Илона Волынская, Кирилл Кащеев

Хадамаха, Брат Медведя

Пролог,

о том, что каменным мячом играть гораздо опасней, чем кожаным

– Все понимают, с кем нынче играем и что оно такое значит? – до отчетливого хруста в суставах разминая пальцы, спросил тойон[1] команды и обвел десяток своих бойцов мрачным взглядом горячечных темных глаз.

Ответных взглядов он не дождался – аккуратно накручивая слой за слоем, бойцы бинтовали пальцы узкими полосками плотной кожи, старательно делая вид, что особо заняты и ну никак не могут поднять глаз на своего тойона.

– Известно, что значит: даже если мы кого на глазах у всей площадки выбьем – все едино не засчитают, – наконец хмуро буркнул в ответ Чанчи-Хоо, закрепляя последний виток обмотки на запястье.

– Если он ляжет и не поднимется – засчитают! – повысил голос тойон, неодобрительно глядя на Чанчи. Тот был самым старшим в команде, и эта Долгая ночь, видно, станет его последней на игровой площадке. Тойон отлично понимал его мрачность – куда податься игроку из команды городской стражи, только и умеющему, что подавать да проводить, выбивать да уворачиваться? Тойон старательно отогнал от себя мысль, что еще Ночь-две – и его ждет то же самое, и покачал головой. Он хотел уйти с блеском, хоть раз обставив проклятых храмовников! И милостью Хозяина неба Эндури нынче у него появился шанс!

– Я к тому, что играть надо чисто! – снова повысил голос он. – Никаких там «возле уха просвистело», «я попал, да он увернулся»! – передразнил тойон и многозначительно поглядел на Чанчи, хотя смутилась при этих словах добрая половина команды. – Готовы? Ну… – Он шумно выдохнул, раздувая широченную грудь, и с маху выплеснул полную чашку тюленьего жира в пылающий в очаге Голубой огонь. – Чтоб верхние духи нам помогали, а нижние – за ноги не хватали! – Последнюю половинку приговорки он пробормотал наскоро и себе под нос – если услышат жрицы, даже такое безобидное поминание нижних духов могло дорого обойтись. А жриц нынче поблизости – несчитано-немерено!

– Пошли, бего-ом! – и замер у широко распахнутой двери, провожая взглядом каждого из проскакивающих мимо бойцов. Последним медлительной перевалочкой следовал новичок – совсем еще мальчишка, не больше тринадцати Дней. Хотя юность его замечалась не сразу – таким здоровенным он был! С короткими и жесткими, как шерсть, волосами, длинными мускулистыми руками и широкими покатыми плечами, он походил на вставшего на дыбы медведя. Впрочем, плоская, как бубен, простецкая физиономия с маленькими сонными глазками была совершенно добродушной. С такой ряхой у чувала спать, а не в каменный мяч играть! Косолапо загребая ногами, новичок неспешно проковылял мимо тойона – казалось, никакая сила на средней Сивир-земле не могла заставить его двигаться быстрее. Тойон тяжко вздохнул, вспомнив первое появление новичка на тренировочной площадке, и сграбастал мальчишку за плечо:

– Слышь, Хадамаха, ты… того… Чанчи не слушай, он у нас того… на всю голову стукнутый! Много раз! Ты главное – делай, как я тебе объяснил! – Голос обычно грозного тойона команды городской стражи стал почти умоляющим.

Новичок замер, будто слова тойона с трудом пробивались сквозь окутывающее его сонное оцепенение. Низкий лоб сморщился от невероятных умственных усилий. Наконец сложный процесс осмысления подошел к концу, и мальчишка моргнул. Его маленькие глазки коротко и остро блеснули, став словно чужими на глуповатой физиономии. Не утруждая себя ответом, новичок вывалился за дверь, зацепив косяк плечом так, что створка, жалобно крякнув, повисла на ременной петле.

Тойон снова вздохнул, безнадежно покрутил головой и побрел следом, яростно, до боли разминая перебитые ударами каменного мяча пальцы и даже не замечая этого.

* * *

– На площадку выходит самый старый игрок команды городской стражи – Чанчи-Хоо из тувинцев!

– У-у-у! Улю-лю! – до стоящего внизу Хадамахи донесся презрительно-разочарованный вой заполонивших скамьи зрителей. Задумываться о том, каково Чанчи слышать эти вопли, Хадамаха не стал – не его дело. Начнешь о чужом думать – со своим не управишься.

– И наконец последний, десятый – орок Хадамаха!

Мальчишка подпрыгнул, подтянулся – и поднялся на край медной площадки. Сощурился – после Ночного сумрака под площадкой пылающий в чашах Голубой огонь слепил.

– Самый молодой боец нынешней Ночи! – высоко над головами надрывался в своей поднятой над площадкой будке сегодняшний «крикун». Когда игра ерундовая, «крикуном» обычно бывал глашатай от городской стражи, на важных же матчах глотку драл кто-то из храмовников. Нынешняя встреча считалась важной, и даже снизу можно было разглядеть подсиненную парку «крикуна». – Его рост – 4 локтя при весе в 15 стоунов… то есть камней… – «крикун» на мгновение смешался, вспомнив, что с начала этой Ночи Храм не одобряет использования слов из диалекта горных мастеров. – Юный Хадамаха прибыл к нам из земли Нани и раньше не принимал участия в серьезных состязаниях! – торопливо затарахтел он. – Посмотрим, сумеет ли этот молодой орок достойно показать себя на площадке!

Сквозь трепещущее марево окружавших площадку Голубых огней Хадамаха видел надменное лицо восседающей в первом ряду жрицы. Презрительно улыбаясь, она шепнула что-то своей соседке – похоже, была уверена, что таежный мальчишка не сумеет. Не его дело, что она там думает. Твердо ступая, Хадамаха направился к своему месту в конце строя городской команды. Разогретая Огнем светильников медь приятно грела босые ноги, но Хадамаха уже знал, что к середине матча она накалится так, что станет трудно стоять. Так не его ведь дело – стоять. Гулко бухая пятками, пробежал их на́больший, которого здесь, в городе, называли тойоном команды, на ходу бросив Хадамахе очередной предостерегающий взгляд.

– А сейчас… – голос «крикуна» переполнился возбуждением, – те, кого мы так ждали! Достославные и великие жрицы! Добрые горожане! – «крикун» дал паузу, и звенящая тишина накрыла уходящие вверх кольца зрительских скамей. – Команда храмовой стражи!

Зрительские скамьи взорвались воплями. Хадамаха увидел, как та самая презрительная жрица в первом ряду теперь отчаянно скачет на скамье, выстреливая в темное Ночное небо мелкие шарики Голубого огня. Десяток Огненных шаров побольше взвились над площадкой, сталкиваясь друг с другом и с треском осыпая игроков празднично сверкающими искрами. Сейчас не орали только самые дальние, верхние скамьи, где сидели городские стражники, кузнецы, ладившие им оружие и броню, мастеровые победнее да мелкие торговцы, имевшие дело со стражей побольше, чем с Храмом, а потому и болевшие тоже за знакомых и привычных «городских» против «храмовых». Но их молчание было вовсе не заметно среди ликующих криков.

– …Пятый игрок – известный всему Сюр-гуду славный Иркисмондя! – надрывался «крикун».

– Вот уж всесивирская известность – весь Сюр-гуд! – ехидно фыркнул стоящий рядом Чанчи.

– Шестой – богатырь Дэвэлчен, чьи ноги – как сосны, грудь – как скала, а макушка подобна…

– Пню! – тихонько закончил Чанчи, отчего по строю «городских» прокатились тихие смешки, а тойон метнул на своих игроков зверский взгляд.

– Седьмой, Уэлен, прозванный Девятиголовым, ибо даже прямое попадание в голову не в силах выбить его с площадки…

– В связи с полным отсутствием мозгов, – снова откликнулся Чанчи.

– И восьмой, Таас, непревзойденный в защите, чьи сильные руки поймали множество мячей… – «Крикун» остановился, набирая в грудь воздуха: – Девятый – гордость Храмовой команды Сюр-гуда! Бывший нападающий команды главного храма! Старейшина Сивирского каменного мяча… Богдапки, прозванный Кремень-старик!

Зрительские ряды заорали еще громче, хотя раньше Хадамахе казалось, что это невозможно. Подтянувшись не хуже молодых, на площадку выскочил высокий и ну очень могучий игрок! Богдапки действительно был стар – узкий кожаный ремешок пересекал морщинистый лоб, стягивая совершенно седые волосы. Некогда сломанный нос напоминал скорее расколотый по всей длине кусок кремня. Хадамаха заметил, что руки Кремень-старик держит на отлете, словно они плохо сгибались, да и каждый шаг давался ему с трудом. Но размерами он и впрямь напоминал поднявшуюся на ноги скалу!

– Я, значит, просто самый старый, а он – старейшина, не как-нибудь! – желчно процедил Чанчи. – А я так Дней на десять его моложе, однако! Только меня на следующую Ночь обратно в стражу определят, в караулы ходить, а его – сюда! До конца стражницкой службы при здешнем храме доиграет – и на пенсион! Конечно, он же храмовый! Не то что мы, убогие!

Хадамаха хотел сказать, что даже сейчас, когда великий Богдапки состарился, рядом с ним такие, как Чанчи, все едино выглядят убогими. Но промолчал. Не его дело.

– А храмовые пенсионы не то что наши, городские. И игроки у них не то что мы, простые стражники, – все как один десятников получают, а тойон в сотниках ходит… – продолжал бубнить Чанчи, но Хадамаха его уже не слушал.

Над площадкой повисла многозначительная, полная затаенного, оттого еще более нетерпеливого ожидания пауза, а потом голос «крикуна» зарокотал, как шаманский бубен:

– Всего на одну Долгую ночь в команде Сюр-гудского храма! Проездом из столицы! Великий! Непревзойденный! – и словно первое вбрасывание каменного мяча на площадку, швырнул в толпу: – Содани-богатырь!

От воплей, всколыхнувших зрительские скамьи, Пламя в светильниках заметалось. Издалека донеслись новые крики – это откликнулись те, кому не нашлось места у самой площадки и кто теперь издалека подстерегал появление героя!

А герой не торопился. Сперва на край площадки неспешно легла одна ладонь. Потом – вторая. Руки напряглись – и над медным кругом в высоком прыжке взвился человек.

Бон-н-нг! – площадка загудела медным гонгом, когда Содани-богатырь, официально признанный Лучшим игроком Долгого дня, впечатал пятки в ее край.

Над скамьями на миг вновь повисла тишина.

Содани выглядел странно. Уж никак не богатырем. Конечно, под накинутой на голое тело синей – цвета Храма – безрукавкой отлично видно было, как переливаются длинные литые мышцы. Но все же рядом с громадами других игроков великий Содани казался непривычно хрупким. Хадамаха прикинул, что сам чуть ли не вдвое тяжелее этого признанного «повелителя медной площадки»!

– Содани начал свою карьеру всего пять Дней назад и через два Дня уже был главным нападающим столичной команды! – продолжал надрываться «крикун». – Трехкратный обладатель приза «Золотой каменный мяч»! Приза «Краеугольный камень Храма»! И… «Самый крутой булыжник Дня»!

Зрители снова заорали. Содани приветственно вскинул руки над головой.

Вопли перешли в протяжный оглушительный рев.

И руки у него, как у мечника, вовсе не похожи на раздолбанные ударами мяча ручищи-лопаты, которыми щеголяли остальные игроки. Странно, однако, задумчиво покачал головой Хадамаха, наблюдая, как истошно верещащие жрицы Огня взмывают в воздух и обезумевшим хороводом вертятся над площадкой, разворачивая вокруг Содани целые полотнища Пламени! Носящиеся через темный Ночной небосвод Голубые шары на мгновение сложились в сверкающую надпись «Содани – ну-ка, садани!» и сверкающим дождем рассыпались над героем. Приветственно помахивая ручкой, Содани прохаживался вдоль строя «храмовников».

– Ишь, выделывается! – процедил Чанчи. – Эй, орок, а знаешь, за что его из столицы к нам выперли?

Хадамаха знал, но останавливать старшего не стал – если уж тот решил, все едино расскажет, хоть рот ему завяжи да сверху сядь!

– Говорят, в драке кого-то шишкой убил! – торжествующе провозгласил Чанчи и отстранился, проверяя, какое впечатление это произвело на мальчишку.

«А еще говорят, плевком прибил и соплей перешиб, – подумал Хадамаха. – Так что шишкой – это еще ничего, это еще по-людски».

– Никто только не знает – еловой али сосновой, – явно разочарованный отсутствием интереса у Хадамахи, пробормотал Чанчи. – А тот возьми да и окажись родичем большой жрицы! Жрица и давай требовать – казнить да казнить, хорошо, Снежная Королева, а особливо Советник каменный мяч шибко уважают. Но пока все не уляжется, услали великого Содани подальше. А подальше – это, выходит, как раз к нам! Он тут Ночку отыграет – и обратно в столицу! Нет, парни, как хотите, а я свою голову подставлять не намерен и вам не советую! Все едино результат известный! Хоть с Содани, хоть без, а «храмовые» у «городских» завсегда выигрывают!

– Нету такого закону, – разлепив плотно стиснутые губы, пробормотал Хадамаха.

– Надо же – мы-то думали, ты вообще разговаривать не умеешь! – изумился Чанчи.

Грянул медный гонг.

– Достославные жрицы и добрые горожане – игра начинается! – подпрыгивая в своей будке от возбуждения, заорал «крикун».

Послышался громкий пронзительный свист, будто сам воздух стонал от проносящейся сквозь него тяжести. Даже не взглянув вверх, «городские» и «храмовники» ринулись в разные стороны, занимая вроде бы бессмысленные, но на самом деле строго продуманные места на площадке. Хадамаха все-таки задрал голову. Ему можно, он такое пока только на тренировках видел.

Возникнув в воздухе, как из ниоткуда, громадный каменный мяч несся к земле. Казалось, он рушится прямо мальчишке на голову – вот-вот по макушке съездит и в площадку по пояс вгонит!

– Банг-барабанг! Бурун-бурун-бурун! – мяч с грохотом обрушился в паре шагов от него, подскочил и покатился, заставляя медь дрожать, как в испуге.

– Нету такого закону, – снова пробормотал Хадамаха, косолапя на предназначенное ему место. Двигался мальчишка неуклюже и вроде бы медленно, но это никого не интересовало – затаив дыхание зрители смотрели на Содани!

Прославленный игрок изящно подпрыгнул, пропуская мяч под ногами и даже не сделав попытки завладеть им. Зрители разочарованно взвыли, но тут же снова заорали, когда здоровила Таас из «храмовых» кинулся мячу наперерез. Низко пригнувшись, словно вознамерившийся бодаться бык, навстречу ему рванул нападающий из «городских». С грохотом, похожим на столкновение льдин в Океане, бойцы врезались друг в друга, рухнули на мяч и кубарем покатились по площадке. Мяч вертелся между намертво сцепившимися телами и вдруг, будто намазанный тюленьим жиром, выскочил из свалки – прямо в руки защитнику «храмовых».

– Мяч у команды Храма! Какая изящная комбинация! – взвыл «крикун», и зрители ответили ему слаженным ревом, начисто глушащим разочарованные вопли на скамейках городских стражников.

«Девятиголовый» Уэлен качнул гладко обточенный булыжник на сцепленных в замок руках. Классическая нижняя подача – и каменный мяч с глухим тяжелым свистом взвился в воздух. Оказавшийся поблизости Чанчи прыгнул навстречу – прямо под мяч! Кто ж так нижнюю-то принимает? Хадамаха прикусил губу. И впрямь, как тойон говорил, – на всю голову стукнутый Чанчи, видно, на прошлом матче крепко ему мячом навернули!

Хвала Хозяину тайги, повезло глупому – мяч у самой макушки просвистел, только что не погладил! Но не успел Хадамаха вздохнуть с облегчением, как колени у Чанчи подогнулись, он еще мгновение постоял, качаясь, будто подрубленная сосна, взмахнул руками и рухнул, распластавшись по площадке.

Хадамаха аж замер. Как же это?! Видел он – рядышком мяч прошелся, впритирочку, но рядышком, не попал по Чанчи. Но медный гонг уже разразился короткой пронзительной дробью, и двое в плащах городских знахарей ринулись на площадку между остановившихся игроков. Еще один удар сердца – подхватив бесчувственного Чанчи под мышки и за ноги, знахари поволокли его прочь.

– На первых же ударах сердца! – разразился ликующим воплем «крикун». – От удара Уэлена «Девятиголового» из команды Храма! Выбывает Чанчи из команды городской стражи! Преимущество Храма в одно очко, у «Городской стражи» на площадке остается девять человек! Напоминаю, выигрывает та команда, которой первой удастся вывести из игры всех бойцов противника! Один против никого – победа!

Зрители злобно засвистели, намекая «крикуну», что в напоминаниях не нуждаются, а Хадамаха уставился в бледное, с закрытыми глазами лицо Чанчи, которого как раз несли мимо. Как же это он так… ведь проигрываем же, от самого начала матча проигрываем! Один глаз Чанчи дрогнул и приоткрылся. Чанчи бросил быстрый вороватый взгляд из-под ресниц – и зажмурился снова, тяжело обвиснув на руках у знахарей.

«Ну да, – глядя ему вслед, подумал Хадамаха, – он же говорил, что не намерен голову подставлять, а ежели и подставил, то очень, очень бережно! Понятно, отчего «храмовые» всегда выигрывают!»

– Мяч у команды Храма! – торжествующе выпалил «крикун».

– Однако нету такого закону! – упрямо наклонив голову, пробормотал мальчишка. Давняя и привычная, как застарелая болячка, красная ярость его семьи заворочалась в глубине живота, напоминая о себе слышным только ему глухим рыком. Перед глазами, медленно вращаясь, поплыли багровые колеса.

Уэлен, с зажатым под мышкой мячом, проскочил мимо Хадамахи. Мальчишка неуклюже дернулся наперерез – и тут же замер, недоуменно хлопая глазами и явно не понимая, куда делся шустрый противник. Кажется, на скамейках послышались смешки. Тойон прав – никто не принимает его всерьез. Пригнувшись, как учили, он косолапо побежал между игроков, стараясь не упускать Уэлена из виду.

Двое игроков из «храмовых» пристроились у того с обоих боков, отсекая ринувшихся к нему «городских». В плотно сбившихся «городских» врезались защитники команды Храма. Вопя и мутузя друг друга, барахтающейся кучей свалились на площадку. Оказавшийся на чистом пространстве Уэлен завертелся волчком, раскручивая мяч. Едва заслышав свист рассекаемого воздуха, «храмовые» отчаянно рванулись прочь из свалки. Каменный мяч взлетел…

Издав короткий предостерегающий вопль, Хадамаха прыгнул на перехват. На миг казалось, что вот сейчас он схватит мяч, вот-вот-вот… Широкие ладони нелепо хлопнули в воздухе у самого обточенного камня. Заставив загреметь медную площадку, Хадамаха завалился на бок. Приподнялся, ошалело глядя в свои пустые ладони, словно не понимая, куда же делся почти пойманный мяч.

– Мотай обратно в свою тайгу, пенек, оленей пасти! – в ярости орали с верхних скамей.

– Руки не оттуда растут – не можешь каменный мяч поймать, надуй себе кожаный и буцай его ногами!

Подхваченный «храмовыми» мяч по красивой дуге падал прямо в гущу игроков города. В кого-нибудь да попадет.

Даже не пытаясь подняться, «городские» мгновенно раскатились в разные стороны. Грохоча, мяч рухнул между ними, никого не задев. На нижних скамьях раздался длинный разочарованный стон, зато на верхних воцарилось ликование.

– Тачдаун! – выпалил «крикун». – Ой! То есть… Удар в площадку, удар в площадку! Мяч переходит к «городу».

Но Хадамаха уже и сам видел, как ближайший к мячу игрок метнулся вперед, накрыв тяжелый каменный снаряд всем телом. Вскочил, удерживая обтесанный камень в замке рук. Растянувшиеся в цепь «городские» отгородили его от бегущих «храмовых». Игрок вскинул мяч над головой, явно целясь в ближайшего «храмового», – тот шарахнулся в сторону… Но в этот момент подающий «городских» стремительно и неожиданно повернулся – и обточенный камень полетел в Багдапки. Вертясь на лету, каменный мяч мчал прямо в голову старику.

– А-ах! – зрители дружно хватанули ртами воздух…

Кремень-старик не пытался увернуться. Его могучая ручища поднялась – Хадамахе казалось, что он даже слышит скрип старческих костей, – пальцы сжались в кулак… Рука Багдапки ударила вперед, как таран времен Кайгаловых войн – в крепостные ворота. Кулак врезался в мяч… Хадамаха знал, что никто другой этого не услышит сквозь рев зрителей и грохот площадки, но сам он точно различил звук удара камня об камень! Треск – и мяч отлетает в сторону, на бегущего к «городским» Содани. И вот тогда столичная знаменитость и продемонстрировала тот нереальный, невозможный фокус, что и сделал его величайшим из ныне живущих игроков.

Изящный, кажущийся хрупким рядом с остальными гигантами, Содани бестрепетно шагнул навстречу мячу и легко, как надутый воздухом бычий пузырь, принял обкатанную каменюку на растопыренные ладони.

Хадамаха аж замер, не отрывая жадных глаз от рук великого игрока.

Содани переправил мяч нападающему «городских» точно в грудь. Короткий выдох, безумно выпученные глаза… Парень сложился пополам и рухнул как подкошенный.

Торопливую дробь гонга заглушил безумный рев зрительских скамей. Неистовствовали все – даже на занятых городскими стражниками верхних скамейках царил непрерывный вопль.

– Знаменательный, незабываемый для Сюр-гуда момент, достославные жрицы и добрые горожане! – захлебываясь восторженной слюной, тарахтел «крикун». – Только что мы видели знаменитый удар, неповторимый удар, вошедший в историю каменного мяча как «удар Содани»! Истинные любители игры всегда будут помнить этот миг, они расскажут о нем своим детям…

На нижних скамьях парочка жриц, полностью позабыв о приличествующем храмовницам достоинстве, с визгом прыгала под площадкой.

– Но игра продолжается, игра продолжается! – заорал «крикун» сразу же, как только знахари выволокли пострадавшего. – На площадке десять против восьми, счет в пользу Храма, мяч снова переходит к Содани, и мы можем ожидать от великого игрока еще одного грандиозного удара…

– Со-да-ни – ну-ка, садани! Со-да-ни – ну-ка, садани! – завелся хор голосов.

Но «городские» явно не собирались давать ему такую возможность. Команда разделилась. Трое зигзагами, чтобы сбить прицел, ринулись к храмовому игроку, похоже, твердо намереваясь отобрать мяч. Четверо проскочили Содани за спину, не давая остальной храмовой команде прийти ему на помощь. И только нелепый мальчишка, с самого начала матча делавший глупость за глупостью, остался стоять, потерянно вертя головой. Содани сразу понял, что каким бы великим он ни был, а против несущихся на него на полной скорости трех разъяренных гор мяса, жаждущих отомстить за недавнее поражение, ему не устоять! И он прыгнул в единственную свободную сторону – к хлопающему глазами мальчишке! А что такого, остальные проскакивали мимо этого таежного недоразумения, а уж он-то точно проскочит! Потом разворот для удара…

На бегу Содани подбросил мяч над собой. Без груза скорость выше, а если получится, камень приземлится таежному дурачку на голову – и великий Содани так, походя, заработает команде еще одно очко! И Содани наддал…

После лишь немногие могли связно описать, что же тогда произошло. Но им все равно не верили, слишком уж невозможным это казалось. Мальчишка выбросил твердую, как железо, руку вбок. Великий игрок, надежда Сивирского каменного мяча, сдавленно хрюкнул… обмяк, точно из него разом выдернули все кости… и тихо сполз к ногам мальчишки. А паренек крутанулся, подставил руки – каменный мяч лег к нему в ладони, как младенец в люльку! – и аккуратненько, будто даже выбирая, куда лучше бить, стукнул этим мячом Содани по темечку. Блистательная звезда храмовой команды распластался по медной площадке, как придавленная камнем лягушка.

А таежный паренек стремительно развернулся на пятках и швырнул каменный мяч в набегающих «храмовников». Самый шустрый коротко охнул и рухнул. Медная площадка содрогнулась снова.

Хадамаха со всех ног рванул по площадке, спасаясь от мчащихся на него «храмовников».

– Получилось, клянусь Эндури, получилось! Остановите матч! Засчитайте два очка! Я знал, я знал, что он сможет! – прыгая у края площадки и потрясая кулаками, орал тойон «городских». – Ха-да-ма-ха! Ха-да-ма-ха!

Повисшая над площадкой тишина взорвалась, словно Нижний мир вырвался из-под зрительских скамеек! Стражники и мастеровые плясали на верхних так, что трещали просмоленные сосновые доски. Зато на нижних скамьях царил возмущенный свист и вопли. Вереща, как прихлопнутая крышкой сундука летучая мышь, жрица из переднего ряда метала на площадку шары Голубого пламени, которые с грохотом взрывались между ногами – в основном у «храмовников», – и наконец шарахнули у самой головы бесчувственного Содани.

– Бей «городских»! Бей «храмовых! «Крикуна» на сало! – летело с разных сторон, и все покрывал неистовый грохот медного била, в которое колотил опомнившийся «крикун».

– Достославные жрицы! Добрые горожане! Мы все не верим своим глазам! Какой неожиданный поворот! – напрасно пытаясь перекрыть рев толпы, выкрикивал он. – Вот сейчас знахари осматривают Содани… – в его голосе появилось напряжение, он неотрывно следил за знахарями, опустившимися на колени возле поверженного игрока. – Может быть, еще все обойдется, и наш герой примет участие… – В этот момент знахарь повернулся и красноречивым жестом развел руками. На зрительских скамьях взвыли. – К сожалению… Вынужден объявить… – срывающимся голосом выдохнул «крикун», наблюдая, как Содани бережно подхватывают на руки, – что из-за невероятной неудачи… совершенно случайного удара… Великий Содани выбывает из матча! Счет становится девять-восемь… То есть восемь-восемь, – совсем печально исправился он, глядя, как уже без всяких церемоний утаскивают с площадки второе тело. Подбитый «храмовый» слабо стонал. – И более слабой команде удается сравнять счет! – недоуменно протянул он. – Мяч у «Городской стражи»!

Снизу, с площадки, «городские» глядели совсем не по-доброму, явно прикидывая, не использовать ли отыгранный мяч, чтобы вышибить «крикуна» из его будки. Только один Хадамаха широко и совершенно по-дурацки улыбался, будто не понимая, что вокруг происходит. Если противник считает тебя глупым да слабым, значит, обманул ты его, не обижаться, а радоваться надо, твоя в том победа. А если бы не подлость Чанчи, они вообще б уже в счете вели! Ладно, Чанчи – не его дело.

– Богдапки! – сложив руки рупором, выкрикнул тойон. – Богдапки!

Хадамаха коротко кивнул: а вот Богдапки – как раз его! Этот матч они будут играть без Содани, если выбить еще и Богдапки – «храмовым» конец! Овладевшее им возбуждение вырвалось из горла яростным рыком, спине стало жарко, будто ее мехом накрыли, мяч в руках утратил половину своего веса, зато плечи ссутулились, словно кости прогибались под тяжестью давящих на них мышц. Э, аккуратнее надо… И быстро, очень быстро, Кремень-старика можно взять только скоростью.

Крепко зажав каменный мяч под мышкой, чтоб не выскользнул, Хадамаха рванул вперед. Зрители заорали снова – сейчас они окончательно поняли, что недавний успех новичка был случайностью, а сам таежный мальчишка – просто дурачок. Кто ж на Кремень-старика в лобовую атаку ходит? А Хадамаха несся вперед, наклонив голову, как молодой бычок, будто собираясь заехать Богдапки головой в живот. Кто-то из «храмовников» захохотал – и ни один не сдвинулся с места, чтоб прикрыть Кремень-старика. Наглого мальчишку ждало примерное наказание, и каждый хотел на это поглядеть. Сам Богдапки раздвинул седые усы в презрительно-снисходительной усмешке, глядя на отчаянного паренька… Вот-вот врежется – то-то мальчишке не поздоровится!

Не останавливаясь, Хадамаха резко подбросил мяч вверх. Камень со свистом пронесся над головой Кремень-старика и тяжело ляпнулся в руки невесть как оказавшегося у того за спиной защитника «городских». На полной скорости Хадамаха припал на колени и клубком подкатился старику под ноги. И в тот же самый миг защитник швырнул мяч Богдапки в спину. Снова Хадамаха отчетливо услышал стук камня об камень.

Кремень-старик пошатнулся и кубарем перелетел через Хадамаху. На мгновение парню показалось, что на него навалилась скала. Он почувствовал, как трещат его кости под тяжестью… и тут же все исчезло. Со страшным грохотом Богдапки рухнул рядом. Хадамаха кувыркнулся через голову, подхватывая мяч. Пружинисто распрямился, поднимая обточенный камень над головой упавшего Богдапки…

Кремень-старик лежал на спине и орал, безумно выпученными глазами уставившись в небо. Хадамаха на мгновение растерялся. Не мяча ж он боится, однако! Понимая, что это может быть ловушка, парень все-таки бросил быстрый взгляд наверх.

Без единого вскрика, молча, Хадамаха уронил каменный мяч, как ненужную вещь. Обеими руками сгреб за шкирки ближайших к нему игроков – не важно, своих или храмовых – и сиганул с площадки.

С темного Ночного неба на город валился Рыжий подземный огонь.

Голубое пламя в бесчисленных светильниках заметалось, как пойманный волк под рогатиной охотника. И вдруг все Огни погасли, будто какой великан дунул.

– Прыгайте! Прыгайте все! – заорал Хадамаха, за ногу сдергивая с площадки замершего у края тойона.

Громадные тени взвились в дружном прыжке – они еще висели в воздухе, когда, шипя и завывая, как разъяренный лесной кот, в самый центр площадки, на неспособного подняться Богдапки обрушился клуб рыже-багрового Пламени.

Подсвеченная зловещим алым светом темнота Долгой ночи наполнилась криками.

Второй поток Алого огня ухнул на покатую крышу ледяной башни, прожег ее насквозь и выплеснулся на улицу. От таящего в подземном Огне ледяного тротуара валил пар. В рыжих отсветах Хадамаха видел отчаянно бегущих людей…

Жуткий багровый полумрак разом вспыхнул десятками Голубых огней. С яростными воплями жрицы взмывали со скамей и уносились в темное небо. На их ладонях вскипали шары Голубого пламени. Сквозь темноту промелькнула ярко-голубая Огненная строчка, будто метя в кого-то, потом еще и еще… Сапфирово-огненные трассы расчертили небо. Над площадкой грохотало так, что Хадамахе хотелось зажать уши руками и сунуть голову между колен, чтоб не видеть и не слышать. Удары Огненных шаров сосредоточились на одной точке. И похоже, эта точка удалялась – ленты Голубого пламени уносились все дальше, уходя от площадки. Воздушный бой смещался в сторону. Через мгновение над площадкой снова повис темный купол небес с испуганно моргающими звездами. Только вдалеке погромыхивало и высверкивали лазоревые сполохи.

Хадамаха и парочка выдернутых им бойцов – один все-таки оказался «храмовым», «Девятиголовым» Уэленом – медленно и непривычно робко подняли головы над краем площадки.

– Кости Огненноглазой! – сдавленно ругнулся «храмовый», а Хадамаха только со свистом выдохнул сквозь зубы.

В сущности, площадки для игры в каменный мяч больше не было. Тускло светящаяся алым – словно поднявшийся на среднюю Сивир-землю кусок Нижнего мира – медная поверхность вспучилась, а кое-где, наоборот, покрылась почерневшими от неистового жара проплешинами.

Посредине этого раскаленного медного блина сидел старый Богдапки. Его безрукавка синего, храмового, цвета начисто сгорела, открывая шершавую спину, от которой, как от нагретого в бане камня, валил густой пар. Неспешными усталыми движениями Кремень-старик отковыривал от плеча застывшие капли расплавленной меди.

Так же медленно Хадамаха спрятался обратно за край и плюхнулся прямо на горячую и мокрую землю. Вот теперь он кое-что начал понимать… Хадамаха криво усмехнулся. Одну свою задачу он, сдается, выполнил – вызнал секреты лучших игроков Сюр-гуда, не выдав им своего. Зато сразу невесть откуда прилетели новые загадки: каким, интересно, манером Рыжий огонь Нижнего мира сумел вскарабкаться на небо… и впрямь ли он видел над площадкой силуэт крылатого коня или примерещилось ему?

Вскоре после этого

Свиток 1,

о секретах великих игроков

– Позор! – твердо и решительно сказала она. Будто гвозди заколачивала. – Такой позор, что и описать невозможно! Как жить-то теперь после такого? Как людям в глаза смотреть? На рынок пошла – торговки и те вслед плюются! Твой внук, говорят, нашего Содани прибил! Стыд и стыд!

– Да что ж ты такое несешь-то, мать? – дядя со стуком отложил ложку. – Какой еще стыд? Парень наш на первом же своем матче самого Содани выбил – гордиться надо!

– Чем гордиться, если со мной соседки не разговаривают? – бабушка с грохотом водрузила горшок на стол.

– Ну и ты с ними не разговаривай.

– А с кем? С кем мне разговаривать? – подбородок бабушки задрожал. – Вам бы хотелось, чтоб я вообще онемела! Вот печет вам, вот мешает, что у меня друзья есть, что люди меня уважают! Конечно, удивительно вам это, вы-то меня вовсе не уважаете, в грош не ставите! – и она заплакала. Плакать она тоже умудрялась твердо и решительно, будто каждая слеза была комом земли на могилу поверженного врага.

– Ну ежели тебе так нужны эти соседи – на пироги с рыбой их позови. Сразу прибегут! – примирительно предложил дядя.

– Чтоб они подумали, что мне хорошо живется? – взвизгнула бабушка. – Хотя на самом деле вы только и мечтаете, как меня из дому выгнать!

– Ну не выгнали же до сих пор, – в дядином голосе звучала бесконечная усталость.

– Еще бы вы посмели! Вы меня для того держите, чтоб издеваться!

– Да чем же над тобой издеваются, мать? – развел руками дядя.

– А всем! А вот всем! – взвизгнула она. – Вы скоро от меня еду прятать будете!

– Куда? – не выдержав, спросил Хадамаха, оглядывая крохотную кухоньку с чувалом да холодильной нишей, выкопанной в земле.

– Найдете куда – я что, все за вас делать должна? А вы пока будете кричать да скандалить?! – заорала она так, что тонкая пластинка льда, вставленная в окошко в потолке, предостерегающе зазвенела.

– Вроде это ты кричишь, – осторожно, будто сам сомневался, вставил дядя.

– А что же мне остается – вы же и верхнего духа до крика доведете! – немедленно парировала бабушка. – Это ведь он нарочно! Нарочно Содани выбил! – И ее обвиняющий палец уставился в Хадамаху, как настороженная стрела в переносицу.

Мальчишка поперхнулся, брызгая во все стороны жиденькой кашей на оленьем молоке.

– Видишь, даже возразить нечего! – победоносно глядя на глухо кашляющего Хадамаху, торжествующе выпалила бабушка. – Специально против меня! А ведь я… – она снова всхлипнула – будто дубиной по башке навернула. – Я ведь ради него… Целыми Днями! Целыми Ночами не спала! Это все твоя сестра! – враз перестав плакать, решительно припечатала она. – Сама никогда меня не уважала и сына своего научила! Духи, духи, почему вы не прибрали меня из Среднего мира, почему я дожила до этого страшного Дня! – И, закрыв лицо руками, она ринулась вон из комнаты, с грохотом захлопнув за собой сколоченную из оструганных досок дверь.

Дядя задумчиво поглядел ей вслед и снова невозмутимо вернулся к своей каше.

– Дядя… А почему бабушка из-за меня целыми Ночами не спала, если я только Вечером этого Дня к вам переехал? – водя ложкой в молочной болтушке, спросил Хадамаха.

– Не. Вздумай. Ее. Об. Этом. Спросить, – пристально глядя Хадамахе в глаза и произнося каждое слово раздельно, отчеканил дядя. – Хотя… – он безнадежно махнул рукой, – можешь спрашивать – что б ты ни сделал, все едино быть тебе плохим внуком. Если б Содани выбил тебя, она б сейчас рассказывала, как ей стыдно соседкам в глаза глядеть, что у нее внук такой неумеха.

– Я понял, – кивнул Хадамаха. – Ей всегда и за всех стыдно.

Дядя снова покосился на него и ничего не ответил.

– Тысяцкий всех собирает. Ну, из-за этого… Сам знаешь, чего… – Дядя многозначительно потыкал пальцем вверх, явно намекая на уничтоживший игровую площадку подземный Огонь с небес. Он натянул на плечи пропитанную жиром толстую стражницкую куртку. На спине куртки с трудом можно было рассмотреть полустертый городской герб – походный храм Буровую, символ жрецов-геологов, странствующих в поисках Голубого огня, и бегущую черную лисицу под ней. Впрочем, от времени и снега герб настолько расплылся, что казалось, лисица подкапывает опоры Буровой, а та вот-вот завалится ей на голову. – Но ты, сказал, можешь нынче не ходить, тебе и так досталось, – неуверенно предложил он, косясь на дверь, за которой слышались неумолимые, как наступающее войско, рыдания.

Хадамаха тоже прислушался и покачал головой.

– Схожу, пожалуй, – пряча глаза, пробормотал он и натянул на себя такую же куртку, только кожа на ней пока что была совершенно новехонькой, без потертостей и царапин.

– А и ладно, – не стал спорить дядя, придирчиво оглядывая племянника с ног до головы и чуть огорченно цокая языком. Хороший парень Хадамаха, но не красавец, как есть не красавец! Одежка мешком висит, как на вырост сшитая. Собственно, так ведь оно и есть. Растет мальчик, подумал дядя и тихонько хмыкнул. Уж да, уж вырастает так вырастает! Время от времени. И он снова засмеялся.

Неслышно прикрыв за собой дверь, дядя с племянником выскользнули на двор и весело зашагали, топоча по приподнятым над дорогой деревянным помостам тротуаров.

Добротно срубленный дядин дом терялся среди таких же – полукруглых или, наоборот, остреньких, как иглы, с двускатными и с плоскими крышами, собранных из бревен или обтянутых берестой. Здешние жители были слишком бедны, чтобы отливать себе настоящие ледяные дома со множеством комнат, а потому обходились берестой и деревом. Но Хадамаха уже знал, что их улица считается «приличной» – были ведь такие, где, кроме шалашей да переносных чумов, ничего и не увидишь! Именно на их улице обычно селились рядовые стражники – как всегда, дядя непрерывно здоровался с попадающимися навстречу мужиками в таких же стражницких куртках. Причем нынче они кивали не только дяде, но и ему, Хадамахе.

– Ну ты дал! Ну и дал! Мы уж думали, ты никак, а ты… Молодец! – нагнавший их щуплый, похожий на ощипанного вороненка, немолодой дядька Пыу – приятель дяди по стражницкой караулке – походя хлопнул Хадамаху по плечу, хотя для этого ему пришлось привстать на цыпочки. – Самого Содани завалил! Жалко, не доиграли!

Неподалеку послышалось фырканье, и стоящая на пороге ближайшего дома женщина одарила Хадамаху недобрым взглядом. Круто повернулась на пятках и ушла в дом, громко захлопнув за собой дверь. Не иначе есть где-то тайная школа для девочек, где их этому хлопку специально учат! Или просто каждая женщина от рождения знает, как оно – шарахнуть дверью об косяк со всем возможным неодобрением? Выходит, и впрямь городские тетки его невзлюбили. Хадамаха вздохнул.

– Это потому, что красавчик Содани, вот бабам он и полюбился, – сочувственно покосившись на него, сказал дядя. – Уж и не знаю, как он, такой, умудряется каменный мяч бросать-ловить!

– Я тоже раньше не знал, – пробормотал Хадамаха.

– А теперь знаешь? – раздался у него над ухом голос.

– Господин тысяцкий! – вытягиваясь в струнку, приветственно гаркнули стражники.

Высокий и стройный, затянутый в настоящую южную кольчугу плотного плетения поверх обычной стражницкой куртки, тысяцкий Аламжи Мэргэн небрежно отмахнулся, разрешая им стоять вольно. И меч у него на поясе был настоящий, южный, да и сам господин тысяцкий, сказывали, откуда-то из предгорий великого хребта Сумэру, что окаймляет собой всю среднюю Сивир-землю. Вроде бы даже из племени подгорных коневодов, которым за вспыльчивость и горячность запретили достославные и великие жрицы прикасаться к мечу, чтоб те не перебили друг друга. Оттого тысяцкий из родных краев ушел да в стражу подался, что не мог без воинского дела. Но дальше начальник городской стражи затерянного в тайге Сюр-гуда продвинуться не смог – тоже из-за этого.

Мягко ступая в своих сапогах из рыбьей кожи, тысяцкий пошел вперед, позволяя троице стражников следовать за ним. Лавируя между волокушами с мясом и вяленой рыбой, гружеными нартами и всадниками на оленях, они торопливо пересекли раскатанный санный путь. Тысяцкий оглянулся и страдальчески поморщился:

– Прости меня, Высокое небо, а я еще когда-то хотел, чтоб через улицу было проще переходить! Вот, дохотелся… – с горечью добавил он.

Хоть в городе он жил и недавно, но Хадамаха отлично понял тысяцкого. В тот Вечер минувшего Долгого дня, когда Хадамаха прибыл в Сюр-гуд с гостинцами от матери в туеске и приглашением от команды каменного мяча городской стражи на груди под паркой, он долго стоял у края этой самой дороги, не зная, как перебраться на другую сторону. Тогда, в багровых лучах заходящего солнца, улица казалась сплошной рекой из нарт, саней, тачек, повозок, они сталкивались, возницы ругались, то и дело пуская в ход ременные бичи и шесты-хореи. Над дорогой стоял неумолчный крик и гам, звучно трубили олени и орали люди. Хадамаха тогда впервые в жизни испугался. Он и сам не помнил, сколько простоял, не решаясь шагнуть в это безумие, сколько раз его толкнули, пнули и обозвали стойбищным, прежде чем он наконец решился пересечь улицу вслед за юркими городскими мальчишками.

То, что они видели сейчас, настоящим дорожным движением не назовешь! Две нарты свободно разъезжаются на одной улице, а между ними еще и пеший пройдет – не заденет!

– Мэнквы… – тоскливо сказал дядя.

Провизии в город привозили все меньше, и только из расположенных поблизости от городских стен стойбищ. Прочих товаров не привозили вовсе – обычно многочисленные торговые караваны из других городов Сивир-земли исчезли, и слухи насчет их судьбы ходили самые жуткие. Да и вообще новости из-за городской стены ничего, кроме ужаса, не вызывали. Там, где из Нижнего мира поднимался алый Огненный потоп чэк-най, вместо селений оставался только выжженный провал в земле. Никто не знал, где Рыжее подземное пламя ударит в следующий раз, но погорельцев становилось все больше и больше. Множились и невесть откуда лезущие многоголовые мэнквы, великаны-людоеды: кто говорил, что их уже сотни, а кто – и тысячи. Зато людей изрядно поуменьшилось – их выедали целыми стойбищами.

– Все ближе к нам подбираются, – также тоскливо пробормотал тысяцкий.

Стражники переглянулись и тут же демонстративно уставились в разные стороны. Об этом боялись не то что говорить – даже думать! Но в крохотной комнатке тысяцкого в центральной караулке висела карта с отметками чэк-наев. С каждым разом подбираясь все ближе, кольцо огненных потопов неумолимо стягивалось вокруг Сюр-гуда, высокомерно обходя другие города Югрской земли. Мэнквы, сперва беспорядочно бродившие по тайге в поисках добычи, теперь тоже подбирались к городу. Их все чаще видели у окрестных сторожевых крепостей, где прятались уцелевшие жители стойбищ. Людоеды бродили под ледяными стенами, ворчали, пуская жадные слюни, и все понимали, что недалек час, когда оголодавшие великаны ринутся на штурм. Если, конечно, засевшие в крепости люди раньше сами не вымрут от голода.

– Обоз-то с едой вы тогда нормально доставили? – неожиданно поинтересовался тысяцкий.

Хадамаха даже вздрогнул, сообразив, что все они думали об одном.

– Доставили, господин тысяцкий, – торопливо заверил его дядька. – В храме забрали, госпожа жрица по хозяйственной части нам все выдала – сани груженые, при них возчики из тундровых хант-манов… Ну а мы честь по чести до точки встречи сопроводили, а там уже стража из лесной крепости обоз переняла.

– Что говорили? – отрывисто спросил тысяцкий.

– Плохо, говорили, – вздохнул дядя, – не знали, довезут ли обоз до крепости или мэнквам попадутся да полягут по дороге. А и довезут – цела ли еще крепость.

– Тундровые возницы тоже недовольные, – тихо добавил Хадамаха. – Мэнквов у них нет, а чэк-наи есть, а после них из-под земли мерзлые чудища с двумя хвостами лезут – один хвост спереди, другой сзади. Жрицы забрали припасы, голод начинается…

Тысяцкий бросил на Хадамаху короткий предостерегающий взгляд:

– Этим пусть Храм занимается, нам бы со своим разобраться.

Кое-кто из беженцев добирался и до города, но мало, очень мало. В город их велено было не пускать, а отправлять прямо в местный храм – особенно почему-то интересовались уцелевшими при чэк-наях. Растерянные, израненные мужчины, женщины с мертвыми глазами и обессилевшими от ужаса детьми на руках входили в ледяные ворота… и даже всюду бывающие и все замечающие стражники больше никогда не встречали их на городских улицах. Даже бесстрашный тысяцкий не решался спросить об их судьбе – местный храм походил на осиное гнездо, в которое ткнули палкой, а жрицы кидались боевыми Огненными шарами при первом же неосторожном слове.

Хадамаха точно знал, что последнее время караульщики у ворот перестали докладывать в храм о новых беженцах. Пусть их Уот Огненноглазая разбирается, что они там с людьми делают, но ясно же, что ничего доброго, а стражники все же не звери. Во всяком случае, не все и не всегда. Хадамаха мысленно усмехнулся.

Ремесленная слобода закончилась. Дома вокруг становились все солиднее и добротнее, чаще стали попадаться закрепленные на стенах светильники с Голубым огнем. Они перешли еще одну некогда оживленную, а сейчас притихшую улицу, повернули… Раскатанный под нарты снег дороги сменился гладким, как Огненный шелк, льдом, по которому на прикрепленных к плотным кожаным торбозам узких стальных полосках неспешно скользили нарядные люди. Ночь здесь отступала. Темноту рассеивали чаши с Огнем, мерцающими бликами отражающимся в полированных стенах вырезанных изо льда домов – прозрачных, как кристалл, молочно-белых, голубоватых и даже темно-лазоревых с прожилками. Вокруг впаянных в лед легких белых оконных рам, созданных жрицами из Огня, вились причудливые резные узоры. Ледяные скульптуры обрамляли двери и украшали крыши – кое-где прямо над улицей нависали застывшие в полете птицы, лесные девы мис-не с распущенными волосами, тянущий к прохожим лапу медведь. Медведь Хадамахе особенно нравился.

Следуя за тысяцким, они прошли центральной улицей, миновали вылитую изо льда скульптуру основателей города – благочестивого странствующего жреца-геолога, которому в здешних местах открылось Место рождения Голубого огня, воеводы, что тринадцать Долгих дней назад начал строительство крепости, купца, открывшего первую лавку, и охотника, принесшего ему пушнину. Каждый День, во время короткого летнего тепла, статуя успевала подтаять, и по холоду ее обновляли, а потому лица отцов-основателей ежедневно менялись. Поговаривали, что городской ваятель брал с купцов немалые деньги, чтоб на следующие День и Ночь придать ледяным скульптурам их облик. Например, воевода уже который День подряд сохранял пухлощекую физиономию местного богатея Ягун-ыки.

Стражники свернули в переулок и оказались перед лишенным всяких украшений, похожим на прямоугольный брус зданием на стальных опорах – главной караульней городской стражи.

– Зайдешь потом ко мне, Хадамаха, – коротко бросил тысяцкий, входя в низкие двери и сворачивая к вытесанной изо льда лестнице, покрытой груботканой рогожей, чтоб не скользила под стражницкими сапогами.

Дядя поглядел на Хадамаху с легкой тревогой, но на широкой туповатой физиономии племянника, как всегда, ничего нельзя было прочесть. Так что дяде оставалось только кивнуть и отправиться в оружейную за служебным копьем – был его черед идти в караул к воротам. Зато щупленький Пыу ободряюще ткнул мальчишку острым локтем в бок – точнее, хотел-то в бок, но достать выше бедра все едино не получилось.

– Наш господин тысяцкий стражницкое дело со всей серьезностью справляет, – потирая отбитый об Хадамаху локоть, недовольно пробормотал он. – Уж коли назвался стражником, так служи, а камешек кидай в свободное от караулов время! У него из-за этого с тойоном вашим командным споры все время, однако. Но ты, паря, не боись! – Боль отпустила, и Пыу смягчился. – Ну сходишь пару раз в дозор, в карауле постоишь, а там поймет господин тысяцкий, что нету от тебя никакого толку, и будешь себе тренироваться спокойнешенько!

– Чего это вы, дядька Пыу, думаете, что от меня страже толку не будет? – поинтересовался Хадамаха. В голосе мальчишки не слышно было ни обиды, ни даже любопытства, одно сплошное равнодушие, как если бы он просто уточнял не слишком важный факт – вдруг все ж таки пригодится.

Пыу поглядел недоуменно, словно проверяя, не шутит ли он, а потом рассыпался мелким кудахтающим смешком – аж слезы на глазах выступили.

– Ну ты спросил так спросил! – вытер глаза он. – Почему с него толку не будет, надо же! – передразнил он Хадамаху. – Да потому, что стражницкое дело тонкое, умственное, а ты… – И снова рассмеявшись, он махнул рукой. – Ты рожу-то свою хоть видел, стражничек?! – презрительно процедил Пыу. – Нет – так посмотри! – И он ткнул пальцем в отполированный сотнями ног ледяной пол и, круто развернувшись, пошел прочь, ворча, каким надо быть на всю голову каменным мячом стукнутым, чтоб вообразить, будто такой здоровый малодневный полудурок может соображать в стражницком деле.

Хадамаха полюбовался своим отражением в ледяном полу – отчего же и не поглядеть, когда предлагают? – поправил скособочившуюся пряжку ремня и направился по застеленной рогожей лестнице на второй этаж.

В просторном зале стояли десятки совершенно одинаковых грубо вытесанных столов, заваленных кипами писчей бересты – стражницкими отчетами о происшествиях. Сейчас большинство столов пустовали – тысяцкий полагал, не стражницкое это дело, казенные кожаные штаны на лавках протирать. Только сквозь полупрозрачные ледяные стены каморки, отгороженной для самого тысяцкого, виднелось смутное шевеление. Хадамаха неловко откашлялся и, оправив куртку, постучал.

– Заходи! – донеслось изнутри.

Хадамаха аккуратно вдвинулся в слишком низкую и узкую для него дверь и, как всегда, в первую очередь бросил быстрый взгляд на испещренную зловещим красным цветом карту чэк-наев. На ней появились две новые жирные красные точки. Злой дух Сакка, да оттуда же до города рукой подать!

Тысяцкий устало потер ладонями лицо, отодвигая наваленные на его столе свитки.

– А ведь я ошибался! – неожиданно выдал начальник городской стражи.

Хадамаха промолчал, продолжая невозмутимо глядеть на тысяцкого.

– Когда говорил, что играть тебе не стоит, – пояснил тот. – Играешь ты тоже хорошо, – неохотно признал он. – И все же… – Тысяцкий резко поднялся из-за стола и, едва не задевая Хадамаху плечом, прошелся по узенькой выгородке – три шага в одну сторону, три шага в другую. Хадамаха торопливо вжался в полупрозрачную стену – сейчас особенно было заметно, что он на полголовы выше тысяцкого и намного шире в плечах, и это ужасно смущало мальчишку.

– За ваш каменный мяч платят, конечно, побольше, чем обычное стражницкое жалованье! – продолжал тысяцкий. – Но тебе сейчас всего-то тринадцать – сколько ты сможешь еще этой каменюкой кидаться? До двадцати пяти – много до тридцати Дней! А потом? Кости переломанные, пальцы перебитые-подробленные, а уж что в голове, о том я вовсе молчу! Только и останется у храмовых ворот милостыню просить! – Он пристально поглядел в неподвижное лицо Хадамахи и снова усмехнулся: – А для стражи от парня, умудряющегося так убедительно прикидываться тупой горой мяса, был бы немалый толк! Ладно… – тысяцкий как всегда резко оборвал разговор. – Ты умный, хоть по виду твоему ни в жизнь не догадаешься! Сам решишь, что к чему!

Хадамаха продолжал молчать. Все господин тысяцкий верно говорит… да только не все знает.

– Так что ты выяснил насчет Богдапки и Содани? – отворачиваясь к прозрачной перегородке, отрывисто спросил тысяцкий.

На всякий случай понизив голос, Хадамаха пробормотал:

– От Богдапки мяч с искрами отскакивает, будто камень в камень бьется. Он… – Хадамаха сглотнул, сам не веря своей невероятной догадке. – Каменный он! То есть не мяч… То есть мяч-то, конечно, каменный… Но и Богдапки – тоже… – И он смущенно умолк, ожидая насмешки.

– Все верно. Молодец, – безмятежно кивнул тысяцкий. – Настоящий стражник должен верить собственным глазам! Прозвище Кремень-старик ему дали не только за твердость духа. Мало их осталось, каменных великанов, может, один Богдапки нынче и есть. Это они пока молодые, легко туда-сюда превращаются, а с возрастом человеческого все меньше остается, пока совсем не закаменеют.

Хадамаха нервно поежился, вспомнив попадающиеся порой в тайге над озерами скалы, похожие на человеческие фигуры, и с почти трусливым облегчением подумал: хорошо, что у его племени все иначе! Потом нахмурился – выходит, на самом деле господин тысяцкий и сам все про Кремень-старика знал?

– Про Содани вы тоже знаете? – мрачно поинтересовался он.

– Думаешь, я тебя на сообразительность проверяю? – покосился на него тысяцкий. – Я вот тоже не сопливый-слюнявый какой, а каменюку вашу и поднять-то толком не могу. А Содани не выше меня ростом, – тысяцкий оглядел Хадамаху, снова заставив мальчишку смущенно потупиться, – и в плечах до тебя не дотягивает. А мячом швыряется, будто тот из кожи сшитый и воздухом надутый! Хотел бы я знать – в чем тут дело? Не люблю, знаешь ли, на своей территории никаких загадок! Начинается с загадок, а заканчивается обязательно неприятностями! – И он вопросительно уставился на Хадамаху.

Мальчишка открыл рот, собираясь заговорить… Закрыл снова, пожевал губами… Ну если уж господин тысяцкий про Богдапки верит… И он наконец выпалил:

– Содани – геолог!

– Ну и что? – после недолгой паузы непонимающе переспросил тысяцкий.

Хадамаха подавил недовольство – он рассчитывал, что тысяцкий сообразит все сам и ему не придется объяснять:

– Ну это… того… Видел я… – мальчишка еще больше понизил голос, опасливо поглядывая сквозь полупрозрачные стены. – У него прямо на ладонях – марево! Он мяч… ну… – и уперев глаза в пол, наконец с трудом выдавил: – Огнем держит! Как… как жрицы!

Воцарившаяся в прозрачной выгородке тишина заставила его поднять взгляд. Тысяцкий глядел на него, и в глазах его стыло ошеломление.

– Никто не может, как жрицы! – свистящим шепотом наконец выдохнул он. – Ни один мужчина… Даже геологи, странствующие жрецы… Только ищут Огонь! А управлять не могут! И говорить по-другому – ересь! Да за такие речи тебя на костер! И меня – за то, что слушал!

Мальчишка неопределенно повел плечом – он уже жалел о каждом сказанном слове. Но ведь тысяцкий сам дал ему задание, настоящую стражницкую работу – вызнать секреты двух лучших игроков в каменный мяч, так неожиданно оказавшихся в далеком от столицы Сюр-гуде. И он должен был отчитаться!

Тысяцкий снова нервно заметался – сейчас он походил на одного из соседей – Амба, которого сородичи Хадамахи поймали прошлым Днем на своей территории. Точно так же тот метался в яме-ловушке, сверкая желтыми глазищами и рыча от ярости.

– Невозможно… Неужели никто бы не заметил? Мальчик ошибся… – с губ тысяцкого срывалось невнятное бормотание. Наконец он остановился и пристально уставился Хадамахе в лицо. – Ты совершенно уверен, что марево, которое ты видел на ладонях Содани, – это был… – голос тысяцкого сорвался на хрип, будто горло отказывалось пропустить еретические слова, – Голубой огонь?

Хадамаха мгновение подумал и покачал головой:

– Нет, господин тысяцкий. Никак не уверен.

– Ну во-от… – тысяцкий резко выдохнул, в голосе у него звучало самое настоящее, неподдельное облегчение, словно весь хребет Сумэру у него с плеч свалился.

Хадамаха не стал ему объяснять, что крохотные, неразличимые обычным человеческим зрением, а заметные только глазам Хадамахи язычки Пламени, проскакивающие между ладонями Содани и каменным шаром, были вовсе не голубого, а багрово-алого цвета. Совсем как низвергнувшийся с небес Рыжий огонь.

Свиток 2,

в котором Хадамаха берется найти белого Порша

Тысяцкий неуверенно усмехнулся – улыбка вышла кривой и слегка подрагивала, будто сама не понимала, что она делает на этой перекошенной физиономии. Открыл рот, собираясь что-то сказать, – судя по озабоченному взгляду, предостережение. Но слова так и остались непроизнесенными – в общем зале затопали, раздался гул возбужденных голосов, а потом мужской, но оттого не менее истерический крик:

– Мой порш! Белый порш! Его угнали! Он пропал! Он стоил мне целое состояние!

– Еще один… – процедил тысяцкий, и его вихрем вынесло в общую залу.

Чувствуя острое облегчение, Хадамаха поспешил за ним.

Человека, раскачивающегося из стороны в сторону, запустив обе пятерни в волосы, Хадамаха узнал моментально. Не опознать пухлощекую физиономию возле ледяной статуи воеводы было просто невозможно – встрепанный, в растерзанной парке, сидел первый городской богач Ягун-ыки. Вокруг толпились растерянные стражники во главе с Пыу.

– Что случилось, уважаемый Ягун? – подтверждая догадку Хадамахи, осторожно спросил тысяцкий, дотронувшись до плеча богатея.

Ягун подпрыгнул, едва не заехав головой тысяцкому в челюсть.

– Что случилось, спрашиваешь? Что случилось? Мало я вам, стражникам, помогал? Караулку эту за чьи деньги отлили, а? Копья каждый День за мой счет меняются, кольчуги опять же, к Новозиму стражникам по новой куртке, да женкам-мамкам по платку, да детишкам торбоза из моей мастерской! – перечисляя оказанные страже милости, богатей аж разбухал, наливаясь праведным гневом. – И что я получаю взамен? – брызгая слюной, проорал он в лицо тысяцкому.

Собравшиеся вокруг стражники испуганно попятились – не в характере их начальника терпеть подобное обращение. По лицу тысяцкого пробежала судорога, он на мгновение прикрыл глаза… Рука дернулась к рукояти меча… Хадамаха напружинился, готовый метнуться наперерез тысяцкому: если начальник городской стражи зарубит купца… Но тысяцкий только медленно отер лицо рукавом, глубоко вздохнул и терпеливо, как над тяжко хворым, заворковал:

– Не мог бы достопочтенный Ягун-ыки подробнее рассказать, о каком порше идет речь – помнится, раньше уважаемый купец не имел никакого порша…

– Конечно, не имел! – воинственно упирая пухлые кулаки в округлые, как у слепленного детишками снеговика, бока, вскинулся Ягун. – Я его только нынче получил! И теперь снова не имею – угнали его, а городская стража и в ус не дует! – он обвел стражников таким гневным взглядом, что даже самые отважные из них невольно попятились.

– Они сейчас же начнут дуть – аж ветер поднимется! – немедленно пообещал тысяцкий. – Так откуда вы, говорите, оленя-то получили?

– Это вам не какой-нибудь олень – это самый настоящий порш! – возмутился богатей. – И откуда, по-вашему, я мог его получить – из оленеводства Пор-Ши! С последним обозом прислали! Я на него, почитай, десять Дней очереди дожидался, целое состояние выложил, а теперь его нет! – Ягун снова вцепился себе в волосы и отчаянно дернул, словно намереваясь выдрать все до последнего волоска.

Смущенно переглядывающиеся стражники не стали его останавливать. Если у Ягуна действительно пропал олень из хозяйства прославленного Пор-Ши – его горе было понятно.

Про знаменитого оленьего шамана Пор-Ши говаривали, что в День, когда тот проходил свое шаманское посвящение, верхние духи отлучились, а потому тело и все шесть душ ищущего силы шамана целиком достались оставшемуся на небесах Духу Оленя. Пор-Ши не умел толком ни камлать, ни лечить, зато с оленями творил форменное шаманство! Именно он вывел породу белых оленей – сильных, как быки, быстрых, как лучшие скакуны из предгорий Сумэру, а уж красивых, как осыпанный снегом лес, серебрящийся в лунном свете! Порши – так по имени создателя звали белых оленей – предназначались в основном для Снежной Королевы и избранных жриц, а в частном владении их можно было по пальцам пересчитать! Чтобы заполучить настоящего, чистопородного порша, Ягун и впрямь должен был выложить целое состояние!

– Давно олень пропал? – отрывисто бросил тысяцкий.

Ягун безнадежно поглядел на расчерченную на деления толстую временную свечу, горящую в поставце посреди залы:

– Да уж больше двух свечей как! Я сперва туда-сюда – думал, местом ошибся, думал, не там привязал-то. Потом вижу – ваши идут, ну я к ним…

– Неподалеку от оленьего рынка было, – пояснил возглавлявший караул Пыу. – Мы, конечно, рынок и переулки сразу прочесали… – щуплый стражник развел руками, давая понять, что толку с их прочесывания оказалось немного.

Остальные лишь дружно вздохнули. Каждый помнил, сколько укромных уголков на рынке и вокруг него, где можно спрятать не одного белого оленя, а хоть целое стадо!

– А может, ваш олешка того… без номерных знаков? – безнадежно пробормотал кто-то и тут же увял под устремленными на него укоризненными взглядами товарищей.

Даже впавший в шаманский транс от беспредельного горя Ягун поднял голову:

– Это порш-то? – с беспредельным презрением процедил он, заставив неудачливого стражника еще больше стушеваться. – Да у него прямо под хвостом, вот такенными цифрами… – Ягун развел руки жестом, примерно вдвое превышающим ширину оленьего зада, но тысяцкий не стал его поправлять:

– Мы верим, верим! – торопливо покивал он.

Действительно, представить себе порша без нанесенного еще в раннем младенчестве номерного знака просто невозможно! Да и любого городского оленя тоже. Не дикая тундра, чай, где стойбищные олени всю Ночь без присмотра пасутся. Город все-таки – тут порядок нужен. Потому каждому из предназначенных для города оленят еще в сосунках несмываемой краской, привезенной из южных гор и обработанной Голубым огнем, наносили номер, остававшийся с ним на всю его оленью жизнь и позволяющий всегда отыскать хозяина. Но теперь такой номерной олень бесследно пропал! И не какой-нибудь дешевый перестарок, а новенький молодой порш самого Ягун-ыки! Что самое страшное – не первый случай в городе!

– Искренне благодарим почтенного Ягуна за содействие следствию! – кивнул тысяцкий. – А теперь уважаемому лучше тихонько пойти домой, отдохнуть, успокоиться… – подхватив богатея под руку, тысяцкий аккуратно повел его к двери. – И можете быть уверены, мы сделаем все возможное, чтобы отыскать…

– Отыщи его, тысяцкий! – прохрипел Ягун, и глаза его горели совершенно безумным светом. – Не моего поршика, так хоть то исчадие Нижнего мира, что олешку угнало, – отыщи! Я ему самому рога сперва повыращиваю, а потом посшибаю! Он у меня всю жизнь… – Ягун потряс кулаками, – ягель жрать будет! Слышишь, тысяцкий, отыщи! – выкрикнул Ягун, и дверь караулки с тонким звоном захлопнулась за ним.

– И впрямь впору на Нижний мир подумать! – уныло вздохнул тысяцкий, поворачиваясь к своим стражникам.

– Такой олень – Эрлику, повелителю Нижнего мира, впору, – пробормотал Пыу, и над караулкой как горячим подземным ветром повеяло.

– А огонь-то Рыжий… Получается, как раз перед этим с небес сыпался, – неуверенно озираясь, словно боясь обнаружить самого Эрлика под столом в караулке, охнул другой стражник, и всем стало еще неуютнее.

– Ну ладно, порша для повелителя Нижнего мира свели, – себе пробурчал Хадамаха – говорить громко он еще стеснялся, все-таки самый младший: и Дня не прослужил, куда ему опытных стражников учить. – А предыдущие двадцать кому понадобились – нижним духам под седло? Я-то думал, авахи Нижнего мира на жертвенных оленях ездят, а не на ворованных. – Он совсем смешался, чувствуя, что слова его звучат недвусмысленной насмешкой – обидятся старшие, нехорошо выйдет, неладно. И тут он обнаружил, что стражники во главе с тысяцким глядят ему в рот, ловя каждое слово, будто он по меньшей мере – глашатай воли Храма, а то и сама жрица-наместница перед народом.

– А парень-то не такой дурак, каким кажется, – взирая на Хадамаху с почти благоговейным ужасом, выдохнул немолодой седоусый стражник. Пыу несогласно фыркнул, но на него никто не обратил внимания, потому что седоусый выкрикнул: – Вот потому-то они их и воруют!

– Кто – они? Кого – их? – потерянно переспросил Хадамаха, не ожидавший такого странного эффекта от своих слов.

– Нижние духи – оленей! – воскликнул стражник. – Шаманов-то черных, которые в Ночи камлать могли, темных авахи в Нижней земле заклинать – нету больше! – Он на всякий случай понизил голос – тема была из опасных, не одобряемых Храмом. – Никто жертвы не приносит – вот и приходится олешек приворовывать! – еще тише закончил седоусый, а остальные потрясенно закивали.

– Что-то они долго собирались, эти авахи, – все еще не оставляя попыток вразумить товарищей, снова влез Хадамаха. – Черных шаманов уже тысячу Дней как нет, с тех пор как жрицы их всех в Кайгаловых войнах перебили да предводитель их, Великий Черный Донгар Кайгал пропал. А авахи за оленями только сейчас явились?

– Ну мы ж-то не Черные, не знаем, как у них там, в нижней Сивир-земле заведено, – рассудительно заметил седоусый. – Может, им только сейчас олени занадобились?

– И от белых шаманов помощи не дождешься – День ушел, Ночь пришла, до следующего Дня не будет у них силы! – трагически прошептал Пыу.

– А то мы без тебя этого не знаем! – рявкнул на него тысяцкий, раздраженно теребя оплетку на мече. – Авахи нижние или даже небожители-аи – наше дело стражницкое: украли – будем искать! Так, ты, Пыу, возвращайся на рынок, поспрашивай, не видел ли кто белого оленя. Ты – поговори с купцами, что тут с обозами застряли, к оленьим торговцам зайди, может, им кто купить предлагал. Остальные – прочесать переулки! Выполнять!

– Слушаемся, господин тысяцкий! – неохотно отсалютовал Пыу, и стражники, бурча, потянулись прочь из караулки. Сквозь полуоткрытую дверь слышно было, как седоусый бубнит:

– Помяните мое слово, не найдем мы ничего. Против тварей Нижнего мира да в черной Ночи и человеку нет защиты, а уж оленю… – Дверь захлопнулась, отрезая бухтение недовольных стражников от оставшихся в караулке тысяцкого и Хадамахи.

– Не болтали бы лишнего… – недовольно поморщился тысяцкий. – А то, не ровен час, услышат жрицы насчет «нет человеку в Ночи защиты» – сразу пришьют пропаганду черного шаманизма. Никакая стражницкая кольчуга не защитит!

– Но вы-то, господин тысяцкий, вы-то не верите, что и впрямь нижние духи оленей покрали? – воскликнул Хадамаха.

Тысяцкий устало покосился на него и проворчал:

– Не знаю я, чему верить! Олени были? Были! – загибая первый палец, сказал тысяцкий. – Разные олени – и получше, и похуже, и черные, и серые, и рыжие… Теперь вот белый еще! Не какие-нибудь полудикие, тундровые, которых как хочешь, так и воруй, а все с номерными знаками под хвостом! А южная номерная краска, да еще Огнем прожаренная – она ведь не смывается и не линяет! – он загнул второй палец. – Ни одного ворованного оленя мы не обнаружили! Это в закрытом-то городе, когда ни один обоз от нас выйти не может! А оленей нет – как сквозь землю провалились! Вот и начинаешь думать, может, они и вправду – сквозь землю… Сквозь Среднюю – да прямо в Нижнюю.

– Первые олени еще до закрытия города пропали, – уточнил Хадамаха, но тысяцкий только досадливо поморщился.

– Главное, их же не продашь – ворованного оленя по номерному знаку враз найдут! Вот и получается, что кроме Нижнего мира никому они и не нужны! – криво усмехаясь, заключил он.

– Просто кто-то придумал что-то хитрое, – упрямо мотнув головой, возразил Хадамаха. – Надо только понять – что!

– Вот и возьмись! – досадливо бросил тысяцкий. – Найдешь – всей стражей тебе спасибо скажем, не найдешь – все лучше, чем каменюкой кидаться.

Хадамаха выпрямился во весь свой немалый рост.

– Как прикажете, господин тысяцкий! – почти прорычал он. – Разрешите выполнять?

– Ишь ты – обиделся! – ничуть не смущенный тем, что Хадамаха нависает над ним, как небольшая мускулистая гора на кривоватых ногах, фыркнул тысяцкий и небрежно взмахнул рукой. – Ну попробуй, выполни…

Хадамаха молча развернулся и, печатая шаг, вывалился за дверь. Позади раздался досадливый возглас тысяцкого – ледяной пол позади промаршировавшего к дверям мальчишки потрескался, рассыпаясь мелкой ледяной крошкой.

– Медведь здоровенный! – наполовину раздраженно, наполовину восхищенно пробурчал тысяцкий, но Хадамаха его уже не слышал.

Свиток 3,

в котором начинается охота

– Эй, Хадамаха! Погоди! Что тебе тысяцкий сказал? – крикнул караулящий его у входа Пыу.

– Не знаю я! Не понял. Ничего не говорил, – пробормотал в ответ Хадамаха, торопливо проскакивая в дверь и быстрым шагом удаляясь прочь от караулки.

– Слыхал? Не понял он! А ты говоришь – «не такой дурак»! – на всякий случай понизив голос, чтоб Хадамаха ни в коем случае не смог расслышать эти слова, бросил Пыу седоусому. – Да он половины того, что ему говорят, не понимает, а вторая половина в голове не удерживается! Эти игроки – они «не дураками» не бывают! Им еще на первой тренировке все мозги начисто камнем вышибают, откуда уму взяться?

У Хадамахи, отлично расслышавшего каждое слово, аж уши шевельнулись! Мальчишка торопливо свернул за угол. А может, и впрямь не стоит ему влезать? Не его дело. Не для того он сюда приехал, чтоб ворованных оленей искать! Его дело – играть, и он будет играть… Как только площадку в порядок приведут.

А пока что на игровой площадке ужасно – Хадамаха там давеча побывал. Поверхность медного круга вздулась так, что на нее и ступить невозможно. Вокруг бродили мастера из кузнечной слободы и лишь качали головами, как знахари у постели безнадежно больного. От тойона их команды сильно разило хмельной аракой. Пошатываясь, он наткнулся на Хадамаху, поглядел на мальчишку глазами насмерть избитой собаки и заплетающимся языком пробормотал:

– Обмануть хотел «храмовых»… Пока они не знали, какой ты быстрый… сильный… Потягаться могли… Теперь они знают… Теперь они тебя не подпустят, – и, безнадежно мотнув головой, на подгибающихся ногах побрел мимо площадки.

Сидящие кучкой, как вороны на ветках, игроки провожали тойона потерянными взглядами. Хадамаха сбежал оттуда.

А здесь, с этим расследованием… Хадамаха чувствовал себя так только раз, когда молодой Амба забрел в охотничьи угодья их племени. Как здорово было идти по его следу, вглядываясь до рези в глазах в потревоженные листья, ища царапину на мерзлой земле… Втягивать носом почти неслышимый запах и мчаться, все ускоряя и ускоряя бег, чувствуя, что незваный пришелец уже совсем рядом. Сойтись с Амбой грудь на грудь и, задыхаясь от усталости и боли, глядеть, как бежит, спасая свою жалкую шкуру, его противник!

Мать и родичи потом лечили и ругали его, говоря, что Амба и сам бы ушел с чужой территории, но Хадамаха никогда не был так счастлив, как идя по следу чужака! Ему казалось, что и Амба хотел их встречи – только он хотел победить! А победил Хадамаха!

Сейчас здесь, в городе, ощущение, что он снова встал на след, стало еще сильнее и острее – потому что вокруг были люди. Каждый из них жил своей жизнью, и внутри них, как вода в кипящем котле, крутились и булькали мысли и желания, заставляя ноздри Хадамахи раздуваться, втягивая пьянящий запах начавшейся охоты. К тому же, если, глядя на него, никто не верит, что он может хоть что-то соображать, может, от него и таиться не будут? Окончательно решившись, Хадамаха зашагал в сторону оленьего рынка. Не то чтоб он надеялся отыскать нечто, пропущенное старшими стражниками. Просто недавно он видел там интересное – могло пригодиться! А в оленекрадов из Нижнего мира он не верит! Он и в Нижний-то мир… как-то… не особенно… Белые шаманы говорят, что есть девять небес Верхней земли Сивир с верхними духами и есть подземное царство Нижнего мира – соответственно, с нижними (а странно было бы, если б наоборот!). Соединяет их Великая река, чьи черные воды густы и непрозрачны, как масло, и вспыхивают от малейшей искры. И будто бы белые шаманы могут становиться не живыми и не мертвыми, а души их тем временем странствуют по этой Реке к Верхнему миру (путь вниз по течению, к обители мертвых, был открыт только для давно исчезнувших Черных) – просить у духов оленей для Средней земли. Только вот Хадамахины сородичи Мапа всегда считали, что оленей надо добывать в тайге, а шаман, если ему свернуть шею, становится таким же мертвым, как и любой человек, а потому вряд ли его словам можно верить больше, чем любым другим. Даже если и есть Верхняя да Нижняя земля – ее обитателям нет никакого дела до Средней! Когда у тебя беда – не ищи причину в других, ищи в себе, когда у твоей земли беда – не ищи виновных под землей, ищи на земле!

Хадамаха пошевелил ноздрями и звучно чихнул – запах за три квартала оповещал о том, что впереди много-много оленей. Хадамаха ускорил шаг, отлично зная, что скоро и олени почуют его приближение и начнут беспокойно переступать ногами, судорожно натягивая поводья в руках хозяев. Запах все усиливался – первые нотки тревоги сменились смрадом ужаса, с мелкими брызгами угрозы и решимости драться до последнего. Из-за отгораживающего рынок частокола слышался нарастающий шум и трубные крики оленей. Хадамаха вихрем влетел в широко распахнутые ворота. У самого входа в рынок крупный черный олень отчаянно молотил копытами, запрокидывая увенчанную ветвистыми рогами голову. Его немолодой хозяин, истошно вопя, висел на поводьях, пытаясь удержать рвущегося прочь зверя. Видно было, как по всему рынку то вздымаются, то опускаются, будто ныряют, рога и мелькают в воздухе копыта. От криков людей и воплей оленей звенело в ушах.

Хадамаха наклонил голову и тихо-тихо, на пределе человеческого слуха, зарычал. Вставший на дыбы черный олень вдруг на мгновение замер с застывшими в воздухе копытами… и рухнул на передние ноги с такой силой, что колени у него подогнулись. От сильного рывка недоуздка его хозяин опрокинулся на землю.

– Что ж ты бесишься, Эрликова скотина! – рявкнул тот, с трудом подымаясь на ноги. – О, надо же, затих! – Олень стоял перед ним, низко наклонив голову и мелко, испуганно дрожа. Налитый страхом глаз, не отрываясь, следил за Хадамахой.

Старательно сохраняя небрежный вид, парень двинулся между рядов оленей. Звери и впрямь постепенно успокаивались. Маленькие оленята, мелко перебирая тоненькими ножками, прятались за оленихами-важенками. Украшенные шрамами от волчьих клыков вожаки стад угрожающе рыли копытами и опускали увенчанные ветвистыми коронами головы, намекая, что уж к ним-то лучше не подходить. Хадамаха невозмутимо проталкивался сквозь человеческую толпу, искренне надеясь, что никому из людей не придет в голову поинтересоваться, куда это уставились все олени разом. Молоденькая важенка надрывно застонала, когда Хадамаха проходил мимо, но мальчишка бросил на нее хмурый взгляд из-под насупленных бровей, и олениха застыла, как окаменев.

– Вот нижнемирские твари! – выругался кто-то рядом. – Взбесились непонятно из-за чего и успокоились точно так же!

Хадамаха усмехнулся, приоткрывая крупные желтые зубы. А не много на Средней земле найдется существ, которые станут сильно дергаться, если пообещать за любое движение свернуть шею! На голову возвышаясь над толпой, он медленно плыл в людских волнах, приближаясь к своей цели. Позади вдруг послышался довольно громкий девчоночий голосок:

– Смотри, смотри! Видишь? Это он, тот самый, который за городскую стражу играет! Говорят, самого Содани вырубил!

– Не красавец! – категорически откликнулся второй девчоночий голос. – И рожа тупая!

– Зато сильный ка-акой! – протянула первая девчонка. – А что тупой – так даже лучше! – и обе дружно захихикали.

Покраснев и стараясь ни в коем случае не оглядываться, Хадамаха заторопился, с силой пробиваясь сквозь толпу, и едва с разгону не врезался в здоровенный деревянный щит, прислоненный к дальней стене рынка. За спиной снова послышалось хихиканье. Покраснев, как из бани, и почти до хруста выпрямив спину, парень принялся старательно изучать объявления, щепочками пришпиленные к щиту. На плоских деревянных дощечках и обрывках бересты было нацарапано: «Распродажа ненецкой сантехники – все для санного пути!», «Питомник «Белый клык» – собаки охотничьи и ездовые…», «Умка ищет друга! Детеныши чистопородной белой умки – охранники, транспорт и отличные друзья вам и вашим детям!» и множество объявлений про оленей. «Продам оленя», «Куплю оленя», «Меняю оленью упряжку и элитный чум в Сюр-гуде на домик за городом…» – последнее объявление, похоже, висело тут давно, еще до появления мэнквов.

Умгум, вот оно! Хадамаха наконец отыскал объявление и сразу позабыл про смутивших его девчонок. «Олени б/у, не больше одного Дня пробега, в ассортименте. Дешево». На первый взгляд ничего необычного – никто не станет сознаваться, что продает шатающихся от старости, с потрескавшимися копытами и шрамами от волчьих клыков ветеранов купеческих обозов, а цену за них хочет, как за сегодневок с нулевым пробегом! Но дальше на изрядно потрепанном куске бересты была нацарапана цена – по две больших серебрушки с хвоста. Хадамаха немного подумал и подтолкнул локтем топчущегося рядом немолодого мужика с оленьим шестом-хореем в руках.

– Прости, уважаемый, а сколько будет стоить олень?

– Смотря какой… – начал мужик и тут же расплылся в обрадованной улыбке: – Э, да я тебя, кажись, знаю! Ты тот самый, что Содани вырубил! Слушай, парень… – нагнувшись к Хадамахе поближе, мужик заговорщицки зашептал, обдавая мальчишку сложной смесью из запахов оленьего сала, хмельной араки и остро пахнущей черемши. – А ты и в следующий раз так сможешь или правду «крикун» орал – случайно все вышло?

– Однако не шаман я, откуда ж мне знать, как в следующий раз-то будет? – нацепив самое простодушное выражение на физиономию, развел руками Хадамаха. – Так насчет цены, уважаемый…

– Не шаман, – задирая голову и даже отступая, чтобы оглядеть Хадамаху с головы до ног, согласился мужик. – А насчет цены… Ну, сегодневки молоденькие, только из оленеводства, тебе, парень, пока явно не по сикте. – Он ткнул пальцем в кожаный мешочек с трутом для костра и прозрачной трубочкой малого зажигательного храмика на поясе у Хадамахи, в котором мальчишка держал и немногие свои монеты. – А не начнешь выигрывать, так и подержанного купить не сможешь, – усмехнулся он. – Нормальный олень, не больше пяти Дней пробега, на пяток серебряных и потянет!

– А если один День? – быстро уточнил Хадамаха.

– Тогда клади все семь, – кивнул мужик и, вдруг расщедрившись, предложил: – Но если в следующий раз выиграешь – приходи ко мне! Я тебе та-акого олешка всего за четыре серебрушки продам! За ту же цену, что он мне самому достался!

– А если за две? – переспросил Хадамаха.

– Да ты сдурел, парень! – мужик аж отшатнулся, едва не зацепив хореем нос Хадамахи. – Хозяева-то нам оленей тоже не задарма отдают! Да и кормить зверей надо, а корма опять же денег стоят… Скажешь тоже – две! Таких цен и не бывает вовсе!

– Благодарю вас, уважаемый, я все понял. – Хадамаха поклонился и быстро пошел прочь, провожаемый удивленным взглядом мужика.

Вот и самому мальчишке в прошлый раз показалось, что таких цен не бывает! А если они есть, значит, неспроста! Надо бы сходить к этим торговцам… Хадамаха на мгновение заколебался. Наверняка старшие стражники уже у всех оленьих торговцев побывали, в каждую щель заглянули – а тут он является, и тоже в стражницкой куртке… Да, но он-то вроде как не совсем стражник! – уголки губ у Хадамахи дернулись в улыбке. Он всего лишь новенький из команды городской стражи, тот самый, что завалил Содани! И парень снова зашагал вдоль улицы.

Проулок вывел его на крохотную площадь. Хадамаха остановился, просто всем телом ощущая – не зря он сюда пришел! Тысяцкий хоть и учил не обвинять никого, пока не найдено достаточно доказательств, но если подозрительное объявление на рынке приводит тебя прямиком к лавке хитрых чукчей, начинаешь чувствовать, что ты на верном пути! Половину маленькой площади занимал обычный у чукчей валкаран – «дом из челюстей кита» – на каркасе из громадных китовых костей, крытых землей да дерном. Хадамаха только покачал головой, представляя, чего стоило довезти эти кости с берегов Великого океана сюда, в таежный Сюр-гуд. За валкараном тянулся частокол из плотно пригнанных бревен, за которым возилась какая-то живность. У входа стояли две женщины в чукотских меховых комбинезонах – то ли жена и дочь, то ли две жены, старшая и младшая, хозяина лавки. Их лбы и носы расчерчивали полосы татуировки, а непроницаемые, как речная вода, глаза неотрывно следили за Хадамахой.

Напротив, на другой стороне площади, возвышался такой же валкаран. И еще один глухой частокол поднимался позади него, краем смыкаясь с забором соседей. Даже не спрашивая, Хадамаха совершенно точно знал, чье это жилище – всегда и во всех городах Сивир-земли напротив чукчей располагалось жилище гекчей. Хотя оба народа терпеть друг друга не могли, но всегда селились рядом, словно боялись упустить извечного противника из виду. Говорят, когда-то они принадлежали к одному корню. У чукчей и гекчей сохранилось древнее, еще до Кайгаловых войн, писание шамана Гай-дарб о том, как два брата-первопредка – Чук и Гек – в поисках отца совершили невероятное путешествие через всю среднюю Сивир-землю, и о неслыханных трудностях и бедствиях, перенесенных ими в ожидании отцовского возвращения из долгого похода. Правда, заканчивалось предание у каждого народа по-разному. Гекчи утверждали, что подлый Чук убил благородного брата Гека копьем в спину, желая единолично владеть привезенными отцом сокровищами. Чукчи же клялись, что все было наоборот – гнусный Гек всадил в доблестного Чука стрелу из-за угла! Но с тех самых пор нет мира между потомками двух братьев, а для всего остального Сивира возникла немалая проблема – как не перепутать эти два и по внешнему виду, и по обычаям, и по одежке похожие народы. Потому как, случайно назвав незнакомого гекчу чукчей, можно было получить и копье в спину, и стрелу из-за угла, и нож в горло! Ведь кроме хитрости и изворотливости в делах что чукчи, что гекчи отличались изрядной мстительностью и воинственностью.

Под обжигающими взглядами татуированных красоток невольно хотелось стать меньше. Втянув голову и сильно ссутулив плечи, Хадамаха нырнул в проход валкарана и по длинной низкой галерее выбрался в небольшую круглую комнату. Невысокий чукча в плотной кухлянке из кишок моржа помешивал в котелке. При этом от всей его фигуры веяло тоской, словно не над котлом он склонился, а над гробом с покойником, а опускание ложки в варево было самым горестным делом его жизни. Хадамаха неловко откашлялся. Чукча медленно поднял стриженную в кружок голову. От вытатуированных в уголках рта колечек казалось, что он улыбается, но маленькие узкие глазки были полны таким отчаянием, что всякая мысль о веселье отпала моментально.

– Что делаешь здеся, стражника? – неприветливо осведомился чукча.

– Стою вот! – цепляя на лицо самую дурацкую из своих ухмылок, развел руками Хадамаха.

Каковы бы ни были горести хозяина дома, на Хадамаху он поглядел так, будто нашел наконец их главного виновника:

– Вижу, что не сидишь…

– А можно сесть, да? Ты ж не приглашаешь, – наивно обрадовался Хадамаха и немедленно плюхнулся задом на берестяной сундук. Сундук заскрипел под его тяжестью.

– Не приглашаю, однако, – обеспокоенно глядя на сундук, согласился чукча. – Спрашиваю, зачем пришла, стражника? Обратно иди. Нечего тебе делать у бедного честного чукчи! – и погладил рукоять ножа на поясе.

Хадамаха отметил, что нож у бедного чукчи совсем не из дешевых – настоящая южная сталь, заточенная в толщину волоска.

– А не стражник я вовсе! – снова расплываясь в радостной улыбке, сообщил Хадамаха, словно в подтверждение своих слов похлопывая себя по груди стражницкой куртки с гербом.

Выражение лица чукчи стало даже не похоронным, а вовсе как у покойника, помершего от глубокой и непреодолимой печали над несовершенством Среднего мира и кромешной глупостью его обитателей. Простодушно глядящий на него Хадамаха почувствовал, что надо дать какие-то разъяснения.

– Игрок я! В каменный мяч играю, за команду городской стражи! Это я самого Содани завалил! – тон Хадамахи был полон совершенно детского хвастовства. – Да ты не видел, наверное… – с сочувственным презрением к человеку, не попавшему на тот знаменательный матч, протянул он.

– Как не видел – видел я все! – немедленно вскинулся обиженный чукча. – Да чукча, если хочешь знать, в самом первом ряду сидел! – Тут он сообразил, что имеет дело с игроком, отлично знающим, что два первых ряда предназначаются исключительно для жриц, и неохотно исправился. – Ну ладно, в третьем!

«Даже если в пятом – места там как половина оленя стоят!» – мысленно сказал Хадамаха.

