился в бокал с белым порто, как в спасательный круг.

– Зачем ты задираешь Анатоля? – шепотом спросила Софи, когда выходили из ресторана.

– А зачем он глупости говорит?

– Эжен, не надо к нему придираться. Он говорит не глупости. Просто для нас… образ России до сих пор неясен.

– Съездите и проясните. – Ильясов сосредоточенно рылся в рюкзаке, ища фильтр для объектива, и никак не находил. – Что за мода – заводить разговоры о водке, медведях и прочем? Я с тобой когда-нибудь заводил о лягушках?

– Ты – нет, а Базиль – да.

Вася, что-то втолковывающий Анатолю и не смущавшийся тем, что по-русски тот не понимает, услыхал свое имя и встрепенулся, но увлекательное занятие не оставил.

– Базиль – иной представитель нашего народа, – пробурчал Женя, шаря по дну рюкзака. Да куда этот фильтр провалился?

– Массовой его части? – уточнила Софи. Ильясов посмотрел на нее – кажется, действительно злится. – Ты – исключение из правил, а он – правило?

– То же самое с тобой и Анатолем?

– Анатоль нормальный.

– Ну, разумеется. Базиль тоже нормальный.

– А секвойя? – она фыркнула, развернулась и отошла.

Господи, из-за чего мы ссоримся, ужаснулся Женька. Он хотел догнать Софи и прояснить этот вопрос, однако она уже взяла под руку Делорма и шагала рядом с ним, даже спиной выражая неодобрение.

Ладно. Помириться можно и в машине, на обратном пути.

Может, он действительно перегнул палку с этой тормозной жидкостью. Но уж больно напыщенным и всезнающим выглядел красавчик Анатоль. Тот позволил себе больше, чем следовало, залез на чужую территорию. Все это из глубины времен идет, когда мы делили самок и шкуры мамонтов. Пьем портвейн по всем правилам, а когда доходит до глубинных, основных инстинктов, ничего не меняется.

Софи и Анатоль ушли вперед по набережной; Вася и Люся притормозили у лотка с сувенирами, а Женька снимал пожилую женщину, которая кормила чаек, и рыбаков, что-то здесь надеющихся выловить из Доуру. Ильясову хотелось бы верить, что рыба, которую им подавали в ресторане (отличная, кстати, треска), поймана не в реке прямо под боком, а подальше в море, где почище. Он подошел к краю набережной. Здесь ограждения не было, и в трех метрах внизу речная вода лизала темную каменную кладку. Неподалеку от него к воде спускалась каменная же лестница, позволяющая полюбоваться на реку вблизи. Женька снял волны, покачивающихся на них чаек и противоположный берег, а потом повернулся взглянуть, как там Софи.

Она тоже стояла на краю набережной рядом с Анатолем, глядя вниз; парочка о чем-то переговаривалась, до ушей Женьки долетело слово «рыба». Анатоль указал на воду, Софи, всматриваясь, рассмеялась. Ильясов смотрел на нее, тонкую, красивую, в летящей юбке и шляпке (ее Софи иногда придерживала рукой), все еще на него рассерженную, и думал о том, что придет к ней сегодня ночью и помирится так, что больше никаких сомнений не останется.

Хватит. Наигрались в благородство, пора в жизнь поиграть.

Софи, будто услыхав его мысли, обернулась и коротко махнула Ильясову рукой – тоже явно хотела мириться. Она не любила конфликты, Женька это знал.

Все дальнейшее показалось ему кадрами, прокручивающимися в режиме замедленной съемки.

От пестрого потока туристов, лениво прогуливающихся по набережной, отделился мужчина – несмотря на жару, в кофте с длинными рукавами и накинутым на голову капюшоном. Он как-то сразу оказался рядом с Софи и Анатолем, молниеносно схватил золотистую сумочку и попытался ее вырвать. Софи взвизгнула и не отдала. Вор что-то рявкнул, а затем, то ли устрашившись надвигавшегося на него Анатоля, то ли из черной мести, изо всех сил толкнул Софи.

Все это заняло не больше двух секунд. Только что девушка стояла на набережной и улыбалась – и тут раздался громкий плеск и короткий крик. Вор мгновенно исчез в толпе. А в следующий момент Анатоль, отшвырнув свою щегольскую сумку так, что из нее что-то вывалилось и покатилось по тротуару, прыгнул за Софи следом.

Женька рванулся к ним.

Когда он подбежал, и Софи, и Анатоль уже вынырнули и яростно отплевывались. Анатоль указал на спускавшуюся к самой воде лестницу и что-то произнес, Софи кивнула и довольно легко поплыла в том направлении. Конечно, у края набережной тут же собралась толпа, люди ахали, показывали пальцами, но в воду больше никто не прыгнул – и так ясно, что непосредственной опасности для пострадавшей уже нет. Женька оглянулся – к месту происшествия спешили два полицейских в ярко-салатовых жилетах и черных кепках с шашечками, как у таксистов. Вора, конечно же, и след простыл.

Ильясов поднял с земли сумку Анатоля, из которой вывалилась записная книжка, блокнот для рисования, несколько карандашей, ключик с забавным брелком в виде грифона и отчеканенным номером, – наверное, от комнаты в отеле, – и сунул в руки подбежавшей Люсе.

– Собери это все.

После чего бросился к лестнице.

Анатоль помог Софи выбраться на ступеньки, и теперь оба стояли, дрожа и встряхиваясь, как собаки. С одежды бежали потоки мутной воды. М-да, не очень чистая она, эта Доуру… Женька спустился к ним и обнял Софи.

– Все в порядке, – сказала она, стуча зубами – видимо, от неожиданности, а не от холода, с холодом в августе тут напряженка, – только сумочка утонула.

– Там было что-то важное?

Она покачала головой.

– Паспорт в гостинице. Деньги, пара карточек… Мобильный телефон я оставила з-заряжаться в номере… Все хорошо.

Анатоль стянул с себя мокрую майку, явив миру накачанный торс, и выжал ее в Доуру.

– Твоя сумка у Люсиль, – сказал ему Ильясов. – Спасибо. – Он был благодарен Анатолю, что тот прыгнул за Софи. Если бы Женька оказался так близко, он тоже прыгнул бы, несмотря на дорогую технику – но испытывал смутную благодарность, что не пришлось этого делать. Профессиональная камера либо намокла бы, либо, оставшись на берегу без присмотра, вполне могла «обрести ноги». «Тебе что дороже – Софи или фотоаппарат?..» – рассердился на себя Ильясов.

– Все нормально. – Делорм потряс головой, сунув палец в ухо. – У меня в машине в багажнике полотенца, я всегда их с собой вожу. Надо туда добраться.

Полицейские спускались по лестнице, что-то спрашивали издалека по-португальски, и Женька, припомнив фразу из разговорника, тщательно выговорил:

– O sehnor fala ingles?[11]

– Да, – сказал первый полицейский, более молодой. – Что случиться? – Говорил он так себе, но для объяснений вполне достаточно.

Женя в двух словах описал ситуацию. Полицейские посочувствовали, проводили потерпевших на набережную и спросили, не нужно ли вызвать «Скорую». Потерпевшие дружно замотали головами. Ильясов нашел в рюкзаке свернутую легкую куртку, в которой снимал в дождь, и набросил ее на Софи: прилипшее к телу платьице обрисовывало все соблазнительные изгибы очень уж откровенно. И так даже полицейские пялятся, что уж говорить о собравшихся вокруг сочувствующих португальских гражданах.

– Вы будете подавать заявление, сеньора? – тщательно выговорил молодой полицейский.

– Нет, – сказала Софи. – Я не разглядела нападавшего.

– Мне очень жаль. – Страж закона действительно выглядел так, будто сожалеет. – Сейчас много туристов. Здесь такое случается редко. Мне жаль, сеньора. Disculpe[12].

– Obrigada, – утешающе сказала ему Софи. На том и расстались.

12

И так в венке ромашка увядает,

Свой скорбный жребий тщетно проклиная,

И ясный цвет до времени теряет,

В руках девичьих скоро засыхая.

Луис Вас де Камоэнс

Софи купила первое попавшееся платьице (босоножки со сложными ремешками, к счастью, остались на ней), Анатоль достал из машины сменную одежду и полотенца, и оба потерпевших быстро привели себя в порядок в туалете рядом с заправкой. Когда они возвратились, Софи еще вытирала полотенцем мокрые волосы и морщилась.

– Нужно вымыть голову, – сказала она. – Терпеть не могу, когда грязно.

– Ты хочешь вернуться в отель? – спросил Женька.

– Да, пожалуйста. – Она глянула на него несколько виновато. – Ты не против, если я поеду с Анатолем? Он сказал, в его машине сиденья с подогревом, а меня до сих пор трясет.

– Конечно, – вздохнул Ильясов. – Он и ездит быстрее. Через час будете в Коимбре.

– А вы? – Она поморщилась и отложила полотенце – волосы висели спутанными прядями. Люся, покопавшись в своей сумке, протянула Софи расческу и удостоилась благодарной улыбки.

– А мы поедем потихоньку. Котик нас выведет. – Женя поцеловал девушку в переносицу. – Не огорчайся.

– Я огорчаюсь, потому что мы ехали так долго и толком не посмотрели город, – возразила Софи. – Я не очень испугалась, но было неприятно. А говорили, что нападения на туристов – редкость…

– Как он решился? – задумчиво вопросил Женя неизвестно кого. – Ведь кругом было полно народу, и полиция тут на каждом шагу…

– Он странный. Рванул сумку пару раз, что-то сказал мне по-португальски, а потом толкнул. Я даже понять ничего не успела.

– Видимо, решил отомстить за то, что не поделилась с ним своим имуществом.

– Не знаю. – Она передернула плечами. – Я не сильна в психологии преступников.

– Зато Анатоль герой.

– Герой, – Софи ослепительно улыбнулась. – О да!

Делорм возвратился, небрежно помахивая полотенцем. Девушка повернулась к нему, и Женю словно ослепило.

Она смотрела на Анатоля так, как смотрят в голливудских кинофильмах: губы чуть приоткрыты, взгляд снизу вверх, волосы развевались бы, если бы высохли как следует, так и кажется, что сейчас раздастся романтическая музыка. Женя такие картинки снимал тоже. Профессиональные модели умели передавать и этот поворот головы, и стремление тел друг к другу, и нарочитую мужскую небрежность, и женский порыв, когда Она стремится упасть на Его могучую грудь и утешиться в Его надежных объятиях. Еще ничего этого нет – ни объятий, ни быстрого стука сердец, но будет, и это читается в малейшем жесте, в позе, во взгляде, и это так же верно, как то, что солнце восходит на востоке и садится на западе.

Ильясов думал, что такое бывает только в кино и на снимках. Ан нет, в реальности тоже случается. Как ни печально.

– Едем? – спросил герой Анатоль Софи.

– Да. – Она протянула Люсе расческу. – Спасибо. Эжен, встретимся в отеле, да?

– Да, конечно.

Девушка поцеловала его в щеку, развернулась и ушла с Анатолем. Взревел мощный мотор «Ягуара», колеса презрительно выбросили из-под себя мелкие камушки, и хищный автомобиль, рванувшись с места, пронесся по парковке и скрылся за поворотом дороги. Оставшаяся троица русских туристов задумчиво проводила машину взглядом.