– Видел все отлично! И тебя видел. Только не думал, что ты мальчишка совсем, больно уж здоровый! – в тоскливых глазах чукчи впервые мелькнула искорка интереса. – В следующий раз тоже Содани выбьешь? – осведомился он, вытаскивая из-под груды шкур свиток писчей бересты и торопливо царапая в нем палочкой для письма.

Хадамаха моментально вспомнил, как дядя говорил, что все ставки на игру в каменный мяч держат именно чукчи. Кроме тех, конечно, которые держат гекчи. И еще одной, самой большой доли, принадлежащей Храму.

– А выбью! – все тем же хвастливым детским тоном вскричал Хадамаха. – Что мне тот Содани – вы его-то видели? А на меня поглядите! – и он демонстративно напружинил руки. Чукча неопределенно покачал головой, косясь то на раздувшиеся до толщины старого древесного ствола мускулы Хадамахи, то на его радостную физиономию три раза стукнутого головой об лавку младенца. – Под площадку закатаю! Только мне бы оленя! – опуская руки, неожиданно жалобно закончил Хадамаха.

Чукча медленно поднял на него глаза от своих записей.

– Сверху потоптаться?

– На ком? – приоткрыв рот, уставился на чукчу Хадамаха.

– На Содани! – рявкнул чукча, кажется, полностью уверившийся, что Хадамахи не стоит опасаться. – Зачем тебе олень, мальчик-стражник?

– Так ездить же! – глядя на чукчу как на полного дурня, возмутился Хадамаха. – Не на плечах же носить! А у вас береста на рынке висит – олени дешевые!

Чукча снова погрустнел:

– Нету оленей, парень, вот как есть – нету! – и он развел руками, бросив невольный горестный взгляд на котелок. – А береста та давно, еще до того, как мэнквы пришли, висит. Планы у чукчи большие были, разбогатеть чукча решил – в разных городах оленьи лавки открыть, там оленями торговать, здесь оленями торговать, хорошими оленями, самыми дешевыми оленями на Сивире. Только разве ж есть удача на Средней земле для бедного чукчи? Город закрыли, не ушли… ай-ой, не пришли олени, убытки, одни убытки, а сколько ж они жрут, те олени, сколько ж они жрут… Ай-ой, мэнквы оленей жрут, мэнквы, потому и не идут олени, нечем торговать бедному чукче, совсем нечем… – Ухватив себя за голову, чукча принялся раскачиваться совсем как недавно потерявший своего белого порша Ягун-ыки.

В голове у Хадамахи как метель взвихрилась. Оленьи лавки по всему Сивиру… Город закрыли, и олени не пришли… Или чукча все-таки сказал – не ушли? Тысяцкий говорил – непонятно, на что и воровать тех оленей, ведь в Сюр-гуде их продать невозможно! Разве что на мясо – Хадамаха бросил быстрый взгляд на котелок. А если не в Сюр-гуде? Если в другом городе? Но все равно – остаются еще несмываемые номерные знаки под хвостом, по которым краденого оленя можно отыскать хоть на краю Сивира! Дело явно не сходилось, но где-то в желудке все равно тихо ворчал радостный охотничий азарт, подсказывая Хадамахе, что добыча близко, совсем близко…

– Ай, беда какая! Ай, расстройство какое! – в тон чукче гулко запричитал Хадамаха.

Чукча осекся, будто поперхнувшись, и опасливо покосился на завывающего мальчишку:

– Какое расстройство?

– Тойону нашему расстройство, – неловко поднимаясь, будто собрался уходить, грустно сообщил Хадамаха. – Это ж он меня послал. Пойди, говорит, узнай, сколько там дешевых оленей и хватит ли на всю нашу команду, на всех десятерых человек, – Хадамаха принялся тщательно загибать пальцы, – …да на запасных пятерку, да на меня – на него, в смысле, на тойона. А то ведь денег-то у нас немного, а ехать-то на чем-то надо!

– Куда ехать? – не понимая, куда в их городе игрокам в каменный мяч нельзя дойти пешком, а надо обязательно ехать на оленях, осведомился чукча.

– Так на соревнования же! – вскричал Хадамаха. – Разве я не сказал – мы едем на соревнования! В Хант-Манск! – казалось, он сейчас запрыгает от радости, прошибая головой низко нависающий потолок на костяных распорках.

– Нет, – медленно сказал чукча. – Ты мне не сказал… что вы собираетесь выехать из города!

Мешанина запахов вспыхнула быстро и резко, как каменный мяч, летящий в голову! Сидящего напротив человека просто захлестнули чувства. Главным было острое, торжествующее ощущение неслыханной удачи, рядом с ней робко теплилась надежда и, толкаясь боками, беспокойно шевелились подозрительность и опасение.

– А мэнквы как же? Не боитесь, что сожрут? – поинтересовался чукча.

– Что нам мэнквы – мы сами кого хошь сожрем! – с той же детской хвастливостью откликнулся Хадамаха. – Каждый по игровому камню к седлу – прорвемся!

По лбу чукчи скатилась крупная капля пота, и Хадамаха невольно задергал носом – запахи резко усилились. Сам он тоже чувствовал ни с чем не сравнимое возбуждение – охота! Самая настоящая охота! Если сейчас его попросят остаться, значит, он и впрямь выследил свою дичь!

Парень печально кивнул чукче и повернулся к выходу.

– Эй, погоди! – торопливо окликнул его хозяин.

Хадамаха на мгновение прикрыл глаза и бесшумно выдохнул – есть! Но когда он обернулся, лицо его не выражало ровным счетом ничего.

– Слушай, парень… – чукча замялся, явно подбирая слова, чтоб не спугнуть явившуюся в его лавку удачу. – Ты… Ты не торопись… Рилькэиль есть будешь?

Хадамаха невольно сглотнул слюну. Бабушка их с дядькой разносолами не баловала, да Хадамаха был не из переборчивых: кусок оленины на тарелку – и ладно, лишь бы большой кусок! Но все-таки настоящий рилькэиль – когда все содержимое оленьего желудка тщательно выскребается в котелок, да приправляется кровью и жиром, да варится… Эх, такое он в последний раз ел еще дома. У мамы!

– Эх-хе-хе, славный был олешка! – чукча медленно, с бесконечно сожалеющим видом наполнял миску Хадамахи. А потом так же скорбно – словно каждая ложка была шагом к неминуемому разорению – принялся наливать свою.

«Эге, а пожалуй, он не мне еды жалеет! – смекнул Хадамаха. – Пожалуй, он теперь жалеет, что вообще этого оленя варил! Думает, что поторопился. Выходит, двадцать оленей им уже не найти – на одного меньше стало! И выходит – чукча-то совсем в отчаянии!»

– Благодарствую за приглашение, не могу, однако! Тороплюсь сильно – оленей искать надо! Нам же это… через… – Хадамаха, прищурившись, поглядел на воткнутую в поставец временную свечу и, мучительно морщась, как от непосильной умственной работы, зашевелил губами и пальцами, подсчитывая: – Уезжать через двадцать свечей, во!

– Так скоро? – чукча аж подпрыгнул. Лицо его отразило последний быстрый всплеск чувств – сомнения, раздумья и, наконец, твердую решимость. Чукча отложил ложку и выпрямился:

– Вот что, парень! Кому другому бы не помог, но игроку в каменный мяч, да еще завалившему самого Содани… Будут тебе олени! – твердо, словно решаясь на великий подвиг, сообщил он.

– И за сколько?

– А за бесплатно! – подвиг перерос в великую жертву.

Хадамаха рассудил, что в бесплатного оленя не поверит даже игрок в каменный мяч, и недоверчиво нахмурился.

– Не навсегда, не навсегда даю! – увидев его подозрительную мину, немедленно заторопился чукча. – На время – до Хант-Манска доехать! Так ведь бесплатно! – искушающим тоном продолжил он.

– А обратно мы на чем – на мэнкве верхом? – грубовато буркнул Хадамаха. – Не-е, дяденька чукча, не пойдет!

– В том-то и дело! – аж подпрыгнул тот. – Этих оленей родич мой в Хант-Манске заберет, а вам к отъезду новых пригонит – вы на них сюда и доедете! И тоже совершенно бесплатно! – его голос дрожал от сдержанного нетерпения. – А деньги у тебя останутся!

– У тойона, – поправил Хадамаха.

Чукча поглядел на него с сожалением, как на калеку убогого:

– То уж сам решай – у тебя ли, у тойона… – многозначительно протянул он. – Ты, главное, говори – согласен? Ну? Ну? Согласен? Ведь бесплатно же!

Хадамаха заерзал на сундуке, изображая все муки сомнений, – сундук под его весом тяжело скрипел и вздыхал. Чукча морщился…

– А ты меня не дуришь? Говорят, вы, чукчи, хи-итрые, – наконец протянул мальчишка.

– Как можно? – возмутился чукча. – Почитай, собственную городскую стражу надурить? Да у чукчи от одной мысли об этом аж дух перехватывает!

– Умгум! – молча кивнул Хадамаха. А что, очень даже может быть – перехватывает.

– Отличные олешки – сильные, выносливые, молодые… – Чукча бросил очередной сожалеющий взгляд на котелок, бормоча: – Теперь уже – все молодые! Номерные знаки – все при них! Чукча честный, чукча надежный – чукча олешек покормит, напоит, почистит, покра… копыта проверит! Довольные останетесь! Ну что, договорились? Через двадцать свечей встречаемся у городских ворот, – уже деловито закончил он. – Вы подходите, и чукча оленей пригонит…

– Так мы их сами заберем – пораньше! – начал Хадамаха.

– Нет! Вот это – нет! – решительно ответил чукча, подпихивая Хадамаху к выходу. – Чукча быстрый, чукча ловкий, но чукча все-таки не птица, чукча не летает! Не успею раньше! Вы придете – и чукча с оленями придет, сядете да поедете!

Ясно, не хочет перед караулом у ворот с крадеными оленями светиться! Все равно глупо – описание ворованных рогачей есть у каждого стражника, им одного взгляда хватит, чтоб пропавших скакунов опознать. Значит, не хватит. Очутившийся на улице Хадамаха остановился, озабоченно оглядываясь на жилище чукчи. Женщины у входа уже исчезли, но ощущение устремленного на него пристального оценивающего взгляда не пропадало. Хадамаха медленно пошел прочь.

Если только он сообразил все правильно, чукчи планировали торговать оленями дешевыми, потому как прежним хозяевам ничего не платили. Оленей просто угоняли прямо с улиц, а потом переправляли в другой город, где их никто не знает. А сюда приходило стадо скакунов, угнанных на другом конце Сивира. Но появление мэнквов поломало хитрые планы, оставив чукчу со спрятанной невесть где партией ворованных рогачей. Однако если все так, непонятно – как угонщикам удалось избавиться от номерных знаков? И почему вокруг чукотского валкарана совсем-совсем не пахло оленями?

Хадамаха остановился. Непонятно – и не надо, не его это уже дело! Надо доложить тысяцкому, а через двадцать свечей останется только покараулить у ворот – и хитрый чукча попался! А если нет? Если олени окажутся вовсе не теми оленями? Если тысяцкий просто не поверит – ведь Хадамахе нечего представить, кроме своих соображений! Хадамахины соображения – дядька Пыу от смеха бы лопнул, скажи ему такое! Мальчишка покачал головой… и быстро пошел обратно к валкарану. Он уже не видел, как топчущаяся у ярко освещенного перекрестка мелкая щуплая фигурка двинулась следом.

Бесшумно скользя сквозь полумрак, Хадамаха вернулся на площадь. Если олени спрятаны не здесь – рано или поздно чукча побежит за ними. Мальчишка стянул с себя тяжелую стражницкую куртку и принялся карабкаться по невысокой полукруглой стене валкарана. Костяной остов тихонько поскрипывал под его тяжестью.

Щуплая фигурка выскользнула из темноты. Громко сопя от напряженного любопытства, преследователь принялся озираться, вертя головой, как сорока. Сопение перешло в похрюкивание. Человек повернулся и изо всех сил припустил прочь.

Свиток 4,

о хитрых чукчах и коварных гекчах

Распластавшись на крыше чукотского валкарана, лицом к обнесенному забором внутреннему дворику, Хадамаха старался не шевелиться – при любом движении костяной каркас под ним начинал тихо, но угрожающе поскрипывать. Сохранять неподвижность было несложно – совсем как в засаде у звериной тропы. Но Хадамахе приходилось все время закрывать руками нос, стараясь не чихнуть – дующий со стороны подворья гекчей Ночной ветер доносил оглушающий запах черемши, жженого можжевельника и чаги. Что ли тот гекча травами торгует? Хадамаха задергал носом, стараясь унять невыносимый свербеж.

Ну где уже этот чукча?

Словно в ответ на безмолвную мольбу Хадамахи послышались шаги. Парень чуть подался вперед и свесился с крыши. Во дворе позади валкарана было темно, лишь Голубой огонечек, будто зависнув в воздухе, медленно плыл сквозь мрак, приближаясь к дальней части двора, – той самой, где бревнышко к бревнышку сколоченный частокол чукчей вплотную примыкал к такому же высокому частоколу жилища гекчей. Неспешно перемещающийся Огонечек добрался до ограды. Раздался едва слышный скрип. Несколько бревен частокола повернулись, открывая за собой глубокий темный провал.

Тихо ахнув, Хадамаха ткнулся носом в крышу – из провала вырвался ядреный запах черемши!

– Приветствую тебя, гнусный гекча, подлого Гека потомок, благородного Чука убийцы! – тихо-тихо, так, что это могли уловить лишь настороженные уши Хадамахи, прозвучало внизу.

– И я тебя приветствую, мерзкий чукча, отвратительного Чука потомок! – так же тихо прозвучало из провала. – Что тебе надо, кровавый сын братоубийцы? – доброжелательно осведомились с той стороны секретной двери.

– Я хотел бы забрать одного из своих оленей. Того, последнего… – ничуть не смущенный этим обращением, так же любезно откликнулся хозяин дома. – Если, конечно, тебя не затруднит, о потрох вонючий проклятого рода!

– Ни в коей мере не затруднит, выползень гнойного семени! – добродушно сообщил его собеседник. На мгновение проем секретного хода опустел – и тут же в нем возник силуэт почти сияющей белизны.

Умгум! – меланхолично хмыкнул лежащий на крыше Хадамаха. Вот теперь он знает, где прячутся украденные олени!

Легко, как плыл, белый порш Ягун-ыки ступил во двор. Едва слышно фырча, мягко остановился у валкарана, прямо под прячущимся на крыше Хадамахой. Величественно запрокинул увенчанную роскошными рогами голову. Чукча торопливо привязал могучего рогача и благодарно кивнул стоящему в дверях соседу:

– Через несколько свечей я вновь потревожу тебя, о выкормыш позорный семейства бесстыдного!

– Всегда рад тебя видеть, дитя тошнотворное корня гнилого! – гостеприимно откликнулся тот, и потайная дверь между двумя жилищами закрылась.

Торопливой трусцой чукча пробежался по двору, зажигая от горящего в его плошке Огонечка расставленные вокруг светильники. Хадамаха прищурился от бьющего в глаза яркого света. А вот сейчас он получит ответы на последние вопросы – каким образом хитрый чукча собирался провести краденых оленей мимо стражи у ворот и самое главное – куда он девает номерные знаки!

Из валкарана выскочили обе женщины с ведрами в руках.

– Поспешите, однако! – отрывисто скомандовал хозяин дома. – Быстро-быстро все надо делать, чтоб олень высохнуть успел раньше, чем его увидит тот глупый-глупый мальчишка и его совсем глупый тойон!

«Неужели они будут смывать знаки? Но ведь те – несмываемые!» – ничуть не обиженный на «глупого мальчишку», подумал Хадамаха.

– Не связывался бы ты с этим оленем, – опасливо пробурчала старшая из женщин.

– Молчи, женщина, неумная, как вся городская стража! – прикрикнул чукча. – Разве ж можно увидать прямо на наших улицах настоящего порша – и пройти мимо? Да за него я выручу больше, чем за всех остальных оленей!

– Как бы тебя потом выручать не пришлось, – вздохнула женщина и, плюхнув в ведро толстую кисть на длинной ручке, размашисто провела ею по оленьему боку. На правой стороне белого порша появился длинный мазок черной краски! Обе женщины торопливо заработали кистями – на глазах у Хадамахи белоснежный красавец порш становился угольно-черным!

Но еще удивительнее было то, что делал хозяин дома! Пару раз проведя южным ножом по точильному бруску, чукча придирчиво попробовал острие на пальце и, удовлетворенно кивнув, двинулся… к оленьему заду. Задрал оленю коротенький хвост – привязанный порш беспокойно переступил копытами, но вырываться не стал.

Оценивающе прищурившись, как резчик у костяной пластины, чукча оглядел выведенные под хвостом номерные знаки. Выдохнул, как человек перед нелегкой работой. И аккуратно, двумя пальцами придерживая нож, принялся нежными, бережными движениями брить оленю зад!

Да ведь он же перебривает… Просто перебривает номерные знаки! – мысленно охнул Хадамаха.

Остро наточенный нож снял полоску ярко окрашенной шерсти, и прямо на глазах у изумленного Хадамахи угловатая восьмерка превратилась в аккуратную тройку. Чукча отстранился, любуясь своей работой, и принялся перебривать девятку на четверку.

– Открывайте – городская стража!

Прогремевший голос едва не заставил даже Хадамаху свалиться с крыши. А уж окружившая оленя троица замерла, будто враз обратившись в ледяные скульптуры.

– Кто это? – глупо выкатив глаза, прошептал чукча.

Старшая женщина бросила на него презрительный взгляд:

– Те самые, которые неумные, как я! – не в силах сдержать ехидства, процедила она. – Стражники!

Не просто стража, а дядька Пыу собственной тощей персоной. Даже не поворачиваясь к улице, даже не принюхиваясь, Хадамаха знал, что это он! Только у Пыу такой голосина, что вороны с неба падали и иголки с елок осыпались! Хотя как этот рев умудрялся помещаться в тщедушном тельце, оставалось загадкой! К запаху Пыу примешивались еще два очень знакомых аромата. Ого, как это он сообразил их привести! Как он вообще догадался, что надо идти на помощь?

– Задержи их, быстро! – скомандовал чукча, подпихивая старшую женщину к валкарану, и заметался по двору, отыскивая, куда бы спрятать ведра с краской. Похоже, что первым делом надо прятать наполовину перекрашенного оленя, ему в голову не приходило.

Женщина независимо фыркнула, но все таки скрылась в доме.

Через мгновение Хадамаха уже услышал ее голос на другой стороне жилища:

– Здравствуй, мужчина-стражника! Зачем приходила?

– Э-э… Видите ли, милая… – слегка неуверенно прозвучал голос тысяцкого. – Мои люди сообщили мне… что в ваш дом… в ваш дом зашел мальчик… имеющий отношение к городской страже…

– И ничего не зашел, господин начальник! – громогласно возмутился Пыу. – Зашел – это в дверь постучал… – Он несколько озадаченно поглядел на пустой проем входа в валкаран, но такие мелочи, как отсутствие двери, в которую можно стучать, не могли сбить Пыу с толку. – А парень зачем-то на стену полез! Говорю вам, неладное глупый мальчишка придумал!

Лежащий на крыше Хадамаха почувствовал, как внутри него разливается неприятный жар. Разговор у входа был слышен, наверное, на всю округу. Оставшиеся во дворе чукчи – хозяин и молодая женщина – мгновение стояли неподвижно, потом принялись озираться по сторонам и… медленно подняли глаза к крыше, на которой прятался Хадамаха.

– Мой племянник не мог сделать ничего плохого! – чеканя каждое слово, выдал стоящий рядом с тойоном дядя. – Стыдно тебе, Пыу, напраслину на мальчишку возводить!

– Да где ж напраслина, где! – зачастил Пыу. – Нормальные люди разве по стенкам лазают…

– Нормальным стражникам иногда приходится, – примирительно вмешался тысяцкий.

– Нету у нас никакого мальчика! – сказала женщина, но спорщики ее не слушали.

– Ты его сразу невзлюбил! – со сдержанным гневом цедил дядя. – Не понимаю, чем тебе мальчишка не угодил – на твое место вроде не зарится.

– Еще бы – мозгов не хватит! – размахивая руками, заорал Пыу. – Сила есть – ума не надо, шальные деньги каменюкой зашибать! А стражу позорить, по чужим домам шастая, никому не позволю!

– Никто у нас не шастал! – повторила женщина.

– Ах, вот что тебя беспокоит – деньги! Завидуешь просто, – принял подачу дядя.

– Я завидую? Нет, вы слышали, господин тысяцкий, я – завидую! Да ты такой же тупой, как твой племянник, если думаешь, что я – я! – могу завидовать этой безмозглой горе мяса…

– Не было у нас тут никакого мальчишки! Никто у нас не шастал! Никто не заходил! Слышите, вы, глухие-безмозглые! – сложив руки рупором, заорала женщина прямо в ухо Пыу.

От ее дикого крика увлеченные спорщики разом замерли, как оледенев. Пыу медленно повернулся к женщине.

– Как это – не было? – недоверчиво переспросил он.

– А никак не было! – мотнула головой женщина. – Чего пришли – идите отсюда, покой чукчам дайте! – и, решительно повернувшись, она исчезла в проеме.

– А может, вы просто не заметили? – потерянно спросил ей вслед Пыу.

– Ха! Еще какую дурость скажи, Пыу! – возмутился дядя. – Это тебя, мелкого, можно не заметить, а племянник у меня парень видный. Издалека. Как хотите, а я пошел отсюда! С вашего разрешения, господин тысяцкий, – гневно ворча, дядя двинулся прочь от валкарана.

– Погоди! Господин тысяцкий, я… – Пыу заметался.

Обернуться Хадамаха не смел, но, судя по запаху, тысяцкий еще некоторое время стоял неподвижно – похоже, что-то его беспокоило. Потом послышались его удаляющиеся шаги.

Нет, тянуть рискованно. Надо их позвать – недокрашенный олень на дворе послужит достаточным подтверждением слов Хадамахи. Мальчишка лишь чуть-чуть повернул голову, окликнуть уходящих…

Легкое, почти невесомое тело обрушилось ему на плечи. Хадамаха почувствовал невольное восхищение – прыжок был так высок и стремителен, что мальчишка не успел и глазом моргнуть, как холодное острие ножа прижалось к его горлу.

– Тихо лежи, мальчик! – прошелестел в ухо совсем девичий голос.

Метнув быстрый взгляд во двор, Хадамаха увидел, что молодой женщины там нет. Ну что ж, теперь он знает, кто сидит у него на шее. Нож надавил на горло сильнее, и мальчишка замер.

– Ушли, – старшая выскочила из дома.

Чукча немедленно задрал голову.

– Эй ты, там, наверху! Медленно поднимайся и прыгай во двор! И без глупостей, иначе получишь нож в спину!

– Получишь, однако, – угрожающе пообещал девичий голос за спиной.

Стараясь не делать лишних движений, Хадамаха медленно поднялся. Нож моментально переместился ему под лопатку, покалывая сквозь холст рубахи.

– Прыгай! – обеспокоенно глядя на вырисовавшуюся на фоне темного неба высокую фигуру, приказал чукча.

Девушка за спиной нетерпеливо кольнула его ножом в спину – Хадамаха прыгнул.

Бух! – двор содрогнулся от его приземления. Привязанный порш испуганно шарахнулся. Хадамаха стремительно распрямился, готовый метнуться в сторону, – и почувствовал острие ножа на этот раз у живота.

– Хе-хе! – сухо усмехнулся чукча, прижимая к животу Хадамахи остро наточенный нож, которым брил оленя. – Здоровый-то здоровый, а нож в брюхо тебя вся равно достанет! Сказано, однако, – не дергайся! Це-це-це, – укоризненно покачал головой чукча. – Какой лживый мальчик! Говорил, не стражник, игрок – а сам стражник и есть! Говорил, из города выедете – а ведь не выедете! Обманул плохой мальчишка бедного чукчу! Пропадут олешки теперь, как есть пропадут! И здесь пропадут, и в других городах пропадут! – Чукча поглядел ему в глаза с таким бесконечным упреком, что Хадамаха и впрямь почувствовал себя виноватым в печальной участи ворованных оленей. – Ну и что теперь с тобой делать, а?

– Убить не дам – мальчик он совсем! – быстро сказала старшая женщина. – Хоть и очень большой, – поглядев на Хадамаху, добавила она.

– Вот именно, что большой! – огрызнулся чукча. – Связать его у нас веревок не хватит!

– А ты не жадничай веревки-то, не жадничай! – закричала женщина. – Его убьешь – стражники набегут, все пропадем!

– А расскажет он – и опять пропадем! Ладно, – сквозь зубы процедил хозяин. – Не ори, подумаю.

В его запахе была твердая решимость – Хадамаха понимал, что женщина чукчу не убедила, тот лишь раздумывает, как избавиться от нежданного свидетеля без риска.

– Сюда иди! – по-прежнему держа острый нож у его живота, чукча погнал не сопротивляющегося Хадамаху к частоколу. И быстро постучал в потайную створку.

– Уважаемый вонючий сосед, мне снова нужна твоя помощь! – окликнул он.

Потайная дверь без шума отворилась. Кольнув Хадамаху ножом, чукча недвусмысленно приказал ему перебираться на соседский двор. Хадамаха переступил порог…

Ноздри заложило от невыносимого запаха разложенных по всему двору вязанок пахучей черемши. В курильницах под светильниками дымился можжевельник – в носу у Хадамахи нестерпимо зачесалось, и он чихнул, едва сам не насадившись на нож чукчи. Но парню не было жаль утраченного нюха, потому что теперь он видел все собственными глазами. По двору бродили олени! Они не походили на описания пропавших скакунов ни цветом, ни четко алеющими номерами под хвостом, но Хадамаха был точно уверен, что это те самые олени! Рядом, с охапкой сена в руках, стоял обеспокоенный гекча.

– Уважаемый гнусный друг, что делает здесь этот мальчик? – встревоженно спросил он.

«Дурью мается!» – в досаде на самого себя подумал Хадамаха. Теперь он знал все – и план хитрых чукчей продавать краденых оленей в других городах, сорванный нашествием мэнквов, и то, как они перекрашивали оленей и избавлялись от номеров, и даже как прятали украденных оленей на дворе у соседей-гекчей, в расчете, что, зная о давней вражде двух народов, там-то точно искать не станут! А от розыска с собаками (на мальчишку из племени Мапа они вряд ли рассчитывали!) защитились пахучими травами.

– Если парень знает про нас, ты должен его убить, – тем временем твердо сказал гекча. – И я даже не стану напоминать, что для потомка Чука-убийцы это должно быть привычно. А тело перекинем через городскую стену, и пусть его отыщут голодные мэнквы!

Ну и толку от знаний, если он никому не сможет рассказать? Видать, прав Пыу – еще не хватает Хадамахе соображения. Надо бы ему измениться. Самое время.

И Хадамаха изменился.

Свиток 5,

где черные медведи ездят на белых оленях

Раздался треск – будто рвалась тугая ткань. Напуганный чукча ударил не задумываясь. Почувствовал, как нож вонзился в тело… и застрял, запутавшись в толстой черной шерсти. Чукча некоторое время тупо глядел на торчащую перед его носом рукоять… а потом медленно-медленно поднял голову.

И увидел… это! Больше всего оно походило на медведя. Только это был… очень страшный медведь! Он стоял на задних лапах, широко раскинув передние, точно собирался обнять всех во дворе – и людей, и оленей, и еще полгорода прихватить. Пятна света отблескивали на его толстых когтях, словно те были сделаны из стали! Оледеневшему от ужаса чукче возвышающийся над ним зверь показался огромным, как гора, и лохматым, как… как шуба из трех медведей сразу! Но страшнее всего были глядящие из-под низких надбровных дуг маленькие глазки. Чукча не так бы испугался, если бы эти глаза смотрели на него с нормальной для медведя кровавой яростью. Но глаза смотрели разумно. С невозмутимым, даже скучающим хладнокровием чудовищный медведь разглядывал застывшего человека, и на дне его зрачков мерцала самая настоящая насмешка!

Медведь шевельнулся – и нож с негромким звоном стукнулся о мерзлую землю. Сквозь клочковатую шерсть не проступило ни единой капли крови – и чукча понял, что лезвие даже не смогло пробить нагулянный к Ночи плотный зимний жир.

Нож валялся среди невесть откуда взявшихся обрывков тряпок. Одна показалась чукче похожей на изодранные мужские штаны, но подумать об этом он не успел…

Медвежья морда ехидно осклабилась, обнажая в усмешке невероятной толщины и остроты желтоватые клыки. На чукчу дохнуло сладковатым смрадом из пасти – и зверь жутко заревел!

Словно Нижний мир прорвался на двор! Олени заорали. Сцепляясь рогами и молотя копытами, заметались по двору. Вопя, сосед-гекча полетел под копыта, поднялся, шатаясь, и тоже заметался, пытаясь увернуться от бесящихся рогачей. Медведь взревел во второй раз, вцепился в колья потайной калитки и выворотил ее одним махом. Вместе с половиной частокола. Плотно сбитые колья с грохотом посыпались оземь. Перегородка между территорией гекчи и двором чукчи развалилась. Теперь олени метались по широкому кругу. Привязанный у чукотского валкарана наполовину перекрашенный черно-белый порш трубно загудел… и взвился на дыбы. Держащая его привязь лопнула, и зверь ринулся в обезумевшее стадо, нанося удары рогами направо и налево. Какой-то олень с пробитым боком, обливаясь кровью, завалился на передние ноги.

– А-а! – отчаянно вопя, чукча понесся через двор.

За ним скачками гнался медведь. Чукча чувствовал за спиной горячее дыхание клыкастой пасти. Вывалившийся из ограды кол подвернулся под ногу, и человек с криком растянулся на земле, успев лишь закрыть голову руками в ожидании нестерпимой боли от сдирающих кожу и мясо когтей.

В длинном, почти летящем прыжке, невероятном для такой могучей туши, медведь перемахнул через лежащего хозяина… и с разгону врезался в валкаран. Могучим плечом разворотил вход и ввалился внутрь. Валкаран зашатало из стороны в сторону, как лодку в бурном море, пласты дерна и мерзлой земли с грохотом обрушивались со стен. А потом валкаран будто взорвался! Костяной остов жилища раскрылся, как цветок. Продолжая трубно кричать, скакуны ринулись в возникший на месте валкарана пролом.

Скорчившийся на земле чукча остановившимся взглядом смотрел на мелькающие вокруг него копыта. Расталкивая мчащееся стадо, на полной скорости несся порш – задняя пара его ног была уже черная, а передняя сияла первозданной белизной.

– Держи! Уйдут! – невесть кому успел прохрипеть чукча, прежде чем получил копытом, и отключился.

Выметнувшийся из-под развалин медведь, похоже, то ли услышал, то ли сам полагал, что надо держать… Он прыгнул и всей тушей свалился прямо на порша!

Под рухнувшим ему на спину медведем белый олень приплюснулся, как придавленная камнем лягушка. Ноги подогнулись, брюхо впечаталось в снег, из глотки вырвался вибрирующий стон…

А потом белый олень показал, за что же так ценят рогатых скакунов от Пор-Ши!

Вместо того чтобы рухнуть под навалившейся на него тяжестью, белый яростно взбрыкнул и поднялся! Медведя подкинуло вверх – недоуменно заревев, мохнатый хищник вцепился передними лапами в торчащие перед ним ветвистые рога. Задние лапы свисали до самой земли.

Оленя повело в сторону под давящей на хребет тяжестью, он отчаянным рывком прянул вперед, унося мохнатого ездока на спине. Морда медведя стала по-человечески обалделой.

Троица стражников во главе с тысяцким шли не торопясь, то и дело останавливаясь. Пыу и дядя Хадамахи не переставали спорить. Тысяцкий был задумчив.

– А я тебе говорю – видел я его! – орал Пыу.

– Может, в беду попал парень, помочь ему надо! – запальчиво огрызался дядя.

– Ну да! Чукчи его зарезали и через городскую стену перекинули, чтоб там его мэнквы подъели! – насмешливо фыркнул Пыу.

– Что? – очнувшись от задумчивости, откликнулся тысяцкий.

– Я говорю… – обрадованный вниманием, начал Пыу.

– Я спрашиваю – что это такое скрипит? Слышите? – нетерпеливым жестом оборвав его, спросил тысяцкий. И все трое обернулись.

Видневшийся в конце улицы чукотский валкаран раскачивался… и вдруг сложился внутрь себя, будто сверху на него наступила великанская нога. И оттуда хлынули олени. Стражники ясно видели выкаченные в ужасе глаза, головы с запрокинутыми до самых спин рогами, молотящие в мерзлую землю копыта…

Посреди обезумевшего стада мчался медведь на порше.

Олень, наполовину черный, наполовину белый, будто зад от одного зверя, а голова от другого, хрипя, как загнанная собачья упряжка, и роняя с губ хлопья пены, низко стлался над землей, словно стараясь выскользнуть из-под сидящего на нем мохнатого седока. Медведь, с выражением полного офигения в широко-широко, совсем не по-медвежьи распахнутых глазах, тоже весь подался вперед, будто пытаясь выпрыгнуть из собственной шкуры. И скакала эта невозможная парочка прямиком к замершим в конце переулка стражникам.

Этого сердце Пыу уже не выдержало.

– Тварь! Тварь Нижнего мира прорвалась! Тварь! – истошно завизжал он, повернулся и кинулся бежать по переулку.

За его спиной слышались крики – наверное, погибающего тысяцкого с товарищем – медвежий рев и топот оленьих копыт. Топот становился все ближе, и кто-то с силой ухватил его за шиворот.

Пыу зажмурился от ужаса. Вереща, как пойманная мышь, он вознесся ввысь, отчаянно задрыгал в воздухе ногами… и рухнул, больно приложившись об широкое и твердое. От удара глаза его распахнулись… и он уставился на сапоги тысяцкого с обитыми железом носками. И один такой сапог целился наподдать ему в нос! Пыу с воплем вскочил и оказался с тысяцким лицом к лицу.

– И чего ж вы так орете-то, дядька Пыу? – прогудел над ним несколько обиженный мальчишеский голос.

Задрав голову, Пыу обнаружил еще больше, чем обычно, возвышающегося над ним Хадамаху – парень сидел верхом на том самом черно-белом олене! Теперь обалделой была морда оленя – тот явно не понимал, куда делся медведь и откуда взялся мальчишка.

– Это ты, Хадамаха? – слабым голосом простонал Пыу. – А где эта… этот… это… из Нижнего мира которое вылезло…

– Обратно залезло, – не дрогнув ни единым мускулом, отозвался Хадамаха.

– А… а… а штаны твои где, Хадамаха? – охнул Пыу, вдруг обнаружив, что у парня, кроме оленя, ничего и нет!

– С собой уволокло, – так же обстоятельно ответствовал Хадамаха. – Духи нижнемирские – такие вороватые! Так и норовят прямо с задницы штаны стырить!

– А оленей почему тогда оставили? – точно обидевшись за духов Нижнего мира, возмутился Пыу.

Хадамаха сожалеюще цокнул языком:

– Дырка между мирами маловата оказалась – не пролезли!

– Хватит наговариваться! – рявкнул тысяцкий. – Быстро на подворье! Брать всех! Вызывайте наших – пусть ловят оленей! – Широким шагом тысяцкий двинулся к разрушенному валкарану, на полпути остановился и через плечо бросил сидящему на олене Хадамахе: – Это и есть белый порш Ягун-ыки?

– Какой же он белый, когда он это… пополамистый? – не мог не влезть Пыу, взмахом руки словно деля оленя на две половинки. – Тоже, наверное, нижнемирский.

Тысяцкий ничего не ответил, лишь бросил на Пыу уничтожающий взгляд и снова повернулся к Хадамахе:

– Ты б надел что, а то неловко первый в жизни арест в голом виде производить.

– Зато запомнится как! – весело откликнулся дядя Хадамахи.

– Кому? – перебираясь через развалины, спросил тысяцкий. – Ему или арестованным?

Ошеломленный Пыу будто во сне пошел следом. Остановился, глядя, как дядя Хадамахи уже сноровисто связывает руки оглушенному хозяину подворья. Чукча не сопротивлялся.

– Так мы ж здесь были! – оглядывая разгромленное хозяйство, выпалил Пыу.

– Вы – были, а через забор заглянуть только мальчишка догадался! – буркнул тысяцкий, толкая перед собой тоже связанного гекчу. – А ты-то зачем в это чукотское дело влез? – смыкая пленника за веревку, бросил он.

– Он платил, господин начальник. Он платил, – с достоинством ответствовал гекча.

– Так вы ж вроде враги – как же ты мог у врага деньги брать?

– Мстил, однако, – с еще большим достоинством склоняя голову, сказал гекча, но, увидев, как вытянулось лицо тысяцкого, снисходительно пояснил: – Чукча гекче платит – у чукчи денег меньше, у гекчи – больше. Вот и выходит – месть!

Тысяцкий расхохотался.

– Неграмотный Хадамаха, таежный, не знает, что чукчи и гекчи враждуют, вот и полез, – забормотал Пыу, до которого потихоньку начало кое-что доходить, и это кое-что ему очень не нравилось! Еще не хватало, чтоб тупой мальчишка с отбитыми мозгами стал героем стражницкого дела!

Но тысяцкий лишь бросил на него хмурый взгляд и скомандовал:

– Тут еще женщины должны быть! Вот ими и займись! Не иначе как там прячутся! – После того, как забор между двумя хозяйствами развалился, стал отлично виден и уцелевший валкаран гекчей, один в один схожий с чукотским. Туда тысяцкий и кивнул.

Мальчишка, значит, на олене восседает, как тойон какой, а опытного, можно сказать, заслуженного стражника баб отправляют арестовывать? Ну есть ли на Сивире справедливость? Но спорить Пыу не решился. Переступая через вывороченные из ограды колья, неохотно направился к ведущей внутрь уцелевшего валкарана земляной галерее.

По разнесенному по косточкам и раскатанному по бревнышкам (в полном смысле этого слова) подворью пронесся стремительный порыв ветра. Невысокий черный смерч, танцуя, закружился на руинах, взметывая ввысь щепки и пыль сухих трав. В нос ударил омерзительный, какой-то старушечий запах. А еще ветер пах гарью. И смертью. Запахом, что реял нынче над всей опустошенной огнем чэк-наев Югрской землей. Вихрь заскакал по разгромленному двору, пронесся мимо Хадамахи и со свистом втянулся в уцелевший валкаран гекчей. Женский крик прорезал тишину.

Хадамаха спрыгнул со спины оленя и, оттолкнув топчущегося на пороге Пыу, кинулся в темную земляную галерею дома. Из плотной и тяжелой, как гранитная плита, тьмы слышались странные чавкающие звуки. С грохотом расшвыривая какой-то хлам, Хадамаха рванулся вперед.

Резкий алый свет ударил в глаза. Багровые блики заплясали на лице. В выложенном камнями углублении очага полыхало подземное Рыжее пламя! С треском расшвыривало искры – как хохотом заходилось! Женщины в меховых чукотских комбинезонах неподвижно валялись у очага. Тела казались смятыми и сплющенными.

Хадамахе показалось, что вокруг старшей женщины обвилась толстая, как корень старого дерева, змея. Гладкие кольца вздувались и опадали, мерно пульсируя. Оранжево-алые искры с треском пробегали по ним, стягиваясь к мертвенно-бледному лицу женщины. Черные лохмотья смрадного дыма скручивались в кокон, обхватывая шею.

Сзади затопотали шаги – и тишина, звенящая, как вопль. Не оглядываясь, по одному лишь запаху кромешного ужаса, мальчишка знал, что за спиной у него стоит Пыу.

С тягучей неторопливостью змеиные кольца начали разматываться. Черный кокон отлепился от шеи женщины, и… резкий визг полоснул по ушам. Кокон взорвался изнутри, обдав Хадамаху трупной вонью и пеплом. В черном вихрящемся мареве и липких лохмотьях дыма плавало сморщенное личико злобной старухи. Сквозь полумрак мертвенным гнилостным светом полыхнул белесый, затянутый гнойной пленкой глаз!

– Хи-хи-хи! – длинный, похожий на шмат гнилого мяса язык с хлюпаньем облизал растянутые жабьи губы…

Черная кольчатая змея развернулась, как хлыст. К горлу Хадамахи метнулась длиннопалая рука с загнутыми когтями. Мальчишка шарахнулся в сторону, ударился спиной об стенку…

– В-ш-ш! – распахнутая, как открытый сундук, пасть ринулась на Пыу.

Щуплый стражник завопил. Хадамаха ударил в проносящуюся мимо него размытую черную тень. Кулак с чвяканьем погрузился в вязкое и горячее. Руку прошило болью до самого плеча, будто от удара об камень. Кривые и ржавые, как старые рыболовные крючки, зубы щелкнули у самого горла Пыу, и по ушам снова ударил пронзительный злобный визг. Тьма сгустилась вокруг мальчишки, заматывая его в плотный кокон. В лицо дохнуло омерзительным смрадом. Хадамаха увидел надвигающуюся на него кривозубую пасть с дергающимся внутри алым языком. Яростный рык невольно вырвался у мальчишки из горла. Быстрее, чем атакует змея, он схватил за края этой пасти и дернул в разные стороны.

Раздался глухой вопль. Мальчишка почувствовал, что под пальцами у него ничего нет – истаяло, как льдинка в Огне. Густой темный дым заволок валкаран и со страшным свистом втянулся в очаг, где полыхал Рыжий огонь. Не обращая внимания на судорожно всхлипывающего Пыу, Хадамаха метнулся к еще дышавшей женщине, схватил ее за плечи – на него уставились совершенно пустые, как пуговицы, глаза. Женщина вздохнула… и принялась медленно сдуваться, будто пропоротый мешок! Мгновение – и обвисла на руках мальчишки! Лишь тогда Хадамаха увидел алый шрам от ожога поперек ее лица.

В земляной галерее снова загрохотало, послышалась ругань…

– Что у вас здесь за ор? – вваливаясь внутрь, рявкнул тысяцкий.

– Тварь… Нижнего мира… Была здесь… Убила… – хрипло дыша, будто только что сам вырвался из когтей чудовища, пролепетал Пыу.

– Хватит врать-то! – возмутился тысяцкий. – В прошлый раз оленей у тебя Нижний мир тырил – аж я чуть не поверил, теперь вот… – Он увидел лежащие на полу тела, осекся и длинно присвистнул.

– Клянусь, я… – прижимая руку к груди, заторопился Пыу. – Хадамаха вон тоже видел, правда, Хадамаха?

Но ответить мальчишка не успел. Снаружи, со двора, раздался новый, полный ужаса вопль. Будто подхваченные вихрем, тысяцкий и Хадамаха рванули туда. Пыу последовал за ними – не спеша. Не хотелось ему что-то торопиться.

На земле, все так же связанные, лежали чукча и гекча – мертвые. Над ними стоял совершенно потерянный дядя и, не отрывая глаз, смотрел, как поперек их лиц медленно проступают красно-багровые полосы ожогов!

С темных небес доносилось омерзительное, мелкое старушечье хихиканье.

Свиток 6,

в котором слишком много тайн на одну морду

– Наш шаман осмотрел погибших, – тысяцкий был мрачен, как ущелья его родных гор темной Ночью. – Никакой заразы не обнаружено. – И, помрачнев еще больше, добавил: – На редкость здоровые чукчи… и гекчи.

– Там кто-то был, – твердо отчеканил Хадамаха. – Не разглядел я толком – сперва свет этот красный… – он невольно поморщился, вспоминая резь в глазах. – Потом вихрь черный… Но я смех слышал и зубы видел! Вот и Пыу говорит…

– Что двух здоровых и сильных баб угрохала калека с одним глазом и одной рукой! – издевательски перебил тысяцкий.

– А может, она нижнемирская ведьма-албасы! У них все не как у средних людей… В смысле, из Среднего мира которые, – протянул Пыу, но, поймав устремленные на него ехидные взгляды, нахохлился, нервно кутаясь в накинутую на плечи парку, и со вздохом признал: – А может, у меня от того проклятого Рыжего огня куриная слепота образовалась! То медведей верхом на оленях вижу…

Дядька Хадамахи вздрогнул и торопливо покосился сперва на Пыу, потом на невозмутимого племянника.

– То черных одноглазых баб с рукой на груди! Господин тысяцкий, прошу дать мне отпуск! По болезни, – жалобно закончил щуплый стражник.

– Куриная слепота не от Огня, а от снега бывает! – насмешливо сообщил тысяцкий. – Без отпуска обойдешься, у нас и без того людей мало!

– А я говорю – не было там никого! – вмешался дядя. – Ни баб, ни медведей, ни оленей… Ай-ой, чего это я, олени были, – он окончательно смешался и наконец выпалил: – Да что я, не увидал бы, если б кто к моим арестованным крался? Они просто раз – и померли! Господин тысяцкий, а шаман наш, того, ошибиться не мог? У него и Днем-то шаманской силы не много, а уж Ночью, когда Белые камлать не могут… – Дядя не закончил фразу, лишь вопрошающе поглядел на начальника.

– Где я вам лучше возьму – сильный шаман за стражницкое жалованье работать не пойдет, – рыкнул тысяцкий. – Но в болезнях он хорошо разбирается! Вылечить не вылечит, но от чего помер – скажет точно!

– Может, они естественной смертью померли? – с надеждой спросил седоусый стражник.

– Вот ежели у покойника нож из горла или копье из спины торчит, тут да, помереть – дело естественное, не придерешься, – обстоятельно ответил дядька. – А ежели покойник сам по себе, непонятно от чего, – вот живые души, а вот уже мертвое тело, – то это дело куда как неестественное! Я понятно изъясняюсь? – слегка смутившись от непривычно долгой речи, спросил дядя.

– Да куда уж понятнее, – буркнул тысяцкий. – И еще шрамы эти на их лицах от Огня, – он опасливо понизил голос, и все головы тоже невольно втянулись в плечи – ведь речь шла не о благословенном Голубом, а о проклятом Рыжем пламени.

– А может… – Пыу вдруг перестал трястись, и лицо его просветлело надеждой, – яд какой хитрый? Вроде порошочка? Чего проще – дунули тем порошком в нашу сторону, арестованные брык, и того! Мало ли, какие у чукчей враги могли быть? Или, наоборот, сообщник – чтоб те его не выдали!

– Они – того, а мы чего ж тогда живы? – недоверчиво кривясь, фыркнул тысяцкий.

– Я к тому и веду – вдруг тот яд на всех по-разному действует? – аж подпрыгивая от возбуждения, выпалил Пыу. – Чукчей с гекчами вовсе переморил, нам с Хадамахой голоса да медведи мерещились…

– Никаких медведей, – упрямо пробурчал дядя.

– Ничего мне не мерещилось! – одновременно буркнул сам Хадамаха.

– Ну а на вас не подействовал вовсе! – триумфально закончил Пыу.

Физиономия тысяцкого стала задумчивой:

– Хм… А что… Как первоначальная версия – сойдет! – И впервые с визита в чукотский валкаран поглядел на Пыу одобрительно. – А если этот яд… или болезнь… или что там еще… действует только на чукчей… а чукчи у нас в Сюр-гуде уже все кончились… то есть того… скончались… Тогда, значит, остальные вне опасности и об этом деле можно благополучно забыть! – и тысяцкий громко хлопнул ладонями по своему столу. – Так, все на посты и смотрите мне – глядите в оба! А ты, Пыу, отгонишь порша к Ягун-ыки! Расскажешь ему, как городская стража Ночами не спит, защищая его имущество, – глядишь, он нам к Рассвету еще одну караулку отольет. – Тысяцкий довольно усмехнулся. – В храм зайдешь, найдешь дежурную жрицу, отдашь записку, – царапая на квадратике бересты, добавил он. – Оленей в разных городах воровали, так что дело, выходит, всесивирского масштаба! Пусть пошлют весть с северным ветром. И Эрлик с тобой, потом можешь домой идти, куриную слепоту лечить, – поглядев на трясущегося Пыу, снисходительно усмехнулся тысяцкий.

– Вот спасибо так спасибо, господин тысяцкий! – мгновенно воспрянул духом щуплый стражник, выхватывая записку у того из рук. – Все живописую в лучшем виде, так, что господину тысяцкому еще и повышение выйдет!

– А вот этого не надо, без тебя разберемся! – строго буркнул тысяцкий.

Пыу помрачнел. Негромко переговариваясь, стражники потянулись на выход. Только Хадамаха приостановился у стола тысяцкого.

– Так мы, значит, убийцу искать не будем? – осведомился он. Смотрел мальчишка в сторону, и голос и лицо его были равнодушными – казалось, его просто интересует, стоит напрягаться или можно заняться своими делами.

Тысяцкий поднял глаза на Хадамаху. Невольно ощутил раздражение – быть таким здоровенным должно запрещаться законом и караться тюремным заключением. На срок, необходимый для уменьшения арестованного до не обидных для окружающих размеров!

– Не будем, – согласился тысяцкий. – Сейчас я тебе преподам еще один урок стражницкого ремесла – только он тебе не понравится! – В тоне тысяцкого звучало ощутимое злорадство: ему в свое время, много Дней назад, не понравилось, почему другим должно быть легко? Он подался чуть вперед и заговорщицким шепотом, как великий секрет, сообщил Хадамахе: – Все, что могли найти, мы уже нашли, и это оказалось ровным счетом – ни-че-го! Мы не знаем ни причину смерти, ни метод убийства… – он начал загибать пальцы и тут же бросил это дело, крепко сжав кулак. – И так и останется, пока… не убьют еще кого-нибудь, – совершенно буднично закончил он. – Вот тогда – возможно! – появятся следы, зацепки или просто убийцу над телом поймаем. А до тех пор – кого интересуют жалкие оленекрады без сильного рода и могущественной семьи? Это ж тебе не белый порш Ягун-ыки, чтоб суетиться! – губы тысяцкого скривились горькой гримасой. – Так что не дергайся, парень, иди, отдыхай. Заслужил. – И тысяцкий снова уткнулся в наваленные на столе свитки.

– Меня интересуют, – выходя за порог, тихо, но упрямо пробормотал Хадамаха. Увлекательнейшая из охот закончилась – да только другой зверь выхватил его добычу и ушел, не оставив ни следов на снегу, ни запаха в воздухе.

Но в одном тысяцкий прав – им действительно не за что сейчас зацепиться! Опустив голову и привычно ссутулив плечи, как будто от этого он мог перестать так сильно выделяться на городских улицах, расстроенный Хадамаха побрел прочь от стражницкой караулки. Ноги сами собой понесли его к игровому полю. Над искореженной медной площадкой стоял стук молотов и шипение Огня. Здоровенный мужик в плотном кожаном фартуке – Хадамаха признал в нем старшину кузнечной слободы – взмахами молотка указывал то на одну неровность, то на другую. И парящая в воздухе парочка жриц – властных, никому не повинующихся жриц! – покорно направляли в ту сторону волны лазоревого Пламени. Тут же с десяток кузнецов накидывались на разогретый участок…

В приближающемся со спины запахе больше не было резкой, заставляющей брезгливо морщиться вони хмельной араки – значит, тойон уже пришел в себя.

– Это все фаны! – прозвучал над ухом у Хадамахи его счастливый голос. – Представляешь – храмовые фаны! – он кивнул на порхающих в темных небесах жриц. – И наши тоже! – Теперь в его тоне звучало искреннее удивление, словно он до сих пор не мог поверить в наличие у их команды такого количества фанов. – Они приводят в порядок площадку – хотят, чтоб мы опять играли! – тойон озабоченно нахмурился. – Как думаешь, сможешь ты снова…

Хадамаха тихо, но явственно зарычал – вопрос, «сможет ли он снова завалить Содани», становился ему поперек глотки!

Тойон отпрянул.

– Ладно, потом обсудим… – пробормотал он и быстро-быстро пошел прочь, то и дело опасливо оглядываясь на мальчишку через плечо.

Хадамаха покаянно вздохнул – ну вот, напугал мужика, еще решит, что он агрессивный! Но что говорить, если он и сам не знает – справится с Содани или нет? Особенно если почудившийся ему под руками мастера каменного мяча Огонь – Рыжий огонь! – действительно был! Умгум, а не слишком ли много Рыжего огня для одного ледяного города? Расплавивший площадку Огонь с небес, Огонь в очажной яме убитых чукчей… И впрямь получается какой-то прорыв Нижнего мира! Хадамаха упрямо покачал головой – ни в каких злобных авахи Нижней земли он не верит! За любой гадостью на Сивире всегда стоит человек – так и его сородичи Мапа говорят! А единственный человек, которого он знает в этом деле – Содани! Хадамаха настороженно огляделся по сторонам – и бочком, бочком, будто невзначай, принялся передвигаться вдоль площадки, туда, где, извергая Голубой огонь, порхали в воздухе жрицы.

Вскоре его ожидание было вознаграждено – тяжело дыша, как после долгого бега, одна из жриц спикировала вниз. Лицо ее было залито струйками пота, а пальцы продолжали искрить, будто, раз вызвав Пламя, она никак не могла унять его. Дрожа от усталости, жрица опустилась на закопченную до черноты зрительскую скамью.

Перед ее носом появилась деревянная чашка с оленьим молоком.

– Наконец-то, – даже не поднимая головы, проворчала жрица. – Хоть кто-то здесь проявляет должную почтительность, а то эти кузнецы совсем соображение потеряли! Если бы я так сильно не хотела снова посмотреть игру, я бы их! – и жрица хищно стиснула кулак, вокруг которого немедленно засверкало Пламя. – Однако же площадку чинить надо, – с легким вздохом, словно сожалея о собственной рассудительности, сказала она и припала к чашке. – Э, я тебя знаю! – всовывая чашку обратно Хадамахе, вдруг недобро прищурилась она. – Ты нашего Содани уложил! – В ее голосе послышался рык, которого и сам Хадамаха не постыдился бы, а Пламя вокруг ладоней заполыхало сильнее.

– Так я вас тоже узнал, госпожа жрица! – как давно не виденной родственнице обрадовался Хадамаха. – Вы в самом первом ряду сидели – и так болели, ну так! – мальчишка развел руками, явно восхищаясь энтузиазмом голубоволосой. – Вот я Содани и уложил! – провозгласил он, словно выбитый ключевой игрок храмовой команды был его лучшим подарком жрице. На душе было здорово неспокойно. Жрица ему, похоже, попалась не самая дурная, раз кузнецов еще не пожгла, да только кто их знает, ведьм голубоволосых, у них от постоянного общения с Огнем не только патлы синие, но и мозги кипяченые, а характер – взрывоопасный. – А чего ж мне делать-то было – вышел, играй!

– Мог играть и похуже! – рявкнула та.

– Так вам же не интересно было бы, госпожа жрица! – захлопал глазами Хадамаха.

– Ничего, – явно с трудом сдерживаясь, чтоб не запулить в него Огненным шаром, процедила жрица. – Мы бы уж как-нибудь…

– Так в следующий раз мне его не выбивать? – с миной дитяти, которому запретили играть с новорожденным щенком, запечалился Хадамаха и, понурившись, побрел прочь, напоследок покорно пробормотав: – Как будет угодно великой и достославной госпоже…

– Вот именно, – змеей прошипела ему вслед жрица.

Хадамаха медленно сделал шаг, второй… Ничего. Третий… Неужели его расчет оказался слишком тонким? Еще шаг…

– А ну-ка стой! – гаркнули за спиной.

Ну наконец-то, сообразила! А не быстро же до нее доходит. Скрывая усмешку, Хадамаха повернулся и затопал обратно.

Жрица запрокинула голову, снова скроила досадливую гримаску – и взлетела, мгновенно оказавшись над Хадамахой. Удовлетворенно глянула на него сверху вниз.

– Ты что хочешь сказать – на следующей игре снова собираешься выбить Содани? Самого Содани? – требовательно вопросила она.

– Никак нет, не собираюсь, – вновь развел руками парень и, не успела настороженность на лице жрицы смениться облегчением, добавил: – Госпожа жрица не велели.

– А допустим, госпожа жрица велели… велела… Выбил бы? Учти, это ведь сам Содани, лучший игрок последних Дней! А ты – всего лишь мальчишка из стойбища!

– Я, госпожа жрица, так рассуждаю, – с наивной солидностью сообщил Хадамаха, – Содани ж таким не народился, тоже ведь когда-то был мальчишкой из стойбища. Или он из сильного рода? – с испугом спросил он, словно принадлежность соперника к одному из больших и влиятельных семейств полностью меняла дело, лишив даже призрачного шанса на победу.

– Никто не знает, откуда Содани, – нетерпеливо отмахнулась жрица.

– Никто-никто? Даже вы, госпожа жрица? – широко, насколько это было возможно, распахнул глаза Хадамаха.

– Да что я тебе – справочник по каменному мячу от Зари Времен до наших Дней? – возмутилась жрица и вдруг задумалась. – А странно, кстати, что никто ничего не знает. Ни прошлого, ни семьи. И не говорится об этом, не обсуждается, – пробормотала она. Потом нетерпеливо тряхнула голубыми волосами. – Но сейчас речь о тебе – считаешь себя серьезным игроком? – склонив голову набок, она принялась медленно кружить в воздухе вокруг Хадамахи, оценивающе оглядывая его со всех сторон – в глазах ее светился неподдельный интерес.

Физиономия у Хадамахи сморщилась, будто он готов расплакаться:

– Не знаю, госпожа жрица, вот как Огонь свят – не знаю я! Если б меня кто посмотрел… – Он замялся, поглядывая на жрицу с опасением и в то же время надеждой. – Если б сам Содани время нашел…

– Ты Содани выбить собираешься, и ты же хочешь, чтоб он тебя посмотрел? – аж взмыла в воздухе жрица.

– А чего тут такого? Я большим игроком стану – обязательно буду молодых смотреть! – голос Хадамахи был полон страстной, восторженной надежды. – Это ж каменный мяч – игра богатырей! Тут все не как-нибудь, а по-благородному!

– Ты переоцениваешь благородство каменного мяча, – пробормотала жрица.

Ее запахи менялись стремительно – в них появилась сильная нотка азарта, похоже, ей пришла в голову нешуточной силы идея! Лишь бы та самая, что нужна.

– В городской команде тебе большим игроком никогда не стать, – с наивным стойбищным силачом можно было говорить напрямую. – Хочешь, я тебя с тойоном храмовой познакомлю?

Хадамаха могуче задумался – мыслительные усилия аж волнами распространялись вокруг него.

– Не-е, – наконец с сожалением протянул он. – А ежели он скажет, что я не гожусь? Как жить после этого? – Хадамаха по-настоящему всхлипнул – эдакая большая, наивная, чувствительная гора мускулов. – Лучше на следующей игре проявлю себя, и вот тогда…

А вот тогда от желающих прибрать перспективного игрока к рукам отбою не будет и первой стать не удастся, – несмотря на свойственную голубоволосым скрытность сейчас мысли жрицы были написаны у нее на лице.

– Ну или пусть Содани посмотрит – все-таки свой брат, игрок, не так боязно, – продолжал гнуть свое Хадамаха.

– Да пойми же ты – к Содани так просто не пробиться!

Хадамаха поглядел на жрицу с недоверием ребенка, который чувствует, что его обманывает взрослый:

– Чтоб целая живая жрица – и не могла какого-то игрока заставить? А вы ему прикажите!

– Все жрицы пока живые – целые, это они только после смерти в кусочках! – разозлилась та. – Над жрицами еще Снежная Королева есть, и Советник…

– Неужели Содани – сам Советник? – словно бы от ужаса забыв о почтительности, перебил ее Хадамаха.

– С чего ты взял? – опешила жрица.

– Ну Королевой он быть никак не может, – с все той же простодушной обстоятельностью пояснил Хадамаха.

– Дурень ты здоровенный! Покровительствуют они ему, понимаешь? А может, и не Королева с Советником, а вовсе четыре верховные – Айгыр, Айбанса, Дьябылла и Демаан! Содани твой у них во дворце живет. На тренировки в закрытой оленьей упряжке ездит. Ни с кем не встречается, не разговаривает… Ну какие же вы упрямые, игроки! – жрица уже и не замечала, что почти умоляет строптивого мальчишку. Она зависла в воздухе, покусывая губу и явно терзаясь сомнениями. – Ладно… – наконец выдавила она. – Я подумаю, что можно сделать, – если что-то получится, через твоего тойона тебя найду! – И она стремительно взмыла в воздух. Пущенная ею вдоль площадки струя Пламени прошлась у самого носа старшины кузнецов, заклубилась пылающим водоворотом и разлетелась мелкими трескучими искрами, выдавая бушующее в жрице раздражение.

Хадамаха мысленно усмехнулся и, стараясь двигаться с беспечной неторопливостью, пошагал прочь. Остановился возле уличной торговки – купил два оленьих молока на палочках. Посредине налитого в небольшие плотные туески молока торчала вмороженная палочка – румяная веселая торговка хваталась за нее и с чмоканьем выдергивала замерзший белый молочный конус из туеска. Ухватив молоко за палочки, Хадамаха побрел в сторону дядиного дома. Он был доволен собой. С ходу добраться до Содани он и не рассчитывал, а вот услышанные от жрицы сведения его заинтересовали. Не только простые фаны, но и сами жрицы не знают, откуда он взялся – Содани, великий игрок! Как из Нижнего мира вынырнул… Хадамаха тряхнул кудлатой головой, отгоняя глупую мысль. В том, что Содани во дворце верховных живет, может, и впрямь ничего особенного нет – чтоб здешние поклонницы не приставали, особенно такие, как эта жрица! Хотя не слыхал Хадамаха, чтоб кого из игроков так ограждали, – но он в столице не бывал, не знает, как у них принято. А если жрица ему и впрямь встречу с Содани устроит… Хадамаха задумался: о чем же он Содани спрашивать-то станет – почему у того ладони под мячом рыжим отсвечивают?

Парень досадливо цокнул языком и вдруг ухмыльнулся. Надо же, ему встречу с самим Содани пообещали – мечта любого молодого игрока! – а он только и думает, как бы из того сведения вытянуть! Может, прав тысяцкий и каменный мяч вовсе не главное его дело?

Хадамаха остановился у порога, поняв, что в задумчивости добрел до самого дома. Привычно насторожившиеся уши уловили голоса за дверью – если соседки и впрямь с бабушкой не разговаривали, но делали они это громко и прямо у нее на кухне!

– …в одиночку целую банду разогнал, потом снова догнал да повязал! – рассказывал шамкающий старушечий голос.

– Молодец парень! – согласился второй женский голос, помоложе. Соседка-кожевница, дядька еще у нее для Хадамахи стражницкую куртку покупал. – И в игре отличился, и в страже трудится, всего-то тринадцать, а для дома уже добытчик! Глядишь, через День-другой в большие люди выбьется!

– Разве ж мне добычи надо, успехи надо, награды его надо? – страдальчески вздохнула бабушка. – Главное ведь, чтоб внук с бабушкой вежливый был, почтительный, советы бабушкины слушал! Да такому ребенку я бы сама все отдала, он бы у меня палец в теплую воду не опускал! А они – что сын, что Хадамаха… Домой пришли, не расскажут ничего, не посоветуются – они, видите ли, устали! И мать Хадамахина такая же была! Просто-напросто выкинули меня из своей жизни – все как один!

Умгум, мрачно подумал стоящий на пороге Хадамаха, а жизнь нам, видать, дадена только для того, чтоб бабушка ею командовала да направляла. Иначе и живем-то мы непонятно для чего! Он любил своих родителей – с вечным отсутствием ушедшего на охоту отца, с его злостью, когда дичь не шла и рыба не ловилась, с его нелегким характером. Любил мать с ее постоянными хлопотами и долгими походами по лесам в поисках целебных трав и возней с заболевшими детенышами, ради которых она оставляла Хадамаху. И брата любил – таким, какой он есть! И они любили его – со всеми его желаниями, мечтами и планами. С его собственной, только ему принадлежащей жизнью! И каждая его удача заставляла отца и брата восторженно реветь, а мать молчала, но так улыбалась, так! Хадамаха точно знал, что им нужны и его добыча, и его успехи, и его награды. Даже больше, чем свои собственные. Потому они и отпустили его сюда, хотя Хадамаха точно знал – не хотели, чтоб он уезжал! Но они любили Хадамаху всего, целиком, а не требовали, чтоб он выбросил из своей жизни все, что им не подходит, и оставил только удобный для кого-то кусочек! Как, например, хорошего внука собственной бабушки! А помянутой бабушкой воды – хоть холодной, хоть теплой – Хадамаха, кстати, не боится совершенно!

– Я тяжкую жизнь прожила и вот до чего дожилась! – продолжала жаловаться бабушка. – Чужие люди всегда слушали, что я говорю, муж-покойник, взрослый человек – слушал, а собственные дети да внук на мои советы плевать хотели…

Ну да, целыми днями только тем и заняты – сидим и хотим бабушке плохое сделать. То плюнуть, то из дома погнать. Двигаясь бесшумно, Хадамаха опустил на порог молоко. Лучше он сегодня в караулке у городских ворот поспит – если дяди там и нет, кто-нибудь из знакомых стражников пустит! Он повернулся и побежал прочь. И уже не слышал, как на кухне их дома ехидный старушечий голосок невинно согласился:

– Муж тебя слушал – это точно! Да и вся слобода тоже слышала, как ты его костерила…

– А ты, соседка, в чем внуку-то советы давать собираешься? – столь же невинно поинтересовалась кожевница. – Как каменный мяч кидать или как преступников выслеживать?

Свиток 7,

о том, как в город приезжают трое странных гостей

– Чего явился? – скроив гримасу, спросил Пыу.

– А вы чего, дядька Пыу? – Хадамаха тоже глядел недовольно, но рож корчить не стал, лицо его оставалось невозмутимым, как вытесанное из дерева. – Вы ж вроде болеть собирались?

– Не время болеть-то, когда мэнкв у ворот! – торжественно провозгласил Пыу.

Хадамаха невольно вздрогнул и быстро глянул в сторону распахнутой створки – и тут же облегченно перевел дух. Мэнква у ворот, к счастью, не наблюдалось. Хадамаха повел плечом: не его дело, ежели Пыу охота из себя героического стражника корчить.

– Дядька Пыу, а можно, я там посплю? – неспешно следуя за щуплым стражником – на три торопливых шажочка Пыу приходился один шаг Хадамахи, спросил парень и кивнул в сторону ворот, за которыми скрывалась будочка привратной караулки. Еще совсем недавно между сбитыми из цельных дубовых стволов, а поверху окованных железом воротными створками запросто расходились двое груженых нарт. Но сейчас ворота были плотно закрыты, а для пущей осторожности с внутренней стороны еще подперты стеной утрамбованного снега. По приказу тысяцкого каждый стражницкий караул в свое дежурство затаскивал на городскую стену ведра и поливал снеговую затычку водой, намораживая плотный ледяной покров. Если Хадамаху пустят спать в караулку – ведра точно ему таскать.

– А и спи, жалко, что ли, – согласился Пыу, мгновенно сообразив насчет ведер. Судя по расчетливому взгляду, брошенному им на голое заснеженное поле перед воротами, на вырубку леса вокруг стен он Хадамаху тоже вместо себя наладит.

Хадамаха помнил, как нынешним Вечером он выбрался из тайги – на это поле! Тогда он подумал, что сразу очутился в самом центре ледяного города, – таким шумным и людным оно было. Повсюду шатры, орали зазывалы, шла азартная торговля, и Хадамаху дважды пытались обокрасть, пока он проталкивался сквозь толпу к воротам. Сейчас поле было оглушительно пусто! По приказу жрицы-наместницы Югрской земли, присланному из Хант-Манска, торжище ликвидировано, торговцы, певцы-олонхосуты[2] и прочий люд отправлены под защиту городских стен. Только отряды стражников под прикрытием парящих в воздухе жриц выходили в поле, раз за разом вырубая окрестный лес и расширяя кольцо пустого пространства перед городом. Под глубоким снегом скрывались острые остовы срубленных деревьев и были в беспорядке навалены стволы – в надежде, что если мэнквы выскочат из леса, то переломают себе ноги. Пока верхние духи были милостивы к Сюр-гуду, до его ледяных стен доходили лишь слухи о злодействах великанов-людоедов. Но город продолжал жить в тревожном ожидании.

– Что, бабка из дому погнала? – насмешливо поинтересовался Пыу, оглядывая недлинную очередь из груженых нарт и немногих верховых на оленях, выстроившуюся к низенькой и довольно узкой – на ширину саней – створке в стене, через которую в город просачивались немногочисленные по нынешним временам приезжие. В руках Пыу держал банку с краской – ставить временные номерные знаки на прибывших из тайги оленях.

– Не гнала. Сам ушел, – мрачно буркнул Хадамаха – уж кого-кого, а Пыу посвящать в свои семейные проблемы не хотелось совершенно.

– Во-во! Дядька твой тоже сам уходит, – все так же насмешливо кивнул Пыу. – И мамаша твоя, помнится, как девчонкой была, сама уходила. По десять раз на Дню. Как бабка ее допечет, так по улицам и бродила – девчонке-то в караулке спать не годилось, а к подружкам проситься она стеснялась. Побродит, побродит, да обратно в дом вернется – куда ж ей деваться? Пока один раз не ушла – и больше не вернулась. Дядька твой тогда чуть ума не лишился, сестру разыскивая. Ну потом, конечно, весточка из тайги пришла, что жива, замуж вышла… Помню, видел все это. Я с твоим дядькой давно дружбаню. А на мамаше твоей даже жениться хотел! – в голосе его звучало легкое удивление, точно сейчас он не мог понять, как такая мысль забрела ему в голову. – Она тогда красивая была, стройная, как камышинка, опять же озорная, веселая. Одеться умела, хоть и не богато, но как-то так, будто не простая городская девчонка, а из сильного рода, – словно успокаивая самого себя, добавил он.

– Мама и сейчас красивая, – буркнул Хадамаха.

Пыу привстал на цыпочки, с усмешкой заглядывая мальчишке в лицо:

– Красивая? Да брось! Это в тайге-то, в чуме, да среди вашего орочьего племени? Небось поседела уже вся, спина от работы крючком согнулась, лицо морщинами пошло! Опять же близнецов народила – брательник твой небось такой же здоровенный, как и ты?

– Что вы, дядька Пыу, – куда здоровей, – скрывая усмешку, процедил Хадамаха.

– Во-от! – довольно протянул тот. – Раздуло, значит, мамашу твою после родов, как бычий пузырь над Огнем. Или, наоборот, высохла, будто щепка! Опять же бьет ее твой отец – признавайся, бьет ведь, не может такого быть, чтоб мужик, почитай, вовсе дикий, таежный, женку кулаком не потчевал! А она тихая вся такая, несчастная, забитая, в шкурах драных…

Хадамахе сразу вспомнилась мать на празднике-проводах в честь его отъезда. Стройная, уверенная, с гладким, как летняя зрелая ягода, лицом, без единой седой волосины в толстых черных косах, в праздничной пелерине-сили из соболей, что добыл для нее отец, в изукрашенном золотом нагруднике. И переваливающиеся у нее за спиной громадные фигуры отца и брата, готовых в клочья порвать любого, кто захочет ее обидеть, и даже слегка сожалеющих о том, что таких не находится. Эту картину быстро сменила другая, из самого раннего детства: мать в тот день, когда на племя Мапа напали извечные враги Амба, – вставшая над вкопанным в землю срубом, где спрятали детей, оскаленная в боевой ярости, от одного рыка ее Амба разбегались, поджав хвосты… Хадамаха поглядел на щуплую фигурку Пыу, лысеющую головенку, вечно грязную и затерханную стражницкую куртку – и, не выдержав, захохотал.

– Что, дядька Пыу, – постанывая от смеха, выдавил мальчишка. – Не в моем рту рыба – так тухлая, не в моей упряжке олень – так безногий?

– А что ты смеешься-то, что смеешься! – аж скача вприпрыжку вокруг Хадамахи, повизгивал Пыу. – Со мной бы мать твоя совсем не так жила!

– Это точно! – снова зашелся Хадамаха.

– И детей бы вовсе других народила! – привставая на цыпочки, так что согнувшийся от смеха Хадамаха едва не шарахнулся физиономией об его шлем, выпалил Пыу. – Может, не таких здоровых, зато поумнее! Слыхал, вон, как я дело-то об убийстве чукчей раскрутил – не выходя из караулки! – И, видя искреннее недоумение на лице Хадамахи, обиженно пояснил: – Ну насчет яда-то – кто догадался?!

– Да-а? – все еще пофыркивая от смеха, выдавил Хадамаха. – И отравителя уж сыскал?

– Ты меня не подковыривай! – наскакивая на него, как разозленный вороненок, выпалил Пыу. – Найдется отравитель! Вот только с караула сменюсь, по улицам пройдусь, отравителя и сыщу! Потому как я настоящий стражник! А ты… Игрок ты, может, и хороший, однако какой из тебя стражник? Разве ж стражнику сила нужна? Ум нужен, соображение! Настоящий стражник должен только взглянуть на человека и все враз про него понять! – Пыу завертел головой, выискивая что-то, глаза его радостно блеснули, он ухватил Хадамаху за рукав и поволок, повиснув на нем, как мелкая ездовая шавка на забредшем к людскому жилью медведе. – Вот сейчас мы и проверим, сколько его у тебя – соображения! Ведь ты ж тупой! Вот гляди, ты, гора мяса… Да не туда – троицу при оленях видишь?

Не увидеть троицу при оленях было невозможно – Пыу подтащил его вплотную к топчущимся у самого въезда в город ребятам на двух оленях – мальчишка и девчонка верхами и еще один парень, держащийся за олений повод…

Совсем молодые ребята, никак не старше самого Хадамахи, Дней по тринадцать каждому. Вид этих троих вызывал невольное сочувствие – видно, в дороге им досталось. Девчонка, не такая красивая, конечно, как мама, но все едино симпатичная, по самую макушку закутанная в тряпки, будто ее настоящая одежда в лохмы изорвалась в пути и ей собрали по вьюкам, что нашлось. Устала и боится – не за себя. Хадамаха перевел глаза на сидящего в соседнем седле мальчишку. Подтянутый, не слабый – старая меховая безрукавка открывала бугры мускулов на руках, смуглым скуластым лицом неуловимо похож на их тысяцкого. В седле держится неуверенно, будто что-то мешает ему. Нос Хадамахи пощекотал терпкий аромат целебных трав и пробивающийся сквозь него запах крови – наверняка ранен, и рана нехорошая, какая-то гадость в ней, даже пахла она зловещей, мерзкой чернотой и почему-то проточной водой. По третьему парню, тощему, как десять Дней не кормленному, что вел в поводу оленя скуластого, Хадамаха лишь небрежно скользнул взглядом – ничего особенного, хант-ман как хант-ман, каких тут, в Югрской земле, тысячи. Головой вертит да лыбится, небось впервые в город из своего пауля выбрался.

Выглядят все трое хоть и потрепанно, а все ж на беженцев не похожи – олени уставшие, но гладкие, холеные, и тюки у седел добротные. В одном Хадамаха наметанным глазом просек длинное тело укутанного в тряпки меча. Интере-есно… А в другом явно болталось что-то округлое, вроде яйца, тяжелое и, похоже, – железное! Это ж сколько такая штука стоить должна, особливо сейчас, когда в отрезанной мэнквами от остального Сивира Югрской земле цены на железо неуклонно ползли вверх? Однако на купцов троица ребят тоже мало походила – не встречал Хадамаха еще таких молодых купцов, и не одной же спрятанной железякой они торговать наладились? Ежели не беженцы и не купцы – кто они и зачем явились?

– Вот погляди на этих ребят и скажи – кто они такие и зачем явились, – словно подслушав его мысли, строго вопросил Пыу. – И можно ли их в город впускать – не натворят ли чего?

Хадамаха неопределенно дернул плечом – как всегда, когда не знал или не хотел отвечать – и невольно сильно потянул носом воздух. Возникшая невесть откуда, будто раньше она пряталась, смесь невероятных, оглушительных запахов нахлынула на него, заставив парня чуть не взвыть от кипящего, как вода в котле, ужаса. Эти трое пахли так жутко и завораживающе, что Хадамаха просто захлебывался. От девчонки несло Голубым огнем – его характерной едкой вонью, да такой силы, какой он не унюхивал ни от одной из жриц. Наверное, так могла пахнуть Снежная Королева или одна из верховных, сила которых к Огню, как говаривали, превышала даже мощь властительницы Сивира. А может, и они не дотянули бы – мальчишке казалось, он сунул нос в Голубой костер высотой до нижних небес!

Девчонкин запах переплетался с тянущейся от скуластого мальчишки струйкой – ароматом плавящегося металла, раскаленного горна и снова Огня! Только не Голубого! Хадамахе показалось, что он снова слышит завывание Рыжего пламени, рушащегося с небес ему на голову! Но хуже всего пахло от хант-мана! Темный, зловещий запах, невольно заставляющий вспомнить байки Пыу о разверзающейся земле и лезущих из-под нее подземных чудищах-авахи и ведьмах-албасы, служанках Эрлика, повелителя Нижнего мира. Запах, до рези в глазах и щекотки в носу похожий на тот, что стоял над телами убитых чукчей! А потом Хадамаха увидел тени.

Черная тень шамана в увенчанной медвежьей головой шапке – но ведь шаманы не носят медвежьих шапок, а только птичьи, с перьями, да еще с оленьими рогами! – протянулась из-под ног тощего хант-мана, ложась поперек плотно утрамбованной снеговой дороги. И была в этой тени такая сокрушительная мощь, что Хадамаха враз понял – в словах этого шамана не то что он, даже его отец не посмел бы усомниться! Раскатываясь, будто тканная из черной шерсти дорожка, из-под ног скуластого выметнулась вторая тень – кузнеца с молотом в одной руке и мечом в другой. А у самых пяток симпатичной девчонки, то вытягиваясь в серую ленту, то сжимаясь, шевелилась третья тень – патлатой твари с извивающимся, как змея, длинным языком и когтями, каким и Хадамахины родичи Мапа могли позавидовать. На сером кругу призрачного лица тени пылали синие треугольники глаз!

А олени, олени-то – олени теней не отбрасывали вовсе! Зато Хадамаха увидел свою тень – медведь, громадный, наверное, как сам дух-хозяин тайги Дуэнте, неторопливо ворочаясь, выбрался из-под его ног и встал на дыбы, широко раскинув когтистые лапы. То ли намереваясь обнять три другие тени, то ли задавить их к маме Умай-земле!

Назад! – беззвучно прошептал мальчишка, чувствуя, как капля горячего пота сползает по стремительно покрывающемуся жесткой шерстью хребту. Назад, я сказал! – И он мысленно вцепился в загривок вырастающего медведя обеими руками, как хватал порой разбушевавшегося брата. Привычная, как застарелая болезнь, кровавая ярость выметнулась из нутра, облизала мозг, замельтешила перед глазами красными пятнами…

– Ну, чего примолк? – раздался где-то под ухом (до уха-то он не доставал!) насмешливый голос Пыу. – Так можно пропускать?

– Никак нельзя, – пытаясь сглотнуть будто пожаром высушенную слюну, прохрипел Хадамаха. – Беспокойства от них будет много… – отлично понимая, что говорит не то и не так, пробормотал он и чуть не застонал в досаде на собственную глупость. Ох и слово-то нашел! От Огненного потопа чэк-ная тем, кто в нем горит, тоже… беспокойство! А эти трое, сдается, похуже чэк-ная будут!

– Вот и видно, что ничего не понимаешь ты! – послышался торжествующий голос Пыу, и мальчишка понял, насколько не те слова он на самом деле выбрал!

Забыл, с кем говорит! Да посоветуй он Пыу не есть лягушек из болота – у того б давно зеленые лапки изо рта торчали! Тщедушный стражник аж подпрыгивал, глядя на троицу ребят, как на долгожданных родичей.

– Не видишь разве – олени у молодого господина добрые, поклажа во вьюках… – кивая на скуластого мальчишку, тараторил он. – Парень с ним – проводник, не иначе, – он бесцеремонно ткнул пальцем в хант-мана. – Да девка-прислужница!

Хадамаха аж зажмурился от ужаса. Сейчас эта молоденькая жрица – что под закрывающим голову девчонки платком прячутся голубые волосы, Хадамаха не сомневался! – ка-ак по ним Огнем долбанет, не разбирая, кто тут записал ее в служанки!

– Проезжайте, молодой господин, поклажи у вас немного, чего в очереди-то томиться? – звонким ручьем продолжал разливаться Пыу, наскоро мазнув по бокам оленей краской.

– Благодарю вас, славный воин, – вполне по-господски, совсем как тысяцкий на Храмовых праздниках, склонил голову скуластый мальчишка, и из его ладони прямо в руки Пыу ляпнулась мелкая серебрушка.

Хадамаха успел заметить, как названный проводником хант-ман протестующе дернулся, будто хотел возразить, и тут же получил от приятеля увесистый пинок в плечо. Скуластого тут же перекосило от боли, а тощий торопливо почесал в ворота, почти волоча за собой оленя.

– Видал? Вот как господа настоящего-то стражника ценят! И это только начало! – любуясь блеском монеты в свете Голубых огней в надвратных чашах, напыжился Пыу. Он торопливо сунул добычу за пазуху и, аж подскакивая от усердия, крикнул троице вслед:

– За девкой вашей приглядывайте, молодой господин! Как бы не сперла чего! По лицу видать – та еще пройда!

И вот тогда сидящая на олене девчонка развернулась в седле. Пальцы ее хищно скрючились, точно как у жриц, готовящихся запустить комком Огня. Кожа на лице плотно обтянула череп, так что казалось, стали видны кости. А уж глаза! На мелко кланяющегося вслед «господину» Пыу пристально уставились треугольные синие глазищи! Те самые, что он видел на призрачном лице тени! А между медленно раздвинувшихся кроваво-алых губ мгновенным проблеском метнулся раздвоенный змеиный язык! Хадамаха напрягся, еще не зная, что сейчас будет, но уже готовый отшвырнуть Пыу в сторону, а сам сигануть в другую…

Скуластый мальчишка что-то коротко бросил девчонке. Казалось, искрящая в воздухе жаркая, как Огонь, ярость вдруг схлынула. Девчонка глубоко перевела дух, одарила Пыу еще одним – запоминающим – взглядом самых обычных, даже довольно красивых глаз, отвернулась… и все трое, пригибаясь под низкой притолокой боковой створки, вступили в город.

Хадамаха шагнул вперед – он должен их немедленно остановить! Он не может позволить, чтоб в город, где живут его дядя, и господин тысяцкий, и даже Пыу, въезжали такие… такое… Какое? Вот он прыгнет на скуластого, вышибет его из седла, свалит на землю, повяжет его тощего приятеля… Пыу начнет орать, сбегутся другие стражники, явится тысяцкий – и что Хадамаха им всем объяснит? Что у этих троих ребят тени страшные, а у девчонки глаза какие-то… не такие? Вот тут-то Пыу и развернется! История про убивший несчастных чукчей загадочный яд сразу дополнится новыми подробностями – например, что ороков этот яд начисто сводит с ума!

А ежели девчонка и впрямь окажется жрицей… Хм, а может, тут какое тайное дело Храма? Тогда точно лучше не лезть – иначе и ему худо будет, и дяде, и бабушке, и до отца с матерью доберутся, да и все племя не пощадят! Хотя… Жрицы известные вруньи, но раздвоенных языков у них пока не наблюдалось…

– Б-р-р! – Хадамаха помотал головой, пытаясь унять разброд в мечущихся мыслях.

Неладное, ой, неладное творится в городе – и Хадамаха печенкой чувствовал, что приезжая троица часть этого неладного, и немаловажная! Мальчишка смачно сплюнул на землю… и, ведя носом по ветру, решительно зашагал вслед давно скрывшимся ребятам.

– Эй, Хадамаха, ты вроде спать собирался? – разочарованно спросил вслед Пыу, понявший, что он снова остался один на один с тасканием воды к воротам.

– Да я теперь пока не разберусь, не засну! – не оглядываясь, пробормотал Хадамаха, торопливо сворачивая за угол.

Запах странных пришельцев – Голубого огня, Рыжего, и железа, и еще того темного и страшного, что плещется на изнанке Среднего мира – безошибочно отличался от обычных городских запахов людских страстей, кухонного чада и оленьих выхлопов. Троица немного поплутала по окраинам и наконец выбралась на центральные улицы – Хадамаха все больше склонялся к мысли, что идут они к храму. Тогда все, не его дело!

Хадамаха остановился посреди людной улицы – он четко чуял, что и троица останавливалась тут. Скуластому становилось все хуже – так худо, что и словами не передать, а остальные двое за него боялись. Вот здесь девчонка подогнала своего оленя, чтоб поддержать приятеля. Ну и что такого, даже злодеи наверняка заботятся о товарищах, иначе как бы они свои злодейства творили – в одиночку много не натворишь!

Умгум, тут они свернули – и теперь идут вовсе не к храму! Приободрившийся Хадамаха нырнул в полутемный боковой переулок и перешел на бег, гонясь за ускользающим запахом. А запах и правда растворялся в мешанине горячего аромата плавящегося железа, едкого травления для металла, вони Голубого огня… Хадамаха с разбегу выскочил на широкую улицу кузнечной слободы!

Тень кузнеца с мечом и молотом у ног скуластого – и кузнечная слобода! Пока все сходится! Хадамаха заметался по улице, пытаясь определить, куда девались его недавние знакомцы. Небось двор побогаче выбрали – «молодые господа» да молодые жрицы роскошь любят. Он уже направился к добротной каменной кузнице, собираясь начать с нее, как вдруг на самом бедненьком подворье в дальнем конце резко отлетел пропитанный водой кожаный полог. Уже знакомый Хадамахе тощий хант-ман на пару с каким-то кузнецом, видать, хозяином, на руках вынесли потерявшего сознание скуластого и торопливо поволокли его в дом. Перепуганная девчонка поспешала следом.

Неслышно, будто сам был тенью, Хадамаха перемахнул ветхий забор и, почти растворяясь во тьме Ночи, подкрался к окошку. Сквозь муть вставленной в окно ледяной пластины с трудом можно было разглядеть лежащего на лавке скуластого. Сноровисто, почти как Хадамахова мама, его тощий приятель обкладывал тому раненое плечо целебными травами. Девчонка рвала тряпки на бинты. Даже сквозь окно настороженные уши Хадамахи слышали треск разрываемого холста и ворчание кузнецовой женки, недовольной нежданными гостями.

Хадамаха отодвинулся от окна. Что бы ни задумали эти трое – несколько ближайших свечей им будет не до того. У него еще есть время.

Раздавшийся в конце улицы топот многих ног заставил Хадамаху стремительно сигануть обратно на улицу. Очень вовремя – двигавшийся впереди целой толпы кузнецов старшина не особо и удивился, завидев мальчишку-стражника посреди своей улицы:

– О, привет тебе, Хадамаха! Ты в карауле, что ли? Правильно, нечего бездельничать, раз тренироваться все равно негде! А мы с вашей площадки идем… – начал он. – Хоть не зря стараемся? Как думаешь, в следующий раз ты…

«Если он сейчас спросит, выбью ли я Содани, отберу молоток и дам в лоб! И никакая почтительность к старшим меня не остановит!» – мрачно подумал Хадамаха и чтобы избежать подобного исхода, торопливо спросил:

– Площадку-то починили?

– Да куда там! – досадливо отмахнулся кузнечный старшина. – Представляешь, работаем мы, работаем и вдруг – какого Эрлика! – над дворцом верховных жриц ка-ак голубым заревом полыхнет, как загремит, а ведьмы голубоволосые, которые нам площадку-то грели… – он предусмотрительно понизил голос, – все как одна снялись и понеслись туда, ко дворцу, будто их подземные албасы за пятки кусали! – Он понизил голос еще больше и, наклонившись к Хадамахе, заговорщицки прошептал. – Слышь, ты все-таки стражник… Говорят, сама верховная жрица Айгыр прилетела в город! Правда али нет? И чего ей надо в нашем захолустье?

Свиток 8,

о жрице с мертвыми глазами

«Теперь тут появилась Айгыр!» – торопливо шагая к центральной караулке, думал Хадамаха. Оно и понятно, не вовсе же жрицы стыд потеряли – коль в Югрской земле бедствие, кто-то из верховных должен явиться! А может, девчонка с таким невыносимым запахом Огня – тоже? Говорят, вторая из четверки верховных – Айбанса – на вид девчонка девчонкой! Айгыр, значит, открыто прилетела, с гиканьем и свистом, чтоб все видели, а Айбанса тем временем тишком-нишком, с малой стражей через всю Югрскую землю проскользнула, все обсмотрела… Умгум, все хитрые тайные планы мэнквячьих командующих вызнала! – насмехаясь над самим собой, скривился Хадамаха. Мэнквам, им все равно – что ты скрытными тропами крадешься, что прямо сквозь тайгу с песней ломишься! Им главное – какой ты на вкус. А уж чэк-наям и подавно все безразлично! Скрытых планов ни у тех, ни у других быть не может, планы только люди строят.

А если… Хадамаха аж остановился, такой невероятной ему показалась эта мысль. Если верховные и подозревают, что за охватившими Югрскую землю бедствиями стоят… люди? Но тогда это очень, очень могущественные люди, способные многоголовыми людоедами все леса забить и Рыжий огонь из-под земли вытянуть! Такая мощь на Сивире разве что в Храме.

Хадамаха до боли стиснул кулаки, так что заострившиеся ногти впились в ладони. Храмовницы, конечно, способны испепелить любого, кто хоть дыхнуть осмелится против их воли, и даже его бесстрашные сородичи прячутся под елки, стоит в небе появиться летящему клину голубоволосых ведьм! Но ведь и толк от Храма есть, и немалый! Кто Голубым огнем весь Сивир обогревает да освещает? Кто строит города, кто приглядывает за дикими стойбищами, чтоб те не сгинули в тайге? И учат жрицы, и лечат порой тоже они… Жрицы привечают резчиков по кости и тех, кто отливает ледяные скульптуры, и певцов-рассказчиков, и его любимый каменный мяч тоже без Храма быстро бы захирел и пропал. Правда, и богатства на всем этом жрицы собирают немалые. Ну так тем более – зачем им приводить в Средний мир смерть? А если мэнквы да чэк-наи вырвутся с Югрской земли – и пойдут по всему среднему Сивиру, оставляя после себя лишь обглоданные костяки да дымящиеся проплешины? Кем жрицы править станут, с кого подати брать – с мэнквов? Умгум, как же! Нет, храмовницы – тетки злобные, но не дуры!

Хадамаха придержал шаг – вот помяни жрицу, она и появится! Впереди него шла женщина – низенькая и полная. Ни один светильник не горел, но даже сквозь царящую вокруг Ночную тьму отчетливо видны были ее встрепанные, как половая щетка, голубые волосы. Жрица то и дело принималась потешно перебирать ногами на скользком льду, снова выравнивалась и целеустремленно шагала дальше.

Хадамаха недоуменно поглядел на нее и даже на всякий случай покрутил головой – не ошибся ли он дорогой. Слобода-то окрест не из лучших. Да чего там, из худших слобода! Здесь селились мелкие воры, вконец обнищавшие мастеровые, обозленные стойбищные, что приехали покорять ледяной город, да не смогли. Здесь не то что уличных светильников, здесь и улиц толковых не было – просто разбросанные в беспорядке чумы, крытые берестой да прелыми кожами. Сюда даже стража не совалась без большой нужды – дешевая стражницкая куртка и плохо кованные копья не столько пугали, сколько соблазняли здешних обитателей, а на скользких дорожках между чумами легко было устроить засаду. А уж жрицы лишь пролетали над хитросплетением темных переулков, даже не задумываясь, что скрывается во мраке. А не шастали невесть зачем Ночной порой! Идущий позади жрицы парень ощутил смутное беспокойство.

Хадамаха шкурой чувствовал внимательные глаза, следящие из-под пологов чумов за невозмутимо шествующей жрицей, и слышал, как их обитатели, недовольно ворча, забивались поглубже в темноту своих жилищ. Недаром жрицы всюду как дома – возможность получить Огненный шар в лоб куда как способствует гостеприимству! Клыки тоже хорошо помогают! Хадамаха ощерился на закутанную в невразумительные тряпки компанию, тихо выскользнувшую на дорогу между ним и жрицей. Похоже, не решившись напасть на храмовницу, Ночные грабители решили отыграться на мальчишке.

Выступивший вперед предводитель задумался, осмысливая, к чему это во рту парня в стражницкой форме красуются такие внушительные клычищи да откуда доносится угрожающий горловой рык… Так и не придя к разумному выводу, вытащил из-под своих тряпок плохо заточенный ржавый нож. И кажется, вознамерился толкнуть прочувственную речь на тему выгодного обмена – Хадамахины куртка и штаны на его же жизнь.

Не давая предводителю и рта раскрыть, мальчишка быстро шагнул вперед. Его пальцы сомкнулись на запястье, одним быстрым движением выламывая руку с ножом. Но прежде чем из глотки грабителя вырвался резкий крик боли, широкая, как лопата, ладонь Хадамахи запечатала ему рот. Локоть ударил под дых второму разбойнику. Человек согнулся пополам, судорожно хватая воздух. Не дожидаясь, что Хадамаха сделает дальше, третий из подельников рванул прочь. Э, так он и на жрицу налетит! Хадамаха рывком выдернул нож из сломанной руки предводителя и, ухватив за лезвие, метнул. Вращаясь в воздухе, нож свистнул беглецу вслед – тяжелая рукоять с силой тюкнула в затылок. Взмахнув руками, неудачливый беглец рухнул оземь и услышал над собой хриплое, пахнущее кровью дыхание громадного хищника. Острые, острее любого ножа когти сомкнулись у него на шее, тяжесть гигантской лапы придавила к земле – разбойник сумел лишь судорожно зажмуриться в ожидании предсмертной вспышки лютой боли…

Ржавый нож с хрустом вошел в мерзлую землю у самого его уха. Хадамаха с силой пнул по рукояти – жалобно хрупнув, лезвие переломилось.

Переступив через лежащего ничком разбойника, парень почти бегом ринулся дальше по тропе. В другое время он обязательно задержался бы отволочь Ночную троицу в караулку. Но сейчас ни за что не хотел упускать жрицу, печенью чувствуя: ее Ночная прогулка что-нибудь да значит!

Дорога была пуста – жрица исчезла. Хадамаха заметался, с силой втягивая носом воздух, – ну не могла она далеко уйти! Характерный удушливый запах Голубого огня был непривычно слаб, словно в теле полненькой жрицы Огня помещалось совсем мало. Но самое неприятное было в другом – к запаху Огня примешивалась та темная старушечья вонь, что царила на месте убийства чукчей. Насторожившийся Хадамаха неслышно метнулся под прикрытие чума и осторожно выглянул.

Крепко держа за руку маленькую девочку, толстенькая жрица стояла под единственным горящим светильником. Блики Голубого огня скользили по ее волосам и играли на гранях серебряной монеты, которую жрица вертела перед глазами у ребенка.

– У вас в семье много человек? Братики и сестрички у тебя есть? – резкий голос жрицы звучал странно безжизненно, даже обычные повелительные интонации таяли в его мертвой монотонности.

Девочка глядела на жрицу глазами настороженного звереныша. Ей ничего не стоило вырваться и убежать – в этих местах не было белых шаманов и обязательного курса истории Храма, и никто не внушал здешним детям почтение к жрицам. Но блеск серебряной монетки завораживал ребенка. Наконец девочка что-то коротко буркнула – даже Хадамаха не разобрал. Но ее ответ, похоже, устроил жрицу.

– Отведи меня к ним, – искушающе поворачивая монетку туда-сюда, шепнула жрица. – Я им ничего плохого не сделаю. Я даже разговаривать с ними не буду – я только на них посмотрю!

Видно было, как сомнения терзают девочку, – наконец, ребенок расчетливо прищурился:

– Огнем поклянетесь?

– Клянусь! – равнодушно обронила жрица. Словно священная клятва жриц ничего не значила. И провела рукой над пляшущим в светильнике Огоньком. Пламя коротко пыхнуло, показывая, что жрица не врет. Девчонка все еще недоверчиво покачала головой, но обаяние серебряной монетки пересилило – ребенок затопотал вперед, оглядываясь на поспешающую следом жрицу. Они исчезли во мраке. Хадамаха бесшумно скользнул за ними. То и дело косясь на жрицу, девочка кружила по обледенелым тропинкам. Наконец остановилась у хлипкого заборчика вокруг большого чума.

– Вот мой дом, – нетерпеливо притопывая ногой, сказала девочка и быстро, как кошка лапой, выхватила монетку из рук жрицы. Еще мгновение – и стремительный топот ее ног и громкий смех растаяли в хитросплетениях переулков.

– Но там нет никаких братиков и сестричек, – все так же монотонно пробормотала жрица. Прячущийся в темноте Хадамаха почувствовал исходящий из чума сильный запах араки. Он усмехнулся – а молодец девчонка! Жрица и впрямь не пыталась войти внутрь или заговорить с обитателями чума – впрочем, судя по доносящемуся изнутри мощному многоголосому храпу, вряд ли у нее бы получилось. Толстая жрица лишь легко дотронулась до заборчика – и Хадамахе показалось, что старушечий запах усилился. Но в ползущем от чума смраде немытых тел даже он почти терял нюх. Потом женщина все так же равнодушно и размеренно двинулась дальше сквозь тьму. Уже почти не скрываясь, Хадамаха пошел за ней. Краем глаза он даже заметил, как оставшийся позади чум с пьяными обитателями мгновенно озарился светом – словно в очажной яме ярко вспыхнул Огонь. Но когда мальчишка обернулся, чум стоял все такой же темный – только сотрясающий округу раскатистый храп смолк. Хадамаха еще помедлил и снова двинулся вслед за жрицей.

Не хуже давешней девчонки толстуха принялась петлять проулками. Больше она ни к кому не обращалась – лишь один раз замерла у покрытого берестой шалаша, возле которого уставшая измученная женщина раскладывала по мискам скудную еду, а такой же уставший мальчишка разносил эти миски сидящим рядком старикам. Судя по сохранявшемуся на дворе и возле шалаша подобию порядка, это было семейство недавно обедневшего мастерового – жизнь слободы еще не успела окончательно засосать их. Здесь толстая жрица тоже остановилась, опираясь на калитку, но прежде, чем мгновенно насторожившаяся женщина успела обратиться к ней, пошла дальше.

Хадамаха почувствовал, что беспокойство, одолевавшее его с момента, когда он увидел жрицу, все усиливается, становясь почти нестерпимым. Сейчас ему казалось, что беда уже произошла, только непонятно какая и где, а каждый шаг голубоволосой по нищей слободке делает ее все страшнее и страшнее. Хадамаха не выдержал – в два длинных шага нагнал идущую впереди толстуху.

– Госпожа жрица ищет что-то? – вкладывая в голос всю доступную почтительность, спросил он. – Могу я помочь госпоже? – и мальчишка легко коснулся ее плеча.

Тело жрицы было горячим, точно он прижал пальцы к раскаленному чувалу!

Женщина замерла на половине шага, так и застыв с приподнятой ногой. Будто раздавшийся за спиной голос заморозил ее на ходу. Медленно поставила ногу на землю. Двигаясь рывками, как кукла в руках неумелого шамана, повернулась к мальчишке. Поглядела ничего не выражающим взглядом… и резко взвилась в темное небо. Только пола ее кухлянки хлопнула Хадамаху по лицу. Парень остался стоять, не в силах пошевелиться. Взгляд неподвижных, как пуговицы, глаз жрицы был таким же мертвым и полностью лишенным души, как у умершей на его руках женщины из чукчей.

Свиток 9,

в котором Хадамаха не расследует дело о загадочных убийствах

– Они хорошие люди были, соседи-то – что он, что она! Вы, господин тысяцкий, их с разбойниками да пропойцами не равняйте! – женщина горестно шмыгнула носом. – В нашу слободу от бедности перебрались, а стариков своих не бросили – из сил выбивались, а их и кормили, и поили, и приглядывали! А уж мальчонка у них какой славный был! Веселый, не унывал никогда, и работник, и матери помощник! Мальчонку-то как жалко! – и женщина залилась долгим заунывным плачем, отирая глаза растрепанным кончиком полуседой косы. – Надо ж, горе-то какое, все померли, все… Дозвольте, мы уж похороним их, господин тысяцкий!

– Да погоди ты, тетка! – оборвал ее тысяцкий, в голосе которого досада мешалась с сожалением. – Разобраться надо! – он отошел подальше, чтобы не слышать всхлипываний, и остановился перед выстроенными в ряд гробами, тесанными из цельных стволов деревьев. Неподалеку несколько замызганных мужичков, обычно ошивающихся при кладбищах, да еще тощий мальчишка-подручный продолжали делать новые. Гробов требовалось много, очень много. Рядом, робко косясь на стражников, топтались те, кто пришел проводить покойников в далекий путь вниз по Великой реке и совершить на свежих могилах жертвоприношения – порры. В руках у соседей были плошки с жиром, туеса с ягодой… Именно у соседей, поскольку родичей умерших среди провожатых нынче не было.

– Три семьи. Целиком, все до единого человека, – тоскливо сказал тысяцкий. – В разных концах города. Один мужик с семейством своим даже и вместе не был, к знакомой захаживал, а все едино упал и умер, – тысяцкий кивнул на обряженное в лучшую парку тело. Морщинистое лицо немолодого мужчины пересекал шрам багрово-красного ожога.

– Как у тех чукчей да гекчей… – тихо сказал дядька Хадамахи.

Тысяцкий подавленно кивнул.

– Да еще эти, – он указал на отдельно лежащие тела. – Банда Ржавого Ножа и пьяницы в притоне…

– Тоже вроде как семьи, – криво усмехнулся дядя. – Родственнички…

– Следы насилия – только у разбойников. У остальных – ничего. Кроме ожога, – еще мрачнее продолжил тысяцкий. – У всех одинаковый, поперек лица.

– У разбойников работа такая, – рассудительно сказал дядя. – Или они следы насилия на ком-нибудь оставляют, или кто-нибудь – на них. Головы их разбитые да сломанное запястье у главаря могут к делу отношения и не иметь. Как думаешь, Хадамаха?

– Что? А… Я… Никак не думаю… – судорожно вздрагивая, пробормотал Хадамаха.

– Вроде бы тренировок у вас еще нет, чтоб ты каменным мячом по башке огреб, – буркнул тысяцкий.

Парень только нервно сглотнул. Ощущение у него было как раз вот то самое – что огреб. Каменюкой и по башке. А теперь многострадальная голова кружится, тошнит и перед глазами невесть что – например, те самые разбойники, что пытались стопорнуть его в темном переулке. И шестеро горьких пьяниц, наливавшихся аракой в грязном чуме, куда хитрая уличная девчонка привела толстую жрицу. И семья – мать, отец, старики, и… мальчишка, моложе Хадамахи. С подворья, у которого толстуха останавливалась. Остальных он не знал, но был уверен – голубоволосая побывала и там! Он ведь чувствовал, чувствовал – что-то не так с ее блужданиями по нищей слободе, с этим ее любопытством! Если бы он не выжидал, если бы он раньше ее спугнул, может быть… может, мальчишка сейчас был бы жив. Или нет? Он перевел взгляд на незнакомых ему умерших. Или она просто улетела на другой конец города и люди стали умирать там?

– А вот эти… – он кивнул на жертв из двух других, не виденных им раньше семейств. – Они позже, чем все остальные, померли? Или раньше? – замирающим голосом спросил он. Вот сейчас ему скажут, что мальчишка и его родичи были последними жертвами. Что как он спугнул жрицу, так смерти и прекратились. Сделай он это раньше…

Тысяцкий поглядел на него очень странным взглядом:

– Не знает никто точно, в слободках временных свечей не держат. Только вот знахарь наш говорит, что, наверное… – он надавил на это слово, – они все… – тысяцкий широким жестом обвел выставленные в ряд гробы, – в одно время померли!

– Шайка, – неуверенно предположил дядя, – одновременно по всему городу убивали…

– Зачем? – оборвал его тысяцкий. – Ладно чукчи с гекчами, банда Ржавого Ножа и даже пьяницы в притоне – можно еще подумать, бандиты между собой разбираются! Но остальных за что? У них же не у всех и одежа есть! – он кивнул на закутанных в одеяла стариков. – С них, кроме душ в теле, и взять нечего! – тысяцкий уже почти кричал.

– Кому они нужны, души-то их, – устало вздохнул дядя и усмехнулся. – Разве что черным шаманам, на жертвы злобным албасы Нижнего мира.

– Храмовые сказки тысячедневной давности! – фыркнул тысяцкий и, понизив голос, добавил: – А в нашем стражницком деле я бы от черного шамана, ей-Тэнгри, не отказался! По крайности, они бы не теряли силу с приходом Ночи – когда для нас, стражников, самая горячая пора, чтоб ее Эрлик!

Хадамаха увидел, как помогающий с гробами тощий мальчишка вдруг замер. А потом медленно-медленно повернулся, уставившись на тысяцкого изумленными глазами.

Хадамаха досадливо дернул плечом – не следовало бы господину тысяцкому при чужих-то ушах такое говорить! Статья 18 Кодекса Снежной Королевы – «еретические измышления, противодействие политике Храма». Верное сожжение на Голубом огне! А ежели донесет мальчишка? Хадамаха настороженно уставился на тощего. Умгум, а парень-то знакомый! Тот самый хант-ман, что прибыл в город со скуластым «молодым господином» и прячущей волосы девчонкой-жрицей. Хадамаха стиснул кулаки. Девчонка-жрица тайком прибывает в город. Мальчишка из ее свиты оказывается на кладбище – и хоронит тех… возле кого крутилась другая жрица, толстенькая и немолодая!

– Еще жрица эта прилетела! – словно отвечая мыслям Хадамахи, буркнул тысяцкий. – Верховная Айгыр… А у нас в городе гора трупов!

– Бандиты да бедняки – верховной оно не интересно! – хмыкнул дядя.

– А если кто поважнее помрет? – возразил тысяцкий. И тысяцкий с дядькой переглянулись, а потом дружно покосились на Хадамаху, словно враз застыдившись своих слов. – Ладно, – себе под нос проворчал тысяцкий. – Больше для этих покойников и впрямь разве что черный шаман сделает. Все, можете хоронить! – повысив голос, крикнул он и, не оглядываясь, двинулся прочь с кладбища.

Топорик, которым хант-манский паренек обтесывал стволы, вдруг вывалился у него из рук. Мальчишка страшно побледнел, бросил вслед тысяцкому совершенно непередаваемый взгляд, круто повернулся и рванул прочь с кладбища. Только торбоза дробно затопотали в смерзшуюся землю.

Хадамаха невольно шагнул за ним, будто собираясь гнаться.

– Ты идешь? – нетерпеливо оглянулся на него тысяцкий.

– Да, господин тысяцкий, – буркнул Хадамаха, провожая глазами улепетывающего хант-мана. Если кинуться за ним сейчас – придется рассказать тысяцкому о драке с нынче мертвыми бандитами и, конечно, о толстой жрице! И о девчонке тоже! А вот этого Хадамахе делать вовсе не хотелось. Когда речь заходит о храмовницах, старшие дурными становятся! Стоит их бесстрашному тысяцкому только услышать, что какая-то жрица приходила к помершим – все, пропало! Скажет, что дела Храма – не их дело, да еще и присмотрит, чтоб Хадамаха по собственному почину разбираться не стал. Нет, Хадамаха все еще надеялся дознаться правды. А где тот хант-ман живет, он знает. Надо будет – найдет. И мальчишка неохотно потащился вслед за тысяцким.

– Для чего верховная к нам заявилась? – кивками отвечая на поклоны встречных, продолжал рассуждать тысяцкий.

– Так бедствие же! – поспешая за ним, откликнулся дядя.

– Если б только из-за бедствия, она б в Хант-Манск, к наместнице полетела, – покачал головой тысяцкий. – У нас хоть дворец верховных и стоит, а только ни одна из четырех жриц никогда в нем не бывала. Храмовницы селят там всяких, которые поважнее, вон, Содани из храмовой команды – как из столицы приехал, так при дворце и живет.

– Да-а, столичная знаменитость – он в задымленном чуме жить не станет, – покивал дядя, но тысяцкий его не слушал.

– Ох, неладно в городе! – обеспокоенно бормотал он. – Потому и сама верховная Айгыр здесь! Хотел бы я знать, чего она хочет?

– Верховная жрица Айгыр желает видеть игрока в каменный мяч именем Хадамаха! – провозгласил торжественный, громкий и… хорошо знакомый голос!

Хадамаха медленно опустил голову. Некоторое время он тупо глядел на напыжившегося маленького человечка, напрасно пытаясь понять – как синяя куртка храмовой стражи может сочетаться с голосиной Пыу?

– Ты, Пыу, с чего так вырядился? – раздался изумленный голос дяди, и Хадамаха понял, что глаза его не обманывают, – перед ним, важно выпятив цыплячью грудь, стоял Пыу в обшитой металлическими пластинами ярко-синей куртке храмового десятника!

– Нравится, да? Глядится, да? – на миг утратив всю свою напыщенность, Пыу завертелся на месте, давая возможность полюбоваться собой. – А я ведь говорил, говорил! Знатные господа – они с соображением, умеют ценить настоящих героев! Вот и достославные госпожи жрицы, они тоже, тоже…

– И как же это тебя госпожи жрицы оценили, а, Пыу? – тяжелым, как каменный мяч на темечко, и недобрым, как таежная глушь в Ночи, тоном поинтересовался тысяцкий, разглядывая вертящегося перед ним Пыу, словно пойманного за усы таракана.

Чуть не парящий над землей от гордости Пыу сдулся, как проколотый кожаный бурдюк.

– Ну так это… Вы ж меня сами с поручением в храм посылали… – опасливо поглядывая на бывшего начальника, пробормотал Пыу.

– И вот пришел ты, а жрицы во главе с настоятельницей уже бегут: «Ах, Пыу, герой Пыу, мы столько о тебе слышали: и как ты мзду у городских ворот отважно собираешь, и как во время дежурства в караулке бесстрашно дрыхнешь. Стань у нас десятником, Пыу, а то мы всем Храмом без тебя пропадем…» – продолжил тысяцкий. Его и без того раскосые глаза были зловеще прищурены, но даже сквозь узенькие щелочки, как сквозь крепостные бойницы, сверкало бешенство.

– Нет, ну… Сперва я, конечно, выполнил поручение тыс… господина тысяцкого, – пробубнил Пыу, озираясь по сторонам, будто искал, кто мог бы защитить его от бывшего начальника. Но узкий переулок возле кладбища был удручающе пуст. – Записку передал… – Пятящийся Пыу уперся спиной в ледяную стену дома. Отступать было некуда. – Рассказал… как дело было… – судорожно сглатывая, прошептал он.

– А тебе после этого сразу в десятники, – задумчиво-рассудительно, будто и не полыхала у него в глазах дикая ярость, заключил тысяцкий. – Ну-ну… А Хадамаху теперь вызывают, чтоб сотника дать? – змеино-ласковым тоном поинтересовался он.

– С чего бы это? – упоминание мальчишки аж заставило Пыу позабыть страх. – Играет ваш Хадамаха в мячик – вот и пусть играет, видно, достославным госпожам поразвлечься захотелось…

– Ягун-ыки ты тоже своим рассказом… поразвлек? – еще ласковее прошипел тысяцкий. – Теперь я понимаю, почему, когда я о новой караулке заикнулся, он на меня поглядел, как на храмового нищего. Сказал, что с такими вознаграждениями ему дешевле нового порша купить. Все себе присвоил, а, гад ползучий?

– Господин тысяцкий меня не так понял, – сжимаясь в комок, пролепетал Пыу.

– Главное, что тебя Ягун понял… так, – обманчиво-спокойно сказал тысяцкий. – Спрашивается, где были мои мозги, когда я тебя туда посылал? Наверное, там же, где сейчас будут твои.

– Где? – полностью ошалев от страха, пискнул Пыу.

– В заднице! – взревел тысяцкий, нависая над трясущимся стражником. – Потому что я их тебе туда затолкаю! Вместе с головой! – И знаменитая родовая ярость подгорных коневодов Сумэру выплеснулась на истошно визжащего Пыу. Рыча, как целое медвежье семейство, тысяцкий ухватил Пыу за куртку и рывком вздернул над головой. Болтающий ногами стражник, вереща, повис между небом и землей, а на руках у тысяцкого разом повисли Хадамаха и его дядя.

– Мне нельзя… Мне нельзя голову в задницу засовывать! – вопил Пыу. – Я – храмовый десятник!

– А спорим – можно! – рычал в ответ тысяцкий, явно пытаясь претворить свое намерение в жизнь.

– Бросьте! Бросьте его, господин тысяцкий, иначе оскорбление Храма выйдет! – отчаянно пытаясь перекричать рев тысяцкого и визг Пыу, орал дядька. – Прибьете гниду поганую, а отвечать как за человека придется! Брось каку, кому говорю! – командным тоном, как на плацу, рявкнул дядя.

Тысяцкий с хриплым рыком размахнулся – и Пыу отлетел на другую сторону улицы, по-жабьи распластавшись на льду дороги. Вскочил и, не переставая верещать, припустил прочь из переулка. За спиной у него затопотали тяжелые шаги. Пыу метнулся вправо, влево, нырнул в боковую улочку, проскочил ее насквозь, свернул в темный проход… и застонал от безысходности. Крохотный Голубой огонечек светильника освещал глухую стену тупика. Всхлипывая от ужаса, Пыу повернулся к преследователю.

Скаля крупные желтоватые зубы, на него надвигался Хадамаха.

– Не надо… не надо… – бессильным жестом выставляя ладони, забормотал Пыу, снова пятясь. – Слышал, что твой дядя говорил, – храмовый я теперь, храмовый… Уважай… Ну хотя бы не тронь! Не убива-ай меня, Хадамаха-а! – валясь на колени и обхватывая голову руками, взвыл Пыу.

– На что оно мне сдалось убивать вас? – пробубнил Хадамаха, с удивленным добродушием разглядывая корчащегося у его ног стражника.

Пыу искоса робко поглядел на него.

– Не собираешься, да? – отер мокрое лицо он. – А чего ж тогда за мной бежал?

– Так вы ж меня к жрицам проводить должны! Я думал, вы потому и бежите, что торопиться надо, вот за вами и припустил! – еще больше удивился Хадамаха, наклоняя голову к плечу, как добрый глуповатый пес. Разве что язык не вывалил. – Не знал, что из этого тупика ко дворцу выйти можно! Секретный ход, должно быть, – оглядывая смыкающиеся вокруг глухие стены, покачал головой Хадамаха. – Вона, оказывается, какие тайны храмовым-то ведомы! – в голосе его слышалось почтительное восхищение.

– Конечно-конечно, торопился, потому и бежал – не потому же, что испугался вашего тысяцкого. Ха, смешно, храмовому бояться какого-то городского! – поднимаясь и стараясь незаметно отряхнуть колени, забормотал Пыу и быстро-быстро захромал к выходу из тупика.

– А секретный ход как же? – раздался сзади жалобный голос Хадамахи. – Мы через него не пойдем?

– Какой секрет… Ах да, секретный ход! – Пыу остановился, бросил на мальчишку быстрый взгляд через плечо и нравоучительно объявил: – А в секретные ходы кого попало не водят, понимать должон! Тебе, орясина таежная, и улицы хватит! И вообще, – косясь на поравнявшегося с ним Хадамаху, после недолгой паузы сказал Пыу, – ты там, у верховных во дворце, не очень-то… Языком не трепли… Помни, кто ты, – небрежный взмах руки намекал, что Хадамаха – нечто мелкое и незначительное, вроде летнего гнуса, – и кто теперь… Я! – Пыу выпятил грудь и привстал на цыпочки, сумев макушкой дотянуться Хадамахе до плеча. – Не вздумай никаких глупостей рассказывать, вроде того, что это ты дело о пропавших оленях распутал. А то ведь меня собираются на следующие ваши матчи «крикуном» от храма назначить, – самодовольно объявил Пыу. – Сам знаешь, для вас, игроков, от «крикуна» многое зависит. Как я про тебя скажу, так люди и думать будут!

– Дядька Пыу! – немедленно оживился Хадамаха. – Так теперь и тойон храмовой команды, и Богдапки, и сам Содани – все они у вас вот где! – и под нос десятнику сунулся крепко сжатый кулак, размером с голову самого Пыу. – Хоть одним глазком бы поглядеть, как они перед вами-то трясутся!

– Как-нибудь… в другой раз, – дрожащим пальцем деликатно отодвигая кулак Хадамахи от своего носа, сказал Пыу. – Мне спешить надо – думаешь, у меня только и дел, что мальчишек во дворец водить? У меня, между прочим, важное поручение, не всякому доверят! Вот тебя сейчас сдам… – он быстрым шагом миновал запруженную народом площадь перед храмом и свернул к изящному дворцу из бело-голубого льда, – и отправлюсь… – он воровато огляделся, не слышит ли кто, и все-таки не выдержал, похвастался: – В кузнечную слободу! Между прочим, настоящую жрицу арестовывать! Ну что встал, проходи давай! – Пыу ткнул Хадамаху кулаком в спину, подталкивая его к узенькой дверце в боковой стене.

Мальчишка невольно шагнул через порог – и круто повернулся к Пыу.

– Какую еще жрицу? – настороженно спросил он.

– А, молодая какая-то, видно, не угодила чем… – небрежно отмахнулся щуплый стражник.

Одну совсем молодую жрицу Хадамаха видел – и остановилась она как раз в кузнечной слободе! Вместе со своим раненым приятелем… и тем самым тощим хант-маном, которого он только что видел на кладбище!

– Да хоть и молодая – как обычный стражник может жрицу арестовать? – с явным сомнением в голосе протянул Хадамаха. – Долбанет она вас, дядька Пыу, Огненным шаром промеж ушей…

Пыу невольно присел, прикрывая обеими руками голову, но тут же выпрямился.

– Авось и не долбанет, – неуверенно пробормотал он. – Говорят, Огнезапас у нее того… потратила, а пополнить не успела. – Он вдруг выкатил глаза, вытянулся в струнку и пролаял, захлебываясь, как собака в нартах: – Приказы Храма не обсуждаются!

– Только очень медленно выполняются, – отчеканил жесткий женский голос.

Обернувшись, Хадамаха увидел жрицу-фанатку, обещавшую устроить ему встречу с Содани. Хотя сперва он ее даже не узнал. Недавно совершенно голубые волосы жрицы теперь казались полосатыми – столько в них проявилось тонких черных прядей. Хадамаха украдкой огляделся по сторонам – многочисленные жрицы, деловито сновавшие по ледяному залу с колоннами, все как одна были «полосатыми». Хадамаха с трудом сдержал усмешку: он-то думал, слухи это, что все жрицы волосы красят, а выходит – правда! Только с чего они вдруг краску посмывали?

– Вам, милейший, есть чем заняться? – ростом жрица была не выше щуплого Пыу, но каким-то образом умудрялась смотреть на него сверху вниз, даже не поднимаясь в воздух. – Вот и отправляйтесь! А ты, мальчик, иди за мной! – Она повернулась и, не оглядываясь, быстро пошла между ледяными колоннами, в полной уверенности, что Хадамаха последует за ней.

Парень с сожалением посмотрел вслед кинувшемуся выполнять приказ Пыу. Жрица в кузнечной слободе, которую должен арестовать Пыу, интересовала сейчас Хадамаху больше, чем встреча с самим Содани. Ему отчаянно хотелось последовать за щуплым стражником, но нарушить прямой приказ жрицы он все же не осмелился. Иначе «Огненный шар промеж ушей» запросто мог получить сам. Благоразумие победило – в три широких шага Хадамаха нагнал быстро удаляющуюся женщину.

– А ты не такой дурак, каким кажешься, – отрывисто бросила жрица, косясь на пристроившегося чуть позади нее мальчишку. После недолгой паузы добавила: – Иначе спросил бы, почему у меня волосы почернели.

– Чего тут спрашивать? – самым простодушным тоном ответил Хадамаха. – Ясно же – покрасила их госпожа жрица! Мода, наверное, теперь такая, в черный цвет краситься, – он кивнул на снующих мимо жриц и с неуклюжей любезностью добавил: – Госпоже жрице очень идет!

Жрица аж споткнулась. Кинула на Хадамаху взгляд, проверяя, действительно ли он верит, что все жрицы покрасились в черный цвет, – и хрипло рассмеялась:

– Все-таки дурень! Запомни, таежный, – ни у одной жрицы на всей Средней земле Сивир на самом деле нет чисто голубых волос! – Она слегка понизила голос: – Даже у Снежной Королевы и верховных! А верховная Айгыр терпеть не может, когда человек представляется не тем, кто он есть на самом деле!

– Я-то ей на что сдался? – жалобно проныл Хадамаха. – Зачем она к нам в Сюр-гуд прилетела?

– Да уж не с тобой встречаться! – резко хмыкнула жрица. – Просто я сказала, что нашла перспективного игрока, и попросила ее устроить тебе встречу с Содани. Госпожа Айгыр в каменном мяче толк понимает, а уж верховной, понятно, этот гордец Содани отказать не смог. – Из зала с ледяными колоннами она свернула в молочно-белый коридор в глубь дворца.

– Покорнейше благодарим достославных жриц за заботу! За то, что они это… ну, развивают… и еще сохраняют… это… наше наследие… древнее боевое искусство сивирских богатырей… – мучительно вспоминая обрывки речи их тойона перед городскими богатеями, пробормотал Хадамаха.

– Кому оно надо, ваше боевое искусство, в эпоху Огненных шаров! – фыркнула жрица. – Нам просто нравится смотреть игру! Жрицы Голубого огня получают все, что им нравится – пока в один прекрасный и очень яркий День Голубой огонь не получает их самих! – с горькой усмешкой закончила она. – Слыхал небось – для жриц кладбищ не бывает! – Она вдруг остановилась и уставилась на Хадамаху недобрыми глазами, в которых отчетливо вспыхивали сапфировые искры. – Поэтому если ты испортишь мне удовольствие отыскать нового игрока… – на каждом слове тыча ему в грудь тоненьким пальчиком, отчеканила она. – Если окажется, что ты не так хорош, как прикидываешься… я тебя испепелю, понял? Пошел! – резко распахивая маленькую, почти невидимую на фоне ледяной стены дверцу, скомандовала жрица.

Низко пригнув голову, Хадамаха переступил невысокий порожек – и тихо охнул, не сумев сдержать изумленный возглас. Он стоял на краю самой настоящей медной игровой площадки, разве что маленькой, да еще вместо обычного темного Ночного неба над ней смыкался молочно-белый ледяной купол зала.

– Так это вот большое, которое в дверь не пролазит, – и есть ваша находка, госпожа жрица? – раздался насмешливый голос, и, оглянувшись, Хадамаха увидел Содани.

Свиток 10,

где мужчины меряются силой и ловкостью владения каменным мячом и разносят все вдребезги

– Я тоже в эту дверь не пролезаю, – гулко, как каменная осыпь по горному склону, пророкотал Богдапки. Прислонившийся к краю медной площадки Кремень-старик вблизи еще больше походил на старый утес, каким-то шаманством научившийся двигаться и говорить. – А мальчика я в игре видел – хороший мальчик! Умненький – меня, старика, надул. – Богдапки усмехнулся в седые усы. – Эй, я тебя тогда не сильно придавил?

– Не-е, – расплываясь в дурацкой улыбке, протянул Хадамаха. – Это ж честь какая – когда сам Богдапки валится! – и после недолгой паузы добавил: – На тебя…

– А когда сам Содани вылетает – еще большая? – недобро выдохнул Содани, продолжая размашисто перебрасывать с руки на руку каменную гирю. Руки его равномерно сгибались и разгибались, пот катил по лицу, капая на голую мускулистую грудь под распахнутым меховым халатом.

Гирька не велика, прикинул Хадамаха, ему самому таких надо штуки четыре – если жонглировать. А если качаться – так полную авоську. На фоне могучего Богдапки Содани выглядел хрупким, как мальчишка. Только вот лучшим игроком Дня был именно он…

Содани натужно опустил гирю на пол и выпрямился, двигаясь легко и изящно, как танцор. В его движениях не было ничего общего ни с грозной медлительностью Богдапки, ни с неуклюжей стремительностью самого Хадамахи. Скользящий шаг – и лучший игрок в каменный мяч очутился перед Хадамахой, утирая лицо шитым полотенцем и без стеснения разглядывая мальчишку в упор. Хадамаха восторженно уставился на Содани в ответ.

– Умненький, говоришь, – тихонько фыркая, повторил Содани.

– Тойон городской команды его очень хвалит, – торопливо сказала жрица, невольным жестом кладя Хадамахе руку на плечо. Словно стараясь защитить мальчишку от презрительно-недобрых глаз великого игрока.

Содани скользнул по ней равнодушным взглядом, как по пустому месту, и отвернулся. Жрица потерянно уставилась ему в спину, не веря, что это именно ее только что так высокомерно проигнорировали.

– Ты всерьез хочешь доказать мне, что успехи этого таежного дурня на прошлой игре не случайны? – вальяжно усевшись на единственную зрительскую скамью и беря ожидающую его на столике чашу с кумысом, спросил Содани. Обращался он только к Богдапки, будто никого другого тут и не было.

– Мелковат ты, Содани, для моих доказательств, – разглядывая собственные кулаки – каждый размером с хороший валун, – добродушно рокотнул Богдапки. – Попробуем – узнаем, на что мальчик способен.

– Попробуем? – глядя на возвышающегося над ним Богдапки так же недобро, как недавно на Хадамаху, процедил Содани и слизнул с верхней губы кумысные усы. – А давай попробуем! – неожиданно согласился он и, насмешливо прищурившись, поглядел на Хадамаху. – Ну что, хороший игрок из лесу, умный мальчик из тайги, не забоишься со мной один на один? Как древние богатыри?

– Нет-нет! – тут же запротестовала жрица. – Мальчик совсем неопытный, у него была только одна игра, он не сможет…

– А кто не может, тем в храмовой команде не место, – даже не удостоив жрицу взглядом, безучастно обронил Содани. – И нечего сюда таскаться – только время отнимать! – Тон великого игрока недвусмысленно намекал, что в число «таскающихся» входит не только Хадамаха, но и сама жрица.

Наверное, впервые за всю ее жизнь к жрице обращались подобным образом! Она покраснела, пятна на щеках заполыхали, как валящийся с небес Алый огонь. Потом разом побледнела до голубизны, почти сравнявшись с цветом собственных волос. Хадамаха невольно попятился от Содани – гореть сейчас гордецу Синим пламенем!

– Но я думала… Его попробует кто-нибудь другой… – растерянно пролепетала жрица. – А вы же… – она преданно заглянула в лицо игроку и восторженным полушепотом выдохнула: – Сам Содани! Против вас у мальчика ни единого шанса…

Содани высокомерно усмехнулся, будто жрицы, прыгающие вокруг него, как соскучившиеся псы вокруг хозяина, были для него делом привычным.

– Я сказал! – королевским тоном отчеканил он, горделиво встряхивая короткой стильной косой.

– Вы не нервничайте, госпожа жрица! – стягивая стражницкую куртку с плеч, расплылся в ухмылке Хадамаха. – Не обидит меня господин Содани!

– Ты так уверен, парень? – издевательски протянул Содани.

– Да как башкой об сосну! – восторженно заверил его Хадамаха и полез на площадку, оставив Содани мучительно выискивать смысл этой загадочной фразы.

Медь под ногами тихо загудела. Хадамаха долго и счастливо вздохнул – от звука поющей меди ему всегда становилось весело и в груди появлялось что-то вроде легкого сверкающего комочка, брызжущего азартными колючими искорками. Хадамаха повернулся, привычно сгибая колени для устойчивости, и принялся терпеливо ждать, пока Содани закончит выпендриваться.

А Содани не торопился. Отхлебнул кумыс, изучая торчащего на площадке Хадамаху поверх края чаши, как придирчивый покупатель не слишком глянувшегося ему пса: дрянь животинка, но на пару ездок сгодится. Наконец с усталым вздохом – как же все достало! – поставил чашу. Медленно поднялся, небрежным движением плеча скинув меховой халат. Лениво выбрал один из горки каменных мячей и, стремительным прыжком взвившись над площадкой, со звонким медным гулом приземлился на край. Замер в картинной позе, перекатывая мяч с руки на руку.

Хадамаха невольно вздохнул. Действует же, особенно на девчонок! Вон, даже жрица – вроде бы она Хадамаху привела и ему должна победы желать, а все равно глядит на Содани, как обшаманенная. А ведь наверняка не дура, раз живая до сих пор, дуры при Голубом огне дольше одного-двух Дней не живут! И что особенно обидно, выпендриваться так могут только некрупные красавчики, вроде Содани, или… или того скуластого парня, что Пыу серебрушку у ворот кинул. Хадамаха печально оглядел свои похожие на столбы ноги и здоровенные ручищи, представил, как он вроде Содани… и чуть не застонал от стыда. Обсмеют, как есть обсмеют!

– Что, мальчик, жалеешь уже, что вылез? – насмешливо спросил Содани. – Может, сбежишь, пока не поздно?

– Да куда ж? – наивно оглядывая небольшую тренировочную площадку, удивился Хадамаха. – Тут и не разбежишься!

– Тогда лови! – не повышая голоса, сказал Содани и запустил камень в голову Хадамахе.

Парень увернулся, подставляя ладони. Рывок влетевшего ему в руки мяча едва не сорвал его с площадки. Ого! – балансируя на краю, с трудом перевел дух Хадамаха. Содани как-то слишком легко управлялся с мячом!

Великий игрок презрительно рассмеялся и на полусогнутых ногах медленно пошел вокруг Хадамахи. Невольный тихий рык вырвался из горла мальчишки – Хадамаха кружил на месте, не спуская глаз с юркого противника. Мяч оттягивал руки. Прямой удар? Нет, слишком просто, Содани уклонится. Сделать вид, что собираешься послать прямой, а самому зафинтить боковой, крученый, штопором… Глупо, Содани недаром лучший игрок Дня, он все эти старые фокусы наизусть знает. Что бы такое придумать неожиданное…

И тут Содани прыгнул – не дожидаясь, чего такого неожиданного изобретет Хадамаха. Просто злые глаза с пылающими в них алыми точками вдруг оказались совсем рядом. Сильный удар снизу, и вылетевший из рук Хадамахи мяч прыгнул ему же в лицо!

– Сколько ни думай – не поумнеешь! – услышал он хохот Содани.

Обточенный каменный бок возник перед глазами мальчишки, заполонив собой весь мир. В самое последнее мгновение Хадамаха отвернул голову. Мяч просвистел, скользнув по волосам, и с грохотом обрушился на площадку позади мальчишки. Хадамаха крутанул обратный кувырок, подкатился к мячу и винтом взвился на ноги, тут же запуская мяч в полет. Торжествующая ухмылка Содани сменилась изумлением – каменный снаряд врезался ему в грудь. Великий игрок и влепившийся в него мяч кубарем прокатились по площадке. Тело Содани распласталось у самого края. Мяч еще мгновение балансировал и наконец с тяжелым «бум» рухнул вниз, дробя ледяной пол. Воцарившаяся тишина разразилась потрясенным шепотом.

– Клянусь когтями Огненноглазой – он снова сделал это! Выбил Содани! – глядя на Хадамаху расширившимися глазами, выдохнула жрица.

– Да-а, кое-что может мальчик! – задумчиво пророкотал Богдапки.

Распростертый на площадке Содани шевельнулся. Глухо застонал, приподнимаясь на локте. Его расползающиеся в разные стороны глаза сошлись на Хадамахе. Великий игрок ощерился.

– Ах ты ж… – пошатываясь, Содани поднялся на ноги, ладонью вытирая капающую из носа кровь. – Ах ты ж… Мяч мне! Мяч! – от вопля Содани, жуткого, как рык завывающей во тьме дикой кошки, казалось, задрожали сосульки над широкими окнами. Над площадкой взвился брошенный Богдапки мяч – не глядя, Содани принял его на ладонь… – Тебе конец, щенок! – сплевывая кровью на медь площадки, прохрипел Содани и боковым броском отправил мяч Хадамахе в голову.

А Хадамаха обиделся. Ну, бывало, он сам мальчишек из Амба котятами обзывал, и они его тоже – то косолапым, то топтыгиным… Но щенком?! Это как-то уже слишком! Уклоняться он не стал. Наоборот, шагнул навстречу мячу, принял его в подставленные чашей ладони, перебросил из руки в руку, как вытащенный из костра кусок печеной оленины. Бросок – шлепок, бросок – шлепок, бросок – шлепок… Глаза Содани метались за мячом, ловя каждое движение Хадамахи. Бросок – шлепок и… быстрый замах с правой в голову – Содани шагнул навстречу, готовый как увернуться, так и поймать мяч… В последний миг Хадамаха сменил направление, запустив крученый сопернику в грудь. И тут же сорвался на бег.

Содани развернулся боком. Мяч с тяжелым свистом пронесся мимо, ахнул об площадку, покатился по грохочущей меди. Содани рванул следом… ему в спину врезался набегающий сзади Хадамаха. Беспомощно раскинув руки, великий игрок рухнул на вибрирующую площадку. Прямо по спине Содани Хадамаха промчался за мячом. Жесткие пальцы сомкнулись у него на щиколотке, рванули… Парень растянулся ничком, мгновенно перевернулся на бок и успел увидеть взлетающего над ним в прыжке Содани. Казалось, великий игрок и впрямь летит – легко и красиво, как летают поднятые Голубым огнем жрицы. И так же легко и вроде бы даже слегка замедленно приземлился перед Хадамахой – но прежде, чем кинуться за мячом, быстро и сильно лягнул не успевшего вскочить мальчишку ногой в нос.

Тормозя на пятках, Содани проехался по площадке к мячу, подхватил его на руки, развернулся… И расплылся в улыбке, сверкающей и ледяной, как сосулька на солнце.

Хадамаха тяжело поднялся на ноги и вытер разбитый нос. Огорченно поглядел на окровавленную ладонь. Привычная и знакомая, как застарелая болячка, кровавая ярость заплясала алыми колесами перед глазами.

Простым толчком, без замаха, Содани швырнул мяч в Хадамаху.

Мальчишка выбросил вперед обе руки. Мяч ударил в подставленные ладони – острая боль вспыхнула в плечах и локтях. Невероятная, сокрушительная сила, совершенно невозможная для такого простого толчка, опрокинула парня. Не сознавая, что делает, на одной лишь вколоченной на тренировках привычке Хадамаха схватил мяч – и закричал от боли. Гладкие каменные бока оказались горячими, будто мяч только что выкатили из печи. Грохоча об медь площадки, камень вывалился из обожженных ладоней. Хадамаха увидел бегущего Содани. Сквозь брызнувшие от боли слезы издевательская усмешка на тонких губах игрока казалась раздробленной на десяток таких же ухмылок…

Содани уже наклонился, на бегу хватая мяч, когда Хадамаха, не вставая, крутанулся. Толчок – и обкатанный камень ударил противнику в ноги.

Содани все-таки успел подпрыгнуть. Мяч прокатился под ним… Движения Хадамахи стали стремительными, как будто размазанными в пространстве. Горячий, остро пахнущий тяжелым звериным потом вихрь промелькнул мимо Содани – и развернувшегося игрока встретил летящий ему в лоб мяч.

– Да-а-а! – восторженный свист жрицы заставил завибрировать площадку. – Бей его, парень, бе-ей!

Рыча от бешенства, Содани перехватил мяч у самого лица и увидел прямо перед собой оскаленную физиономию Хадамахи. Сцепив пальцы в замок, Хадамаха ударил снизу – его же собственным приемом выбивая мяч из рук Содани!

Мяч взлетел вверх, точно и не из камня был сделан!

– И учится парень быстро, – невозмутимо отметил стоящий у площадки Богдапки.

Содани заорал от ярости. Его прыжок был невероятно красив – взлет с места, вытянувшееся в воздухе гибкое тело, хищно сомкнувшиеся на мяче пальцы… Хадамаха поймал его за ноги и шарахнул им об площадку. Рухнули все – Содани, мяч и не удержавшийся Хадамаха.

– Грум-ба-бах! – не рассчитанная на подобный бешеный напор тренировочная площадка содрогнулась. Тонкая медь просела. Перед глазами Хадамахи полыхнуло, а потом разом потемнело. Полуослепший мальчишка дернулся в сторону, откатываясь прочь…

– Н-на-а! – сквозь пляшущие перед глазами цветные пятна парень увидел встающего над ним соперника. Ухмыляясь, как безумный, Содани вскинул над головой мяч. На фоне белоснежного купола Хадамаха видел, как гладкие каменные бока вспыхивают тусклым алым свечением.

Оставляя за собой черный дымный след, каменный мяч рушился Хадамахе на голову.

– Сдурел?

Над лежащим мальчишкой навис Богдапки, своим телом защищая его от удара.

– Хочешь убить парня? – рокотнул Кремень-старик.

– Да-а! – взревел Содани, и мяч ударил в подставленное плечо Богдапки. Раздался тяжелый грохот камня об камень. Плечо старого игрока вмялось внутрь, словно удар выбил из него кусок.

Со звучным треском одна из опор площадки подломилась. Медный круг накренился – и Хадамаха кубарем полетел вниз. Затрещала вторая опора. Ничего не видя перед собой, он откатился в сторону. С оглушительным грохотом медная площадка рухнула, вдребезги разнося лед пола. Новый грохот – тяжело, как каменный утес, свалился Богдапки. Колючая ледяная пыль закружилась в воздухе. Хадамаха на четвереньках рванул прочь, уворачиваясь от падающего Кремень-старика. Над провалившейся площадкой взметнулась тень, и страшный, как раскаленным тараном в бок, удар обрушился на Хадамаху. Мальчишку перевернуло, проволокло по ледяному полу.

– А вот теперь тебя никто не спасет! – снова замахиваясь раскаленным мячом, прошипел Содани.

– Прекрати, или я тебя сожгу! – жрица с пылающим на ладони шаром Голубого огня возникла за спиной у Содани.

Игрок обернулся…

– Стой! – только и успел крикнуть Хадамаха.

Хрипя от переполнявшей его ярости, Содани метнул мяч в жрицу.

Огненный шар взвился ему навстречу. Они столкнулись в воздухе – наполненный алым свечением камень и брызжущий искрами сгусток Голубого пламени. Слились на миг – тускло пламенеющий мяч вошел внутрь Огненного шара, Голубой огонь окутал его сверкающей сапфировой оболочкой. Ярко-голубое сияние пронзили тонкие алые нити…

Появившийся невесть откуда высокий воин толкнул жрицу в спину и повалил на пол, накрывая собой.

Длинные ленты Огня раскрылись во все стороны, жадно облизнули ледяные стены и потолок, вихрь мелких каменных осколков пронесся по залу. Хадамаха отчаянно вжался в ходящий ходуном пол, чувствуя, как скручиваются от жара волосы у него на затылке. Горячий пар, клубясь, полз от истекающих талой слезой стен.

Послышался судорожный кашель. Хадамаха несмело поднял голову. Стоя на коленях и прижимая руки к груди, жрица кашляла. Спасший ее высокий воин склонился над сидящим на разбитом полу Содани и невозмутимо, будто делая привычную работу, наотмашь хлестал игрока по щекам. Хадамаха увидел, как алая муть медленно растворяется в глазах игрока. Лицо Содани стало осмысленным, он заскулил, хватаясь за горящие щеки, и попытался отползти прочь, глядя на воина с неприкрытым страхом.

– Уже лучше, – резко бросил тот, прекращая экзекуцию и выпрямляясь. – Что здесь произошло? – требовательно вопросил он. Была в его голосе такая властность, что никто, даже жрица, не усомнился в его праве задавать вопросы.

– Я привела мальчика… попробовать в команду… – все еще давясь кашлем, выдохнула она.

– И что? Это он все разнес? – отрывисто спросил воин.

Хадамаха покосился на воина опасливо. Он уже успел разглядеть и богатый кафтан сахского кроя, и меч, наверняка настоящей южной ковки, как у тысяцкого, а может, и получше! Хадамаха не знал, кто этот суровый воин, но точно не простой стражник! И как он станет оправдываться, если Содани вздумает свалить всю вину на него? Расскажет, что каменный мяч накалился Алым подземным огнем, а сам Содани запылал, как костер?

– Не понимаю я, что тут произошло! – зло прохрипела жрица. – Мальчишка хорошо сражался, а Содани как озверел – тоже мне, великий игрок! – фыркнула жрица. Похоже, ее восторг перед Содани сильно поуменьшился. – А потом все вдруг стало рушиться…

– Не поняли? Жаль, – бросил воин, внимательно оглядывая подтаявшие стены.

– Я ничего не делал, господин с-с… – держась за щеки и глядя на воина с еще большим ужасом, торопливо начал Содани.

Воин метнул на него всего один короткий и словно бы безучастный взгляд – и Содани немедленно заткнулся.

Вдалеке что-то грохнуло – будто разом взорвались не меньше тысячи каменных мячей. Зал вновь содрогнулся. Лед сухо затрещал, по стенам зазмеились изломанные черные трещины. Здоровенный осколок ухнул с потолка, разбившись вдребезги рядом с Хадамахой.

– И этого я не делал! – испуганно озираясь, завизжал Содани. – Не я!

– Неважно. Уходим, – скомандовал воин, подхватил под локоть ошалевшую жрицу и ринулся к выходу. – Богдапки! – на бегу крикнул он.

– Здесь! Иду… – с трудом простонал Кремень-старик.

Хадамаха кинулся вперед, подставил плечо, помогая старику подняться. Ноги у него невольно подогнулись, когда похожая на каменную плиту ладонь легла на плечо.

– Ничего. Потерпи, ты парень крепкий, – выдохнул Кремень-старик, тяжело ковыляя к выходу.

Позади как гигантский барабан загудел – откалывающиеся от потолка куски льда забарабанили в разломанную площадку. Мимо пронесся Содани. Остановился, оглянулся в растерянности – похоже, на мгновение у него мелькнула мысль, что надо бы помочь старику. Но только на мгновение – лучший игрок Дня стремительно повернулся и кинулся прочь, исчезнув в трясущемся дверном проеме.

– Ну, не все игроки – хорошие люди, – с каменным спокойствием сказал Кремень-старик. – Хотя и гнусь мелкая тоже не все, – его похожий на валун кулак мелькнул над головой мальчишки, вдребезги расколов падающий на них ледяной осколок.

Они вывалились сквозь дверной проем… Теряя на бегу свитки, по ледяному коридору с воплями носились жрицы. Скрюченная старушонка в затрепанной парке замерла у стены, судорожно тиская в сухоньких, похожих на птичьи, лапках щетку для полировки ледяного пола. Но на творящееся вокруг безумие бабка-уборщица глядела неожиданно спокойно, только остренький, как шильце, носик с широкими вывернутыми ноздрями ходил туда-сюда от любопытства.

– В покоях верховной! – вырвался из общей сумятицы крик.

Хадамаха увидел, как «его» жрица рванулась из рук воина и бросилась вперед. Воин мгновение поколебался и побежал следом.

– Стой! – Богдапки ухватил Хадамаху за шиворот.

Стройная ледяная колонна с намороженными причудливыми завитками хрустко кракнула и, переломившись у самого потолка, начала заваливаться. Прямо на уборщицу. А та как заледенела – стояла, запрокинув приплюснутую головенку с редкими седыми волосами и завороженно глядя на падающую на нее громаду. И улыбалась.

– Эк! – шагнувший вперед Богдапки уперся в колонну плечом, не давая ей ахнуть прямо на бабку. Хадамаха кинулся старику на помощь. От навалившейся тяжести у него поплыло перед глазами. Ему казалось, что прямо в стене проступает человеческий силуэт, будто кто-то шел сквозь нее, раздвигая лед, как воду! Лед стены и впрямь поплыл кругами, как вода… и на поверхности проступило вконец перепуганное личико девчонки! Той самой молоденькой жрицы, за которой он следил от ворот! Которую должен был арестовать Пыу!

Платка на ней больше не было, и густые пряди цвета ультрамарин (ага, эта небось красится!) рассыпались по плечам. Девчонка напряглась… и вывалилась из стены целиком. Прямо под ноги перепуганным жрицам. Тут же стена с грохотом взорвалась, и из нее вылетел… пышущий Алым огнем каменный мяч! Хадамаха едва не отпустил колонну. Гоняются эти мячи за ним, что ли? Или в здешнем храме мода такая – на проклятый подземный Огонь?

Сквозь звездчатое отверстие вырвался скрипучий вопль:

– Держите ее – чего встали!

Из пробитой в стене дыры, завывая, вылетела совершенно невероятная тварь – вся замотанная в грязное тряпье. Тряпки полоскались на лету, а сквозь них, яростно пылая, пялился единственный, ярко-алый в желтых прожилках круглый глаз!

Голубоволосая девчонка сложила руки лодочкой и… как в речку, сиганула в противоположную стену, мгновенно растворившись во льду. Завывающая тварь ринулась следом, с размаху ударилась о твердый лед, взвыла, снова вращая алым глазом, и вдруг вся окуталась сиянием Голубого пламени. Покряхтывая, прилепилась к стене. Плавясь, зашипел лед, и тварь медленно ввинтилась в него, как летний червь в размокшую талую землю.

– Что это было? – сдавленным шепотом выдохнула «его» жрица, широко распахнутыми глазами глядя на тающий в стене силуэт.

– Девочка, которая ходит сквозь стены, верховная жрица Демаан… – педантично начал перечислять воин.

Отверстие в стене затрещало, посыпался лед, и из него вывалилась невысокого роста женщина в белой жреческой рубахе. На руке у незнакомки болталась цепь с шипастым каменным шаром. Вокруг растопыренных шипов еще трепетали Огненные лепестки. Оранжево-желтые!

Зал огласил дружный испуганный вздох. Незнакомка презрительно сощурила ярко-желтые глаза, по-кошачьи фыркнула и длинными тигриными прыжками ринулась прочь. Одинокий шар Голубого огня метнулся за ней, но ее уже и след простыл!

– …и подземный Рыжий огонь в храме небесного Голубого огня, – невозмутимо закончил воин.

– Этого быть не может! – завопила «Хадамахина» жрица.

– Чего? – с равнодушным интересом переспросил воин. – Девочек, которые ходят сквозь стены, подземного Огня в храме или верховной Демаан?

– Ничего! – взвизгнула жрица. – Особенно Демаан! Ее вообще не было в храме! Откуда она взялась? И Айгыр… Где верховная Айгыр? – и жрица ринулась в выбитую в стене дыру – видно, там располагались покои верховной.

Дзенг-бах! – удерживающий колонну Богдапки наконец опустил ее на пол.

– Ох, спасибо вам, отважные богатыри, ох, спасибо – спасли вы меня! – враз очнувшись, запричитала бабка-уборщица, тиская свою щетку как родную. – Видно, не время мне еще в Нижний мир спускаться, видно, похожу еще по Сивир-земле… – И тут она вдруг зашлась смехом – мелким таким, ехидным. Не переставая издевательски хихикать себе под нос, торопливой прискочкой заковыляла прочь. На ходу она обернулась…

Хадамаха одним прыжком перемахнул через колонну и бегом рванул к выходу.

– Эй, парень, ты куда? – крикнул ему вслед Кремень-старик, но Хадамаха даже не оглянулся. Девочки, которые ходят сквозь стены, и подземный Огонь – еще ладно. А вот пялящийся на него со сморщенного лица храмовой уборщицы мутно-белесый глаз черной твари из чукотского валкарана да женщина из Амба с каменным мячом в руках – вот это уже серьезно!

Свиток 11,

о древней игре в кошки-мишки

– Ох! Прощенья просим, достославная! Я это… не того… не хотел в достославную… вступать… Кто ж знал, что достославная тут лежит – жрицы обычно на дороге не валяются. – Хадамаха попятился, едва не ревя от злости. Злой дух Сакка, надо ж так вляпаться! Выскочить из храма, чтобы увидеть у себя над головой закрывающую лунный свет тень гигантского орла, и… тут же растянуться, зацепившись за распростертую в песке внутреннего дворика жрицу! И никто ведь не станет разбираться, что она тут и до Хадамахи валялась. Огненным шаром долбанут – и прости-прощай!

Жрица поднялась каким-то нечеловеческим, угловатым движением, как деревянная кукла. Все панические мысли мгновенно вылетели у Хадамахи из головы. Потому что это была она – та самая широколицая толстуха с пустыми глазами, за которой он таскался по бедняцкой слободе! И уж теперь-то она от него не уйдет!

Уйти не уйдет, а улетит запросто. Взвихрив покрывающий двор песок, толстая жрица взмыла в воздух и точно как в прошлый раз пронеслась у самого носа Хадамахи. Мальчишка заметался по замкнутому пространству дворика, в отчаянии оглядывая отгораживающие его высокие гладкие стены. И калитки не видать! Конечно, на что жрицам калитка, они ж летают! Рыча от злости, мальчишка рванул к ледяному забору, на бегу сдирая с ног стражницкие сапоги рыбьей кожи. Руки и ноги утолщались, обрастая шерстью, – и сшитые специально для таких случаев «на вырост» рукава куртки аж затрещали от распирающих их медвежьих лап. А соседка-кожевница еще выспрашивала, зачем да зачем такие широкие! Со свойственной его племени вроде бы неуклюжей стремительностью Хадамаха принялся карабкаться. Подтянулся, перекинул лапу, громоздясь на забор… и тут же едва не сверзился вниз.

Со стены открывался отличный вид на городские крыши. В другое время Хадамаха залюбовался бы вытесанными изо льда крутыми скатами в виде молочно-белых еловых лап, вьющимися над карнизами голубыми цветами, застывшими фигурами животных… Но сейчас перед ним было зрелище покруче!

Мерно взмахивая громадными крыльями, над крышами летел гигантский орел! Птиц такого размера на Сивире просто не могло быть, такую птичку весь Средний мир бы не прокормил! На спине невероятной птицы, зарываясь в жесткие перья, сидела та самая голубоволосая девчонка! За ней, в развевающихся тряпках и ореоле Голубого пламени, неслась приземистая тварь из храма – неужели и впрямь верховная Демаан? Во пакость-то! За верховной Демаан, сильно отставая, но не сдаваясь, прямо по крышам бежала женщина из Амба! Ишь, как с карниза на карниз сигает!

И словно этой компании мало, прячась за ледяными фигурами на крышах, за ними осторожно поспешала та самая толстая жрица! Хадамаха снова зарычал – да что ж это в его городе делается! Шерсть с рук моментально исчезла. Мапа – они прыгуны не очень. А вот игроки в каменный мяч… Мальчишка поднялся на гребне стены и, напружинившись, сиганул через улицу – на карниз соседнего дома. Размазавшись, как растертый ладонью рисунок, под ним промелькнул провал между домами. Прикосновение ледяного карниза обожгло босые ноги. Пятки Хадамахи заскользили на вздымающейся над окном Океанской волне, выточенной из подсиненного льда. Хадамаха резко бросил тело вперед. Кувырок – и мальчишка на крыше, подальше от коварного карниза. Теперь проще, есть где разбежаться! Перемахивая через глубокие канавы улиц, он помчался по крышам. Толстуху жрицу потерял из виду, но впереди, качаясь на воздушных потоках, скользил орел, а за ним, почти нагоняя черную крылатую тень, легкими длинными прыжками неслась по крышам Амба. Известно, Амба бегают лучше Мапа. Удирать, поджав хвост, у них отлично выходит! Хадамаха почувствовал настоящее отчаяние – не нагнать!

Впереди раздался тонкий вопль, похожий на крик летучей мыши, и Хадамаха увидел, что летящая за орлом Демаан вдруг замерла в воздухе, как наткнувшись на невидимую стену. Что-то маленькое, басовито жужжащее промелькнуло в воздухе – и верховная заорала, будто ее живьем на части резали! Хадамаха побежал быстрее…

– Вжик! Вжик! Вжик! – теперь Хадамаха ясно видел – стремительно вертясь, с соседней крыши вылетел десяток маленьких стальных дисков… и вокруг каждого крохотным смерчиком закручивался язычок Рыжего пламени! Между украшающими крышу ледяными завитками мелькнула гибкая фигура – вжик! – новый диск взвился в полет.

– Так тебя, ведьма голубоволосая! – раздался торжествующий вопль, и Хадамаха наконец разглядел стрелка. Подавшись вперед и хищно сузив глаза, на краю карниза балансировал скуластый! Словно почувствовав устремленный на него взгляд, парень обернулся. Мгновение мальчишки глядели друг на друга поверх разделяющей их улицы…

Омерзительный запах горелой шерсти и грязных тряпок ударил Хадамахе в нос, заставив судорожно чихнуть. Распуская вокруг себя клубящиеся струи черного дыма, верховная Демаан вертелась в воздухе, как волчок. В тот же миг Хадамаха услышал… звон шаманского бубна. И чуть не свалился с крыши от изумления. Какой дурак вздумал камлать в Ночи – делать ему нечего, все равно ведь ничего не полу…

Окутанная черным дымом Демаан рухнула из поднебесья, как сбитая камнем ворона. Прямо на любимую Хадамахой крышу с фигурами зверей – точно под копыта вытесанному из белого льда кабану. Бубен взорвался неистовым звоном… и ледяной кабан медленно повернул голову!

Хадамаха ясно видел, как в его маленьких глазках разгораются алые точки. Хадамахе даже показалось, что он слышит тихое шипение Пламени, вспыхнувшего в темных зрачках зверя. Выточенные изо льда кабаньи клыки подцепили дымящуюся жрицу, кабан мотнул башкой – Демаан подбросило, точно сверток грязных тряпок. Лапы стоящего рядом ледяного медведя медленно разошлись и тут же сомкнулись, стискивая вопящую жрицу в настоящем медвежьем объятии.

С небес, будто гром, рухнул яростный орлиный клекот. Хадамаха запрокинул голову… Орел исчез! И только спланировавшее из вышины огромное перо напоминало, что чудовищная птица все же была. Вместе с ним пропала и девчонка. Стих рокот шаманского бубна. И на соседней крыше никого. Пустое темное небо перемигивалось огоньками звезд. Похоже, подглядывающие сквозь них верхние духи сейчас покатывались от хохота, наблюдая за обалделой физиономией мальчишки.

– Черный шаман! – неверяще прошептал Хадамаха. – Клянусь Хозяином тайги – настоящий! Но… Они же вымерли! Как… как мамонты!

И тут же вспомнил, что вроде бы вымершие мамонты нынче благополучно бродят совсем невдалеке от городских стен! Неизвестно, откуда взялся черный шаман, может, тоже отморозился, но он сейчас здесь! В городе! Но тогда… Хадамаха аж зажмурился от оглушительного понимания! Он ведь и сам думал, что за чэк-наями и явлением мэнквов, за всеми бедами Югрской земли могли стоять люди – ежели их могущество равно Храмовому! Но ведь тысячу Дней назад такие люди были! Черные! Но тогда мухоморно-бредовая идея дядьки Пыу – про нижнюю ведьму-албасы с одним глазом и одной рукой – вполне могла оказаться правдой! Что стоит черному шаману из Нижнего мира себе ведьму накамлать? Вот та теперь людей и жрет, а шаману что, шаману плевать, для этих Черных, говорят, люди были – что гнус болотный. И с Рыжим подземным огнем все становится понятно. Только неясно, при чем здесь Содани, он-то никак не шаман… И главное – при чем здесь жрицы?!

– Освободи меня! Освободи! Вытащи! – раздался истошный визг.

На мгновение Хадамахе показалось, что кричат ему, но тут же понял, что ошибается. Упираясь ладонями в колени и тяжело, надрывно дыша после неистового бега, у края «фигуристой» крыши стояла Амба. Шипастый каменный мяч на цепи валялся у ее ног. А орала стиснутая в медвежьих объятиях верховная Демаан. Ожившие ледяные звери больше не шевелились, вновь застыв истуканами. Зато сама Демаан шевелилась, и очень даже активно. Медвежьи лапы сомкнулись вокруг нее плотным ледяным кольцом, так что Демаан не могла ни вырваться, ни взлететь, а только гневно посверкивала единственным алым глазом и скребла лед пальцами крепко прижатой к телу руки. Кажется… кажется тоже – единственной!

Прячущийся за ледяными завитками Хадамаха вконец растерялся. Верховная Демаан очень даже подходила под описание нижней албасы – один глаз, одна рука! Правда, яростный ярко-красный глаз Демаан не походил на виденный им в чукотском валкаране белесый, затянутый мутной пеленой, но…

– Долго ты будешь там стоять, а я тут – торчать! Пошевеливайся, хватит прохлаждаться! – склочно проскрежетала Демаан.

– Иду уже, иду, – мурлыкнула женщина-Амба и, подхватив брошенный мяч, направилась к Демаан.

…Но есть ведь еще и толстуха, после визитов которой помирали меченные Рыжим огнем люди, и жрица-девчонка, приятель которой подшиб Демаан приправленными Алым пламенем стальными дисками. И каменный мяч женщины-Амба тоже полыхал алым! Выходит, жрицы Голубого огня могут быть как-то связаны и с Рыжим. Хотя чего удивительного, жрицы – они не то что подземный Огонь, они и Верхний-Нижний мир способны под себя подгрести, если это им покажется выгодным! Великие и достославные так стремятся взять от жизни все, что не очень заботятся, кому это «все» принадлежало раньше!

Танцующей походкой – как ходят большие сильные кошки – женщина-Амба подошла к плененной ледяным медведем Демаан и крутанула на цепи свой каменный мяч.

– По мне не попади! – буркнула верховная.

– А почему бы и нет? – вдруг насмешливо поинтересовалась женщина и…

Шипастый камень описал в воздухе красивую дугу, аккуратно тюкнув Демаан по макушке! Из-под горелых тряпок раздался сдавленный хрип, и Демаан бесчувственным тюком осела в объятиях ледяного медведя. Алый глаз ее закатился. Женщина-Амба засмеялась, отступила назад и снова принялась вертеть шар, примериваясь получше.

Да что ж это делается?! Вот только трупа верховной им в городе для полного счастья недоставало! Хадамаха прыгнул…

Женщина крутила мяч. Тяжелое каменное ядро со свистом вращалось на стальной цепи. Еще оборот – и удар! Скаля в усмешке острые зубы, женщина шагнула вперед… взмах… Удара не было. Мяч замер у нее за спиной.

Женщина медленно обернулась и поглядела на возникшего позади мальчишку.

– Ну и откуда ты здесь взялся? – не отпуская стальной цепи, спросила она.

– С соседней крыши прыгнул, – честно признался Хадамаха, продолжая удерживать пойманный на лету мяч. – Что делаешь так далеко от племени и леса, Амба?

Женщина оскорбленно моргнула:

– Амба всегда со своим лесом и своим племенем, – обиженно протянула она. – Ты вот тоже – по городу, не по тайге бегаешь, медвежонок!

– Зачем тогда неладное в городе творишь, зачем племя позоришь, жрицу убиваешь? Откуда Огненный мяч взяла?

– Никого я не позорю! Не лез бы ты не в свое дело, косолапый! – рыкнула женщина.

Натянутая между ними цепь судорожно дернулась – женщина лихо крутанулась, пытаясь опрокинуть Хадамаху вместе с мячом на крышу. Хадамаха прыгнул вперед, не давая ей сбить себя с ног, и дернул цепь на себя. Вцепившаяся в конец цепи Амба пролетела над крышей, приземлилась на четвереньки…

Брошенная цепь хлестнула Хадамаху по ногам. Перед ним, яростно дергая длинным гибким хвостом, стояла черно-рыжая тигрица.

– Ар-р-гх! – оскалив клыки, тигрица перескочила через валяющиеся у лап ошметки жреческой рубахи.

Хадамаха перехватил мяч за цепь, другой рукой судорожно сдирая с себя куртку.

Амба прыгнула – шипастый мяч ударил ей в ухо. Тигрица шарахнулась… Брошенная Хадамахой куртка залепила ей морду. Сдавленно рыча, черно-рыжая кошка мотнула башкой, отбрасывая куртку в сторону. Припадая брюхом ко льду крыши, стелющимся шагом двинулась к Хадамахе. Желтые глазищи насмешливо щурились.

Ду-дуф-ду-дуф-ду-дуф! – со скоростью сыплющего стрелами боевого лука каменный мяч замолотил по площадке. Амба завизжала от боли, отчаянно заметалась, пытаясь увернуться. Черно-рыжей иглой скользнув между ударами, распласталась в длинном прыжке. Мяч пронесся в воздухе, норовя сбить тигрицу влет. Таежная кошка гибко извернулась, пропуская каменное ядро мимо себя, и с ревом рухнула на грудь мальчишке.

Кривые когти завязли в плотной черной шерсти. Ребра тигрицы будто стальным обручем стиснуло. Бешено рыча, на скользкой ледяной крыше сцепились громадная кошка и молодой черный медведь.

Амба попыталась впиться клыками в горло. Медведь прижал голову к груди, закрывая шею. Амба немедленно вцепилась ему в ухо. Рев боли вырвался из груди зверя, но медведь только усилил хватку. Тигрица почти по-человечески застонала, медведю показалось, что он слышит хруст ее костей.

– Пу-с-с-ти-р-р, – невнятное слово с хрипом продавилось сквозь не приспособленное для речи горло, широкая морда тигрицы скомкалась складками.

Медведь ощерился в желтозубом оскале, обдавая тигрицу жаром из пасти. Это ж совсем худо должно быть, чтоб попробовать заговорить в другом облике! И он только сильнее стиснул лапы. Убить не убьет, но заломает наглую кошку как следует, чтоб не думала, что если город, а не тайга, можно на Мапа хвост задирать. А уж потом приведет в человеческий вид и порасспросит как положено, откуда в ее каменном мяче Рыжий огонь и что это у нее со жрицами такое непонятное выходит…

Позвоночник тигрицы начал выгибаться назад. Таежная кошка замолотила лапами, пытаясь располосовать плотную шкуру медведя…

Тугой, как плеть, черный вихрь пронесся над крышами. Медведю показалось, что его с маху шарахнули дубиной по носу – такой оглушительной силы смрад ударил в раздутые ноздри. Воняло алой гарью тысячи пожарищ, поднимающимся из-под земли Рыжим пламенем чэк-наев. Еще пахло кровью, человеческой кровью, замешанной на обессиливающем страхе и боли. И немытыми старухами. Будто его сунули головой в тюк с Днями не стиранными старушечьими лохмотьями. Из глаз медведя разом хлынули слезы, он судорожно замотал головой… Тигрица люто рванулась. Перекувыркнулась, как кошка, которую пнул ногой хозяин, и распласталась на льду крыши. Черный, похожий на воронку вихрь метнулся к лежащей в беспамятстве Демаан. Вздыбился над беспомощной верховной и всосался внутрь держащей Демаан скульптуры. Ледяная фигура пошла тонкими трещинами, мгновенно наполняющимися клубящейся злой чернотой. Ледяной зверь взорвался, осыпав крышу мелкой колючей крошкой. Бесчувственная Демаан тряпичным тюком упала на лед. Рядом с Демаан ляпнулась толстая жрица. Ухватила верховную за ее тряпки и рывком вздернула в воздух.

Медведь протестующе взревел… Черный вихрь рванул ему наперерез. Вокруг медведя закружилась черно-серая мгла – и перед ним распахнулся истекающий мутной слизью белесый глаз! Вкрадчивые пальцы коснулись шеи, нащупывая под жесткой шерстью биение жил… Медведь зарычал, полосуя воздух когтями.

– Хи-хи! Хи-хи-хи-хи! – с гнусным хихиканьем, от которого кишки сворачивались в комок, черный вихрь закрутился воронкой, промелькнули белесый глаз, ржавозубая пасть, дергающийся алый язык… Медведь встал на дыбы и, растопырив лапы, ринулся прямо сквозь живую черноту.

С громким хлопком вихрь лопнул.

На крыше никого не было. Только вдалеке медведь успел увидеть промелькнувший, как сполох, черно-рыжий длинный хвост, да с темных небес, удаляясь, все еще доносилось старушечье хихиканье.

Свиток 12,

о том, как тяжела и болезненна может быть служба стражницкая

Раскачиваясь из стороны в сторону и горестно ворча, медведь сидел на самом краю ледяной крыши. Есть же какие-то правила! Кто убежал – тот проиграл, кто остался, грозно ревя противнику вслед, тот выиграл! А так нечестно! Они все разбежались… разлетелись, в общем, удрали в разные стороны – и каким-то образом именно они умудрились победить! Он почти закончил свою охоту, считай, распутал дело об убийствах с Огненным шрамом, его законная добыча была уже в пасти… И снова ничего, а те, кого он считал добычей, над ним же еще и смеются! Особенно Амба – вот уж у кого языки длиннее хвостов! Нет, его медвежья голова такого не выдержит!

И возникший на месте медведя мальчишка шарахнул кулаком об лед. Ледяная крыша обжигала голые ноги, но Хадамаха не чувствовал холода! Упустил, всех упустил – и что теперь делать? Что делать, когда обнаружится исчезновение Демаан? Рассказать тысяцкому, как девочка выскочила из стены, а потом улетела на орле? Как прислужница Демаан шарахнула свою верховную каменным шаром по башке, а сама превратилась в тигрицу? Как жрица Голубого огня – вместе с однорукой и одноглазой нижней албасы! – похитила верховную жрицу собственного Храма? А еще скуластый мальчишка кидался Рыжим огнем и на крышах города камлал черный шаман! Умгум, и стуча ластами, плясала сказочная бескрылая птица пингвин! Снеговики тают, полярники плавают на льдинах! Хадамаха представил себе, как тысяцкий холодно сообщает ему о вреде сушеных мухоморов для неокрепшего детского организма, а стражники в караулке ехидно интересуются: доводилось ли Хадамахе уже слышать рев атомохода в тумане, или обошлось пока?

А проклятый черный шаман тем временем продолжит свое, соответственно, черное дело! Убивать будет, подземный Огонь из Нижнего мира призывать, тварей жутких… Пальцы у Хадамахи невольно сжались, будто стискивая горло проклятого Черного! Знать бы только, кто тот поганец, что накамлал на головы обитателей Среднего мира все беды, он бы… Хадамаха вдруг поперхнулся. А ведь он знает! Знает!

Мысли выстроились стройной цепочкой, и парень аж обалдел от кристальной ясности и простоты собственной догадки. Девочка с голубыми волосами, мальчишка с манерами большого господина и… третий, тощий тундровый хант-ман с простецкой мордой! Его тень на снегу! Он и есть – черный шаман! Хадамаха стиснул голову руками, всерьез боясь, что распирающие ее мысли сейчас вылезут через уши и раскатятся по крыше. Все сходилось: хант-ман тундровый – и первые явления чэк-наев тоже начались в тундре! Потом Рыжий огонь полыхнул в тайге – в стойбища полезли мэнквы… Хадамаха готов был заложиться на что угодно, к этому моменту тощий хант-ман был там! А теперь добрался до города – странная троица объявилась у ворот, когда начались убийства!

Хадамаха упрямо наклонил голову, его небольшие глаза зло щурились под низко нависшими бровями. Сидел себе, гадина черная шаманская, в своем Нижнем мире тысячу Дней – ну и дальше бы сидел! Нет, вылез, приперся – кто его ждал, кто ему рад? Нету такого закону, чтобы тварей на людей натравливать! Мальчишка вскочил и заметался по крыше, собирая свои вещи.

Спасибо духу – Хозяину тайги, куртку удалось сберечь, а вот штаны… Не напасешься штанов на этот город – вторая пара в клочья! В полуголом виде он до кузнечной слободы не доберется – свои же собратья стражники задержат! Хадамаха свесился с крыши, разглядывая пустынные переулки внизу. Умгум. Пожалуй, вот это ему подойдет. Цепляясь за завитки ледяной резьбы, мальчишка быстро спустился вниз.

Ляп! Босые ноги звонко впечатались в ледяной тротуар. Немолодой, надутый, как перезрелая ягода, купец, поспешающий к своей лавке через тихие улочки спокойного и солидного прихрамового квартала, поднял глаза… и остановился, хватая ртом воздух. Возвышаясь над ним, как некрупная гора, стоял городской стражник – в куртке с гербом, с уставным ножом на поясе и… без штанов! Прежде чем возмущенный таким непотребством купец успел хоть что-то вякнуть, стражник сурово сдвинул брови и рявкнул совершенно по-медвежьи:

– Почему до сих пор в штанах? Или Храмовые указы не про вас писаны?

– К-какие указы? – пугаясь и невольно хватаясь за штаны, пролепетал купец.

– Вот только этого не надо, не надо! – морщась, протянул молодой стражник. – Не надо делать вид, что не знаете! Вон, возле храма, уже десятого такого незнающего порют! А ну-ка, пра-айдемте, уважаемый! – он ухватил слабо брыкающегося купца за локоть и поволок в сторону храма.

– Неужто и впрямь указ? – взрывая подошвами торбозов песчаную присыпку на тротуаре, ошеломленно бормотал несчастный купец. – Неужто и впрямь без штанов?

– А вы как думали? – грозно рыкнул стражник. – Жрицы разве в штанах ходят?

– Не-ет, – жалко проблеял купец. – Они только в рубахах…

– А вы что, лучше жриц хотите быть? – вызверился стражник. – Или, может, вы – еретик? Храмовниц не уважаете, Голубой огонь не чтите?

– Чту, чту, как есть чту! – со слезой в голосе возопил несчастный купец. – Да я ради Голубого огня не то что штаны – что хошь сниму! Господин стражник! – всей тяжестью повисая у того на руке, взмолился купец. – Клянусь! Не знал про указ! Целый День дом – лавка, лавка – дом, вот и закрутился! Я же все-таки немолодой человек, не позорьте мои седины! Давайте вы просто заберете у меня эти проклятые штаны, а я вам за это…

– Вот только взяток не надо! – строго оборвал его молодой стражник, хлопая себя сперва по городскому гербу на левой стороне груди, а потом почему-то по голому заду. Теперь, наверное, так у них принято. На мгновение задумался, а потом отпустил купца и отчаянно махнул рукой. – А, ладно, нижние небеса с вами! Думаете, мне приятно пожилого человека под порку подводить? Давайте штаны!

– Не знаю даже, как вас благодарить, юноша! – торопливо раздеваясь, забормотал купец. – Клянусь, я эти проклятые штаны больше в жизни не надену! – он протянул штаны. – И жене закажу, и детям, и приказчикам в лавке…

Брезгливо, двумя пальцами, стражник ухватил запрещенный предмет одежды.

– Лавка-то ваша где – проверю ведь, – пробурчал он. – Эй, куда? Стой!

Но полураздетый купец уже как заяц порскнул прочь из переулка. Хадамаха проводил его сожалеющим взглядом – во-первых, он рассчитывал еще и на торбоза, а во-вторых – штаны-то куда возвращать? А то ведь воровство выйдет! Чувствуя себя неловко, Хадамаха затянул на поясе слишком широкие и короткие для него штаны и торопливо зашагал в сторону храма. Утешаться приходилось одним – если он проклятого Черного не остановит, купец не то что штанов, самой жизни лишится!

Возле храмовых ворот и впрямь кого-то пороли. Хадамаха сморщился, будто горсть болотной клюквы разжевал. Малой был, бывало, от отца им с братом доставалось, и мать порой хворостиной вытягивала – для лучшего разумения и чтоб со взрослыми не пререкался. А жрицы пороли «за непонимание роли Храма», «за еретические высказывания». Короче, тоже для лучшего разумения и чтоб не пререкались. Похоже, считали, что только они на Сивире взрослые, а все остальные – дети малые. Не сами, правда, – стражникам поручали. Но сейчас у деревянного топчана для порки валялась… синяя куртка храмового стражника, да еще с нашивкой десятника на рукаве. Свой, выходит, не угодил?

– Десять! – выкрикнул стражник с кнутом, напоследок с оттяжечкой проходясь по спине своего тщедушного собрата, и с чувством выполненного долга свернул плеть. – Ну, чего лежишь, вставай, а то решу, что тебе тут у меня понравилось! – и он гулко захохотал.

Выпоротый всхлипнул, поднял голову… Торопящийся к воротам мальчишка встал как вкопанный, увидев хорошо знакомую физиономию.

– Э-э… Здравствуй, – сдавленно пробормотал Пыу, торопливо делая вид, что на топчан для порки он так, просто отдохнуть прилег. Целый День в трудах да в заботах, дай, думает, полежу чуток, а тут и топчанчик такой удобный… ох, занозистый… – А я тут это… вот… по службе… – забормотал Пыу, суетливо хватаясь за одежду.

– Непростая у вас, гляжу, служба, дядька Пыу, – невозмутимо протянул Хадамаха. – Ответственная – за все отвечать приходится.

Пыу кинул на него злобный, как у затравленной крысы, взгляд, но сказать ничего не успел.

– Эй, ты! Ты – Пыу? – раздался повелительный голос, и сверху спланировала незнакомая жрица с туго скрученным берестяным свитком в руках. – Говорят, голос у тебя зычный, – и не дожидаясь ответа, приказала: – Возьмешь било, пройдешься по площадям – надо Храмовый указ огласить.

– Как же я, госпожа жрица, и било таскать буду, и указ оглашать? – заныл Пыу. Жрица гневно нахмурилась, и тщедушный стражник торопливо зачастил: – Я к тому, пусть со мной вот этот парень пойдет, он видите, какой здоровый, ему било как раз по руке… и по уму, – бросая на Хадамаху злорадный взгляд, оскалился Пыу.

Хадамаха аж задохнулся – от злости на самого себя. Нашел, дурень таежный, время над Пыу насмехаться! А тот и сквитался сразу, гад: словом не смог – подлостью достал! И не скажешь ведь жрице, что ему надо черного шамана, виновника всех бед Югрской земли искать: за ересь про Черных не то что под порку – на костер угодить запросто!

– Я… Госпожа жрица, я не могу! – взмолился мальчишка. – Мне… Меня… Меня сюда госпожа жрица… другая госпожа жрица, не вы, госпожа жрица… вызвала, я к ней явиться должен! – в мгновенном наитии выпалил он.

– Какая еще другая госпожа жрица? – раздраженно переспросила та.

– Ну, такая… – промямлил Хадамаха, вдруг с ужасом сообразив, что понятия не имеет, как зовут «его» жрицу, фанатку каменного мяча. – С голубыми волосами…

– Исчерпывающая примета, – фыркнула жрица, тряхнув голубой с проседью шевелюрой. – Ну-ка, без разговоров, взял било, и пошел! – кивая на стоящее в нише у ворот било, раздраженно рявкнула она. – А ты держи указ, – она сунула свиток в руки Пыу.

Все еще злорадно скалясь, Пыу развернул бересту… и вдруг ухмылка медленно сползла с его лица. Пыу поднял на жрицу круглые от удивления жалобные глаза:

– Тут это… Написано… Девица тринадцати Дней отроду, именем Аякчан, на самом деле… никакая не храмовница?

Уже собравшаяся взлетать жрица разозлилась окончательно:

– Читать не умеешь? В шаманской школе плохо учился? Раз написано, значит, так и есть!

Пыу стиснул свиток так, что хрупкая береста треснула по краям.

– Так ежели она разбойница! Ежели она не настоящая жрица! – с гневной страстью вскричал он. – На что ж мне по ее приказу десять плетей отвесили?

Жрица взмыла в воздух и уже оттуда одарила Пыу совершенно ледяным взглядом:

– Как вернешься – передай, чтоб отвесили еще десять. За пререкания со жрицей и обсуждение приказов Храма! А то можешь прямо сейчас попросить, чтоб два раза не ходить!