– А ничего этот, художник-то, – высказался Вася, молчавший все это время. – Прыгнул за девушкой, молодец!

– Еще какой, – мрачно согласился Ильясов.

Вот тебе и серьезные разговоры. Теперь Анатоль – герой и спаситель. Неизвестно, что выйдет из всего этого. Сейчас они с Софи будут полтора часа ехать в его крутом автомобиле, а потом она махнет рукой и скажет: «Прости, Эжен, ты ведь понимаешь, что нам с тобой не быть вместе».

Так все и случается в мире, полном не благородных мушкетеров, а реальных людей.

– Ну что, – сказал благородный мушкетер, досадуя на собственную сущность, – поехали, российские граждане?

– Слышь, Женюр, – заговорил Вася, – так куда нам торопиться теперь? Давай здесь задержимся. Мы с Люськой сувениры не досмотрели, и портвешку надо бы прикупить.

Ильясов посмотрел на них – родных, ничем не смущаемых, исконно русских туристов.

– Давайте, – согласился он равнодушно. – Действительно, чего уж теперь.

В результате из города выехали только часа через три. Вася возжелал купить «самый лучший портвешок, чтоб настоящий», и пришлось рулить в Вила-Нова-ди-Гая, городок, который раньше был вполне самостоятельным, а теперь являлся частью Большого Порту, и где на каждом углу сидела компания, производящая портвейн. Зять долго выбирал магазин, потом – бутылки, но наконец купил то, что ему понравилось, и загрузил драгоценное приобретение в багажник.

– Коль уж мы сюда добрались, – резюмировал Вася, – то брать портвейн в дьюти-фри попросту глупо.

– Те же самые бутылки, – заметил Женька, – из той же бочки наливают.

– Кто их знает, – проявил бдительность зять. – Тут-то наверняка все свое, родное. Вот ты наливки разные в супермаркете берешь – или у Марины Викторовны?

– У Марины Викторовны, – сознался Женя. Мать делала изумительные наливки и настойки, находящиеся у Женькиных гостей в большом почете.

– Ну вот. Тут то же самое.

– Ты бы еще бабку-ключницу отыскал, местную, португальскую, – забавляясь, предложил Ильясов.

Вася, по причине отсутствия Софи, уселся рядом с ним на пассажирское место, и пикироваться стало легче.

– Так я же по-ихнему ни бельмеса не понимаю, – бесхитростно поведал зять, – а местные вряд ли так просто сдадут – кто гонит и где, и у кого получше. В Новоивантеевке я, например, знаю, что к Федьке надо идти, а тут?

– Практичный ты мужик, Вася.

– Ой, он практичный! – засмеялась Люся. – На деревья лазит!

– Молчать, женщина! – гаркнул зять, но не всерьез. – Что ты понимаешь в деревьях-то!

– Да уж побольше твоего! Кто вишню не хотел рубить? Я тебе говорила, что она гнилая!

– Гнилая, а плодоносила!

– Где там плодоносила? Три вишенки на вершине?

Женя вздохнул. Обратная дорога обещала быть долгой.

Но, к его удивлению, родственники перестали его раздражать так сильно, как в начале путешествия – пообвыкся, видимо. Человек ко всему привыкает и приспосабливается к таким ситуациям, которые существо более нежное давно бы ввергли в нервную трясучку и довели до безвременной кончины во цвете лет. «Ниссан» ехал по знакомому уже шоссе, мимо летели холмы, крохотные часовенки, городки, деревни и виноградники, и Женя вдруг подумал, что за прошедшие несколько дней он привык к Португалии и даже этого не заметил. То ли потому, что она не казалась столь насыщенно туристической, как многие другие страны, то ли оттого, что была простой и вместе с тем – чужой, но гостеприимной. В других местах он часто беспокоился, что не знает языка (выручал английский или французский), а здесь это оказалось неважно. Ты приехал, тебя приняли и ты живешь – все просто, зачем усложнять-то. Вот монастыри, ходи в них. Вот портвейн, пей его. Вот люди, снимай их, смотри, как они живут, а если тебе что-то нужно, спроси, и они с удовольствием помогут.

Наверное, это все иллюзия, и на самом деле местная жизнь гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд, но Ильясову хотелось сейчас, чтобы она была вот такой простой, какой ему помнилась. Хоть что-то пусть будет просто – если не личная жизнь, так португальская. Он не станет вникать. Он запомнит эту страну как место, где попросту растет виноград, стоят аккуратные дома, а в горах есть водопады. И в пещере Пасть Дьявола недалеко от Кашкаиша гремит вода. Пусть это будет просто красивая, мудрая, забавная и насыщенная страна – и все.

В Коимбру добрались к вечеру, и ворота в «Quinta das Lágrimas» показались такими родными, словно ворота на даче Малиновского, которые приходилось каждый раз открывать и закрывать с неимоверными усилиями – такова была их подлая натура. Женя высадил родственников у главного входа, отогнал машину на парковку и вошел в свой номер со стороны сада. Бросил на кровать рюкзак, вышел в коридор и постучался к Софи.

Она открыла не сразу – заспанная, завернутая в плед.

– Привет. Вы хорошо доехали?

– Ага. – Она зевнула. – И быстро. Анатоль отправился к себе в отель, а я сплю. Почему-то очень захотелось спать.

– Это стресс, – объяснил Женя. – Ты не простудилась?

Софи покачала головой.

– Нет, всего лишь устала. Я не буду ужинать, лягу спать, а завтра все по плану, ладно? Извини.

– Тебе не за что извиняться.

Она улыбнулась и закрыла дверь.

Женя еще немного постоял в коридоре, глядя на ковровую дорожку и на японский садик во внутреннем дворике, а потом ушел к себе, достал ноутбук и пристроил на столике. Если нет возможности как-то изменить ситуацию, надо либо лечь спать, либо заняться делом. Сгрузить и обработать часть фотографий – меньше придется возиться в Москве.

Где-то через час в номер к Ильясову постучала Люся.

– Мы хотим пойти в Коимбру, найти какой-нибудь ресторан, посидеть… Хочешь с нами?

– Нет, спасибо. Машину брать будете? – Вот до чего дошел – готов доверить «Ниссан» Васе!

Сестра покачала головой.

– Мы же пить будем, да тут и пешком два шага. Точно не хочешь? Васька говорит, чтоб я тебя тащила.

– Люсь, идите вдвоем. Не потеряйтесь только.

– Да мы вчера уже ходили и не потерялись.

Так вот почему их не было в гостиной вместе с Софи, Анатолем и швейцарцами!

– Ну, тогда ладно. Приятной прогулки.

Он сел обратно за стол и проработал еще два часа, пока не начали слипаться глаза. Отправив ноутбук в спячку, Женя принял душ, забрался в постель, но еще долго лежал без сна и размышлял о своей незавидной доле.

…Телефонный звонок разбудил его около половины третьего ночи. Недоумевая, в чем дело, Ильясов нашарил джинсы, в кармане которых надрывался мобильник, посмотрел на экранчик, ничего спросонья и без очков не понял и, чертыхнувшись, нажал кнопку ответа.

– Да!

– Слышь, Женюр, – полился из трубки чуть виноватый Васин бас, – ты это… не мог бы выручить?

– Что такое?

– Да мы тут с Люськой… – Вася умолк, затем продолжил: – Короче, в полиции сидим. Приедь за нами, а? Пожалуйста.

13

Ты смертью одарял в огне сражений,

Не счесть врагов ты истребил ужасных,

Сумей и жизнь дарить, неси спасенье

Созданьям нежным, юным и прекрасным.

Луис Вас де Камоэнс

Полицейский участок Ильясов отыскал не сразу; сначала пришлось изрядно покружить по Коимбре, всматриваясь в названия улиц и слушая недовольное бурчание Котика. Часть улиц ремонтировали, а потому приходилось кататься в объезд, по улочкам с односторонним движением, туда-сюда по холмам. Когда вчера бродил тут пешком, все это радовало; сейчас Ильясова устроило бы, если б Коимбра состояла из одной-единственной улицы, и нужный ему дом находился в самом ее начале. Пару раз Женя останавливал праздношатающихся местных, видимо возвращавшихся домой из баров, с ненавистью выдавливал прочитанную только что в путеводителе фразу: «Onde fica a esquadra policial?[13]» – выслушивал путаные, непонятные ответы и рулил туда, куда ему указывали. Наконец нашлась и нужная улица, и участок, освещенный, несмотря на позднее время.

Здесь повеяло неожиданным уютом: несмотря на то, что цвет стен, казенный, светло-бежевый, наводил на мысль о строгой официальности происходящего, остальное настраивало на миролюбивый лад: фотографии на стенах (бравые полицейские обнимаются друг с другом и скалятся на фотографа от широты веселой португальской души), аккуратные папочки на стеллажах (с непонятными надписями, такими безобидными с виду, но, возможно, повествующими о кошмарных преступлениях), фикус в кадке (ухоженный) и кофеварка на отдельном столике (весело мигает лампочками). Женя вошел, оглядел это все, отметил почему-то, что на самой большой полицейской фотографии какая-то беда с фокусом, и поинтересовался родственниками.

Судьба оказалась милостива к уставшему и разозленному герою: один из полицейских, высокий, плотный, в овальных очках, прекрасно говорил по-английски.

– Мануэл Гонсалу, – представился он, – сержант полиции Коимбры. Бэзил Чесноков, – он выговаривал имена очень тщательно и при этом заглядывал в свои бумаги, – и Льюдмила Чеснокова – ваши родственники?

– Моя сестра и ее муж. В чем они провинились?

– Осквернение общественной собственности и культурного наследия, – принялся загибать пальцы Гонсалу, – отказ заплатить штраф. Сопротивление при аресте… правда, незначительное.

Что натворили эти идиоты? Написали слово из трех букв на стене университета?!

– У них нет с собой паспортов, но мы поняли из их объяснений, что они граждане России. Это так? Вы будете звонить российскому консулу?

Только консула нам тут и не хватало, подумал Женька.

– Я не понял. Что именно они сделали?

– Сеньор Чесноков, будучи пьян, попытался залезть на церковь.

– Куда залезть? – ошеломленно переспросил Женя.

– На церковь Святого Креста на центральной площади.

Ну конечно.

– Он хотел долезть до верху, цепляясь за статуи и резьбу. Мало того, что это очень трудно, так еще и противозаконно. К счастью, мы появились достаточно быстро и убедили его спуститься. Но он отказался платить штраф за нарушение общественного порядка, а затем немного сопротивлялся, когда мы предложили пройти с нами. Сеньора Чеснокова, – он выговорил русскую фамилию даже с каким-то удовольствием, – пыталась помешать нам забрать мужа, и мы забрали и ее.

– Приключения итальянцев в России, – пробормотал Ильясов себе под нос, а у сержанта спросил: – Они были совсем пьяны?

– Нет. Немного. Мы напоили их кофе, и они позвонили вам. Сеньор Чесноков говорит, что у него нет денег. Вы будете звонить консулу в Лиссабон или же оплатите штраф?