Свиток 13,

о странных делах в кузнечной слободе

– А, Хадамаха, и ты здесь, – мрачно буркнул дядя. За спиной у него переминался еще один стражник из городских – в лицо Хадамаха его знал, а как зовут, не помнил. – А нас к вам – сопровождать. Этого вот… – старательно не глядя на Пыу, дядя лишь дернул в его направлении головой. – С Храмовым указом.

– И поротой задницей, – тоже не глядя на Пыу, пробормотал напарник. Губы его подрагивали в едва заметной ухмылке.

– Прислали, так и сопровождайте! – рявкнул Пыу, задирая острый носик и изо всех сил выпячивая грудь. – Нечего Храмовые приказы обсуждать!

– Да что ты, мы об таком и думать не смеем! – с деланым испугом замахал на него руками дядя. – Знаем уж, что за обсуждение Храмовых приказов бывает – не то что с нами, бедными городскими, а даже с храмовыми стражниками! С десятниками! Весь Сюр-гуд уже знает!

– И мамаша твоя тоже? – мгновенно помрачнев, буркнул Пыу.

– Как мамаша узнает, так весь Сивир-средний заговорит, – «подбодрил» его дядька.

– И в Верхнем с Нижним отзовется. Станешь трехмировой знаменитостью, – подключился напарник.

Хадамаха раздраженно поморщился. В другое время он и сам сказал что «приятное» Пыу, но сейчас не до того! Знали бы дядька с напарником, что он знает, не шутили бы насчет Нижнего мира!

Зажав тарелку медного била под мышкой, чтоб не брякала, Хадамаха поравнялся с дядей.

– Что творится? – тихо-тихо спросил он. – Никогда раньше для чтения Храмовых указов сопровождение не присылали. Да еще с оружием, – едва заметным кивком он указал на копье у дядьки на плече. – И патрули…

Может, кому и сдавалось, что жизнь в городе идет как обычно, но Хадамаха четко видел: стражницких патрулей стало вдвое больше. Не иначе как тысяцкий всех вызвал. А еще над улицами парами, а то и тройками пролетали жрицы, цепко и внимательно вглядываясь в людей внизу.

– Да куль его знает, что происходит! – в досаде ответил дядя. Бросил настороженный взгляд на шагающего впереди Пыу – у того аж уши назад вытягивались в попытках разобрать, о чем говорят за спиной. Дядя предусмотрительно понизил голос до беззвучного шепота, отлично зная, что Хадамаха его услышит. – Тысяцкий в храм на совет уехал, и нет его до сих пор, ничего толком не известно! Только приказ пришел патрули усилить да голубоволосые носятся по городу как подпаленные! Недочет у них по верховным жрицам вышел. – Теперь он вообще едва шевелил губами. – Вошла в покои Айгыр, а вышла Демаан. Куда Айгыр делась, не знает никто – пропала!

Умгум, а теперь и Демаан пропала, только знает об этом пока один Хадамаха!

– Грохотало в покоях-то у верховных, – продолжал дядя. – Даже поговаривать начали, что нет больше Айгыр: слишком большую дозу Огня взяла и не справилась – погорела вчистую, и пепла не осталось!

– Для жриц дело обычное, – напряженно хмурясь, обронил Хадамаха.

Дядя покачал головой:

– Для обычных жриц, оно конечно, а тут все-таки верховная. Тысячу Дней она свою меру Огня знала, технику безопасности свято, по заветам Храма, блюла, а к нам в глушь залетела и сорвалась невесть с чего?

– Почему… тысячу Дней? – удивился Хадамаха.

Дядя покосился на него с любопытством:

– Не слыхал? Болтает народ, будто четыре верховные от самого основания Храма, еще с Кайгаловых войн при Голубом огне состоят. Может, и врут, конечно…

Хадамаха невольно помотал головой. Жрицы тысячедневной давности и объявившиеся через тысячу Дней Черные – все вместе увязывалось в тугой клубок. И единственной ниточкой, чтоб размотать его, оставался подозрительный хант-ман с приятелями! А он тут таскается с дурным билом за придурковатым Пыу!

– Что вы там тащитесь! – отчаявшись подслушать почти беззвучный разговор, прикрикнул Пыу. – Вперед давай с билом, будешь мне путь расчищать! – с важностью добавил он.

– Бом-м! – Пыу подскочил от грянувшего прямо над ухом медного раската. Колотя молоточком в медную тарелку с такой силой, будто это была похожая на шишку головенка Пыу, Хадамаха выдвинулся вперед. Оглушительный грохот катился над толпой, и торговая площадь начала стихать. Лица одно за другим поворачивались к Хадамахе.

– А ну посторонись, орясина таежная! Тебе кто разрешил вперед Храмового глашатая вылезать? – злобно прошипел ему в спину Пыу.

– Так вы ж сами сказали – вперед иди! – на этот раз всерьез растерялся мальчишка.

– А ты и рад! Только и мечтаешь на себя внимание начальства обратить! – фыркнул Пыу и вскочил на помост глашатаев, многозначительно вздымая свиток над головой. – Слу-ушайте, люди Сивира, слу-ушайте! – аж приподнимаясь на носки от чувства собственной значимости, проорал он. – Разыскивается девица, именем Аякчан, тринадцати Дней от роду, мошенница, имеющая наглость выдавать себя за ученицу Огненного храма! С нею – южанин да хант-ман лесной…

Хадамаха уставился Пыу в затылок. Он как-то совершенно не задумывался, какой именно указ собирался читать щуплый десятник. Жрицы уже знают про странную троицу? Только считают главной не черного шамана, а девчонку? Ну и ладно! Главное, ему есть с кем поделиться своими безумными догадками. Сейчас крикнет «Именем Храма!» и первой же попавшейся жрице расскажет, что троица разыскиваемых преступников остановилась в кузнечной слободе. Мига не пройдет, как туда помчится целая стая голубоволосых! А с черным шаманом они уж как-нибудь совладают – тысячу Дней назад справились и сейчас не сплошают. И больше этот проклятый никого не скормит своим нижнемирским тварям! Чэк-наи прекратятся, мэнквы пропадут – жизнь нормальная вернется! Хадамаха завертел головой, отыскивая ближайшую жрицу. Как не надо, они точно вороны над головой носятся, а как надо – ни одной! Ему показалось, что возле прилавка со всякой девчоночьей ерундой, вроде бус и платочков, промелькнул сполох голубых волос.

– Выходит, кроме настоящих жриц есть теперь и поддельные, – глубокомысленно заключил в толпе кто-то. – Различать-то их как?

– А ты им в морду плюй, – насмешливо посоветовали ему в ответ. – Не сожжет – поддельная, сожжет – настоящая!

– У великих и достославных – морды! Кто сказал? – мгновенно взъерепенился Пыу, вглядываясь в толпу.

– Ты и сказал! – тут же прозвучало в ответ. – Ты ж храмовый десятник, кому знать, как не тебе!

– Да я вас… – Пыу приподнялся на цыпочки, пытаясь разглядеть насмешников.

Хадамаха поморщился – ну вот как над ним не издеваться, если сам нарывается! А девчонка – настоящая жрица, это он знал точно! Слишком хорошо ему запомнился исходящий от нее оглушающий запах Голубого пламени. И та толстая, что унесла Амбу, – она ведь летала, а значит, тоже была настоящей! Ох, крутят что-то храмовницы, ох крутят! А если… если кто-то из них сговорился с черным шаманом – для своей выгоды? Например, избавиться от верховной Демаан? Сунется Хадамаха в храм и напорется на пособницу Черных – останется от него обгорелый труп, а черный шаман продолжит натравливать Нижний мир на Средний.

Так что же делать? Хадамаха окинул рассеянным взглядом бурлящую толпу – привлеченный звоном медного била народ все прибывал и прибывал. В дальнем конце площади засуетились, будто кто-то пытался пробиться в обратную сторону. Хадамаха невольно поднялся на цыпочки, всматриваясь. Плечами прикрывая девчонку в скромном платке, двое мальчишек рвались прочь. Сердце у Хадамахи коротко стукнуло – и часто забилось. Он точно знал, кто это! Смотается черный шаман из кузнечной слободы – ищи его потом! Хадамаха шагнул вперед…

– Ты куда собрался? – Пыу всей тяжестью повис на локте у парня. – Нам дальше идти надо!

– Без меня! – дернув локтем, буркнул Хадамаха, не отрывая глаз от сворачивающей в переулок троицы.

Но стряхнуть Пыу оказалось не так просто, тщедушный стражник вцепился в него как летний клещ-кровопийца – не оторвать.

– Вот только попробуй уйти – сразу доложу! Поплатишься!

– Э, Хадамаха, Хадамаха, – всполошился дядя. – Это ж такой дятел подлый, что и впрямь храмовницам настучит! – не обращая внимания на побагровевшего Пыу, он ухватил племянника с другой стороны. – Оно тебе надо?

Хадамаха замешкался. Поглядел на старших… На встревоженное лицо дяди… на злобную крысиную мордочку Пыу… и покачал головой. Один раз он уже поосторожничал, когда за толстой жрицей следил. Вот и живет теперь, не зная – на его совести смерть мальчишки из бедняцкой слободы или нет? Остановится он сейчас – как будет стоять над телами тех, кого погубит камлание черного шамана? Хадамаха рванулся. Пыу и дядя разлетелись в разные стороны. Медное било с грохотом свалилось под ноги щуплому десятнику, и Хадамаха спрыгнул с помоста.

– Куда рвешься-то, дурень? – чуть не плача, крикнул ему вслед дядя.

Хадамаха оглянулся, мгновение подумал и скороговоркой бросил:

– Передай тысяцкому – сдается, знаю я, где эта девчонка и ее подельники прячутся. Пусть высылает подмогу в кузнечную слободу! – и, расталкивая толпу, заспешил прочь.

Вслед ему летел гневный визг Пыу:

– Да сбежали они оттуда давно! А твой племянник только и думает, как исхитриться, чтоб его начальство заприметило!

– Куда прешь? Ногу отдавил, медведь здоровый!

Не обращая внимания на окрики, Хадамаха вырвался с площади и отчаянно завертел головой, высматривая беглецов. Никого! Черный и его подручные скрылись. Хадамаха судорожно раздул ноздри, пытаясь поймать знакомые ему запахи. Вонь дубленой кожи, мерзлой морошки и мяса, птичьего помета, прогорклого жира, выгоревших жаровен Голубого огня – сложный аромат торговых рядов ударил ему в нос, заставив заметаться по улице, как потерявшего след пса. Удрали! Пока он там наговаривался! А если Черный решит бежать прямо как есть – без припасов? Может, и олени ему не нужны – вызовет из-под земли какого злобного куля, на нем и ускачет? Хадамаха тихо зарычал от злости, представив, как тысяцкий с отрядом явится в кузнечную слободу – и никого не найдет! То-то Пыу обрадуется! Хадамаха со всех ног пустился бежать по улице. Только бы перехватить!

Едва не взрывая пятками песочную присыпку на тротуарах, он свернул с ярко освещенных центральных улиц в темные переулки. Поскользнулся, с трудом удержался на ногах, побежал дальше. Народу вокруг становилось все меньше, буйство запахов стихало, сменяясь усиливающейся вонью Голубого огня и железа. Хадамаха остановился, водя ноздрями туда-сюда, будто жевал ими воздух. Точно! Перебивая смрад Голубого пламени, со стороны кузнечной слободы недвусмысленно тянуло зловещей алой гарью. Повеселевший Хадамаха кинулся вперед… и остановился.

Кузнечная слобода была погружена во тьму. На белом утрамбованном снегу не плясали тени от пылающего в горнах Огня, не летели искристые брызги раскаленного металла, не стучали дробно мелкие молоточки, не ухали тяжелые молоты, не шипело, исходя паром, брошенное в ледяную воду прокованное железо. Даже собаки не брехали! Даже луна спряталась за тучами, как перепуганная! Ни Огонька. Ни звука. Невольно оробев, Хадамаха пошел мимо молчаливых и мрачных, словно враз опустевших подворий. Черная тень шевельнулась в распахнутых воротах и тут же истаяла, стоило Хадамахе приблизиться. Снег тихо скрипнул за спиной – мальчишка стремительно обернулся. Никого. Чувствуя, как страх горячим тяжелым комком ворочается в животе, Хадамаха пошел дальше. Неслышные шаги за спиной возобновились. Волосы на голове у Хадамахи зашевелились – кто-то пристально глядел ему в затылок.

– Кто здесь? Есть тут кто? – срываясь на рев, хрипло спросил Хадамаха.

– Есть, конечно, – послышался очень спокойный, слегка удивленный голос. – Чего орешь-то? – Дверь ближайшей кузницы распахнулась, и на порог, отирая руки замасленной ветошью, вышел широкоплечий мужик в кожаном фартуке кузнеца.

Хадамаха почувствовал острое, почти обессиливающее облегчение.

– Что у вас тут делается? Темно почему? – переводя дух, выдохнул он.

– А это чтоб всякие в наши дела не лезли, – вежливо сообщил кузнец, глядя поверх плеча Хадамахи.

В последнее мгновение мальчишка успел метнуться в сторону – тяжелый удар вскользь обрушился на плечо, опрокинув Хадамаху в снег.

– Не прибил? – тревожно спросил кузнец, темной тенью возникая у ворот.

– Не! У меня ж не молот, а колотушка деревянная – оглушил только! – над Хадамахой выросла вторая темная тень – такая же кряжистая. – Сам понимаешь – вот только стражи нам тут сейчас и не хватало! – Колотушка взметнулась снова… и со всей наработанной у наковальни силой кузнец шарахнул мальчишку по голове. Хадамаха попытался вскинуть руку, защищаясь. Страшная боль прошла от локтя до плеча, в ушах загрохотало ненавистное медное било, а перед глазами вспыхнули кольца Рыжего и Голубого огня.

– Здоровый какой, чисто наш брат кузнец! – Его ухватили за ноги и потащили во тьму.

Свиток 14,

утверждающий, что на похоронах главное – не оказаться в роли покойника

Хадамаху тошнило. Темнота вокруг казалась расчерченной еще более темными полосками. Ровными. Он судорожно заморгал и наконец понял, что смотрит на темную улочку сквозь редкий забор. Рядом, припав лицом к щели, кто-то сидел.

– Я прихожу, а она спит, и шрам вот так, вот так поперек лица! – со всхлипом частил в темноте истерический женский голос. – Доченька моя, доченька! – зашлась плачем женщина. – Помогите, господин шаман, спасите!

Шаман? Хадамаха невольно шевельнулся и тут же настороженно замер.

Поскрипывание снега приближалось. Щели в заборе потемнели, будто мимо, шумно и почему-то многоголосо дыша, проплывало большое животное, вроде мамонта-Вэс. Кто-то высморкался и тут же сконфуженно притих. Хадамаха понял, что вдоль забора торопливо и целеустремленно движется толпа. Впереди неслышно, как призрак, скользил человек в плаще из белых птичьих перьев. Действительно, шаман. Но белый. Белый-то что тут делает? Хадамаха приподнялся, позволив глазам измениться. Темнота Ночи вспыхнула, наполняясь отчетливыми деталями. Теперь Хадамаха различал контуры домов, людей в толпе и даже маленькую спящую девочку на руках у белого шамана и… тощую, нескладную мальчишескую фигуру, торопливо поспешающую за Белым. Вот он, Черный! Из горла Хадамахи невольно вырвался ненавидящий рык. Припавший к щели забора человек вздрогнул и обернулся.

– Ты чего это? Очнулся? – настороженно сжимая в руках деревянную колотушку, пробормотал он. Хадамахе отлично видно было, как он щурится, пытаясь разглядеть мальчишку в темноте. – Ты, стражник, нам мешать не моги! Девчонку жалко, конечно, да только у всех дети! – срываясь на визг, как бывает, когда не уверен, что прав, и собственным криком пытаешься себя убедить, завопил он. – Если уж Ночные твари за людей взялись, так ни стража твоя, ни… – он опасливо понизил голос, – ни жрицы не помогут! Только шаман знает, что делать.

Хадамаха понял – черный шаман опять пакость замыслил и всю кузнечную слободу втянул. Обманул, обшаманил! Ох, не к добру они ребенка понесли! Мальчишка начал подниматься…

– Не мешай, кому говорят! – снова завопил охраняющий его кузнец. – Лежи! Лежи, а то вдарю, Небесными кузнецами клянусь! Ну, считай, сам напросился! – с угрозой в голосе процедил он и шагнул вперед, занося колотушку. И вдруг замер, будто враз превратившись в одну из ледяных статуй на городских крышах.

От земли, приподняв тяжелую лобастую голову, на мужика с интересом – ну, теперь-то что станешь делать? – смотрел молодой медведь.

Трусливых на кузнечной слободе не водилось. Яростно процедив:

– Еще одна нижнемирская тварь! Получай, подлый авахи! – мужик кинулся на медведя.

На морде медведя отразилось совершенно человеческое изумление, и совсем не звериным, а скорее воинским приемом он отбил колотушку в сторону. В полной тишине, без рева и рыка, поднялся на задние лапы – присевший от испуга мужик увидел лишь беззвучно вздыбившуюся над ним громаду. Послышался треск – туго обтянувшая плечи медведя стражницкая куртка лопнула по шву. На мужика навалилась страшная тяжесть, у самых глаз мелькнули оскаленные желтые клыки, и медведь дохнул на него жарким смрадом из пасти. Потеряв голос от запредельного ужаса, мужик бессильно осел в снег. Медведь фыркнул – кажется, смущенно, ободряюще похлопал его лапой по плечу, чуть не вколотив в снег по самые уши, косолапо переваливаясь, выбрался за ворота и со всех лап припустил вслед за толпой.

Третьи штаны! Третьи штаны он теряет – теперь и вернуть купцу нечего! Еще и тварью Нижнего мира обозвали! Совсем одичали эти горожане, честного Мапу от нижних чудищ-авахи отличить не могут! Так они еще решат, что он с черным шаманом из одной компании, – не переставая обиженно ворчать, медведь мчался по четко различимому следу. След пах горем, слезами, невыносимым страхом и – медведь снова зарычал – проклятым Рыжим огнем! Все беды от него!

Тяжело поводя боками, медведь остановился. След вел за ограду кладбища. Каждый глоток морозного Ночного воздуха кричал о приближающейся беде. Двигаясь совершенно бесшумно – даже хрусткий наст не скрипел под тяжелыми лапами, – медведь проскользнул в кладбищенские ворота. Перебегая от одной массивной ледяной плиты надгробия к другой, двинулся туда, где, шепчась и переминаясь, в испуганной тишине и темноте колыхалась толпа. Ночное зрение позволяло четко разглядеть немолодого белого шамана с крохотной девочкой на руках и стоящих по бокам мальчишек. На тощей, с запавшими щеками физиономии черного шамана застыло идиотски радостное выражение – сколько народу загубил, вот и лыбится, гад! Его красавчик приятель с манерами большого начальника настороженно зыркал по сторонам, точно ожидая нападения. Умгум, правильно ожидаешь, прихвостень Черного, да только медведя в засаде тебе не увидеть, не учуять и… не остановить!

Любопытно только, куда они свою голубоволосую подевали – не видать ее что-то!

– А зачем это мы на кладбище пришли, господин белый шаман? – неприятным голосом спросил красавчик, с недвусмысленной угрозой кладя ладонь на рукоять меча.

Прячущийся за надгробиями медведь оскалил зубы в недобром ворчании – и впрямь, что ж вы на кладбище-то делаете, да без покойника?

Белый шаман с девочкой на руках шагнул вперед – и остановился у маленькой прямоугольной ямы, вырезанной в мерзлой земле. Это же детская могилка! Проламывая наст, медведь вскочил. Вот теперь он понял, что задумал проклятый Черный – девчонку Нижнему миру в жертву принести!

Но прежде чем медведь успел с ревом ринуться на черного шамана, старое кладбище кузнечной слободы взорвалось безумием. Белый, именно белый, вскинул тельце девочки над головой – и с размаху, как тюк, швырнул ее в яму! Дружно, будто оголодавшие волки, слободчане кинулись к могиле и принялись забрасывать ее землей!

Глупая улыбка сползла с физиономии Черного, рот искривился в жутком оскале…

– Вы что делаете, люди! – заорал он… и кинулся на толпу, выдирая у ближайшего кузнеца лопату.

Ему что, не нравится, как девчонку закапывают? Показать хочет, как правильно? Да Хадамаха ему сейчас самому покажет!

Но то, что произошло дальше, заставило бегущего медведя остановиться, взрыхлив снег всеми четырьмя лапами!

Атакованный черным шаманом слободчанин повернулся и… сильным толчком в грудь отшвырнул мальчишку.

– Не лез бы ты, парень, – с мрачной решимостью буркнул мужик, – оставим девчонку в живых – сами пропадем!

– Есть только одно спасение от нижней албасы – помеченного ею живьем в землю закопать! – прямо в лицо распростертому у его ног мальчишке прошипел белый шаман. – Вот что значит быть белым шаманом – селение любой ценой спасать!

Луна все еще испуганно пряталась за тучами, но рядом с растянувшимся на снегу мальчишкой все равно шевелилась тень – черная тень во мраке Ночи, гигантская черная тень с бубном и колотушкой! Тень разрасталась, подбиралась все ближе, вот она накрыла мальчишку собой, поползла к коленям, к поясу, к локтям, плащом укутала плечи… Мальчишка медленно поднял голову – лицо его во мраке светилось неземным призрачным светом, а глаза… Бурлящие алые провалы в подземный мир пристально уставились на враз смолкшего белого.

– Но я-то – Черный!

Жуткий, как рев чэк-ная, утробный голос заставил содрогнуться все старое кладбище. Цепкие руки черного шамана сомкнулись на горле белого. Тощий мальчишка вздернул здоровяка в воздух, будто тот был воздухом наполнен! И страшен был черный шаман в тот момент, как сам злой дух Сакка!

– С тварями нижнего мира дра-а-а-ться надо, а не детишек им живьем ска-а-армливать! – ветром в соснах прогудел черный шаман.

Драться? Черный шаман, убийца, повелитель всех гнусных тварей собирается драться с Нижним миром? Медведь опешил окончательно, замер, покачиваясь на могучих лапах, не зная, на кого кидаться.

Слободчане неуверенно двинулись на помощь своему шаману – и тут же их смело сверкающим во мраке вихрем стали.

Медведь плюхнулся на зад, невольно замерев от человеческого восхищения. А ему еще казалось, что их тысяцкий здорово мечом владеет! Но то, что творил скуластый красавчик, было достойно самого Чаухаматы, краснокожего духа войны! Вертясь, как детский волчок, мальчишка гибкой черной тенью скользил между размахивающими деревянными лопатами кузнецами. А меч его вертелся еще быстрее! Спасаясь от пляшущего перед глазами острия, слободчане шарахнулись от могилы. Черный шаман продолжал гудеть, и казалось, сама земля отзывалась на его голос. Медведь почувствовал, как невидимая ласковая рука потрепала его шерсть и подтолкнула вперед. Он ощутил просто невыносимое желание быть там – там, где, отгоняя обезумевших кузнецов от детской могилки, рубился скуластый, там, где, взывая к матери-земле, звенел бубном черный шаман. Как будто там было его настоящее место. Встать, вздыбив загривок и чувствуя боками тепло друзей…

Мотая башкой, медведь попятился. Совсем сдурел, да на что ему нужны такие дружки из Нижнего мира! Земля под лапами хлюпнула – показалось, что насмешливо – и пошла волнами. Вросшие в землю надгробия закачались.

– Помоги мне, мать моя Калтащ-эква! – отчаянно закричал мальчишка-шаман.

И земля поднялась на дыбы, как растревоженная медведица. Вырвавшиеся из нее ледяные глыбы со свистом пронеслись над головами слободчан. Полузасыпанная могила, на дне которой, ничего не ощущая, безмятежно спала маленькая девочка, зашевелилась и… взорвалась! Тело девочки подбросило вверх – какая-то тетка, прыгнув наперерез, успела подхватить девчонку и со всех ног помчалась прочь с кладбища. Хвала Хозяину тайги, хоть кто-то здесь при нормальном разуме остался!

Взвыв, как Амба с прищемленным хвостом, черный шаман размахнулся и легко, будто тряпичную куклу, швырнул Белого на дно могилы. И со всех ног припустил за уносящей девчонку теткой. Все-таки проявила себя его подлая натура, все-таки погубитель он, а не борец с нижними тварями! Белого погубить хочет, за девочкой гонится… Яростно взревев, медведь сорвался с места. Лишь на миг замешкался, не зная, то ли белому на помощь спешить, то ли девочке… Земля над белым шаманом сомкнулась со странным звуком, похожим на девчоночий смешок. А улепетывающая тетка с ребенком на руках окуталась голубой дымкой и резко прянула в небеса. Капюшон ее кухлянки свалился с головы, мелькнули голубые волосы, и медведь узнал толстую жрицу.

Резкий запах как дубиной ударил медведю в нос. В воздухе возник бурлящий черный провал, и в толстуху точно из ведра плеснули – поток неприятно пахнущей темной воды ударил ей в лицо, сшибая на землю. Мелькнула копна ультрамариновых волос – как Голубой костер вспыхнул. Завывая, точно целая стая неупокоенных духов юер, разыскиваемая девица именем Аякчан, тринадцати Дней от роду, прыгнула толстухе на плечи и с рычанием вцепилась ей в волосы… когтями, которым и медведь бы позавидовал! На жутковато изменившемся девчоночьем лице страшным сапфировым пламенем пылали треугольные глаза, а между кроваво-алых губ змеей извивался длинный раздвоенный язык!

– Брос-сь девочку! – трепеща раздвоенным языком у самого лица толстой жрицы, прошипела она.

Сверху на них обрушился похожий на громадную летучую мышь черный вихрь! Щелкнула ржавозубая пасть, и вспыхнул торжеством мутно-белесый глаз, а дальше все сплелось – медведь перестал понимать, кто с кем и за что дерется!

Аякчан отшвырнуло прочь. Взрывая когтями снег, она развернулась и вновь ринулась в бой, накрывая вертящуюся в воронке черного вихря противницу чем-то похожим на клочья серого тумана. Толстая жрица вскинула руки – над битвой пронесся шквал Голубого огня. Пламя распалось. Голубоволосая девчонка летела сквозь пылающий Огонь верхом на белом облачке. В драку врубился черный шаман. Земля вздыбилась, выкидывая наружу коричневые жилистые плети корней. Голубое пламя погасло, как испугавшись, корни рванули вверх. Оглушительный грохот битвы стих – припавший к снегу медведь разглядел повисшую в хватке корней черную тварь. Торчащая прямо из груди гибкая, как змея, черная рука туго стягивала тельце спящей малышки!

– Отпус-с-с-ти меня, шаман, быс-стро, или я порву ей горло! – широко разевая усеянную кривыми ржавыми зубами пасть, прошамкала тварь старушечьим голосом.

Упрямо наклонив голову и сжав кулаки, тощий мальчишка-шаман застыл напротив нее. Его друзья замерли у него за спиной – медведь видел, как голубоволосая Аякчан отчаянно кусает губы. Широкий жабий рот нижнемирской твари расплылся в глумливой усмешке, и ее загнутый черный коготь плотно прижался к шее спящего ребенка. На кончике вспухла похожая на ягоду капля алой крови! С губ шамана сорвался еле слышный злой стон – и опутавший Черную древесный корень медленно, нехотя, отпустил ее. Прячущийся за надгробиями медведь едва не застонал тоже: что это за черный шаман, которого можно остановить, угрожая ребенку! Средний мир перевернулся! Великая река вспять потекла!

Нижнемирская тварь зашлась вибрирующим хохотом – спящая девочка болталась у нее между пальцами, как пойманный за шкирку щенок. Наст захрустел под шагами. Залегшие жители слободы поднимались, дергая руками и ногами, будто к ним привязаны веревки, и глаза их были бессмысленны и пусты, как у толстой жрицы! Здоровяк кузнец всей тяжестью навалился на мальчишку-шамана и опрокинул его наземь, заламывая руки за спину. Завизжала Аякчан – вцепившись зубами, как собака, у нее на ноге висела женщина. Счастливо хохоча, нижнемирская тварь завертелась на месте, размахивая пойманным ребенком, как тряпкой.

Так, с черным шаманом и его приятелями он вконец запутался, но вот эта – точно гадина! С громовым ревом громадный медведь вылетел из-за надгробий. И с размаху врезался широкой грудью в приплясывающую на снегу тварь. Торжествующий хохот сменился коротким булькающим воплем, когда медвежьи клыки сомкнулись на ее похожей на толстую змею ручище. Медведь стиснул челюсти. Дергающаяся в его пасти рука лопнула. Черная кисть с паучьими пальцами отделилась, как ножом срезанная. Спящая девочка упала на землю – свернулась калачиком в снегу и безмятежно засопела. Вонючая густая жижа хлынула медведю в горло. Отчаянно отфыркиваясь и отплевываясь, он замотал башкой. Тварь орала, судорожно разевая ржавозубую пасть. Развевающиеся вокруг нее полотнища черного вихря, как крылья пойманной птицы, хлестнули медведя по голове, и она рванула вверх, выдираясь из медвежьих лап. Медведь вскинулся на дыбы, но тварь взмывала все выше и выше. Ринулась прочь. Разочарованно ревя, медведь снова рухнул на четвереньки – прямо на спину тянущемуся к горлу черного шамана кузнецу. Тот словно и не чувствовал навалившейся на него тяжести – его пальцы сомкнулись на шее мальчишки. Медведь увидел выпученные глаза черного шамана – и рванул кузнеца за плечи. Мужик кубарем покатился в снег. Медведь развернулся всем телом, недвусмысленно скаля клыки…

Спотыкаясь и переваливаясь, будто ноги их не слушались, слободчане с совершенно пустыми, бездушными лицами перли на него. В их неподвижных пуговичных глазах не отражалось ничего – ни страха перед оскаленными медвежьими клыками, ни ненависти… Бледные, бескровные губы шевелились, и, словно выползая из тесаных гробов, по кладбищу сочился монотонный гул:

– Схватить-врагов-хозяйки-убить-врагов-хозяйки…

За его спиной раздался топот. Повернувшись боком, медведь успел увидеть, как черный шаман и двое его спутников уже выскакивают за ворота кладбища и со всех ног бегут по улице, кажется, направляясь вслед за черной тварью. Невольно он махнул когтистой лапой – пусть бегут, сейчас ему с ними не разобраться, и без того хлопот хватает. Вытянув руки, слободчане надвигались на медведя. Клыкастая пасть распахнулась, и он заревел.

Не обращая ни малейшего внимания на клыки и лютый рык, подоспевший первым кузнец хватил медведя кулаком по голове так, что пасть с лязгом захлопнулась. Недоуменно зарычав, медведь подался вперед, толчком опрокинув прущего на него кузнеца в снег. Послышался деревянный треск, и у зверя подогнулись лапы – второй кузнец огрел его деревянной лопатой по спине. Невозмутимо поднял обломанный черенок и нацелился вдарить снова. Ревущий медведь полоснул когтями. Заливая снег кровью из четырех глубоких царапин на груди, раненый припал на колено… Поднялся и с тем же неподвижным лицом, словно не чувствуя боли, снова двинулся. Медведь попятился, едва не наступив на ковыляющую к нему согнутую старушонку. Узловатые старушечьи пальцы вцепились в мех. Мгновение зверь стоял в ошеломлении, не понимая, что происходит… и наконец до него дошло! Бабка пытается его задушить! Задушить медведя! Своими тощими ручонками, которыми она даже неспособна обхватить его шею! Медведь резко мотнул головой, отправляя старушку в полет, – и увидел перед собой мальчонку Дней восьми, метящего ножом ему в нос. Ну это уж слишком! Убивать этих обездушенных дурней, что ли? Резко повернувшись, медведь со всех лап ударился в позорное бегство.

Свиток 15,

живописующий чэк-най в центре города и другие спецэффекты

Косолапо переваливаясь, медведь мчался по пустынной улице.

– Найти-врагов-хозяйки-убить-врагов-хозяйки… – как медленно текущий ручей, обездушенные слободчане выбирались из ворот кладбища.

Впервые в жизни ощущая самый настоящий ужас, медведь жалобно взревел и понесся вперед. Земля под ногами дрожала, будто под толщей льда, медленно просыпаясь, ворочалось гигантское животное.

– Ар-р-гх! – скользя лапами по тротуару, он вылетел на торговую площадь перед дворцом верховных. Злой дух Сакка, он же не перекинулся! Сейчас народ как драпанет от него с визгом…

С диким, неумолчным визгом народ с площади бежал прямо на него. Дворец верховных скрипел и шатался, как старый чум в буран. Кто-то с разбега врезался медведю в бок, посмотрел на зверя непонимающими глазами и побежал дальше. Медведя завертело в людском водовороте, как щепку, швырнуло туда, сюда, поволокло следом за толпой. Новая дрожь прошила землю.

– А-а-а! – площадь взорвалась многоголосым воплем. Гигантская ледяная фигура Огненной Уот у входа закачалась как пьяная, пошла трещинами. Задрав голову, медведь увидел… как с высоты на него валится громадный ледяной нос! С хриплым ревом он метнулся под брошенный рыбный прилавок – тостый лед содрогнулся от удара, и вместе с отвалившимся носом Уот раскололся на сотни ледяных булыжников. Осыпаемый градом осколков, медведь рванул прочь, выкатился к стене дворца…

– Удрала! – размахивая мечом и аж приплясывая от ярости, у стены метался Пыу. Позади него топтались растерянные храмовые стражники. – В стенку прыг – и удрала! – тыча кончиком меча в медленно растворяющиеся во льду, но все еще заметные силуэты двух мальчишек и девочки с развевающимися волосами, вопил он.

– А разве можно прямо сквозь стенку удрать? – с робким ошеломлением спросил один из храмовых.

– Можно! – в один голос откликнулись Пыу и поднимающийся на ноги Хадамаха.

Пыу испуганно крутанулся на месте. На его крысином личике отразился откровенный ужас, когда он увидел позади себя всклокоченного мальчишку в разодранной по швам куртке.

– Я ж велел тысяцкого звать, – ласково-задушевно сказал Хадамаха, кивая на сопровождающих Пыу храмовых стражников.

– Ага, чтоб вы опять себе все заслуги приписали! – выпячивая тощую грудь, вскинулся Пыу.

– Опять? – Хадамаха сдвинул мохнатые брови, физиономия у него стала наивно-озадаченная. – А когда первый раз был?

Пыу слегка смутился…

– Ты все равно ее и дружков упустил, раз они на меня выбежали! – тут же воспрянул он. – А я уже их здесь схватил! Ну-у… почти схватил… схватил бы… – оглядываясь на растворяющиеся в стене силуэты, пробормотал Пыу и смолк.

– И дядя тебя не удержал! – с отвращением оглядывая его щуплую фигуру и толпящихся у него за спиной растерянных храмовых, сморщился Хадамаха. Теперь на подкрепление рассчитывать не приходилось. Земля под ногами затряслась сильнее, голубую стену, сквозь которую прошла беглая троица, рассекла длинная трещина.

– Дядя твой арестован именем Голубого огня и заключен под стражу во дворце верховных жриц! – приподнимаясь на цыпочки в попытках достать хотя бы до подбородка Хадамахе, выпалил Пыу. – За противодействие храмовому десятнику! – и съежился, когда над ним взметнулся здоровенный кулак.

– Ах ты ж… – Хадамаха остановился. Дворец верховных дрожал, как испуганный олень. Раздался звон битого льда – сквозь купол вылетел Огненный шар и тут же рухнул обратно – битый лед зазвенел снова. Купол перекосило – мгновенно утратив изящество, дворец стал похож на едва держащегося на ногах пьяницу в сбитой набок шапке. Венчающий купол тонкий шпиль, угрожающе кренясь, завис над улицей.

– Да чтоб вы провалились все – Огонь, дворец и ты вместе с ними! – Хадамаха яростно сплюнул Пыу под ноги, повернулся и, сверкая голыми пятками, ринулся ко входу во дворец верховных.

– Штаны надень! – мгновенно осмелев, заорал ему вслед Пыу. – А потом уж будешь указывать храмовому десятнику – проваливаться ему или нет! А вы что встали! – накинулся он на своих стражников. – Видали? Хадамаха аж штаны скинул, чтоб гнаться быстрее! Ловите беглых, а то плакала наша награда! – гаркнул он, тыча мечом в почти истаявшие силуэты на ледяной стене.

При упоминании о награде физиономии храмовых стражников стали решительно-одухотворенными, они подхватили копья… и дружно со всей силы ударили ими в стену.

– Да не сквозь стенку же, вы, бычье дурн… – тыча мечом в сторону входа, завопил Пыу… и осекся. – Быки вы могучие мои! Мамонты! – Стена полыхнула яростным Голубым огнем… и здоровенный толстый кусок льда с грохотом вывалился наружу, оставляя за собой исходящий паром пролом. – Вот на что способны солдаты Храма – конечно, под моим командованием! – разгоняя ладошкой пар, Пыу сунулся в пролом. – Здесь она, девчонка проклятая, я ее спиной чую! А ну сдавайся, ты арестована! – взвизгнул он и прыгнул прямо в клубящийся пар, то и дело вспыхивающий синими отсветами Огненных шаров.

Хадамаха кубарем влетел в дворцовые ворота. Земля под ногами качалась и дыбилась, как лодка на речных перекатах. Позади загрохотало – сшибая брошенные прилавки, железные ворота валились на площадь. Хадамаха перескочил через катающиеся под ногами бочки, поскользнулся на растоптанном в липкую кашу снеге, увернулся от сыплющихся с разбитого купола осколков… Прикрывая голову, нырнул в дверной проем.

– Найти-врагов-хозяйки-убить-врагов-хозяйки… – неприятно знакомый монотонный бубнеж сочился в уши.

Хадамаха стремительно обернулся, в ужасе ожидая увидеть настигших его слободчан. По коридорам храма, переваливаясь, шагали жрицы, и лица их были неподвижны и бессмысленны. Медленно, одна за другой, они втягивались в двери огромного зала.

– Госпожа жрица! – Хадамаха рванул вперед, ухватив за руку показавшуюся ему знакомой женщину. – Госпожа!

На него пусто и равнодушно глядела жрица – фанатка каменного мяча.

– Госпожа! – без всякой почтительности он затряс ее за плечи. – Где тут у вас арестованные сидят? Быстро, госпожа!

Пол под ногами затрясло, одна из стен с грохотом рухнула.

Глядя остановившимися глазами в пустоту, жрица подняла руку – и на ее пальцах вспыхнул Огненный шар. Двигаясь дергано, как ожившая кукла, жрица замахнулась, залепляя шар в лицо Хадамахе.

– Да что ж вы делаете! – Мальчишка нырнул в сторону, шар, вихляясь, пронесся у него над головой, чиркнул по волосам другую жрицу. Длинные пряди вспыхнули, но та, кажется, даже не почувствовала – все так же мерно ступая и бормоча, двинулась дальше, оставляя за собой черный хвост чадного дыма.

– Убить-врагов-хозяйки… – монотонно повторила «его» жрица и пошла на Хадамаху, поднимая руку для второго удара.

Огненный шар сорвался с ее ладони и бессмысленно врубился в стену.

Жутко, оглушающе грохотнуло, мелкая ледяная пыль вырвалась из зала, куда тянулись жрицы. Будто гигантский кулак ударил в стену изнутри, и та взорвалась. Толчком швырнув «свою» жрицу на пол, Хадамаха повалился сверху.

– А-а! – что-то ляпнулось рядом. Повернув голову, Хадамаха увидел отчаянно выпученные глаза Пыу.

– Он… Он провалился, провалился! – безумно завизжал Пыу.

– Кто? – морщась от ударов колотящих его по спине обломков, простонал Хадамаха.

– Огонь! – завопил щуплый десятник. – Огонь провалился! Девчонка, та девчонка! Она его позвала – Огонь! И провалился, весь провалился, вниз, вместе с ней! А сейчас и дворец провалится! Это все ты! Ты виноват, Хадамаха, ты! – И, подорвавшись, Пыу с визгом ринулся прочь из рушащегося дворца.

Его вдруг сильно толкнули в грудь. Хадамаха откатился в сторону.

«Его» жрица села, приглаживая всклокоченные волосы и глядя на Хадамаху осмысленными, трезвыми глазами:

– Куда штаны девал, парень? – оглядывая растерзанного мальчишку в драной куртке, поинтересовалась она.

– А куда половина вашего дворца делась, вам не интересно? – злобно рявкнул в ответ Хадамаха, вжимая голову в плечи. Потолок трясся, с него сыпались мелкие обломки.

– Твой приятель сказал – ты виноват! – вскакивая на ноги и оглядывая царящий вокруг разгром, рявкнула жрица.

– Я не… Как вас зовут? – вдруг бухнул Хадамаха.

– Оч-чень своевременный вопрос! – Мимо, оскальзываясь на обломках и уворачиваясь от падающих с потолка глыб льда, падая и снова поднимаясь, бежали жрицы – с вполне нормальными воплями ужаса и до полусмерти перепуганными физиономиями. – Ладно, потом разберемся! Бежим! – скомандовала жрица.

– У меня дядя тут, арестованный! – успел крикнуть ей вслед Хадамаха.

– Эк! – Жрица резко остановилась, замахала руками, едва не ляпнувшись на подвернувшемся под ноги ледяном окатыше. – Вот угораздило же тебя! А ну давай за мной! – и она ринулась в глубь дворца.

С трудом удерживаясь на ходящем ходуном полу, Хадамаха побежал за ней. Чуть не кубарем они скатились по длинной лестнице в облицованный гранитными плитами подвал. Многоголосый отчаянный вой запертых за впаянными в камень решетками людей взвился им навстречу.

– Где тут твой дядя? – несясь между камерами, закричала жрица. – А, Огненноглазая с ними! Сам же потом обратно отлавливать будешь! – И жрица принялась во все стороны пулять Огненными шарами, сбивая замки с решеток. Не переставая орать от ужаса, освобожденные люди ринулись к лестнице.

Хадамаха невольно усмехнулся – он городская стража, за жуликами гоняется, а «непочтительных» пусть вон Пыу отлавливает.

– Хадамаха! – едва не снеся распахнувшуюся решетку, на него вывалились дядя с напарником.

– Ходу-ходу! – толкая их перед собой, Хадамаха рванул обратно к ступенькам. Высокая ледяная лестница извивалась под ногами, как скользкая змея. Они вырвались наверх в полуразвалившийся зал с колоннами. Покореженный четырехугольник двери шатался и дергался далеко впереди, тяжелые куски льда откалывались от притолоки.

– Быстрее-е-е! – сзади налетело, пихнуло в спины, и вместе со жрицей они кубарем выкатились сквозь уцелевшую дверь. Словно только их и дожидалась, стена тягостно вздохнула – и осыпалась.

– Чэк-най! – раздался заполошный вопль. – Чэк-най идет!

– Где? – вскинулся Хадамаха и тут же понял – где.

Со звоном вышибая перекосившийся купол, над дворцом верховных вставало алое зарево. С невозможным, убийственным ревом столб Рыжего пламени, похожий на гигантскую женскую фигуру, взвился к небесам. У самого края ревущего Алого огня, почти ныряя в его убийственный жар, металась тоненькая девочка с голубыми волосами и вроде бы голубым платком в руках. Девчонка вертела платок над собой, как когда-то Хадамахина мать вертела в руках свою пеструю шаль, отманивая от сыновей взбесившегося быка, прежде чем подоспевший отец не утихомирил его, шарахнув промеж рогов. Только платок в руках девчонки все время рос – вот он с одеяло, вот он еще больше… Девчонка взвилась в воздух, разворачивая за собой гигантское сапфировое полотнище.

– Не удержит, – странным тоном, соединяющим в себе одновременно восхищение и презрение, процедила жрица. – Слишком много загребла, дура. Тут запас Огня на целый День, никто столько не удержит. Сейчас сама вспыхнет.

И только теперь Хадамаха понял, что в руках у девчонки разворачивается самое гигантское – от земли до нижних небес! – полотнище Голубого огня, которое ему только приходилось видеть! И с этим полотнищем она взмывает все выше и выше, наперерез вздымающемуся Пламени.

– Не только тебе. Такого еще никто не видел! – запрокидывая голову, изумленно прошептала жрица – видно, Хадамаха говорил вслух. – И ведь держит же! Держит!

Сквозь темные небеса девчонка метнулась к Алому пламени и, как обычное одеяло на разбушевавшийся костер, накинула свое полотнище на Рыжий огонь. Раздавшееся шипение оглушало, как самый страшный гром, как камнепад! На мгновение оба Огня – Рыжий и Голубой – слились вместе, переливаясь сверкающим столбом завораживающего ужаса и нестерпимой красы. И ухнули вниз, унося за собой словно оседлавшую двуцветное Пламя девчонку.

– Высочайшая, – благоговейно прошептала над ухом у Хадамахи жрица.

Земля содрогнулась вновь. Теперь она вся шаталась, будто норовя стряхнуть прочь, в бурлящий Огнем провал вцепившихся в нее людей. Уцелевшие стены дворца жалко, протестующе всхлипнули и, покоряясь неумолимой судьбе, обрушились, закрывая собой кипящий провал. Облако пара и пыли на миг зависло в неподвижности и принялось медленно оседать.

В воцарившейся вокруг ошеломляющей тишине слышно было, как мерно постукивают падающие с высоты обломки. Рядом зашуршало. Жрица медленно поднялась и, неприязненно поджав губы, принялась сосредоточенно отряхивать свою безнадежно испачканную рубаху, на самом деле лишь размазывая по ней грязь.

– Кыыс, – вдруг сказала она.

– Кто? Где? – ошалело оглядываясь по сторонам, пробормотал Хадамаха.

– Здесь! – тыча себя пальцем в грудь, рявкнула жрица. – Я – жрица Кыыс. Ты спрашивал… Ладно, все потом, сейчас работать надо. Эй, а ну-ка все – поднимаемся, поднимаемся, нечего на руинах валяться! Раненых относим к храму, давайте-давайте, люди, не залеживайтесь, здоровые помогают пострадавшим! – И она пошла прочь, оскальзываясь на обломках льда и громким решительным голосом раздавая приказания. – А ты пока можешь руинами заняться, – через плечо бросила она Хадамахе. – Я потом еще людей подошлю. И я прошу тебя… – она устало вздохнула, – найди какие-нибудь штаны!

Легко сказать – найди! Где он найдет штаны на развалинах? На общем фоне он, кстати, не так уж странно выглядит! В свете луны отлично видны были ободранные и напуганные люди, стягивающиеся к груде обломков еще недавно величественного дворца верховных. Среди глыб нежно-голубого льда торчал искореженный край медной площадки, на которой еще недавно они схватились с Содани. Спасся ли Содани? И Богдапки? Пыу – тот точно выскочил. А странный черный шаман, спасавший ребенка из кузнечной слободы, его скуластый приятель, так лихо владевший мечом, и ненормальная девчонка с голубыми волосами, швырнувшая навстречу чэк-наю Дневной запас Голубого огня, остались внизу, под развалинами. И он никогда не узнает, кем они были, куда шли и что на самом деле значило их появление. Не узнает, что то была за однорукая черная тварь, отчего умирали ее жертвы и при чем тут Рыжий огонь? Вокруг раздавались стоны побитых обломками людей, и самому Хадамахе тоже хотелось стонать и выть. Его охота кончилась ничем.

Ветерок, еще горячий от пылавшего вокруг Огня, пробежал по развалинам, шурша мелкой ледяной крошкой. В лицо Хадамахе ударила знакомая смесь запахов!

– Не может быть! – прошептал мальчишка, припадая на четвереньки и торопливо карабкаясь по скользким руинам. Его нос шевелился, отчаянно ловя запахи, от которых невольно вставали дыбом волоски на загривке и грозный рык клокотал в горле: Голубого огня – более сильный, чем пахло от любой из верховных жриц. Рыжего огня и плавящегося металла. Темный, зловещий запах разверзающейся земли и лезущих из-под нее подземных чудищ-авахи! Здесь! Запах чуть не сшиб его с ног, заставив распластаться по руинам. Хадамаха зарычал – то ли злобно, то ли торжествующе, и настороженно огляделся по сторонам. У руин бродили люди, начальственно покрикивая, сновали жрицы, мелькали синие куртки храмовых стражников. Никто не смотрел вверх, на кучу ледяных обломков. Никто ему не помешает! Вот теперь-то эти Черные ответят ему на все вопросы.

Хадамаха отшвырнул прочь ледяную глыбу. Бешено напрягая мгновенно изменившиеся руки-лапы, ухватил за края вывороченные из подвалов гранитные плиты. Вены вздулись, он услышал, как трещит его куртка, а может, то трещали, лопаясь от страшного усилия, его собственные кожа и мышцы. Под зажмуренными веками поплыли алые пятна.

Р-р-ах! – плиты заскрипели и… с грохотом разлетелись в разные стороны. Пошатываясь от облегчения, Хадамаха упал на колени и склонился над открывшейся внизу ямой, обострившимся зрением вглядываясь в ее темноту.

Запрокинув головы, внизу стояли трое.

Хадамаха хищно осклабился.

– Вот вы-то мне и нужны! – хрипло выдохнул он.

– Ты будешь смеяться… Но ты нам тоже очень, очень нужен… Брат Медведя! – откликнулся снизу девчоночий голос.

Ошеломленный Хадамаха пошатнулся и чуть не полетел туда, в темноту. Откуда она знает?

Свиток 16,

в котором Хадамаха думает, что поймал черного шамана, кузнеца и жрицу, а они считают, что нашли Хадамаху

Хадамаха дрожал. Его трясло от возбуждения, от сумасшедшей смеси бьющих в нос запахов, от ощущения, что его охота вот-вот закончится и он наконец узнает и поймет все! Достаточно просто вытянуть из ловушки добычу, за которой он так долго гонялся!

– Ладно, – не позволяя торжествующему рыку вырваться из горла, хрипло буркнул он. – Вылезайте оттуда! – Он опустился на колени – мокрый холод подтаявшего льда неприятно скользил по коже, но мальчишке было все равно. Бьющая из ямы смесь запахов стала ближе, от нее плыло в голове. – Вылезайте! – нетерпеливо повторил он, протягивая вниз руку.

– Девочка-жрица пускай первая идет, – тоном заботливой тетушки сказал черный шаман.

Хадамаха занервничал – это было хуже всего! Даже если эта Аякчан, или, как ее называет Черный, девочка-жрица, сильно вымоталась – а должна, столько Огня сразу удержать! – все равно. Знает он голубоволосых, на один Огненный шар их всегда хватит! И весь его план накроется. Выручил Хадамаху скуластый:

– Давай-давай, пусть идет, – ехидно подбодрил он. – Если что не так – ее там первую и пришибут, не жалко!

– Ай-ой! – немедленно смутился Черный, виновато косясь на девчонку. – Я вовсе не то хотел, однако… Не подумавши я…

– Ну это-то как раз для тебя нормально, – немедленно «утешила» его девчонка.

Тощий Черный покаянно повесил голову. Заглядывающий в яму Хадамаха почувствовал, что голова у него кружится все сильнее – нет, сдуреет он скоро от этой компании!

– Уважаемые! – подпуская в голос немножко рыку, рявкнул он сверху. – Я, конечно, извиняюсь… Может, я тут вас напрасно потревожил? Может, вам под этими развалинами нравилось, может, у вас здесь свои дела? Вы только скажите – я плиточки обратно опущу, мне не сложно…

Троица внизу хмуро переглянулась.

– Я полезу, – буркнул скуластый, подбирая валяющийся на дне ямы меч. Скрипя сталью о кожу, медленным нарочитым движением потянул его из ножен – настоящая южная ковка, закачаться можно! Мальчишка и покачал клинок, явно демонстрируя Хадамахе, как играет на стали лунный свет. – А вот теперь тащи, – скомандовал он, протягивая руку.

Хадамаха стянул губы, скрывая улыбку. Ножичком, значит, грозишь. Умгум. И сомкнул пальцы на запястье скуластого.

Стремительный рывок. Коротко вскрикнув от неожиданности, скуластый взлетел вверх… Вокруг плеч его как стальной обруч затянули – локти оказались плотно прижаты к туловищу, не шевельнуться, не дернуться. Перехваченное запястье прошило острой болью, и выкрученный из руки меч зазвенел на обломках плит. Мгновение, и, заломив своему пленнику руки за спину, Хадамаха швырнул его перед собой на колени. Скуластый зашипел от боли. Он же в плечо раненный! – чувствуя укол жалости, вспомнил Хадамаха. Невольно ослабил хватку… Скуластый рванулся так, что чуть не скинул Хадамаху в яму. А оттуда…

Голубоволосая Аякчан и черный шаман одновременно выпрыгнули из ямы! Взвились в воздух и плавно приземлились по обе стороны от Хадамахи. Замерли, подавшись вперед и пружиня ноги в коленях. На хищно растопыренных пальцах девчонки яростно искрил Огненный шар. Черный шаман стискивал в руке бубен, а глаза его были как два темных провала, в глубине которых с неспешной угрозой ворочался Нижний мир.

Хадамаха невольно сглотнул – ну голубоволосая-то ладно, на Огне летает, а Черного не иначе как нижние духи подкинули! – и только крепче сжал плечи скуластого. Для верности уперся ему коленом в спину. Скуластого выгнуло дугой, он снова застонал и обвис в руках у Хадамахи, хрипло, с присвистом дыша. По лицу катился болезненный горячий пот. Ничего, стискивая зубы, сам себе велел Хадамаха, перетерпит как-нибудь. Не помрет.

– Замерзни! Только дернетесь – я ему хребет сломаю! – сильнее прижимая колено к напряженной спине скуластого, процедил Хадамаха. – Вы арестованы! Мордой в лед, ноги на ширину плеч! – голос Хадамахи на мгновение нерешительно дрогнул. Эти трое вроде держались друг друга, но… тысяцкий всегда повторял, что злодеев надо брать за горло, а в заложники их брать бессмысленно – не будут они товарищей спасать, своя жизнь дороже! Вот сейчас эта Аякчан как шарахнет Огненным шаром – и оставит от приятеля своего и от Хадамахи незаметную на руинах проплавленную ямку…

Девчонка зашипела, как разъяренная змея. Ее рука взметнулась для удара… И с тихим стрекотом шар погас, втянувшись под ногти. Аякчан склонила голову к плечу и оценивающе оглядела Хадамаху с головы и до голых ног. Мальчишка неловко затоптался на месте, чувствуя, как щеки у него наливаются багровым. Если сейчас она тоже спросит про штаны…

Не спросила. Лишь насмешливо приподняла брови да головой покрутила – дескать, ну дела!

– Арестованные, говоришь, – повторила она таким мурлыкающим голосом, что Хадамаха аж вздрогнул. Не знал бы точно, что жриц-Амба не бывает, решил бы, что она из них!

– Ну и ладно, – встряхнула ультрамариновой гривой Аякчан. – Если тебе так хочется… Вяжи, стражничек! – и она кокетливым жестом протянула Хадамахе скрещенные запястья.

– Чуда! – дергаясь в руках у Хадамахи, прохрипел скуластый. – Бегите оба, быстро!

– Куда нам бежать – некуда нам бежать, – так же ехидно мурлыкнула она. – Да и незачем. Пока. Ты вяжи-вяжи, не стесняйся, – подбодрила она Хадамаху.

Придерживая своего пленника одной рукой, второй Хадамаха отцепил от пояса положенный по уставу моток веревки из крученых оленьих жил. Торопливо затянул хитрую «стражницкую» петлю. Скуластый тихо ругался сквозь зубы. Вот, так правильно, так и должно быть – стражник вяжет, преступник отбивается… Ну или хотя бы ругается!

– Поаккуратнее! – болезненно морщась от сочувствия к скуластому, потребовала девчонка.

Хадамаха повернулся к ней – и ощущение, что все как раз очень неправильно, стало невыносимым. Нетерпеливо постукивая босой ножкой по обломкам ледяных плит, девчонка ждала, пока он будет ее вязать.

Каждое мгновение ожидая вспышки Голубого пламени у лица, Хадамаха спутал ей запястья. Ничего не произошло. Он повернулся к тощему хант-манскому мальчишке. К черному шаману.

– Девочка-жрица, а ты точно знаешь, что делаешь? – даже не глядя на Хадамаху, неожиданно строгим тоном спросил тот.

– Нет, – легкомысленно откликнулась Аякчан. – Но вы так вообще не знаете, поэтому будет по-моему.

– У нас всегда бывает только по-твоему, – пробурчал скуластый.

Нет, он с ума с ними сойдет! Хадамаха резко рванул из рук Черного бубен.

– Ты, мальчик-стражник, осторожнее, – все тем же строгим голосом, как на шаманских уроках «Краткой истории Храма», одернул его Черный. – Это непростая вещь!

«Какой я ему мальчик! – вскинулся Хадамаха. – Сам-то еще малой, а корчит…»

Бубен у него в руках шевельнулся, а потом укоризненно вздохнул. Хадамаха вздрогнул и наскоро оглядел развалины под ногами. Из-под оплавленной ледяной плиты торчал край некогда богато расшитой, а сейчас грязной и закопченной занавеси. Хадамаха завернул в него бубен, немного подумал и, отодрав клок ткани, грубо замотал ею голубые волосы девчонки. Не нужно пока никому знать, что он схватил ту самую Аякчан, которую Храм разыскивает!

– Видите, он вполне разумно поступает, – тоном, каким хвалят выполнившую сложный трюк собачонку, похвалила его Аякчан.

– Издеваешься? – не выдержав, процедил Хадамаха.

– Немножко, – легко созналась девчонка. – Огнем ведь не швыряюсь, так что какие ко мне претензии?

Не швыряется, но может. Но не швыряется. Пока. Положеньице точно как в сказке про Мапу по имени Балу, что поймал Амбу Шер-хана за хвост! Поймал и держит. А когда спросили почему, ответил: «Да потому, что с другой стороны у него зубы!» И Хадамаха принялся вязать черного шамана. Вопреки опасениям, руки у порождения Нижнего мира на ощупь оказались самые обычные – холодные, мокрые, сильно потрескавшиеся, как у самого Хадамахи. А еще эти трое спасали девочку на кладбище, а их Аякчан, кажется, спасла весь город. Но Хадамаха должен разобраться! И парень невольно испытующе всмотрелся в тощую физиономию черного шамана. А тот вдруг неловко улыбнулся и быстрым заговорщицким шепотом спросил:

– Ты, однако, не знаешь, что такое претензии?

– Ты меня спрашиваешь? – растерянно отшатнулся Хадамаха.

– Да эти двое надо мной смеются, стойбищным обзывают, – обиженно косясь на привязанных к нему приятелей, пробурчал Черный. – Понял, ты тоже не знаешь. Но над тобой, однако, не смеются! – укоризненно добавил он.

Нет, он с ними с ума не сойдет! Потому как уже сошел!

– Р-р-разговорчики! – подражая дяде, прикрикнул Хадамаха и с силой дернул за связывающую всех троих веревку. Прихватил бубен и клинок скуластого – бубен ощутимо завозился у него под мышкой, явно устраиваясь поудобнее, – и как связку вяленой рыбы поволок своих пленников прочь с развалин. Те шли покорно, не сопротивляясь, но волосы на затылке у Хадамахи все равно шевелились: не знает он, какую игру ведет голубоволосая девчонка, но если эта игра ей надоест, Огненный шар в спину обеспечен!

– Эй, Хадамаха! – удивленно окликнул кто-то из стражников. – Ты куда?

– Не трогай его! – вмешался его седоусый напарник. – Видишь, арестовал уже кого-то. Не слыхал разве, наш Хадамаха аресты завсегда без штанов производит.

– Зачем? – наивно удивился первый стражник.

– Пугает, наверное, – с невозмутимой серьезностью откликнулся седоусый. – Злодеи как его в таком виде узреют, так сразу сдаются!

Сзади послышался дружный стражницкий гогот. И пленники туда же! Красный, как каменный мяч под руками Содани, Хадамаха смыкнул связывающую их веревку:

– Шевелитесь!

Впрочем, быстро идти все равно не получалось. Улицы выглядели страшно. Оплавленные Огнем – один Хозяин тайги знает, Рыжим или Голубым – тротуары потекли, а теперь на морозе снова застыли ямами и колдобинами. Громадные обломки и мелкие осколки льда засыпали дорогу. Пришлось даже свернуть, огибая рухнувшую стену, – целых домов в окрестностях дворца верховных не осталось. Из руин несчастно и жалко торчали остатки некогда роскошной утвари – поломанные столики и раскуроченные сундуки, пушистые меха лежанок… Не слышно было ни криков, ни стонов, лишь иногда тихий, какой-то стеснительный плач. На лицах толпящихся у разрушенных домов людей было одно выражение – тягостного недоумения. Будто они никак не могли понять, куда так внезапно и вдруг делась их спокойная удобная жизнь. Отморозки, людоеды, потоки убийственного подземного Огня – это было где-то там, далеко, с другими… И вдруг оказалось – здесь? Случилось – с ними? Хадамаха увидел девчонку в дорогой коротенькой парке, на стальных полозьях, прикрепленных к высоким кожаным сапожкам. Похоже, в момент катастрофы она была не дома – на свое счастье, потому что от ее дома остался только пустой дверной проем и больше ничего. Девчонка стояла в этом проеме, робко трогая кончиками пальцев уцелевшие резные колонны, а потом резко зажмуривалась, словно в надежде, что, когда она откроет глаза, кошмар исчезнет. Кошмар не исчезал, и девчонка зажмуривалась снова.

Проходя мимо несчастной, Хадамаха услышал, как за спиной у него прерывисто, со всхлипом вздохнула Аякчан. Самого Хадамаху волновало лишь одно – уцелели ли родственники девчонки. Он поглядел на пятнающие руины темно-бурые плямы и понял, что не хочет знать ответа. Вокруг царил мрак – привычные для прихрамового квартала светильники с Голубым огнем на каждой стене теперь не горели, и растерянные люди бродили в темноте, натыкаясь друг на друга, – даже Хадамахе с его Ночным зрением было тяжело от них уворачиваться.

– Плохо дело, – едва слышно, но достаточно отчетливо для его настороженных ушей прошептала Аякчан. – Огонь из Хранилища я почти весь извела, а новый им взять неоткуда.

Хадамаха просто чуял исходящую от троицы тревогу. Что значит – неоткуда Огонь взять? А Храм на что? Храм-то на Месте рождения Огня всегда строят! Где они были все эти Дни, что этого не знают, – неужто и вправду в Нижнем мире?

Неожиданно засверкали голубые отблески факелов, послышался резкий дробный перестук копыт. На темную улицу ворвалась группа всадников. Во главе скакал тот самый воин, которого Хадамаха видел во дворце верховных! Тот, что остановил разбушевавшегося Содани! И спас жрицу Кыыс! Под ним был знакомый белый порш Ягун-ыки, а сам Ягун, на обычном олене, почтительно держался на полкорпуса позади. В свите Хадамаха увидал и других городских богатеев, и начальника храмовой стражи, и своего тысяцкого, и… даже жриц, в одной из которых узнал саму настоятельницу сюр-гудского храма. Вся эта блистательная компания… остановилась возле Хадамахи! Потому что остановился воин и уставился на мальчишку.

– Стражник? – в уже знакомой отрывистой манере бросил он. – Где так поистрепался?

– Я во дворце верховных был, когда из-под земли рвануло, вот и… – в очередной раз краснея до слез, пролепетал Хадамаха. Все, больше никаких… перемен! Лучше он будет довольствоваться одним обликом, чем снова такой позор терпеть!

Но лицо воина вдруг прояснилось:

– Помню тебя! Игрок! Со жрицей был. А это кто? – он кивнул на связанных пленников и тут же сам то ли спросил, то ли ответил: – Мародеры? Развалины грабили? Арестовал? Молодец! Дома грабить не позволим. Действуй дальше! – и коротко, как все, что он делал, кивнув Хадамахе, пнул пятками оленя. Кавалькада двинулась прочь, Хадамаха только успел услышать, как воин бросает настоятельнице: – По улицам невозможно проехать! Пусть жрицы очистят тротуары!

– Мы служительницы Огня, а не дворники! – визгливо возмутилась та. – Я буду жаловаться Королеве!

– Хоть самой Уот. Потом. А сейчас – всем работать! – отрезал воин.

– Это кто такой? – почти благоговейным шепотом спросил скуластый.

Но ответил ему не Хадамаха.

– Советник! – с таким же благоговением откликнулся жмущийся рядом прохожий и потрясенно покрутил головой. – Советник Ее Снежности! Как случилось, сразу примчался! Верховных нет, Королевы нет, а он – вот… здесь, с нами. А крут, ох и крут! С таким не пропадем, – повеселевшим голосом добавил он.

– Значит, это и есть Советник? – странным голосом спросила Аякчан и вдруг захихикала. – Вот только его мне еще и не хватало! В коллекцию властителей Средней земли, – ломким от смеха голосом добавила она. – А то верховных знаю, Королеву знаю, теперь вот и Советника…

Не отвечая, Хадамаха поволок их дальше. Интересно, знакомство с Королевой такое же, как с верховными, – от нее Аякчан тоже сквозь стенки бегала? Или на орлах улетала? А не прав прохожий, что Советник примчался, как беда случилась. Он ведь во дворце верховных еще до прорыва чэк-ная сидел. Маленькая голубоволосая жрица, способная остановить чэк-най, похоже, об этом не знает. А знали ли верховные? Вопросы, вопросы – нужны хоть какие-то ответы!

Хадамаха облегченно вздохнул – их караулка была цела и, как он и надеялся, пуста. Вся стража на улицах. Мальчишка швырнул бубен и меч на один из столов, наскоро привязал рядом пленников и бегом ринулся к закрытым деревянным ящичкам, где стражники прятали свои вещи. Штаны! Любой ценой ему нужны штаны! Чьи угодно штаны!

– В третьем справа, – невозмутимо сообщил Черный шаман. – Маленькие тебе будут, однако, но других нет, – словно извиняясь за собственную недоработку, вздохнул он.

Хадамаха резко обернулся. Едва заметно огорченно покачивая головой, девчонка изучала свои ногти. Скуластый также придирчиво разглядывал вытащенный из ножен клинок, аккуратно пробуя пальцем заточку. Только черный шаман, радостно лыбясь, пялился на Хадамаху. Все трое солидно расселись вокруг стражницкого стола – будто их в караулку отвару на семи травах испить пригласили! Веревка дохлой змеей валялась на полу.

– Хакмар, ящик ему открой, – не отрываясь от ногтей, попросила девчонка. – А то он с этими штанами до Утра провозится.

Скуластый Хакмар вскинулся, бросив на девчонку гневный взгляд. Та устало вздохнула и, словно продолжая какой-то давний и здорово надоевший спор, добавила:

– Я огнезапас берегу.

Скуластый фыркнул, но все-таки поднялся, неторопливо запустил руку в сапог и вытащил из-за голенища нож с узким лезвием – снова южная ковка! Мальчишка скользнул к ящику и запустил острие в замок. Щелкнуло – дверца раскрылась. Нож снова исчез в сапоге, и мальчишка скользнул обратно. На дне ящика лежали старые затертые штаны.

Мгновение Хадамаха колебался, что достойнее: воспользоваться помощью явных злодеев – вон замки как лихо вскрывают! – или отвергнуть и гордо вести допрос без штанов. Подумал и торопливо схватил штаны.

Те и впрямь оказались малы. Изо всех сил стараясь сохранить остатки достоинства, Хадамаха проследовал к столу и солидно уселся, разложив перед собой чистый кусок бересты. Тоскливо поглядел на арестованных. Положено было, чтоб те стояли перед следователем, а не восседали, как у родной бабки на пирогах, но потом решил не начинать – все равно ведь не поднимутся – и начальственно рявкнул:

– Имена? Звания? Цель пребывания в городе?

– Я – Аякчан, это вот Хакмар, – указывая на скуластого, доброжелательно сообщила девчонка. – А это – Донгар, – она кивнула на радостно скалящегося Черного.

Хадамаха отложил писчую палочку и в лучшей манере их тысяцкого уставился девчонке в глаза – как он надеялся, издевательски и иронично. Ну совсем охамели арестанты!

– Донгар, значит? – повторил он. – Может, еще сразу и Кайгал? Великий Черный?

– Ну да, – совершенно невозмутимо кивнула девчонка. – Он – Донгар Кайгал, Великий Черный Шаман. – Она поглядела на тощего хант-мана с явным отвращением и тяжко вздохнула. – Хотя я и сама иногда не верю. Этот вот – черный кузнец, – ткнула она в Хакмара. – Я – Мать-основательница Храма, а ты – наш четвертый, Брат Медведя. А тут у вас мы собираемся разрушить храм Голубого огня. Ты ведь нам поможешь?

Свиток 17,

где допрос подозреваемых совершенно неожиданно заканчивается

Хадамаха с шумом втянул носом воздух. Смешно. Обхохочешься. Но пора бы эти шутки прекращать. Жалко, тысяцкого нет или хотя бы дяди – они бы девчонку живо на место поставили!

– Хочу напомнить, – стараясь говорить тем официально-зловещим тоном, который так здорово получался у тысяцкого, процедил Хадамаха, – что вы задержаны по подозрению в причастности к делу о хитрых, но мертвых чукчах, массовых убийствах в бедняцких слободках, а также в покушении на верховных жриц Айгыр и Демаан! – На самом деле Хадамаха сейчас уже ни в чем не был уверен, а верховных вообще приплел для большего страху.

– Демаан ладно, Демаан и правда в Нижний мир я отправила, не отвертишься, – задумчиво согласилась Аякчан. – А вот к Айгыр я не имею отношения! Это сама Демаан к ней нашу школьную богатырку с Огненным каменным мячом подослала!

– Вашу школьную – кого? – ошалело переспросил Хадамаха.

– Ну, Алтын-Арыг, в храмовой школе у нас богатырство вела, – пояснила Аякчан. – Каменный мяч, всякое такое… Только она, похоже, не просто богатырка, а еще и убийца на службе у Демаан.

Хадамаха покрутил головой – это про ту Амбу, с которой он дрался на крыше? Во дает тигрица! А в племени ее знают, чем она тут в городе занимается? Мальчишка потряс головой – Хозяин тайги с этой Амбой, он чуть не упустил главное!

– Значит, вы признаете, что убили верховную Демаан… – начал он.

– Отправила в Нижний мир, – поправила его Аякчан.

– Ну…

– Пельмени гну! – разозлилась девчонка. – Отправить в Нижний мир и убить – совершенно разные вещи! – Она немного подумала и добавила: – Во всяком случае, когда дело касается Нижней албасы!

– Вы утверждаете, что верховная жрица Храма Демаан – албасы? – голос Хадамахи стал насмешливым.

– Да все они албасы – все верховные, – равнодушно отмахнулась девчонка.

– А людей ваших тоже албасы поубивала – черная женщина, албасы чэк-наев, – истово кивая, влез тот, что называл себя Донгаром. – Только ты не бойся, мальчик-стражник, никого она больше не убьет – девочка-жрица ее того… под землю закатала. Ну и я немножко помог, – скромно добавил он и снова разулыбался.

Хадамаха коротко вздохнул: как наяву, в носу у него защекотало запахом алой гари, он увидел сочащийся белесой мутью глаз, щелкающие ржавые зубы – и мертвых людей. Того мальчишку с багровым шрамом поперек лица…

– Помог, говоришь… Это ты ее из Нижнего мира вызвал? – сжимая и разжимая пальцы в неистовом желании придушить подлого Черного, процедил Хадамаха.

– Нет! Да что ж я, не соображаю, однако! – Черный поглядел на Хадамаху с искренним возмущением. И вдруг добавил: – И не я это вовсе, а Хакмар! – и он кивнул на скуластого. – Случайно, однако, – для мэнквов Рыжий огонь запалил, а она уже в разрыв между Нижним и Средним миром на запах пришла!

– Значит, людоеды, которые половину Югрской земли выели, – тоже ваша работа? – тяжелым, как гранит, голосом продолжил Хадамаха.

– Да наша, наша, чья ж еще! – истово закивал Донгар и разулыбался так радостно, что у Хадамахи перед глазами заплясали знакомые круги кровавой ярости. – Мы ж для того на эту землю и явились…

Все, понял Хадамаха. Четвертой паре штанов – хана! И не жалко. Ничего не жалко, если он сможет остановить черных тварей, виновных во всех бедах этой несчастной земли! Клокоча неслышным ревом в горле, Хадамаха начал медленно подниматься.

– Все! – рявкнул скуластый Хакмар. Физиономия мальчишки была аж красной от бешенства. – Хватит! Замолчали оба – ты и ты! – он поочередно указал кончиком меча на Донгара и Аякчан. – Вас послушать – мозги закипают, такой шаманский бред несете! Значит, так… – он всем телом повернулся к Хадамахе, так что тот даже отпрянул. – Первое – кули, духи болезней, вырвавшиеся из Нижнего мира в крепости неподалеку от вашего города. Донгар их уничтожил, потому что он черный шаман и единственный, кто может камлать в Ночи. Второе – мэнквы-людоеды. Их тоже можно больше не бояться – проход из Нижнего мира мы с Донгаром перекрыли, а тех, кто здесь, Аякчан Голубым огнем выжгла. Третье, чэк-наев, скорее всего, тоже не будет. Черная женщина, нижняя албасы, дух Огненных потопов, больше никого не убьет – Аякчан и Донгар отдали ее Великой Умай, матери-земле, а та уж не выпустит! Ну а в процессе всего этого… – Хакмар слегка замялся, подбирая слова, – верховная жрица Демаан… Ну как бы тоже пострадала… Черная женщина держала ее в плену… А когда мы с черной разбирались, так получилось, что Демаан…

– Попыталась разобраться со мной, – отчеканила Аякчан. – Точно так же, как до того разобралась с верховной Айгыр. Но с Айгыр у нее получилось, а со мной – нет.

Хадамаха медленно сел. Нет, не то чтоб он им поверил, но… кое-что сходилось. Он сам, своими глазами видел, как Демаан уволокла черная тварь. И еще – запах. От скуластого Хакмара не пахло ложью. Во всяком случае, сам он твердо верил в то, что рассказывал.

– Глупости рассказываете, арестованные, – тем не менее скептически скривился Хадамаха. – Ну зачем верховной жрице Демаан убивать верховную жрицу Айгыр?

На него посмотрели как на полного дурня. Все трое.

– Затем, что Сивир, поделенный на троих, – это немножко больше, чем Сивир, поделенный на четверых, – наконец укоризненно, как строгая учительница тупому ученику, пояснила Аякчан.

Хадамаха невольно кивнул – он хоть в страже и недавно, а как во всяких шайках дела делаются, уже вполне разбирался.

– А теперь я их еще и от Демаан избавила, – добавила Аякчан, и в голосе ее одновременно было и удовлетворение от собственной победы, и легкое сожаление. Наверное, жалеет, что остальным верховным жизнь облегчила. Ага, а Хадамахе и городской страже она эту жизнь испортила – не то слово! Как бы на самом деле исчезновению «подружек» ни радовались Айбанса с Дьябыллой, а расследование провести потребуют, и если ответственных не найдут, отвечать придется им – страже. Тысяцкому. А не придется! Вот же ответственные, напротив сидят! Мысль о том, чтобы сдать эту троицу Храму, была совершенно правильной, но почему-то… напрягала. Глодало что-то изнутри, а почему – непонятно. Дядя, тысяцкий, другие стражники ему свои, вроде родного племени, их выручать надо, а до этой явно преступной компании ему дела нет. Да еще черный шаман!

– С чего бы это черному шаману со всякими нижними тварями биться? – Хадамаха испытующе поглядел на тощего хант-мана.

На него снова посмотрели как на дурня. Помолчали.

– А кому еще это делать? – наконец разлепил сухие от мороза губы хант-ман.

Хадамаха растерянно переложил свитки на столе с места на место. Вспоминались слова тысяцкого о Черных. О том, как нужен хоть один шаман, не теряющий силу, когда приходит Долгая Ночь и твари тьмы вольготно гуляют среди людей, творя такое, с чем не справится никакая стража. Так вот он, этот один! И Хадамаха сам видел, как он дрался на кладбище. Не мог же Черный знать, что за ним наблюдают? Или мог? Шаманской силой проведал и устроил представление. Умгум, для одного Хадамахи. Вот такая вот он необыкновенно важная персона. Но все равно! Черный шаман, который борется с мэнквами, – это бред! Черный шаман, который убил черную албасы, – это сказки! Все с детства знают, что Черные мерзкие, подлые убийцы! Откуда знают? Рассказывают. Кто рассказывает? Белые шаманы. По приказу жриц. Которые когда-то перебили Черных. Соперников. Мешавших им заполучить всю власть на Сивире. А как в таких случаях во всяких шайках дела делаются, Хадамаха уже разбирался. И что бывает с теми, кто в эти разборки встревает, – будь он хоть три раза стражник! Опять выходит – все шишки с елки страже на голову!

– Я тебя понимаю, однако, – печально покивал головой тощий Донгар. – Сам думал – плохие Черные, злые, однако. Как узнал, что я Черный – жить не хотел. С духами ругался – с верхними, с нижними – отпустите, говорю, не делайте Черным. А потом кули пришли, мэнквы набежали, албасы черная – понял, правы духи, худо людям в Ночи, нужен Черный. Вот и девочка-жрица говорит – есть с меня польза, а она не кто-нибудь, а сама мать-основательница Храма! – с явной гордостью объявил он.

Хакмар и Аякчан фыркнули одновременно – как два разозленных лесных кота. И тут же поглядели друг на дружку – не по-доброму.

– Только за каким же злым духом Сакка все эти албасы, мэнквы, жрицы, да и вы сами именно сюда приперлись? – горестно подперев кулаком щеку, выдохнул Хадамаха.

– Я же сказала, ты что, не слушал? – с чисто жреческим возмущением – нет преступления страшнее, чем не слушать, а тем паче не слушаться храмовницу! – накинулась на него Аякчан. – Затем, что один дурной жрец-геолог…

– Папаша мой, – горестно вздохнул Донгар.

– …нашел вместо обычного Голубого огня – Рыжий! А нашим еще более придурочным жрицам власти над Голубым пламенем, видать, показалось мало, решили еще и Рыжее приспособить! – не обращая на него внимания, продолжала Аякчан. – Здешний храм из-под земли Рыжее пламя качает, вот в окрестностях преграда между Нижним и Средним миром и слабеет. Сквозь любую, даже самую маленькую дырочку нижнемирская дрянь лезет! И сюда тянутся! Рыжее пламя чуют!

По хребту Хадамахи пробежала жаркая струйка. А ведь он и сам подозревал, что беду таких размеров на Сивире могла учинить только одна сила – Храм! А за ледяной перегородкой у тысяцкого висит карта, где видно, как мэнквы замыкают кольцо вокруг Сюр-гуда. Но эти же вроде клянутся, что перебили людоедов, значит, опасность миновала?

– Если здешний храм не уничтожить, еще что-нибудь вылезет! – словно откликаясь на его мысли, сказала девчонка. – А зачем, по-твоему, мы все через тысячу Дней снова в Средний мир вернулись – шаман, кузнец, мать-основательница… – попеременно тыча пальцами в своих приятелей и себя, выпалила девчонка. – И ты вместе с нами! Брат Медведя. Откуда, думаешь, я про тебя узнала? Из записок матери-основательницы! Моих собственных записок, только тысячедневной давности!

Чувствуя легкое разочарование, Хадамаха отодвинулся от стола. Надо же, а ведь он почти начал им верить.

– Непохожа ты на тысячедневную бабку, – окидывая Аякчан насмешливым взглядом, протянул он.

– Ты б на Айбансу поглядел! – огрызнулась девчонка. – Вот кто непохож, а тем не менее… Бабка. Тысячедневная, – с мстительным удовлетворением добавила она. – А я просто заново в Средний мир вернулась! Как и все остальные! Когда-то давно, еще до Кайгаловых войн, мы были друзьями! Сивирской четверкой! Ну а потом… – теперь уже замялась она. – Вроде как перессорились. Ты, кстати, и твои соплеменники были союзниками Храма!

Хакмар немедленно подарил Хадамахе неприязненный взгляд из-под насупленных бровей. Похоже, не любит он жриц.

– А Донгар – тот и вовсе Хакмара убил! – продолжала девчонка. – В смысле, тогдашний Донгар убил черного кузнеца. Тогдашнего.

Донгар почему-то неприязненного взгляда не удостоился, зато сам черный шаман застыдился, запечалился, повесил голову, виновато забормотал что-то…

– А я убила Донгара! – закончила она.

Донгар повесил голову еще ниже и снова забормотал, явно извиняясь за то, что тысячу Дней назад ей пришлось так утруждаться.

– А теперь мы снова встретились! – продолжала девчонка. – Сперва Донгар с Хакмаром, потом я, теперь вот ты… Думаешь, случайно ты из своей тайги глухой в Сюр-гуд попал?

– Я в Сюр-гуд попал, безусловно, не случайно. А по приглашению от городской команды каменного мяча, – обиженно буркнул Хадамаха. – Прям, думаете, мы, Мапа, в тайге сидим – ничего не знаем, нигде не бываем… Не хуже других! Да разве только мы? Вон, богатырка твоя школьная, про которую ты говорила, что на верховных работает, – из соседей наших, из Амба!

– Тигрица? – настороженно спросил черный шаман, а девчонка ахнула и вытаращила глаза.

Умгум, этого она не знала. Интересно.

– Сестра тигра, – косясь на ошеломленную Аякчан, поправил шамана Хадамаха. Много знает этот Черный. Например, кто такие Амба. Наверное, и про Мапа тоже. – Коли оба родителя – люди, у них больше одного ребенка за раз не рождается. А у нас, Мапа, и у соседей наших, Амба, коли близнецы, так один – как я, человек, который может превращаться в медведя. А брат у меня…

– Медведь, который может превращаться в человека, – закончил Черный.

– Только человеку среди медведей легче, чем медведю среди людей, – грустно добавил Хадамаха.

Черный шаман поглядел на него сочувственно – похоже, знал, что гонит порой людей в глухую тайгу и откуда берутся человеческие жены медведей да тигров, от которых и пошли все Мапа да Амба.

– Ну вот видишь, как все хорошо сходится! – с удивлением девчонка справилась, а на сочувствие тратить время не собиралась. Храмовница! – Теперь мы должны сесть и хорошенько подумать, что можно сделать со здешним храмом и как нам к нему подобраться…

– Теперь я должен хорошенько подумать, где вас запереть, чтоб не сбежали, – сообщил ей Хадамаха. – А там свои шаманские байки жрицам рассказывайте – и про Рыжий огонь в их храме, и как его разрушить надо… Они тебя да-авно ищут… мать-основательница, – с едкой издевкой процедил он.

– Не верит! – выдохнула Аякчан.

– Можно подумать, ты сразу поверила, – проворчал Хакмар. – Кто кричал – я ни при чем, я не буду ни в чем участвовать? – тоненьким бабским голосом, совсем не похожим на командный тон девчонки, передразнил он. – Зачем нам вообще этот топтыгин косолапый? – кивая на Хадамаху с равнодушной надменностью, как на вещь безответную, спросил он. – Может, пошли отсюда и без него справимся?

Хадамаха поглядел мрачно – а он этого скуластого еще жалел, дескать, рука раненая. Да за топтыгина косолапого он ему все имеющиеся руки-ноги повыдергивает!

– Нужен, – неожиданно строго отрезал черный шаман. – Я видение на Великой реке смотрел, его там видел, и Калтащ-эква сказала: он – наш четвертый, «путь от человека к зверю и обратно, дорога по Средней земле». Значит, нужен.

Умгум, великая Калтащ-эква, мать Умай-земля, с верхних небес на Огонек к черному шаману забегала и сказала…

– Так, все трое идете со мной! – поднимаясь, скомандовал Хадамаха, стараясь спрятать легкую дрожь неуверенности в голосе. Сумеет ли он справиться с этой троицей? И удержат ли их подвалы караулки – хотя бы до возвращения тысяцкого? Дальше пусть уж старшие с ними разбираются.

– Конечно, идем! – согласился черный шаман так легко и радостно, что Хадамаха сразу понял – ловушка! – Только бубен свой возьму.

Хадамаха не успел. Он знал, что должен удержать, остановить, но… Глаза тощего мальчишки снова превратились в два бездонных черных омута, в глубине которых жарко и страшно задышал Алый огонь. Бросок черного был стремителен, как у змеи, но Хадамахе казалось, время застыло, Черный движется ме-едленно-ме-едленно. Но все равно неумолимо. Вот его пальцы приподнялись. Вот начали опускаться. Вот ударили в тугую кожу бубна…

Бон-н-н-г! – долгий оглушительный звук хлынул со всех сторон.

С криком Хадамаха зажал уши руками… Тягучий и вязкий, резко пахнущий поток черной воды подхватил его, закружил и поволок прочь – прямо в зыбкую серую мглу.

Свиток 18,

о невероятном путешествии в Нижний мир по Великой реке и обратно

– А-а-а! – мяслянистая вонючая черная вода заливала горло. Растопырившегося, как лягушка, Хадамаху швыряло то в одну сторону, то в другую. Черные, блестящие, не отражающие ни единого луча света волны вскипали буйным водоворотом. Парень снова попробовал закричать, но неспешно клубящаяся вокруг вязкая муть вдавила крик обратно в рот. Его завертело и понесло дальше, больно колотя о слепленный из серой мглы берег, на ощупь твердый, как скала, но расползавшийся под его судорожно цепляющимися пальцами.

– А-а-а! – сквозь брызги он разглядел захлебывающуюся Аякчан.

– А-а-а! – Хакмар пытался ухватить ее за тяжелые от черной воды волосы, но его все время относило прочь.

– А-а-а! – цепляясь за бубен и крутясь вместе с ним, как волчок, мимо пронесся Донгар. Глаза черного шамана были выпучены, как у совенка.

– Ты куда нас забросил? – вцепляясь наконец девчонке в косу и подтягивая полузахлебнувшуюся Аякчан к себе, прокричал Хакмар.

– Это Великая река! – также отплевываясь, заорал Донгар. – Между мирами! Нас сносит вниз!

Вниз?! – ужаснулся Хадамаха Значит… в Нижний мир? Куда уже тысячу Дней не спускался никто, кроме умерших? Проклятый Черный, затянул-таки повелителю Нижнего мира на съедение! Впереди начали пробиваться багровые отблески. Мальчишка неистово забился в воде, пытаясь выгрести против течения, – куда угодно, только прочь отсюда! Поток с сокрушительной силой швырнул его обратно. Хадамаха почувствовал, что летит…

Черная вода рухнула вниз ревущим водопадом. Из немыслимой глубины дохнуло сокрушительным Жаром. В окружении изломанных и покореженных, как зубы у ветерана каменного мяча, черных скал открывалось громадное пространство… сплошного Рыжего огня. Огненные волны облизывали скалы, гибкие прожилки то золотистого, то бордового извивались в хищно клубящемся Пламени. Эта убийственная, смертоносная красота словно прыгнула навстречу Хадамахе… Воздух мгновенно исчез – мучительно пытающиеся вдохнуть легкие закупорило непереносимым жаром. Он почувствовал, как трещит его кожа и скручиваются волосы…

– Пш-ш-шах! – два сверкающих сапфирово-голубых потока, несущих спасительную прохладу, с грозным гулом промелькнули мимо него…

Хватанув ртом воздух, Хадамаха глянул вверх. Аякчан падала следом за ним. Ее голубые волосы развевались, а с вытянутых рук били струи… Хадамаха так и не понял – чего! Вроде бы Голубого огня, перемешанного со… льдом? Мимо Аякчан со свистом пролетел Донгар – его растрепанная, как щетка, неопрятная косица стояла торчком. Шаман размахнулся и швырнул вниз звенящий медными колокольчиками бубен.