Женька представил, как сейчас полицейские начнут искать номер посольства, как поднимут несчастного, ни в чем не повинного консула среди ночи, как он трагически распрощается с женой и поедет в Коимбру, и раньше утра все равно не доберется, – и передернул плечами.

– Я оплачу штраф, разумеется.

– Прекрасно. Вам сразу выдать… преступников, или пусть еще посидят? – Гонсалу, кажется, еле сдерживал смех. Конечно, в Коимбре обычно тишь да гладь, а тут такое развлечение.

– Надеюсь, они за решеткой сидят? – кровожадно спросил Женька.

– О, нет. За решеткой у нас сегодня занято, там воришка и два студента, не в первый раз ловим. А сеньоры Чесноковы сидят в той комнате под присмотром моего помощника. – Сержант указал на дверь в углу. – По правде говоря, они забавные, и я бы их отпустил, но закон есть закон.

– Это правда, – согласился Женька. – Dura lex, sed lex[14]. Давайте, где подписать?

Он подмахнул какую-то бумажку, заплатил положенную сумму и прошествовал к двери. В комнатушке, оклеенной одинаковыми для всех участков плакатами «Их разыскивает полиция», сидели Вася и Люся и пили кофе. Зять, как обычно, вещал. Молоденький полицейский завороженно слушал.

– …А потом прикармливаешь и садишься ждать. Мотыля бери. Ферштеен? – Тут Вася увидел Женьку и обрадовался так, что чуть чашку с кофе не опрокинул. – О, Женюрик приехал. А я, слышь, этому молодому болвану рассказываю, как правильно на рыбалку ходить. Прикинь, какой глупый – не знает, что такое мотыль!

– Василий, – холодно сказал Ильясов, – дуй на выход, или я за себя не отвечаю.

– Да ладно, чё ты, – забормотал зять, немного сникнув, – я не виноват же совсем.

– А на церковь не ты лез?

– Ну, я, но так я же…

– Ничего не желаю слушать. На выход. – Женя развернулся, не в силах любоваться на виноватые лица.

Сержант Гонсалу посмеивался.

– Они ничего, ваши родственники, – сказал он. – Ни по-английски, ни по-португальски толком не говорят, но как-то объясняются. Мы с ними уже и политику обсудили, и страну, и рыбалку, и портвейн, и еще, – он, смакуя, повторил слово по-русски, – да-ча!

«Взаимопроникновение культур, мать вашу». Женя кивнул, не зная, что ответить приятному сержанту.

– О, Мануэл! – возник рядом Вася. – Слышь, ты это, не пропадай теперь, да? Давай я тебе телефончик напишу. Во. – Он схватил первую попавшуюся бумажку с сержантского стола, написал на ней московский номер и сунул Гонсалу. – И ты мне свой напиши… Женюр, как будет по-английски номер телефона?

– Phone number, – процедил Ильясов.

Сержант посмеялся, написал на карточке свой номер и отдал Васе; зять просиял.

– Ну вот, заезжай теперь, не стесняйся. На дачку съездим, я баньку затоплю. И если чего починить тебе надо в твоем отделении, так починим! А?

Ильясов не выдержал, взял Васю за локоть и подтолкнул к двери.

– Давай, поехали, дипломат.

– До свидания, – вежливо сказала сержанту Люся. Она, кажется, напугалась гораздо больше мужа и теперь вела себя тихо.

– Adeus[15], – ответил Гонсалу, все еще улыбаясь.

На улице было прохладно, очень тихо и влажно – около полуночи прошел легкий дождик, и мостовая блестела, будто натертая воском. Пахло какими-то цветами, теплыми камнями и почему-то свежим хлебом: видимо, дальше на улице располагалась булочная, и там уже начали работу.

– Воздух свободы! – провозгласил Вася, останавливаясь на пороге полицейского отделения и разводя руками. – Какой он… забористый!

– Это портвейн, который ты пил, забористый, – буркнул Женя. – Или чем ты накачался? Коктейлями? Водкой, национальным русским напитком?!

– Женюр, ты это… – сказал зять, внезапно смущаясь, – извини нас. Кто ж знал…

– Ты лез на церковь – и не знал, что нельзя?

– Дак это… так получилось… все он виноват.

– Садись в машину. Люсь, и ты. Нечего тут торчать, я спать хочу.

Они погрузились в «Ниссан» и минуты две ехали молча, мимо темных домов и крохотных двориков, где горели старинные фонари.

– Кто – он? – спросил Женя наконец.

– Да этот, – охотно принялся объяснять Вася, – с которым мы пили. Мы с Люськом пошли в ресторанчик, что вчера еще посмотрели, там музыку хорошую играют, национальную португальскую. Ну и центр, народ ходит, здорово. Сидели, никого не трогали…

– Ну и?

– Так мужик, пили с ним… Подсел, говорит, путешествует, как и мы, одному тут скучно. Ну, разговорились. Я ему то, се рассказал, а он мне не верит. Говорит – слабо на башню залезть? Я в ответ – не слабо. Он – да все ты врешь про секвойю! Я ему – как вру? Василий Чесноков никогда не врет! И полез.

– Как вы с ним объяснились?! Ты же ни слова по-иностранному не знаешь.

– Почему не знаю? – обиделся Вася. – Знаю. Хэлло, чао, бамбино, и это еще… хау ду ю ду. Да много ли там слов надо после бутылки портвейна?

– А куда делся этот мужик?

– Не знаю. Кричал сначала – давай, давай! – а потом исчез куда-то.

– То есть он вышел вместе с вами из ресторана?

– Конечно! Мы же поспорили!

– Я тоже не заметила, куда он пропал, – растерянно сказала Люся. – Потом явилась полиция, они Васеньку сняли…

– И что? – снова раздражаясь, спросил Ильясов. – Почему ты сразу не заплатил штраф, а устроил этот цирк с походом в отделение? В познавательных целях?

– Так я бы заплатил, если б у меня кошелек не украли!

– Ты, Базиль, шел бы в писатели-фантасты, – от души посоветовал ему Женя. – То мужик какой-то, то кошелек у него украли…

– Так правда же – нету! – Зять похлопал себя по карманам. – Как в ресторане расплачивались – был, а тогда мне полицейский этот говорит – мани, мани! – я полез в карман, хотел дать ему мани, а кошелек фьють! Нету кошелька.

Тут Женя понял, что Вася не врет.

– Правда, что ль, свистнули? – спросил Ильясов человеческим тоном.

– Ну. Ты думаешь, я бы не заплатил, если б кошелек у меня был? Не в первый раз я, не дурак, знаю…

Ильясова так умилил этот «не первый раз», что он разом простил Васе все его ночные приключения.

– Несчастливая выдалась у тебя ночка, – посочувствовал он зятю. – И кошелек сперли, и в полицию загребли, и на церковь Святого Креста ты не залез.

– Так разве ж это несчастье? – изумился Вася. – Мы с Люськом отлично время провели, вон теперь с этим Мануэлом дружить будем, и ребятам есть что рассказать! А?

– Только я вас умоляю, ложитесь уже спать, – пробормотал Женя. – Сил моих нету больше за вами ездить.

Дальше они ехали молча, и только у ворот отеля Люся негромко окликнула:

– Жень!

– Да? – Он старательно вписывался в открывшиеся ворота (и зачем они тут такие узкие?) и почти не слушал.

– Я вот что хочу сказать… Мы пока сидели у полицейских, кофе пили, там же плакаты с фотографиями на стенах… И пока Вася разговаривал, я рассматривала. Ну и вот, там есть фотография этого Анатоля, который знакомый твоей Софи. Только имя другое написано, а так – точно он.

Женя резко нажал на тормоза, и «Ниссан» встал посреди темной аллеи. Впереди умиротворяющим светом сиял центральный вход в отель.

– Люсёк! – удивился Вася, разворачиваясь на переднем сиденье так, что обивка затрещала. – А чего ты мне не сказала?

– Ты про мотыля вещал, – усмехнулась сестра. – Куда тебе что-то говорить…

– Так, стоп, – сказал Ильясов. – Стоп оба. Люся, ты не перепутала? Это точно он?

– Да нет, – уверенно произнесла она, – не перепутала. Точно. Он же приметный, я его сразу узнала и потом долго разглядывала. И думала – может, тоже что-то натворил, а штраф не заплатил? Вот его на стенку и повесили…

– На эту стенку вешают ребят посерьезнее, чем глупые туристы, не заплатившие штраф. В чем его обвиняют, ты, конечно, не прочитала? – И тут же сам себе ответил: – Разумеется, не прочитала, там ведь наверняка по-португальски…

– Так едем обратно? – предложил Вася как-то излишне радостно – видать, не все досказал молодому полицейскому про мотыля. – Сдадим его с поличным.

– Кого ты собрался сдавать? Ты знаешь, где он остановился?

– Нет.

– И я не знаю. Может, Софи он сказал… Никуда он до завтра не денется, наверняка заявится. Рано утром я постучусь к Софи и все ей расскажу, и тогда решим, как будем действовать.

Женя велел родственничкам выметаться и поехал на парковку. Там Ильясов еще некоторое время просидел в автомобиле, слушая, как ровно работает мотор, и наконец, заглушив его, вылез. Ночь только перевалила за середину, звезд на небе оказалось много – и таких крупных, что даже свет фонарей на парковке не мог спорить с их сиянием. Ильясов решил пойти к своему номеру дальним путем, через сад. Тут все подсвечивалось прожекторами, искусно скрытыми в траве и кустах, и окрестности превратились в фантастический лес, облюбованный феями. Здесь вилось множество светлячков, и Женя постоял, наблюдая их танцы, завораживающие, как пляска пламени.

Может, она действительно бродила именно здесь, эта несчастная Инес де Кастро? Бродила, ждала, когда к ней снова тайно приедет ее дон Педру, и жила только в эти краткие мгновения встречи – а потом словно засыпала. Только такой могла быть их любовь, странная и страшная.

Женя обошел корпус, мельком глянув на секвойю (она ночевала мирно, не опасаясь Васиного нашествия), и, обогнув подстриженную изгородь, увидел, что в номере у Софи горит свет. Ильясов улыбнулся. Наверное, она выспалась за остаток дня, вечер и часть ночи, проснулась и теперь читает, не зная, чем себя занять. Значит, можно постучаться к ней и рассказать о ночных приключениях. И заодно об Анатоле узнать, чего тянуть-то… Не то чтобы Женька не верил сестре, наоборот, верил. Но Софи точно не в курсе, что ее знакомый – судя по всему, матерый уголовник.

Хорошо бы выяснить, насколько матерый.

Шурша кроссовками по росистой траве, Женя пересек лужайку, поднялся по ступенькам на балкон и осторожно постучал в стекло.

– Софи, это я.

Нет ответа. Зато балконная дверь, скрипнув, приоткрылась – в лучших традициях фильмов ужасов.

Решив, что ничего не будет плохого, если он зайдет, Ильясов шагнул в комнату и остановился.

Лэптоп Софи стоял, помаргивая уставшим экраном, на столике; тут же валялся телефон. На диване перевернутой лодкой лежал абрикосовый чемодан, и вываленные из него вещи громоздились неаккуратными кучками. Дверь в ванную стояла открытой, там горел свет, и Женя заглянул внутрь с опаской, но никого не увидел.