Хадамаха зажмурился, подвывая от ужаса – ой, мамочка, мамочка! И всем своим естеством, и человечьим и медвежьим, умоляя только об одном – вспыхнуть сразу и чтоб боль была недолгой.

Ляп! Он свалился на что-то, слегка прогнувшееся под его тяжестью, и заскользил куда-то… Мальчишка широко распахнул глаза… Они, все четверо, сидели в круглых санях с кожаным дном и медными колокольцами по гнутому ободу. Под неумолчный трезвон невиданные сани скользили по тонкой ледяной корке, сковавшей бушующее Пламя. Узкая полоска «берега» у черных скал неслась им навстречу. Хадамаха обернулся… Лед мгновенно и беззвучно таял позади них, и клубящееся всеми оттенками рыжего и золотистого Пламя вскипало, норовя пожрать беглецов. Спасительная цепь скал уже близко… Тонкий, как писчая береста, прозрачный лед затрещал под ними. Трезвон колокольчиков разладился, как в испуге, лед хрупнул… и сани провалились вниз, в бурлящее Пламя. Но за какой-то удар сердца до этого Хакмар и Донгар слаженно ухватили Хадамаху… Толчок!

– А-а-а! – мотыляя руками и ногами, он пролетел над Огнем и… упал на спасительный бережок. Откатился прочь от тянущихся к нему Огненных волн, поднялся на колени, протирая слезящиеся от Жара глаза, плюясь сухой золой…

Держа на руках поникшую Аякчан, Хакмар бежал к выжженному берегу. Прямо по клубящемуся Рыжему огню! Хадамаха отчетливо видел, как его сапоги погружаются в Пламя! Следом, размахивая дымящимся бубном, вприпрыжку несся Донгар.

Хакмар торопливо выскочил на узкий бережок, опустился прямо в золу и пепел, поддерживая бессильно свисающую голову девочки, дрожащей рукой коснулся ее бледной щеки:

– Аякчан! Ты живая? Открой глаза, Аечка! Тенгри-Высокое небо, помоги нам!

Донгар выбрался на берег, поглядел на бесчувственную Аякчан в объятиях Хакмара, наивно похлопал глазами и осторожненько спросил:

– Девочка-жрица, ты чего? Ты ж дочка Най-эквы Огненной, ты Рыжим огнем не управляешь, но повредить-то тебе он, однако, не может!

Аякчан приоткрыла один глаз – и на Донгара полыхнул луч сапфировой ярости. Хакмар вскочил так стремительно, что лежащая у него на коленях голова Аякчан гулко стукнулась об скрывающийся под пеплом камень берега. Скуластый мальчишка мгновенно повернулся к голубоволосой спиной – будто и не знал, что она там валяется.

– Уй-яй-й! – Аякчан села, потирая ушибленный затылок, и бешено уставилась на простодушно вытаращившегося в ответ черного шамана.

– Значит, в прошлой жизни она тебя убила, – утирая текущий по лицу пот, хрипло выдохнул Хадамаха.

Вся троица вздрогнула и испуганно уставилась на него. Словно они забыли о том, что он тоже здесь, и только сейчас спохватились. Умгум. Тихонько усмехаясь, Хадамаха поднялся на ноги и огляделся, жмурясь от нестерпимого сияния. Из заменяющей небеса кудлатой мглы, похожей на огромную плотную тучу, в Огненное озеро низвергался водопад черной воды. Как сплошная блестящая антрацитовая стена, верхушкой теряющаяся в серых клубах, а подножием уходящая в бурлящее Пламя. Хадамаха понял, что и само озеро лишь кажется Огненным. На самом деле оно полно той же самой черной воды, а Рыжий огонь мечется по его поверхности между ломаных скал.

Аякчан свернула волосы жгутом и отжала. Тяжелые маслянистые капли черной воды падали в золу и тут же вспыхивали, короткими Огненными змейками пробегая от бережка к озеру. Хадамаха увидел, что цвет волос у девчонки ничуть не изменился – ни единого черного волоска. Или краска у нее такая стойкая… умгум, против воды и Огня. Или… Аякчан единственная на весь Сивир жрица, у которой волосы и впрямь голубого цвета.

– А вот там был дворец верховных! – прокричала ему в ухо Аякчан, стараясь перекрыть гудение Пламени. – Оттуда мы и увидели, что тут внизу делается.

Хадамаха проследил за ее поднятой рукой. В нависающей над Огненным озером клубящейся туманной мгле красовался голубой квадрат – как заплатка на одеяле. То полотнище Голубого огня, которым девчонка заткнула прорыв, сообразил Хадамаха.

– Озеро Най-эквы, Уот Усуутума Огненной, – медленно произнес Черный, остановившмися глазами следя за шквалами Огня. – Я… Я его помню. Черная вода Великой реки низвергается сюда, возвращаясь из Верхнего мира… – он начал раскачиваться, будто разом, без всякого камлания впал в транс. – Мы приходили сюда – я и остальные Черные. У нас был… спуск, – и он вдруг кинулся вдоль берега, карабкаясь по торчащим валунам.

Девчонка и Хакмар без единого звука направились за ним. Хадамаха мгновение потоптался… Да что ж ему, одному тут торчать? Спотыкаясь на иззубренных камнях, он поспешил следом.

Оскальзываясь на мелких осыпях, черный шаман упорно карабкался по камням вдоль извилистого берега. По нависающему над Огнем узенькому карнизу Донгар обминул гигантский валун и скрылся за его черной тушей. Хадамаха опасливо поглядел вниз – если он тут сорвется, вспыхнет, как клубок шерсти.

– Ф-ф-фух! – медленно, шажочек за шажочком Хадамаха миновал опасное место и облегченно вздохнул, ступая на широкий берег.

Оба мальчишки и девчонка плечом к плечу стояли на берегу и, задрав головы, разглядывали что-то впереди.

– Спуск, говоришь, был, – недобрым голосом сказала Аякчан. – Нашли ваш спуск. И сделали из него… подъем.

Хадамаха глянул поверх их голов. Громадная железная труба, похожая на длинный нос мамонта-Вэс, спускалась с мглистых небес прямо в Озеро. В Огонь.

– Чух-чах-чух-чах! – Чавкая и похрюкивая, труба втягивала в себя черную воду.

– А там наверху… – Хадамаха закашлялся от резкого запаха и перехватывающего дыхание жара, – что?

– Не догадываешься? – не отрывая глаз от трубы, ответил Хакмар и криво ухмыльнулся. – Храм.

– А я тоже помню! – вдруг резким звенящим голосом сказала Аякчан. – Я еще тысячу Дней назад говорила, что это нельзя трогать! – взмахом руки она охватила пылающее Озеро, окрестные скалы, оставшийся за спиной водопад черной воды. – Голубой огонь может убить жрицу, взорвать чум, даже целую слободу разнести, но это… – Голос ее пресекся, и потрясенным шепотом она закончила: – Это может уничтожить весь Сивир! Этому – не место в Среднем мире! – обвиняющим жестом указывая на Озеро, почти в истерике завопила она. – А вы, Черные, все сопротивлялись, все лазали на вашу Великую реку, все шастали в Нижний мир! А это опасно! Опасно! Я говорила, что это все надо закрыть! Перекрыть доступ, отрезать!

– Ну закрыли, – чужим, странно взрослым тоном буркнул мальчишка-шаман. – Отрезали, перекрыли, нас истребили, чтоб не шастали. Ну и полюбуйся, – он кивнул на трубу. – Вот его снова нашли и качают почем зря! Мы хотя бы знали, что делаем!

– Это твой отец нашел! – взвизгнула девчонка.

– А может, мы не будем спорить, что там раньше, а подумаем, что делать сейчас? – устало спросил Хакмар.

– Узнаю кузнеца – сразу к делу, – все тем же взрослым недобрым голосом бросил шаман. И вдруг замолчал. Лицо его приобрело выражение внезапно разбуженного ребенка, губы тронула растерянная улыбка, и, хлопая глазами, он хрипло переспросил: – О чем это мы, однако?

– Может, как в той Буровой, малом храме геологов, через который мэнквы вылезали? – не отвлекаясь на объяснения, пробормотала Аякчан. – Ты просто закроешь трубу и все! Прямо отсюда! И в Храм лезть не надо! – и она уставилась на Хакмара полным надежды взглядом.

– А крышку я из чего сделаю? – неуверенно возразил тот.

– А из этого! – тыча пальцем в трубу, азартно предложила Аякчан. – Смотри, сколько железа зря пропадает! А уж Огня тут точно предостаточно! Давай, Хакмар! Перекрой им трубу!

Хакмар открыл рот, собираясь возразить… подумал, закрыл и, ступая прямо по Огню, направился к трубе. На фоне ее чавкающей громады мальчишка казался совсем маленьким, но при его приближении труба вдруг мелко затряслась, как в страхе. Хакмар вытащил из-за голенища нож и черенком постучал по железу. Новая дрожь волной прокатилась по всей длине гигантского рифленого тела и исчезла высоко в туманной мгле. Хакмар послушал звук, постучал еще раз – и лицо его стало вдруг строгим и отрешенным. Не глядя на оставшихся на берегу приятелей, он медленно опустил голову – пряди неровно отросших волос упали ему на лицо. Хадамаха увидел, как губы мальчишки шевельнулись.

– Хожир, – почти неслышно соскользнуло с его губ имя Великого Черного Кузнеца, создателя первой кузницы и кузнечного ремесла. Но этот тихий шепот, будто удар молота о наковальню, с грохотом прокатился над Озером. И волны Пламени притихли, как насторожившись. – Сар хара и Бок шара, Нухур хара хара и Худэрэ, Абтай, Альгандаа, и Аляа! – вскинув руки над головой, выкрикивал он имена семи сыновей Хожира, и каждое имя гремело, как удар невидимого молота, заставлял Пламя испуганно метаться.

– Мать Огня Уот Усуутума! – звонко подхватила Аякчан.

И весь носящийся по Озеру Огонь разом прихлынул к подножию трубы, оставив за собой лишь блестящую, как полированный камень, гладь черной воды. Рывки и чавканье прекратились. Пылающий Алый ореол окутал кузнеца, а в руках его невесть откуда возник нестерпимо сверкающий молот. С грохотом, от которого, казалось, затрещали скалы, он обрушил молот на докрасна раскаленный конец трубы, плюща его и вбивая в темные небеса.

Окрестности Озера содрогнулись, берег закачался. Не удержавшись, Хадамаха рухнул на колени и вдруг почувствовал, что сверху на них кто-то смотрит.

Высунув уродливую голову прямо из серой клубящейся мглы над трубой, на ребят пылающими алыми глазами, до краев налитыми ненавистью, глядело чудовище.

Мерно перебирая суставчатыми, как у паука, ногами, тварь выбралась на трубу. Хадамаха нервно сглотнул. Белесое, как у червя, тело с маленькой приплюснутой головенкой и буркалами глаз болталось между вывернутыми наружу конечностями. Проступающий сквозь туго натянутую кожу хребет заканчивался длинным гибким хвостом, увенчанным острым, как у комара, жалом. По шипению и потрескиванию Хадамаха понял, что жало это – из Алого огня. Полупрозрачный багрово-золотистый ореол плясал вокруг существа – разгорался сильнее, мерк, разгорался снова в завораживающем, обессиливающем ритме, как будто под неслышимую музыку. Но самым страшным и омерзительным, до спазмов в желудке, то тошноты, напрочь перехватывающей горло, было то, что и четыре паучьи лапы, и отвратительно дергающееся червеобразное тулово, и головенка с выпученными глазищами – все это было чудовищно искаженным, будто вышедшим из-под резца обезумевшего мастера по кости, человеческим телом! На суставчатых лапах даже обрывки одежды оставались!

Семеня паучьими ногами, тварь двинулась вниз по трубе. Ее алые гляделки не отрывались от замахивающегося молотом Хакмара. Хвост изогнулся крутой дугой, и невероятно удлинившееся Огненное жало зависло, покачиваясь, над самой макушкой существа. На кончике начала медленно вспухать черная капля то ли Огня, то ли яда. Медленно и осторожно, чтоб дрожание трубы не выдало жертве ее приближение, чудовище подкрадывалось к Хакмару. Огненное жало потянулось к голой шее мальчишки…

Поднимающийся из утробы рев шарахнул по закупорившей горло тошнотворной пробке, заставляя очнуться от наваждения…

– Берегись! – рявкнул Хадамаха, прежде чем зайтись в спазматическом кашле.

Кузнец вскинулся мгновенно. Молот, нацеленный по смятой трубе, взлетел выше и с размаху опустился на и без того приплюснутую головенку твари. Черная капля сорвалась с жала и плюхнулась в такую же черную воду Озера, пробив в ней воронку, как от падения каменной глыбы. С закладывающим уши мерзким визгом – наверное, именно так бы визжали червяки, если б умели! – чудовище слетело с трубы и ляпнулось в бушующее Рыжее пламя. Хадамаха видел его дергающиеся паучьи лапы, разбрызгивающие вокруг себя тягучие струи черной воды и всплески Огня. Тварь перевернулась, становясь на ноги, и… побежала по поверхности Озера, как водомерка. Прямо к узкому скальному берегу. Волны Огня с шипением разделились, и Хадамаха увидел перед собой круглые, как два бубна, красные глаза и изломанную в чудовищном уродстве тушу. И тут же мальчишка понял, что тварь пялится не на черного шамана и не на голубоволосую девчонку. Со странно знакомым выражением ревнивой ненависти алые буркалы уставились на Хадамаху!

Тварь прыгнула. Ее блеклое, как у дохлой рыбины, брюхо и растопыренные лапы промелькнули над головами Донгара и Аякчан. Взрывая золу, красноглазое чудище приземлилось перед Хадамахой. Хвост ударил стремительно, норовя пригвоздить мальчишку к скалам. Хадамаха перекатом ушел в сторону, в перевороте подхватывая валяющийся булыжник и запуская твари в голову.

Бом! – булыжник стукнул в черепушку чудовища глухо, как мелкий камешек по плотно закрытой раковине. И вспыхнул, обугливаясь в яростной вспышке Алого пламени. Но впечатление на тварь произвел чрезвычайное – та заверещала, бешено и как-то… оскорбленно. Будто этот бросок Хадамахи был величайшим унижением ее жизни! Жуткое существо плюхнулось на задницу, растопыривая все четыре лапы. Похожие на кривые крючья пальцы начали судорожно сгребать валяющиеся вокруг камешки. Целый вихрь мелких камней ринулся на Хадамаху. Мальчишка крутанулся на месте… Соскальзывая по жесткой черной шерсти, камни замолотили в широкую спину молодого медведя. Тварь завопила снова – хлестнуло Огненное жало, шерсть на боку у медведя вспыхнула и задымилась. С испуганным ревом зверь метнулся в сторону, но рядом с ним снова ударил Огненный сполох.

Слепя глаза, перед мордой медведя промелькнула вспышка Голубого пламени. Оскаленная, не хуже дикой кошки, девчонка выпрыгнула перед чудовищем, и в руке ее, складываясь в длинный тонкий меч, блеснул сапфировый луч. Рассыпая золотые искры, голубое Огненное лезвие полоснуло тварь наотмашь – от похожего на червивый отросток горла до бледного брюха. С тугим чмоканьем, как раскрывается разрезанный стебель, разошлась блеклая кожа – и длинный разрез медленно потек каплями – густыми, маслянистыми, непрозрачными…

– Черная вода! У него вместо крови – черная вода! – завизжала девчонка, снова замахиваясь своим Огненным клинком.

Тварь заорала от боли и через спину кувыркнулась обратно в Озеро.

– Там еще! – сквозь бушующее на поверхности сплошное Алое пламя показалась спина отступающего Хакмара. Сверкающего молота больше не было в руках у мальчишки, зато он налево и направо рубил своим южным мечом. Длинный взмах клинка распорол Пламя, как ткань, и в образовавшийся просвет стала видна семенящая по трубе троица таких же то ли пауков, то ли червей, то ли чудовищно искореженных людей. Таких же тварей в Алом огненном ореоле! Только эти были меньше и… несомненно, принадлежали к женскому полу! С их приплюснутых головенок свисали черные патлы… с ярко выделяющимися прядями цвета Рыжего огня!

Шустро перебирая вывернутыми конечностями, существа ринулись на Хакмара. Три Огненных хвоста ударили одновременно, ловя меч мальчишки в жесткое перекрестье. Хакмар крутанул запястье, гибкий клинок изогнулся, выскальзывая из зажавших его жал, мальчишка отступил еще. Не оборачиваясь, будто у него глаза на затылке, подпрыгнул и приземлился прямо на спину подраненной Аякчан первой твари, притапливая ее поглубже в черную воду. Оттолкнулся, пинком посылая вертящуюся в воде тушу навстречу преследователям. Тварь яростно орала – ее пронзительные визги походили на страстную ругань. Три другие твари завизжали в унисон, как бранящиеся девчонки, затрясли черно-рыжими патлами и, длинными прыжками перелетев через неожиданное препятствие, ринулись в погоню.

От рокота шаманского бубна окрестные черные скалы мерно задрожали. Послышался треск ломающегося камня, и крупные валуны посыпались с иззубренных вершин, еще в падении складываясь в каменные фигуры. Вот на здоровенный валун туловища плюхнулся округлый булыжник головы, несколько окатышей сложились в руки, нетерпеливо ерзая, как живые, валуны подпихнулись под туловище – и троица каменных великанов один за другим поднялась на ноги. Ничем, кроме громыхания бубна, не скрепленные камни скреблись друг об друга и норовили соскользнуть, но тем не менее не падали. Пошатываясь и вихляясь, как танцоры, слепленные из камней фигуры двинулись навстречу Огненным тварям.

– Ш-ш-ш! – скаля мелкие, но острые зубки, длинноволосая тварь выпрыгнула на берег.

Поистине каменный кулак врезался ей в челюсть. Раздался громкий стук – тварь отшвырнуло чуть не на середину Озера. Мерно молотя каменными ручищами, великаны двинулись на нападающих. Тварей отбросило прочь от берега, они рванули обратно по поверхности черной воды…

– Стойте! – завопил Донгар, теряя ритм бубна, но было уже поздно. Преследующие тварей великаны дружно шагнули с берега в черную воду.

– Бульк! Бульк-бульк! – они еще двигались, продолжая размахивать пудовыми кулачищами, но маслянистая черная жидкость уже медленно расступалась, затягивая их на дно, если, конечно, у этого Озера было дно. Рыжее пламя вспыхнуло с удвоенной силой, коптя еще виднеющиеся над водой круглые булыжники голов. Сквозь пелену алых сполохов отчетливо видны были готовые к броску твари. Ждали, когда грозные великаны потонут окончательно. Позади них из пылающей черной жижи с хлюпаньем выбиралось притопленное Хакмаром чудище. Морда у него была совершенно разъяренная.

– Уходим! – закричал Хакмар. – Донгар, вытаскивай нас отсюда!

Бубен сорвался на запредельный ритм. Каменистый берег под ногами выгнулся потягивающейся таежной кошкой и сильно долбанул под пятки. Испуганным глазам медведя предстали летящие навстречу серые мглистые небеса. Снизу донесся визг и скрежет беснующихся тварей. С глухим чмоканьем медведь врезался в клубящийся серый туман, задрыгал лапами, подтягиваясь наверх… Его закрутило в черном водовороте… фыркая и судорожно разевая пасть, он всплыл среди медлительных вод Великой реки. Голубоволосая девчонка и оба ее приятеля, вытянувшись в струнку, легли на неспешно катящие воды – шаман крепко прижимал к себе бубен – и понеслись вверх, навстречу течению, будто какая-то сила волокла их. Мгновение – и они скрылись в клубящейся у берегов туманной мгле. Медведь забил лапами, рванулся, пытаясь последовать за ними, но течение швырнуло его обратно. Медведь напрягся изо всех немалых сил, пытаясь противостоять напору Великой реки…

– Не пыжься, из шкуры выпрыгнешь, – раздался сзади девичий голосок.

Медведь позволил течению развернуть себя. Прямо на поверхности Реки, на непрозрачном блестящем зеркале черной воды стояла старуха в белых одеждах. Ее собственные седые космы были туго перевиты черными накладными и обильно увешаны золотыми побрякушками в виде гусей и зайцев. Лицо походило на кору старого дерева, такое же коричневое и морщинистое. Только глаза сверкали из-под свисающего на лицо угла платка совсем по-молодому.

– Это я тебя задержала, – сказала старуха. – Поговорить надо.

Медведь глухо заворчал… оперся лапами на воду, как на доску какую, и выбрался на поверхность реки. Встряхнулся всей шкурой, рассыпая черные брызги. Старуха звонко засмеялась, прикрываясь узловатой ладонью. Медведь склонил голову, испытующе разглядывая ее.

«А ведь ты врешь», – растягивая пасть в зубастой ухмылке, подумал он.

– Я тебе еще, почитай, и слова не сказала! – возмутилась старуха, будто читала мысли. Да наверное, так оно и было.

«Ты не словами врешь, – помотал тяжелой башкой медведь. – Ты не такая…»

– Жду трамвая, – непонятно и загадочно пробормотала старуха себе под нос. – Ладно, – решительно кивнула она, и глаза ее весело заблестели. – Только ты первый. Покажи, какой ты!

Медведь неуклюже затоптался на месте, так что на поверхности реки появились глубокие ямки, медленно наливающиеся черной водой. Шкуру-то скинуть несложно, а вот что потом… хм… накинуть? Вот клялся же себе больше не изменяться – штаны экономить!

– Па-адумаешь, стеснительный! – протянула старуха и взмахнула руками – будто рубаху с кого-то сдергивала.

Хадамаха охнул, торопливо прикрылся руками… пальцы схватились за пояс штанов. Он был полностью одет. Более того, позаимствованные штаны вроде как стали ловчее сидеть, на ногах красовались давно потерянные сапоги, а растерзанная чуть не в лоскуты куртка была целехонька и сияла заново промасленной кожей. Хадамаха притопнул ногой – а в здешних-то мирах перекидываться удобнее, чем дома, в Средней земле – и горделиво расправил плечи.

– Ой, не могу! Ой, жалко, вода отражает плохо – видел бы ты свою рожу! – напротив него, держась за бока, заходилась хохотом девчонка. Тонкими пальцами она смахнула проступившие на глазах слезы, прижалась гладкой смуглой щекой к пушистому белому вороту коротенькой парки и поглядела на Хадамаху. Ее вздернутый носик все еще морщился от смеха.

Хадамаха во все глаза уставился на свисающие ей на грудь толстые косы необыкновенного, золотисто-медного цвета.

– Ничего не напоминает? – лохматя пушистый кончик косы, спросила девчонка.

На мгновение Хадамаха не понял, о чем это она, потом сообразил и энергично замотал головой.

– Не-е! У тех тварей… – он ткнул пальцем вниз по течению Великой реки, – патлы противные, а у тебя – красивые. И сама ты вся – очень красивая.

– Ну спасибо, – девчонка неожиданно смутилась и принялась быстрыми движениями приглаживать меховую опушку парки. Хадамаха бездумно следил за ее маленькими смуглыми ладошками. Ему было хорошо.

– Я чего тебя задержала-то… – пробормотала девчонка.

– Я не тороплюсь, – быстро ответил Хадамаха.

– А надо бы, – с явным сожалением вздохнула девчонка, – ты очень нужен своим друзьям, Брат Медведя.

Хадамаха слегка приподнял брови. Он бы не торопился называть странную компанию друзьями. Сражаться вместе – это, конечно, серьезно, но с дружбой он пока погодит. А вот с этой рыжекосой он бы охотно задружился. Перед внутренним взором Хадамахи мелькнула картинка – он и эта девчонка пляшут на медвежьем празднике. Он для нее все-все соревнования молодых охотников выиграет!

– Ты не о том думаешь! – едва не плача, выкрикнула девчонка. – Ну совсем не о том! Я только хотела тебя предупредить… – она прижала руку ко лбу. – Совсем с толку сбил, уже не помню, о чем это я – то ли девичья память, то ли старческий склероз… О, вот! Ты очень нужен своим друзьям, Хадамаха, но не всегда им нужен именно медведь! – выпалила она, выжидательно глядя на парня.

– Я не стыжусь, что я медведь! – обиженно пробормотал Хадамаха.

– Да никто тебя и не стыдит, медведь ты здоровенный! – досадливо тряхнула косами девчонка. – Ты просто слушай, что я говорю, а когда время придет – вспомни! Нет, а я еще думала, что это с остальными тремя трудно! – куда-то в пространство пожаловалась она.

– Я не хочу, чтоб тебе было трудно, я хочу, чтоб тебе было легко и весело, – серьезно сказал Хадамаха. – Ты только скажи – я для тебя что угодно сделаю!

– Все вы обещаете… сестрицу Хотал-экву с неба за ноги стянуть, – выпятила губу девчонка. – Ладно, иди уже… – она махнула рукой.

Черная вода вокруг Хадамахи зашевелилась, и кусок ее оторвался от потока, как кусок меха от лоскутного одеяла. Неспешно двинулся против течения, унося мальчишку на себе. Хадамаха немедленно обернулся.

– Мы еще увидимся? – приложив руки лодочкой ко рту, прокричал он, но девчонка не ответила, а только махнула рукой еще раз, и его слепленный из воды плот понесся быстрее. Но Хадамаха все равно оглядывался, пока ее стройная фигурка не растаяла в туманной мгле над рекой.

Хлюпая и пришлепывая, водный лоскуток остановился у сплошной туманной стены берега и нетерпеливо пошевелился под ногами, напоминая, что пора бы и сойти. Но прежде чем шагнуть в клубящуюся серую мглу, Хадамаха стянул с себя куртку и тщательно изучил. Его драная куртка не срослась каким-то неведомым шаманским способом! Она просто была прошита по всем швам такими мелкими да аккуратными стежками, какими даже мама, да что там, даже соседка кожевница и та шить не умела! И штаны ему перекроили да по фигуре подогнали – тут убрали, там подставили, – поднимая ногу, убедился он.

– Еще и хозяйка хорошая, – пробормотал Хадамаха, шагая с поверхности Великой реки в туманную мглу междумирья и пропадая в ее серых клубах.

– Ах! – над неспешным темным течением пронесся мечтательный девичий вздох.

Свиток 19,

где театр одного шамана превращается в народный шаманский театр

– Вот теперь-то я вас поймал! Не уйдете! А ты не брыкайся, не то полосну! Я с тобой за свою поротую спину давно поквитаться хочу! – торжествующий Пыу сильнее заломил Аякчан руку за спину и плотно прижал нож к натянувшейся коже на горле. – Всем стоять, вы арестованы!

Хакмар, застывший в боевой стойке с обнаженным клинком в руке, только заскрежетал зубами. Как бы быстро он ни нанес удар, этот щуплый крысюк все равно успеет полоснуть по испуганно бьющейся под лезвием тонкой голубой жилке на шее девочки.

– Мы арестованные, – истово кивая, подтвердил Донгар. – Давно уже арестованные. Нас мальчик-стражник арестовал, Хадамаха, однако. В караулку посадил, мы сидим, тихо сидим, никого не трогаем… – его голос постепенно начал наполняться угрозой.

– В храме вы должны сидеть, там разберутся, кто вы такие! – взвизгнул Пыу. – А на Хадамаху я плевал!

– Зря. Я этого не люблю, – обстоятельно сообщил Хадамаха, выступая за спиной у Пыу из распахнувшейся серой мглы. И шарахнул кулаком по просвечивающей сквозь редкие волосенки лысине.

Глаза Пыу закатились. Хадамаха аккуратно вынул из руки оседающего стражника нож. Шипя, как кошка, Аякчан отпрыгнула в сторону.

– Аечка! – Хакмар кинулся к ней, но она только пихнула его локтем в грудь.

– Что ты теперь-то кидаешься? – потирая оцарапанное горло, злобно прошипела она. – Раньше кидаться надо было, а теперь меня уже Хадамаха спас! – и одарила мальчишку из-под старательно трепещущих ресниц взглядом, нежным, как пух, и горячим, как разогретый чувал.

Взгляд, которым его уприветил Хакмар, скорее напоминал скинутый на голову каменный мяч. И только Донгар был далек от всего этого.

– Где ты был? – расплываясь в радостной улыбке, выпалил черный шаман. – Я думал, потерял тебя на Великой реке, хотел обратно возвращаться, а тут этот… – он кивнул на беспамятного Пыу. – Вовремя ты, однако! – восторженно воскликнул он.

– Девчонка одна задержала, – слегка смущенный его искренней радостью, ответил Хадамаха. – Косы такие… рыжие с золотом. Может, знаете?

Повисшая в караулке тишина заставила его быстро оглядеться по сторонам. Умгум. Судя по физиономиям Хакмара и Аякчан – смеси удивления, легкой насмешки и полнейшей покорности судьбе, – что-то с его новой знакомой было не так.

– Знаем, однако, – после недолгой паузы вздохнул Донгар. – Калтащ это. Калтащ-эква. Мать Умай-земля.

Умгум. Теперь уже настало время Хадамахе задуматься. Мог бы и сам догадаться. Она же хозяйку солнца Хотал-экву сестрой звала! Ну и ладно. Какие-то недостатки у девчонки должны быть. Он ведь и сам – не сокровище Храма.

– Значит, Калтащ ее зовут. Я-то и не спросил, – удовлетворенно и в то же время слегка виновато сказал он.

Остальные трое уставились на него совершенно дико. А что он такого сказал?

– Надо вас убрать отсюда, пока этот не очнулся и храмовниц не навел. – Хадамаха подхватил бесчувственного Пыу под мышки. Может, в камеру его запереть? Ну да, а Пыу потом Хадамаху и обвинит – у кого еще, кроме стражника, могли быть ключи от камеры? И Хадамаха просто ограничился тем, что закатил щуплую тушку десятника под стол.

– Ты его еще аракой облей, – безошибочно тыча пальцем в сваленные у стены бурдюки конфискованной хмельной араки, предложила голубоволосая. – Тогда все решат, что он просто пьян!

Хадамаха аж вздрогнул и уставился на нее. С чем, с чем, а с дисциплиной в храмовой страже нормально: стражника, который на службе напился и под столом валялся, ничего хорошего не ждало. И голубоволосой это наверняка известно!

– А я и не говорила никогда, что я хорошая девочка, – правильно истолковав его взгляд, невозмутимо сообщила Аякчан.

Хадамаха еще мгновение подумал… и ухватился за бурдюк. На губах его играла неопределенная улыбка. Он отлично сознавал, что поступает подло, но почему-то нисколько этого не стыдился. Наоборот, когда остро пахнущая белая жидкость хлюпнула Пыу на физиономию, почувствовал себя довольным, как никогда!

– Уходим, – бросая бурдюк рядом с Пыу, скомандовал он.

– Значит, поверил ты нам, мальчик-стражник! – радостно вскричал Черный, хватая свой бубен.

– Ничему я не поверил, – отрезал Хадамаха. – Вы у меня как были, так и есть на подозрении. – Он двинулся к выходу, не проверяя, следуют за ним или нет. Куда они денутся. – И никакой храм я вам разрушить не позволю! – буркнул парень, когда покрасневшая от ярости Аякчан поравнялась с ним. – Дурость какая! Вон, дворец верховных рушили – чуть не полгорода разнесли! – уже тише добавил он, останавливаясь на пороге караулки и внимательно оглядывая переулок. Даже здесь на тротуарах валялись куски битого льда.

– Надо было оставить все как есть – черную женщину, чэк-най? – на ходу заматывая еще мокрые и пахнущие черной водой волосы, едко поинтересовалась Аякчан. И голос у нее дрогнул от обиды.

– Так я ж не в упрек! – Хадамаха виновато покосился на девчонку. И правда неладно выходит. Благодарить ее надо, в пояс кланяться, город ведь спасала, себя не жалея. А что чэк-най из-за ее драки с Черной поднялся, так и то не ее вина, Черную-то точно на Средней земле оставлять нельзя было, такая тварь почище любого чэк-ная! – Просто рискованное это дело, для города рискованное! Сперва точно разобраться надо – храм или не храм…

Советнику все-таки удалось пристроить жриц к очистке тротуаров – на центральной улице, куда они свернули, больше не валялось ни одного ледяного окатыша. Хадамаха торопливо провел ребят мимо ледяной статуи четырех основателей города…

Черный шаман встал как вкопанный. Задрал голову, внимательно вглядываясь в лицо благочестивого жреца-геолога, открывшего здесь Место рождения Огня. Хакмар и Аякчан терпеливо топтались рядом. Ушедший вперед Хадамаха шагнул обратно.

Донгар глубоко вздохнул и повернулся к нему с извиняющейся улыбкой:

– Не видел я его никогда, однако. Он раньше ушел, чем я родился.

Хадамаха неловко замялся. Тощий хант-манский мальчишка так радовался – не самое подходящее время объяснять, что физиономия ледяной статуи давно уже не имеет ничего общего с лицом настоящего жреца-геолога. Хадамаха тоже поглядел наверх. Памятник почти не пострадал. Разве только голова богатея Ягун-ыки на плечах статуи воеводы – теперь воевода выглядел как Ягун, отрезавший себе щеки при бритье. Будто кто спешно исправлял статую. Хадамаха снова перевел глаза на лицо геолога:

– Это он нашел Озеро Рыжего огня? Вместо Голубого? – с сомнением пробормотал он. – Тысячу Дней, значит, Голубым огнем обходились, а теперь вдруг Рыжий понадобился…

– Ты же сам Озеро видел! Своими глазами! И трубу, и тварей… – вскипела Аякчан.

– С нами ж черный шаман был, – снова трогаясь с места, снисходительно пояснил Хадамаха. – Может, привиделось мне – морок навел, обшаманил. И что труба в Озеро из Храма тянется, вы мне сказали. А я не верю ни шаманам, ни жрицам, я верю только доказательствам. А с доказательствами не сходится кой-чего… Ежели под здешним храмом не Голубой огонь, а вовсе Рыжий – откуда тогда у нас в городе Голубой? Тепло откуда, свет откуда?

– А я знаю? – возмутилась Аякчан. – Не я ж ваш Храм строила! Под дворцом верховных хранилище Голубого огня было – я его ополовинила, когда Алое пламя останавливала. А как его туда закачали – понятия не имею! Может, привезли откуда, может, еще как…

Хадамаха почувствовал разочарование. Он-то был уверен, что сейчас услышит складно сочиненную историю – у хороших мошенников всегда и для всего есть объяснение – и у него будет повод снова не верить странной троице. Но Аякчан сказала «не знаю» – и именно это делало ее рассказ правдоподобным. Он сосредоточенно нахмурился:

– Ты вот говоришь, что Амба… богатырка ваша школьная…

– Алтын-Арыг, – поспешая за Хадамахой, вставила Аякчан.

– Умгум. Что она на верховную Айгыр напала по приказу верховной Демаан.

Аякчан энергично кивнула:

– У нее был каменный шар на цепи, такой, с шипами… А потом он р-раз – и вдруг стал весь из черной воды! И вспыхнул! Рыжим огнем! И этот Рыжий с Голубым, который в самой Айгыр был, схлестнулся – от Айгыр только горстка пепла и осталась!

– А если я тебе скажу, что потом эта твоя Алтын-Арыг с тем же самым каменным… ну или Огненным мячом накинулась на саму Демаан? – сворачивая с центральной улицы, объявил Хадамаха.

– Она такая же твоя, как и моя! – немедленно ощетинилась Аякчан. – Не вижу проблемы! Значит, Демаан только думала, что Алтын работает на нее против Айгыр! А на самом деле та работала на кого-то другого против них обеих! На Айбансу, например, или на Дьябыллу. А может, и вовсе на Снежную Королеву! Королева давно задумала от верховных избавиться – у нее с нашими школьными наставницами заговор был. Собирались сказать верховным, что поймали черного кузнеца, – она кивнула Хакмару. – Заманить подальше и шарахнуть по ним этим вашим южным взрывчатым шаром. А когда не вышло, придумали другой план – с Рыжим огнем… – Она вдруг осеклась, опасливо поглядывая на заледеневшие лица мальчишек. – Вы чего?

– Ничего, – морозным, как снежная вьюга, голосом откликнулся Хакмар. – Кроме того, что про заговор Снежной Королевы мы слышим впервые.

– Ну и что? Просто к слову не приходилось. – Аякчан явно смутилась, а оттого тут же ощетинилась. – Я и сейчас сказала только к тому, что хоть верховные, хоть Снежная Королева без проблем могли тут вместо Храма Голубого огня Рыжий основать, никто б и не узнал! И вообще, оно вам надо?

– Истинная храмовница – всегда нож в рукаве и камень за пазухой! – недобро скривил губы Хакмар.

– Неправильно так-то, девочка-жрица! – сурово начал Донгар. Хадамаха уже понял, что мальчишка-шаман, хоть и был Черным и оттого вроде бы природным врагом жриц, относился к голубоволосой прямо-таки с благоговением. Поэтому сейчас его осуждение звучало особенно веско. – Мы, все четверо, заодно быть должны, доверять друг другу…

«Вот уж спасибо! – мысленно хмыкнул Хадамаха. – Допустили, так сказать, в узкий круг…»

– Задолбал, как дятел елку, своей правильностью! – едва не плача, вскинулась Аякчан. – Что вы на меня насели? Вон, он вас ведет, а вы себе идете, даже не спрашиваете – куда? Вот куда ты нас ведешь? Почему не рассказываешь? – накинулась девчонка на Хадамаху. – Может, в Храм сдавать, может, ты с тем щуплым крысюком заодно?

Хадамаха поглядел на нее даже с восхищением – нет, прав Хакмар, настоящая жрица! В один миг нашла, на кого внимание переключить и виноватым сделать!

– Не рассказываю, потому как вы не спрашиваете. Вы мне вон тоже не все рассказываете – например, про железное яйцо, которое у твоего седла висело, когда я вас у городских ворот встретил. Это ведь оно – южный взрывчатый шар? – невинно закончил Хадамаха и ухмыльнулся, глядя на их смущенно-ошарашенные физиономии. – Мы ж, все четверо, заодно быть должны, доверять друг другу… – едко повторил он слова Черного.

Аякчан судорожно зажала рот ладонью. Оставшаяся на виду половина лица мучительно покраснела под убийственными взглядами приятелей. Умгум. В недоверии они, похоже, не раскаиваются, раскаиваются, что проговорились. Ну тогда извиняйте – Хадамаха мысленно развел руками – он им тоже все докладывать не обязан.

– А веду я вас в одно такое место… – буркнул он, – где девчонке вашей не надо прятать волосы, а черный шаман может во весь голос объявить, что он – черный шаман!

– Это где ж такое место? – насмешливо поинтересовался Хакмар. – На верхних небесах среди добрых духов или в Нижнем мире?

– Не-а, – Хадамаха помотал головой. – Тут.

Прихрамовые районы давно остались позади, они миновали мастерские и склады и теперь стояли перед наскоро собранным из бревен забором. Светильник над входом выхватывал из тьмы причудливо вырезанную табличку: «МХАТ».

– Местность тут раньше очень мшистая была – сплошные мхи, – пояснил Хадамаха, распахивая створку.

За высокой оградой, разбросанные так-сяк, без всякого порядка, торчали чумы. Видно было, что и чумы тоже делались наспех: не для того, чтобы жить, а чтоб наскоро поспать, не глядя закинуть в рот кусок и бежать к тщательно и любовно сколоченным помостам. А на помостах стояли, сидели, приплясывали шаманы.

– Когда про чэк-наи да мэнквов слухи пошли, площадь торговую перед городом разогнали. А всех сказителей, певцов-олонхосутов, шаманов, которые людей развлекали, сюда переселили. Уехать из-за мэнквов они не могут, вот и застряли тут, – привычно лавируя между беспорядочно разбросанными чумами, Хадамаха вел своих то ли подозреваемых, то ли друзей – он еще и сам не решил. Все трое, с круглыми от изумления глазами, не переставая вертели головами по сторонам, разглядывая то хоровод, раз за разом, до бесконечности, до одурения отрабатывающий одно и то же движение пляски «Гэсэгер», то белого шамана в ярком плаще, что, мерно постукивая подушечками пальцев в бубен, выразительно вещал:

– Милая Бора-Шэлей на вершину холма поднялась, оттягивая тетиву, стала целиться, с утра до вечера, с вечера до утра…

С обеих сторон от него, явно стараясь перекричать конкурента, надрывались сказители-олонхосуты:

– … в течение тридцати дней богатыри, без устали-передышки, равные, будто зубья пилы, друг друга били…

– Жил в старину старик, и имел он большого козла и малого козла и ничего, кроме козлов…

Слышалась обрядовая песнь кай сов, и призывная, к духам, песнь кастынг эрыг, и классический популярный романс:

– Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним и отчаянно ворвемся прямо в снежную тайгу-у!

– Наверное, самый большой на весь Сивир городок развлекающих шаманов, – с невольной гордостью выпалил Хадамаха. – Ягун-ыки, богатей здешний, хочет его сохранить и когда бедствие закончится. Нигде такого нет, а у нас будет!

– Но мы же не… – начала Аякчан и вдруг замолкла. Настороженное выражение сползло с ее лица, черты стали мягче, словно неукротимая девчонка разом ослабела. Дрожащим голосом она пролепетала: – Это что… Это кто… Это тот, про кого я думаю?

В чуме, перед которым они стояли, не было ничего необыкновенного – такой же небрежно сделанный, явно временный, как и остальные. И в шамане возле чума – тоже. Не слишком высокий, невзрачный, он бродил туда-сюда и бормотал что-то, сопровождая слова скупыми жестами. Ни тебе звонкого бубна, ни яркого плаща, ни пляски… Но именно на него смотрела Аякчан, и в глазах ее светился робкий недоверчивый восторг.

– Умгум, – еще больше задирая нос, кивнул Хадамаха. – Он самый! На Новозим богатей Ягун-ыки большой праздник-ысыах устраивал. С рыбой, с олениной, с аракой, с подарками… Других богатеев приглашал, жриц, нас, игроков…

– Ну ясно, весь бомонд на пати, – тоже не отрывая глаз от бормочущего шамана, выдохнул Хакмар.

Жаргона горных мастеров Хадамаха не знал, но суть понял, кивнул:

– Во-во! И он тоже был… – Он кивнул в сторону чума. – Там и познакомились! Хороший мужик.

– Хороший мужик! Хороший мужик! – как в шаманском трансе бормотала Аякчан. – Даже богатейка Тайрыма… Даже в столице… И то к нему на представление попасть не могла! А я! Здесь! Увижу! Самого!

– Я о нем слышал, – тоже с оттенком почтительности в голосе сказал Хакмар. – Хотя я, конечно, в искусстве предпочитаю наш андеграунд…

– У вас в горах все андеграунд – вы в пещерах живете! – отрезала Аякчан. – А этот человек… он… Неповторимый! – восторженно выдохнула она.

Шаман вдруг перестал бормотать и медленно обернулся к застывшей возле его чума четверке.

– Вот так сидишь у себя в чуме, думаешь обо всей этой глупости, зависти, непонимании, о том, как мало сделано и, кто знает, удастся ли сделать больше, – и чувствуешь себя ужасно! – послышался мягкий, завораживающий голос. – И вдруг в глухой тайге, на самой окраине Среднего мира, совершенно незнакомый человек, милая девушка называет тебя – неповторимым! И настроение твое – улучшилось!

– Ай-ой, а вы кто… – недоуменно вертя головой от Хакмара к Аякчан, начал черный шаман.

Хакмар коротко пнул его твердым носком сапога по голени.

– А-у-а! – Донгар запрыгал на одной ноге. – Хакмар, у тебя что, опять судороги? – стонущим голосом спросил он.

– Да! – прорычал Хакмар. – Рецидив называется, возвращение болезни, понял, стойбищный! А причина та же самая – ты рот открыл!

Хадамаха облегченно перевел дух – страшно представить, что бы было, если бы этот Великий Черный, который, по сути, попросту темный, взял да и спросил «Вы кто такой?» у человека, который от Новосивирска до Магга-Данна именовался просто и скромно – Неповторимый.

Всей фигурой старательно выражая восхищение в сочетании с почтительностью и искренней радостью от встречи, Хадамаха двинулся навстречу самому Ковец-Гри-шаману – неповторимому, но… не единственному.

Причем неединственным он сделал себя сам.

Шаманы в стойбищах всегда не только лечили, учили и приманивали успех в делах. «Камлание в темном чуме» не для дела, а для развлечения и радости скрашивало Долгие ночи – в отрезанных от остального Сивира стойбищах шаман рассказывал древние легенды, предания о верхних и нижних духах, о красавицах аи и ведьмах-албасы, героях-богатырях и чудищах-авахи. Рассказывал, играя разом все роли, говоря на все голоса, звеня бубном, притопывая, наигрывая и напевая.

Но только Ковец-Гри-шаман довел это искусство до совершенства, достойного выступлений в главном Храме и Зимнем дворце. Его камлание-представление «Как я съел собаку» – полная глубоких дум, сомнений и исканий история о долгом путешествии одинокого чукчи на собачьей упряжке – потрясало. В момент, когда Ковец-Гри своим берущим за душу, проникновенным голосом в деталях описывал терзания путника, вынужденного съесть последнюю собаку упряжки, зрители просто утопали в слезах. Ходили даже слухи, что когда, отгремев в столице, Ковец-Гри-шаман отправился со своей «Собакой» во всесивирское турне, несколько отдаленных селений обезлюдело – Долгая ночь выдалась суровой, а, как обычно, съесть собак потрясенные его искусством жители так и не решились.

Казалось бы, чего еще желать? Радуйся благоволению Храма, собирай восторги благодарных зрителей. Но Ковец-Гри вдруг перестает камлать «Собаку» и исчезает, чтобы триумфально вернуться с новым камланием – «Одновременно», ошеломившим зрителя тем, что вместо обычного одного шамана в камлании принимали участие сразу два! Потом последовало не менее шокирующее «Плюс один», где к двум шаманам присоединился третий. Но новая задумка великого мастера шаманского слова была, пожалуй, уж слишком необычной! Столичные шаманы выражали свое возмущение: сперва вешали на Ковец-Гри всех собак – съеденных, несъеденных и слегка надкусанных. Потом начали их спускать. Даже покровительство Королевы не помогло – постановка нового камлания была сорвана. Оскорбленный Ковец-Гри объявил, что отныне он поворачивается спиной к столице, неспособной оценить новаторского камлания, и будет продвигать свою идею в провинции. И уехал в далекий таежный Сюр-гуд.

«Что-то потянуло сюда столичных знаменитостей, – подумал Хадамаха. – С чего бы это?»

– Здравствуй, Хадамаха, здравствуй, мальчик мой! – разулыбался Ковец-Гри-шаман, похлопывая высоченного Хадамаху по локтю (в отличие от Пыу, у него этот жест был исполнен такого глубокого достоинства, что Хадамаха сразу начинал чувствовать себя ниже ростом). – Наслышан про ваши неприятности с площадкой, сочувствую! Но говорят, кузнецы взялись починить. Поиграете еще!

– Да навряд ли теперь-то, – Хадамаха удивленно поглядел на Ковец-Гри-шамана. Неужто не знает? – Снова чэк-най поднялся, дворец верховных разрушен, половина прихрамового квартала в руинах – не до нас будет.

– Что ты говоришь? – довольно равнодушно переспросил тот. – А мы тут и не знаем ничего. У самого такие чэк-наи кипят, – тоскливо пробормотал он, обводя взглядом деревянный городок.

Хадамаха тоже оглядел столпотворение и с искренним сочувствием поинтересовался:

– Так и ничего, мастер?

– Ничего! – с мужественной печалью сдвинув брови, выдохнул Ковец-Гри. – Я был уверен, что стоит мне покинуть закостеневшую, как скелет кита, неспособную к переменам столицу – и я тут же найду соратников, готовых камлать рядом со мной! И что ты думаешь – здесь, в провинции, даже хуже! В городе полно шаманов и певцов-олонхо, но каждый дует в свою дуду и звенит в свой бубен! Вершиной новаторского камлания они считают эту вульгарную песнь Хромого Шамана! Ну, слышал, наверное – «Сивирскую любовь»! – и мастер издевательски пропел:

– Я рисовал тебя палкой на снегу.

Я буду спать с тобой так, как спит тюлень!

Надо же – тюлень! – он раздраженно фыркнул.

Хадамаха невольно покивал в ответ. Когда человеческие женщины выходят замуж за Мапа – это привычно и понятно. Ну ладно еще за Амба – хотя такие женщины явно показывают отсутствие ума и хорошего вкуса. Но тюлени – уже извращение! Мокрые и скользкие типы – а туда же!

– И никто, никто не понимает, что время театра одного шамана безнадежно уходит! – продолжал разоряться Ковец-Гри-шаман. – Будущее за новым, настоящим народным театром, в котором народу много! Четыре, пять, может, даже десять шаманов! И шаманок, прошу заметить, обязательно шаманок! Театра, где каждый играет свою роль, вкладывая в нее все имеющиеся шесть душ без исключения!

– Хвост Огненноглазой! – потрясенно выдохнула Аякчан. – Но это же просто… невероятно! Это… Прорыв! А как… как будет называться ваше новое камлание? – жадно спросила она.

– Если оно будет! – безнадежно махнул рукой Ковец-Гри. – Я представляю себе историю о маленьком человеке на ма-аленькой лодочке, о беспредельном Океане с огромными-преогромными айсбергами и… великой любви!

– «Титаник»! – немедленно выпалила Аякчан и покраснела. – Ну… Если все там такое огромное… кроме лодочки…

– Великолепно! – шепотом выдохнул мастер. – Проклятье! Уже и название есть! Но что это за театр многих шаманов, когда камлать в нем готов только один? – ударяя себя в грудь, вскричал он.

– Так я за этим к вам и пришел! Знакомьтесь, мастер, – он выпихнул Аякчан вперед и прежде, чем девчонка успела вякнуть, представил. – Сказительница-олонхо, начинающая, звать Аякчан. А это Донгар, шаман, тоже начинающий, конечно…

– Донгар? – мастер шаманского слова с интересом поглядел на тощего хант-мана. – Смело, смело! Какой необычный, прямо-таки пугающий псевдоним!

– Чего? – охнул вконец ошалевший Донгар.

– Ну, выдуманное имя, под которым вы собираетесь выступать перед публикой, – пояснил Ковец-Гри. – Я вижу, вы совсем начинающий, – вскользь обронил он. – Но мне это нравится! Новые идеи всегда лучше воспринимаются молодыми! Мы назовем это… – он задумался и торжествующе выдал: – «Театр-студия экспериментального камлания Ковец-Гри»! Они еще пожале-еют! – он многозначительно помахал кулаком то ли в сторону театрального городка, то ли еще дальше – прячущейся за лесами и горами столицы. – Они еще сами приползут ко мне! Хадамаха, благодарю! Ты спасаешь мою идею! – И тут же деловито поинтересовался: – А южанин что делает?

Хадамаха оглянулся на Хакмара. Скуластый мальчишка резко бросил ладонь на рукоять меча и угрожающе многозначительно уставился Хадамахе в глаза.

– Только попробуй… – беззвучно шевельнулись его губы.

– А южанин… Ну-у, как все южане, умеет делать всякие штучки… Эффектные… Взрывы, взлеты, падения… Бои на мечах… Специально для вашего нового камлания…

– Штучки… Специальные… Эффектные… Специально для «Студии экспериментального камлания», – забормотал Ковец-Гри. – Спецэффекты! – вскричал он. – Да-да! Я вижу, я просто вижу это! А вы… как вас зовут?

– Хакмар…

– Впрочем, неважно… Вы можете сделать так, чтобы айсберг – бу-у! И выдвинулся из тумана такой белой громадой? А лодка – крак! – и раскололась пополам – с треском на весь зал?

– Можно попробовать, – кивнул Хакмар.

– Немедленно, сейчас же! Выбирайте себе чум, оставляйте вещи – и работать, работать! Это будет даже сильнее, чем я мог мечтать! Нет, я знал, я верил, что, если я приеду в Сюр-гуд, у меня все получится!

– Простите, мастер, – откашлялся Хадамаха. – А почему вы решили ехать в Сюр-гуд?

Ковец-Гри уставился на него, как внезапно разбуженный.

– Что? Не помню! Решил, и все! – зло буркнул он. Судя по написанному на его лице раздражению, Ковец-Гри с трудом удерживался от того, чтоб не послать Хадамаху… за горы Сумэру. Чтоб не мешал мастеру творить. Потом, видно, вспомнил, что именно Хадамахе обязан возрожденной надеждой на создание театра многих шаманов, и добросовестно задумался. – Наверное… из-за Содани! – торжествующе вскинулся он.

– Содани? – озадаченно переспросил Хадамаха. – Вы что, за ним в изгнание отправились?

Не похожи они как-то на верных друзей, готовых последовать друг за другом на край Средней земли!

– Ох, прошу тебя! – рассеянно поморщился Ковец-Гри, вытаскивая из рукава парки свиток бересты и начиная наскоро что-то царапать. – Не было никакого изгнания!

Хадамаха насторожился. Беспорядочный театральный городок вокруг него словно исчез. Он стоял на охотничьей тропе. Перед ним был едва-едва видный, заметный только очень внимательному глазу след. А издалека доносился даже не запах, так, намек на запах затаившейся добычи. И надо быть очень осторожным, чтобы не спугнуть.

– А в городе говорят, что изгнали! – упрямо повторил он. – Он какую-то столичную шишку убил… или шишкой убил… что-то такое…

– И ничего не убил, а просто набил, набил шишку! Нет, ну конечно – в славном городе Сюр-гуд лучше знают, что делается в столице! – едко процедил Ковец-Гри, отрываясь от своих записей. – Говорю тебе, никакого убийства не было! Ну поссорился Содани с каким-то жреческим родственником, и все! А потом к нему храмовый стражник явился, вот и решили, что у него неприятности.

– А зачем на самом деле стражник приходил? – подчеркнуто недоверчиво спросил Хадамаха.

– Откуда ж мне знать! – возмутился мастер. – Содани – храмовый игрок, мало ли у него дел с Храмом?

– Но столицу-то он оставил и к нам в Сюр-гуд приехал! – тоном «вы рассказывайте-рассказывайте, я все равно лучше знаю!» выпалил Хадамаха.

– Наверное, за тем же, что и в прошлый раз, – дернул плечом Ковец-Гри. – Он в последнее время значительно хуже играть стал. Ну, тойон их команды говорил, что Содани болеет, но всем ведь ясно, что это значит – если пропускать мячи один за другим. А мне все равно было, куда ехать, вот я и подумал – если Содани этот городишко дает… вдохновение, что ли, глядишь, и мне поможет? И оказался прав! – торжественно провозгласил он. – А теперь, может, мы наконец займемся делом? – рявкнул он. – На что вы время тратите? Дурацкие сплетни слушаете? – накинулся он на Аякчан и мальчишек. – «Камлание для радости» – зрителям отдых, а для исполнителей труд, труд и еще раз труд!

– Я им помогу, мастер, – торопливо сказал Хадамаха. – Один только вопрос, последний! Насчет «в прошлый раз». Получается… Содани уже бывал в Сюр-гуде?

– Полный город его фанов, а никто даже не знает, что он тут не впервые! – насмешливо усмехнулся Ковец-Гри. – Хотя тогда у него никаких фанов еще не было. Начинал-то ваш Игрок Дня плохонько – ему кто-то из верхних покровительствовал, но ясно было, что больше Дня он в столице не продержится. Тогда Содани уехал, а вернулся уже совсем другим. Тем самым лучшим игроком всех времен и народов Сивира, которого ты знаешь. Воздух тут, наверное, такой. Или еще что.

– Или еще что, – согласился Хадамаха. – Ладно, пошли, устроим вас, – он коротко махнул остальной троице и зашагал между чумами, невозмутимо заглядывая то за один полог, то за другой. – Вот, – наконец остановился он. – Здесь, кажется, никто не живет. Чувал есть, лежанки есть – вам тут нормально будет, – он шагнул внутрь пустого чума, наклонился, щелкая прозрачной трубочкой малого храмика. На ее кончике мелькнул сине-золотистый лепесток, и Голубой огонь в чувале весело вспыхнул, бросая на стены теплые отблески. Хадамаха повернулся… И почувствовал себя медведем, в берлогу к которому вломилась разъяренная стая охотничьих псов.

– Ты зачем нас сюда привел? – прошипела Аякчан – на ее скрюченных пальцах просверкивали синие искорки.

– Мне показалось – тебе понравилось, – на всякий случай пятясь так, что едва не угодил задом в чувал, пробормотал Хадамаха.

– А мне совсем не понравилось, однако! – насел на него с другой стороны Донгар.

– Ты ж шаман! Не знаешь, как шаманы людей развлекают?

– Так они ведь Белые! – взвыл Донгар. – Им Ночью камлай не камлай, не услышат духи! А я – Черный! Начну представление камлать, а с неба верхние духи посыплются, из-под земли нижние полезут – что делать будем?

– Скажем, что это Хакмаровы спецэффекты, – разозлился Хадамаха. – Забыли? Вы, все трое, в Храмовом розыске! Ваши приметы на каждом вестовом столбе висят! Стоит тебе где-нибудь в городе платок снять… – он ткнул пальцем в Аякчан, – и вас тут же опознают и схватят!

– А тут? – уже неуверенно возразила Аякчан.

– А тут Ковец-Гри восхитится необыкновенным гримом и вставит в свое новое камлание трагическую историю любви жрицы и черного шамана, – усмехнулся Хадамаха.

Глаза Черного вдруг стали круглыми от ужаса.

– Ты что говори-ишь! – испуганно просипел он.

Голубой ореол окутал Аякчан. Волосы, тихо потрескивая от пробегающих по ним золотистых искр, поднялись вокруг головы ультрамариновым шаром. Зрачок исчез, полностью утонув в сплошном сапфировом сиянии, а между кровавых губ с шипением выскочил раздвоенный змеиный язык.

– Не было никакой истории, – трепеща языком у самого лица Хадамахи, прошипела девчонка. И на руках у нее с тугим щелчком выметнулись отливающие сталью когти.

Он не успеет обернуться! Ни в медведя, никак!

– Не было, не было, успокойся, – подоспевший Хакмар ухватил девчонку за плечи. – Успокойся, хочешь, мы тебе молока отморозим – тут молоко есть, – кивая на выкопанную в полу холодильную яму, забормотал он. – Она очень нервно… к вопросам любви и брака относится, – слегка извиняющимся тоном бросил он Хадамахе.

Тот только судорожно сглотнул, вытирая с лица горячий пот.

– Вы мне лучше сразу скажите, к чему она еще… нервно относится, – выдохнул он. – А то мои нервы могут такого и не выдержать.

– Подумаешь, – глубоко дыша, прохрипела Аякчан. – А сам-то… когда в медведя превращаешься… лучше выглядишь?

Хадамаха был глубоко убежден, что да – лучше. Но говорить об этом девчонке благоразумно не стал.

– Тут сидите! – очень надеясь, что его слова звучат как приказ, отрезал он. – А я попытаюсь пока разобраться – что такое творится в храме и при чем тут Рыжий огонь. И кто за этим стоит, – задумчиво добавил он. – Странно мне все-таки, что верховные жрицы, которые и так над всем Сивиром властвуют, вдруг вздумали… – он усмехнулся, – черную воду мутить. Друг друга они и иным манером кончить могли.

– Какая разница – верховные, Королева… – равнодушно возразила Аякчан. – По мне так все просто: наше дело храм разрушить, а там пусть они между собой выясняют – кто его строил!

Хадамаха поглядел на нее с сожалением. Если уж от природы не охотник – никогда не поймешь. А вот он очень хотел знать – кто! Аж ноздри трепетали, чуя запах новой охоты.

– А как ты собираешься тот храм рушить? – вкрадчиво поинтересовался он у девчонки. – Вон, вы через Нижний мир попытались – и как, получилось? А вы ведь даже не знаете, что его за твари такие охраняют!

Троица неуверенно переглянулась.

– Может, покамлаешь? – неуверенно спросила девчонка. – Пусть Калтащ нам поможет…

– Она ж тебе не куль и не лунг какой, а верхний дух, – буркнул в ответ Донгар. – Я ей приказывать не могу: захочет – придет, поможет. Не захочет… – он развел руками.

– А часто она к тебе того… приходит? – старательно глядя мимо черного шамана, спросил Хадамаха. – Девчонка эта, золотокосая…

– Какая она тебе девчонка! – немедленно оскорбился Черный. – Она повелителя неба Нуми-Торума жена! Правда, он ее на землю скинул… ну… когда она с повелителем Нижнего мира Куль-отыром… – засмущался он.

– А на земле она стала четвертой женой нашего Урал-батыра, – вдруг выпалил Хакмар.

– Че-его? – черный шаман резко повернулся к нему. – Какого еще… Ты соображаешь, однако, чего несешь-то!

– Да у нас про это каждый ребенок знает! – повел плечом Хакмар. – Урал-батыр, который со змеями и великанами-дейяу, ну, мэнквами вашими, воевал и горы Сумэру сложил. Четвертой его женой была девица Умай – она его в бой снарядила, и крылатого коня Акбузата дала, и булатный меч. А когда погиб Урал, превратилась в лебедя…

– В гусыню, – с несчастным видом поправил Донгар.

– В лебедя, – жестко повторил Хакмар. – И улетела. А ты что, не знал? Вот оно, хваленое северное образование!

– Не знал, – убито откликнулся Донгар. Кажется, по его представлению о мире – о всех трех мирах – был нанесен тяжкий удар.

Зато лицо Аякчан вдруг озарила улыбка, похожая на первый золотистый луч рассвета в еще темных Ночных небесах.

– Вот это я понимаю! – удовлетворенно протянула она. – А то вы, мужчины, думаете, только вам дозволено: завел жену – выкинул жену, завел следующую… А мы тоже можем, не хуже вас, одного поменять на другого, потом на третьего…

– Наверное, ты хотела сказать – не лучше вас? – с едкой, как жидкость для травления металла, кротостью уточнил Хакмар.

– Что хотела, то и сказала! – отчеканила девчонка. – Мы хотя бы не ломаем своим старым мужьям кости, когда выставляем их из чума! – это прозвучало веско, будто за свои тринадцать Дней она успела выставить из чума не меньше тринадцати мужей. По одному в День. – Как мой отец моей матери, – тихо добавила она, разом теряя всю горделивость. – В смысле, приемный отец приемной матери. А вот интересно, – она снова оживилась, аж глаза заблестели, – моя настоящая мама Уот моего папу Эрлика, ну, Куль-отыра, у тетушки Калтащ отбила, или они к той поре уже расстались? Ты не знаешь, Донгар?

Черный шаман только мотнул головой, похоже, он даже не слушал, весь уйдя в свои переживания. Хотя ему-то что? А вот Хадамахе… Мальчишка вздохнул. Смутно кольнуло любопытство: с чего это Аякчан зовет Уот, создательницу Огня, мамой, Эрлика Нижнего – папой, а Калтащ – тетушкой, но так, едва-едва… Все было ерундой перед сокрушительным пониманием, что он-то не повелитель верхних небес или Нижнего мира. И не герой – победитель змеев. Зачем золотокосой такой простой лесной парень, как он?

– Пойду я, – поднимаясь, мрачно буркнул Хадамаха. – Как что узнаю – появлюсь.

Свиток 20,

о том, как Хадамаха попадает в Храм Голубого огня и едва спасается от Алого пламени

Хадамаха брел по улице, хмуро пиная попадающиеся под ноги обломки и осколки. Вот недаром женщинам запрещено ходить на охоту! И не потому, что они плохо охотятся – его мать, например, отлично охотится, хоть и выросла в городе! А потому, что при них мужчины начинают плохо охотиться! Им запрещено, а они все равно приходят! Прямо в голову к тебе забираются и едут в ней, куда бы ты ни пошел! Ему вот о важном надо, а он думает только о золотокосой девчонке!

Будет думать об Аякчан, которая сказала, что надо разрушить храм. Тоже, кстати, красивая, хотя, конечно, не такая красивая, как золотоко…

Стоп! Храм, думаем о храме. В здешнем храме есть Рыжий огонь, это уже понятно. Черный шаман и компания не врали и не морочили его. Ведь как-то же попал Рыжий огонь в тело одного посредственного игрока в каменный мяч, делая его лучшим. И другой каменный мяч, полный черной воды и Рыжего пламени, очутился в лапах тигрицы-Амбу. Хадамаха со страхом взглянул на ледяной тротуар под ногами. Где-то там, глубоко-глубоко под коркой мерзлой земли, и даже еще глубже, раскинулось Озеро черной воды. И Рыжее пламя металось между ломаных зубчатых скал. Трясясь и подпрыгивая, железная труба тянула его сюда, в Средний мир, и ее дрожь передавалась по всей Югрской земле – и лезли на поверхность то чэк-наи, то мэнквы, то эти… как их… кули. Разрушить храм, разнести трубу вдребезги и закрыть проход… Ну и как ты его разрушишь? Там ведь и храмовая стража, и жрицы, и еще эти… которых он в Нижнем мире видел. Хадамаху передернуло, когда он вспомнил спустившихся по трубе жутких тварей. Кто они такие? Откуда взялись?

– Ты-ы! – воющий, на слезе, вскрик заставил Хадамаху резко остановиться.

– Ты где шлялся, негодник?

Воинственно уперев кулаки в бока, перед Хадамахой возвышалась бабушка. То есть доставала она ему едва ли до подбородка, но все равно возвышалась. Парень ошалело повертел головой – он стоял на своей улице. Перед дядиным домом. И какого же куля он сюда забрел? Теперь от скандала не отвертишься никакими силами – разве что повернуться и бежать!

– На работе, бабушка! – кротко сказал Хадамаха.

– Какая там работа, какая работа – по улицам шляешься целый День! – моментально сорвалась она на крик. – Тебя соседи видели! – обрушила она сокрушительный аргумент ему на голову.

– Бабушка, я стражником работаю, – все так же кротко напомнил Хадамаха.

– Так что, если стражник – по улицам шляться, когда мне на голову дом рушится? – немедленно парировала она.

Хадамаха посмотрел на дом – тот был совершенно цел. Видно, бабушка успела его обратно построить. Сквозь мутную прозрачность ледяных окошек окрестных домов просматривались розоватые пятна лиц – соседи наблюдали за развитием скандала.

– Я тут с ума схожу! Может, ты уже мертвый давно! – и бабушка обвиняюще заплакала.

– Погоди… – Хадамаха сдвинул брови. – Тебе ж соседи сказали, что меня видели! Они мертвым меня видели? И дядя тоже живой – он во дворце был, но вовремя…

– Вот! – не слушая, с глубоким удовлетворением в голосе выдохнула бабушка. – Целый День по улицам шляешься, а потом приходишь и бабушке гадости говоришь! Ты за этим явился, да? Так вот я тебе скажу – топтать себя ногами не позволю!

Несколько физиономий высунулись из приоткрытых дверей – убедились, что никакого топтания ногами не наблюдается, и разочарованно спрятались.

– Ты… ты просто измываешься надо мной, а я этого не хочу, не хочу, оставь меня наконец в покое! – продолжала разоряться бабушка. – Видеть тебя не могу! – и она отчаянно, как спасаясь от преследующего ее монстра, кинулась в дом.

Хадамаха вздохнул. Ну да, раз он оказался живой, поесть, смыть гарь и тем паче выспаться нормально ему уже не светит. Хадамаха зевнул – аж челюсти скрипнули. О том, чтобы войти в дом, и речи быть не могло – сквозь распахнутую дверь слышались яростные рыдания. Потом громким шепотом – а то еще Хадамаха не услышит! – выдохнула:

– Мерзавцы, сволочи! Что он, что мать его!

А вот тут Хадамаха почувствовал, что терпение его лопнуло.

– Бабушка! – делая шаг к двери, гневно вопросил он. – Ну ты это… за что же? Ну я не знаю… Тебя же никто сволочью не называет! – выпалил он.

– Меня? – бабушка возникла на пороге, как дух-юер, – вот ее не было, а вот она уже есть. – Конечно, меня никто так не называет, потому что я очень хороший человек! – с глубокой убежденностью сказала она. – А тебе полезно правду о себе узнать – может, задумаешься! – и дверь перед носом у Хадамахи с треском захлопнулась.

– А ведь она действительно неплохой человек. Ну была хотя бы, – облокотясь на невысокий заборчик, сказала соседка-кожевница. – Мы когда тринадцать Дней назад сюда приехали город строить, кабы не помогали друг другу, пропали бы все как один. Бабка твоя работала, как ездовая лайка в походе: и дом они с твоим дедом строили, и в помощи никому не отказывали. Тут же, считай, сплошная тайга была – храм только посреди вырубки стоял, да и тот не до конца отлитый. Даже шамана ни одного, а твоя бабка знахарка хорошая – всех лечила. Хоть мороз лютый, хоть пурга, она сумку с травами в руки – и бегом. Не знал?

– Знал, – кивнул Хадамаха. – Мама рассказывала. Бабушка – хороший человек. Поэтому все, что она говорит да делает, – хорошо. А если кому не нравится, так они счастья своего не понимают, бабушка дальше будет делать, что решила, – пока не поймут.

– М-да, мама твоя… – кивнула кожевница. – Была б она жалкая какая, беспомощная – бабушка б на заботу о дочери жизнь положила. А мать твоя сама о ком хочешь позаботиться могла, получалось, что бабушка вроде как не у дел. Нет, мы, конечно, видели, что между ними нелады, но чтоб бабка мать твою так обидела, что та ушла по-медвежьи жить – не ожидали! – она покрутила головой.

Хадамаха поглядел на женщину с любопытством:

– Вы – знаете?

Кожевница махнула рукой – глаза ее блеснули:

– Чего тут знать-то? Даром, что ли, дядька твой куртку на два размера больше заказал? Кто у тебя батька, догадаться не сложно. А то, что Мапа к себе только несправедливо обиженных, кому уж и идти некуда, принимают, всем известно. Бабка твоя потому и не сознавалась, куда дочь делась. Мы думали, пропала она, как и все остальные.

– Какие – остальные? – спросил Хадамаха.

– И-и, парень, то такая история страшная была! Девчонки у нас пропадать стали. Молоденькие совсем, вот как ты сейчас. И такие… непростые… умненькие и с характером – вроде твоей матери. Мы потому и подумали, что она тоже пропала, хотя она и постарше остальных была.

– Что значит – пропадали? В тайге? – затаив дыхание, спросил Хадамаха.

– Да в тайге-то понятно – волки задрали или медведь, не в обиду твоей родне будь сказано…

Хадамаха только резко мотнул головой, показывая, что не обижается.

– Прямо в городе пропадали! – продолжала кожевница. – Города-то тогда еще не было – лес рубили, чумы ставили. О ледяных домах никто и не помышлял – все бедные были. И народу вовсе немного – все на виду. А девчонки – вот она тут, родители на нее глядят, с подружками она пересмеивается. А потом… в чум зайдет, за поленницей наклонится или еще что – в общем, потеряют ее из виду хоть на мгновение… И все! Исчезла, как в воздухе растворилась!

Хадамаха сильно потянул носом воздух. Ему казалось, что запах добычи усилился, а след стал заметней.

– А эти девчонки… они не возле храма пропадали?

– Да что ты, Эндури с тобой, при чем здесь храм? – махнула на него загрубелой ладонью кожевница.

Хадамаха разочарованно сник.

– Хотя в храм те девчонки ходили, – неожиданно сказала она. – Жриц у нас тогда едва ли с пяток было, вот они и искали девчонок. Но не подошли, ни одна – нету, сказали, силы к Голубому огню.

– К Голубому, – повторил Хадамаха и вдруг, круто повернувшись, зашагал прочь.

– Эй, ты куда? – удивленно окликнула его соседка. – Хочешь, зайди ко мне – поспишь, я тебя накормлю.

Хадамаха остановился, провел ладонью по лицу, будто стряхивая невидимую паутину.

– Нет, спасибо, я в караулке пару свечей посплю, я всегда так делаю. А вы не помните… этих пропавших сколько было?

– Раз с твоей матерью все в порядке, выходит, трое, – слегка озадаченно ответила женщина.

Хадамаха молча кивнул и едва ли не бегом рванул вдоль улицы. Трое, трое… Тринадцать Дней назад, когда посреди зачинающегося города стоял только храм, пропали три девчонки. Три особенные девчонки. Такие, как его мама. Хадамаха вспомнил преследоваших их на Огненном Озере трех жутких пауко-теток с черно-рыжими патлами и вдруг испытал острое облегчение. Кто знает, не сбеги мама из города, может, и она… Он передернул плечами. И что? Теперь они, все три, и еще один, который мужик, так и разгуливают по Храму Голубого огня на четырех ногах, размахивая жалами на хвостах и пыхая во все стороны Рыжим пламенем?

А ведь и сейчас первых добравшихся до Сюр-гуда беженцев, особенно тех, что уцелели в чэк-наях, здешний храм забирал к себе – и больше их никто не видел!

Хадамаха остановился, с сомнением глядя на сполохи Голубого огня над мерцающими под луной башнями Храма. А ведь он вполне может войти в храм – и не только в Зал Огня, куда всем ход дозволен, но и в обычно закрытые для молящихся помещения. Например, поискать знакомую жрицу Кыыс. Доложить о результатах расчистки развалин, спросить, нет ли поручений. Здоровьем поинтересоваться. Конечно, Хадамаха не рассчитывал, что из-за какой-нибудь храмовой колонны мелькнет хищное жало твари, но… стоя в переулке, много не выяснишь. Хадамаха зашагал к храму.

За то время, что он возился с черным шаманом и его приятелями, улицы прихрамового квартала успели принять совсем другой вид. Руины исчезали – в буквальном смысле слова. Дом, расколотый вдребезги, как чашка горного хрусталя, вдруг зашипел. Иззубренные края стен вскипели водными бурунчиками, как в котелке с водой, и руины растеклись громадной лужей. Из середины, шлепая босыми ногами по талой воде, выбралась всклокоченная, пыхающая Голубыми искрами и, естественно, злющая жрица. Хадамаха торопливо согнулся в почтительном поклоне, жрица хмыкнула, но, не найдя к чему придраться, пошлепала к следующим руинам. За исчезающими развалинами неожиданно стали открываться уцелевшие дома – довольно много. Возле них уже суетились хозяева – на лицах было написано недоверчивое счастье.

Стараясь каждым движением выражать торопливую озабоченность – он очень занят, он тут исключительно по делу! – Хадамаха проскочил центральные храмовые ворота и через боковую калитку шагнул на задний двор. И сразу понял, что все его предосторожности напрасны. Он мог бы явиться сюда с песнями и плясками, громыхая бубном черного шамана – на него все равно никто не обратил бы внимания. Двор был запружен народом. Простые деревянные миски и драгоценные чаши, свертки мехов, иногда мокрых насквозь, а порой – обгорелых, резные фигурки моржовой кости, берестяные короба, сколоченные из досок грубые нары, на которых, скорее всего, спали слуги, – вытащенные из разрушенных домов вещи беспорядочной кучей громоздились у стены. Сидели и бродили люди – похоже, все оставшиеся без крова нашли убежище при храме. Мельком Хадамаха заметил даже девчонку в коротенькой парке, которую видел на развалинах ее дома после катастрофы. Всхлипывая от счастья, она обнимала пожилых мужчину и женщину в лохмотьях, оставшихся от некогда богатых нарядов. Хадамаха за девчонку порадовался – главное, все живы, а дом новый наморозят!

По двору сновали озабоченные жрицы, стражники в храмовых и обычных «городских» куртках, так что Хадамаха вполне вписывался в общую картину.

– Всех – храмовых, городских – стражников посылайте рубить лес! – послышался отрывистый приказ. – На месте разрушенных домов ставить временное жилье для людей!

– А пока построят, где они будут? – раздраженно спросил женский голос.

Мимо Хадамахи быстрым шагом прошел Советник, за ним вприскочку поспешала настоятельница.

– Здесь будут! – как всегда резко бросил Советник.

– Но это невозможно! Это опасно, в конце концов! – взвилась настоятельница, и оба скрылись за задней дверью храма.

Умгум. Опасно. Чем это? – провожая ее глазами, подумал Хадамаха.

– Принесите кто-нибудь еще одеял! – из толпы пострадавших раздался командный женский голос; судя по властности интонаций, принадлежать он мог только жрице.

С деловитой миной Хадамаха порысил к задней двери. Одеяла, одеяла, где ж тут могут быть одеяла… Ну или еще что-нибудь интересное… Впаянная в лед стены узорчатая дверь беспрепятственно распахнулась перед ним… и закрылась за спиной. Хадамаха замер на пороге, чувствуя невольный страх и смутное благоговение – он никогда еще не бывал в самой сердцевине храма, и теперь ему казалось, что следует ждать необычного. Но ничего особенного не случилось – разве что захлопнувшаяся дверь намертво отрезала шум двора и внутри царила гулкая тишина. В этой тишине раздались громкие шаги и странное бряканье. Из-за поворота коридора вышла женщина с синими волосами. Нырнуть обратно за дверь Хадамаха не успевал – жрица его видела.

– Ты что тут делаешь? – недовольно, но без недоверия спросила жрица. В руках она бережно несла чашу с Огнем, на поясе у нее болтались мешки с травами, а через плечо были перекинуты нанизанные на веревку глиняные кружки – именно они так брякали.

– Одеяла… – пробормотал Хадамаха. – Велели принести еще одеял…

Жрица фыркнула:

– Можно подумать, мы их тут шьем! – Руки у женщины были заняты, и она только мотнула головой на коридор, из которого появилась. – Туда… Последняя стопка, больше нету! Если нужны еще… – она на мгновение задумалась. Хадамаха был уверен, что последует раздраженный приказ обходиться теми, что есть. Но вместо этого жрица решительно припечатала: – Тогда возьмешь кого-нибудь и обдерете храмовые занавеси! Ну что стал, дверь мне открой, видишь, руки заняты!

Хадамаха торопливо распахнул перед ней створку. Побрякивая кружками, жрица выбралась наружу. Хадамаха обессиленно привалился к захлопнувшейся двери. Жрицы… Никогда ему их не понять. Настоятельница хочет вытурить всех пострадавших вон из храма – пусть хоть на ледяных тротуарах замерзают, а ее жрицы заваривают им травы и готовы ободрать шитые золотом храмовые занавеси. Девчонка Аякчан, рискуя жизнью, спасает город, а кто-то из четверки верховных, а может, Снежная Королева, готов погубить весь Сивир, только чтоб отхватить еще больше власти, чем у них уже есть. Верховные или Королева? Или права Аякчан и это не имеет никакого значения?

Хадамаха двинулся по коридору. Поворот, другой – коридор перед мальчишкой раздвоился. Из левого ответвления слышались деловитые женские голоса. Если последняя стопка одеял где и лежит, так только там! Но он всего лишь городской стражник, никогда не бывавший в храме, глупый таежный мальчишка. Он вполне может заблудиться. Наверняка поверят. Или просто спалят Огненным шаром, не вдаваясь в долгие разговоры. Хадамаха почувствовал, как пересыхает рот и слабеют колени. Судорожно сглотнул. Другого шанса все равно не будет. Громко топоча сапогами – не дай Эндури, подумают, что он сторожится или скрывается! – Хадамаха свернул вправо.

И уже не видел, как прямо у него за спиной лед стены зашипел и из него выглянули два круглых, как у совы, ярко-алых, словно налитых кровью, глаза. И с жгучей ненавистью уставились в спину уходящему мальчишке.

Хадамаха торопливо шел по петляющему коридору. В однообразно белых стенах виднелись дверные проемы, но все створки были плотно закрыты – скрываться за ними могло что угодно: комнаты жриц, лестницы и проходы, сокровищница храма, да хоть подземный ход отсюда и через весь Сивир к Зимнему дворцу! Нет, так не пойдет! Хадамаха остановился и закрыл глаза – человеческое зрение ему сейчас не помощник, несколько раз потянул носом холодный и какой-то безжизненный воздух. И как был, с закрытыми глазами, быстрым уверенным шагом двинулся вперед. То, что глазам представало сплошной, одинаковой стеной, для носа взорвалось неистовым разнообразием запахов. Из-за дверей пахло пыльными свитками, за некоторыми действительно скрывались спальни жриц – одна, похоже, любила перекусить прямо в постели. За другой дверью и впрямь оказался ход, но Хадамаху он не заинтересовал, от него сильно пахло Голубым огнем и жрицами. Уши Хадамахи напряженно шевелились, пытаясь уловить даже самый слабый звук. Вокруг было пусто, только невероятно обострившийся слух ловил слабое движение за стенами.

Шур-шкряб! – мальчишка встал как вкопанный. Неподалеку что-то прошуршало – Хадамаха отчетливо слышал тихий скрежет по льду. А еще ему стало жарко, будто рядом пронесли жаровню с пылающим Огнем. Хадамаха решительно шагнул вперед. Знакомый неприятный запах мимолетно коснулся его ноздрей. Недавно тут шел кто-то, от кого пахло совсем как от Хакмара – проклятым Рыжим огнем. Хадамаха свернул за угол – запах усилился. Не выдержав, мальчишка побежал, едва не скатившись с оказавшейся под ногами лестницы. Хорошо, что и жрицы, и стражники сейчас во дворе, – иначе разве гулял бы он тут вот так спокойно, как… как гуляют носители Алого пламени! След, пахнущий Рыжим огнем, распался на несколько – казалось, напичканные Алым пламенем твари бродят вокруг, он задыхался от удушливого застоявшегося смрада гари. И вдруг все оборвалось. Хадамаха сделал еще пару шагов, уже точно зная, на что сейчас наткнется. На дверь. Ну и что теперь делать – ломать? Сюда бы Аякчан с ее умением шастать сквозь лед, как сквозь воду! Хадамаха вытянул руки, ощупывая преграду.

Перед ним был не лед. И не дверь. Была сплошная, непроницаемая гранитная стена. И под ногами тоже гранит. Мальчишка повел ладонями по гладким отполированным плитам – точно как в подвалах дворца! Его невероятно, до боли, до рева в горле обострившиеся чувства трепетали. Голова закружилась, перед глазами бешено завертелись цветные колеса, и он медленно сполз на пол. Гранитная преграда вдруг показалась ему прозрачной, как самый тонкий лед, а позади нее, вокруг Хадамахи и прямо под ним, распахнулась гигантская, пышущая Алым жаром пропасть. Судорожно разевая рот, Хадамаха принялся глотать сухой горячий воздух. Горло было как старая древесная кора, волосы на голове сухо потрескивали. Сквозь треск ему казалось, что он слышит шуршание, похожее на скрежет паучьих лап, и полные боли далекие крики и равнодушные, деловитые голоса: «Труба повреждена… Как эти четверо сумели… А вы куда глядели… Королева вот-вот должна приехать… Чините скорее…»

– Эй, ты что тут делаешь? – раздавшийся у него за спиной живой, реальный голос был как удар Хакмаровым молотом в лоб! Хадамахе показалось, что он летит, кувыркаясь, по бесконечно длинному пылающему туннелю черной воды… и словно грохнулся с гигантской высоты – тело скрутило невыносимой болью. Хадамаха судорожно скорчился на холодном и влажном гранитном полу.

– Ты кто – стражник? Тебе нельзя здесь быть! – раздраженно воскликнул знакомый женский голос. – Не видишь, что написано?

Шатаясь от слабости, Хадамаха с трудом поднял голову. Сквозь застилающие глаза слезы с трудом разглядел намалеванную прямо на гранитной стене надпись: «Посторонним вход воспрещен».

– Ой, это же Хадамаха! Ты рехнулся, мальчишка, что ты здесь… Да что с тобой? – В неверных и почему-то красных отблесках (хотя в светильниках на стенах зала пылал лишь Голубой огонь) парень узнал склонившуюся над ним жрицу Кыыс.

– Не знаю, – прошептал Хадамаха, с трудом разлепляя враз потрескавшиеся, как от сильного жара губы. – Голова и… больно… я упал…

– Хвост Огненноглазой! – расстроенно ругнулась жрица, безуспешно пытаясь подхватить Хадамаху под мышки. – Твое счастье, что это я тебя нашла! Любая другая сожгла бы в пепел! А ну, сам вставай, не то Огнем подниму!

Угроза подействовала – цепляясь за стенку, Хадамаха с трудом поднялся на ноги. Кыыс ухватила его за руку и поволокла шатающегося мальчишку через гранитный зал.

– Надо убираться отсюда! – явно испуганно оглядываясь на стену с надписью, прошептала она. – Не удивительно, что тебе плохо стало. Тут часто всякое такое… происходит, – она неопределенно пошевелила пальцами.

– А что… здесь? – тоже оглядываясь, простонал Хадамаха.

– Да мы и сами не знаем, – с обидой в голосе буркнула она. – Все приказы приходят из столицы, сюда даже настоятельницу не пускают! – Они отошли уже достаточно далеко от надписи, и она, кажется, успокоилась. Во всяком случае, перестала толкать и подгонять Хадамаху. – Мы называем это место зоной 51 или Ульем. Оттуда иногда как начнет гудеть и жужжать – весь храм трясется!

– А почему – зона 51? – рискнул спросить Хадамаха.

Губы Кыыс сжались в тонкую злую линию. Похоже, то, о чем она собиралась сказать, ей и самой сильно не нравилось.

– Потому что столько человек вошло туда – и ни один не вышел, – наконец процедила она.

Хадамаха вспомнил крики за стеной и ощутил испуганное бурчание в животе. Оглянулся…

– Хватит уже про зону! Лучше объясни-ка мне, как ты здесь очутился… – командным тоном начала Кыыс.

Пах-ш-ш! – неистовое сверкание Рыжего огня ударило по глазам. Сплошное клубящееся полотно Алого пламени полыхнуло за отъехавшей в сторону гранитной плитой. В потоках Огня возвышалось красноглазое чудовище, жуткая помесь паука и человека. Встав на дыбы, оно раскинуло руки-лапы, открывая белесое и гладкое, как у червя, брюхо. От самой шеи и до низу тянулась едва зарубцевавшаяся отметина от Голубого огня Аякчан. Гибкий длиннющий хвост изогнулся дугой, настораживая Огненное жало на конце. Ударил, как плеть. В одно мгновение захлестнулся вокруг щиколоток Кыыс, дернул. Жрица упала на пол, ее поволокло к стене Пламени. Хадамаха взвился в прыжке, ляпнулся животом на гранит и в самый последний момент успел вцепиться в запястья отчаянно извивающейся Кыыс. Рвануло так, что локти едва не выдернуло из суставов. Тварь оказалась невероятно сильной. Руки Хадамахи начали раздуваться, превращаясь в покрытые шерстью лапы. Ему казалось, он слышит, как трещат кости жрицы. Ее искаженное ужасом и болью лицо было прямо перед ним.

– Помоги… Не… отпускай… – мучительно выдохнула она.

Тварь дернула снова. Жрица завизжала, обоих поволокло по гранитному полу. Где-то далеко, на самом пределе слуха раздавались другие крики. Множество голосов растерянно и испуганно спрашивали – что это? где это? Слышался топот ног. Хадамаха попытался упереться носками сапог, но они лишь скользили по гладкому полу. И он и жрица неумолимо приближались к стене бушующего Пламени. Женщина забилась от невыносимого жара, невольно вырываясь из рук Хадамахи. Парень извернулся, перехватил кричащую Кыыс за плечи, потянул, вкладывая в рывок всю медвежью силу…

Окутанный алым ореолом кулак вырвался из Алого пламени и врезал Хадамахе в подбородок. Мальчишку отшвырнуло в сторону. Жрицу мгновенно втянуло внутрь. Гранитная плита начала со скрипом закрываться.

Хадамаха на четвереньках метнулся к движущейся плите. Вцепился в край, потянул так, что заскрипели кости. На краткий миг казалось, что плита замерла… Хадамаха уперся в пол, выгибая спину в запредельном усилии.

Его сорвало с места, едва не швырнув прямо в бушующий Огонь. Снова послышался скрежет камня о камень – и гранитная глыба неуклонно поползла вперед. Пальцы Хадамахи соскользнули с края, и мальчишка кубарем откатился прочь.

С шумным вздохом плита встала на место, намертво сливаясь со сплошным монолитом стены. Пляшущие багровые отблески погасли.

Опираясь на локти, Хадамаха с трудом приподнялся…

По стенам заметались сполохи Голубого огня. Раздался громкий топот, и в каменный зал ворвался крепкий аромат настоявшейся араки. А уж следом – Пыу собственной персоной.

– Это здесь! Здесь! Все сюда! – вопль щуплого стражника был звонким и пронзительным, как удар медного била. – Ага! – завопил он, увидев поднимающегося на колени мальчишку. – Вот ты мне и попался! Ты арестован! – Пыу прыгнул, повиснув на Хадамахе.

Хадамаха поднял на него воспаленные слезящиеся глаза. Пыу… Откуда он… Что ему надо? Перед глазами крутились сверкающие алые колеса. Зал заполнился людьми и гомоном. Топоча и цепляясь концами копий за стены, ворвался полный десяток храмовой стражи. Засвистел, затрещал воздух, и изо всех коридоров, как рой пчел на сунувшегося в улей медведя, ринулись жрицы.

Медведя… в улей. В Улей! В зону 51! Нет, теперь – в зону 52! Хадамаху начала бить частая дрожь.

Брызжущие золотыми искрами шары Голубого пламени окружили его со всех сторон. Его схватили за плечи, заломили назад руки, вцепились в волосы и рывком запрокинули голову назад. Мальчишка зажмурился еще сильнее, чувствуя, как шкворчащий жар, на сей раз голубого цвета, придвигается к его лицу.

– Смотри на меня, мальчишка! – рявкнул властный женский голос.

Хадамаха приоткрыл один глаз и тут же зажмурился снова. В волосы ему вцепилась лично настоятельница.

– Я сказала – смотреть на меня! – гаркнула та. – Что произошло? Кто ты такой? – в такт каждому слову она дергала парня за волосы, так что голова у него болталась, как привязанная на ниточке. – Что делаешь здесь? – голос ее сорвался на страшный шепот.

Хадамаха судорожно вздрогнул – искра от пылающего Шара скользнула по его щеке, полоснув болью. Как волны у ледяных берегов Океана, вокруг рокотали гневные женские голоса, сквозь туман боли он видел искаженные злобой лица жриц.

– Жрица… Кыыс… пропала… выскочил… уволок… – с трудом проталкивая слова сквозь горло, высохшее, как рыба с прошлодневного улова, выдавил он. На потрескавшихся губах выступила кровь. Кожу начало печь, будто его физиономией по камням проволокли. Сейчас он был даже рад, что его держат, – на руках храмовых стражников можно было повиснуть.

– Что? – завизжала настоятельница. – Ты уволок жрицу Кыыс?

Хадамаха понял, что он тоже пропал.

– Осмелюсь доложить – это храмовый преступник! Осмелюсь доложить – он давно от меня скрывается! Осмелюсь доложить – я его поймал! – торжествующе отрапортовал Пыу.

– Я чего-то не понял? Храмовый преступник давно скрывается в храме? Ты его здесь поймал? – прозвучавший мужской голос был как ушат ледяной воды на раскаленные камни в бане. Много шипения, много пара – и тишина. Сквозь толпу храмовых стражников и жриц протолкался Советник и остановился над стоящим на коленях Хадамахой. За спиной у него бледным пятном маячило напряженное лицо тысяцкого.

– Господин Советник, это мой стражник, Хадамаха, он никак не может быть преступником… – торопливо заговорил тысяцкий.

– Тогда что он делает в храме? – взвизгнула настоятельница. – Где жрица Кыыс?

Властным жестом Советник оборвал ее вопли и наклонился, вглядываясь в лицо скрученного стражей мальчишки.

– Я тебя знаю, – как всегда отрывисто бросил он.

– Осмелюсь доложить, господин Советник, я его тоже знаю! – влез Пыу. Руку он держал на плече Хадамахи, явно давая понять, что честь ареста принадлежит именно ему. – С преступниками водится – девчонкой, которая себя за жрицу выдает, и сообщниками ее! Я их в городской караулке арестовал, а Хадамаха меня по затылку стукнул. Думал, раз сзади подошел, я его не узнаю! Ха! Я его по шишке опознал! – Пыу сдернул шлем и резко наклонил голову – среди прикрывающих лысину редких волос торчала даже не шишка – целый холм! Гора! – Разве ж такую шишку кроме Хадамахи кто набить может? – не разгибаясь, пробубнил он.

– Да-а… – протянул Советник. – Такая шишка – это, конечно, доказательство… – и он поглядел на Хадамаху с явным уважением. Не обращая внимания на порывающегося еще что-то сказать Пыу, потребовал: – Что за девчонка с сообщниками?

Жрицы переглянулись. Наконец одна – Хадамаха узнал в ней ту самую, что прилетала с храмовым приказом и велела пороть Пыу, – шагнула вперед:

– Распоряжение верховной жрицы, господин Советник. Поступил приказ арестовать девочку с голубыми волосами и двух ее сопровождающих…

– Кудрявого пса с вислыми ушами и деревянную куклу-иттерма с длинным носом? – брови Советника поползли вверх.

– Ваши шутки неуместны, господин Советник! – вскинулась настоятельница, но тот даже не обратил на нее внимания.

– Кто распорядился об аресте – Айгыр или Демаан? – осведомился он.

Лицо пожилой жрицы стало растерянным.

– Я… не знаю, – пробормотала жрица. – Приказ просто лежал у меня на столе. Я могу показать – там печать верховной!

– Приказ есть, а чей он – непонятно, – заключил Советник.

– Может быть… верховная Айбанса? – с совершенно неожиданной для храмовницы робостью пробормотала пожилая жрица.

– А эта еще откуда взялась? – почти взвыл Советник.

– Я… Мы… Не знаю! – теперь жрица чуть не плакала. – Но кто-то же… какая-то жрица… остановила чэк-най!

– Да непохожа она на Айбансу! – решительно и горячо, будто продолжая давний спор, вдруг выкрикнули из толпы жриц. – Другая совсем! Мне Кыыс говорила – она видела! Да столько Огня, сколько та жрица в себя взяла, не то что в одну Айбансу, во всех четырех верховных не влезет!

– Чэк-най остановлен силами Храма! – срываясь на визг, завопила настоятельница. – И довольно! Хватит болтать о какой-то загадочной жрице! Вон, Кыыс уже доболталась! – настоятельница вдруг резко умолкла, как подавилась, и искоса испуганно глянула на Советника.

Советник прислушивался к скандалу с неподдельным интересом. Поняв, что продолжения не будет, чуть слышно разочарованно вздохнул и протянул:

– Интересные у вас тут дела творятся, госпожа настоятельница! Айгыр исчезла, Демаан неизвестно где, Айбанса то ли была, то ли не было ее вовсе. Теперь еще какая-то Кыыс… которая доболталась, – он остро глянул на настоятельницу. – Большой нынче расход жриц в Сюр-гудском храме!

Настоятельница побелела, будто ее в снег окунули.

– Да вы не сомневайтесь, господин Советник, – вдруг высунулся Пыу, при каждом движении распространяя вокруг себя забористый аромат араки. – Какая разница, кто указ-то отдал, коли девчонка, про которую он писан, – как есть преступница! Она меня пороть велела! Десять плетей дала!

– А вот за это я ее осуждать не могу, – брезгливо морщась, сказал Советник.

– Мальчишку нужно забрать в подвалы! – голос настятельницы звучал холодно и звонко, как сосульки, на которых ребятишки так любят выстукивать простенькие мелодии. – И допросить как следует!

– Я-я-я! – Пыу затряс поднятой рукой, как старательный ученик на шаманском уроке. – Можно я, госпожа настоятельница? У меня он заговорит! У меня он все-е скажет – и где Айгыр, и где Демаан, и куда он Кыыс дел…

Хадамаха почувствовал, как внутри стало холодно, а потом горячо, будто туда Огненный шар засунули. Про храмовые подвалы знали все. В подвалах говорили. Рассказывали и то, чего никогда не было, а уж что было, рассказывали взахлеб и со всеми подробностями. А ведь он не выдержит, отчетливо понял Хадамаха. Рано или поздно он не выдержит и расскажет – не только про Айгыр и Демаан, но и про голубоволосую Аякчан, черного шамана и кузнеца. Выдаст всех. Пусть эти трое не были ему друзьями, но… ребята ему доверились!

С глухим ревом Хадамаха рванулся с колен. Облепившие его стражники повисли на нем, как свора охотничьих псов. Парень пер вперед, роняя стражников на гранитный пол…

– Хрясь! – здоровенный кулак врезался ему в челюсть с такой же сокрушительной силой, с какой била красноглазая тварь! И был он таким же горячим! Хадамаха опрокинулся на спину. Рот наполнился кровью.

– Благодарю тебя, Содани! Вижу, я не зря предоставила тебе гостеприимство Храма! – отчеканила настоятельница.

Сквозь пляшущие перед глазами цветные точки Хадамаха разглядел возвышающегося над ним Содани. Игрок потирал кулак, глядя на распростертого на полу Хадамаху со злорадной усмешкой. Но мальчишка мог смотреть только на его голую грудь, виднеющуюся из-под стянутой поясом меховой безрукавки.

– Он пытался сбежать! – указывая на Хадамаху тонким пальцем с изукрашенным мелкими сапфирами ногтем, вскричала настоятельница. – Здесь явный заговор! Враги Храма снова подняли свои грязные головы…

– Заговор – это вполне возможно, – бросив хмурый взгляд на Содани, согласился Советник. – Даже наверняка. Получается, теряет Храм, теряет силу… – с явно фальшивой скорбью протянул он. – Вот уже заговор против него, враги – да такие могущественные, что двух верховных и одну обычную жрицу выкрали, никто и не заметил.

Настоятельница смутилась.

– Храм силен, как никогда! – дрогнувшим голосом объявила она. – Тоже мне – враги! Какой-то мальчишка, да какая-то девчонка, да еще… – она вопросительно покосилась на своих жриц.

– Еще два мальчика, – быстро подсказали ей.

– Как? – голос Советника стал сладким, как мед. – Значит, дети виноваты в исчезновении двух могущественнейших жриц Храма? Не много же стоит их могущество!

– Нет, дети, конечно, не могли… – еще больше растерялась настоятельница. – Но как-то же этот мальчишка проник в храм? – взвизгнула она.

– Я за одеялами шел… Одеяла велели принести, – цепляясь за призрачную надежду, выпалил Хадамаха. Правда, теперь оправдание уже не казалось таким хорошим. – Наверное, свернул не туда…

– А откуда ты знаешь, что свернул не туда? – насмешливо сощурилась настоятельница.

– Потому что если бы я свернул туда, там были бы одеяла! – прохрипел Хадамаха.

– Этот преступник еще и издевается! – завопила та, замахиваясь на него Огненным шаром.

– Прекратить! – отчеканил Советник, и женщина замерла, как оледеневшая. – Советую прекратить глупости и заняться поиском пропавших жриц всерьез! Ее Снежность скоро будет здесь – и заговор детей вряд ли устроит ее в качестве объяснения.

Держащие Хадамаху руки начали неуверенно разжиматься.

– Я бы все-таки выяснила, что этот подозрительный мальчишка искал… именно здесь, – быстро и как-то воровато оглядев гранитный зал, проворчала настоятельница.

– А что именно здесь такого особенного, госпожа настоятельница? – остро глянув на нее, спросил Советник.

И тут Хадамаха увидел, как жрица, истинная и всевластная хозяйка его города, вдруг побелела, совсем как стенка из белого льда:

– Ничего… Совершенно ничего! – пятясь и явно кляня себя за слишком длинный язык, пробормотала она. – Пойдемте, девочки, пойдемте! Люди нуждаются в нашей помощи! – И она вылетела прочь из зала, будто гнался кто. За ней, непрерывно оглядываясь, последовали жрицы.

– Надо же, про людей вспомнила! – провожая ее сузившимися глазами, хмыкнул Советник. – Ты идешь со мной! – бросил он Хадамахе.

– Да как же это! – отчаянно вскинулся Пыу. – Что ж, Хадамахе все так и обойдется? Опять?

– Хорошо, что ты о себе напомнил! – холодно кивнул Советник и коротко бросил неуверенно топчущимся вокруг храмовым стражам: – Этому десятнику – десять плетей! Может, это отучит его напиваться.

– Я? Господин Советник, да я вообще не пил! – завопил схваченный под руки Пыу. – Это все Хадамаха, все он! – болтая ногами, он повис между двумя крепкими храмовыми.

– Шевелись быстрее, пока жрицы не вернулись, – подпихивая Хадамаху в спину, прошептал тысяцкий.

И Хадамаха пошел следом за Советником – а куда ему еще было деваться? Он только оглянулся на Содани, оставшегося в одиночестве в гранитном зале.

У шеи, над воротом туго затянутой меховой безрукавки, виднелся самый краешек свежего, едва-едва затянувшегося шрама – будто Огненным лезвием полоснули. Содани поймал взгляд мальчишки, ухмыльнулся – и глаза его блеснули алым.

Свиток 21,

в котором выясняется, что Советник не любит жриц

Не дожидаясь, пока вытянувшиеся во фрунт храмовые стражники распахнут перед ним двери, Советник резко толкнул створку и не столько вошел, сколько вломился в покои, с размаху усевшись на покрытую мехами лежанку.

– Устал, как пес ездовой, – прикрывая глаза и откидываясь к стене, вздохнул он.

Следом за тысяцким Хадамаха неуверенно шагнул внутрь. Вроде бы делать тут ему совершенно нечего, но Советник распорядился идти за ним… – Дверь закрой, – не открывая глаз, буркнул Советник.

Тысяцкий метнул на мальчишку бешеный взгляд, и Хадамаха наконец сообразил, что обращаются к нему. Торопливо захлопнул створку.

– Чурбанки голубоволосые! – зло выдохнул Советник. – Как южане говорят – чуды!

– Благодари господина Советника! – прошипел тысяцкий, тыча Хадамаху в спину, чтобы тот поклонился. – Если б не он, ты б сейчас в храмовом подвале палача ждал!

– Да брось, – небрежно отмахнулся от благодарности Советник. – Не будь эта старая голубоволосая ведьма так глупа, мальчишку б и отмазывать не пришлось! Да, вырождается Храм, вырождается, – наливая себе араки из кувшина в кубок, задумчиво сказал Советник. – Если даже настоятельница не в состоянии сообразить, что заговор детей ей доказать не удастся, потому что это просто-напросто нелогично, то что уже говорить об обычных жрицах!

«Был бы тут Донгар – обязательно спросил бы, что такое нелогично», – все еще замороженно подумал Хадамаха.

– Только и умеют, что приношения требовать, – зло скривил губы Советник. – По Югрской земле не только стойбища в запустении, но и города уже в руинах, а они врагов выискивают! Как бы кто в их драгоценном храме на пол не плюнул!

– Верховные Айгыр и Демаан… – осторожно начал тысяцкий.

– Не знаю, что тут делала Айгыр, но Демаан явилась вовсе не из-за бедствия, – живо перебил его Советник. Даже обычная отрывистость речи у него исчезла. – Этот моток грязных тряпок утверждала, что здесь скрывается черный кузнец! Она б еще черного шамана поискала! – Голос его звучал странно – вроде бы едко, но в этом сарказме слышалась и неясная задумчивость. Словно бы он сомневался: а так ли уж глупа Демаан, охотясь за мифом тысячедневной давности. – А потом обе верховные исчезли. – Он резко поднялся и встал перед Хадамахой, поигрывая аракой в кубке. – Давай, мальчик, рассказывай. Что там на самом деле произошло с этой пропавшей жрицей?

Хадамаха растерялся. Нет, можно было догадаться, что Советник не отпустит его просто так, что будет допрос, но Хадамаха почему-то об этом не думал. Перед его глазами все еще пылал проклятый Алый огонь и бесновалось чудище с Огненным жалом, и жрица Кыыс молила не отпускать ее. У него еще отчаянно болели надорванные мышцы, а обпеченное жаром лицо было как тугая маска из плохо выделанной кожи. И обычная нормальная комната с укрытой мехами лежанкой и берестяными свитками на столе казалась более нереальной, чем гудение Рыжего огня. Казалась сном. И на простой вопрос – что произошло? – не было ответа. Он беспомощно поглядел на тысяцкого, потом на Советника. Ну как объяснить этим разумным и нормальным, верящим только в доказательства и логику мужикам – таким же, каким был недавно сам Хадамаха! – что мир на самом деле не разумный, не нормальный и логики в нем совсем мало! Что внутри Храма Голубого огня прячется Рыжий, у знаменитого игрока Содани Огненное жало в… одном месте, он шляется по храму и Нижнему миру в полупаучьем облике и жриц приворовывает, а у Ковец-Гри-шамана одна тринадцатидневная девчонка – самая сильная голубоволосая ведьма наших Дней – вместе с черным кузнецом и черным шаманом задумывает взорвать храм, так что заговор детей и впрямь существует! Да услышав такое, Советник лично его в подвал храма отволочет, чтоб не завирался! Хадамаха почувствовал, что готов возненавидеть проклятую троицу – с самого их появления в городе его жизнь превратилась в полный шаманский бред!

– Я… я сам толком не знаю, – пробормотал Хадамаха. – Я заблудился, жрица Кыыс меня нашла, стала ругать, велела убираться из того зала. Я пошел, а потом вдруг вспыхнул такой свет, что я прям ослеп. А когда снова видеть стал – жрицы Кыыс уже не было, зато других жриц набежало превеликое множество.

– И ты, мужчина, стражник, даже не пытался жрице помочь? – с недоверчивой укоризной покачал головой Советник.

А вот на «слабо» брать не надо! Он же по соседству с языкатыми Амба вырос – с тех, кто легко поддавался на «слабо», еще в медвежатах шкуру спускали. Хадамаха столь же укоризненно поглядел на Советника в ответ:

– Ну как же не пытался – а за одеялами кто ходил?

– Понятно, – голос Советника потяжелел, и он пристально уставился на Хадамаху. Мальчишке казалось, что взгляд его, острый, как нож для обдирания туш, снимает кожу с головы и Советник отлично видит прячущуюся внутри ложь.

«Все-таки не миновать подвалов», – безнадежно подумал Хадамаха.

Но тут Советник неожиданно отвернулся.

– Жаль, что ты ничего не видел, – вздохнул он, прихлебывая из кубка. – Все это странно, очень странно. Указы еще храмовые… Ты знаешь, что их было два? – обратился он к тысяцкому. – Первый – одновременно с появлением Айгыр. Закрытый, только для храмовой стражи, на арест молодой жрицы…

Хадамаха едва не кивнул – точно, когда Пыу за Аякчан ходил, а та его выпороть велела.

– А вот второй – на арест девочки, что выдает себя за жрицу! – Советник сильно надавил на последние слова. – И еще двух мальчишек – и вот с этим-то приказом непонятно, откуда он взялся. Айгыр и Демаан к той поре уже исчезли.

– Да с храмовыми приказами вообще ерунда получается, господин Советник! – влез тысяцкий. – Представляете, давеча бежит по улице купчина – солидный, толстый, парка богатая, а без штанов! Я думал, пьяный, хотел его вязать, а он сам в караулку – шасть! Приказчики у него в лавке, кричит, указу сопротивляются, как жрицы, с голым задом, ходить не хотят. Так не пошлю ли я караул, чтоб с них, значит, штаны поснимать, а то ему перед Храмом отвечать неохота. Насилу его успокоили. Я тогда думал – подшутил над ним кто, а сейчас, с этими храмовыми указами, уж и не знаю, – тысяцкий развел руками.

Хадамаха почувствовал, что его начинает разбирать смех – нелепый, дурацкий и неудержимый. Он сжался в комок, пытаясь остановиться, но смех тут же прорвался мелкой дрожью и коротким, похожим на всхлип, хихиканьем. Советник некоторое время смотрел на него – и протянул ему свой кубок с аракой.

– На, хлебни, полегчает. Что, сильно перетрухал, парень?

Сцепив постукивающие зубы, Хадамаха поглядел на кубок и отрицательно мотнул головой:

– Ничего я не перетрухал!

– Напрасно, – наставительно сказал Советник. – Храма бояться надо. Вон, голубоволосые уже своих арестовывать повадились. Чуют, что их время уходит… голозадые, – усмехнулся он. Его пальцы задумчиво постукивали по ободку чаши. – Демаан приехала сюда за черным кузнецом. Среди горожан ходят слухи, что в городе камлает шаман – это Ночью-то! В самом храме гуляют истории о девчонке, которая вроде бы чэк-най остановила. А когда мы с тобой, парень, на улице встретились, ты арестованных вел. – Он снова пристально уставился на Хадамаху, и тот понял, что рано расслабился. – Девчонку, мальчишку из южных кузнецов и мальчишку-шамана – ты еще его бубен под мышкой нес!

– Они сбежали, – немедленно выпалил Хадамаха. – Я и не разобрался толком, кто такие – по развалинам шастали, искали там чего, я их и арестовал. А потом в караулку Пыу явился, орать начал, что они храмовые преступники. Вот они суматохой воспользовались и сбежали.

– Хорошему стражнику никакие Пыу не должны мешать, – наставительно сказал Советник. – Вдруг ты и впрямь настоящих Черных упустил! – Он усмехнулся, давая понять, что шутит. – Глядишь, договорились бы с ними – старые сказки говорят, при Черных твари Нижнего мира по Среднему не разгуливали.

– Договоришься с ними, как же. Черные все-таки – вдруг они Айгыр да Демаан в жертву нижним духам принесли? – пробормотал тысяцкий.

– Значит, сперва наградили бы! – невозмутимо заявил Советник. – Ладно, пошутили и хватит, – неожиданно резко сменив тон, бросил он. С силой провел ладонью по лицу, словно пытаясь стереть с него печать усталости. – Что будем Королеве говорить, когда она появится? Время пока есть – у Ее Снежности нынче важные дела. В тундре окромя взрослых Вэс, которые хант-манские паули топчут, детеныши отморозились, самец да самочка. Ее Снежность туда отправилась – интересуется, нельзя ли их приручить, да поженить, да потомство получить. Мама для мамонтенка… – сардонически процедил он. – А вот как вопрос с личным королевским стадом мамонтов будет решен, тут она уже и к нам прилетит выяснять, куда ее верховные делись! Так что ищите, господа городская стража, ищите! Айгыр с Демаан или тех, кто виноват в их исчезновении, – не детишек или сказочных черных, а настоящих виновников! – Он мгновение подумал и добавил: – Хотя если сбежавших ребятишек найдете, я бы не прочь с ними побеседовать. Просто побеседовать – без участия храмовой стражи. Уж больно часто они мелькают там, где происходит… – он замялся, выбирая подходящее слово, – …странное. И мне вовсе не хочется, чтоб на этот город обрушилось больше бедствий, чем он уже вынес.

– Они небось давно из города смылись, – пряча глаза, пробормотал Хадамаха.

– Куда? Мэнквам в пасть или жрицам в Пламенные объятия? – разглядывая Хадамаху воспаленными от недосыпа глазами, как-то печально поинтересовался Советник, и снова мальчишке показалось, что тот видит его насквозь. Хадамаха почувствовал себя неловко – врать этому человеку было стыдно. А понимать – тот отлично знает, что Хадамаха врет, но хватать и тащить в подвалы не спешит – еще хуже. Советник напоминал крупного волка – вожака стаи – из тех, с кем даже сородичи-Мапа на узкой тропе предпочитали разойтись мирно. Потому как заломать такого, может, и заломаешь, а вот сколько шкуры останется в волчьих клыках – неизвестно, как бы не вся целиком! Советник вызывал уважение.

Хадамаха нюхом чуял – тот действительно переживает нынешнее бедствие как случившееся с ним самим. Действительно хочет все исправить и сделать как лучше! Лучше для Сивира! И может быть, даже способен понять и поверить во все невероятные происшествия нынешней Ночи? Ради города. Хадамаха на мгновение заколебался…

– Я…

– Да? – с интересом поглядел на него Советник.

– Я… попробую найти их, господин Советник, – хрипло выдохнул мальчишка. Нет, он не может так, по своему почину все рассказать – ребята ему доверились.

– Попробуй, попробуй, – довольно равнодушно, явно не замечая душевных терзаний Хадамахи, откликнулся тот. – Ты выведи мальчишку, чтоб к нему опять кто не прицепился, – снова возвращаясь к своей обычной манере отдавать приказы, бросил Советник тысяцкому и, не оглядываясь, вышел вон из комнаты.

В молчании тысяцкий и Хадамаха миновали коридоры храма, в молчании выбрались на двор и двинулись по главной улице.

– Советник, который не любит жриц, – наконец едва слышно пробормотал Хадамаха. Вот бы они с Хакмаром поладили!

– Это теперь модно, – скривил губы тысяцкий. – У нас на юге это всегда было модно, а теперь и до столицы добралось! Богатые роды набирают все больше силы – так что даже жрицам приходится с ними считаться. Все больше разговоров, что цена Храмового огня чересчур высока. Что жрицы больше берут, чем дают. Что правление скандальных баб погубит Сивир. Что Храм ослаб, жрицы теряют силу… Видно, есть в этом доля правды, – тысяцкий мстительно улыбнулся. – Раз уж того именитого тойона, который говорил громче всех, нынешняя Королева не отправила на Костер, а избрала своим Советником. Только я так думаю, – останавливаясь у памятника основателям, рассудительно добавил тысяцкий, – без Голубого огня Сивир жить не может, значит, жрицы всегда будут при власти. И очень по-чудацки будет, если обычный мальчишка вдруг начнет повторять неосторожные слова самого Советника.

– Да что я, маленький – не понимаю? – возмутился Хадамаха.

Тысяцкий запрокинул голову, глядя на возвышающегося над ним парня.

– Ты здоровенный, как медведь, – усмехнулся он.

Хадамаха смутился, пристально уставившись на памятник четверке основателей. Начатая Советником лихорадочная работа добралась и сюда – городской резчик по льду торопливо восстанавливал разбитое лицо воеводы.

– Старается Ягун-ыки, – вдруг хихикнул тысяцкий и на недоумевающий взгляд Хадамахи пояснил: – На что хочешь спорю, физиономию воеводе сам Ягун и раздолбал. Чтоб Советник Ягуновой толстой физии не приметил.

– Советнику не все равно? – удивился Хадамаха.

– А ты разве не понял? – тоже удивился тысяцкий. – Ведь это Советник – тот воевода, что город наш основал! – и он кивнул на памятник. Шагнул в сторону, направляясь к караулке. – Ты со мной?

– Господин Советник велели искать, – откликнулся мальчишка.

– Приказы господина Советника надо выполнять, – согласился тысяцкий. – Но и с Храмом такой мелкой сошке, как городской стражник, тоже задираться не следует. Было бы неплохо, окажись, что троица, о которой он говорил, действительно убралась бы из города. – И прощально кивнув Хадамахе, он пошагал прочь.

Свиток 22,

в котором герои решают сначала во всем разобраться, а что потом – еще не решают

– Ты его любишь, понимаешь, лю-бишь! Вы одни, в утлой лодчонке, посреди безбрежного Океана! Он только что отдал за тебя жизнь, и ты прощаешься с ним, оплакивая его в сердце своем! А ты что? – Ковец-Гри-шаман запустил обе руки в волосы и дернул с такой силой, точно вознамерился скальп с себя снять. – Почему у тебя такой вид, будто ты его только что сама багром забила? А сейчас концы в воду спрятать намереваешься? Ты ему еще камень на шею привяжи!

– Дайте камень – привяжу, – плюхаясь на скамью, процедила Аякчан.

Лодочка, маленькая и ладная, как игрушка, стояла на помосте для представлений. Аякчан, с распущенными по плечам и пышно взбитыми ультрамариновыми волосами, сидела в лодке. Донгар, видно, изображая того самого «только что отдавшего жизнь», бессильно свисал через борт и не шевелился.

– А по мне, так даже натуральнее, – лениво подал голос сидящий на ступеньках Хакмар. – Вполне естественное для жрицы выражение лица!

– А по мне, этот твой айсберг сейчас свалится прямо на них! – едко прокомментировал Ковец-Гри, тыча пальцем в глубину помоста. – Вот тогда все будет очень натурально!

Хакмар обеспокоенно оглянулся на украшающее заднюю часть помоста величественное, похожее на обточенный сахский алмаз сооружение из тонко выпиленных пластин льда. Верхняя пластина и впрямь угрожающе накренилась, норовя рухнуть Аякчан на голову. Хакмар вскочил и принялся хлопотливо подпирать ледяную плиту палками.

– Теперь что касается тебя, Донгар, – Ковец-Гри повернулся к «трупу».

Донгар шевельнулся, «оживая», сел и уставился на Ковец-Гри преданными глазами, показывая, что готов всем телом впитывать наставления мастера. Хадамаха уже понял, что черный шаман очень ответственно относится к любому делу.

– Ты не мог бы… – Ковец-Гри пощелкал артистически длинными пальцами, – играть несколько более выразительно?

– Так мертвый я, однако, – удивился Черный. – Мертвые, они тихо лежат, не выражаются. В Среднем-то мире… – после небольшой паузы добавил Донгар. – Что я, мертвых не видел?

С неприятным теплом в груди Хадамаха подумал, что черный шаман, камлающий в Нижний мир, пожалуй, видел и таких мертвых, которые не тихо и не лежат.

– А-у-у! – по волчьи взвыл Ковец-Гри. – Донгар, ты пойми… Настоящий мертвый и тут, на помосте, мертвый – это разные мертвые! Настоящий мертвый пусть что хочет делает – хоть тихо лежит, хоть… хоть по стойбищу бродит!

– Неправильно мертвому так-то себя вести, – сказал Донгар. И вот тут Хадамаха всем нутром ощутил, что этот тощий и на первый взгляд чуток придурковатый парень – действительно черный шаман! Голос у Донгара стал как стальной меч, а лицо – будто из камня. Хадамаха искренне, от всего сердца пожалел того мертвого, который осмелится в присутствии Черного вести себя… неправильно.

Но Ковец-Гри только отмахнулся:

– На помосте мертвый не должен походить на настоящего! Он должен таким быть, чтоб зрителя до потрохов проняло!

Донгар немного подумал, коротко кивнул и… брык! – снова свесился с борта. Его широко распахнутые и совершенно неподвижные глаза были жутко выпучены, раздутый язык свисал из угла рта, и невесть каким шаманством он даже умудрился вполне натурально посинеть. Теперь сдавалось, что его герой хоть и помер посреди Океана, но не иначе как от черной немочи. Сразу становилось понятно, за что Аякчан его багром забила: черная немочь штука заразная, вдвоем с хворым в крохотной лодчонке – врагу не пожелаешь!

– Придурок! – Аякчан с воплем выскочила из лодочки.

– Никаких перерывов! – взвился Ковец-Гри. – Работать и работать! Донгар, ты куда?

Вылупленные глаза черного вдруг коротко мигнули, Донгар перекувырнулся и направился прямо к тихо сидящему перед помостом Хадамахе.

– Угораздило тебя, однако, – сочувственно поцокал он языком, разглядывая покрасневшую от жара кожу на щеках у мальчишки. – Полечить надо, а то облезешь, как освежеванный тюлень ходить станешь. – И со спокойствием человека, уверенного в своем праве командовать и решать, он повел Хадамаху к чуму.

– Да что такое! – возмущенно возопил Ковец-Гри, но потом безнадежно махнул рукой. – Ладно, отдыхайте пока! Я в город схожу, куплю, чего для Хакмаровых спецэффектов надобно. Но как вернусь – работать и работать! – прокричал он уже вслед удирающим ребятам.

– Ложись! – подталкивая Хадамаху к лежанке, скомандовал Донгар, возясь с мешочками, от которых сильно и приятно пахло сущеной травой.

Вздохнув, Хадамаха вытянулся на лежанке. Только сейчас он понял, как устал. Мышцы болели, точно изорванные в клочья. Обожженная кожа горела, а голова была тяжелой, будто он не спал всю Ночь. От резкого голоса Аякчан в ушах возникал звон, похожий на комариный.

– Он все-таки сделал это, твой Ковец-Гри! – упирая руки в бока и гневно воздвигаясь над Хадамахой, провозгласила она. – Вставил историю любви жрицы и шамана, правда, не Черного! Это ты во всем виноват!

– Какое счастье, что нас теперь четверо! – с чувством сказал Хакмар. – Ровно на одного во всем виноватого больше!

– Оставь мальчика-медведя, худо ему. Снега принеси, однако! – всовывая ей в руки медный котелок, скомандовал Донгар.

– Не командуй, я тебе не жена! – с грохотом, от которого голова Хадамахи едва не взорвалась, котелок полетел в сторону.

– Я принесу, – подбирая котелок, сказал Хакмар. – Хотя я ему тем более не жена! А ты хоть молоко разморозь.

– Еще чего! Я жрица, а не храмовая прислуга! – продолжала бушевать девчонка.

– Не надо ничего размораживать, – морщась от ее пронзительного голоса, пробормотал Хадамаха. – Я там еды принес – в мешке. – Перед тем как идти сюда, он все-таки забежал к соседке. Выспаться нормально не получается, а без еды он и вовсе загнется!

Мгновенно замолкшая Аякчан тут же принялась выкладывать на стол лепешки, связку вяленого мяса, несколько рыбин и даже туесок сушеной ягоды. Надменное выражение исчезло с ее лица, оно стало очень даже милым – будто и не жрица вовсе!

– Вот это парень так парень, за такого и вправду замуж можно! Обо всем позаботился! – разулыбалась она. – Но молока нагреть надо – бульончик больному сделать!

– Не больной я, – смутился Хадамаха.

– Но это еще вполне можно изменить, – многообещающе пробурчал Хакмар, засовывая в чувал котелок со снегом, и покосился на Хадамаху не по-доброму.

Хадамаха слабо усмехнулся. Вот уж кем он точно не интересуется, так это его скандальной Аякчан. Хотя если Хакмар отучится давать девчонке указания и просто подождет, пока она сама все сделает, у них, может, еще и сладится. Но все равно непонятно – черный кузнец и жрица! Шаманство!

– Донгар, а у тебя девчонка есть? – тихонько спросил он.

Донгар аж дернулся, едва не расплескав воду из снятого с чувала котелка.

– Черный я, – уныло вздохнул он, запаривая в кипятке сладковато пахнущие травы. – Говорят, нехорошие мы, злобные – кто со мной гулять согласится? Вон, даже Аякчан не хочет.

В воцарившейся в чуме тишине слышно было, как девчонка сильно потянула носом воздух. Глаза стали треугольными и засияли сапфировым светом, а с угрожающе поднятой ложки на пол падали крупные белые капли молока.

– Помню-помню – она тебя когда-то убила, – покивал Хадамаха. – И я с каждым разом все лучше понимаю – за что.

Не соображающий, в какой опасности находится, Донгар вытащил из котелка пропитанную отваром мокрую тряпицу и принялся аккуратно накладывать на обожженное лицо Хадамахи.

– Была одна девчонка, – шепотом выдохнул Черный Хадамахе в ухо. – Нямь. Нямка. Мы с ней да с Хакмаром в ледяной крепости от мэнквов отбивались…

– И много вокруг тебя по крепостям всяких стойбищных уродин крутилось, а, Хакмарчик? – звенящим от неприкрытой ревности голосом вопросила Аякчан.

– Довольно симпатичная девочка, – с ленивым равнодушием откликнулся Хакмар. – Но и правда – совершенно стойбищная. – И они с Аякчан дружно захихикали.

Донгар оскорбленно выпрямился:

– Между прочим, она самой мис-не, лесного духа, дочка! – Он тут же помрачнел, плечи у него опустились. – А я кто?

– А ты – черный шаман, – из-под закрывающего лицо полотна пробормотал Хадамаха. Под влажной повязкой кожа перестала зудеть и гореть – будто ее тонким ледком прихватило. – К тебе не то что какие-то лесные – верхние духи по первому зову являются. Калтащ, например. А вот интересно, сколько ей Дней?

– Как мне, наверное, али на Денек поменьше! – с готовностью откликнулся польщенный Донгар.

– Калтащ? – изумился Хадамаха.

– Нямке! – возмутился Донгар. – А Калтащ – кто уж у верхнего духа возраст-то спрашивает? Может, десять тысяч, может, больше.

Старше она, конечно… Хотя… Когда девчонка на десять Дней старше – это разница, а когда на десять тысяч – уже не разница, а сказка-история. Если еще он станет настоящим игроком в каменный мяч, всесивирской знаменитостью… По нынешним временам знаменитый игрок – почти то же самое, что великий батыр, победитель великанов и змеев!

– У меня теперь морда точно не облезет? – с тревогой щупая повязку, спросил Хадамаха. Без того не красавец – физия плоская, чисто Донгаров бубен, а еще и паленая будет!

– Насчет морды не знаю, а лицо нормальное будет, – обстоятельно сообщил шаман.

– Может, лучше расскажешь, чем это тебя так припекло? – все еще ворчливо поинтересовалась Аякчан.

– Чем-чем… – со стариковским кряхтением откликнулся Хадамаха. – Рыжим огнем! В храме Голубого! – И аж захлебываясь от облегчения, что можно наконец хоть кому-то выложить все, что с ним случилось, он принялся рассказывать. Про жрицу Кыыс, про Содани, про зону 51, пополнившуюся еще одной похищенной, про Советника…

Когда дело дошло до прячущейся за гранитными стенами храма гигантской полости, полной Рыжего огня, Хадамаха даже тряпку с лица приподнял. Сам бы он в собственный рассказ ни за что не поверил! Особенно в то место, где он из-за стены голоса слышал – сквозь гранит и медведи не слышат! Но ребята отнеслись к истории с полнейшей невозмутимостью. Только Аякчан удовлетворенно кивнула:

– Я же говорила, что это Снежная Королева! Голубым огнем она с верховными справиться не могла, вот и решила себе Рыжий завести!

– Разве тринадцать Дней назад она уже была Королевой? – задумчиво переспросил Хадамаха.

– Как раз стала! – кивнула девчонка и удовлетворенно улыбнулась – все сходилось.

– Только Королевой стать успела, а уже думала, как верховных убрать? – снова засомневался Хадамаха.

– Я вот даже не Королева… Пока… А этих верховных уже терпеть не могу, – объявила Аякчан. – Такие мы, жрицы, – на много Дней вперед думаем!

– Правильно про вас Советник сказал – только и знаете, что добро грести да между собой делить, кому больше достанется! А о Сивире совсем не думаете! – фыркнул Хакмар. – Разумный дядька – вас, жриц, насквозь видит! И о людях заботится! Его… его даже мой отец уважал! – как-то невесело добавил он.

Ну кто б сомневался, что Советник Хакмару понравится!

– Был бы разумный, не упустил бы Рыжий огонь у себя под носом! – строго покачал головой Донгар. – Заботился б о людях – заметил бы, что уродов паучьих из них делают!

– Не пойму только, зачем, – смутился от его замечания Хакмар.

– Чего тут понимать? – слегка высокомерно откликнулся Хадамаха. – Жрицы как Огнем владеют?

– Мы закачиваем его в себя – в свое тело, а потом выбрасываем наружу таким, каким нужно, – как заученный урок, откликнулась Аякчан. – Хоть для света, хоть для тепла, хоть как вещь какую…

– Не иначе как в том подземном храме людей переделывают, чтобы они то же самое с Рыжим могли, – кивнул Хадамаха. – Сперва пропавших девочек превратили, потом Содани…

– А в чудищ-то зачем? Все эти лапы, жала… – искренне удивился Хакмар и… раскрыл ладонь. Между его пальцев, весело играя и потрескивая, танцевало Рыжее Пламя.

Хадамаха шумно сглотнул и невольно вжался в холодную стену чума. Медведь в глубине его души взвыл от ужаса.

– Не надо бояться, – поигрывая пальцами и заставляя Алый огонек перескакивать с одного на другой, сказал Хакмар. – На самом деле он ничем не отличается от Голубого.

Аякчан подошла и присела рядом. На ее ладони тоже затанцевало Пламя цвета чистого сапфира с золотистой короной по краям. Несколько мгновений оба Огонька пылали рядом, потом вдруг наклонились друг к другу – и сплелись вместе, словно обнимаясь. Перетекая от широкой ладони Хакмара к маленькой ручке Аякчан, горело сдвоенное Пламя. Мальчик и девочка, не отрываясь, смотрели друг на друга поверх него – и на лицах их играли цветные блики.

Двухцветное Пламя вспыхнуло, осыпая все вокруг искрами. Резко и одновременно Аякчан и Хакмар захлопнули ладони, повернулись спинами и разошлись по разные стороны чума, будто рассчитывая сбежать друг от друга.

– Если этот ваш Рыжий огонь такой безобидный, – не зная толком, что сказать, пробормотал Хадамаха, – чего ж вы тогда снова в Средний мир заявились – черный шаман, черный кузнец, мать-основательница… ну и я, наверное… Мы. – Он усмехнулся, пытаясь сделать вид, что шутит, но на самом деле ничуть не шутил. Хозяин тайги, он начинал верить в их бредовую историю! А что поделаешь – доказательства.

– Потому что черные шаманы одну жизнь за другой бродили по Великой реке – вверх и вниз, по течению и против течения. Но никому из нас не приходило в голову качать эту воду! – тем самым недобрым взрослым голосом, который иногда прорывался у него, сказал Донгар. – До такого могли додуматься только жрицы!

– Мы? Нет, мы? – взвилась Аякчан. – Типичная черношаманская наглость! Сколько раз вас предупреждали, что черная вода опасна для всего Среднего мира? И вот, пожалуйста, вы доигрались – кули, мэнквы, чэк-наи…

– Как мы могли доиграться, если вы нас тысячу Дней как истребили? – загремел Донгар. Падающая от его ног тень словно поднялась – он начал вырастать, вздымаясь над Аякчан яростной темной фигурой…

– Ну… да… – даже не глядя на него, вдруг растерянно пробормотала девчонка. – Конечно… Раз это Снежная Королева, то это не вы… – на глазах ее блеснули слезы.

Хадамахе аж жалко ее стало – до какой же степени она должна чувствовать себя виноватой, чтоб в этом даже признаться! Поднявшийся почти к самому дымовому отверстию Донгар сдулся, как проколотый бычий пузырь.

– Девочка-жрица, ты не плачь, – перетаптываясь рядом, забормотал он. – Ты ж сама говорила: взорвем здешний храм, перекроем трубу – и снова все в порядке будет!

– А люди – те 51 человек? – тихо спросил Хадамаха. – А жрица Кыыс?

– Людей давно превратили в чудовищ. А жрица всегда знала, что ей предстоит погибнуть в Огне, – отчеканила Аякчан, и на лице ее отразилась неумолимость истинной храмовницы.

У всех троих были очень взрослые лица. Такие глаза бывали у отца в тяжкие Дни. Такие глаза были у тысяцкого и у Советника. Хадамаха почувствовал себя ребенком – большим, сильным, но ребенком. И он просто не мог позволить, чтобы люди, и без того попавшие в беду, погибли просто потому, что некому о них позаботиться! А с другой-то стороны – Снежную Королеву с ее Рыжим огнем тоже останавливать надо. Судя по услышанным им обрывкам разговора, сейчас вытягивающая черную воду железная труба стоит – Хакмар все-таки сумел повредить ее. Но ее чинят – Хадамаха ясно представил себе троицу чудовищных созданий, снующих по трубе над пылающим Озером, запаивая и распрямляя, чтоб к приезду Снежной Королевы все было готово. Представил, как труба вновь содрогнется и с чмоканьем потянет в себя черную воду. И даже Хозяин тайги не знает, что еще она вытянет из Нижнего мира! Что-нибудь да вытянет – тянула раньше, потянет снова. И тогда погибнет больше, чем пятьдесят один человек! Как с мэнквами… Хадамаха почувствовал полную растерянность – неужели это и есть та самая взрослая ответственность? Когда любое решение, которое ты примешь, будет неправильным? От любого погибнут люди? Но так не должно быть! Он просто не собрал достаточно сведений, да-да! Новые сведения все дело могут изменить, этому любого стражника учат!

– Как вы взрывать-то собрались? – тихо спросил он.

– Голубым огнем, – быстро ответила Аякчан. – Когда из-под дворца верховных Алое пламя полезло, Голубое его пересилило. Значит, и в храме сработает.

– Только что ваше Пламя слилось, – кивая на Хакмара, возразил Хадамаха.

– Это случайно, – еще быстрее, так, что аж слова сглатывала, пробормотала девчонка. – Это… просто так!

Хакмар энергично закивал. Друг на друга они с Аякчан старательно не смотрели.

Умгум. Видал он уже такие «просто так». Значит, Пламя – хоть Голубое, хоть Рыжее – повинуется своим носителям. Быть может, Аякчан с Хакмаром сумеют его удержать? Стоп! Хадамаха сдвинул брови. Хорошо, что память у него стражницкая, цепляет и что сказано, и что не сказано! Вроде всего одну фразу бросила Аякчан – он тогда не понял, но запомнил.

– Когда я арестовал вас… и в караулку вел, – медленно проговорил мальчишка, – ты сказала… Ты сказала, что Огонь из хранилища почти весь извела, а новый взять неоткуда!

– Ну-у… – Аякчан колебалась, глядя попеременно то на Хакмара, то на Донгара. Хакмар отрицательно помотал головой, зато Донгар кивнул.

– Нас – четверо, – с той властностью, которая порой прорезалась у него, давая понять, кто тут на самом деле главный, сказал черный шаман. – Он должен знать все. – И, не дожидаясь ответа остальных, Черный тихонько, по-птичьи засвистел.

У входа в чум послышался тихий шорох. Что это – змея? Хадамаха невольно подался вперед и тут же отпрянул, не сумев сдержать возгласа изумления. Извиваясь, в чум вползла толстая крепкая веревка. Ее свободный конец ощупывал пространство впереди, а задний был плотно обмотан вокруг мешка оленьей кожи. С каждым рывком веревки мешок подтягивался, жестко шурша по мерзлой земле.

Веревка ткнулась свободным концом в потрепанные торбоза черного шамана и замерла, будто в облегчении. Донгар наклонился, бережно поднимая ее на руки, как живого зверька, и потянулся к молоку.

– Духа веревки покормить надо, – извиняющимся тоном пробормотал он. – Заслужил, однако, – от самой кузнечной слободы притащил, да хоронился, чтоб не приметил никто.

Но Хадамаха не слушал его.

– Это и есть – южный взрывчатый шар? – шумно сглотнув, выдохнул он.

Хакмар растянул завязки мешка – изнутри тускло блеснуло железо. Покряхтывая, мальчишка попытался поднять лежащее внутри рифленое металлическое яйцо размером с каменный мяч. На лбу у него аж жилы вздулись. Хадамаха поспешил на помощь. Привычно подхватил яйцо на сгиб локтя, как мяч перед броском. Невольно покачал, примериваясь – форма другая, вот и баланс немножко другой…

– Там внутри – Дневной запас Голубого огня, – раздраженно буркнул Хакмар, явно недовольный тем, что оказался слабее Хадамахи. – Его для уничтожения мэнквов сделали.

Хадамаха почувствовал острое, как нож в брюхо, желание отшвырнуть страшную штуковину подальше. Вместо этого он торопливо водрузил ее на низкий столик-нэптывун и тут же отошел подальше, пряча за спину руки.

– Да не бойся ты! – Хакмар мгновенно взбодрился. – Если этот запал не вывинтить, ничего не будет! – он коснулся торчащей из верхушки рифленого яйца пробки с кольцом.

– Я собиралась взлететь с ним над храмом и оттуда… – Аякчан не закончила фразу – и так все было понятно. – Я бы удержала Огонь на месте, честно! – увидев выражение лица Хадамахи, заторопилась она. – Над дворцом удержала! С городом ничего бы не сталось! Но теперь смысла нет, – безнадежно добавила она.

Хадамаха поглядел на нее непонимающе – все услышанное, увиденное и передуманное слилось для него в кошмарный туманный хоровод.

– Ну ты же сам только что рассказывал! – встрял Хакмар. – Что Рыжий огонь под храмом да еще под гранитной плитой! Тот, кто это все строил, в горных породах не хуже нас, южан, разбирался! Сквозь всю толщу взрыв не прошибет – разве что тряхнет хорошенько! – в голосе его чувствовалась обида – похоже, на человека, осмелившегося разбираться в породах не хуже южан.

Хадамаха покачал головой – ну да, он сам сказал. Мысли снова завертелись, но на этот раз выстраиваясь в ровную цепочку. А одна так вовсе выскочила вперед и замельтешила перед глазами.

– Если… сквозь храм и гранит не прошибет, то значит… и наружу сквозь храм и гранит не вырвется? – медленно спросил он. – А вы могли бы Огонь, ну… придержать? Ты – Голубой, Хакмар – Рыжий? Чтоб на людей, которые внутри, не кинулся?

– Не знаю, – ошеломленно глядя на Хадамаху, ответила Аякчан. – Наверное… – Она поднесла руку ко лбу. – Погоди-погоди! Ты рассчитываешь внутрь пролезть? Думаешь, если один раз тебе до той гранитной стены дойти удалось, так храм – проходная тайга? Плохо ты жриц знаешь! – теперь обиделась она. – Там сейчас все так перекрыли – мышь не проскочит, ежик не прошуршит!

Хадамаха поглядел на нее долгим взглядом. Его губы дрогнули, потом он стиснул их, потом они дрогнули снова… Он нервно облизнулся, чувствуя настоятельное желание то ли заскулить, то ли зареветь. Если он расскажет сейчас, что пришло ему в голову, – все, обратного пути не будет! Ни тысяцкий, ни Советник его уже не спасут – он станет самым настоящим врагом Храма! И прощай все – каменный мяч, слава и богатство и стражницкая служба с азартом охоты. Промолчать? А потом как? Из города бежать, чтоб не видеть, что станется, когда вновь заработает труба? И… как поглядит золотокосая, когда узнает – а она узнает, верхний дух все-таки! – что он предал и город, и весь Сивир? А так… Хадамаха хмыкнул. С этой ненормальной троицей у него есть все возможности стать всесивирским героем, не хуже Урал-батыра!

– Содани, – выдохнул Хадамаха. – Там, внизу, он чудище с жалом да на четырех ногах, а по Среднему миру ходит на двух, Рыжий огонь для игры в мяч использует и на человека вроде похож. Ну, по крайности, пока молчит, – критически добавил Хадамаха.

– Более удачный эксперимент, – непонятно пробормотал Хакмар на своем южном жаргоне. – Испытание модели в полевых условиях…

– Если он туда-сюда шастает, глядишь, и с собой проведет, – торжествующе закончил Хадамаха. – Ковец-Гри рассказывал – за Содани может храмовый стражник явиться, позвать, на площадку например, для дела какого – проверить, как кузнецы поверхность загладили или еще что. У площадки сейчас и нет никого, никто нам не помешает. Правда… не знаю, сумеем ли мы его заставить. Он хоть и чудище красноглазое, а все-таки игрок в каменный мяч, среди нас слабаков не бывает! – с невольной гордостью добавил он.

– Можешь не волноваться! – покровительственно хмыкнул Хакмар. – На такой сложный случай у нас черный шаман есть! – и он похлопал Донгара по плечу.

Тот кивнул – и лицо у него стало… более соответствующее легендам о страшных Черных, властителях духов, чем обычная его идиотски добродушная ухмылка.

– Только где мы храмового стражника возьмем, чтоб Содани выманить? – нахмурился Хакмар.

– Можешь не волноваться! – подражая его покровительственному тону, хмыкнул Хадамаха. – На этот сложный случай у нас дядька Пыу есть!

* * *

– И… десять! – отвешивая по вздрагивающей щуплой спине последний удар, храмовый палач свернул кнут и ухмыльнулся. – Говорил же, понравилось тебе у меня – возвращаешься часто. Что, не так сладко на храмовой службе, как думал, а, десятник?

– Хадамаха! – приподнимаясь со скамьи, ненавидяще выдохнул Пыу. – Хадамаха! – это прозвучало как проклятие. Щуплый десятник с всхлипыванием утер потекший соплями нос. Хадамаха виноват, что вся жизнь Пыу пошла наперекосяк! Из-за Хадамахи он попал в проклятую храмовую стражу! Не отправил бы его тысяцкий в храм с сообщением о краденых оленях – служил бы спокойно с «городскими». Все Хадамаха, всегда он! И арестованных у Пыу перехватил, и с храмовым указом подставил – не вертись Хадамаха рядом со своим билом дурацким, разве ж госпожа жрица велела бы пороть такого верного и преданного человека, как Пыу? А самая первая порка, которую ему та девчонка – то ли жрица, то ли не жрица – прописала? Пыу спиной чуял – и тут без Хадамахи не обошлось! Хадамаха – злой авахи всей его жизни! Если б не он – все б по-другому сложилось! И мать Хадамахина вышла бы за Пыу, а не за отца Хадамахи – и Хадамаху бы даже не родила!

Ковыляя, Пыу подобрался к своим вещам, протянул руку… его куртки, синей куртки с оттиском Огня на спине не было!

– А где… кто… куртка моя где? – вертясь на месте, как гоняющийся за хвостом пес, завопил Пыу.

– Куртешку потерял? – ласково спросил палач и довольно взмахнул кнутом. – Значится, вскорости еще свидимся! За утерю снаряжения, знаешь, сколько плетей полагается?

– Десять? – замирающим голосом спросил Пыу.

– Двадцать! На повышение пойдешь, десятник! – И палач зашелся мелким кудахтающим смешком.

Пыу вскинул кулаки и потряс ими в темные равнодушные небеса.

– Хадамаха! – от его вопля сморгнули даже звезды. – Сколько ни прячься, я все равно чую, это все ты!

На соседней улице Хадамаха невольно присел от этого крика. Смущенно поправил спрятанную на груди синюю куртку храмового стражника и поспешил дальше.

* * *

Хадамаха стянул с плеч мешок и аккуратно опустил на пол. Прикрытое его старыми драными штанами металлическое яйцо глухо стукнуло в утрамбованный пол. Мальчишка облегченно перевел дух. Металлический шар оказался не особо тяжелым – просто ощущение, что таскаешь на спине примерно так Дневной запас Голубого огня… Амбе не пожелаешь такого ощущения! И оставлять нельзя – мало ли кто его в шаманском городке найдет! Знает он этих шаманов – одно беспокойство от них. И он мрачно покосился на Донгара.

– Хорошее местечко, однако, – довольно сказал черный шаман, расставляя по всей комнате медные плошки с курящимися в них сухим можжевельником и чагой.

– Да, хорошее. Было, – сказал Хадамаха. Если закрыть глаза, можно представить себе, что на длинных скамьях вдоль стен, неспешно бинтуя руки, сидят игроки, а мимо них, яростно разминая пальцы, вышагивает командный тойон. Если закрыть уши, представлялся гул зрительских скамей и даже грохот каменного мяча по площадке. Все это было, было – один раз. Один-единственный Хадамахин матч.

Он крепко прижался лбом к оконному льду. От скамей остались лишь зола да почерневшие обугленные пеньки. На искореженном Рыжим огнем медном круге игровой площадки четко выделялся починенный жрицами да кузнецами кусочек – приглаженный да брошенный. И ни души вокруг. Жрицы в храме. Кузнецов Советник отправил на восстановление города. Игроки – кто где, двоих Хадамаха видел, когда те разбирали развалины. А единственный уцелевший деревянный домик для игроков под площадкой стал приютом черного шамана!

– Не горюй, мальчик-медведь! Починят тут все – лучше прежнего будет! Поиграешь еще, – сказал Донгар, поднося Огонек малого храмика к курильнице.

Хадамаха покосился на него – верно говорят про Черных, что те души человеческие как берестяной свиток читают. Может, и правда есть у них шанс? У них – но не у него.

– Не поиграю, – с трудом разлепив губы, покачал головой мальчишка.

Интересно, они хоть понимают – Донгар, Аякчан, Хакмар, – что скорее всего не доживут до Рассвета? Даже если сумеют перекрыть путь к Огненному озеру раз и навсегда – жрицы не простят. Королева станет их искать. Всегда. Не будет им места в Среднем мире. Шаману хорошо, он Черный – в Нижний уйти может. И Аякчан тоже – если уж она и впрямь дочь Уот Огненной да Эрлика Нижнего. Да и Хакмара там наверняка примут. А куда податься ему? Хадамахе как никогда раньше захотелось к маме. «Не грусти, мой маленький печальный медвежонок, – сказала бы она. – Все обойдется». Нет, мама, не обойдется. Победят они или проиграют – твой сын Хадамаха больше не вернется к племени. Глаза защипало, Хадамаха украдкой шмыгнул носом.

– Ай-ой, ты чего? – конечно, Черный услышал и, конечно, не стал делать вид, что не слышит. – Расстроился, однако?

– Ничего я не расстроился, – буркнул Хадамаха. – Я просто… просто так… – От кого-то он уже слышал про «просто так». А перед глазами, как назло, – медвежий праздник, мать в праздничном халате пляшет, руки в воздухе мечутся, как две птицы. В глазах защипало совсем нестерпимо.

– Я давно спросить хотел, – любопытно косясь на него, спросил Черный, – какой у вас, у Мапа, медвежий праздник?

Хадамаха ответил ему мрачным взглядом – а вот в голову к нему лезть вовсе не обязательно! Содани придет – к нему и лезь!

– Ай-ой, ты только не обижайся! – немедленно засмущался Черный. – Я к тому… В других-то племенах медвежий праздник – когда медведя того… забили да едят, – физиономия у него стала такая виноватая, будто он лично всех родичей Хадамахи по сивирским лесам поел. – А вы же сами… ну вроде как… Вы кого едите, однако?

Не сводя с Донгара все такого же мрачного, выбирающего взгляда, Хадамаха оскалил внушительные клыки и громко, с чавканьем облизнулся широким, как лопата, языком.

– Нет! – мгновенно бледнея, прошептал Донгар.

Хадамаха враз почувствовал, как Ковец-Гри-шаман говорит, – настроение улучшилось. Черный испуганно заглянул ему в глаза и расплылся в неуверенной улыбке.

– Шутишь, однако, да?

Хадамаха не выдержал и засмеялся.

– А я-то, чурбан, поверил! – облегченно вздохнул Черный. – Ты мне вот еще что скажи, – подсаживаясь к Хадамахе, он воровато оглянулся на Аякчан и зашептал ему прямо в ухо, щекоча дыханием: – В пауле мальчишки рассказывали, а я не знал, правда или вранье, и спросить боялся – засмеют, однако. Говорят… Если медведь на тебя кидается, а у тебя ни ножа, ни копья, можно ему руку в пасть засунуть и за язык схватить!

– Можно, – с каменным, как у самого Богдапки, лицом согласился Хадамаха. Поглядел в обрадованную физиономию черного шамана и так же невозмутимо добавил: – Руки – они вкусные. Говорят.

Обрадованное выражение застыло на физиономии Донгара. Сменилось задумчивым. Наконец дошло – и тощие щеки еще больше опали от разочарования.

– А я-то думал… – пробормотал он, но, видно, решил прояснить все спорные вопросы до конца. – Еще говорят, медведя без оружия добыть можно – даже не голыми руками, а одним пальцем! – и мальчишка сунул под нос Хадамахе вытянутый палец, чтоб тот не сомневался, каким именно.

Хадамаха внимательно палец оглядел – не впечатлял. Тощий и ноготь обкусанный. И вот с этим – против целого медведя?

– Надо только дождаться, пока медведь из берлоги вылезет, самому туда нырк – и затаиться!

– И что? – недоверчиво переспросил Хадамаха. Пока что больше походило на доставку в берлогу – любой медведь искренне обрадовался бы, найдя по возвращении такого «затаившегося» – пусть даже тощего, как Донгар!

– Как что, как что! – занервничал Донгар. – Медведь – он же в берлогу задом влезает?

Хадамаха кивнул – ну а как в нее влезать? Медведь большой, берлога маленькая…

– Вот как зад медвежий проход-то закроет, как на тебя двинется… – азартно продолжал Донгар, – …тут ты пальцем… – Донгар снова предъявил палец, – прямо ему в зад – тык! Медведь палец у себя в заду почует, замрет и… Помрет на месте! – выдохнул он и уставился на Хадамаху восторженно выкаченными глазами. Палец – страшное оружие охотника – так и торчал у Хадамахи перед носом, как немая угроза.

– Не надо палец в зад, – слабо-слабо всхлипнул Хадамаха. – Я лучше прямо так на месте помру!

– Почему? – доверчиво поинтересовался Донгар.

– Палец у тебя больно грязный, – валясь от хохота на скамью, выдавил Хадамаха.

Донгар критически повертел охаянный палец перед глазами и пробубнил:

– Можно подумать – у медведя зад чище! Ежели неправда, так и скажи! Смеяться-то зачем?

Хадамаха свалился со скамьи.

– Вы сейчас у меня оба на месте помрете! – люто прошипела Аякчан, и на скрюченных пальцах у нее заплясали синие искры. – Нашли время для шуток, когда Хакмар там, может быть…

– Надо было мне в храм пойти, однако, – немедленно меняя обиженное выражение лица на привычное виноватое, вздохнул Донгар.

– Ну и что бы ты там сказал? – немедленно взъелась на него Аякчан. – Ты только с духами говорить умеешь да еще вот… с медведями! А с людьми двух слов связать не можешь.

– Был бы тут Хакмар, сказал бы: да разве жрицы – люди? – неожиданно выступил Черный.

Аякчан поглядела на него изумленно – будто лавка под ней вдруг начала непочтительность к Храму демонстрировать! – но с темы себя сбить не позволила:

– Хакмара тут нет! Он там, в храме! А если догадаются, что он никакой не стражник? А если ваш Содани ему не поверит? Почему туда должен был идти Хакмар?

– Потому что Хадамаху знают, а я умею только с медведями разговаривать, – ответил Черный, и была на его тощей физиономии такая серьезность и кротость, что при всем желании заподозрить его в насмешке не получалось.

– Могла я пойти. Жрицу бы точно не заподозрили! – звонко шлепая босыми пятками по утрамбованному полу, Аякчан меряла комнату игроков нервными шагами.

Напоминать, что именно на нее выдан Храмовый указ, Хадамаха не стал. Не по злобе бесится девчонка (во всяком случае, сейчас).

– Нравится он тебе сильно, да, Аякчан? – пряча глаза, тихо спросил Донгар.

Аякчан повернулась к нему так стремительно, что плотно стянутый хвост голубых волос за ней не поспел – разлетелся, как брызги над ручьем, прочерчивая в воздухе четкую дугу. Глаза ее моментально приняли треугольную форму и налились сапфировым блеском, топя зрачок в сплошном сиянии.

– А тебе ч-ш-што за дело? – прошипела девчонка, и между губ у нее снова проглянул раздвоенный язык. – Все забыть не може-ш-шь, что я твоя небесная жена?

Хадамаха завертел головой, поглядывая то на одного, то на другую. Отношения у этих троих позапутаннее, чем даже в модных нынче долгих сказаниях-олонхо, от которых так млела его бабушка! Сказания порой тянулись по нескольку Дней, и бабушка исправно отправлялась за очередной новой песней – в последнее время их стали называть сериями. А учитывая, что на каждой площади тянул свой сказитель, старушки-любительницы только и шмыгали от одного к другому, порой сбиваясь в кучки, чтобы обсудить захватывающий факт, что «она его полюбила, а он оказался ее родным братом!». Стражники шалели – шмыгающие и обсуждающие старушки затрудняли уличное движение, а порой даже напрочь останавливали торговлю. Хадамаха с дядей были исключением – им сериалы нравились. Самое спокойное время в их доме!

– Отойди от меня подальше и даже подходить не смей! – продолжала шипеть Аякчан. – Есть у тебя твоя стойбищная Нямка, вот и проваливай к ней!

– Она не стойбищная! – вдруг заорал Донгар так, что казалось, сломанная игровая площадка затряслась, качаясь на уцелевших опорах, а Аякчан застыла с открытым ртом, глядя на разбушевавшегося Черного. – А если и стойбищная, все равно она лучше, чем такая ведьма-албасы, как ты! Может, она Голубым огнем и не повелевает, зато и не пилит никого, как артель лесорубов! Может, у нее мама не Уот Огненная, а всего-то лесной дух мис-не, зато… зато… – Донгар явно сбился, отыскивая преимущества обычного лесного духа над верхним. Отыскал. – Зато она мне нравится, ясно? – выпалил он. – Нямка, в смысле, а не мама ее! А тебя я что, за косы держу? Бери своего Хакмара и провались с ним хоть в Нижний мир! С папой Эрликом его познакомь! Если Хакмар, конечно, согласится, ты, девочка-пила!

– Нужен он мне, твой Хакмар! – неуверенно возмутилась Аякчан, все еще ошеломленная неожиданным нападением обычно тихого Черного.

– Пускать не будем? – невозмутимо поинтересовался Хадамаха. – Потому как вон он идет.

Толкаясь плечами, Аякчан и Донгар немедленно кинулись к мутному окошку. Направляясь прямо к домику игроков, шагал молодой стражник в новенькой синей храмовой куртке с языками Пламени на спине и груди.

Хадамаха невольно восхитился – умеют эти южане себя держать! В походке стражника была уверенность и спокойная озабоченная деловитость. Он шагал вперед, даже не оглядываясь на следующего за ним крупного мужчину с недовольной физиономией. Мужик ворчал, бурчал, оглядывался, но тащился, как привязанный на невидимой веревочке.

– А ты говорила – Содани не поверит! – с неприкрытым торжеством в голосе пробормотал черный шаман.

Девчонка только фыркнула:

– Прячемся!

Хадамаха двинулся к дверям, собираясь встать у притолоки так, чтобы распахнувшаяся дверь хоть немного прикрыла его… но Аякчан схватила его за руку и просто шагнула вперед – прямо на деревянные шкафчики, в которых раньше игроки хранили одежду.

Голова у Хадамахи закружилась…

Он стоял на том же самом месте – в игровой комнате. По самые уши в шкафчике. Его руки и плечи торчали сквозь деревянные стенки, а ноги наполовину ушли в сырой пол. Под сапогами захлюпало. Прямо сквозь комнату игроков – выныривая из-под закрытой двери и вновь исчезая за противоположной стеной – текла Великая река. Сам домик казался призрачным, нереальным, как слепленным из ошметков клубящейся по берегам Реки серой мглы. Только расставленные шаманом курильницы светились яркими цветными пятнами. Хадамаха готов был поставить собственную шкуру против гнилого клыка – любой, кто войдет, увидит комнату игроков абсолютно пустой! В лучшей засаде ему еще сидеть не доводилось!

Хадамаха принялся стаскивать с себя куртку и сапоги – золотокосая чинила, не годится снова рвать-то! Торчащая из соседнего призрачного шкафчика голова Аякчан повернулась к нему. Подозрительно косясь на черного шамана, девчонка прошептала:

– Хадамаха! Ты ведь нас раньше не знал, значит, можешь честно сказать… – Она замялась и, наконец решившись, выпалила: – Я что, и правда похожа на артель лесорубов?

Нашла о чем думать, когда загонщик вот-вот приведет в их засаду непростую, опасную добычу!

– Нет, – сквозь зубы раздраженно процедил Хадамаха и, увидев, как торжество проступает на лице Аякчан, мстительно добавил: – Фигурой – совершенно не похожа!

– Да я тебя не о том спрашиваю! – разозлилась маленькая жрица.

– Знаю я, о чем ты меня спрашиваешь! – не дослушав, перебил он – все-таки не всегда на пользу, когда тебя считают чурбаном! – Я даже ответил уже – просто тебе мой ответ не нравится!

– Неправильно сейчас болтать-то! – строго одернул их Черный. – Дело надо делать!

Проступающая сквозь непрозрачные черные воды Реки дверь отворилась – и в комнату шагнул переодетый храмовым стражником Хакмар.

Свиток 23,

об эффективных методах допроса злых духов и чудовищ

– Не понимаю, что за спешка! – Содани встал перед распахнутой дверью, но входить не спешил. – Вытащили меня из храма, не дали собраться…

– Я вас столько дожидался, что за это время можно было и собраться, и отобедать, – властно оборвал его Хакмар. Голос его звучал совсем как у взрослого, да и выглядел мальчишка не на свои тринадцать, а скорей как собственный старший брат.

– И что?! – великий игрок немедленно надулся. – Я вам не стойбищный мужик, которым вы можете командовать как угодно!

Хадамаха увидел, как Донгар раздраженно скривился.

– Я – Содани! Лучший игрок Дня! У меня особый режим!

– Так насчет будущих игр вас сюда и пригласили, господин Содани! – мгновенно меняя тон, будто впечатленный напором Содани, любезно запел Хакмар.

– Зачем сюда? – брюзгливо оттопырил губу Содани. – Наш командный тойон не мог мне все прямо в храме сказать?

– Вроде общее собрание – с командой городской стражи, – нашелся Хакмар. – Да вы проходите, господин, здесь вам все объяснят!

Наблюдающий за ним из тумана Хадамаха поморщился – в голосе Хакмара недвусмысленно промелькнула угроза. Если Содани заподозрит…

– Ну и городских бы в храм пригласили – развели теперь секретность, раньше надо было думать, – проворчал Содани и… шагнул через порог. Оглядел пустую комнату. – Здесь же нет никого! Я что – первый? Мне что теперь – ждать? – возмущенно выпалил он.

– Не волнуйтесь, все сейчас появятся, – процедил Хакмар, захлопывая тяжелую дубовую дверь и прислоняясь к ней спиной. По его позе было ясно, что уйти Содани не удастся.

– Что это значит? – вскричал Содани, разворачиваясь в боевую стойку – поднятые кулаки у лица.

– Перекидывайся, – отрывисто скомандовал Донгар.

Хадамаха окинул взглядом заново перешитые Аякчан штаны – хоть и не хотелось ему, чтоб их кто трогал после золотокосой! – и, удовлетворенно рыкнув, ринулся из туманного междумирья над Великой рекой.

Заслышав шорох за спиной, Содани крутанулся снова…

Из шкафчика у стены, в котором и заяц бы не поместился, на него выпадал медведь! В штанах с разрезами по бокам – из них торчали клочья жесткой черной шерсти – и на завязочках!

Содани стремительно отпрыгнул назад и тут же остановился, расплывшись в дурацкой улыбке.

– Шаманский, что ли? – пробормотал он, склоняя голову к плечу и разглядывая вставшего на дыбы медведя без всякого страха.

– Какой? – растерянно переспросил Хакмар.

– Ну, шаманы, которые людей по Ночам развлекают – их, наверное, мишка? – засмеялся Содани. – Хоро-оший мишка – ходит в штанишках. До-обрый, дрессированный.

Медведь от неожиданности рухнул обратно на четвереньки и попятился. А вот сейчас Донгар как из другого мира палец высунет… А Содани его в этом мире как за язык схватит… Проклятые штаны – одна морока от них! За дрессированного приняли!

Содани шагнул ближе… и медведь увидел на человеческом лице пылающие алым круглые глазищи нижнемирской твари! Содани прикидывался – он знал, что перед ним за медведь! Зверь метнулся в сторону… С протянутой руки человека вырвалась струя Рыжего пламени. Ударила в стену – дерево занялось легко, как хорошо высушенная растопка для костра.

Чадный дым взвился клубами, затягивая все вокруг. Медведь заревел – дым забил раззявленную пасть, хлынул в горло. Проклятье, он ведь должен был всего лишь схватить Содани! Сплошная стена дыма сомкнулась вокруг, и сквозь нее в медведя снова ударил всплеск пламени, заставляя забиться, ревя от ужаса. Из черных клубов на него надвинулось хохочущее лицо Содани. Голова великого игрока, казалось, просто висит в дымовой завесе – без всякого тела! Вокруг нее, взвиваясь и опадая, бушевала яростная багрово-алая Огненная корона! Содани распахнул рот – и с новым взрывом хохота выплеснувшийся язык Алого пламени лизнул чувствительный медвежий нос. Воя от боли и ужаса, медведь снова вскинулся на дыбы, упал на четвереньки, припадая брюхом к земле, как избитый пес, попятился, словно надеялся задом просочиться сквозь стену. Отскочил – стена была горячая. Рыжие огненные языки вились у головы Содани, как разметавшиеся кудри, и великий игрок хохотал, хохотал, хохотал – он был счастлив.

– Попался ты, мишка-мальчишка. Зверь. Животное. – Взгляд Содани потяжелел, став как два алых камня. Огненный язык ударил вправо, прошел впритирку, подпаливая шерсть на одном боку, ударил влево – подпаливая второй. Содани захохотал снова – он забавлялся, гоняя вдоль тлеющей деревянной стены ревущего от боли и ужаса перед Огнем медведя. Огненный язык вырвался из его распяленного в хохоте рта, норовя хлестнуть поперек медвежьей морды…

Окутанный сверкающим алым ореолом меч ударил наперерез. Казалось, меч, как и голова Содани, двигается сам – лишь уверенно сжимали рукоять две тонкие мальчишеские руки. Огненный язык захлестнулся вокруг пламенеющего Алым лезвия. Клинок мгновенно вздернулся вверх, рванул… Алый огонь растаял на лезвии, будто впитавшись в прокованную сталь. Медведь успел увидеть выражение крайнего изумления на лице Содани, а потом великий игрок полетел вперед, кувыркнулся и ляпнулся у тлеющей стены. Оказалось, у него все-таки не одна голова, тело тоже имелось. Клубы дыма накрыли распростертого Содани. Держась за невыносимо горящий нос и раскачиваясь от боли, медведь видел, как в сплошной черноте дыма лютуют алые сполохи: росчерк, росчерк, росчерк… Они били наотмашь, врезались друг в друга, кидались наперерез… А потом прямо в дыму распахнулась дыра – такая же черная, но все-таки иная. Из нее пахнуло тяжелым неприятным запахом – медведь увидел, как по краям дыры быстро побежали золотисто-рыжие Огненные дорожки. Сшибая Пламя, оттуда веселым сверкающим водопадом хлынул поток мелких, как капли, льдинок. Послышалось шипение – и талая вода плеснула на горящую комнату, гася языки Алого пламени.

Дым распался, как вспоротое ножом черное полотно. Хакмар замер в настороженной стойке со вскинутым над головой мечом – клинок шипел и искрил, разбрасывая вокруг себя мелкие колючие брызги Рыжего пламени. Перед Хакмаром, припадая к полу в почти паучьей позе – руки-ноги раскорячены, суставы неестественно вывернуты – застыл Содани. А за спиной у него возникла хищно растопырившая пальцы Аякчан – и глаза у нее светились нестерпимой голубизной.

Краткую долю мгновения, меньшую, чем один удар сердца, вся группа застыла в неподвижности – и тут же снова взорвалась движением. Руки-ноги, просверк клинка, шипение Алого и Голубого огня слились в единое целое.

Вылетевший из рук Аякчан здоровенный ледяной булыжник врезался Содани в зад. Из глотки игрока, вместе с Огненным языком, вырвался омерзительный писк. Хакмаров меч ударил навстречу, жадно втягивая в себя Пламя. Оттолкнувшись всеми четырьмя конечностями, Содани скакнул в сторону. Пылающий сапфировый хлыст обвился вокруг одной из паучьих лап, рванул назад. Содани завизжал еще омерзительней. Его тело, ставшее вдруг гибким, как у червя, выгнулось назад, и выметнувшийся хвост, увенчанный алым жалом, рассек Огненную сапфировую ленту. Шустро перебирая паучьими лапами, Содани засеменил к выходу. Сапфировый хлыст наотмашь стегнул вдогонку – лапы Содани подломились, покачивающееся между ними длинное червеобразное тело шкрябнуло брюхом по полу… и тварь рванула дальше, промелькнув мимо забившегося в угол медведя…

Медведя словно пнул кто-то изнутри. Басовито взревывая от терзающего его ужаса, он неуклюже скакнул и обрушился Содани на спину. Червеобразное тело забилось под ним, пошло волнами, суставчатые лапы судорожно задергались. С рычанием медведь навалился плотнее, вжимая Содани в пол. Тело под придавившими его лапами было вовсе не человеческое – упругое, жесткое и какое-то хрусткое. Молотящие во все стороны суставчатые конечности сухо пощелкивали. Приплюснутая голова со скрипом повернулась, сделала полный оборот – теперь затылок Содани смотрел в пол, а пылающие Огнем и ненавистью круглые буркалы выпучились на медведя.

– Ка-х-х-шшш! – усеянная мелкими игольчатыми зубами пасть распахнулась, и медведю в морду ударил завывающий клуб Алого пламени.

В самый последний миг медведь успел перекатиться на спину – совсем не по-медвежьи, а по-человечьи поднимая Содани над собой. Тварь, в которую превратился великий игрок, судорожно засучила в воздухе лапами, заверещала, хлеща хвостом во все стороны, и все ее тело окуталось Пламенем. С ревом медведь отшвырнул его от себя прочь – страшным усилием орущего изнутри разума запустив не к двери, а обратно, в глубь комнаты. С глухим «ляп» Содани врезался в стену. Гурк-бах-бум – сшибая шкафчики с крючков, обрушился на скамью.

Глухо, словно из немыслимого далека, прокатился грохот шаманского бубна.

Скамья извернулась, как гибкий угорь, пошла кольцами и захлестнула Содани деревянной петлей. Непрерывно вереща, Содани уперся лапами, рванул, оставляя в захвате клочья дымящейся и остро пахнущей шкуры, вывернулся из объятий скамьи. Рванул прочь. Бубен ухнул снова. Скамья вскинулась, распрямилась и встала торчком. Прыгая, как одноногий-авахи, ринулась вдогонку. Они настигли его вместе – медведь, Аякчан, Хакмар и скачущая скамья. Свернувшись в клубок, медведь ринулся игроку под ноги – или под лапы? Легко, как паук, Содани пересеменил через неожиданное препятствие, торчащие из суставчатых лап неслабые когти рванули паленую медвежью шкуру. Удар Хакмарова меча сшиб тварь с медведя. Пылающий сапфировый шар угодил Содани в лоб, отшвырнул – скамья прыгнула вбок, и верещащая тварь врезалась в нее спиной. И тут же Аякчан звучно хлопнула в ладоши и взвизгнула.

– Чпок-чпок-чпок! – плохо обструганная поверхность скамьи пошла трещинами, и тугие гибкие побеги с силой рванули из каждого старого сучка. И со свистом захлестнулись вокруг Содани.

Вжик-вжик-вжик! – разворачиваясь, как щупальца чудищ Седны, Повелительницы Океана, побеги обматывались вокруг Содани, переплетаясь между собой и намертво притягивая червеобразное тело к скамье. Перебивая запах гари, в комнате остро, одуряюще запахло свежей зеленью – кое-где на побегах виднелись клейкие листочки.

Ба-бах! – скамья с грохотом рухнула, вставая на ножки. Из плотного зеленого кокона торчала лишь щелкающая зубами пасть да вытаращенные глазищи, да еще оставшаяся непривязанной одна конечность. Мелко семеня ножками и раскачивая свой визжащий груз, скамья деловито выбежала на середину комнаты и застыла посредине, вновь, скажем так, одеревенев. То есть не бегала она больше. Не прыгала и в драках не участвовала. Медведь плюхнулся на зад, шумно выдохнул, и шкура его пошла складками, будто сминаясь.

Дрожащими руками Хадамаха расправил на коленях обрывки прожженных и измочаленных в драке штанов.

– Говорил я тебе – не надо на завязочки ставить! – все еще переживая недавнее унижение – дрессированным обозвали, и кто! – сам, можно подумать, человек! – пробубнил Хадамаха. – Все равно одни лохмотья остались.

– Человек в лохмотьях штанов все-таки выглядит приличнее, чем человек совсем без штанов! – тяжело дыша и опираясь о стену, прохрипела Аякчан.

– А медведь в штанах на завязочках выглядит полным придурком – хоть для людей, хоть для медведей! – вполне по-медвежьи рявкнул Хадамаха. – И не надо мне тут говорить, что я и без того придурком выгляжу! – оскаливая внушительные желтоватые клыки, рыкнул он на открывшего было рот Хакмара. – Я вам не Донгар!

– Я только хотел спросить – а где Донгар? – несколько смущенно пробормотал южанин.

В воздухе раскрылось темное окно, остро пахнуло черными водами Великой реки – и в Средний мир торжественно вступил черный шаман. Полностью готовый. С расписным бубном в руках и в полном одеянии для камлания духам Нижнего мира: в медвежьей шапке с бубенцами и расшитом медвежьем плаще.

В горле Хадамахи вскипел глухой рык, а волосы на затылке встали дыбом. Невольно мальчишка припал на четвереньки и застыл так, клокоча горлом и раскачиваясь, как медведь на лапах. Теперь он понимал, почему, если верить Аякчан, тысячу Дней назад его сородичи и он сам – тогдашний он! – выступили с храмовницами против Черных!

Не замечая обуревающую Хадамаху ярость, нынешний Донгар уставился на дергающегося в путах Содани…

– Долго возились, однако! – с упреком выпалил он.

– Сам бы попробовал! – рявкнула на него Аякчан.

– Сейчас и попробую, – предвкушающе заявил шаман. – Но-но, не балуй мне тут! – и как потянувшегося за лакомством оленя, хлестко шлепнул ладонью по метнувшейся к нему паучьей лапе Содани. И принялся деловито расставлять вокруг скамьи курильницы.

– Что ты собираешься делать? – с любопытством спросил Хакмар, наблюдая, как, сосредоточенно бормоча под нос, черный шаман распределяет курильницы в ему лишь ведомом порядке да растягивает веревку вокруг скамьи с пленником. Донгар не ответил, кажется, даже не слышал. Откликнулась Аякчан:

– А что все Черные делают – правила нарушает! – Поглядела на непонимающую физиономию Хакмара и, неодобрительно поджимая губы, пояснила: – Как шаманы лечат – вытягивают из больного дух болезни в себя и в себе уже его душат. Или в предмет какой пересаживают, а тот – в Огонь… А этот… – она с некоторой даже брезгливостью кивнула на Донгара, – собирается сделать наоборот. Сперва взять духа в себя, а потом подсадить его в того… – она кивнула на привязанного Содани с еще большей брезгливостью. – Чтоб дух у него в мозгах покопался. Если там, конечно, есть мозги, – задумчиво добавила она, разглядывая приплюснутую головенку Содани.

Тварь, недавно то ли бывшая, то ли казавшаяся человеком, распахнула пасть, и сквозь мелкие зубы вырвалось шипение:

– Ничего вам не с-скажу!

– Разве я тебя о чем спрашиваю, однако, – откликнулся Черный. – Я вообще не с тобой разговариваю, я с духами разговариваю. – И отвернулся, как-то так, что сразу стало ясно – шаман уже не совсем здесь. И привязанный к лавке Содани для него значит не больше, чем сама лавка. Лицо шамана стало строгим и отрешенным. Он медленно поднял руки… В глазах Содани, красных Огненных глазах твари, впервые мелькнул страх.

– Эй, повернись ко мне! – длинная щелястая пасть была не слишком приспособлена для разговора, но в шипении твари все больше проглядывали человеческие интонации – раздраженные и испуганные. – Не смей отворачиваться, мальчишка, слышишь? – Содани снова отчаянно забился в стягивающих его путах. – Ты никто, ты меньше чем никто, а меня вся храмовая стража искать будет, все жрицы, меня даже С… – кажется, он начал заикаться – запнулся, начал снова: – Меня сама Снежная Королева искать будет!

Шаман ударил колотушкой в бубен и закружился:

– Восьминогое племя злых духов авахи, придите к своему родственнику, раскройте передо мной все удобные проходы, даруйте мне силу спеть проникновенную песню…

Трясясь, как во внезапном припадке, так, что края накинутой на плечи медвежьей шкуры вихлялись и подпрыгивали, Донгар пошел сквозь исходящий от курильниц серый дым. Дымные султанчики всплывали к потолку, искривлялись, стлались к земле…

За спиной у Донгара струйки дыма начали складываться в жутковатую фигуру с огромной, как бочка, головой, пузатым туловищем и восемью ногами. С каждым ударом бубна слепленная из дыма фигура становилась плотнее – на гладкой, без лица и волос голове вспыхнули две светящиеся точки. И уперлись в затылок шамана пристальным недобрым взглядом. Две дымные струйки торопливо прилепились к бесформенным плечам, начали вытягиваться, вытягиваться, превращаясь в две хищные клешни.

– Медведь, мой медведь, ты большой, ты сильный, охраняй меня сзади от созданий Нижней земли…

Уже готовые впиться шаману в затылок клешни замерли. Слепленное из дыма восьминогое создание судорожно тянулось, тянулось… клешни бессильно щелкали, судорожно скребли по невидимой преграде между ним и шаманом.

– Бдительно прислушивайся спереди! – шаман резко повернулся на носках, оказавшись лицом к лицу с жутким созданием. Морда медведя на его шапке вдруг оскалила зубы и, распахнув пасть, грозно рявкнула на растопырившую лапы дымную тварь. Дым испуганно отпрянул. Пустые глазницы медведя наполнились живым светом, и он лихо подмигнул своему обалдевшему живому сородичу.

– Повинуйся мне, людям Средней земли не причиняй несчастий! – крикнул Донгар и, прыгнув вперед, огрел тварь колотушкой по голове. Дымное облако распалось, оставшееся без головы существо присело и заверещало.

– Делай, что я велю! – рявкнул шаман.

На ходу «стягивая» дымную голову обратно и оставляя позади себя серые клубящиеся завитки, существо попыталось метнуться в сторону.

Вырезанное на рукояти колотушки мужское лицо вдруг ожило.

– Д-делай к-как ш-шаман сказал, не то еще от себя д-добавлю! – склочным заикающимся голосом заорало оно.

Шаман навернул по дымному созданию колотушкой – слева-справа! Существо засвистело, как выпущенный из бурдюка воздух, – и была в этом свисте умоляющая покорность. Дескать, сделаю что хочешь, только не бей!

– Сделаешь – отпущу! – сурово сказал шаман.

Дымное создание согласно засвистело.

– Тогда полезай! – скомандовал шаман и широко открыл рот.

Существо вздулось-опало, будто тяжко вздохнуло, и, вытянувшись тонкой струйкой, с тихим шипением всосалось шаману в рот. Отвесив челюсть, Хадамаха глядел, как у шамана вспучился живот, потом туго, как надутый бурдюк, выпятилась грудь, двумя шарами расползлись в стороны щеки. Крепко сжав губы и болезненно морщась, Донгар обхватил руками выпирающий живот. Переваливаясь, как утка, и слегка подлетая в воздух, поковылял к лежащему Содани.

– Нет! – Содани забился в путах, его круглые глаза аж вытянулись в два кровавых овала. Если бы их огненный взгляд мог поджигать, Донгар уже вспыхнул бы костром.

Черный шаман приближался.

Сильно оттолкнувшись торчащей между прутьями паучьей лапой, Содани принялся раскачивать скамейку.

– Хадамаха, помоги! – крикнул Хакмар, кидаясь к пленнику.

Вдвоем мальчишки навалились на скамью, не давая Содани перевернуть ее. Аякчан вскинула руку – снизу захрустело, повеяло холодком. Толстая ледяная корка мгновенно прихватила скамью к полу, не давая ей перевернуться.

Черный шаман склонился над пленником.

– Нет! Нет! – Содани замотал свободной головой, отвернулся, крепко стискивая зубы. Нависший над ним Донгар что-то замычал…

– Да помогите же вы ему – не видите, у него полный рот духов! – возмутилась Аякчан.