– Софи, – позвал он зачем-то снова, хотя было ясно, что девушки здесь нет.

Ильясов постоял посреди номера, осмотрелся. Скомканная постель. Валяющиеся босоножки, в которых сегодня днем Софи ездила в Порту. И лампа, настольная лампа на ночном столике… она не горит, но стоит, покосившись, между столиком и шкафом, так, как будто ее опрокинули. Дверца шкафа была распахнута, и внутри сиротливо стоял выпотрошенный сейф с открытой дверцей.

Женя еще секунд пятнадцать на все это любовался, а затем вышел из номера, громко протопал по коридору и постучался к любимым родственникам.

Открыл Вася – уже полусонный, в дивных клетчатых трусах, которые можно ставить вместо паруса на небольшую лодку – такова была их необъятность.

– Что такое, Женюр?

– Софи пропала. – Ильясов мимо Васи прошел в номер и велел: – Дверь закрой.

– Как – пропала? – гаркнул зять, захлопывая дверь. Сидевшая на кровати Люся, одетая в ночную рубашку, вздрогнула. – Куда пропала? Да, может, она по саду гуляет? Погода-то какая дивная! Мы с Люськом…

Женя не стал дослушивать, что там «они с Люськом».

– Софи никогда бы не оставила комнату в таком беспорядке, – отчеканил он, – она патологически аккуратна. Там чемодан вверх дном, вещи валяются. Софи никогда – даже ночью в сад – не выходит без телефона, если она одна. Мы договорились с ней об этом, и она исполняет обещание. Она только говорит, что рассеянная, а на самом деле – одна из самых организованных людей, которых я знаю. Софи не могла уйти из номера ночью, без телефона и оставив после себя кавардак.

К счастью, Вася не стал спорить. Вместо этого он принялся натягивать джинсы.

– Так что, искать пойдем?

– Знать бы еще, где.

– Она ведь не сама пропала, – вдруг сказала Люся, пристально глядя на Женю, – да? Ты думаешь, этот человек, Анатоль…

– Именно. Я не знаю, как ему это удалось, но мне кажется, он ее увел. Других версий у меня просто нет. – Ильясов взъерошил волосы. – И я не представляю, где его искать и чего он от нее хочет.

– Может, она богатая? – предположил Вася. – И он хочет выкуп?

Женя пожал плечами.

– Она учительница. Не бедствует, но это… не тот масштаб.

– Ты уверен, что это не романтический побег? – осторожно спросила Люся.

– Уверен. Софи честная. Если бы она собиралась дать мне от ворот поворот, она бы сказала об этом прямо. Да и какой там побег, если она не взяла ни телефон, ни лэптоп, ни прочие вещи.

– Так, может, позвонить Мануэлу-то? – спросил Вася, шаря в кармане джинсов.

– Подожди, – сказал ему Женька. – Подожди…

Ему надо было подумать.

Что он знает об Анатоле Делорме? Фактически ничего, как выяснилось. Знает, что этот человек работал моделью, знает, что Софи ранее была с ним знакома, встречалась – Ильясов напряг память, – на дне рождения отца. Анатоль – художник, который любит писать закаты в Эшториле и рассуждать об авангардистах. Эшторил…

Женя отвернулся к стене, закрыл глаза и воссоздал тот вечер в цветах, фигурах и нужной резкости: фотографическая память не подводила никогда. Вот Анатоль кладет палитру и кисть на ящик с красками и потирает ладони… Потирает, не вытирает тряпочкой с растворителем, как делали все знакомые Ильясову художники. Делорму нет нужды вытирать руки – они и так чистые.

– Он не художник, – пробормотал Женька.

– Что? – тихо переспросила Люся.

– Подожди.

У художника другие руки – и как он сразу не заметил? Если рисуешь без перчаток, краска въедается в кожу, забивается под ногти, растворители берут ее не сразу. Анатоль не художник, но кто он? Авантюрист? Вор? Почему он украл Софи, а не ценности из ее номера, не ее кредитные карты?..

Хотя нет, ценности он взял, сейф открыт. Там нет ни кредиток, ни паспорта, ничего вообще. Ладно, желаешь ограбить – грабь, а девушку зачем похищать? Она все равно знает его в лицо…

Она знает его в лицо.

Может, Анатоль не настолько крутой преступник, как подумалось Ильясову. Может, он профессиональный грабитель, но с Софи потерпел неудачу. Она пообещала его раскрыть, и он захватил ее с собой, так как не решился убить. Привяжет ее в каком-нибудь подвале, и дело с концом. Пока найдут, успеет далеко смыться.

Что-то не складывалось, однако Ильясову не хотелось больше терять время. Надо искать Анатоля. Как?

Он говорил, что остановился в Коимбре. Может, врал, а может, и нет. Искать его сейчас – как иголку в стоге сена, особенно если Делорм снял номер под чужим именем. Как его можно вычислить? Ходить по гостиницам и показывать сонным портье фотографию Анатоля? Женя порадовался, что снял его тогда, на пирсе с Софи, и фотку эту не удалил.

– Он не говорил, где остановился, – произнес Ильясов вслух. – Но…

Что-то такое мелькнуло в памяти, какой-то ключ… Ключ. Сегодня Анатоль, героически спасая Софи, швырнул сумку, и оттуда высыпались вещи. Среди них – ключ с брелоком в виде грифона, с цифрами, которые Женя не запомнил.

Это призрачный шанс, но он есть.

– Одевайтесь, – бросил родственникам Ильясов и вылетел из номера.

Он быстро прошел по тихим коридорам к холлу, где за стойкой тосковал молодой человек, раскладывавший пасьянс на портативном компьютере. Приходу Женьки дежурный обрадовался – хоть какое-то развлечение!

– Извините. – Ильясов светски улыбался – так что скулы сводило. – Мне срочно нужно связаться с моим приятелем, но я запамятовал, в каком отеле он остановился. А утром он уедет… Я видел ключ от его комнаты в отеле, там такой забавный брелок, в виде фантастического зверя – то ли грифона, то ли какого-то еще. Он держит в лапах табличку с номером комнаты…

И тут до небес, по всей видимости, долетели его молитвы.

– Конечно, – вежливо улыбаясь, ответил портье, – этот отель все знают. Он так и называется – «Грифон»[16] – и находится здесь, в Коимбре. Вы хотите позвонить туда или поехать?

– Дайте мне адрес, пожалуйста, и объясните, как добраться. Мой друг позабыл отдать мне кое-что.

Через несколько минут Ильясов возвратился в номер родственников, сжимая в руке бумажку с адресом и схемой проезда. Вася и Люся ждали его, уже одетые.

– С большой вероятностью Анатоль в этом отеле. – Женя помахал бумажкой. – Это в десяти минутах езды, рядом с центром.

– Так я звоню Мануэлу?

– И что ты ему скажешь? Что наша подруга куда-то делась, причем ранее она водила знакомство с подозрительным типом? Что мы думаем, он сидит в отеле «Грифон»?

– Так и скажу.

– Прежде чем гонять португальскую полицию, которая на тебя сегодня уже сердилась, давай выясним, в отеле Анатоль или нет.

– Ну, а если там, тогда что?

В этот момент Ильясов понял: он должен спасти Софи.

Не потому, что он рыцарь и герой. Не потому, что между ним и Софи – романтическое нечто.

Она его женщина, и он ее спасет. Это просто, понятно и не обсуждается.

– Так, – сказал Женька, глядя на Васю взглядом потомственного сталевара, победителя олимпиад и соцсоревнований, – сейчас мы все пойдем на дело, и вам придется беспрекословно слушаться меня. Это ясно?

14

И города освободил изрядно

От ловкачей, воров и прохиндеев,

Он их казнил, не милуя нимало,

В чем превзошел Алкида и Тезея.

Луис Вас де Камоэнс

Отель «Грифон» стоял на довольно широкой улице, к концу так круто забиравшей вверх на холм, что в проемах между домами виднелось невинное ночное небо. Оно уже немного посветлело, обещая скорое наступление утра, и Женя подумал, что надо уложиться в кратчайшие сроки.

Если, конечно, тут есть что ловить… А ну как выяснится, что рыбка давно уплыла?

«На мотыля», – вспомнился Васин совет, и Ильясов, чтобы не засмеяться (как-то неуместно ржать в такой ситуации), уставился на гостиницу.

Выглядел отель незабываемо: весь фасад украшен каменной резьбой, причем доминировали, разумеется, грифоны. Неподвижные зверюги присутствовали здесь в различных ракурсах: держали в лапах каменные шары, пальмовые ветви и знамена, высовывали длинные языки и распахивали крылья. Ближайший языкастый грифон презрительно смотрел на Женьку, всем своим видом намекая, что незваные гости должны убираться. И поскорее.

– Ладно, – сказал Ильясов, – я пошел. – И распахнул дверцу машины.

– Женечка, поосторожнее там! – прошелестела Люся.

Женечка вовсе не собирался осторожничать. Вскинув на плечо сумку с фотоаппаратом, он направился к сияющим дверям отеля, толкнул их и вошел внутрь.

Здесь дежурила португальская девушка – смуглая, кареглазая и чудо какая хорошенькая.

– Добрый вечер, – приветствовала она Женьку сразу на английском, безошибочно опознав в нем иностранца, – что вам угодно?

– Добрый вечер. – Ильясов нацепил свою самую обаятельную улыбку. – Я ищу своего друга, его зовут Анатоль Делорм. Он случайно не у вас остановился?

– Сейчас посмотрю, – девушка защелкала «мышью», просматривая списки на экране компьютера. – К сожалению, нет, сэр. Человека с таким именем среди наших постояльцев не имеется.

– Он путешествует со своим другом, но я запамятовал имя, – Ильясов достал из сумки фотоаппарат и включил просмотр фотографий. – Возможно, он здесь? – И показал девушке фото Анатоля.

Дежурная просияла, радуясь, что может помочь приятному джентльмену.

– Конечно! Его зовут Поль Бертин, он остановился в триста двенадцатом номере.

– Триста двенадцатый? Да-да, что-то похожее мой друг говорил… С видом на улицу, не так ли?

– Нет, – засмеялась девушка, – с видом на сад. Там тихо. У нас свой сад! Представляете, как хорошо, ведь центр!

– Очень хорошо, – одобрил Женька.

– Однако сейчас господин Бертин наверняка спит. Он поздно вернулся. Возможно, вы зайдете утром? Или желаете снять номер у нас?

– Благодарю, – покачал головой Женя, – я утром зайду.

– Я буду ждать, – промурлыкала девушка.

Подарив ей многообещающий (и, увы, дающий ложные надежды) взгляд, Ильясов вышел на улицу и вернулся в машину.

– Ну что? – нетерпеливо спросил Вася. – Он там?

– Ага. Зарегистрировался под именем Поль Бертин, и он не выписывался. – Ильясов хищно щурился, словно готовый к нападению тигр. – Где твой полицейский контакт, Вась? Давай сюда.

Зять сунул ему бумажку, и Женя набрал цифры, посекундно с нею сверяясь.