– Давай, Хадамаха! – рявкнул Хакмар, выхватывая из-за голенища нож и пытаясь просунуть его между зубами сопротивляющегося Содани. Хадамаха надавил Содани на лоб и двумя пальцами намертво зажал нос. Бескостное тело червя судорожно дернулось, глаза расширились – и Содани широко распахнул пасть, отчаянно хватая воздух. И тут же в лицо сунувшемуся к нему Черному ударил Огненный язык. Одним быстрым движением Хакмар перехватил этот язык, дернул, отгибая в сторону, и просунул нож между челюстями.

– Пху-у-х! – сложив губы трубочкой, Донгар выпустил длинную струю серого дыма Содани в горло. Засвистело, щеки начали уменьшаться, делаясь обычными, западая внутрь, сдулась грудь, провалился живот…

– Есть! Закрывай! – отскакивая в сторону, крикнул шаман.

Обеими руками Хадамаха стиснул челюсти Содани, не позволяя тому раскрыть рот.

– А как же он рассказывать будет? – тяжело дыша, спросил Хакмар, растерянно поглядывая то на навалившегося на пленника Хадамаху, то… на болтающийся в руке клок Рыжего пламени.

Хадамаха едва не отпустил пленника – это же… это же его язык! Содани!

– Оторвался… – смущенно скатывая язык в шар Рыжего огня и торопливо пряча за спину, пробормотал Хакмар.

– Говорил уже – не он будет рассказывать! – буркнул Черный и заметался между курильницами, подбрасывая в них мелко нарезанные кусочки сала. Тянущиеся вверх струи дыма изогнулись ровными дугами и уперлись Содани в грудь.

Пленника затрясло. Под кожей у него будто крупный еж катался – бурдюком вспучилась шея, нос вздулся здоровенной гулей, опал, выпятилась одна щека, другая… Хадамахе понадобилась вся его выдержка, чтоб не заорать – и без того выпученные буркалы Содани надулись еще больше, вылезли двумя тугими шарами. Нырнули обратно – зато холмом поднялся лоб. Прячущийся внутри Содани дух заметался под волосами – голова Содани вся пошла шишками, выпирая то в одну сторону, то в другую…

– Чвяк! – над алыми круглыми глазищами, прямо посреди низкого покатого лба паукообразной твари, в которую превратился Содани, прорезался… еще один рот.

– Он и без того не красавец, – с невольной дрожью в голосе выдохнула Аякчан.

Зато Черный вздохнул с явным облегчением.

– Получилось! – в курильницы полетела еще порция сала. – Можно спрашивать, дух все расскажет, что у Содани в голове есть!

– Это что, с любым такое можно сделать? – мрачно спросил Хакмар.

Рот во лбу Содани по-лягушачьи растянулся.

– Черный шаман может! – проплямкал он. Голос ни капельки не походил на голос Содани. Да и вообще на человеческий.

– А я никогда не говорил, что я хороший! – Черный повторил давние слова Аякчан, но вместо свойственной девчонке мрачноватой гордости в его тоне звучало сплошное уныние. – По делу спрашивайте, однако! Не до Рассвета же мне этого духа держать!

– Ты знаешь, как пройти к Рыжему огню под здешним храмом? – быстро спросила Аякчан.

– Дух не знает! – прошамкал плямкающий рот. – Человек, который не совсем человек, – знает!

– Как? – нетерпеливо рявкнул Хакмар.

Под волосами у Содани снова заметалось, будто дух отыскивал ответ у пленника в голове.

– Человек-нечеловек к стене руку прикладывает. Стена открывается, входит… – наконец проплямкал дух. – Рука не всякая годится – только тех, кому внутрь можно, другим стена не откроется…

Ребята быстро переглянулись.

– Этот дух – он сможет заставить Содани идти? – напряженно спросил Хакмар.

– Не знаю, – так же напряженно ответил Донгар. – И как мы с ним через храм пройдем – с таким? – он кивнул на свисающую паучью лапу.

– Сколько внутри народу? Кто? Сколько охраны? – надавливая бьющемуся Содани на грудь, выдохнул Хадамаха.

Дух снова покопался в голове у Содани.

– Пленники… Переделанные… Доверенные… – выдал дух.

– Переделанные… – пробормотал Хадамаха. Наверняка такие, как сам Содани. Выходит, если переделанный – уже не пленник? Значит, внутри их поджидают не только виденные на Огненном озере три чудища.

– Кто такие доверенные?

– Те, которые переделывают, – сообщил дух. – В Рыжий огонь смотрят, переделанных биться Огнем учат…

Хакмар длинно присвистнул:

– Похоже, внутри нас ждет горячий прием.

Хадамаха недоверчиво прищелкнул языком. Неужели Снежная Королева ожидала, что их великолепная четверка – девчонка, два мальчишки, один мишка – пойдет в атаку на храм?

– С кем должны биться переделанные?

– С жрицами.

– С верховными жрицами? – покосившись на кивающую Аякчан, уточнил Хадамаха. Не то чтобы он сомневался – просто тысяцкий при допросах учил переспрашивать. Говорил, когда переспрашиваешь – или расхождения в показаниях появляются, или новое может всплыть.

– Со всем жрицами, – проплямкал дух.

Вот так всплыло!

– Как это – со всеми? – изумленно пробормотала Аякчан. – Она что – рехнулась, Королева наша?

– Дух не знает, – педантично проплямкал рот во лбу у Содани. – Человек, который не совсем человек, тоже не знает, рехнулась ли Королева.

– Да я и не спрашиваю, и так понятно, – отмахнулась Аякчан. – Она что, хочет с помощью Рыжего огня всех сторонниц верховных прикончить?

– Дух не… – снова заплямкал рот.

– Сказано же – не спрашиваю! – окрысилась Аякчан.

Сторонницы Королевы против сторонниц верховных? Внутрихрамовая схватка и Рыжий огонь как секретное оружие? Хадамаха с сомнением покачал головой. В здешнем храме всего 51, ну, может, чуть больше человек – да и те из беженцев. Жрица одна – пропавшая Кыыс, если она еще жива, конечно. А в Храме жриц сотни, да еще стража! Для полноценной драки сил у Королевы явно недостаточно.

– Скажи, дух… – неуверенно начал Хадамаха, пытаясь поймать за хвост ускользающую мысль. Хвост у мысли был такой же куцый и неухватистый, как у самого Хадамахи. – Храм такой, как в нашем городе, – он единственный? В смысле, чтоб тоже Рыжий огонь тянули и переделанных учили? – торопливо уточнил он.

– Единственный, – решительно объявил дух.

– Ну еще не хватало, чтоб их было много, – фыркнула Аякчан.

– Ты снова не спрашиваешь? – предусмотрительно уточнил дух.

– Конечно, не…

– Она спрашивает! – криком заглушая ответ Аякчан, вскинулся Хадамаха. Потому что красные глаза Содани над сжимающими его челюсти руками Хадамахи вдруг стали совершенно безумными, пленник яросто рванулся, пытаясь порвать стягивающие его побеги. Хадамаха навалился, вжимая сопротивляющегося Содани в скамью.

– Не хватало! – дергаясь у Содани на лбу, проплямкал рот. – Будут еще!

Казалось, что все вокруг враз, в одно мгновение, сковало льдом. Будто вся комната превратилась в огромный ледяной куб, куда не долетает ни единый звук внешнего мира, а есть только абсолютная, ничем не нарушаемая тишина и неподвижность. Хадамахе чудилось, что даже стекающая у него по спине струйка горячего пота слишком громко шуршит по позвоночнику.

Тишина хрупнула, как льдинка.

– Откуда… откуда они возьмутся? – дрожащим голосом спросила Аякчан.

– Геолог сказал, здесь есть черная вода – Рыжий огонь, в других местах тоже есть. Ходит, ищет, находит… – сообщил дух. – Много нашел. Под Ирксой нашел, под Тюмой нашел, под Хабарой, в совсем диких местах, в тайге, где нет никого, не живет никто, нашел…

– Где под Хабарой? – быстро переспросил Хадамаха.

– На Тумнин-речке, на Хунгари-речке нашел, давно нашел, – несмотря на бешеные рывки и протестующее мычание Содани, перечислил дух. – Там второй храм теперь ставить будут.

Хадамахе показалось, что тело у него сперва заледенело, а потом бросило в смертный Жар поднимающегося чэк-ная. И – чавк-чавк-чавк! – откуда-то издалека доносилось чавканье тянущей черную воду трубы. Трубы нового храма.

– Ну да… – непослушными губами пробормотал он. – Где ж еще ставить, раз никого нет. А почему только теперь? – цепляясь за последние слова духа, уточнил Хадамаха. Тысяцкий учил не пропускать всяких мелких случайных слов – по ним можно выйти на сведения, о которых и спросить-то не сообразишь.

Храмовниц явно ничему подобному не учили – Аякчан раздраженно скуксилась:

– Какая разница – почему! Ты о деле давай!

– Снова не спрашиваете? – невозмутимо переспросил дух.

– Девочка-жрица, помолчи, пожалуйста, немножко, однако! – жалобно попросил Донгар. – Хадамаха – стражник, лучше знает, как правильно спрашивать!

– Что-то обнаглел ты, Черный, – глаза Аякчан недобро сузились.

– Айка, – веско сказал Хакмар. – Заткнись!

И голубоволосая заткнулась.

– Раньше новые храмы боялись ставить, – видно, приняв их перебранку за разрешение говорить, продолжил дух. – Теперь не боятся. – И даже не дожидаясь вопросов, пояснил: – Черные вернулись.

Хорошего духа Донгар призвал. Обстоятельного.

– Я так и знала, что вы, Черные, замешаны, – глядя на обалдевшего Донгара, удовлетворенно выдала Аякчан. – Эй, ты, дух! А ну-ка, говори – на что Снежной Королеве Черные?

Но дух молчал. И Содани тоже успокоился, красные глазищи ехидно блеснули.

– Если бы меня так спрашивали, я бы тоже не ответил! Еще бы в глаз дал! – досадливо буркнул Хакмар. – Просили же – помолчи! Хадамаха, у тебя лучше получается, спроси у духа, что их треклятая Снежная Баба от нас хочет?

Но дух по-прежнему молчал. Даже рот исчез – и тугой комок снова принялся кататься у Содани под кожей, будто дух искал ответ и никак не мог найти.

– Сейчас я ему еще мясца подкину, – засуетился Донгар, укоризненно косясь на Аякчан и торопливо бросая кусочки мяса в курильницы.

Связанный Содани аж захихикал тихонько.

– Тут не в мясе дело, – внимательно глядя на неожиданно развеселившегося пленника, прикинул Хадамаха. – Мы вопрос неправильно задаем, вот дух и не сообразит. Давайте сперва спросим, для чего нужны Черные, а уж потом…

Содани рванулся, как еще не дергался ни разу. Стягивающие его гибкие прутья натянулись до треска, Хадамаху подбросило, он и сам не понимал, каким чудом все еще зажимает Содани рот, не давая выплюнуть духа. Содани рванул снова – еще сильнее, скамья подскочила и шарахнула ножками об пол с грохотом, точно стена разлетелась.

Стена разлетелась. Сложенные на скорую руку тонкие бревнышки кракнули, разламываясь пополам. Хадамаха успел еще гаркнуть:

– Ложись! – сам падая на грудь Содани, будто тот был ему любимым старшим братом.

Ударило снова. Выбитые бревна раздвинулись, как ворота осажденной крепости, и в комнату влетел каменный шар с торчащими железными шипами. С зловещим шелестом пронесся над головами залегших ребят и втянулся за стену. В образовавшийся пролом шагнула Амба.

– И что ж это вы, мальчики-девочки, с дядечкой такое нехорошее делаете, а? – поинтересовалась она, обводя открывшуюся ей сцену насмешливым взглядом ярко-желтых глаз. На сгибе локтя у нее небрежно лежала цепь от шипастого каменного шара, а сам шар, как покорный пес, замер у ноги.

Свиток 24,

о кошке, которая ходит где вздумается и является, когда ее никто не ждет

– Так не все ж с нами нехорошее делать, – поднимаясь с независимым видом, будто и не она падала носом в пол, отрезала Аякчан. – На мэнквов, например, посылать, пока героические богатырши в холодке отсиживаются, – язвительно добавила она. – Розовый цвет волос вам больше шел, наставница Алтын-Арыг. А сейчас вы на линялую кошку похожи, – с едким сочувствием сообщила она.

Хадамаха аж застонал сквозь зубы – сказать такое Амбе! Да это все равно что за хвост подергать! Хотя про розовый цвет волос – это интере-есно! Вот бы сородичам Мапа рассказать – про розовую тигру! Будет на ежедневной ярмарке отличная тема – обсудить с уважаемыми хвостатыми соседями. Поинтересоваться в деталях – как это их соплеменница дошла до жизни такой. У Хадамахи вырвался сдавленный смешок.

– Даже не думай, медвежонок, – косясь на него желтым глазом, задушевно-ласково предостерегла Амба и шагнула вперед, покачивая шаром на цепи. – Где верховная Демаан?

– Кто ж ее знает? – мило улыбнулась девчонка. – Дворец верховных обрушился, мало ли что могло статься!

– Верховную Айбансу не устроит такой ответ! – добавляя в голос раскатистое порыкивание, бросила Амба.

– Ой, вот только не надо! – небрежно отмахнулась Аякчан. – Шар, которым вы Айгыр прибили, был с черной водой – так что знаем мы, на кого вы на самом деле работаете!

Амба перевела угрожающий взгляд на Содани. Пленник забился в путах, замычал, даже попытался замотать головой – видно, хотел сказать Амбе, что это не он, не от него узнали!

– Отпусти дяденьку, медвежонок, видишь, он сказать что-то хочет, – нежно попросила Амба по имени Алтын-Арыг и еще больше продвинулась в глубь комнаты.

– Дяденька? А я думала – паучок, – отозвалась Аякчан, тоже отступая на шаг. Похоже, она освобождала себе пространство для маневра. Бесшумным и почти незаметным скользящим движением бойца-мечника Хакмар аккуратно переместился Амбе за спину, отрезая ее от пролома в стене. Донгар, напротив, попятился, целиком окунаясь в сочащиеся из курильницы клубы дыма. И только Хадамаха обеими руками стискивал челюсти Содани и чувствовал себя под прицельным взглядом Амбы совершенно по-дурацки: вот сейчас она ка-ак даст мячом по голове – и что тогда делать? Содани держать или мяч ловить? Амба, похоже, отлично понимала его сомнения – уголки ее губ слегка приподнялись в зловеще-многообещающей улыбке, а цепь на сгибе локтя покачивалась со зловещим лязгом.

– Я вот тоже, как вашего приятеля увидела, – она едва заметно повела головой, показывая, что прекрасно знает о Хакмаре за спиной, – подумала, что южане в храмовой страже не служат. И оказалась права!

– Говорил же – давайте я пойду, – из клубов дыма отозвался Донгар.

– За мной слежки не было, – принялся оправдываться мгновенно покрасневший Хакмар.

– Она нюхом след взяла, – буркнул в ответ Хадамаха.

– И след, и вас, – нарочито не обращая внимания на то, что противники окружили ее со всех сторон, сообщила Амба. – Дети, вы пойдете со мной.

– А сами за горы Сумэру сходить не хотите? – столь же невозмутимо поинтересовалась Аякчан.

– Девочка, нехорошо грубить наставнице. За это ты можешь быть сильно наказана, – буркнула Алтын.

– Ничего, у нас в школе богатырство всегда был не профильный предмет, – демонстративно закладывая руки за спину, объявила Аякчан.

– Вот ты мяч ловить так и не научилась! – лихо разворачивая мяч на цепи, рявкнула Алтын. И хотя нападения ждали, но все равно движение было таким стремительным, размазанным в пространстве, что никто и охнуть не успел.

Шар падал Аякчан на голову, девчонка лишь успела беспомощным, совершенно неумелым жестом вскинуть руки навстречу… «Не поймает!» – мгновенным пониманием мелькнуло в голове у Хадамахи…

– Держи пленного, Хадамаха, она сама разберется! – заорал Донгар.

Каменный шар с силой грохнулся о толстенный ледяной щит, невесть откуда возникший между руками Аякчан. Девчонку от удара швырнуло на колени, щит треснул… один из шипов мяча застрял в надбитом льду. Хакмар прыгнул Амбе на спину. Неуловимо быстрым движением она развернулась на пятке, и толстый, окованный медью каблук ее сапога ударил Хакмара в грудь. Мальчишку вышвырнуло в стенной пролом. Богатырша рванула мяч за цепь. Ледяной щит Аякчан раскололся, грянувшись об пол, Алтын дернула мяч к себе, крутанула… Подтаявший утрамбованный снег пола слабо хлюпнул, и из образовавшейся дыры выметнулась толстая сосулька, едва не пропоров Алтын насквозь. Продолжая вертеть мяч над головой и сама вертясь, как детский волчок, богатырша ушла от удара.

– На старый фокус не попадаюсь! – крикнула она Аякчан. – Что, Огонь кончился, ведьма?

За спиной у богатырши полыхнул Огонь. Горящий алым ореолом меч полоснул по цепи. Как брызги над водопадом, багрово-красные искры разлетелись во все стороны. Срубленный с цепи мяч сорвался и, кувыркаясь, просвистел над головой у Хадамахи, всаживаясь шипами в беревенчатую стену. Домик игроков зашатался, зловеще скрипя. Вынырнувший из пролома Хакмар ударил мечом. Богатырша отбила удар обрывком цепи – сталь столкнулась со сталью. Цепь с грохотом обмоталась вокруг клинка, Алтын дернула Хакмаров меч на себя. От стиснутой на рукояти ладони мальчишки вверх по клинку устремилась волна Алого пламени. Перекинулась на цепь. Взрыв полыхнул богатырше в лицо.

Визжа, как кошка с подпаленными усами, Алтын-Арыг рванулась прочь. Хадамаха всем нутром ощутил ужас бесстрашной Амбы. Он и сам чувствовал, как медведь внутри него жалобно ревет от страха, ему приходилось напрягать все человеческие силы, чтобы удержаться от отчаянного трусливого бегства. Голубой огонь еще можно как-то выносить, но этот алый ревущий кошмар… Амба кувырком откатилась в сторону. Меч Хакмара превратился в Алый факел, он ринулся к Алтын. Богатырша прыгнула. Вертящееся в кувырке тело пронеслось над скамьей с пленником. Окованные медью каблуки впечатались в пол за спиной у Хадамахи, и тут же на горле у него захлестнулся обрывок цепи.

– Отойди со своим проклятым Огнем, или я его удавлю! – срываясь на визг, выкрикнула Амба, и цепь сильно врезалась Хадамахе в горло. Затихший было Содани забился у него под руками, норовя сбросить зажимающие рот ладони. Цепь врезалась в горло сильнее, голову начало отгибать назад, из-под лопнувшей кожи брызнула кровь… Мыча от боли, будто он не медведь, а буйвол какой, Хадамаха продолжал притискивать к скамье рвущегося из пут пленника. Содани еще не сказал, чего Королева хочет от Черных…

– Отпускай, Хадамаха! Отпускай, говорю! – аж ввинтился в уши вопль черного шамана.

Руки невольно разжались. Содани конвульсивно дернулся на скамье – и изо рта у него хлынул серый дым! Растопырив конечности, дымное создание ринулось на Хадамаху… У самого лица мальчишки разорвалось надвое, как кусок бересты под нетерпеливой рукой, и пронеслось мимо. Сзади послышался истошный визг – и давление на горло исчезло. Хадамаха крутанулся на месте. Сгустившийся в плотный, непроницаемый ком, серый дым навалился на лежащую на полу Амбу и омерзительно дергался, до ужаса напоминая высасывающую своих жертв черную женщину в чукотском валкаране. И так же в такт дергались торчащие из-под него ноги Амбы.

– Не убивай ее! – властно крикнул Черный – на губах его играла торжествующая усмешка.

А вот не о том он беспокоится! Хадамаха отлично понял, что сейчас произойдет.

Лютый тигриный рык вырвался из дымного комка. Яростно хлеща хвостом, изнутри выпрыгнула желтоглазая тигрица. Стелющийся прыжок… растопыренные когти мелькнули перед лицом черного шамана, толчком лапы его опрокинуло на спину, и дышащая жаром пасть зависла у самого его лица. Черный зажмурился… Тигрица мешкала. Стоя у мальчишки на груди, она снова зарычала… Медвежьи лапы сдернули ее с Донгара. Отлетевшая в сторону тигрица ударилась об стену – домик зашатался сильней, его повело в стороны, как при поднимающемся чэк-нае. Перекатившись у пола, тигрица прыгнула медведю на грудь. В домике мгновенно не осталось места – сцепившиеся звери заполонили его весь. Вскинувшийся на дыбы медведь саданулся затылком об стреху, хвост тигрицы хлестал от стены к стене, заставляя Аякчан и Хакмара судорожно жаться к бревнам. Узкое пространство дрожало от рыка и рева, перемежающегося дробным стуком деревянных ножек в утрамбованный пол, скакала скамейка с привязанным к ней Содани. Пленник отчаянно рвался на свободу.

Медведь обхватил тигрицу и стиснул лапы на ее ребрах – с ней надо справиться, скорее! У разрушенной игровой площадки никого не было, но ему казалось, что скрип от ходящей ходуном крыши, рев и грохот разносятся на весь город. Еще немного – и кто-нибудь заинтересуется, от чего это домик игроков качается, как араки перебравший!

Тяжелая квадратная башка тигрицы надвинулась на медведя – ему показалось даже, что он видит совершенно человеческую злую насмешку в желтых тигриных глазах. Кошка извернулась всем телом, вывинчиваясь из медвежьей хватки, полоснула когтями по морде и носу. Мир полыхнул невыносимой болью. Теряя и человеческий разум, и медвежье соображение, и сознание и чувства сразу, медведь ревел, захлебываясь от боли. Его лапы разжались, он рванулся, пытаясь оттолкнуть зверюгу… Тигрица принялись кроить когтями шкуру медведя, норовя сквозь плотный слой Ночного жира пробиться к внутренностям. Стены комнаты завертелись.

– А-а-а! – шар Голубого огня ударил тигрицу в бок, оставляя на гладкой шкуре проплешину ожога. Медведь увидел оскаленную Аякчан – в руках у девчонки появилось здоровенное ледяное копье.

– А-а-а! – с копьем наперевес девчонка ринулась на тигрицу, норовя ткнуть острым концом в глаза.

Содани рванулся, и его скамья подшибла Аякчан под ноги. Хакмар перепрыгнул через упавшую девчонку – меч его снова налился Алым пламенем – и кинулся на тигрицу. С другой стороны, размахивая колотушкой, к ней прыгнул черный шаман. Грубо вырезанное на ручке лицо, отчаянно гримасничая, вопило:

– З-за шкирку ее, к-кошку, и н-носом натыкать, н-носом!

Упоминание о носе заставило медведя яростно взреветь и мстительно кинуться в атаку – он сейчас этой тигрице нос откусит, на всю жизнь без насморка оставит!

– П-ш-шах! – тигрица выгнула спину дугой, шипя на наступающих мальчишек, и вдруг – банг!

Все трое встали как вкопанные – Донгар остановился так резко, что от его пяток остались две глубокие вмятины в утрамбованном полу. Прямо перед ними стояла… совершенно обнаженная женщина.

Глаза Донгара воровато зашмыгали – черный шаман норовил отвернуться, но взор его сам собой возвращался к женщине, как притянутый южным магнитным железом. Физиономия Хакмара стала красной, как его Огонь. Позади него, протестующе ворча и зачем-то ощупывая лапами лохмотья драных штанов на завязочках, топтался медведь.

Алтын-Арыг совершенно по-кошачьи усмехнулась – и бросилась к своему каменному мячу, засевшему остриями в стене. Ухватилась за свисающий обрывок цепи, рванула…

– Чего пялитесь на нее, недоумки, она же старая! – где-то под ухом у медведя раздался визг Аякчан.

– Что?! – хоть и человечьими словами, но совершенно по-тигриному взревела Амба. – Ах ты, наглая девчонка! – выдранный вместе с куском стены шар полетел в Аякчан.

Такой же здоровенный, только сверкающий и шкворчащий шар Голубого пламени ринулся ему навстречу с вытянутых рук девчонки. Оба шара с грохотом врезались друг в друга. Вокруг утыканного шипами каменного мяча вспыхнул голубой ореол, а потом мяч как наизнанку вывернуло! Изъеденная Огнем ноздреватая поверхность стала черной, блестящей и непрозрачной. Матово отблескивая и переливаясь, черный шар мгновение висел в воздухе, как сорвавшаяся с небес огромная темная капля. И с грохотом лопнул. Изогнутые черные струи охватило бушующее Алое пламя, и все это обрушилось на Содани.

Скамейка с привязанным к ней пленником скрылась в Пламени – и Рыжий огонь исчез, враз втянувшись в одну точку. В раззявленную ярко-красную пасть похожего на громадного паука и лишь очень отдаленно схожего с человеком создания.

– Чавк! – тварь удовлетворенно облизнулась пылающим языком.

Судорожная волна прошла по телу существа, еще недавно бывшего Содани. Державшие его побеги, обугленные и почерневшие, осыпались горстью золы. Алтын-Арыг, так неожиданно явившаяся Содани на помощь и так сражавшаяся ради него, теперь быстро и бесшумно пятилась с его дороги, явно стараясь не обратить на себя внимание твари. На лице ее был написан откровенный страх. Завораживающе быстро семеня конечностями, тварь почесала к пролому в стене. Стоящая у пролома Алтын замерла в совершенной неподвижности, как враз оледенев.

– Эй, куда собрался?! А ну стой! – крикнул Хакмар.

– Молчи! – тихо-тихо, на самом пределе слышимости выдохнула Алтын.

Длинное и прямое, как луч Закатного солнца, жало вылетело из хвоста Содани… и со скоростью выпущенной стрелы ударило в голый живот Алтын. С истошным визгом Амба шарахнулась в сторону. Паукообразная тварь сиганула за ней. Похожая на туго набитый кожаный тюк туша болталась между вывернутыми конечностями. Обдирая плечи об острые края разломанных бревен, богатырша выпрыгнула в проем. С утробным ворчанием тварь рванула за ней. Голова с красными глазищами высунулась наружу, Пламя изо рта ударило вслед беглянке. Снаружи послышался вопль боли. Тварь принялась ворочаться в проломе, короткими толчками выбивая шатающиеся бревна. И без того уже раздолбанный домик повело в сторону…

– Крыша валится! – заорал Донгар.

С рук Аякчан сорвался новый шар Огня.

– Ба-бах! – разлетаясь мелкой острой щепой и бревнышками, дом раскрылся, как летний цветок. Сапфировое Пламя облизало обломки.

Злобно шипя, тварь прыгнула вперед, спасаясь от Голубого пламени…

Бон-нг! – и со всего размаху врезалась башкой в покореженный край медной площадки. Постояла, тряся головой, – казалось, выпученные алые глазищи сейчас свалятся с морды. Ее повело вправо… Влево… Ковыляя на подгибающихся лапах, существо перевалило через обломки зрительских скамей – и вдруг целеустремленно запрыгало вперед, мгновенно скрывшись за раскуроченным забором.

Из-под площадки вылетела Алтын-Арыг.

– Куда он поскакал? Куда? – метнулась она к ребятам, будто ничего и не было, будто и не она только что дралась с ними насмерть.

– Т-туда, – полностью ошалев от происходящего, а больше того от вздымающейся у самого его носа пышной груди, пролепетал Донгар.

– В город? – завопила Амба. – Нет! Он же Огня перебрал, у него голова не работает, он теперь на кого угодно кинется! – И она сорвалась вслед Содани. На бегу очертания женского тела расплывались, удлинялись, вытягивались… Длинный прыжок… И вот уже по дороге несется роскошная черно-рыжая тигрица.

Донгар шумно перевел дух и сглотнул слюну.

– Насмотрелись, мальчики? – в упор разглядывая мальчишек треугольными, до краев налитыми синевой глазищами, неприятным голосом спросила Аякчан. – Понравилось?

Донгар судорожно кивнул и тут же, спохватившись, отчаянно замотал головой.

– А эти Амбы, они все такие краси… бесстыжие? – заметив грозно сощуренные глаза Аякчан, исправился он.

– Все, – стараясь рассмотреть свои драные штаны, буркнул Хадамаха. – Их девчонки наших парней вечно дразнят…

– Неправильно это, – пробормотал Донгар – и в голосе его была ощутимая неуверенность.

– А по-моему, чрезвычайно красивая енге[3], преисполненная природным обаянием, – старательно не глядя на Аякчан, отчеканил Хакмар. – Жаль только, что она так настойчиво пыталась нас убить.

Хадамаха вздрогнул и огляделся – из-за раздавшегося рядом рычания ему показалось, что Амба вернулась. Но это рычала Аякчан.

– Вас она убить не пыталась, – обронил он. – Ни тебя, ни Донгара. Только меня и Аякчан.

– Снежной Королеве нужны Черные, – повторил Донгар.

– Умгум, – буркнул Хадамаха. – А мы так и не выяснили, что она собирается с ними делать в этом новом, втором храме… – И он вдруг сорвался с места и побежал в ту сторону, куда скрылась Амба.

– Ты куда? – крикнул ему вслед Донгар.

– Выяснять, – не оглядываясь, бросил он.

Через мгновение вся троица поравнялась с ним и побежала рядом, плечом к плечу.

– Кажется, запахло жареным, – поводя носом, заключил Хадамаха и свернул в боковой проулок.

Запахло сильнее – и не удивительно. Поперек улицы валялась туша оленя, четко разрезанная на две половинки. Края разрезов запеклись, а кое-где и обуглились. Увенчанная роскошными рогами голова слепо глядела в небеса, и в остановившихся глазах рогача стоял немой укор. Издалека послышались крики – Хадамаха побежал быстрее. Ноги скользили, парень разогнался – и по ледяному тротуару вылетел на широкую улицу у памятника основателям.

Огненное жало ударило ему в лоб. Хадамаха перекатом ушел в сторону, вскочил, огляделся. И понял, что голова у Содани теперь и впрямь не работает, а если и работает, то совсем не так, как у людей. Сухо похрустывая – хруп-хруп-хруп! – голова вертелась по полному кругу, проворачиваясь между изогнутых паучьих лап, а увенчанный жалом хвост хлестал во все стороны. Вереща от ужаса, разбегались прохожие. Какая-то женщина, волоча за собой парнишку Дней четырех, неслась вдоль улицы, от страха не соображая свернуть в проулок. Хвост Содани обернулся у нее вокруг щиколотки. Рывок – женщина упала, выпустив ручку ребенка. Ее поволокло назад, прямо в пылающую пасть твари. Захлебываясь криком, малыш рванулся за матерью.

– Беги! – отчаянно взмахивая руками, закричала та. – Беги, я сказала!

Малыш остановился, повернулся, пробежал несколько шагов…

– Беги! – страшный крик женщины захлебнулся, ее вздернуло в воздух, она повисла, болтаясь вниз головой…

– Мама! – закричал малыш.

Налитые Алым огнем глазищи твари остановились на нем. Крик малыша смолк, будто ему враз запечатали рот. Небрежным движением, как надоевшую игрушку, чудовище отшвырнуло женщину в сторону. Паукообразная туша взвилась в прыжке. Малыш отчаянно побежал. Тварь оттолкнулась снова… темная паучья тень накрыла мальчишку, он вскинул голову… закричал, видя взлетающее над ним белесое брюхо и светящиеся глазищи на уродливой морде. Малыш успел лишь сжаться в комок, закрывая ручонками голову…

Черно-рыжая тигрица сшибла тварь на лету. Они кубарем покатились по дороге.

Хадамаха бежал к ним.

Паучье тело жутко полыхнуло красным. Жалобно завывая, тигрица отлетела в сторону. Прыжок-прыжок-прыжок… Цепко всаживая лапы в лед, тварь-Содани ухнула на нее сверху, всей своей тушей вдавливая в лед. Щелястая пасть растянулась в ухмылке, а жало на конце хвоста нависло над выпуклым тигриным лбом – словно чудище смаковало удовольствие, упиваясь человеческим ужасом на морде тигрицы.

– Квя! – в алых глазищах промелькнуло изумление, из пасти вырвалось совершенно лягушачье кваканье. С сухим пощелкиванием голова Содани развернулась, выпуклые алые глазищи уставились на медведя, обеими лапами вцепившегося в его задние конечности, а пастью – в белесое червеобразное тело. Пылающий взгляд твари явно заставил мишку нервничать – и он крепче стиснул зубы.

Содани заорал и рванулся. На краткий миг он завис, мотыляясь, как надутый воздухом пузырь. С меча Хакмара прямо в Содани сорвался комок Алого пламени. Распростертая на льду тигрица успела протестующе зареветь…

Поздно. Огонь ударил точно в гладкое белесое брюхо. Вспыхнул вокруг твари… и тут же погас, как втянувшись внутрь. Чудовище начало раздуваться.

Под лапами вцепившегося в Содани медведя вдруг словно оказались два старых древесных ствола – толстенных, твердых, только при этом абсолютно гладких. Когти соскользнули. Челюсти с силой развело в стороны, будто между ними распорку вставили.

Разбухшая туша Содани повисла между конечностями, касаясь ледяного тротуара тугим брюхом. Голову раздуло в стороны, так что выпученные красные глазища как провалились между толстых щек. Выдувшаяся горбом спина поднялась до крыш домов.

– Только не Алым огнем! – крикнул подбежавший Донгар. – Он его впитывает!

– Вижу, – зло процедил Хакмар, запрокидывая голову к возвышающемуся над ними чудовищу. – Похоже, у него и мозги… пропитались.

Словно враз позабыв и о тигрице, и о медведе, тварь побрела по улице. Толстенные ноги подламывались под ней, как воздухом накачанные. Ее мотыляло из стороны в сторону; полностью потеряв ориентацию, чудище завертелось на месте, уперлось носом в фасад ледяного дома, да так и замерло. Плоские блюдца глаз сошлись на неожиданной преграде – и изогнувшийся дугой хвост ударил в ледяную стену.

Мокрые куски выплавленного льда полетели вниз. Изнутри послышались людские крики – обезумевшую тварь это только подстегнуло. Передние конечности вонзились в лед, и Содани принялся выковыривать куски из стены. Набежавший медведь снова вцепился ему в заднюю конечность, вторую с рычанием трепала тигрица, но существо, похоже, этого не чувствовало.

Закусив губу, Донгар решительно поднял колотушку…

– Ай! – сорвавшаяся с руки Аякчан Голубая искра ужалила его в руку.

– На Голубом костре еще больнее будет! – яростно прошипела девчонка. – Куда лезешь со своим камланием – людей вокруг полно! Хочешь себя выдать? Без тебя разберемся!

И она метнула Огненный шар Содани в бок. Тело чудища окуталось пылающей алой пленкой – всплеск Голубого пламени скользнул по ней и отлетел, пробурив глубокую канаву в тротуаре. Аякчан метнула еще один Огненный шар – он получился маленький и жалкий. Окошко под островерхой ледяной крышей распахнулось, и в нем появилось перекошенное от ужаса лицо.

– Помогите, кто-нибудь! Тут дети! Госпожа жрица, помогите! – завидев внизу голубые волосы Аякчан, закричал человек.

– Я стараюсь, – сквозь зубы процедила девчонка… на кончиках ее пальцев замерцали слабенькие искры и погасли. – У меня Огня не осталось! Что ты стоишь, сделай что-нибудь! – требовательно накинулась она на Хакмара.

– Что? Я понятия не имею, что делать! – растерялся мальчишка.

– Да хоть покусай его, вон, как Хадамаха! – рявкнула девчонка. – Ты мужчина или нет?

– Разве мужчины кусаются? – еще растеряннее пробормотал Хакмар, глядя на медведя, увлеченно, но безрезультатно дерущего конечность Содани. – И вообще, что ты мне этого Хадамаху тычешь, он на тебя не смотрит даже!

Хадамаха аж замер на мгновение – он просто чувствовал, как изучающий взгляд девчонки прошелся по его кургузому хвосту. Вот ведьма вредная, тут такое делается, а ей лишь бы Хакмар ее ревновал!

– Надо из него Огонь вытянуть! – неожиданно выпалил Хакмар.

– Из Хадамахи? – опешила Аякчан.

– Да при чем тут опять Хадамаха! Из этого вот – Содани! – Хакмар рванул к ковыряющему стенку чудищу и с разбегу всадил меч ему в зад.

– В-я-я! – тварь присела на задние лапы, едва не вдавив в тротуар всех троих – и Хакмара и медведя с тигрицей. Вокруг воткнутого в белесое тело меча замерцало красное марево. Волна Алого огня вырвалась из-под пробитой шкуры, прокатилась по клинку и через рукоять хлынула в Хакмара. Мальчишка брезгливо поморщился и всадил меч поглубже. Мерцая и переливаясь, Алый огонь полился из тела Содани.

Тварь завизжала снова. Она словно высыхала на глазах – опала вздутая горбом спина, обвисла туго натянутая морда, снова выпучились глазищи… Существо завертелось на месте, пытаясь стряхнуть повисшего на рукояти меча мальчишку.

– Держите его! – прохрипел Хакмар.

Не сговариваясь, медведь и тигрица дружно уперлись лапами в ледяную мостовую, пытаясь остановить чудище. Тварь неистово рванулась, волоча зверей за собой, – когти скребли по льду, оставляя глубокие царапины.

Тварь понеслась по улице. Из зада у нее торчал Хакмаров меч, на лапах болтались медведь и тигрица, а следом со всех ног бежали Хакмар и Аякчан. Позади них, то и дело хватаясь за болтающуюся у пояса колотушку, поспешал Донгар – похоже, Черному отчаянно хотелось вмешаться, но благоразумие пока пересиливало.

Из переулков Содани вывалился на центральную улицу.

Бух! Бух! Бух!

У медведя от ударов об лед мостовой совсем мутилось в голове – ему показалось, что одна из ледяных статуй основателей ожила и спешит на помощь! Из-за памятника выдвинулась высоченная, выше нормального человеческого роста, широкоплечая фигура, похожая на вставший на ноги небольшой утес. На морщинистом, как выветренный ветром и временем камень, лице отразилось изумление, седые усы встали дыбом.

Медведь вдруг выпустил заднюю лапу Содани и меховым клубком прокатился по мостовой. На ноги вскочил покрытый кровью и копотью мальчишка. Повис на руках у седоусого старика.

– Дяденька Богдапки! Помогите… – прохрипел Хадамаха. – Держите… этого…

Если Богдапки сейчас начнет расспрашивать, кого и зачем держать, им всем конец! Но старый игрок лишь мягко отпихнул мальчишку, вытянул здоровенные ручищи… Хадамаха нервно прикусил губу – старику не поймать юркую тварь, еще недавно бывшую самым скоростным игроком!

Но, похоже, лучшие дни Богдапки еще не прошли. Широкие, как гранитные плиты, ладони хлопнули – и брыкающаяся тварь мгновенно оказалась зажатой между ними. Вывернутые конечности отчаянно дергались во все стороны, из распахнутой пасти вырвался сноп Алого огня, окатывая Богдапки с ног до головы. Схлынул… Точно как когда-то на медной площадке под потоком валящегося с неба Рыжего огня, от Кремень-старика только пар пошел. Подскочивший Хакмар обеими руками вцепился в безобразную голову твари и с треском развернул ее к себе.

– Смотри на меня! Смотри! – и его глаза перехватили пылающий алым взгляд. И без того выпученные буркалы твари вылупились еще больше… и две толстые струи Рыжего огня ударили в Хакмара. Вдалеке слышались испуганные крики, но все глушил рокот и треск Пламени. Бушующий Огонь охватил Хакмара, захлестнул Богдапки, и все они скрылись за неистово сверкающей Огненно-рыжей завесой.

Тихо, без единого звука, Пламя вдруг опало. Хакмар стоял, пошатываясь, и вокруг него, постепенно угасая, еще плясали призрачные рыже-золотистые ленты Огня. А между ручищами Богдапки свисал совершенно голый бесчувственный человек.

– Так ведь это же… Содани! – изумленно взирая в запрокинутое заострившееся лицо, охнул старый игрок… и вдруг повел вокруг недобрым взглядом: – Это кто ж такое сделал с ним, а?

Под этим взглядом Хадамаха невольно отступил назад, поближе к стоящим плечом к плечу Донгару и Аякчан. Медленно, но как-то неумолимо вокруг них начинала собираться толпа – и взгляды у всех были такие же вопросительно-недобрые, как у Кремень-старика.

– Меня тоже это весьма интересует, – отчеканил холодный голос, и толпа раздалась перед высоким воином.

– Господин Советник… – пробормотал Хадамаха, хватая едва живого Хакмара за плечи и на всякий случай оттаскивая его от Богдапки. – Господин Советник, я все могу объяснить… Это все…

– Это все он! Авахи, злой авахи! – раздался дикий вопль, и из толпы выскочил маленький щуплый человечек с копьем наперевес. И ринулся прямо к Хадамахе.

Мальчишка увидел раззявленный в крике рот и перекошенное ненавистью лицо Пыу – и сверкающий стальной наконечник. Хадамаха даже отскочить бы успел, но… на руке у него висел обессиленный Хакмар, ноги у самого подгибались от слабости, изодранная когтями Амбы грудь невыносимо болела… Мальчишка замешкался всего на мгновение. На один короткий удар сердца.

Второй раз сердце уже не ударило. Оно испуганно замерло, и что-то сперва холодное, как лед, а потом пылающее, как Огненный шар, вошло в него… Средний мир с грохотом перевернулся, и Хадамаха полетел наземь. Перед ним распахнулось огромное темное небо с сочувственно подмигивающими звездами, а потом все заслонила необыкновенно серьезная и напряженная физиономия Донгара.

– Не бойся, ты не умрешь! – сказал черный шаман, и голос его звучал в ушах у Хадамахи грохотом тысячи бубнов. – Я тебя вытащу.

И все заволокла тьма. Хадамаха чувствовал, что летит, и только из невозможного далека еще слышал испуганно-яростные крики:

– Он камлает! Камлает в Ночи! Это черный шаман, люди! Он во всем виноват! Бейте его! Бейте!

Свиток 25,

где Хадамаха возвращается с того света, но снова оказывается на краю гибели

Хадамаха недоуменно огляделся. Он никак не мог понять где он, а главное – что с ним. Он привык и к вытянутому человеческому телу, и к приземистому медвежьему, но сейчас чувствовал себя совсем маленьким и легким. И глядел на мир не снизу вверх, как медведь, и не прямо, как человек, а сверху, с большой высоты.

– Суок! Суок! – резким криком вырвалось из его тоненького хрупкого горлышка, он почувствовал, как возле плеч что-то шевелится, завертел головой и понял, что это крылья. Он летел! Он был птицей!

С высоты он увидел Великую реку, неспешно катящую воды среди серо-туманных берегов, кувыркнулся, опускаясь пониже, и полетел над черной непрозрачной гладью. Воздух над Великой рекой был тихим и неподвижным, словно спящим. Без всякого страха Хадамаха понял, что летит вниз по течению и впереди, приближаясь с каждым взмахом крыльев, разгорается уже знакомое алое свечение. А прямо на воде Реки кто-то стоял. Хадамаха круто свернул.

– Суок! – птица упала на плечо девчонке с медно-золотистыми косами.

– Хадамаха, ты, что ли? – растерянно пробормотала девочка и, сняв птицу с плеча, поднесла близко-близко к лицу, к то темно-зеленым, то непрозрачно-черным, то вдруг серым, как озеро туманным Утром, глазам.

– Я, – чирикнул Хадамаха, наконец отрываясь от созерцания этих переменчивых глаз. – Я превратился в птицу!

– Да не превратился ты в птицу! – воскликнула Калтащ, досадливо мотнув косами. – Это суок, твоя душа-птичка вылетела из тела! Ты… Ты умираешь… – и голос ее дрогнул. – Где этот проклятый мальчишка-шаман? Что он там, в Среднем мире, себе думает?

Хадамаха затих в руках у девчонки. Известие было неприятным. А с другой стороны, не больно совсем. И тепло от рук девчонки такое нежное, ласковое – День бы так сидел, ворковал:

– Суок! Суок! Я попаду в Нижний мир? – Ну, в конце концов, все там будем, а он в прошлый раз у Огненного озера даже осмотреться успел. – А ты меня навещать станешь? – Хадамаха-птичка умильно склонил головку к плечу.

– Может, и попадешь, – беспокойно оглядываясь по сторонам, будто что-то искала, пробормотала Калтащ. Хадамаху она, кажется, не особо и слушала. – А может, на подлете попадешься авахи Олеше из другого мира и превратит он тебя в куклу наследника Тутти! А что это такое, даже я толком не знаю! Но звучит – отвратительно! Эрлик, ну где же Донгар?

– А правда… – Хадамаха переступил лапками по нежной девичьей ладошке. – Правда, что ты с Эрликом того… гуляла?

– Правда, правда… – рассеянно бросила Калтащ.

– А с Уралом?

– И с Уралом… Ну наконец-то! – вскричала она и, шлепая по воде, бросилась к зыбкому, едва заметному прямоугольнику, вдруг прорезавшемуся среди серости тумана.

Туман внутри прямоугольника расплылся, и оттуда высунулась физиономия Донгара.

– А кто тебе больше нравится – Эрлик, Урал, ну, или… – Хадамаха снова замялся, затоптался…

Девчонка аж остановилась, подозрительно глядя на птичку.

– Или – кто? – настороженным голосом спросила она.

– Ну… я… – выдавил Хадамаха и от смущения немедленно спрятал голову под крылом.

– А с чего ты взял, что ты мне вообще… – тем игривым тоном, каким говорят девчонки на медвежьем празднике, начала Калтащ.

Выглядывающий из двери в другой мир Донгар шумно откашлялся.

– Давай его сюда скорее, бабушка Калтащ, а то меня там, кажется, бьют, – с болезненной гримасой выдавил черный шаман.

Да Хадамаха и сам бы ему навернул! Что ж он лезет-то не вовремя! И какая Калтащ ему бабушка! Нашелся тоже внучек!

– Лети уж, птичка-медвежонок! – всполошившаяся девчонка мгновенно сунула Хадамаху в протянутые руки Донгара.

Серая тьма сомкнулась вокруг, его завертело, закружило, и только высоко над головой все виднелся прямоугольник, в котором, прощально помахивая рукой, стояла Калтащ.

– Держитесь, ребята! – на все междумирье звонко и уверенно прокричала девчонка. – Вам помогут…

Хадамаху поволокло дальше, и он уже не видел, как ее выпрямленные плечи поникли, и тихо-тихо, почти беззвучно, она добавила:

– …если смогут. И если ты, Хадамаха, догадаешься…

Хадамахе показалось, что он со всей силы грянулся оземь и лютая боль вспыхнула везде – в голове, в плечах, в обожженных руках и ногах. Один только бок казался онемевшим, как замороженным. Хадамаха попытался вздохнуть – боль вспыхнула в груди. Мальчишка зажмурился, пережидая этот кошмар, и задышал редко-редко, осторожно-осторожно. Боль не схлынула, но чуть отступила – присела рядом, как караулящая добычу Амба, обещая накинуться при первом же неосторожном движении. Перед глазами было темно – то ли сам Хадамаха ничего не видел, то ли и впрямь полный мрак вокруг. Под лопатками было твердо и мокро. Хадамаха провел рукой по голой груди – ясно, куртка, да и сапоги так и остались там, где он превращался, – на берегу Великой Реки. Может, Калтащ найдет? Невдалеке капала вода и звучали тихие голоса.

– Ну и за каким Эрликом мы вообще все в эту драку полезли? – безнадежно спросила Аякчан.

– За Хадамахой, – откликнулся Хакмар. – Он же наш четвертый. Мы должны быть там, где он.

– А я думала, это он должен быть там, где мы, – проворчала Аякчан. – Пока тигрица за своим приятелем гонялась, убрались бы тихонько из того разрушенного домика, пролезли в храм…

– Мы и так в храме, – перебил ее Хакмар.

Девчонка фыркнула:

– Ага, в подвале. Я без Огня, ты без меча, Хадамаха ранен, Донгара избили… И твой южный стальной шар с Огнем в домике для игроков остался. – Она помолчала, а потом еще тише, так что казалось, сам воздух вздохнул, прошептала: – Как ты думаешь, Хакмар, что с нами сделают?

– Ну а что они нам могут сделать? – бесшабашным тоном начал Хакмар и, видно, сам почувствовал, как фальшиво звучит его голос. – Казнят… – так же неслышно откликнулся он.

– Если на Костре, еще ничего, – неожиданно взбодрилась Аякчан. – Я тогда перехвачу Огонь – им же хуже будет!

– Я думаю, они предусмотрели такую возможность, – печально усмехнулся Хакмар.

– Как там ребята? – после долгой паузы спросила Аякчан.

Хадамаха почувствовал у себя на губах чью-то руку.

– Дышат. Оба, – откликнулся Хакмар. – Аякчан, я… Я хотел тебя спросить… Тебе Хадамаха… нравится?

– С чего ты взял? – снова после долгой паузы откликнулась Аякчан.

– Ну… ты ведь даже не спросила, за каким Эрликом, когда его ранили, Донгар при всей толпе камлать начал, – с насмешкой в голосе откликнулся Хакмар.

– Ах вот как ты обо мне думаешь! – задохнулась от возмущения Аякчан. – Раз так – да, нравится! Он высокий! И сильный! В каменный мяч играет!

– Ты же терпеть не можешь каменный мяч! – обозлился Хакмар.

– Откуда ты знаешь, что я могу терпеть, а что – нет? – всхлипнула девчонка. – Ты на меня даже не смотришь, только издеваешься все время! А Хадамаха – он все понимает!

Умгум. Валяется тут в темноте на каменном полу – и понимае-ет, ну просто со страшной силой!

– Чего это он понимает, а я – не понимаю?

– А ничего ты не понимаешь! Рядом с тобой даже Донгар – мудрец-старейшина!

– Донгар вовсе не мудрец… Тьфу, вовсе не тупой он! Это ты – полная чуда!

– Конечно, я чуда! – взвизгнула девчонка. – Если до сих пор с тобой вообще разговариваю!

Темнота снова умолкла. Хадамаха тихонько пошевелился – может, показать уже, что он очнулся, а то пить хочется нестерпимо.

– Аечка… – вдруг примирительно сказал Хакмар, – ну что мы ругаемся все время… Даже сейчас…

– Не нравится! – в голосе Аякчан звучала такая горячность, что без всякого Огня могла растопить любой храм. – Это я так, чтоб тебя позлить, а на самом деле мне Хадамаха совсем-совсем не нравится, честно!

Хадамаха на полу обиделся. Нет, он на Аякчан и не заглядывался, его совсем другая девушка интересовала, но вот так чтоб уж совсем-совсем… Неприятно все-таки!

– А кто… кто тебе нравится? – прошептал Хакмар.

– Кто… – вместо ответа выдохнула Аякчан, и замерший, как мышь в щели, Хадамаха увидел, как в темноте две еще более темные тени шевельнулись, потянулись друг к другу через его неподвижное тело…

Рядом зашевелилось, послышался стон… и Донгар сел.

Блямс! – резкий стук и снова стон. Две темные фигуры отпрянули друг от друга.

– Об кого это я стукнулся? – держась за ушибленный лоб, наивно поинтересовался Донгар.

– Об нас! – ненавидяще простонали Хакмар и Аякчан, и Хадамаха понял, что в этом существовании черного шамана, похоже, все равно убьют. Причем те же люди, что и раньше! Он, Хадамаха, точно поучаствует – за то, что на Реке не дал Калтащ договорить!

Что-то загремело, кажется, ключ в замке, и царящий вокруг мрак прорезал голубовато-золотистый конус света. По гранитным стенам подвала запрыгали цветные пятна.

Топ-топ-топ-банг-банг-банг! – зрелище было даже величественным, особенно если глядеть на него откуда-нибудь со стороны – желательно из зала перед «темным чумом» Ковец-Гри-шамана. Тогда можно сказать «Ах, какая сцена!» – когда шаг в шаг, удар в удар колотя пятками в каменный пол, через узкую стальную дверь в камеру заходят храмовые стражники и выстраиваются вдоль стен. Надраенные шлемы аж светятся в темноте, наконечники копий посверкивают, синие куртки поскрипывают… Величественность момента несколько потерялась, когда выяснилось, что стражников много – стен маловато. Те, кто зашел позже, после мгновенного замешательства начали строиться во вторую шеренгу, прижимая своих товарищей к стенам и напирая на отступивших к центру заключенных. Последнему стражнику и во второй шеренге места не осталось – он неловко затоптался, толкнул Аякчан и, видать, от полной растерянности пробормотал:

– Извиняюсь, девушка…

– А давайте мы выйдем? – с подкупающей вежливостью предложил Хадамаха. – Вам тут гораздо удобнее станет.

– Выйдешь, выйдешь. Так выйдешь, что еще обратно захочешь, да поздно будет, – насмешливо-издевательский голос прозвучал бы гораздо внушительнее, если бы его обладателя хоть немножко было видно за спинами рослых храмовников. По сгрудившимся у самых дверей стражникам пробежало волнение, кто-то пошатнулся, кого-то толкнули. – Пропустите, олухи! – Наконец стражники раздвинулись, и прямо под ноги Хадамахи выпал помятый, как от прилавка во время Новозимней распродажи, Пыу. Остановился, едва не упираясь носом Хадамахе в плечо, попытался попятиться и ткнулся спиной в шеренгу стражников. Метнул через плечо злобный взгляд и снова повернулся к Хадамахе, горделиво, как голубь, выпячивая грудь:

– Что, не ожидал меня тут увидеть?

– Отчего же не ожидал, очень даже ожидал, – рассудительно сообщил Хадамаха. – Где ж вам еще быть? – он выразительно обвел глазами вытесанную в граните камеру. – Нападение на городского стражника при исполнении служебных обязанностей – от пяти до десяти Дней подвального заточения, пункт тридцать два кодекса Снежной Королевы и ее Советника. Только у вас, видать, еще и с отягчающими обстоятельствами, дядька Пыу, раз под таким конвоем привели, – озабоченно глядя на щуплого стражника, посочувствовал Хадамаха.

В рядах храмовников послышались смешки, тут же торопливо замаскированные под кашель.

– Молчать! – багровея сильней, чем накачанный Алым огнем Содани, рявкнул Пыу. – Посмотрим, надолго ли тебя хватит шутки шутить. Эй, там, связать пленников!

Ряды стражников зашевелились, несколько человек отставили копья и с веревками в руках выдвинулись вперед – неуверенно затоптались, опасливо поглядывая то на Аякчан, то на Донгара. Хакмар с Хадамахой тоже удостоились нескольких недоверчивых взглядов.

– Ну, чего встали? – теряя терпение, завизжал Пыу.

Стражники переглянулись.

– Так это… господин сотник… – наконец выдавил один.

Ого! Хадамаха аж вскинулся. Когда это Пыу успел?

– Черный шаман, однако… – продолжал мямлить стражник. – И жрица, однако… И стражник, хоть и городской, а все-таки… А второй так и вовсе храмовый, – кивая на Хакмара, все еще облаченного в закопченную и драную синюю крутку, закончил он.

– Это моя куртка! Жрица – не жрица, а самозванка крашеная, или вы указа не слышали? А этот так и вовсе никакой не стражник! – тыча пальцем в Хадамаху, заорал Пыу так, что вопль отдался от потолка камеры и гулко загулял между стен. – Это злобный авахи Нижнего мира, вызванный камланием черного шамана!

– Тем более, – в голосе стражника даже появилась некоторая твердость. – Господин сотник – известный борец с Нижним миром, а мы люди простые, нам не по чину…

– Да ладно, дяденьки храмовые, вяжите, чего уж там, – протягивая руки, снисходительно предложил Хадамаха. Веревки – это не проблема, веревки – это даже хорошо, при связанных арестантах стражники всегда расслабляются, даже не подозревая, как некоторые пленники могут неожиданно… изменяться.

– А ты не торопись, Хадамаха, для тебя у меня кое-что другое припасено, – ухмыльнулся Пыу и вдруг мгновенным движением прянул вперед.

Хадамаха дернулся… лязгнул металл. Запястья его рук были плотно охвачены кандалами на короткой цепи. Хадамахе стоило страшных усилий не зареветь. Веревки рвутся, а вот кандалы – совсем другое дело! Они врезаются в разбухающие медвежьи лапы, прорезая шкуру и мышцы, калеча навсегда…

– Ловко сделано, дядька Пыу, – хрипло выдохнул мальчишка, исподлобья глядя на щуплого. И шагнул вперед.

С десяток копейных наконечников уперлись ему в грудь и спину. Хадамаха остановился, отлично понимая, что еще мгновение – и его поднимут на копья, как медведя на рогатину.

– Вот так-то лучше! – усмехнулся Пыу. В руках его появились еще одни кандалы. Он присел у ног Хадамахи. – А ну, не дергайся! – наконечники копий сильнее уперлись Хадамахе в поясницу. Металл сомкнулся на щиколотках, Пыу зажал браслеты кандалов посильнее, явно рассчитывая причинить боль.

Ободренные примером Пыу, стражники сноровисто скрутили руки остальных.

– А теперь пошли, – гордо выпрямляясь, скомандовал Пыу. – А ну, пошевеливайтесь! Не целую ж Ночь важным верхним людям Средней земли вас, низких нижних тварей, дожидаться!

Хадамаху снова кольнули копьем в спину. Мелко шагая под бряканье короткой ножной цепи, мальчишка поковылял к двери. Резко сузил глаза, чтобы свет закрепленных на стенах светильников не ослепил после темноты камеры. Его с силой огрели по спине, мальчишка не удержался на скованных ногах и тяжело навалился на Донгара.

– Ты нас на Великую реку можешь вывести? – быстро прошептал он.

– А ну шагай! – новый удар бросил его к лестнице, но Хадамаха успел увидеть, как Черный безнадежно покачал головой, одними губами шепнув:

– Храм…

Хадамаха раздраженно цокнул языком – слыхал он, что в храме шаманы камлать не могут, но рассчитывал, что на Черных это правило не распространяется. Со скованными ногами подниматься по ступеням было невыносимо сложно. Задыхающийся Хадамаха на мгновение прислонился плечом к стене. Идущий следом Хакмар поравнялся с ним.

– Большую часть Огня в меч закачал, а меч отобрали, – не дожидаясь вопросов, успел буркнуть он.

– Сговариваетесь, Черные? – заорал Пыу, и удар тупым концом копья, как дубиной, обрушился на голову Хакмару.

Связанный мальчишка упал на колени. Второй удар заехал Хадамахе под ребра, вышибая дыхание.

– Прекратите, звери, что вы делаете! – закричала Аякчан, пытаясь вырваться из рук держащих ее солдат.

– Зверь тут только один! – рявкнул Пыу, новым ударом в живот заставляя Хадамаху согнуться пополам, судорожно хватая ртом воздух. – И я его наконец-то поймал! А ну, пошли!

Подпихивая и подталкивая, ребят погнали вверх по лестнице. Перед Хадамахой открылся знакомый коридор – один из тех, которые он проходил, когда искал следы Рыжего огня. Натренированная память стражника мгновенно восстановила путь отсюда до выхода. А ведь есть еще и Аякчан, которая не только сама сквозь ледяные стены ходит, но и других за собой прихватить может. Но оставались и кандалы – и стражники со всех сторон! Как ни глуп Пыу, а идея взять с собой много стражи себя оправдывала. Стоит любому из них четверых дернуться – утыкают копьями, как ежиков.

Плотным кольцом окружив ребят, стражники погнали их по совершенно пустым коридорам. Знакомая часть храма сменилась незнакомой, наконец перед ними распахнулись высокие двери, и четверку втолкнули в большой зал.

– Заговор детей вас не устроил, господин Советник! А что вы скажете насчет заговора черного шамана? – звенящим от неприкрытого торжества голосом выпалила настоятельница и уставилась на ребят таким взглядом, что Хадамаха понял – все. Гореть им Синим пламенем!

Снова старательно топоча ногами, стражники выстроились вдоль стен. Только Пыу остался рядом, тычками копья выгоняя связанных ребят на середину зала. Кажется, ему это доставляло искреннее удовольствие.

– Заговор черного шамана… Звучит чрезвычайно эффектно, – откидываясь на покрывающих высокое ледяное кресло подушках, пробормотал Советник. – На добрых стойбищных обывателей это произведет сильное впечатление, – голос его звучал серьезно. Настолько серьезно, что это уже граничило с насмешкой. На настоятельницу Советник не смотрел, не отрывая глаз от лежащего у него на коленях обнаженного клинка.

Хакмар судорожно вздохнул, и Хадамаха сообразил, что это Хакмаров меч. Ладони Советника бережно и даже благоговейно оглаживали кованую сталь.

С опасливой деликатностью стреляя глазами то в нервно расхаживающую по залу настоятельницу, то в невозмутимого Советника, Донгар шепотом поинтересовался:

– А эффектно – что значит?

– Это значит, что нас не дали забить насмерть только для того, чтоб спалить при большом стечении народа, – буркнул в ответ Хакмар, неодобрительно следя за касающимися клинка руками Советника.

Удар копейного древка снова обрушился мальчишкам на плечи.

– Не разговаривать! – рявкнул стоящий у них за спиной Пыу.

– Нет-нет, зачем же, арестованные как раз должны говорить, – легким жестом остановила его настоятельница, хотя играющая на ее губах благосклонная улыбка говорила, что она вполне довольна рвением нового сотника. – Если бы господин Советник еще в прошлый раз позволил допросить того мальчишку как следует, – ее украшенный сапфирами палец указал на Хадамаху, – скольких бед удалось бы избежать! – под кротким упреком ее тона звучало искреннее наслаждение. – Вот она, причина несчастий всей земли Югрской! – истерично возвышая голос, провозгласила она. – Проклятые Черные!

– А ты еще говорил, если мы мэнквов уничтожим, твои любимые жрицы нас оценят, – поводя связанными за спиной руками и болезненно морщась, процедил Хакмар.

– Мэнквы уничтожены? – вдруг резко выпрямляясь и впервые взглянув прямо на пленников, спросил Советник.

– Неужели вы и сейчас готовы слушать эти порождения Нижнего мира? – возмутилась настоятельница. – Ведь ясно же, что именно Черные и призвали людоедов на Среднюю землю, – с чего бы им уничтожать своих слуг?

– Мне поступают донесения из таежных крепостей, – резко бросил Советник, продолжая в упор разглядывать то Донгара, то Хакмара. – Людоеды исчезли. Все. Разом. Как вы это объясните, госпожа настоятельница?

– Исключительно усилиями Храма, – сладко пропела та. – Я тоже получаю определенные донесения. По приказу Ее Снежности из храмовой школы в места обитания зловредных людоедов были направлены специально подготовленные жрицы…

– Туда была направлена я, – гордо вскидывая голову, отчеканила Аякчан. – Я была ученицей третьего Дня обучения храмовой школы. Это я перебила мэнквов! А Донгар с Хакмаром перекрыли ход, по которому те попадали в Среднюю землю.

– Специально подготовленные жрицы истребили людоедов, – словно не слыша, продолжала настоятельница и вдруг резко повернулась к Аякчан. – Но это точно была не ты! При всей мощи Храма одна жрица, тем паче жалкая девчонка-школьница, не могла справиться со всеми мэнквами разом. А главное, – настоятельница значительно подняла палец, – никогда жрица не связалась бы с ужасом Сивирской земли – с Черными! Вот и выходит, что ты не жрица, а просто бесстыдная мошенница. – Она торжествующе улыбнулась и с деланым равнодушием добавила: – В тебе нет ни капли Огня.

– Неправильно ты говоришь, тетенька-жрица! – немедленно возмутился Донгар. – Если в девочке-жрице Голубого огня нет, так это потому, что она весь его потратила, когда чэк-най посреди города останавливала!

– Ее многие видели, господин Советник, – ровным голосом сказал Хадамаха. Если и есть у них шанс – пусть крохотный, пусть призрачный, как туман над водой – так только убедить Советника… нет, не в невиновности. В полезности Черных и Аякчан для Сивира. – Есть свидетели.

– А у меня есть другие свидетели, – таким же ровным тоном отозвалась настоятельница и щелкнула пальцами. Ряды стражников раздвинулись. На стоящей у стены длинной скамье рядком, как послушные ученики на шаманском уроке, сидели Содани, тигрица Амба – Хадамаха облегченно вздохнул, увидев, что она не только в человеческом виде, но и одета тоже по-человечески – и… В груди у мальчишки кольнуло. Третьим был Богдапки. Хадамаха почувствовал себя преданным, хотя умом понимал, что старый игрок ничем ему не обязан, – они и десятком слов не перекинулись. Но сама мысль, что великий Кремень-старик, истинный герой и легенда Сивирского каменного мяча, тоже считает его злобной нижнемирской тварью, была невыносима.

– Извольте, господин Советник, Содани и Алтын-Арыг могут подтвердить, как после камлания черного шамана отвратительное, похожее на паука чудовище промчалось через весь город, нападая на добрых обывателей – даже на детей! – и только неимоверными усилиями его удалось остановить! – объявила настоятельница. – Такого свидетельства злокозненности Черных вам достаточно?

Хадамаха даже восхитился – каждое слово в отдельности было чистейшей правдой! Это ж надо уметь, чтоб из всех вместе получалось такое роскошное, как медвежья шуба к Ночи, вранье!

– Пока что я слышал только вас, госпожа настоятельница, – коротко отрезал Советник.

– Не извольте сомневаться, господин, – с вернувшейся к нему развязностью храмового любимчика влез Пыу. – Я тоже видел! И как паучина Огнем пыхал, и как шаман колотушкой размахивал – видать, натравливал! Но главное – Хадамаха! Этот так и вовсе не человек, а чудище страшенное, навроде медведя, только еще страшнее!

Советник перевел на Пыу тяжелый взгляд:

– Сдается, ты тот самый десятник, которого я велел пороть за пьянство в карауле? – сдвинул брови он. – Госпожа настоятельница, в Храме что, принято пьяниц в сотники производить?

– Он произведен в сотники за самоотверженную битву с чудовищами Нижнего мира! – голос настоятельницы аж звенел. – Этот стражник, о котором вы отзываетесь с таким пренебрежением, отважно кинулся на авахи с копьем!

– Да как же на него не кинуться, на Хадамаху-то, – снова влез Пыу, – ежели от него одни беды? Да он пока по улицам бегал, полгорода растерзал!

– А трупы тогда где? – буркнул уставший слушать всю эту дурь Хадамаха.

– Госпожа настоятельница, а можно я его стукну, чтоб не наговаривался? – возмущенно попросил Пыу. – Понятно же, что трупов нет, потому что ты их всех пожрал, авахи подлый, даже косточек не оставил! Медведина такая что хошь схарчит!

– Еще будучи рядовым городским стражником, сотник Пыу предупреждал об угрозе со стороны Нижнего мира! Если б его вовремя послушали, верховные Айгыр и Демаан и даже бедная Кыыс были бы сейчас здесь, с нами! Следует, кстати, выяснить, почему на слова сотника не обращали внимания! Тысяцкий городской стражи, кажется, из южан? Эти горцы все пропитаны злобным черным духом! – и настоятельница скользнула недобрым взглядом по Хакмару.

Советник поглядел на нее неприязненно.

– Богдапки, – негромко окликнул он. – Я хочу услышать хоть одного нормального человека…

Кремень-старик нервно вздрогнул:

– Да я-то под конец подоспел, господин Советник! Паука Огненного видел, и ребят этих видел, и девочку, и как медведь в Хадамаху превратился… Только сдалось мне… – Старый игрок замялся и наконец твердо закончил: – Черные они или не черные, а только остановить они ту тварь пытались. А паук, ну… то вроде Содани был… А еще там тигрица была – вот эта красавица… – он неловко покосился на Амбу. – Вроде…

– А вас, любезный Богдапки, вроде к нам в Сюр-гуд отправили, потому как старый вы для игры стали? – вкрадчиво поинтересовалась настоятельница. – Скорость уже не та, суставы, да и глаза подводят, верно? Содани и Алтын-Арыг – уважаемые люди! Он – лучший игрок команды Храма, она – наставница по богатырству храмовой школы. Просто она из племени Амба, а они, как известно… – настоятельница не договорила, лишь развела руками, предлагая слушателю самому вспомнить, что ему известно о племени Амба.

– Значит, Содани, который в паука превращается, и женщина-тигрица – уважаемые люди, а мальчишка-медведь из городской стражи – сразу нижний авахи?

– Господин Советник, я отлично понимаю, что вы возглавляете всесивирскую городскую стражу, но Черные и авахи – дело Храма, и Храм вполне в состоянии разобраться, где кончается Средний мир и начинается Нижний! – начала настоятельница.

– Я, госпожа настоятельница, тоже отлично понимаю, что вы с удовольствием бы разобрались без меня, – вкрадчиво сообщил Советник. – Но я пока еще Советник всей земли Сивирской, а вы – всего лишь настоятельница мелкого храма, поэтому вам придется терпеть и мое присутствие, и мои вопросы.

– У меня и в мыслях не было… – настоятельница явно испугалась. – Просто мне казалось… учитывая, кому… какой высокой персоне служат Содани и Алтын-Арыг…

– И кому же они служат? – еще вкрадчивей поинтересовался Советник.

Настоятельница испугалась еще больше – губы у нее совершенно по-детски задрожали, глаза широко распахнулись и до краев налились паникой.

– Храму! – взвигнула она. – Только Храму! А вот еще Алтын-Арыг может дать показания против девчонки! – торопливо пробормотала она. – Вы были наставницей этой девочки?

Насмешливо мерцающие желтые глазищи уставились на Аякчан, и Амба спокойно отчеканила:

– Никогда ее раньше не видела!

Хадамаха только поглядел на Амбу укоризненно. Та торопливо отвела взгляд и лишь едва заметно повела плечами.

– Видите? – вскинулась настоятельница. – Девочка просто лгунья! Да если бы она была такой сильной жрицей, за которую пытается себя выдавать, разве осталась бы она без Огнезапаса? Да она бы вытянула Голубой огонь прямо из стен храма!

– В здешнем храме нет Голубого огня, – негромко сказала Аякчан. – Только Рыжий. – Она отчаянно поглядела на Советника. – Та высокая персона, которой служат Содани и Алтын, – это она основала храм на месте озера Рыжего огня! Чтоб захватить власть на Сивире! Она превратила Содани в паука! По ее вине из Нижнего мира вылезли чэк-наи и мэнквы и другая гадость! И будут лезть, пока этот храм существует!

Хадамаха четко видел, как с каждым словом Аякчан лицо Советника становилось все бледнее и бледнее.

– Это все она – Снежная Королева! – выкрикнула Аякчан.

– Негодяйка, как ты смеешь! – взвизгнула настоятельница. – А ну-ка, всыпьте ей, чтоб не смела пачкать славный титул Ее Снежности своим грязным ртом!

Аякчан немедленно схватили с двух сторон.

– Ух, как я давно этого ждал! – ухнул Пыу и, занося кулак, шагнул к Аякчан.

– Не смей ее трогать! – закричал Хакмар, толчком плеча сшибая Пыу с ног.

– Нападение на сотника! – завопил Пыу.

С десяток стражников угрожающе двинулись к ребятам.

– Прекратить! – негромко, но так властно отчеканил Советник, что стражники моментально замерли. – Отпустите девчонку! – Он откинулся на спинку своего ледяного кресла и с усталым раздражением уставился на Аякчан. – А ведь я уже почти начинал верить, что вы невиновны! Но ты несешь такую чушь… – он презрительно скривился.

– Это не чушь! – горячо запротестовала Аякчан. – Сейчас Рыжий огонь не качают, потому что Хакмар им поломку устроил, но когда все включится снова – вы увидите!

Советник с новым интересом поглядел на Хакмара.

– Это ты ковал меч, южанин? – продолжая поглаживать клинок, спросил он. – Почему он все время теплый?

Ответить Хакмар не успел.

– Я не понимаю, что мы здесь обсуждаем! – завопила настоятельница. – Какая может быть невиновность? Этот мальчишка – черный шаман! А тот – черный кузнец! А эти двое – с ними! И больше ничего не надо, вполне достаточно, чтоб спалить их на Голубом огне! Всех, кроме девчонки, – быстро добавила настоятельница. – Она всего лишь маленькая мошенница, а потому Храм будет милосерден и ограничится… повешеньем! – И она ехидно улыбнулась Аякчан, давая понять, что знает, на что та рассчитывала, но не настолько глупа, чтоб позволить этим надеждам сбыться.

– Правильно, – сказал Хадамаха, чувствуя, что устал, – бесконечно, до изнеможения. Будто тащил в гору громадный мешок, а у самой вершины тот вырвался из рук и покатился вниз, рассыпаясь на мелкие части. – Черных – на Костер, самую сильную жрицу Средней земли – на виселицу. И побыстрее, чтоб, когда храм снова потянет в Средний мир черную воду, а с ней и новые подарочки Нижнего мира, Сивир некому было защитить.

– Черные готовы защищать Сивир? – негромко спросил Советник и впился в лица ребят таким испытующим взглядом, будто от их ответа зависела его жизнь.

Длинная дрожь прошлась по полу, перекинулась на стены, прокатилась волной, стихла. Храм снова затрясло так, что украшающие широкие окна гирлянды сосулек жалобно зазвенели и одна за другой посыпались на пол. И опять дрожь… И снова… И еще… Колебания приобрели отчетливый ритм – чух-чах-чух-чах!

– Все, – безнадежно сказала Аякчан. – Починили.

– Ничего страшного, у нас в храме такое часто бывает! – косясь на Советника, немедленно запротестовала настоятельница. – Напор Огня, подвижки почвы…

В наступившей тишине было четко слышно, как за дверью зала топочут шаги и бряцает оружие – кто-то отчаянно, со всех ног бежал сюда.

– Это бегут доложить о подвижках почвы? – не по-доброму разглядывая настоятельницу, спросил Советник.

Двери зала с грохотом распахнулись, и на пороге появился стражник – встрепанный, в растерзанной куртке.

– Господин Советник… Госпожа настоятельница… – хватая ртом воздух, выдохнул он. – Там… на улицах… мертвые!

Свиток 26,

в котором мертвые живее всех живых

Советник вскочил, напряженно подался вперед:

– Люди в городе… умерли?

Посланец замотал головой так, что капли пота с волос разлетелись во все стороны:

– Нет… То есть да… То есть они померли, но не сейчас… То есть… – Он сосредоточенно нахмурился, пытаясь совладать с разбегающимися мыслями. – Которые живые были, те живые и остались! А которые раньше умерли, те… Из Нижнего мира вернулись! Скорее, господин Советник, а то ведь они с живыми совсем не по-хорошему обращаются! – выпалил стражник.

– Ну вот! – с некоторым даже удовлетворением в голосе сказала Аякчан. – Чэк-наи были, мэнквы были, теперь мертвых подцепили!

– Души… – пробормотал Донгар. – Души, что по Великой реке плывут, – туда-обратно…

– Не доплывут! – злорадно закончила Аякчан.

– Сюда они не войдут! Огонь защитит нас! – прижимая ладони к бледным щекам, прошептала настоятельница.

– Вот и оставайтесь здесь, а мне нужно на улицы, – презрительно бросил Советник, направляясь к выходу. Остановился, обернулся и властно скомандовал стражникам: – Черных – за мной!

– Куда? Зачем вам Черные, господин Советник? – немедленно всполошилась настоятельница. – Это ведь их рук дело!

– Если их – я дам любой выкуп за то, чтобы они это остановили, – напряженно глядя на ребят, процедил Советник. – Если нет… – он задумался и наконец отчеканил: – Тем более!

– Это предательство Храма, господин Советник! – голосом таким хриплым, что больше походил на карканье, выкрикнула настоятельница. – Сотрудничество с врагом! Я обо всем доложу Ее Снежности!

– Ее Снежность будет здесь очень скоро, не позже чем к Рассвету, и докладывайте ей что вам угодно! А мне нужно город спасать! – Советник круто повернулся и, печатая шаг, вышел прочь из зала.

Хадамаху с двух сторон подхватили под локти – сгибаясь под немалым весом самого мальчишки и кандалов, двое дюжих стражников почти бегом поволокли его следом.

Темное небо и куча звезд – мерцают, перемигиваются, аж подергиваются. И звездный покров над Сюр-гудом кажется намного гуще, будто глядящие сквозь них с небес верхние духи перетащили свои звездочки сюда, чтоб лучше видеть происходящее в городе. Наверное, для них жизнь на Средней земле тоже что-то вроде многосерийных сказаний, которые так обожают сивирские бабки и тетки. Может, и не прав он был, когда думал, что за любой бедой на Сивире всегда люди стоят? Может, и впрямь там, наверху, всякие Кадю'о-гром, податель тепла, и Этпос-ойка, хозяин луны, и сам верхний Эндури распределяют – вот это главные персонажи, они если и погибнут, то в самом конце. А вот это случайные люди, их можно в чэк-наях топить, людоедам скармливать, души из них высасывать – чтоб пострашнее да поинтереснее глядеть было. Только не Калтащ. Калтащ такого никогда бы не сделала. Она не такая.

Хадамаха так сильно встряхнул головой, что забренчали кандалы, а волокущие его стражники покосились подозрительно – уж не сбежать ли мальчишка хочет? Сбежать он еще как хотел!

Торжище так и не вернулось на площадь перед Храмом – прилавки по-прежнему валялись перевернутые, разве что разбросанные товары да осколки льда исчезли. Но площадь не пустовала, наоборот, ее можно было назвать многолюдной. Во все стороны ее пересекали бегущие люди – целеустремленно и даже деловито, словно за последнее время они уже приспособились спасаться от валящихся с разных сторон бед, бегство вошло в привычку и стало нормальной частью жизни.

– Что здесь происходит? – раздраженно пробормотал Советник. Один длинный стремительный шаг – и он ухватил за ухо мчащегося куда-то пацаненка. – Что случилось? Куда бы бежишь? Отвечай!

Пацаненок несколько раз брыкнулся, пытаясь высвободиться и мчаться дальше, но, поняв, что попался крепко, поднял на Советника глаза – большие-большие и совершенно пустые, как вода над омутом, где живет водный дух.

– Дедушка домой пришел и хотел мне уши надрать за то, что я его острогу для рыбы взял, – таким же пустым и словно бы неподвижным голосом откликнулся парнишка.

– Вот уж беда! – фыркнул Советник. – Зачем же ты брал дедушкины вещи?

– Так я думал, ему больше не надо, раз он помер-то, – с все тем же замороженным спокойствием откликнулся парнишка и вдруг, резко извернувшись, выкрутил ухо из пальцев Советника и рванул дальше.

– Что за шаманский бред! – Советник поморщился, вытирая пальцы о свою богатую парку.

– Я тут ни при чем, – мрачно буркнул Донгар.

– Разберемся! – оборвал Советник и скомандовал: – Вперед! – Храмовые стражники окружили его плотным кольцом и, выставив копья, погрузились в охваченные паникой улицы. В середине отряда, спотыкаясь и не падая только потому, что их поддерживали стражники, ковыляли четверо связанных ребят.

– Если бы вы нас освободили, мы могли бы двигаться быстрее, – изо всех сил перебирая скованными ногами, пробурчал Хадамаха.

– Чтоб вы еще больше беды наделали, проклятые Черные! – дергая мальчишку за цепь, прорычал ближайший стражник.

– Мы этого не делали, – снова упрямо повторил Донгар.

– Да кто ж вам поверит, – сплевывая, с ненавистью процедил все тот же стражник.

– Отставить разговоры! – рявкнул Советник. – Что там за безумец задом наперед шляется? А ну тащите его сюда!

– Нет! – Донгар яростно рванулся, едва не выдравшись из рук стражников. – Не трогайте его! Он не безумец! Он – мертвый!

Шагнувшие было вперед стражники замерли, с опаской наблюдая за вышагивающим по улице человеком. Странной подпрыгивающей походкой, сильно отталкиваясь носком и будто на миг зависая в воздухе, затылком вперед – лицом назад, тот целеустремленно шагал к небогатому домику в глубине улицы. Так же, спиной, протянул руку и принялся яростно толкать калитку, вместо того чтоб потянуть ее на себя. Ременная петля с треском лопнула, калитка обвисла – и человек протиснулся в образовавшуюся щель. Двинулся к дому – стоящим на улице людям отлично видно было его бледное лицо с заострившимся носом. Сама фигура зыбко дрожала, словно мерцала все время, оставляя за собой полупрозрачные отражения – казалось, что он на самом деле не один, а несколько. Или это носов у него несколько, или пар глаз…

Человек шел по тропинке к дому и деловито, как вернувшийся домой и заставший беспорядок хозяин, все переворачивал – вверх дном ведро, вверх полозьями оставленные у дверей нарты. Уперся затылком в дверь и, рывком содрав ее с петель, исчез внутри.

– Чего это он? – Советник поглядел на Донгара, признавая в нем единственного, кто может ответить.

– В мире мертвых все наоборот, – повел плечом черный шаман. – Вот он и устраивается, как ему удобно, однако.

Изнутри донесся отчаянный вопль, и в выломанную дверь вылетела встрепанная полураздетая женщина. Следом за ней, все так же затылком вперед, вышагивал мертвец.

– Иди ко мне! Иди ко мне! – гулким, как гудение ветра в трубе голосом, бубнил покойник, и его протянутые назад, за спину, руки тянулись к улепетывающей женщине.

– Так вот о чем говорил Ковец-Гри-шаман, – неожиданно пробормотал Донгар. – Такой мертвый, чтоб до потрохов проняло…

Женщину явно проняло.

– Уйди! – тоже пятясь, будто и она была покойницей, кричала она. – Ты умер, я тебя похоронила, уйди, оставь меня! – Словно вспомнив, что она живая, развернулась нормально и со всех ног ринулась к соседнему дому.

– Постой! Не убегай! Иди ко мне! – все так же монотонно гудя, мертвец поковылял за ней своей подпрыгивающей походкой. Женщина влетела в соседний дом и с треском захлопнула за собой дверь. Тут же изнутри послышались дикие крики – и она вылетела обратно, кажется, в сопровождении всего соседского семейства. Едва не снеся вышагивающего мертвеца, живые вырвались на улицу…

– А у вас кто? – торопливо спросил Советник.

– Свекровь! – захлебываясь слезами, закричала соседка. – Говорит – я плохо веду дом! У меня все вверх ногами!

– Это потому что она мертвая, а в стране мертвых… – начал пояснять ей Советник, будто знал это всегда, а не услышал только что от Донгара.

– Нет! – перебила его женщина. – Она и при жизни так говорила! И если она – сюда, то я уж лучше в Нижний мир! – И, схватив за руки детей, она припустила по улице, будто собиралась так бежать до самого Нижнего мира.

Улица все больше начинала походить на кипящий котел – когда сперва со дна поднимаются лишь тонкие ниточки мелких пузырьков, потом лопается первая бульбашка, вторая, и вот уже весь котел бурлит и пенится, плюясь водой. Дрожащие серые тени медленно просачивались прямо сквозь лед мостовой, сгущались, обретая неверную, зыбкую форму, сложенную из нескольких теней, – и двигались к домам. А оттуда с истошными криками вылетали люди. Живые и мертвые сталкивались на улицах, и рвушийся к небесам вопль становился все гуще, все страшнее…

– Мама! Мамочка! – этот захлебывающийся от безудержного счастья детский крик так сильно отличался от остальных, что все дружно повернулись в ту сторону.

Расталкивая толпу живых и мертвых, по улице бежала девочка. И с размаху кинулась на спину женщине в потрепанной парке, идущей знакомой подпрыгивающей походкой.

– Мамочка! – захлебываясь слезами, кричала девочка. – Мамочка, я знала, что ты придешь! Я тебя все эти Дни ждала! Мамочка, посмотри на меня, мамочка! Ну что же ты отворачиваешься, мамочка! – и девочка попыталась повернуть мать к себе. Мертвая упиралась, пряча лицо от ребенка. Но девчонка оказалась шустрее – извернувшись, как юркая рыбка, она проскочила у матери под руками и жадным взглядом уставилась в родные глаза.

– Мамочка… – блаженно вздохнула она и вдруг пошатнулась. Сонно заморгала и медленно опустилась на лед у ног мертвой матери. – Я так устала, мамочка… Я такая… слабая. Спой мне колыбельную, мамочка… Ты ведь больше не уйдешь, правда?

Но мертвая отпрянула, отчаянно выдирая руки из ладошек ребенка.

– Куда ты, мама?

Мертвая пятилась – тяжело, с натугой, будто натягивая между собой и дочкой невидимый канат. На ее усилия было страшно смотреть – жилы на ее лбу вздулись, казалось, что сейчас лопнут, пустые, неподвижные глаза вылезли из орбит. Ноги поехали по льду, и мертвую мать швырнуло обратно, на живого ребенка. Лицо девочки стало белым, как лед, на котором она лежала. Отталкиваясь руками и ногами, мать поднялась и снова рванула прочь.

– Не уходи, мама! Ну почему ты опять уходишь? Я буду хорошей, мамочка, я буду лучше всех, только останься! – с каждым ударом сердца голос ребенка становился все слабее, все невнятнее.

– Я… должна… – пятясь, как навстречу сильному бурану, бормотала мать, и голос ее был гулок, точно завывание ветра. – Пока не поздно… – Буран пересилил. Женщину швырнуло обратно, но она снова упорно поднялась. – Девочка моя, девочка… – Нос ребенка страшно заострился, кожа начала синеть, будто она замерзала. – Помогите же нам кто-нибудь! – прогудела мертвая, и вдруг ее неподвижные глаза уперлись в Донгара. – Черный! – казалось, этот крик накрыл весь город. – Помоги! Спаси моего ребенка!

– Я иду! Я… – Донгар яростно рванулся, выдираясь из рук стражи. – Да пустите же вы меня, девочка сейчас умрет! Мертвая мать ее силы высосет!

Меч Советника вылетел из ножен и полоснул по веревкам на руках Донгара.

Вырвавшийся из кольца стражников черный шаман подскочил к женщине и обнял ее, как только что обнимала дочь. Мертвая замерла в объятиях черного шамана… Потом на лице ее отразилась блаженная улыбка, послышалось басовитое «банг!», словно лопнула тугая привязь, – и женщина исчезла. Лишь легкий клок тумана всосался в землю у ног Черного. Девочка глубоко, всей грудью вздохнула, приподнялась – и глаза ее глянули живо и ненавидяще. Прямо на Донгара.

– Ты куда мою маму дел? Я слышала, как она тебя назвала! Ты Черный! Ты отнял у меня маму! – И вскочив, девчонка бросилась на Донгара с кулаками.

– Черный! – общий вздох прокатился по улице. Все лица повернулись к плотно сбитой группке во главе с Советником. А потом все – живые и мертвые – потянулись к ним.

– Черный! Черный! Черный! – шипело и гудело вокруг.

Ненавидящие лица живых:

– Это все он! Бей его!

Полные странной, какой-то неподвижной надежды лица мертвых:

– Помоги нам, Черный! Отпусти нас!

Хадамаха почувствовал, как кто-то дернул цепь его кандалов, щелчок – и браслеты на руках распались. Советник присел у его ног, снова щелчок…

– А теперь все… – напряженно скомандовал воин. – Ходу! – заорал он так, что Хадамаху швырнуло вперед прежде, чем он сообразил, что происходит. Мимо него, стряхивая с рук остатки разрезанных веревок, пронеслись Хакмар и Аякчан. И только сзади слышался оправдывающийся голос Донгара:

– Это не я! Не я, Храмом клянусь!

– Верни мою маму! Ишь, Храмом клянется, паскудник черный, бейте его, люди!