– Старший сержант Гонсалу? Извините за беспокойство. Это Юджин Ильясов, родственник господ Чесноковых. – Он послушал и посмеялся немного. – Нет, ничего не забыли, что вы. Я по другому поводу звоню. Моя сестра узнала одного из преступников на фотографиях у вас… Что? Он назвался знакомым моей девушки, француженки Софи Ламарре, и некоторое время путешествовал с нами. Долго объяснять, но мы уверены, что Анатоль захватил ее и держит в заложницах. – Он еще послушал, на сей раз серьезно. – Да. Они в отеле «Грифон», портье опознала его на фотографии и уверяет, что он не выписывался. Номер триста двенадцать. Да, буду очень благодарен.

Он выключил телефон и сунул в карман.

– Приедут? – с надеждой спросила Люся.

– Минут через десять-пятнадцать. Вася, пошли.

– Что ты собираешься делать? – спросила Люся.

– Ну не полицию же ждать, – ухмыльнулся Женя. – Загляну на огонек. И окна их, как мы выяснили, удобно расположены…

– Угу. – Зять сунул в карман темный сверток. – Только зря ты, Женюр, сам лезть собираешься, я ведь лучше лазаю.

– Ты, Вась, на другом фронте важнее. Ты ведь слесарь от бога. Люся, отвлеки пока девушку за стойкой, а когда приедет полиция… ну, сама разберешься.

– Жень, а может, подождать их?

– Пятнадцать минут – это очень долго. Я не собираюсь дарить этому ублюдку пятнадцать минут. Третий этаж, Вася, коридор, видимо, дальний, так как окна выходят во двор.

– Я понял.

Супруги Чесноковы направились к дверям отеля (Люся – чтобы заморочить голову портье, а Вася – чтобы незаметно прокрасться у нее за спиной), а Женька, оглядевшись и не увидав ничего подозрительного, перемахнул через забор у отельной стены и крадучись двинулся в нужном направлении.

Сюда, по всей видимости, выходили двери кухонь и стояли мусорные баки, от которых исходил соответствующий аромат: мусоровоз еще не приехал, чтобы все это забрать. Но надо торопиться. До утра совсем недалеко, скоро рассветет, а такие мерзавцы, как Анатоль, предпочитают обделывать свои делишки под покровом ночи. Вероятно, что он вскоре попытается смыться.

Узкий проход вывел Женьку к внутренней парковке отеля: сюда заезжали по специальным карточкам, через другие ворота. Площадку освещали тусклые фонари в форме шаров, и в их тусклом свете Ильясов с удовлетворением увидал черный «Ягуар». Вряд ли Анатоль бросил свою драгоценную машину, а значит, он еще здесь. Женя остановился в тени, прикидывая расположение камер, и обнаружил две, обе нацеленные на парковку. Если какая-то и снимает отель, отсюда ее не видно или ее попросту нет: за парковкой простирался сад, темный и тихий в этот час, но одуряюще пахнувший.

Женя двинулся вдоль стены, по газону, и, остановившись, посмотрел вверх. Стена была разукрашена каменными тварями не меньше, чем фасад, и вдоль третьего этажа тянулся довольно широкий карниз, оными тварюгами подпираемый. Почти все окна были темными, и лишь одно, посередине, светилось. Триста двенадцатый – или нет?

Ильясов прикинул, что лезть лучше сбоку, и поставил ногу на водосточную трубу.

Труба отозвалась еле слышным гулом, однако выдержала вес. Рывок, еще рывок, и вот уже рядом скалится каменная морда, так хорошо сделанная, что все зубы можно пересчитать. Женя непочтительно схватился за клыкастую пасть и подтянулся повыше. Утро было совсем близко, и камень оказался мокрым от влаги. Этого Ильясов не предусмотрел.

«Если упаду, то вряд ли расшибусь сильно, но шуму наделаю».

Подождав для верности, он перенес вес на левую ногу и продвинулся еще на полметра. Здесь имелся чешуйчатый хвост, однако подошва соскользнула с него, и ловкий лазутчик едва не сверзился вниз, тут же мысленно обругав себя последними словами. Следующая опора нашлась легко, затем удачно подвернулся каменный цветок, на который можно встать и дотянуться до карниза.

Только как на него взобраться?

Карниз шел над головой – шириной сантиметров тридцать, основательный, в мелких узорчиках, и не лень же было! Чуть отклонившись, Женя изучил обстановку, а затем, подумав: «Была не была!» – одним движением за карниз уцепился.

Пальцы соскользнули.

К счастью, левая рука держалась надежно, а потому он все-таки не свалился. Вернулся на завоеванную позицию, шепотом выругавшись, и попробовал еще раз.

Удалось.

Он подтянулся, положил на карниз локоть, перекинул левую руку на очередной цветок (благослови, господь, архитектора!), подтянулся снова и встал коленом на узкую каменную полоску. А где колено – там и все остальное.

Женя стоял, прижимаясь к стене и держась за каменные цветы, усики и пимпочки. Он чувствовал щекой холодную шероховатую поверхность мрамора и думал, что сегодня чертовски удачный день. Если быть точным, удачная ночь.

Ильясов глубоко вдохнул, выдохнул и сделал первый шаг к окну.

Идти оказалось гораздо легче, чем лезть. Женя надеялся, что постояльцы номеров, мимо окон которых предстояло пройти, спят и не увидят, что по карнизу кто-то шастает. Если в отеле поднимается тревога, это может спугнуть Анатоля.

Впрочем, не уйдет. Некуда уже.

Окно в освещенный номер было распахнуто, и, не доходя до него, Женя услышал негромкие голоса. Говорили по-французски двое мужчин, и это внезапно сильно озадачило Ильясова. Он рассчитывал встретить лицом к лицу Анатоля. Второй-то кто?

– …Надо уходить!

– Мы не можем так ее оставить! – возразил Анатоль. Его голос звучал встревоженно. – Ты ведь понимаешь, что она пустит по нашему следу полицию?

– Мы обсуждаем это второй час. Мы могли бы уже пересечь границу! – Его собеседник говорил высоко, почти визжал, и по всему видно, что он сильно волнуется.

– Я хочу добиться от нее… Софи! Еще не поздно все исправить! Почему ты не хочешь согласиться?

Девушка не ответила и, осторожно заглянув в комнату, Женька понял, почему.

Номер был небольшой, а потому Софи, со связанными руками, ногами и заклеенным ртом, лежала на кровати. Рядом с нею стояли двое – Анатоль и незнакомый Жене человек, невысокий мужчина средних лет с жиденькими черными волосами.

Интересно, сколько прошло времени? Вряд ли больше пяти минут. Полиция пока не явилась. Меж тем, если эта парочка авантюристов, которые так нервничают, решит, что терять им больше нечего…

– Я на такое не подписывался! – плаксивым тоном уведомил Анатоля незнакомец. – Если хочешь руки марать, делай сам, а я не подписывался! – И он добавил пару незнакомых Женьке слов – видимо, сленг или неведомые ругательства.

– Тихо! – прикрикнул на него Анатоль и пристально взглянул на Софи. – Может, возьмем ее с собой?

– Куда? К крыше привяжем?!

– В багажник. Она маленькая, а он вместительный.

Софи дернулась и замычала что-то, легко идентифицируемое как проклятия.

– Ты сдвинулся? – ахнул мужичонка. – А если остановят?

– Пусть сначала догонят.

– Это невозможно, Анатоль. Она не согласится. И даже если согласится, мы не получим денег. Она хитрая сучка. – Он размахнулся и ударил Софи по щеке так, что ее голова дернулась. – Да? Хитрая!

Ну все, хватит, решил Ильясов.

Одним движением перебросив себя к окну, он толкнул створки и с грохотом спрыгнул на пол номера. Услыхав этот грохот, Вася все понял правильно без специальных указаний. Дверь распахнулась и впечаталась в стену; Женька прыгнул на Анатоля, у которого от ужаса гадко искривился рот, и оба покатились по полу, сшибив тонконогий столик. Со столика рухнула поддельная китайская ваза, угодив Анатолю точно по темечку. Ильясова осыпало осколками, и он от души врезал по ненавистной рекламной морде поддельного художника. Делорм всхлипнул и обмяк, Женька вломил еще раз и, тяжело дыша, остановился: он не ожидал, что противник окажется настолько хлипким.

Тьфу ты, мерзавец. Даже не побьешь его как следует…

Ильясов с отвращением оттолкнул от себя Анатоля, поднялся, убедился, что Вася скрутил своего противника в бараний рог, и шагнул к кровати, доставая нож из чехла на поясе. Этот ножик Ильясов всегда возил с собой в багаже, полагая, что пригодится. И пригождалось – открутить какой-нибудь винтик, багет нарезать, а теперь вот…

– Тихо, Софи, – сказал он ей. – Все. Тихо.

Он разрезал клейкую ленту сначала у нее на щиколотках, потом на руках и осторожно отлепил кусок ото рта; Софи тяжело задышала, а потом смачно, красиво выругалась.

– Эк кроет, – одобрительно сказал Вася, – наш человек.

– Спасибо, – сказала она. – Мой бог, Эжен, ты так вломился… Поцелуй меня, пожалуйста.

– Что? – он подумал, что ослышался.

– Поцелуй меня, – попросила Софи, – а потом отдери ленту. Я лежала тут, слушала этих… козлов и мечтала о том, как ты придешь и меня поцелуешь.

Ильясов второго приглашения ждать не стал – сграбастал ее, куда там нежным объятиям, – и поцеловал так, что сам чуть не задохнулся.

Лучше, чем тогда в Эшториле.

Лучше, чем вообще когда-либо.

– Вот так, – сказала Софи, – а теперь ленту, пожалуйста. – И протянула к нему руки.

– Слышь, Женюр, – Вася встряхнул своего пленника, – а это же тот самый мужик, что сегодня со мной пил и кошелек у меня, видать, спер.

– Тот самый? – Ильясов обернулся и посмотрел на мужичонку. – Который тебя на церковь загнал?

– Ага.

Ладно, с этим можно разобраться позже.

– Они тебя силой заставили пойти? – Женя потянул за край ленты, и Софи поморщилась, но мужественно стерпела. – Пистолет, что ли, приставили?

– Да нет. Я спала, спала и затем проснулась среди ночи и больше не захотела спать. Села за компьютер, и тут Анатоль постучал в балконную дверь. Я ему открыла, конечно, а он прижал мне к лицу какую-то тряпку. Я обессилела, но была в сознании. Им так нужно было, – презрительно бросила она. – Затем пришел этот, второй, они меня кое-как одели и вытащили через сад. Привезли сюда, и здесь мы долго разговаривали.

– О чем?

– О, Эжен, это было романтическое похищение!

– Романтическое? – Он остановился, не понимая, шутит она или говорит всерьез. – Ты хочешь сказать, что он похитил тебя из романтических чувств?

– Именно, – засмеялась Софи. – Он умолял меня выйти за него замуж! И даже на коленях. Можешь ты в это поверить?

И тут на улице наконец-то завыли сирены.

15

Невест ему придворные искали,

Принцессы все хотели с ним союза,

Но он отверг с презреньем и досадой

Все их намеки о сердечных узах.

Луис Вас де Камоэнс

Они сидели в уже знакомой комнате – той самой, с фотографиями преступников на стенах – и пили невероятно вкусный кофе.

– Все-таки он лучше итальянского, – говорила Софи, приткнувшаяся Женьке под бок.

– И лучше венского?

– Лучше!

Говорить можно было только о бессмысленном: полиция опросила уже всех по отдельности, мягко пожурила за самоуправство, но, к удивлению Жени, за решетку никого не упрятала. Видимо, подобные вещи были столь удивительны для полицейских Коимбры, привыкших исключительно к невинным шуткам студиозусов, что как поступить с героями, они не знали и на всякий случай решили отпустить. А потому опрошенные герои сидели, пили кофе из больших кружек с буквами GOE[17] (подарок коллег, как объяснил Гонсалу) и ждали, когда явится сержант и все им объяснит.

Софи допрашивали отдельно от них, а потому ее истории Женька до сих пор не знал; она же юлила, отшучивалась и обещала все рассказать, когда придет Гонсалу. Вася и Люся сидели гордые и обсуждали, как они будут делиться этой историей с приятелями по даче, на которую упорно зазывали всех, кто попадался на пути. Молодой полицейский Луиш выслушал до конца ранее прерванный рассказ о мотыле и улыбался так отчаянно, словно хотел сбежать на край света, но приходилось сидеть и присматривать за свидетелями. Свидетели немного скучали и рассматривали стены. Фотографию Анатоля вместе с описанием уже сняли, а остальных преступников опознать не удалось.

– А то бы одним махом со всей преступностью в Португалии покончили! – мечтательно заметил Вася.

Наконец открылась дверь, и вошел сержант Гонсалу. За ним – крупный пожилой человек, явно выше по званию. В португальских нашивках Женя не разбирался, но предположение оказалось верным, сержант представил своего спутника как капитана Видигейра.

– Boa noite![18] – сказал капитан, улыбаясь, а затем, покосившись на окно, за которым недавно рассвело, со вздохом исправился: – Bom dia…[19]

– Капитан Видигейра понимает английский язык, хотя почти не говорит, и мы будем говорить по-английски, – объяснил Гонсалу, усаживаясь рядом с капитаном во главе стола и кладя перед собой объемистую папку с документами. – Мы вызвали переводчика с русского и французского, и сегодня днем с вами вновь побеседуют. Вы расскажете еще раз, как все произошло.

– Придется задержаться в Коимбре? – уточнил Женя.

– Да, пожалуйста. До вечера этого дня, если вас не затруднит. Возможно, вам разрешат уехать раньше.

Ильясов кивнул. Он ожидал чего-то в этом роде, к тому же вряд ли кто-то из четверых путешественников способен вести машину после ночных приключений.

– Я спросил у капитана разрешения посвятить вас в дело, – сказал Гонсалу, – и капитан разрешение дал. – Видигейра солидно кивнул и сложил руки на животе. – Он считает, что вы нам очень помогли, хотя я и настаивал, что вы авантюристы.

– Одно другому не мешает, – захихикала Софи.

– О чем он говорит, Женюр, а?

– Я буду переводить, – успокоил зятя Ильясов. – Вы не против, господа? Я должен перевести все моим родственникам, они плохо знают английский.

Полицейские покивали, и Гонсалу начал, специально делая паузы, чтобы Женя успевал пересказывать:

– Человек, которого вы знаете как Анатоля Делорма, объявлен в международный розыск. Из Лиссабона по факсу прислали материалы на него по первому требованию. – Он открыл папку. – Этот человек действует в Португалии не впервые. Также он замечен, разумеется, во Франции, в Италии и на курортах Испании. У него несколько поддельных паспортов на разные имена – Поль Бертен, Рауль Болез, Дориан Кларико, Теодор Эскюд, Фабьен Леотар…

– Она же Анна де Бейль, она же леди Кларик, – присовокупил Женя для родственников; те ожидаемо захохотали. Переждав этот приступ веселья, Гонсалу продолжил:

– Всеми этими паспортами он пользовался довольно часто, так как действовал активно…

– Прошу прощения, сэр, – прервал его Ильясов. – Вы не сказали, за что его ловят. Он похититель? Маньяк? Просто вор?

– Нет, – сказал сержант, лучезарно улыбаясь, – он брачный аферист.

– Кто?! – У Ильясова отвисла челюсть.

– Я ведь говорила, что похищение было романтическим, – вмешалась Софи.

– Подожди, – сказал ей Женька, – но ты ведь его знала!

– Да, – ответил вместо нее сержант, – и именно благодаря сеньоре Ламарре нам удалось установить настоящую личность этого человека. Его действительно зовут Анатоль Делорм, но обычно он предпочитает использовать, гмм… псевдонимы.

– Но почему тогда нам он представился настоящим именем?

– Потому что его так представили там, где он познакомился с сеньорой Ламарре.

– Ничего не понимаю, – искренне сознался Ильясов, быстро пересказав все родственникам. – Так что же делал этот Делорм или как его там?

– О, биография сеньора Делорма весьма насыщенна. – Гонсалу перевернул несколько страничек в своей волшебной папке. – На заре своей деятельности он работал в модельном бизнесе и вступал в связи с женщинами, а они платили ему немалые суммы за эскорт и… различное обслуживание.

– Вот… – непечатно резюмировал Вася.

– Затем карьера стала завершаться. Популярной моделью сеньор Делорм никогда не был, годы уходили, и он решил, что пора изобрести другой способ добычи денег. Семь лет назад он познакомился с некоей Элен Мейстрел, дочерью управляющего «Женевьев-банка». Она влюбилась в него, и он предложил тайно пожениться, чтобы затем поставить родителей перед фактом и заполучить доступ к деньгам наследницы. К сожалению, ее отец, узнав о свершившемся браке, не вышвырнул Делорма за порог, а предложил ему крупную сумму, если тот разведется с его дочерью.

– И развелся? – с интересом спросил Женя.

– Конечно. Тогда Делорм понял, что нашел свою золотую жилу. Девушки всегда легко в него влюблялись, и, продумав схему, он… как это сказать… начал охотиться. Только он предпочитал не иметь дела с родителями, исключительно с самими жертвами. С первым отцом ему просто повезло, однако следующий раз мог обернуться вовсе не так удачно. Родители непредсказуемы, а жертвы контролируемы.

Видигейра что-то негромко сказал по-португальски.

– Капитан говорит, Делорм поступил умно. Поэтому его так долго не могли поймать. Почти никто из жертв не обращался с заявлением, и французской полиции, которая получит Делорма в скором времени, предстоит выяснить, сколько их было. Мне кажется, он не всех назвал. – Сержант провел пальцем по списку. – Но каялся довольно долго.

– И все же как он действовал?

– Влюблял в себя богатеньких синьорин и добивался заключения тайного брака. Делорм уверял своих жертв, что тайная свадьба – это именно то, что необходимо. Обычно он говорит что-то вроде: «Дорогая, во-первых, это очень романтично, я не хочу, чтобы присутствовал еще кто-то, кроме нас двоих и мэра или священника; к тому же твои родители могут не одобрить нашего брака, а я так люблю тебя, что хочу быть вместе с тобой вопреки всему!» – Гонсалу закончил читать и постучал карандашом по бумагам. – Священник, кстати, часто бывал не настоящий, и потому по факту брак не заключался, что позволит нам уличить сеньора Делорма в подделке официальных документов… Впрочем, жертвы обычно не обращали внимания на такие мелочи. Делорм уверял, что от девушки ему ничего не нужно, только любовь. Выбирал женщин, которые имели с родителями или другими богатыми родственниками напряженные отношения, но тем не менее располагали приличными денежными суммами.

– Но при чем тут…

– Дайте мне договорить, сеньор. Когда девушка поддавалась очарованию и заключала брак, все резко менялось. Делорм начинал угрожать тем, что расскажет об этом союзе родителям, и приукрашивал свою биографию: приписывал себе грехи, которых не совершал, дабы девушка прочувствовала, как негативно скажется на ее репутации брак с ним. Анатоль уверял, что, если красавица не даст ему некоторую сумму денег и не разведется с ним, он сообщит об их скоропалительном браке прессе, родственникам, и все увидят, какая она глупая.

– И они этому верили? – удивился Женя.

– Он подбирал подходящих жертв. Работал в основном на курортах. Девушки, на которых он женился, обычно не… очень сообразительны и боялись неодобрения родителей. Когда этот мачо из любящего жениха вдруг превращался в холодного, жестокого человека, требовал денег, ставил условия… я скажу так: девушки не выдерживали.

– И никто не заявил на него в полицию?

– До поры до времени никто, однако во Франции поползли слухи, и Делорм перебрался на курорты Испании. – Сержант вновь зашелестел страницами. – Там его дела шли довольно хорошо, однако мир тесен, и пришлось уехать оттуда. Потом он был в Италии, а затем решил поработать в Португалии. Однако к тому времени полиция уже завела на него дело. Парочке наследниц все-таки пришло в голову рассказать родителям, те задействовали связи, полиция стала разыскивать Делорма, чтобы задать ему несколько вопросов. Он почувствовал опасность и решил, что провернет последнее дело в Португалии, а затем уедет в Америку. Ему требовались деньги.

– А предыдущие он куда дел? – поинтересовался Вася.

– Красивая жизнь требует больших денег. Они приходили и уходили, и на счетах оставалось не так много. Выбранная Делормом девушка, Мария Леонор Гимарайиш да Силва, – единственная дочь газетного магната. С Анатолем они познакомились, когда она, рассорившись с отцом, топила печали в коктейлях, прогуливаясь по барам Лиссабона. Делорм счел ее подходящей добычей, проделал все привычные действия, и они дали предсказуемый результат. Он женился на Марии да Силва (кстати, этот брак, для разнообразия, настоящий, заключен по всем правилам, хотя и на вымышленное имя) и потребовал огромную сумму за развод. Но девушка оказалась не промах, с ней Делорм просчитался. Она мгновенно позвонила отцу, а тот – начальнику полиции Лиссабона. Делорм ударился в бега. Его фотографии были разосланы по стране. Он искал возможности улететь из Лиссабона и несколько дней назад приехал в аэропорт, чтобы попытаться покинуть страну. Однако там он увидел сеньору Ламарре и решил попытать счастья снова. Вместе с помощником…

– Это со вторым арестованным? – уточнил Ильясов. – Но ведь до этого все время Анатоль был один!

– Вы ошибаетесь, – безмятежно ответил Гонсалу, – он и его помощник, настоящее имя которого – Жорж Дюваль, работали сообща уже несколько лет. Дюваль, который, кстати, говорит по-португальски, помогал Делорму в сборе информации, а также в других противоправных деяниях. Он же зачастую играл роль поддельного священника или регистратора браков. Но в основном Дюваль – специалист по мелким неприятностям. Он сознался, что проколол колесо вашей машины у мыса Рока, чтобы Анатоль имел возможность обыскать номер сеньоры Ламарре в Эшториле…

– Зачем ему это понадобилось?

– Он собирал сведения, – терпеливо повторил сержант. – Смотрел, какие книги вы читаете, чем интересуетесь, проглядывал ежедневник. Это помогало ему создать видимость общих интересов в… процессе соблазнения. В тот же вечер, по признанию Дюваля, пока Делорм ужинал с вами и сеньорой, он снова пробрался в номер и сфотографировал все, что не успел просмотреть сообщник.

Значит, Софи не показалось тогда, и в ее номере действительно кто-то был. Не кто-то – сначала Анатоль, а за ним – его неаккуратный помощник. Женька пробормотал пару непечатных слов.

– Дюваль следил за сеньорой Ламарре и всеми вами. Он же толкнул сеньору в Порту – так, что она упала в воду, а Делорм получил возможность ее спасти.

– То есть это был не случайный воришка?!

– Нет.

– И после такого девушки вешались на этого Анатоля? – фыркнула Люся. Ей никто не ответил.

– Время шло, а сеньора Ламарре не отвечала на ухаживания. Делорм понимал, что у него почти не осталось шансов, и решился на похищение. Глупый поступок, конечно. Делорм показывает, что рассердился так, что себя не помнил. Обычно он так не рисковал, однако в тот момент решил, что похищение сеньоры Ламарре станет наилучшим выходом. Он представит это как романтическое похищение, если она не согласится – просто потребует у нее самой денег за освобождение, если не согласится снова – заставит силой. По правде говоря, план был плохой, Делорм сознается в этом сам. Но он в тот момент не думал о логике. Ему очень требовались деньги. Вместе с сообщником он увез сеньору из вашего отеля и через черный ход провел в свой номер, который снял под чужим именем. Там он пытался убедить сеньору заплатить ему денег, и тогда он отпустит ее.

– Что-то не сходится, – сказал Женька. – Вы утверждаете, будто Анатоль обманывал богатых наследниц, но ведь Софи…

– Сеньора Ламарре? – вежливо обратился к ней сержант.

– Извини, – сказала она по-французски, глядя Ильясову в глаза, – я почти не упоминала о своих родителях, но на самом деле я из состоятельной семьи. Просто у нас все… живут как хотят. Мой отец, которому недавно исполнилось пятьдесят пять, – промышленник. У него несколько металлургических заводов, и он… довольно известен во французских деловых кругах. Я сама редко там вращаюсь, у меня своя жизнь. А с Анатолем я познакомилась именно на дне рождения отца. Это мероприятие я никак не могла пропустить. Пятьдесят пять – прекрасная дата, и ее праздновали с размахом. Даже сняли отель «Негреско»…

– В Ницце, – договорил Женя, внезапно все осознав. – Это лучший отель Ниццы, на Английской набережной.

Софи кивнула.

– Я не говорила тебе… не из-за скрытности. А потому, что хотела, чтобы ты… думал обо мне, а не о моих родителях.

– Глупая, – сказал Ильясов. И она улыбнулась.

– Самое забавное, – произнесла Софи задумчиво, – что, если бы Анатоль пришел ко мне и попросил одолжить ему денег, я без колебаний выдала бы ему некоторую сумму. Ведь я его знала, и он… так старался быть милым. Но он не просил.

– А сколько он у тебя требовал после похищения?

– Сто тысяч евро. Полагал, что именно столько я могу ему сразу заплатить.

– Не очень большая сумма для такого мошенника?

– Не очень. Но он, видимо, побоялся требовать больше. И ему нужны были наличные.

Ильясов качнул головой, словно изумляясь людской глупости. Сержант подождал, не скажут ли они что-нибудь еще, и произнес:

– В общем, это все. Благодаря сеньоре Ламарре личность Делорма точно установлена, и теперь ему грозит приличный срок – когда его заберет французская полиция.

– Так он действительно Анатоль? – спросил Женька скорее у Софи, чем у Гонсалу. Она кивнула.

– На то мероприятие, день рождения моего отца, невозможно было попасть без приглашения. Там присутствовали родственники, друзья и родственники друзей. Никого лишнего. Анатоль – троюродный племянник известного телеведущего Оливье Делорма, который дружен с моим отцом. Вот Анатоль и уговорил взять его на праздник – думал, что там кого-то подцепит, наверное. Нас представили друг другу, мы поговорили несколько минут. Потом он сидел неподалеку за столом и запомнился мне. Он ведь обаятельный.

– Женюр, – взревел, не выдержав, Вася, – да когда ты будешь переводить, наконец?!

Сержант Гонсалу глянул на русского гостя с некоторым умилением и подвел итог собранию:

– Да, некоторым не так везет с родственниками, как вам, сеньор Ильясов!

16

И боги из прозрачных слез создали

Источник, и с загадочною силой

Он бег свой и поныне продолжает

И о любви Инеш напоминает.

Луис Вас де Камоэнс

В отель возвратились около одиннадцати часов утра.

– Ну что? Выписываемся? – спросил у всех Женька.

– А ты вести-то сможешь? – усомнилась Софи.

– Я все смогу.

– Мы собирались в горы…

– Горы мы отложим. Давайте дождемся звонка из полиции, а пока позавтракаем где-нибудь. Гонсалу обещал, что переводчик скоро приедет. Не думаю, что нас задержат надолго. Предлагаю затем съездить в Томар, а там решим.

Все разбрелись по номерам складывать вещи. Ильясов закрыл за собой дверь своей комнаты и постоял на пороге, привыкая к вчерашней реальности. Ноутбук «уснул», на столе разбросаны карточки для фотоаппарата – все, как вчера оставил. Но мир изменился. «Мы не живем во вчера и не живем в завтра, мы живем сейчас».

Он повернулся, вышел и постучал к Софи.

Она открыла мгновенно, будто ждала.

– Пойдем прогуляемся, – сказал ей Ильясов.

Через балкон они спустились в сад. На небе висела легкая дымка, и солнце, похожее на туманный шар, трогало ветви деревьев. Изумительно пахло землей: у ближайшей клумбы возился давешний садовник, посмотревший на парочку с большим подозрением. Они прошли мимо цветников, мимо бамбуковой рощи и баньяна, далеко выставившего громадные серые корни, мимо равнодушной секвойи, украшенной табличкой с надписью о том, что ее предположительно посадил Веллингтон, и мимо каменной арки. А дальше, за прудом, у высокого холма бежал источник – зеленоватая вода струилась по искусственному руслу и еле слышно звенела, будто плакала.

«Fonte das Lágrimas» – было написано на табличке, утопленной в каменную стену. Фонтан Слез.

Женя и Софи присели на выступ под табличкой и некоторое время сидели молча, глядя, как вода бежит, бежит… Наконец Софи произнесла:

– Ты действительно не злишься на меня?

– За что? – он пожал плечами. – Потому что ты скрыла, что твой отец – миллионер? Я не охотник за приданым, мне все равно, кто он. Но почему ты работаешь в Нормандии?

– Потому что мне это нравится, – объяснила Софи, и Женька кивнул – именно такого ответа он и ждал. – Конечно, у меня доля в семейных предприятиях, но я никогда не пылала страстью к металлургии. Отец это понимает. У нас хорошая семья, я тебя с ними познакомлю. – Она вздохнула. – Мама занимается флористикой… Я вожу туристов по Нормандии, так как очень люблю этот уголок. Отец родился в Кане, и мы жили там, пока мне не исполнилось десять; тогда он уже стал много зарабатывать, затем бизнес стремительно пошел в гору. Но отец всегда говорит, что я могу заниматься, чем хочу. Я и занимаюсь.

– Ты молодец.

– Я молодец – почему? – Софи повернулась к нему, пристально вглядываясь. – Потому, что делаю то, что мне хочется? Ты хочешь сказать, хорошо так поступать, когда не нужно бороться за выживание, да?

– Софи! – Ильясов удивился ужасно. – Ты что себе придумала?

– Ты… написал в одном письме, – она махнула рукой. – Написал, что иногда люди вынуждены заниматься нелюбимым делом, просто чтобы выжить. И в таких случаях нужно просто посочувствовать им, а не учить жизни.

Женька не помнил ничего такого.

– Во-первых, я не о себе писал, – произнес он сердито, – во-вторых, какое это имеет значение для нас с тобой?

– Я думала, думала, – сказала Софи, – очень много думала. О том, как ты мне нравишься, и о том, как я не знаю, что делать. Ты рассказываешь о своей жизни, и она такая… чужая. Я думала, смогу ли я понять вашу страну и как мне поступить, если не смогу. Я…

– Эй, – перебил ее Женя, взял за плечи и развернул к себе. – Стоп.

Она послушно умолкла. Ильясов смотрел на нее, смотрел, а потом сказал:

– Я люблю тебя.

Софи молчала, только глядела на него во все глаза.

– Мне все равно, кто твои родители и кто как зарабатывает себе на жизнь, – продолжал он. – Мне все равно, что мы живем в разных странах и у нас разные культуры. Я люблю тебя, Софи. Не культуры, не страны, не родителей, не работу – тебя. Это для меня самое важное. Если ты… – он запнулся: все французские слова внезапно куда-то подевались. – Если ты захочешь…

– Я захочу, – сказала она, потянулась к нему всем телом и в самые губы шепнула: – Я тоже тебя люблю.

Они целовались минут десять – упоенно, забыв обо всем на свете. Фонтан Слез еле слышно плакал, и, оторвавшись наконец от губ Софи, Женька почему-то подумал, что Инес и Педру выбрали отличное место для встреч. Просто превосходное. Шесть с лишним веков назад здесь, должно быть, не водилось ни туристов, ни садовников – броди по тропинкам и целуйся сколько хочешь.

Неудивительно, что они так любили друг друга, когда сама земля помогает.

– Что мы теперь будем делать? – спросила Софи, разнеженно улыбаясь и прижимаясь к Женьке.

– Для начала – соберем вещи и выпишемся из отеля, – ехидно сказал он. – Check-out, между прочим, в двенадцать, а у тебя в комнате все вверх дном.

– Анатоль и Жорж искали брюки и куртку, чтобы удобнее было меня похищать, – сказала Софи. – Но ты прав. А дальше?

– А дальше закончим дела в Коимбре и поедем в Томар. Базиль и Люсиль нас в покое не оставят, если ты об этом. Я слышал, как Базиль говорил, что читал книжку о тамплиерах и все нам теперь расскажет.

Софи засмеялась.

– Надеюсь, они тебя не слишком утомили.

– Нет. Они милые. И хорошо, что ты их пригласил. Люсиль требовалось отвлечься, и теперь она немного отвлеклась, я надеюсь.

Ильясов замер.

– Ты-то что об этом знаешь?

– Мы с ней поговорили, – безмятежно объяснила Софи.

– Как вы поговорили? Она ведь языка не знает.

– Она просто стесняется говорить по-английски, а понимает неплохо. И женщины всегда найдут общий язык, мой дорогой.

– И что? Ты сказала, она отвлеклась.

– Она ведь недавно лежала в больнице, – сказала Софи. – Она потеряла ребенка. Ты не знал?

«М-да, – подумал Евгений Ильясов, знаток женских душ и чуткий родственник. – Вот вам и история. И мать тоже хороша – не могла сказать прямо!» Хотя как тут прямо расскажешь, на бывшем постсоветском пространстве, где до сих пор секса у многих как бы и нет.

– Я не знал. У нас иногда стесняются об этом говорить. Я понял, Софи. Хорошо, что ты мне сказала.

Женька встал, подал ей руку, и, обнявшись, они медленно пошли обратно к отелю.

– Слушай, – вспомнила Софи, – я только одного не понимаю. Вы просто вызвали полицию, и она приехала? Пока мы пили кофе, ты мне не объяснил, как вы нас нашли. Только насчет «Грифона». Это потому, что ты видел у Анатоля ключ?

Действительно, Женька рассказал ей лишь об этом.

– О нет, – произнес он, коварно улыбаясь и предвкушая, – это длинная и прекрасная история. Позволь, любовь моя, я поведаю тебе легенду о коварном Жорже, наивном спорщике Базиле и церкви Святого Креста…

За завтраком в кафе на главной площади Коимбры, естественно, обсуждали подлого Анатоля и его помощничка; Вася особенно гордился тем, что это ему выпало скрутить Жоржа, и кошелек вернули, со всеми деньгами и карточками, – вот как повезло! Вася чувствовал себя героем и надувался, словно индюк, но Женьку это больше не раздражало. Непокоренный собор Святого Креста высился неподалеку, при ярком утреннем свете статуи на его фасаде казались выпиленными из сахара.

– А почему вы сами полезли меня спасать? – весело поинтересовалась Софи.

Ильясов поморщился: тот же вопрос ехидно задали ему и полицейские, и он никак не мог придумать подходящий ответ. Полицейским он сочинил что-то, более-менее логичное, но сам-то знал: логикой там и не пахло.

Он отпил глоточек крепчайшего эспрессо и сознался:

– Не мог иначе. Я подумал, что не смогу ждать, пока приедет полиция. Так должен был поступить добропорядочный гражданин, я знаю, но… Ты сейчас скажешь, что русские сумасшедшие, да?

– Ничего подобного! – Софи щурилась от солнца, снова жарившего, как про запас. Лучики весело прыгали по минеральной воде в бокалах и по стальным приборам. – Это международное. Я поняла.

– Ты очень испугалась?

– Мой бог, нет. Я злилась. Я сразу поняла, что убивать они меня не станут, для этого у них духу не хватит. Они очень громко кричали, себя подбадривали, но я чувствовала, что они не решатся. Если бы в отеле поутру обнаружили труп, то Делорма искали бы гораздо интенсивнее. Особенно если бы это оказался мой труп.

– Давай не будем об этом. – Женя положил ладонь на ее тонкую руку.

– Давай, – легко согласилась Софи. – Да я и не переживала особо. Я так и думала, что сейчас кто-нибудь придет. Не полиция, так охрана отеля – очень уж громко кричали мои похитители. Но когда ты ворвался через окно, а Базиль через дверь… Я не поняла – он ее вышиб? – с интересом спросила Софи.

– Нет, вскрыл, – ухмыльнулся Женька. – Помнишь, я рассказывал историю о тыквах и говорил, что именно с Базилем хорошо бы ходить на дело? У него талант. Он умеет вскрывать замки, сейфы, его часто вызывают в офисы, если где-то замок заклинивает. Для него это – раз плюнуть, тем более что дверь в отеле снабжена обычным, а не электронным замком. Есть что-то хорошее в этих старых отелях, правда?

– Масса хорошего, – весело согласилась Софи и принялась благодарить «дорогого Базиля», и тот надулся еще больше.

«Все хорошо, – сказал себе Женька. – Я не знаю, что будет дальше, и еще меньше представляю – как. Я еще не начал над этим думать снова, но я обязательно придумаю, потому что теперь это легко. Теперь легко – у меня и у нее имеется самый главный ответ, которого до этого не имелось. А остальное вовсе неважно. Мы как-нибудь решим, что делать с нашими странами, работами и переездами, мы будем ссориться и мириться, мы будем не понимать друг друга и объяснять, и это, возможно, не так легко, как кажется сейчас, но это будет, мы все найдем, все сделаем и все решим, потому что мы есть друг у друга. Остальное приложится. Остальное – целый мир с его громадностью и уютными уголками, вот как это кафе на старой площади каменного города, здесь теплый хлеб в корзиночках, и оливковое масло в бутылке светится благородством янтаря. Сколько этих кафе еще случится, никто не знает. Сколько людей, с которыми придется быть рядом. Сколько дел, которые предстоит сделать. Но это длинная, хорошая и счастливая дорога, и она начинается сейчас. Сейчас».

Потом они добрались до полицейского отделения, куда уже прибыл запрошенный Гонсалу переводчик, и снова дали показания; все это было зафиксировано, подписано и должно было упрятать Анатоля надолго. Полицейские распрощались с русскими и французскими гостями даже с некоторой печалью.

Гостеприимная Коимбра осталась позади. Путешественники доехали до Томара, немного побродили по отлично сохранившемуся тамплиерскому замку, надолго там задерживаться не стали – жара. И хотя тяжелые каменные стены обычно хранили прохладу, к августу и они прогрелись так, что прохлады не видать. Но все равно Томар был хорош – могучий, величественный, спокойно принимающий то, что под его стенами теперь расставлены лотки с сувенирами и фруктами, и можно купить мороженое и бродить по замку, торопливо поедая сладкий брикет. Многие так и бродили: и культуры охота, и жарко.

Затем завернули в заповедник на Серра-де-Санту-Антониу, погуляли там и пообедали в крохотном, похожем на игрушечный, ресторанчике. Там имелась терраса, вымощенная цветной плиткой, два столика под белыми скатертями, затрепанное меню и виноградные лозы над головой. Вася приналег на овечий сыр и объелся так, что заснул на заднем сиденье, подложив под голову Женькин фоторюкзак.

К вечеру возвратились в Эшторил, где собирались провести еще два дня, валяясь на пляже и предаваясь обычным житейским радостям. Ильясов считал, что все заслужили отдых. Софи, выяснившая насчет Педру и Инес все, что ей требовалось, предлагала все-таки назавтра съездить в Лиссабон еще раз – недалеко, а монастырь Жеронимуш осмотрен бегло, и на памятник первооткрывателям не забрались, и местный десерт не отведали в каком-то знаменитом кафе, где вечные очереди, но быстро обслуживают…

Океан был лазурно-синим с примесью вечернего золота, красивым невероятно. Устроившись в ресторане на бульваре, путешественники опять заказали половину меню (овечий сыр Вася давно переварил и снова зверски хотел есть) и – так как ехать никуда уже не нужно было – две бутылки портвейна: белый на аперитив и темный на десерт.

– Красиво живем, – одобрил Вася, когда официант принес и бутылки, и бокалы, и закуски – сырное ассорти, крупные оливки в вазочке, креветки в чесночно-томатном соусе.

– А ты завидовал Анатолю, – поддел его Женька. – Завидовать, братец, нехорошо.

У него было прекрасное настроение – и потому, что Анатоль получил по заслугам, и потому, что Софи сидела рядом, так близко, что он чувствовал ее запах.

Дон Педру, готовый все поставить на карту ради любви одной-единственной женщины, не был безумцем. Он просто ее любил. Любил так, что все остальное – неважно.

– Так я машине завидовал, – объяснил Вася, – вернее, восхищался… Но если он жулик и нечестным путем ее заполучил, то черт бы с нею, с машиной. Давайте выпьем лучше за то, что так хорошо съездили.

– Подожди, – возмутилась Люся, – куда съездили? Еще два дня!.. Слушай, Жень, как ты думаешь, никто не заметит, если я из нашего отеля прихвачу полотенчико? Они там такие красивые!

Эпилог

Разбив врагов, Афонсу наш великий

С победою в отчизну возвращался,

Где, почестей и славы видя лики,

Покоем он и миром наслаждался.

Луис Вас де Камоэнс

Пассажиры заходили в самолет, распихивали вещи по багажным полкам, весело переговаривались – загорелые, довольные, словно забывшие, что предстоит возвращение в душную Москву с португальских берегов и гор. Лениво позвякивали бутылки с портвейном, купленные в дьюти-фри, и пахло в салоне по-прежнему сухими травами и цветами – этот аромат не ослабевал, несмотря на работающие кондиционеры. Он почти выветрится за пять часов полета, а когда самолет сядет в Домодедово, исчезнет окончательно, сменившись запахом нагретого бетона.

Забросив рюкзак на полку, Ильясов повернулся и увидел, что в том же ряду через проход сидят знакомые личности. Как их бишь там? Даша и Инга, точно.

– Здравствуйте, девушки, – галантно улыбнулся он. – Как отдохнули?

Они тоже узнали его и заулыбались.

– Прекрасно!

И действительно, выглядели они отлично и загорели хорошо.

– Мы сначала бродили по Лиссабону, а на второй день познакомились с португальскими ребятами, – объяснила Даша. – Они нам все показывали.

– Женюр, чего встал? – пробасил сзади Вася. – Давай шевелись.

Смирившись с жестокою судьбою, Ильясов сел на свое место у окна, зять пихнул сумку и пакеты на полку, пропустил на среднее место Люсю и уселся у прохода, как договорились. Женька не собирался снова проводить пять часов вжатым в иллюминатор.

– Значит, окрестности Лиссабона изучили? – Ильясов попытался продолжить разговор через Васю и Люсю, чуть наклонившись вперед.

– Да, – кивнула Инга, сидевшая у прохода. – Мы гуляли по городу, отдыхали на пляже и даже вышли в море на кораблике…

– На кораблике? – внезапно заинтересовался Вася. – Рыбачили?

– Мы – нет, а португальские ребята – да, – безмятежно произнесла Инга, не чуя опасности. – Они, конечно, и нам давали попробовать…

Васины глаза вспыхнули адским пламенем. Ильясов на всякий случай откинулся на спинку кресла и прикрылся инструкцией по безопасности.

– И как, – вопросил зять, – вам понравилось, рыбачить-то?

– Ну… да, – неуверенно ответила Даша и покосилась на подругу.

– Эх, девушка, – задушевным тоном сказал Вася и расплылся в улыбке, предчувствуя долгий, приятный и насыщенный разговорами полет, – что там эти португальцы понимают в рыбалке! Треску свою только и умеют ловить. А окушки, а щучки? А карасей каких у нас в Подмосковье можно поймать? Размером с тарелку, во! Давайте-ка я вам расскажу, как правильно копать червей…

Примечания

1

Здесь и далее стихи в переводе О. Рудской.

2

Аренда автомобиля (англ.).

3

Мой бог, Софи! Это ты? Возможно ли это? (фр.)

4

Пожалуйста (порт.).

5

Спасибо (порт.). Мужчины говорят «obrigado», женщины – «obrigada».

6

Привет (порт.).

7

Будьте любезны (порт.).

8

Да (порт.).

9

Запрещено (порт.).

10

Эд Рейнхардт – американский художник-авангардист.

11

Вы говорите по-английски? (порт.)

12

Извините (порт.).

13

Где полицейский участок? (порт.)

14

Закон суров, но это закон (лат.).

15

До свидания (порт.).

16

Отеля «Грифон» в Коимбре не существует. Он был бессовестно выдуман автором для личных нужд, дабы не обижать существующие отели.

17

Grupo de Operacoes Especiais – группа спецопераций.

18

Доброй ночи! (порт.)

19

Доброго утра (порт.).

Content

Наталия Полянская
Легенда Португалии

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Эпилог

Примечания