Придурок, кому он что решил доказать! Хадамаха и Советник повернули назад одновременно. Набежавший сзади воин одним рывком подхватил на руки пятящегося от озверелой толпы мальчишку. И в тот же самый миг здоровенный черный медведь вклинился между ними и толпой. Клыкастая пасть распахнулась, и жуткий рев разъяренного зверя заставил живых шарахнуться назад, топча беспомощно барахтающихся мертвых. Медведь грозно вздыбился… круто развернулся на задних лапах и рванул за остальными беглецами. Мгновение позади него царила перепуганная тишина, потом чей-то визгливый голос завопил:

– Это Черный перекинулся! Лови! – и сзади затопотали многочисленные шаги.

Переваливаясь в том неуклюжем и кажущемся медлительным беге, который на самом деле намного быстрее человеческого, медведь вслед за беглецами несся к Храму.

– Опять сюда? – перепуганный Хакмар начал притормаживать, но Аякчан шарахнула его кулаком по спине:

– А куда еще? Давай!

Ворота в высоченной ледяной стене начали медленно приоткрываться. Аякчан с Хакмаром первыми проскочили в узкую щель между створками. Толкаясь, следом протискивались стражники.

– Быстрее, кулевы дети! – заорал Советник, вместе с Хадамахой оказавшийся в конце этой очереди.

– Слышали? То не настоящие стражники, то кулевы дети – бей их! – Рев толпы за спиной стал нестерпимым.

– Эрлик и все авахи! – выругался Советник и тут же торопливо зажал себе рот ладонью и пинками принялся загонять стражников внутрь.

Нагнавший их медведь вновь развернулся к толпе, вскинулся, ревя…

– Не боимся тебя! Штаны сними, животное! – и в голову ему полетели острые и твердые осколки льда.

– Хадамаха, беги, скорее!

Медведь мохнатым шаром вломился в уже начавшие закрываться ворота. Створки сошлись у него за спиной. Возвращающийся в человеческий облик Хадамаха успел увидеть, как гигант Богдапки с грохотом захлопывает их, а Алтын-Арыг, взвившись в невозможном для человека прыжке, с лязгом вбрасывает в скобы громадный стальной засов.

На окованные железом створки обрушился град ударов. По тянущейся вдоль внутренней стены лестнице Советник побежал наверх. Донгар ринулся за ним. Хадамаха вздохнул – идти, так уж всем, и вместе с Аякчан и Хакмаром двинулся следом. Внизу царило безумие. Толпа казалась беспредельной – ее передний край накатывал на подножие гладкой ледяной стены Храма, а дальше во все стороны, по всем улицам виднелось сплошное море голов, запрокинутых лиц, раззявленных в крике ртов:

– Черный! Отдайте нам Черного! Убить! Убить! Убить!

– Может быть, стоит прислушаться к гласу народа? – пробормотала взмывшая на стену настоятельница и откровенно испуганно поглядела вниз.

– Пра-авильно, – протянула Аякчан, хладнокровно изучая беснующуюся внизу толпу. – Давайте быстренько сожжем черного шамана на храмовой площади…

– Не надо, – жалобно попросил Донгар.

– …а мертвые возьмут и не исчезнут, – не обращая на него внимания, закончила девчонка. – Что тогда делать будете, госпожа настоятельница?

– Эти мервые – они вроде на людей не кидаются, – пробормотал Советник, разглядывая зажатые в толпе живых неподвижные безучастные фигуры. Только фигур этих становилось все больше и больше…

– Им не надо кидаться, – уныло вздохнул Донгар. – Достаточно, что они не в своем мире. Чужие они здесь, совсем чужие. От них болезни пойдут, беды пойдут, силы уходить станут – все, к кому мертвые родичи пришли, скоро сами мертвые будут. А новые люди не народятся, потому как души их будущие через Нижний мир не прошли, по Великой реке не проплыли.

– А родичи пришли, почитай, ко всем, – заключил Советник. – Изгнать можешь, Черный? Как ту женщину.

– Могу, – еще унылее согласился Донгар. – По одному. Не знаю я, как их всех разом гнать! Они в Нижнем мире своей жизнью живут, прежде чем снова в Средний вернуться – только иногда случается, что до срока поднимаются. А столько еще никогда не было!

– Просто никто еще не додумывался из Великой реки черную воду высасывать – вместе с ними! – зло глядя на настоятельницу, процедила Аякчан.

Советник снова посмотрел вниз – не нужно быть шаманом, чтоб понять, о чем он думает. Мертвых было слишком много. И еще толпа живых. Хоть как им говори, что черный шаман поможет, – не поверят, разорвут сразу же. Вон как орут:

– Спасите нас от покойников! Выдайте нам Черного! Выдайте мне немедленно моего покойного мужа! Слышите, господин черный шаман, – немедленно!

Хадамаха вздрогнул, поняв, что взвившийся над толпой пронзительный женский крик как-то не очень отвечает общему настрою. Похоже, этот крик поразил и толпу, потому что люди начали смолкать, недоуменно оглядываясь по сторонам. Энергично работая локтями, к самым воротам протолкалась… Хадамахина бабушка! И гулко заколотила кулаком в железо:

– Почему ко мне не явился мой мертвый муж? Ко всем явились, а ко мне не явился! Я всю жизнь на него положила! Как он ни сопротивлялся, но я все сделала, чтоб он стал лучше! А он мало того, что помер, так еще и не зашел отчитаться, чем он там в Нижнем мире занимается!

– Мама, не позорьтесь! Пусть отец покоится в мире! – Выбравшийся из толпы дядька попытался увести ее, но бабушка легко стряхнула его руку и снова заколотила в ворота.

– Господин черный шаман, я требую, чтоб вы отправили моего мужа ко мне немедленно, слышите! Унижать себя не позволю!

– Высокое Небо, одному человеку на весь город повезло, и тот недоволен! – застонал Советник.

Хадамаха хотел сказать, что бабушка была бы недовольна при любом раскладе, но решил, что сейчас не время посвящать одного из главных людей Сивира в свои семейные проблемы.

– Ну хоть что-то ты сделать можешь? – требовательно глядя на Черного, сказал Советник.

– Могу, – снова кивнул Донгар. – Могу сделать так, чтоб мертвые и родичей своих, и весь город видеть перестали. Только не надолго это. И Огня много надо.

– Госпожа настоятельница… – Советник повернулся к жрице.

Настоятельница испугалась. Испугалась сильнее, чем мертвых в городе, чем озверевших живых под стенами храма.

– Но… Огонь нужен нам для других целей… Возможно, придется защищать Храм, – бросая на Советника неуверенные взгляды исподлобья, забормотала она. – И достойно ли Советника земли Сивирской слушать советов злобного черного шамана…

– Да у них просто нет Огня, – безжалостно отчеканила Аякчан. – Хранилище их я вычерпала – осталось только немного для освещения и тепла, да и тот уже на исходе, а новый взять неоткуда. Клянусь папой Эрликом и мамой Уот, господин Советник, когда же вы поймете, что мы говорим правду?

– Я могу дать Огонь, – тихо сказал Хакмар. – Если, конечно, вы вернете мне меч.

Хадамаха невольно заворчал – не любил он этого. Советник кажется приличным дядькой – на глупые наговоры не поддается и Донгара только что спасал. Это черного шамана-то! Да любой другой прибил бы, просто потому, что с детства научен: Черный – зло. А этот своей головой соображает, смотрит, как поступает человек, выслушать готов… Но все едино, когда с сильными Среднего мира сего дело имеешь, правильней как Аякчан с ее храмовой выучкой – какой-никакой ножик в рукаве про всякий случай прятать. Запас Рыжего огня, который Хакмар в свой меч закачал, мог стать их спасением, если дело обернется совсем плохо. А мог и не стать, сам себе возразил Хадамаха. А город уже сейчас спасать надо.

Советник с усилием оторвал долгий взгляд от Хакмара и тихо-тихо, словно сам боясь своих слов, приказал:

– Принесите ему меч. В судебном зале остался.

Советнику тут повиновались беспрекословно. Даже не взглянув на настоятельницу, храмовый стражник сорвался с места и понесся вниз по лестнице, к Храму.

– Так вот почему твой меч был теплым. И старая чурбанка Демаан на самом деле знала, о чем говорит. Вы и впрямь существуете – черный шаман, черный кузнец. Вы вернулись. – Голос Советника звучал странно – словно он нашел сокровище, одновременно и восхищающее, и пугающее его до смерти.

Умгум. И похоже, сейчас решает – то ли воспользоваться, то ли прикопать данное «сокровище» обратно. Желательно со всеми, кто рядом подвернется.

На лестнице затопотало, и на стену вскарабкался стражник. Хакмаров меч он нес, как пойманную змею, – крепко ухватив пальцами у оголовья и на вытянутой руке, будто клинок только и ждал момента, чтоб кинуться. Мрачно зыркнув на стражника, Хакмар выхватил меч у него из рук и торопливо пробежал пальцами по клинку – словно проверял, все ли с тем в порядке.

– Чтоб весь город накрыть, Огонь в разных местах разжечь надо, – сказал Донгар.

Все снова поглядели на толпу внизу – ясно было, что побегать по городу и разжечь Алое пламя Хакмару не удастся.

– Если с большой высоты… – задумчиво пробормотал Хакмар, запрокидывая голову к Огневой башне храма, на вершине которой в широкой чаше по-прежне-му танцевал Голубой огонь.

– Нет! Я решительно протестую. Это осквернение! Проклятый Рыжий огонь не поднимется туда, где горит священное Пламя! Я вас просто не пущу! Я буду сопротивляться! – и на ладони настоятельницы вспыхнул сверкающий сапфировый шар.

Пальцы у Аякчан скрючились, как когти. Скользящим шагом девчонка двинулась к настоятельнице, а на лице у нее был написан лютый голод и злое торжество. Хадамаха аж попятился – вроде бы и разные совсем, но сейчас Аякчан просто до жути напоминала высасывающую души черную женщину.

– Интерес-сно, чем это ты будешь сопротивляться, если я из тебя вес-сь Огонь вытяну? – прошипела девчонка, жадно сглатывая, как голодающий, вдруг завидевший вожделенную пищу.

– Никто не может вытянуть Огонь из человека, – невольно пятясь, неуверенно возразила жрица.

– А я могу. Показываю… – и Аякчан прыгнула вперед.

Настоятельница метнула Огненный шар девчонке в голову. Аякчан вскинула ладонь – и отбила сверкающий комок Пламени, как детский игровой мячик. Шар полыхнул настоятельнице в лицо. Отброшенная взрывом женщина упала на спину, едва не свалившись со стены – и тут же сверху на нее навалилась Аякчан. Рыча, как оголодавший медведь, девчонка впечатала обе ладони жрице в лоб – и Хадамаха увидел невозможное! Тонкие струйки Голубого пламени потянулись из тела настоятельницы, обвили руки Аякчан и медленно поползли вверх, к голове девчонки.

– Не надо! Не забирай! У меня… мало… – беспомощно дергаясь под навалившейся на нее девчонкой, простонала настоятельница.

– Мало, – согласно прошипела Аякчан, и глаза ее вновь стали треугольными и сверкающими. – Как раз чтоб улететь, если тут совсем худо станет. На это ведь рассчитывала, верно?

Новые сапфировые шары ударили в верхний край стены, у самых ног Аякчан – оставшиеся внизу жрицы пытались отогнать девчонку от своей настоятельницы. Но Аякчан только расхохоталась, запрокидывая голову с пышной копной искрящихся волос.

– Прекратить! Там, внизу, прекратить, я сказал! Теперь мне еще и вас останавливать! А ну-ка хватит! – подскочивший Советник бесстрашно рванул девчонку за плечо, сдергивая с жертвы. Нити Голубого пламени натянулись до предела, на миг соединяя Аякчан и настоятельницу, – и беззвучно лопнули, сползая с тонких запястий девочки. Настоятельница откатилась в сторону, жалобно всхлипывая и торопливо втягивая в себя провисшие вокруг нее нити. Аякчан закричала – отчаянно и зло, попыталась вновь рвануться к настоятельнице. Но Советник держал крепко.

– Никуда она не улетит. Мы или выкрутимся – или все разом пропадем. Ведите, госпожа настоятельница, – и он второй рукой ухватил женщину за плечо.

Похожие на скелет самого гигантского из мэнквов-людоедов, сквозь стены прозрачного льда четко виднелись стальные опоры Огненной башни. Крутая винтовая лестница змеилась в узком колодце стен. Во главе процессии двигался Советник, подталкивая перед собой настоятельницу. Та шла покорно, боясь даже обернуться, чтоб не напороться на жаждущий взгляд Аякчан – девчонка пялилась в затылок жрице так, как сам Хадамаха, наверное, глядел бы на вынутую прямо изо рта оленину. Гибкий Хакмар и тощий Донгар легко поспешали за девчонкой, а Хадамахе приходилось паршиво – его плечи были слишко широки для узкого прохода, голова то и дело стукалась об верхнюю ступеньку винтовой лестницы, а спиной он просто чуял копья следующей за ними стражи. И лестница все никак не кончалась – теперь он хорошо понимал, как жрицы летать учатся. Это они чтоб по своим треклятым лестницам не лазить!

Ноги идущего перед ним Хакмара скрылись в отверстии, холодный Ночной воздух погладил разгоряченный лоб, задыхающийся Хадамаха подтянулся и вывалился на неширокую площадку. Тяжелое гудение Пламени заставило его повернуть голову. Дыша невыносимым жаром, от которого обожженная кожа на лице сразу начала печь, а волосы тихонько затрещали, сплошная стена Голубого огня вздымалась из глубокой стальной чаши. Сапфирово-золотистые языки Пламени облизывали темное небо, будто норовя слизнуть с него звезды. Хадамаха зачарованно вздохнул – это было страшно. И прекрасно. И оправдывало весь долгий путь наверх.

Для стражников места уже не хватило, лишь из ведущего наверх люка, как пучок колючек, торчали острия копий. Донгар и Хакмар бесстрашно стояли у самого края лишенной ограждения площадки. Хадамаха аккуратно подобрался поближе и глянул им через плечо. Если у кого-то еще и оставались сомнения, что в городе не осталась Голубого огня, то сейчас они должны были развеяться. Неширокий круг света лежал вокруг храма, все остальное было погружено в кромешную тьму. Даже обычно ярко сверкающие улицы прихрамового квартала зияли черным провалом. Темнота прятала разрушенные дома, но от этого почему-то не становилось легче. Наоборот, казалось, что и уцелевших домов больше нет, и города тоже, остался лишь храм – и мертвецы, бродящие у его подножия. Хадамаха точно знал, что живых там пока больше, чем мертвых, но чувства – даже не нюх, а что-то другое в самой глубине души – все равно твердили, что все эти люди уже, почитай, мертвы. И в этой жадной, словно хихикающей, словно наслаждающейся его отчаянием темноте Ночи оставалась только одна надежда – Черные.

Прицельно щурясь, Хакмар медленно поднял меч, будто наводил его на одному ему видимую мишень. И вдруг ухмыльнулся:

– Из лука было бы точнее…

Донгар ответил такой же бледной ухмылкой – кажется, то была не просто фраза, а какая-то очень личная шутка, понятная только им двоим. Хадамаха впервые задумался, какой же долгий путь они прошли – Донгар, Хакмар, Аякчан, – понимая, что они не совсем те, кем казались всем и самим себе. Не хант-ман из пауля – а черный шаман, не горский мальчишка – а первый черный кузнец, не ученица Храма – а его основательница. Только для Хадамахи все осталось как было: был игроком – остался, был стражником – остался, был медведем – ну так медведь он и есть! И мысли у него все те же, привычные – не о Нижних-Средних мирах, а, например, о том, что если за затеей с Рыжим огнем стоит воюющая с верховными Снежная Королева, то как верховная Демаан смогла использовать его против Айгыр? Правда, потом Амба и Демаан пыталась этим шаром прихлопнуть, но все равно, что-то здесь не сходилось…

Гудящий клуб Рыжего пламени сорвался с кончика меча Хакмара и взмыл над городом. По высокой дуге пронесся над враз умолкшей толпой и рухнул где-то вдалеке, среди деревянных домов и берестяных чумов. И тут же вскинулся вверх с ревом большого пожара. Хадамаха только плечом повел – люди все равно все здесь, а дома… Еще чуть-чуть, и города не станет, чего уж дома жалеть.

Но люди внизу, похоже, считали иначе.

– Черные город жгут! Спасайтесь, люди! – и в кромешной тьме послышался дробный топот бесчисленных ног.

– Все в город! – перевесившись через люк, скомандовал страже Советник. – К пожарам не подпускать!

Торчащие колючки копий исчезли, а Хакмар уже повернулся в другую сторону, бросая на город новый шар Алого пламени. И еще… Четыре пожара разгорались, крестом накрывая город. Звонким вскриком откликнулся бубен Донгара:

– Повелительница-хозяйка теплого Огня, о ты, Най-эква Огненная, Ут Пылающая! Пепельная постель, угольные подушки, зольное одеяло – тех, кто с холодным дыханием, холодной кровью, снаружи не впускай, тех, кто с теплым дыханием, с теплой кровью внутри – оберегай, блюди и охрани нас… – И он коротко полоснул по запястью ножом. Капли крови черного шамана упали вниз, в темноту.

Первое мгновение ничего не происходило, а потом Аякчан вдруг крикнула капризно-раздраженно:

– Мама, да в конце концов! Ты что, оглохла на старости Дней?

В ответ взревело так, что Хадамаха припал к площадке, вжимаясь в нее грудью и судорожно цепляясь пальцами. Это было как рев тысячи тысяч чэк-наев. Порыв горячего воздуха прошелся над их башней, взметывая и дергая волосы Аякчан – как лютое дыхание разъяренного дракона.

– Ну извини, – весьма далеким от извинения тоном буркнула Аякчан. – А если слышишь, так сделай что-нибудь!

– Она делает, – косясь на черного шамана почти в благоговейном ужасе, прошептал Советник.

Хадамаха перегнулся через парапет и уставился вниз. Медленно расползаясь от подножия храмовых стен, из-под домов, из улиц, проступая сквозь землю по ледяной мостовой, растекалась темная жидкость. Сперва Хадамаха подумал, что это черная вода, но с меча Хакмара сорвалась длинная искра, пронеслась над землей – у жидкости был глубокий бурый оттенок. И подтверждая догадку Хадамахи, снизу завопили:

– Да это же кровь! Кровь!

Хакмар снова попытался стрельнуть из своего меча, но с опустевшего клинка сорвались лишь слабые Огненные брызги. Но и храмовых светильников было достаточно, чтобы увидеть, как заливающий улицы кровавый поток стремительно прибывает, поднимаясь все выше и выше. Вот кровь уже людям по щиколотку, вот уже – по колено… Внизу, прямо под храмовым светильником, кто-то отчаянно пнул по красной жидкости ногой, будто рассчитывал отпихнуть новую напасть. Нога прошла сквозь кровавое море, как сквозь туман – ни хлюпанья, ни разлетающихся брызг. Настороженные люди захлопали по крови ладонями…

– Так она же… маячится! Нет ее! – наконец закричали внизу.

Но для мертвых, похоже, этот кровавый потоп очень даже существовал. Они вновь начали подскакивать своей прыгающей походкой, словно пытаясь оторвать-ся от земли. Оторвались. Призрачная кровь поднялась, накрывая живых с головой – фигуры мертвых задрожали. Зыбкие очертания их тел, словно сложенные из нескольких, поплыли, распадаясь, утончаясь – и взмыли в воздух бледными серыми вихрями. Кровавый потоп ринулся за ними, будто пытаясь догнать. Накрыл крыши домов, вскипел выше, дотянувшись до зубцов храмовых стен. Глядящий сверху Хадамаха увидел под собой сплошное бледно-красное марево. Сгустками теней мертвые пронеслись мимо Огненной башни. Кровавый потоп взвился выше. Стоящие на башне люди очутились в полупрозрачном красном тумане. Призрачная кровь поднялась выше башни – и сомкнулась красным куполом над городом. Сквозь его мутную толщу виднелись парящие тени – иногда они опускались к самому куполу и тут же испуганно взмывали вверх.

– Они не видят живых в море крови, – опуская бубен, устало выдохнул Черный. – Но как погаснет Огонь, уйдет призрачная кровь – вернутся мертвые.

– Хороший у тебя ножик, – слегка подрагивающим голосом сказал Советник. – Откуда бы у черного шамана – да нож жреца-геолога?

Донгар смутился, торопливо пряча нож в рукав парки, но Советник вроде и не ждал ответа.

– У нас мало времени! – направляясь к люку в площадке, отрывисто бросил он.

– Для чего, однако? – напряженно, будто ожидая оглашения приговора о жизни или смерти, подался вперед черный шаман.

– А чтоб с той проклятой трубой, что всю эту дрянь сюда тянет, разобраться! – залихватски, точно мальчишка, решившийся на крутое, как горы Сумэру, приключение, сказал Советник и стремительно ринулся вниз по винтовой лестнице. Только меховой плащ тяжелым крылом за плечами взметнулся.

Свиток 27,

о страшных тайнах подземного храма Алого огня

Хадамаха спускался последним. Позади, растерянная и напуганная, осталась настоятельница храма, жмущаяся к Голубому огню как к последнему прибежищу среди пылающих вокруг Алых пожаров и кровавого купола, накрывшего город. Впереди, чуть не повисая у Советника на плечах и даже здесь, на узкой винтовой лестнице, пытаясь заглянуть ему в лицо – правду ли сказал, не пошутил ли, не обманул ли? – торопились ребята. Хадамаха их понимал. Ведь если к прячущемуся под верхним храмом тайному подземелью, к проклятой трубе их приведет сам Советник – это же все меняет! Хадамаха не знал, сумеет ли Советник вернуть к нормальной жизни остальных, но для него, Хадамахи, все складывалось лучше некуда. У мальчишки аж голова закружилась – то ли от поворотов винтовой лестницы, то ли от сокрушительной, почти обессиливающей надежды. Он выполнит свой долг, он спасет город, а может, и весь Сивир, и даже, если повезет, жрицу Кыыс, перед которой он чувствовал себя таким виноватым, – и ему не придется за это расплачиваться. Он ведь не Черный, ему наверняка позволят снова просто жить! Играть в мяч – стать знаменитым и богатым, как Богдапки или тот же Содани. Или стать известным стражником – уехать в столицу, раскрывать самые запутанные дела. И он сможет… возвращаться. К маме. К отцу. К брату. Появляться в племени, свободным, спокойным, не боясь навлечь на них знаменитую Пламенную ярость Храма.

Как хорошо. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но Хадамаха все-таки позволил себе еще пару ударов сердца побыть с этой надеждой. Потом сильно встряхнулся, будто из речки вылез, и побежал следом за ребятами и Советником.

– Где Содани? – крикнул тот, завидев поджидающего их внизу Богдапки.

– Здесь он, – отступая в сторону, прогудел Кремень-старик, и Хадамаха увидел, что похожая на гранитную плиту ладонь Кремень-старика лежит у Содани на плече. Совсем не по-дружески, а так, как стражники кладут руку на плечо арестанта. Другой рукой он придерживал Алтын-Арыг. Вид у Амбы был гордый и независимый – будто она сама, по доброй воле Содани компанию составила. Но по быстрым, прицельным взглядам желтых глаз Хадамаха понял: стоит Богдапки чуть ослабить хватку, Амба прыгнет прочь, как выпрыгивает из охотничьей петли тигр.

– Где проход в ваши подземелья? – приближая свое лицо к лицу Содани, процедил Советник. – В гранитном зале? Где жрица пропала? Проведешь! – и, ухватив Содани за шкирку, как нашкодившего щенка, поволок в глубь Храма.

– Но… Господин Советник… Как же… Не могу я… – дрыгая руками и ногами и время от времени упираясь, тоже как щенок, которого волокут тыкать носом в погрызенные хозяйские торбоза, завопил Содани.

– А ты через не могу, – ласково-ласково предложил ему Советник. Их процессия ввалилась в гранитный зал, и Советник снова встряхнул Содани: – Проведешь внутрь – и убирайся куда хочешь!

– А с этой что делать? – выталкивая вперед Амбу, прогудел Богдапки.

Советник поглядел на нее нетерпеливо:

– То же самое! Сейчас главное – здесь! – и он резко кивнул на гранитную стену.

Хадамаха повел плечом – воспоминания о том, как эта стена разверзлась и в бушующем за ней Алом пламени исчезла жрица Кыыс, заставляли его невольно ежиться.

– Мы что же – прям вот так внутрь и пойдем? – пробормотал он. – Эти ж… ну, которые Содани и Алтын-Арыг, хозяева… Они ж небось не слабые – вон какую махинищу под носом у жриц отгрохали! Под носами… – уточнил он. – Еще и вторую трубу за черной водой да Рыжим огнем в Нижний мир запустить задумали – на Тумнин-реке да на Хунгари-реке, – и повторил слова духа, сказанные на допросе Содани: – В диких местах, где не живет никто. Там, небось, тоже из-под земли людоеды да мертвецы полезут, но это ведь не страшно, верно? – И он снова с нажимом повторил: – Там ведь не живет никто!

На лице, в которое он украдкой всматривался, исчезло обычное выражение спокойной, чуть насмешливой решимости. В широко распахнутых глазах промелькнула растерянность, плавно перетекающая в настоящий ужас.

– Вторая труба? – настороженно спросил Советник. Но потом махнул рукой. – Сперва здесь разберемся, потом дальше думать станем.

– Так разве справимся мы такими малыми силами да, почитай, без оружия? – рассудительно спросил Хадамаха.

– Вам не надо оружия! – рявкнул Советник. – Я и без оружия порядок наведу, – и лицо у него стало ну впрямь как у волка, вожака стаи. И без слов было ясно – наведет.

– С оружием было бы спокойнее, – продолжал гнуть свое Хадамаха. – А то вон и Аякчан с Хакмаром без Огня, и черного шамана в храме духи не слышат. Даже тяжеленького ничего нет! – совсем по-детски пожаловался он, снова бросая быстрый взгляд украдкой. – Мешки наши – и те в домике для игроков остались!

– Какое еще тяжеленькое, у тебя юрта отъехала, Хадамаха? – презрительно кривя губы, влез Хакмар. – Боишься – тут оставайся. А мы с господином Советником идем, верно, ребята? – он глядел почти с обожанием – от недавней неприязни не осталось и следа. Похоже, Советник сумел завоевать доверие черного кузнеца.

– Идем, однако, – солидно кивнул Донгар. – Покончим с этим делом – Средний мир спасем. Средний мир спасем – поверят нам люди, что не плохие мы, Черные.

– И верхние места в храме освободятся, – предвкушающе промурлыкала Аякчан.

– Управимся как-нибудь, однако, а то ведь долго готовиться начнем и никуда не попадем вовсе, – успокаивающим тоном сказал Донгар. – А так господин Советник с нами, – гордо добавил он. Черный шаман был единственный, кто хотел успокоить Хадамаху. Остальные только глядели презрительно. Хадамаха тяжко вздохнул: больше, чем он сказал, все едино не скажешь, а вот поняли ли его, про то лишь Хозяин тайги ведает!

Советник подволок уже не сопротивляющегося Содани к стене. Игрок покорно положил руку на гранит – прямо под надписью «Посторонним вход воспрещен». Камень заскрипел. Казавшуюся монолитной черную стену прорезала светящаяся полоска – тонкая, как нить. Длинный луч разрезал полумрак зала. Стена поехала прочь, заливая желто-багровым светом запрокинутые лица воина и трех ребят рядом с ним. И с гулким ревом позади открывшегося провала взвилась новая стена сплошного Алого пламени.

Хадамаха невольно попятился, краем глаза видя, как рядом так же испуганно пятится женщина из Амба. Ну да, да: она тигрица, он – медведь, в природе их Огня бояться!

Алтын-Арыг повернулась и со всех ног ринулась вон из зала. По ее паническому бегству понятно было, что она так и будет бежать дальше – не останавливаясь, разрывая жилы в страстном желании успеть. Вот только куда?

Советник судорожно вздохнул, отшвырнул от себя Содани и, положив руку на оголовье меча, словно тот мог помочь против бушующего Пламени, шагнул вперед. Черный шаман шел у его правого плеча, черный кузнец – у левого. Напряженная, как натянутая струна, Аякчан замыкала шествие.

Сзади забухали тяжелые шаги. Богдапки, Кремень-старик, двинулся следом.

Советник остановился, обернулся в недоумении:

– А ты что же, Богдапки, с нами идешь? – с явным удивлением протянул он, вскидывая руку, будто намереваясь остановить вышагивающую за ним громаду. – Зачем тебе, останься…

Но Богдапки лишь шагнул вперед, так что Советник невольно попятился.

– Я всю жизнь за Храм играю, – не оглядываясь, прогудел Богдапки. – Жриц в беде оставить не могу. Да и за молодым игроком присмотреть бы надо! – и едва заметным движением головы он указал на Хадамаху.

– Ну что ж… От такой помощи кто откажется, – слегка неуверенно пробормотал Советник.

Хадамаха растерянно покачал головой. Он сделал, что мог! И тоже не оглядываясь, чтоб не дать себе времени испугаться и передумать, кинулся за остальными – прямо в Пламя.

Под ногами лязгнул металл.

Они стояли на крохотной железной платформе, подвешенной у гладко обтесанной гранитной стены на тонких веревках, – спаси Хозяин тайги! – кажется, тоже железных!

– Пещера! – выдохнул Хакмар, и было в его голосе невольное удовлетворение.

Еще бы, небось, как в его родных горах! Раньше Хадамаха не понимал, как эти южане живут в пещерах, – ему представлялись извилистые темные лазы и люди, ползающие в них, как червяки в куске гнилого мяса. Но если все южные пещеры такие – жить можно! Открывшаяся перед ними полость была огромна. Потолок терялся высоко-высоко в темноте, а в обе стороны тянулись гранитные стены, на которых причудливыми узорами мелькали желто-багровые блики. Поток теплого, даже горячего воздуха моментально высушил мокрые от пота волосы. И шел он от Алого пламени! Сейчас видно, что это не стена, а скорее гигантский Огненный факел, вздымающийся над такой же огромной каменной чашей глубоко внизу.

– Огнехранилище, – бесстрашно перегибаясь через перила, объявила Аякчан. – Такое же, как в обычном храме, только больше. Еще бы, тринадцать Дней Огонь копить!

– А это – обыкновенный подъемник, как у нас в горах, – оглядывая платформу, столь же уверенно сказал Хакмар. – Где-то здесь должен быть… Ага, вот он… – и Хакмар дернул за торчащую с краю железную палку.

Стальной пол ушел у Хадамахи из-под ног. На мгновение ему показалось, что он просто висит в воздухе рядом со стеной, а потом…

– А-а-а! – и он полетел вниз вместе с остальными. Серая полоса гранита с одной стороны, рыже-багровая полоса Огня с другой – ожившая платформа стремительно скользила по тонко звенящим стальным веревкам.

Бах! – и с грохотом шарахнулась о гранитный пол.

Ба-бах! – проломив хлипкие перила, Богдапки свалился, с новым грохотом распластавшись на гранитных плитах. Приподнялся на локтях…

– Какой же это подъемник, – отирая лицо широкой ладонью, буркнул он. – Это даже не «опускальник». Это какой-то «падальник»!

– Местным просто еще надо поработать над амортизацией при спуске, – снисходительно сказал Хакмар, спускаясь с платформы, – он был единственным, кто не потерял равновесие. Оглянулся через плечо. – Амортизация – это когда падать не больно, ясно, Донгар?

Черный шаман закрыл рот и молча вылез следом за Хакмаром.

Хадамаха неуверенно пошел за ними. Они стояли у самого края Огнехранилища. Широкий, но все-таки, на взгляд Хадамахи, недостаточно широкий край каменной чаши отделял их от вздымающегося под неразличимые своды Пламени. С неприятным чувством Хадамаха подумал, что никто, кроме Содани и Алтын-Арыг, и не знает, куда они направились. Никто не придет им на помощь, никто не вытащит, если что не так.

– Мастер Богдапки, – бочком подобравшись к Кремень-старику, зашептал Хадамаха, – может, вернетесь? А то, если пропадем мы здесь, нас и искать не станут…

– Не волнуйся, мальчик, – слух у Советника оказался почти волчий. – Меня – станут.

– Умгум. Как Демаан с Айгыр, – пробормотал Хадамаха. – И с тем же результатом.

Советник поглядел на мальчишку. В его взгляде не было ни презрения, ни жалости – только сочувствие и глубокое понимание. Будто он всем нутром, до самой последней, шестой души ощущал Хадамахины глубинные, спрятанные даже от самого себя, страхи и полное неверие, что у них что-то выйдет, и прячущуюся под ним отчаянную надежду.

– Парень дело говорит. Может, и впрямь вернешься, а, Богдапки? Да вот и молодого игрока своего с собой прихватишь? – негромко предложил Советник, и сказано это было так, что становилось ясно – он вовсе не подозревает Хадамаху в трусости. Наоборот, Советник словно поручал ему важную миссию. Хадамаха подумал, что Советник, наверное, хороший правитель. Дали б ему Королева да верховные воли побольше – может, и жилось бы на Сивире получше.

Хадамаха невольно обернулся на подъемник. Железная платформа дрогнула – и с тонким звоном стальных веревок взмыла вверх. Они остались у подножия гладкой, как полированный лед, стены. Но даже отсюда Хадамаха различал, как высоко наверху исчезло темное пятно в граните – проход закрылся.

– Это Содани закрыл? – напряженным голосом спросила Аякчан.

– Думаю, это здешние хозяева, – ответил Советник. Одним слитным движением он и Хакмар потянули из ножен мечи. Здесь, внизу, отчетливо были слышны звуки: бу-ух – грохотало вдалеке что-то тяжелое, п-ш-ш – долгое шипение, похожее на шипение пара, клик-дланг – лязг металла по металлу. Хакмар вдруг неуверенно улыбнулся:

– Совсем как у меня дома… В цехах.

Грохот и лязганье прервал душераздирающий женский крик.

– А так у вас в цехах бывает? – замирая, шепотом спросил Хадамаха. Хакмар только судорожно сглотнул.

Вопль раздался снова, поднимаясь до такой высокой, нестерпимой ноты, какой не могло выдержать ни одно человеческое горло. И тут же опал, сменившись невразумительным бормотанием и скрежетом, – словно где-то там, в глубине пылающего в гигантской каменной чаше Огня, лопочущий идиот бессмысленно водил скребком по камню. И снова тишина – слышно было только ровное гудение Пламени.

– А теперь куда? – пробормотал Хадамаха, оглядываясь по сторонам.

– Не знаю, – так же растерянно ответил Советник.

Загибаясь полукругом, гранитный обод чаши уходил куда-то вдаль и терялся за сплошной завесой Огня. Такой же сплошной монолит стены вздымался в высоту, смыкаясь наверху гранитным куполом.

– Ходят же сюда местные. Наверняка есть какие-нибудь двери… проходы… – постукивая оголовьем меча в гранит, сказал Советник. – Но только один Эрлик знает, где!

– Папа не знает, я уверена! – искренне возмутилась Аякчан. – Если б он знал, он бы никогда такого не допустил!

– Не допустил бы, однако, – энергично поддержал ее Донгар. – У него от здешних одни неприятности – то по кулям недостача, то мэнквы улетают, жителям поклажу возить не на чем, то самих жителей… того… наверх тянет.

– Ничего, сейчас разберемся, – неожиданно весело заверил их Хакмар. – Я только Огня в свой меч закачаю – и если дверей к здешним хозяевам не найдем, не беда, новых наделаем! – и с мечом в руке он шагнул к самому Огню.

– Берегись! – успел крикнуть Советник.

Длинный и гибкий, как ременная плеть, хвост, увенчанный на конце шипящим и брызгающим искрами Огненным жалом, вырвался из-за багрово-алой завесы и ударил, целясь в затылок наклонившемуся Хакмару. Хакмар кувыркнулся назад. Огненное жало с хрустом вонзилось в камень, откалывая кусок, беззвучно канувший в Огонь. И сквозь завесу Пламени – красные на багрово-алом – засветились два круглых выпуклых глаза. И еще два. И еще. Тряся длинными патлами черно-рыжего цвета, уже знакомые твари семенящим паучьим шагом мчались к ним сквозь Пламя.

Вскинув меч, Хакмар ринулся наперерез поднявшемуся для удара хвосту. Но, похоже, тварь еще с прошлого раза запомнила этот клинок – хвост ее стремительно изогнулся и хлестнул по Аякчан. Девчонку бы разрезало пополам, если бы Хадамаха не рванул ее к себе. Все три твари дружно завизжали – от этого строенного вопля закладывало уши, а языки Пламени взмывали к самому куполу, облизывая закопченный гранит. Три хвоста яростно замолотили в гранитный обод чаши, выцеливая мечущихся по нему людей. Советник отскочил к стене, выставив перед собой бесполезный меч. Огненное жало метнулось ему в лицо… Гранитная плита у него за спиной бесшумно повернулась, и Советник провалился в открывшийся проход.

Хадамаха ухватил за руки Аякчан и Донгара и ринулся прямо в темное пятно на сером теле скалы. Следом, пригнувшись, шагнул Богдапки, и только Хакмар еще танцевал среди ударяющих в гранит ало-рыжих сполохов, пытаясь поймать на клинок Огненное жало. Высунувшийся из дыры Советник ухватил мальчишку за ворот куртки и рывком втащил в проход. Огненное жало вытянулось тонкой струной и со свистом ринулось за ними. Темнота озарилась алым сполохом света… Прикрывающая проход плита повернулась, с лязгом отсекая жало. Тварь пронзительно завизжала, ало-золотые искры просыпались на каменный пол, и снова наступила темнота.

– Наверное, туда, – хрипло скомандовал Советник, указывая мечом на едва различимое световое пятно впереди.

– А куда ж еще, – раздраженно пробурчал Хадамаха, изменяя зрение и внимательно оглядывая тонущие в темноте стены узкого лаза. Ни щелки, ни запаха, ни дуновения ветерка – похоже, другого выхода отсюда и впрямь не было. – Как загоняют нас…

– Предлагаешь вернуться? – еще раздраженнее откликнулся Советник.

– Если бы я успел Огня набрать… – Хакмар чуть не плакал.

– …То всех остальных как раз успели бы перебить, – отрезал Советник. – Идем! – и добавил: – Только тихо. – И он снова бесшумно двинулся вперед.

Световое пятно становилось ярче. Из прохода повеяло теплом. Советник предостерегающе вскинул руку, но Хадамаха только втянул носом воздух и, буркнув:

– Нет там никого, – первым выбрался из прохода. И остановился, закрыв глаза, тяжело дыша всей грудью, только чтоб не сорваться на крик. Открывшийся перед ним длинный и широкий коридор действительно был совершенно пуст и ярко освещен закрепленными на стенах светильниками. С Рыжим огнем. Вот так вот, простенько – проклятое подземное Пламя для подсветки. Почему-то даже когда Рыжий огонь впервые рухнул с небес – да прямо на игровую площадку, Хадамахе не было так жутко.

– Да… вот уж действительно… – дрожащим голосом пробормотала Аякчан, и Хадамаха понял, что хотя бы один человек в их компании полностью разделяет его чувства. Зато на физиономиях Донгара и Хакмара было написано одно только любопытство. Ну что с них взять – Черные!

– Ничего не трогать, – резко скомандовал Советник, заметив, как Хакмар тянется к светильнику. – Неизвестно, что на нас еще вылезет. – Лицо его было словно вытесано изо льда, и понять, что он сейчас чувствует, не удавалось ни в какую. А Богдапки, тот вообще как окаменел, еще больше, чем обычно, похожий на оживший утес.

– Туда или сюда? – оценив тянущийся в обе стороны коридор, задумчиво спросил Советник.

– Туда, – махнул рукой Хадамаха и торопливо добавил: – Оттуда людьми пахнет.

Советник одобрительно кивнул, и они снова двинулись по обложенному гранитными плитами коридору.

– Тихо! – остановился Хадамаха. – Идет кто-то!

Мгновенно распластавшись по стене, Советник неслышным шагом двинулся к повороту коридора. Метнул быстрый вопросительный взгляд на Хадамаху. Мальчишка поднял один палец – тот, кто шел им навстречу, был один. Губы Советника растянулись в хищной усмешке. Даже его полуглухие человеческие уши уже ловили близкие шаги – спокойные и расслабленные, как ходят у себя дома, ничего не боясь и не ожидая нападения. Недаром старики-Мапа учат – стерегись даже в собственной берлоге. Всегда может найтись какой желающий… медведя, гхм, на палец поймать.

Шаги раздавались уже у самого поворота…

Советник сделал быстрое, почти неуловимое движение – гляди Хадамаха человеческими глазами, наверное, не понял бы ничего. Стремительный нырок вперед. Плечом Советник врезался в появившегося из-за угла человека. Удар под дых – и тот согнулся, судорожно хватая воздух широко раззявленным ртом. Ребром ладони по шее – жертва растянулась на каменном полу. Советник тут же навалился сверху, отгибая голову пленника так, что затылок почти упирался в спину. У туго натянувшейся кожи на горле сверкнул отточенный нож.

– Лежи тихо. Ничего не говори, – в ухо пленнику прошипел Советник. – Погляди на меня.

Глаза пленника, и без того выпученные, выкатились еще больше.

– Ни единого слова, – предостерегающе повторил Советник. – Сейчас ты просто встанешь… И просто проведешь нас туда, где ваши самые главные. Если согласен, кивни. Если не согласен – ну… – Советник усмехнулся, прижимая лезвие к горлу плотно-плотно, и ласково посоветовал: – Головой помотай, туда-сюда…

Глаза пленника стали уж совсем безумными, и он судорожно кивнул, едва не срубив себе голову. Советник вовремя успел отдернуть лезвие.

– Вот и молодец! – Советник рывком поднял пленника с пола, и только сейчас Хадамаха сумел того рассмотреть. Перед ним был типичный стражник – сапоги рыбьей кожи, короткий меч на поясе и даже выражение лица стражницкое. Вот только куртка его была огненно-рыжей. Так что аж глаза болели.

– Они уже и собственную стражу завели, – неприязненно разглядывая его, выдохнула Аякчан.

Пленник открыл рот, хотел что-то сказать…

– Т-с-с, – Советник многозначительно прижал к губам лезвие ножа. – Веди! И помни, что я у тебя за спиной.

Спотыкаясь и то и дело испуганно оглядываясь назад, на следующую за ним компанию, «красный стражник» двинулся вперед. Коридор закончился. «Красный» остановился возле глухой металлической двери, неуверенно покосился на Советника. Тот ободряюще похлопал ножом по ладони, и стражник судорожно схватился за ручку. Дверь с легким скрежетом поползла в сторону.

– Что это? – прошептала Аякчан, прижимаясь к Хакмару. Мальчишка крепко обхватил ее за плечи.

За толстым ледяным стеклом, подтекающим «слезой» в сухом теплом воздухе, рядами лежали люди. Их тела были совершенно неподвижны, лица казались замороженными, головы запрокинуты назад – до самого пола свисали длинные косы женщин. И каждое бессильно вытянутое тело плотно опутывали черные шупальца – точно как у морских чудищ Седны, Повелительницы Океана. Словно живые змеи, они выползали из-под пола, тянулись вдоль стен, свисали неопрятными клубами с гранитного потолка. Судорожно дергались, вздувались и опадали – чявк-чявк-чявк. Хадамаха почувствовал в этом ритме что-то знакомое и через мгновение понял. Черные щупальца пульсировали точно в ритме высасывающей Огненное озеро трубы! И в то же время их содрогания невыносимо походили на содрогания тянущей людские души черной албасы.

Аякчан вдруг вскрикнула и спрятала лицо на плече у Хакмара. Мальчишка грязно и при этом беспомощно выругался. Хадамаха молчал. Он и так знал, что среди беженцев, выживших в чэк-нае и исчезнувших в храме, были дети. Лежащее на одной из гранитных коек опутанное черными щупальцами тело было совсем маленьким.

– Они… живые? – не поднимая лица от плеча Хакмара, простонала Аякчан.

«Красный стражник» хотел ответить, но покосился на нож в руках Советника и только энергично покивал.

– Дальше веди, – буркнул тот, и они пошли дальше – мимо подтаивающего стекла, мимо все новых и новых тел.

Женский крик, одновременно похожий и непохожий на звучавший над Огнехранилищем вопль, раздался впереди. Крик сменился частым захлебывающимся дыханием, а потом женщина с мучительным хрипом, но яростно выдохнула:

– Дай мне только до тебя добраться, выползень нижнемирский! Я тебе эту кишку проклятую в зад засуну, через рот вытащу и Голубым огнем накачаю, пока тебя до нижних небес не разбрызгает!

– Молчи, сестра, молчи, не зли его! Она не то хотела сказать, господин, Храмом клянусь… ой, не клянусь, не клянусь, плевала я на этот Храм!

– И тебя накачаю, подстилка жирная, предательница! – срываясь на вопль нечеловеческой боли, рявкнул первый…

– Жрица Кыыс! – ахнул Хадамаха, мгновенно опознавший этот голос.

– И наставница Синяптук, – уныло откликнулась Аякчан, кажется, узнавшая второй.

Но Хадамахе было уже не до нее. Оттолкнув с дороги Советника, он вихрем пронесся мимо «красного стражника», не оглядываясь, миновал ледяное стекло со скрывающейся за ним полной тел камерой… и едва не врезался в тянущуюся от пола до потолка решетку. Позади решетки к вытесанным из гранита койкам были привязаны две голубоволосые женщины. Одна, безвольно поникшая рыхлая толстуха, та самая, что таскалась за черной женщиной и бесследно пропала после того, как Аякчан разрушила дворец верховных. Вторая, яростно извивающаяся и неумолчно ругающаяся в попытках оттолкнуть тянущееся к ней черное щупальце, была жрица Кыыс. Ее глаза расширились – она увидела Хадамаху по другую сторону решетки. Потом перевела взгляд на Аякчан – лицо ее на краткий миг стало благоговейно-безумным, будто сама Уот спустилась с верхних небес ей на помощь. И тут же жрица забилась с удвоенной силой.

– Гад! – она смачно плюнула в физиономию склонившегося над ней щуплого человечка. В руке у человечка было зажато такое же пульсирующее черное щупальце, как и в камере за ледяной стеной. Человечек отпрянул, выронив щупальце и закрывая лицо руками.

Но все это оказалось напрасно.

– А-а, господин, а-а! – завопила толстуха, дергаясь на своей койке. – Там люди, господин!

– Мало что предательница, еще и дура! – бешено прохрипела Кыыс.

– Всегда такой была, – злобно откликнулась Аякчан.

– Нам решетку не перерезать, Огня-то нет! – выдохнул Хакмар прямо в ухо Хадамахе.

Человечек медленно отнял ладони от лица… и повернулся к отделенной от него решеткой компании. Близоруко щурясь, оглядел каждого поочередно – его взгляд скользил с возвышающегося над всеми Богдапки на Хадамаху, с них – на Аякчан, потом на Хакмара, в нем промелькнул явный интерес, когда он заметил бубен на поясе у Донгара, и наконец добрался до Советника. Человечек наклонился, поднял с пола дергающееся и плюющееся черной водой щупальце и сунул его в торчащий на стене крючок-зажим. А потом подошел к решетке… и откатил ее в сторону, открывая проход в камеру.

– Никакого толку, – рассеянно оглядывая нежданных посетителей, сказал человечек – голосок у него оказался тоже писклявым, похожим на него самого. – Толстуха совершенно ничего не помнит о том, как служила албасы чэк-наев. Ее кровь точно так же отторгает черную воду, как и кровь контрольного экземпляра, – острый подбородок дернулся в сторону Кыыс. – Если б вы предупредили, что появитесь, я бы подготовил полный отчет, господин Советник, – кротко помаргивая заячьими глазенками, промолвил человечек.

Свиток 28,

повествующий о коварных планах Советника

– Благодарю за службу, солдат! Надеюсь, я тебя не очень напугал? – пряча нож за голенище сапога, поинтересовался Советник.

«Красный стражник» вытянулся во фрунт, молодцевато выкатив глаза:

– Никак нет, господин Советник! Рад служить!

Благосклонно кивнув, Советник направился к невысокому деревянному табурету, стоящему между гранитных коек с распятыми на них жрицами. Где и уселся с таким видом, будто восседает в тронном зале главного столичного храма.

– Не стоит дергаться, кузнец, – мельком бросил он схватившемуся за меч Хакмару. – Огня ни у тебя, ни у твоей подружки… – он кинул насмешливый взгляд на Аякчан, – все равно нет, а без него, сам понимаешь… – Советник развел руками.

Наверное, это служило условным сигналом – одна из стен подземелья, казавшаяся совершенно глухой, отползла в сторону. Хадамаха аж головой невольно покрутил – просто День открытых дверей! Рыжие блики замерцали на ледяной стене, отгораживающей лежащих в беспамятстве людей, – сквозь подтаявший лед их опутанные черными щупальцами тела казались причудливо искаженными, а лица светились багровым ореолом.

– Чух-чах-чух-чах! – громкое деловитое чуханье ударило по ушам…

– А-а! – с коротким воплем Аякчан отпрянула назад.

За отъехавшей гранитной плитой не было ничего. Теперь вырубленная в скале камера нависала прямо над обрывом – громадным, как целый мир, уходящим вниз, вглубь, вглубь, вглубь, в беспредельность… Они вновь стояли над Огненным озером Уот Усуутума, Хозяйки Огня – только глядели на него сверху, сквозь гигантский провал между двумя мирами! Отсюда Озеро в Нижнем мире казалось маленьким – сверкающее рубиновое кольцо в оправе иззубренных черных скал.

А прямо под ногами, напружинивая кольчатое тело и деловито чухая, тянула черную воду гигантская железная труба.

– Помню, когда я увидел это в самый первый раз – тринадцать Дней назад… – голос Советника стал тихим и благоговейным, – я понял: вот то, что я искал всю свою жизнь! Вы ведь об этой трубе говорили, ребятки?

Глядя отсюда на трубу, невозможно было и представить, что она проходит насквозь между двумя мирами. Изящной кольчатой аркой она изгибалась в Алый огонь и внизу казалась ленточкой, тонким росчерком писчего уголька. Но у ног замерших от ужаса и изумления ребят она распахивала темный зев, не меньше нижнего обода чума. Верхний конец трубы лохматился бесчисленным множеством уже знакомых толстых щупалец, полных черной водой. Матово отблескивая сплошной чернотой, щупальца, похожие на целое гнездо змей, свивались в клубки, провисали петлями и, туго натянутые, уходили прямо в скалу или тянулись к обрыву, на котором стояли ребята. Прямо по ним, перебирая по-паучьи изогнутыми конечностями, ловко сновали уже знакомые твари с черно-рыжими патлами.

– Не говорили мы вам ни про какую трубу, – на всякий случай пятясь еще дальше от обрыва, пробормотал Хадамаха.

Заслышав голоса над собой, твари медленно приподнялись на задних лапах, и с приплюснутых морд, в которых еще слабо просматривались черты, наверное, когда-то хорошеньких девчоночьих лиц, уставились мрачно отсвечивающие красным выпученные глазищи.

– Не хватайся за колотушку, шаман, – заметив движение Донгара, насмешливо бросил Советник. – Хоть ты и можешь камлать при Рыжем огне, но мои девочки поспеют раньше, чем твои духи, – и он коротко присвистнул.

Быстро семеня лапами, твари переместились к самому краю обрыва.

– Так это что же… – глядя в провал остановившимися, совершенно безумными глазами, выдохнула Аякчан. – Не Королева… Не верховные… За всем этим стоит… Советник?

– Как неожиданно, верно, маленькая жрица? – скривился Советник. – Интриги в нашем Среднем мире плетутся в Храме – Королева может плести интриги, верховные могут, даже тринадцатидневная девочка с удовольствием участвует в этой захватывающей игре – если, конечно, у нее голубые волосы, – он бросил насмешливый взгляд на потемневшие от грязи и пота волосы Аякчан. – А Советник – нечто вроде опорного столба чума, уступка сильным родам. Командует городской стражей, улаживает споры, разгребает беды…

– Нынешнюю беду вы же сами и создали, господин Советник, – устало сказал Хадамаха – он вдруг почувствовал, что у него совсем не осталось сил. Его охота подходила к концу, но она была слишком долгой, а добыча оказалась слишком сильной и на самом деле все это время вела его к ловушке.

– Я спасаю Сивир, – отчеканил Советник, и губы его сжались в полосу, неумолимую, как лезвие клинка. – Неужели вы сами не видите, что проклятые ведьмы все губят? Постоянные поборы, бесконечные интриги! – ровный тон Советника исчез – он подался вперед, слова слетали с губ толчками, словно он долго, невыносимо долго мечтал сказать все это и вот наконец заговорил. Глаза его метались между Донгаром и Хакмаром – глядел он только на Черных. – Власть жриц беспредельна, но они все равно душат все сильное, все свободное – торговля только через них, учеба только по их указке! А когда люди Сивира – да вот хоть те же южане – придумывают что-то новое, полезное… Является такая голубоволосая… – Советник дернул уголком рта, будто удержал грубое слово, – …губки скривит и цедит: «Это не угодно Храму!»

– Правда, – невольно кивая, прошептал Хакмар.

– Целые Ночи селения без защиты от злых авахи, я уж не говорю про болезни, только потому, что жрицы безжалостно истребили противившихся их власти Черных!

– Правда, однако, – тягостно вздохнул Донгар.

– Даже в каменный мяч выигрывает всегда команда Храма. Игрок, который хочет прославиться, должен играть за Храм – нравится это ему или нет, – взгляд Советника мельком скользнул по Хадамахе, и он улыбнулся возвышающемуся над мальчишкой Богдапки: – Верно, старейший?

Кремень-старик лишь шумно вздохнул.

Лицо Советника пылало настоящим жаром, будто толика Алого огня горела внутри него.

– И мы все это терпим – просто потому, что Сивир не может без Огня, а Голубой огонь послушен только голубоволосым ведьмам! Ну так я нашел для Сивира Огонь, который не подчиняется их треклятому Храму! – И он поднялся, простирая руку над вскрытым, как океанская раковина, Нижним миром и мерцающим далеко-далеко внизу рубином Огненного озера. Мерцание Алых светильников окутало его фигуру колючими красными лучиками, а разросшаяся до невиданных размеров тень накрыла ребят, котлован под обрывом, трубу и снующих по черным щупальцам тварей.

– Хоть еще один памятник изо льда ваяй! – издевательски прохрипела жрица Кыыс разбитым ртом. – Это ведь ты чэк-най остановила? – она с трудом повернула голову к Аякчан. – Убей его, убей скорее, не бойся, ему Алый огонь тоже не подчиняется! – в голосе Кыыс звучала страстная надежда.

– Да что она может! – жрица-толстуха, до этого тихая, как мышка в норке, вдруг вскинулась, точно слова Кыыс поразили ее в самое сердце. – Какой чэк-най? Школьница она храмовая, недоучка, она никто, слышите, она…

Советник недовольно поморщился – и толстуха заткнулась, словно ей рот запечатали.

– Жрицы! – скривился Советник. – Даже здесь первым делом собачатся между собой. – Советник снова смотрел только на Донгара и Хакмара. – Да, Рыжий огонь по-настоящему подчинить пока не удалось – именно поэтому мне так нужны вы. Черные!

– Это… это с самого начала были вы? – похоже, Аякчан еще не совсем пришла в себя от неожиданного открытия, потому что речь ее звучала несколько глуповато. – Вы не дали ни мне, ни Хакмару пополнить Огнезапас…

– Он его у вас и выкачал, – буркнул Хадамаха.

Слушавшая их Кыыс горестно вскрикнула.

– Похоже, не зря тебя учили. Хотя поздновато ты догадался, стражник, – усмехнулся Советник и, возвысив голос, крикнул: – Эй, вылезайте!

На сей раз скрытые в стенах двери не отъехали, а повернулись вокруг своей оси – видно, для разнообразия. Придерживая на плече кожаную сумку, судя по округлым раздутым бокам содержащую ее любимое оружие – каменный мяч на железной цепи, в камеру гибким кошачьим движением скользнула Алтын-Арыг, женщина из Амба. А следом за ней, торжествующе усмехаясь, будто только что Кубок Сивира выиграл, шагнул Содани. Во вполне человеческом облике. Они встали по обе стороны от Советника.

– Должен отдать тебе должное, мальчик, своих друзей ты спрятал неплохо, – улыбаясь с чуть презрительной снисходительностью, кивнул тот Хадамахе. – Да и я тоже виноват – когда мы с тобой встретились на улице, после разрушения дворца верховных, не сообразил, что за кузнеца и шамана ты арестовал! Девчонка сбила меня с толку, – с неприязнью глядя на Аякчан, процедил он. – Видел я, как она Голубым огнем орудует, вот и не подумал, что сильнейшая из жриц может оказаться в компании двух Черных. Ну а когда я все сообразил, вас в караулке городской стражи уже не было.

Оказывается, и от Пыу может быть польза, меланхолично подумал Хадамаха, вспоминая, как шустро он тогда уволок ребят, боясь, что за ними начнут гоняться натравленные Пыу храмовые.

– Я, конечно, мог позволить госпоже настоятельнице отправить тебя в подвал и вытянуть из тебя все, когда ты в храме попался, – глядя на Хадамаху долгим проницательным взглядом, сообщил Советник. – Но не захотел калечить такого многообещающего игрока, – тоном «цени мою доброту» добавил он.

– Да какой он там… – теперь завелся Содани, но один взгляд Советника его успокоил.

– А еще вы боялись, что Храм перехватит у вас Черных, – ничуть не впечатленный, буркнул Хадамаха.

– Не думаю, что самим Черным понравилось бы, если бы их перехватил Храм, – усмехнулся в ответ Советник. – Не забывайте, верховная Демаан прилетела сюда специально, чтоб их найти!

– А вместо этого ваша тигра лютая убила для нее Айгыр! – вскинулась Аякчан. – Шаром с Рыжим огнем!

Алтын-Арыг неожиданно улыбнулась: кажется, слова девчонки ей польстили.

– Мне тринадцать Дней удавалось скрывать это место – неизбежно должен был настать День, когда кто-то из жриц о нем проведает, – покачал головой Советник. – Но вашу природу не изменить, – в голосе его снова зазвучало презрение. – Первым делом Демаан решила использовать Рыжий огонь для истребления своих же «подружек» – видно, не сомневалась, что уж нас-то всегда прихлопнуть успеет, – горько добавил он.

– И вы отправились в Сюр-гуд, чтобы убедиться, что ваша Амба прихлопнет ее, – закончил Хадамаха.

– Я же не жрица – летать не умею, – усмехнулся Советник. – Я отправился сюда много раньше – не одна Демаан прослышала о возвращении Черных. Я знал, что город, полный Алого огня, неизбежно привлечет вас к себе, – он внимательно поглядел сперва на Донгара, потом на Хакмара. – И знал, что вы не усидите в своем укрытии.

– Но на всякий случай все-таки натравили храмовых, – снова влез Хадамаха. – Это ведь вы подсунули тот самый храмовый указ – про мошенницу, выдающую себя за жрицу, и ее сообщников? Забрали печать верховной из покоев Айгыр?

В брошенном на Хадамаху взгляде Советника впервые был гнев, но голос его звучал по-прежнему ровно.

– Вон твой приятель кузнец по горам лазал, знает – всегда нужна страховка, – ответил он. – Но потом вы все-таки появились! Неужели ты и впрямь думал, что тринадцатидневный мальчишка сможет выдать себя за храмового стражника? – с легкой укоризной, как любящий дядюшка любимому, но шкодному племяннику, попенял Советник Хакмару. – И храм не присматривает за теми, кто в него входит, и Содани такой доверчивый, что пойдет за неизвестным мальчишкой… Нам нужно было, чтоб вы показали, на что способны, ну и чтоб твоя подружка полностью истощила запас своего Огня – и Содани с Алтын-Арыг с этим прекрасно справились, – он добродушно похлопал Алтын по спине, и та польщенно зажмурилась, как кошка под поглаживающей хозяйской рукой. – Правда, мы не ожидали, что ты сам накачаешься Рыжим огнем под завязку, но вылезшие наружу мертвецы помогли нам справиться и с этой проблемой. А то не хотелось бы, чтоб вы разнесли вдребезги все, что мы так долго строили.

– Не строили вы ничего, – буркнул вдруг Донгар. – А если и строили, так неправильно, однако. Рушили больше. Сами на жриц нехорошее говорите, а сами моему паулю чэк-най устроили. Вэс разбудили – нужны они вам были, спали себе и спали! А мэнквы сколько людей поели, а черная албасы, а…

– Ты прав, ты прав! – не давая ему договорить, торопливо перебил Советник. – Мы действительно многое делали… неправильно. – Последнее слово он выдавил из себя, как будто оно застревало в горле. Он встал и в волнении заходил у самого обрыва над бездной. Остановился, поглядел вниз. – Сначала мы просто копировали Храм. Мы думали, эти три девушки… – он кивнул на качающихся на трубках с черной водой тварей. – Если мы введем в их жилы черную воду, они станут первыми жрицами Рыжего огня. А получилось… вот… – Рот его исказился брезгливой гримасой.

– Совершенно неожиданный результат. Все ведь было просчитано… – забормотал всеми забытый человечек и смолк, горестно нахохлившись.

– Тогда мы решили, что Алый огонь – для мужчин, – продолжил Советник, и в голосе его зазвучала гордость – похоже, он верил в это и сейчас. – С Содани у нас и впрямь получилось лучше. Он хотя бы остался похож на человека…

– Не заметил я, – нахально влез Хадамаха и был удостоен яростного взгляда Содани и тихого смешка Богдапки у себя за спиной.

– Но в человеческом облике его запасов Рыжего огня хватает только для игры в мяч. Стоит ему набрать чуть побольше… вы сами видели, во что он превращается. – Содани удостоился еще одной брезгливой гримасы, от которой он сразу стушевался, засмущался и почему-то кинул бешеный взгляд на Хадамаху.

Мальчишка лишь покорно вздохнул. Видно, есть в нем самом что-то такое, что все – от собственной бабушки до злейших врагов – склонны винить именно его в своих проблемах.

– Сперва мы тянули Рыжий огонь совсем по чуть-чуть, – продолжал Советник. – Но после первой же попытки заполнить Огнехранилища начались чэк-наи…

– Почему не прекратили? – появляющимся у него иногда строгим наставническим тоном спросил Донгар.

В глазах Советника лишь на миг блеснул гнев, но он остался спокойным и доброжелательным.

– А вы бы прекратили? – глядя попеременно то на Донгара, то на Хакмара, задушевно спросил он.

– Да! Нет! – выпалили те одновременно. Черный кузнец смущенно покосился на черного шамана и пробормотал: – Эксперимент… всегда до конца доводить нужно…

– Люди… – так же пробормотал в ответ шаман.

– Разве я плохого людям хочу? Только хорошего! – отчеканил Советник. – Все, что я делаю, – это ведь не для меня, а для людей, для их блага! Сами подумайте, я – Советник. У меня и так все есть! Я только хочу, чтоб жизнь на Сивире стала лучше!

– Вы точно моя бабушка, – неожиданно сказал Хадамаха. – Она тоже – кого угодно со свету сживет… для его же блага.

– Твоя бабушка – это, случаем, не та старушка, что мужа своего покойного требовала? – с неожиданным интересом спросил Советник.

– Она самая! – подтвердил Хадамаха.

Лицо Советника стало обиженным. Хадамаха даже погордился немного – с такой бабушкой, как у него, самых больших начальников Сивира достать можно!

– Она тоже, как вы, считает, что хороший человек – это она. А не тот, кто совершает хорошие поступки, – добавил он. Этот разговор ему был уже не интересен, слишком четко он понимал, что Советник и в другом похож на бабушку – не слушает никого, кроме себя. – Только она своими «хорошими» делами разве что семейство достает, а вы… Сперва те три девчонки были… – он тоже кивнул в сторону обрыва, но посмотреть вниз так и не решился. – Ну Содани-то не жалко…

– Он сам согласился! – вскинулся Советник.

– А беженцы – пятьдесят один человек, с детьми, – сами? – вздохнул Хадамаха. – А эти две? – он ткнул в привязанных жриц.

– Одну я не знаю, а вторую, толстую, – тоже не жалко, – вдруг влезла Аякчан. – Правда-правда, – поймав устремленные со всех сторон взгляды, закивала девчонка.

– А тех, кого чэк-наи пожгли и мэнквы поели, – для их же блага?

– Теперь с нами Черные – и ничего такого больше не будет! – вскричал Советник. – Черная вода – кровь земли, – тихо добавил он. – Черные справлялись с черной водой и Рыжим огнем потому, что все они вели свой род от Калтащ-эквы.

Донгар и Хакмар переглянулись.

– Калтащ – прародительница нашего рода Мось, – пробормотал шаман.

– Умай – жена Урал-батыра, – кивнул кузнец.

Хадамаха почувствовал, что приходит в ярость. Не интересно ему, с кем она раньше встречалась! И вообще, это было давно! Десять тысяч Дней назад – или около того.

– Вам не надо переливать черную воду – она и так течет в ваших жилах, – еще тише добавил Советник. – Я знаю, что вы оба родились тринадцать Дней назад, когда мы только создавали наш Храм Рыжего огня, – думаете, это случайно? Место черного шамана и кузнеца здесь! Ты знаешь, что это Озеро нашел твой отец? – пристально глядя на Донгара, спросил Советник.

Мальчишка неловко переступил с ноги на ногу.

– Он хочет тебя видеть…

– Мой отец… хочет? – хрипло переспросил Черный, и голос у него вдруг стал тоненький и жалобный, как у совсем маленького. – Он же… меня не знает совсем, однако…

– Но очень хочет узнать, – положив руку ему на плечо, проникновенно сказал Советник. – А ты… – он обернулся к Хакмару. – Ты сможешь вернуться в род.

– Я не собираюсь возвращаться, – отворачиваясь, глухо ответил Хакмар. – Они меня предали.

– Разве у них был выбор? – печально откликнулся Советник. – Но теперь, когда не станет жриц…

– А куда они, однако, денутся, господин Советник? – наивно спросил Донгар.

Глаза Советника блеснули торжеством:

– Ее Снежность собирается еще до Рассвета посетить Сюр-гуд. Небо сереет – Рассвет уже близко, – пророкотал он. – Думаю, она никак не ожидает наткнуться тут на Рыжий огонь.

– Про чэк-наи-то слыхала, однако… – озадаченно пробормотал Донгар – и вдруг до него дошло. – Вы что же это… убить ее собираетесь? – голос у него дрогнул.

– Я не буду говорить, что она этого не заслуживает, – не обращая внимания на протестующие возгласы Донгара, влез Хакмар. – Но после этого остальные жрицы вам такого Жару зададут – костей не соберете! Потому как поплавятся кости-то…

– Сами обожгутся, – сквозь зубы процедил Советник.

– Вы что, не понимаете? – очень спокойно поинтересовался Хадамаха. – Войну он развязать хочет – Рыжий огонь против Голубого. А вы у него вроде главного оружия.

– Так это же… – Донгар аж рот приоткрыл, – Огонь… Волны Огня… – Глаза его стали отсутствующими, а пальцы почти неслышно прошлись по коже бубна.

И Хадамаха вдруг увидел. Шеренги затянутых в черную кожу мальчишек – таких, как Хакмар. На выжженной равнине. Трам-трам-трам-па-ра-рам – доносился издалека ритмичный рокот. Шеренги качнулись и слитно, будто один человек, пришли в движение. Сливая тысячи ударов в один, подошвы сапог ударяли в твердь, поднимая призрачные облачка серого пепла. Мальчишки потянули из ножен мечи – и сверкающие лезвия окутались пылающим ореолом Алого огня. И тогда густой слой облаков над выжженной равниной разошелся – и сверху ринулись жрицы. Боевые шары Голубого огня ударили в пылающие Алым мечи. И стена двуцветного Пламени взметнулась, закрывая небо и землю.

– Ну да, – словно отвечая Донгару, выдохнул Хадамаха. – Половина народу на Сивире погибнет, зато другая половина станет жить куда как лучше. А главное, что господин Советник точно войдет в эту другую половину. Не будет над ним ни Королевы, ни верховных. А Аякчан? Вы много пообещали парням, а что вы пообещаете Аякчан?

– Я достаточно пообещал тебе, когда предложил убираться, пока не поздно! – процедил Советник. Покосился на Донгара и Хакмара и торопливо добавил: – Конечно, девочке придется остаться здесь, где у нее не будет доступа к Голубому огню. Вы даже сможете с ней видеться, если захотите. – Он сбился, сам понимая, что слова его звучат неубедительно, и почти с отчаянием продолжил: – Не надо смотреть на меня, будто я авахи какой! Не могу же я перед самым началом войны со жрицами оставить на воле девчонку, способную пропустить через себя любое количество Огня без ограничений!

Кыыс приподняла голову, чтобы с любопытством поглядеть на Аякчан.

– Не будет никакой войны, однако, – вдруг сказал Донгар и поглядел на Советника снисходительно. – Вы, господин Советник, целой Средней землей править хотите, а сами ну как дите малое – в войнушки играетесь… Вот и видно, что сами-то боевого шара никогда и не нюхали. А мы-то с ребятами повоевали, знаем, что это за пакость такая. Спасибочки, господин хороший, но только хватит с нас!

– И с меня хватит! – Советник уже не говорил, а шипел. – Где вы успели повоевать, малодневки, – на Сивире уже тысячу Дней как войны нет!

– Вот именно! – возмущенно встряхнула волосами Аякчан. – А все ему жрицы плохие!

– Но мы все помним, что было тысячу Дней назад, господин Советник, – мягко сказал Хакмар. – Помним… войну.

– А я так и не помню почти, – встрял Хадамаха, попутно соображая, были ли мальчишки с мечами и падающие с неба жрицы воспоминанием или навеянным черным шаманом видением будущего. – Но все равно вспоминать как-то не хочется.

– Довольно! – ладонь Советника хлестко прошлась по рукояти меча. – Я был с вами достаточно терпелив! Вы станете делать, что вам скажут! Я не позволю, чтоб какие-то детишки своими глупостями разрушили планы взрослых разумных людей…

– Мы не какие-то детишки, – тихо сказал Хадамаха. – Донгар – черный шаман, Хакмар – черный кузнец, Аякчан – мать-основательница Храма, а я… – он невольно приосанился, – я – Брат Медведя. А еще мне Калтащ очень нравится, – еще тише добавил он. – А вы из девчонки, которая мне нравится, хотите всю кровь вытянуть.

– Да хоть сам Тенгри – Высокое небо – вы ничего не сможете сделать! – Советник взмахнул рукой. От обрыва послышался скрежет – и над карнизом поднялись горящие алым Огнем глазищи и оскаленные пасти созданных им тварей. Хвосты, увенчанные Огненными жалами, угрожающе раскачивались. Перебирая лапами, твари перебрались через край обрыва – ребята шарахнулись к ледяной стене камеры. Содани зло засмеялся.

– Хватит умничать, сопляк! – оглядываясь на раскачивающуюся у него за спиной тройку жутких охранников, рявкнул Советник. – Раньше надо было! Был бы ты по-настоящему хорошим стражником, сообразил бы, кто за всей затеей с Огнем стоит. Может, вы бы сюда и не попали, – насмешливо прищурился он.

– Да я сообразил, – с совершенно артистическим равнодушием откликнулся Хадамаха и, видя устремленные на него взгляды, неловко дернул плечом. – Я ж еще раньше сказал – не говорили мы вам ни про какую трубу! Вы сами кричать начали – разберемся с трубой, доберемся до трубы… А если мы вам про трубу не рассказывали, откуда вам про нее знать? Ну еще кое-что сошлось, например, что вы в здешних краях воеводой были, город наш основывали, значит, могли по-своему все обустроить. И хоть вы сами Содани нам подсунули, но допрашивал-то его не кто-нибудь, а черный шаман – вот и узнали мы про второй храм, который вы основать собираетесь, как только сила и кровь Черных в вашей власти будут.

– При чем тут второй храм? – настороженно переспросил Советник.

– Да вы говорили, не живет на тех землях никто, а ведь живут все-таки, – тоном знатока земли Сивирской сообщил Хадамаха. – Мы, Мапа, в тайге живем. Да вот еще они, Амба, – он кивнул на стоящую сбоку и чуть позади Советника Алтын-Арыг.

Советник обернулся через плечо:

– Я… я не знал…

– Естественно, господин, – ровным, безучастным тоном откликнулась Амба. – Да и зачем оно вам знать такие мелочи?

– Ну я рад, что ты к этому так спокойно относишься, – все еще неуверенно откликнулся Советник. – Я очень высоко ценю тебя, Алтын. С твоими талантами нечего делать в глухом лесу с дикими племенами, постоянно дерущимися между собой неизвестно за что!

– Отчего же неизвестно – очень даже известно, – вдруг обиделся Донгар – то ли за Мапа с Амба, то ли за сомнения в его шаманских знаниях. – За Хозяина тайги они дерутся. Мапа говорят, что дух-Хозяин тайги – Дуэнте-медведь, а Амба – что Дусэ-тигр. Только на самом деле Хозяин тайги один, это облика у него два. Поэтому, когда опасность тайге грозит, Амба с Мапа всегда рядом сражаются.

– Да не может весь Сивир остановить свое развитие из-за какого-то маленького племени! – яростно выпалил Советник.

– А весь Сивир – просто маленькие племена, – рассеянно пробормотал Хадамаха, глядя, как женщина-Амба стремительно выдергивает свой наплечный мешок из-под руки. Шнурок пополз, открывая горловину, и в тусклом свете Рыжего огня блеснул металл.

– Слава Хозяину тайги – догадалась! – облегченно выдохнул он.

– Ох уж сложно – понять ваши медвежьи намеки! – фыркнула Амба. – Тяжеленькое у него в мешках! Лови свое тяжеленькое!

Она профессионально присела для броска – и вытянутый, как яйцо, металлический шар, сверкая рифлеными боками, полетел Хадамахе в руки.

Свиток 29,

о великой битве над Огненным озером Умай, в которой решается судьба Сивира

Сильно оттолкнувшись, Хадамаха вытянулся в длинном прыжке. Рифленое яйцо привычно легло на сгибы рук, Хадамаха крутанулся, перестраиваясь на бросок. В него с размаху врезалось тяжелое тело, сшибая на пол. Поверхность рифленого яйца оказалась слишком гладкой, совсем не такой, как каменный мяч с его привычными, чуть шероховатыми боками. Оно легко вывернулось из рук и покатилось по полу, смешно, как утка на берегу, переваливаясь вытянутыми концами и чиркая по камню кольцом запала. Замерло у подтекающей «слезой» ледяной стены – прямо в луже талой воды. Над Хадамахой нависла перекошенная физиономия Содани.

– Вот теперь я тебя точно сделаю! – прохрипел он, и Хадамаха почувствовал, как тело навалившегося на него Содани становится нестерпимо горячим.

Пр-р-ш-ш! – град дождем – такого и не бывает никогда, но именно так Хадамаха это и увидел. Из рук Аякчан сыпанул частый мелкий дождик, только вместо капель были крохотные градинки, засыпавшие сцепившихся на полу игроков. От Содани повалил белый пар, тоже горячий, но терпеть можно.

– Нету такого закону! – пропыхтел Хадамаха, руками и ногами упираясь в грудь Содани. Очень действенный приемчик, особенно если еще когти выпустить… С глухим воплем Содани перелетел через голову Хадамахи.

Тонкое, как игла, Огненное жало твари ударило мальчишке в лоб. Хадамаха успел дернуться в сторону. Жало вонзилось в камень, опаляя уши. Меч взметнулся у него над головой… и новый удар Рыжего огня пришелся в подставленный Хакмаром клинок, утонув в нем без остатка, как камень в воде.

– В кузнеца Огнем не стрелять – он перехва… – заорал Советник.

Бум! – тяжелая колотушка Донгара опустилась ему на голову. Завизжав, вторая тварь ринулась хозяину на помощь и с размаху врезалась башкой в подставленный бубен. Бубен гулко загудел, а тварь пошла боком на враз ослабевших ногах, тряся головой, точно об камень приложилась.

Но Хадамахе было не до наблюдений за остальными – умело кувыркнувшись через плечо, Содани рванул к мячу… схватил!

– А-а-а! – Хадамаха врезался головой ему в живот. Содани впечатало в ледяную стену. Тонкий лед захрустел, расчерченный похожим на паутину кружком трещин.

– Пасуй на меня! – пронзительно крикнул женский голос – и у Содани сработала привычка. Выворачиваясь из хватки Хадамахи, он дал пас на Алтын-Арыг.

– Идиот безмозглый! – заорал Советник, выхватывая меч. Сверкая багровым в свете Рыжего огня, будто уже окунувшееся в кровь, льдистое лезвие по широкой дуге пошло к горлу женщины… Амба выгнулась, пропуская клинок над собой – у самого лица, – и точным броском из-за спины переправила мяч Хакмару:

– Лови, кузнец!

Не поймал. Говорят, что каменный мяч – игра для чурбанов с деревянными мозгами! Наверное, поэтому шибко умным в нее лучше не соваться. Тяжеленная стальная чушка легко разорвала сцепленные руки кузнеца, гулко грянулась об пол и – шурум-бурум-бурум! – покатилась к обрыву над Нижним миром.

Советник захохотал:

– Детишки! – Его меч взлетал сверкающей полосой, норовя распластать Амбу, изворачивающуюся, будто она не тигрица, а уж какой.

Брошенная Аякчан ледяная петля приморозила железное яйцо у самого края пропасти. Прихваченный тонким ледком мяч на один удар сердца застыл, зацепившись за ребристый угол скального разлома. Хадамахе этого мгновения хватило – он распластался в прыжке, плюхнулся животом об пол, проехался по гладкому граниту и обеими руками ухватился за рифленые стальные бока. За миг до того, как хрупкий ледок треснул под тяжестью металла. И тут же с другой стороны в железяку вцепился Содани. Мальчишка с размаху засадил Содани коленом пониже живота. Словно в чувал коленку сунул. Но и Содани было несладко – от боли он выпустил мяч… Хадамаха откатился в сторону, вскочил, прижимая мяч к себе. Пошатывающийся Содани стоял перед ним.

– Подло, – прохрипел великий игрок, держась обеими руками за низ живота.

– И ничего не подло – я коленку тоже обжег, – буркнул Хадамаха и вдруг с любопытством спросил, кивая на поврежденное место: – А там-то тебе Огонь зачем – чувал ты им разжигаешь, что ли?

– Убью! – взревел Содани, очертя голову бросаясь на Хадамаху. Мальчишка легко уклонился от этой бычьей атаки, рванул мимо Содани… Выброшенная в сторону рука, горячая и твердая, как стальные опоры храма, ударила его поперек живота. От боли мальчишку согнуло пополам – и Содани своим коронным ударом снизу выбил мяч у него из рук. Между опустевшими ладонями Хадамахи взвился язык Алого пламени – вертясь на нем, стальное яйцо взлетело под самый потолок, пошло-пошло-пошло вниз…

Богдапки, до этого момента неподвижный, будто он был частью скал, из которых сложили подземный храм, сделал всего один коротенький шажок вбок. Раздался гулкий удар металла об камень – и рифленое стальное яйцо ухнуло в небрежно подставленную ладонь старика.

И все замерли, будто их враз приморозило.

Слишком уж ясно было, что кидаться на Кремень-старика – все равно что ходить в атаку на скалы.

– Молодец, старик! – рявкнул Советник и с громким торжествующим лязгом вбросил меч в ножны. Явно красуясь, он прошелся вдоль края обрыва, эффектно повернулся, взметнув за спиной полы тяжелого мехового плаща. Багровые отсветы Огня из провала между мирами высвечивали его фигуру снизу, придавая ей грозную монументальность памятника. Мелко семеня по отвесной стене, похожие на пауков твари обошли его и замерли, окружая Советника со всех сторон жутковатой почетной стражей.

– Трепыхания закончены? – неприятным голосом сказал Советник. – Когда ж вы все наконец поймете – такие, как я, меняют миры! Нижние, Средние, даже Верхние! И никто, слышите, никто! Ни вернувшиеся из прошлого малодневные Черные, ни Огнеопасные девочки, ни тем паче животные… – его взгляд перебежал с Хадамахи на Алтын, обещая страшную расплату за предательство, – не остановит меня! Богдапки! – не глядя на Кремень-старика, Советник простер руку. – Отдай мне эту штуку!

Богдапки задумчиво поглядел на него, на стальное рифленое яйцо – и не пошевелился.

– Дяденька Богдапки, не отдавайте ему! Вы же слышали… – увидев в этом крохотный проблеск надежды, закричал Хадамаха.

– Богдапки! – звучный, натренированный на долгих речах голос Советника перекрыл даже медвежью глотку. – Ты знаешь! Я только блага Сивиру хочу! Отдай, ну! – ладонь Советника жадно, нетерпеливо дрогнула, но он нашел в себе силы сдержаться и уже спокойнее добавил: – Ты же сам не любишь Храм!

– Не люблю, – гулко, как обвал на горном склоне, вздохнул Богдапки. – Я за Храм всю жизнь играю – всякого навидался.

Губы Советника растянулись в торжествующей улыбке…

– Всю жизнь за Храм играю, – задумчиво повторил Богдапки. – Поздновато уже менять команду-то…

И прежде чем Советник успел что-то сообразить, Аякчан пронзительно завопила:

– Хадамахе мяч, скорее!

– Хватайте его, быстро! – Советник метнулся вперед. Раскачивающиеся на паучьих ногах твари вздернули хвостовые жала с набухающими каплями Огня и угрожающе зашипели. Но было уже поздно.

Богдапки сделал всего одно движение кистью – пущенное, как стрела из лука, рифленое яйцо со свистом пронеслось над подпрыгнувшим Содани и аккуратно шлепнулось на руки Хадамахе.

– Отдай! Отдай немедленно! – надрываясь, заорал Советник.

– Кольцо! – завопил Хакмар. – Повернуть!

Не раздумывая, Хадамаха вцепился в кольцо. Повернуть его оказалось неожиданно тяжело… Захрустели, изменяясь, суставы – рука начала стремительно покрываться черной шерстью. Кольцо крутанулось… и, тихо звякнув, упало на пол. Над открывшейся в боку дыркой, как хвостик колечком, завился черный дымок. Хадамаха размахнулся… и самой простой, без всяких хитростей подачей от груди швырнул мяч в Советника.

Бац! – тяжеленная железяка упала в невольно подставленные руки…

В Советника врезался кинувшийся на перехват мячу Содани. На один краткий миг они застыли на самом краю пропасти…

Хадамаха даже успел увидеть промелькнувшее на лице властителя Сивира выражение. Не боль и не ужас. Безграничное удивление.

А потом Советник всей Средней земли Сивирской запрокинулся на спину и рухнул в пропасть. Лишь полы мехового плаща взметнулись.

А следом за ним с края сорвался Содани…

– Не-е-ет! – Его крик заставил трястись трубки с черной водой.

Позабыв свой страх перед Рыжим огнем, Хадамаха кинулся к краю. Изменяясь на лету, Содани успел ухватиться паучьими лапами за трубки.

Советник летел вниз. Ударяясь о подрагивающие щупальца черных трубок, задевая, цепляясь и снова срываясь в неровное падение. Прямо в распахнутый зев чавкающей трубы. А внизу, кувыркаясь, исчезала металлическая точка стального яйца.

Мгновенно обострившимся зрением Хадамаха видел все с пугающей (до подламывающихся коленок!) отчетливостью. Железное яйцо вспучилось и разлетелось мельчайшими брызгами расплавленного металла. А из него, разворачиваясь во все стороны, как будто встряхнули плотно сложенное полотно, ринулось Голубое пламя. Гигантская труба полностью исчезла в его сиянии. Из глубины Голубого огня вырвался закрученный протуберанец Алого пламени – один, второй… Потом раздался грохот, протяжный стон лопающегося металла – и все утонуло в яростной голубизне. Повисший на трубках Содани ринулся наверх. Язык Голубого пламени метнулся вперед и слизнул его, как лягушка настоящего паука. Трубки начали с треском лопаться, переплавляемые жутким жаром. Брызги черной воды разлетались во все стороны, вспыхивая алыми факелами. Бухая короткими гулкими взрывами, Рыжее пламя беспомощно тонуло в Голубом…

– Ой-е! – выдохнула Алтын-Арыг, и в желтых глазах тигрицы Хадамаха увидел кромешный ужас. – Правду говорят – не подводи нанимателя, хуже будет!

– Ничего не будет! – совершенно спокойно сказала Аякчан. – Справлюсь! – Она протянула руки к залитому Огнем провалу и просто пошевелила пальцами, как хозяин, подзывающий соскучившегося пса: – Ути-ути! Ну иди сюда, мой хороший!

Хадамахе показалось, что Голубой огонь вскинулся – совсем как заслышавший родной зов пес. Лепестки Пламени насторожились, как уши… и с радостным гудением, от которого дух перехватывало, сапфировое безумие ринулось вверх по скальному склону – к ним. Перед глазами у Хадамахи все размазалось – густые и в то же время полупрозрачные потоки Пламени окутали девчонку. Хадамаха увидел проступающие сквозь Огонь темные контуры ее тела и вздыбленные голубые волосы, сливающиеся с языками Огня. На миг Аякчан показалась ему бушующим костром… А потом гудение Пламени стихло. Его просто не было, Голубого пламени.

– А-ах! – с тихим удовлетворенным вздохом стоящая на краю обрыва девчонка опустила руки и медленно повернулась к друзьям. Ее глаза были огромными – и совсем без зрачка, все заполняла клубящаяся и вспыхивающая голубизна. Волосы извивались, как языки Пламени, а вокруг тела дрожал полупрозрачный голубой ореол.

– Высочайшая! – благоговейно прошептала жрица Кыыс.

Аякчан польщенно улыбнулась, подняла палец… Сорвавшаяся с ногтя сапфировая искра вспорола сковывающие Кыыс цепи.

– А я? – возмущенно завопила толстуха. – Ученица Аякчан, я требую, чтобы меня освободили! Высочайшая, умоляю! – тон ее стал жалким.

Аякчан поглядела на нее с сомнением.

– Ох, чувствую, я еще об этом пожалею, – пробормотала она, и с каждым словом из ее рта вырывались маленькие язычки Голубого пламени.

Сапфировая искра ударила в цепи Синяптук.

– Вот так-то лучше! – потирая запястья, кивнула та. – А теперь я требую, чтоб ты немедленно выполнила свой долг перед Храмом и помогла мне захватить Черных! Тогда я, может быть, не стану докладывать о вопиющем нарушении школьной дисциплины…

Жрица Кыыс метнулась к ней и с силой запечатала рот ладонью.

– Заткнись, чурбанка толстая! – ласково предложила она.

Толстуха что-то протестующе замычала в ладонь…

Хадамаха медленно и потрясенно опустился на пол – ноги его не держали. Все? Неужели это все? Они дейстительно сделали это? Встать не было сил, и мальчишка на попе подъехал к краю обрыва, глянул вниз. Похожие на гигантское змеиное гнездо бесчисленные черные трубки исчезли в Голубом пламени, и теперь скальная каверна казалась еще более огромной. Лишь некоторые из трубок еще держались – и на них висела покореженная труба. Ее словно сплющило, смяло, а потом скрутило винтом – распахнутый зев теперь смотрел вниз, в Огненное озеро.

Исчезло и ритмичное «чух-чах». Труба молчала. Лишь иногда слышался скрежет, когда со звучным «банг!» лопалось одно из уцелевших черных щупалец и труба еще больше провисала вниз, в Озеро.

Банг! – очередное щупальце оборвалось.

Скррап! – труба сильно перекосилась на сторону, закачалась, как на сильном ветру…

Щелк-скррап-щелк!

– Хакмар, – шепотом позвал Хадамаха. – А это… нормально? Она вроде… шевелится… Сама…

– Труба не живая, она сама шевелиться не может, – наставительно сообщил Хакмар, направляясь к обрыву. – Вот я когда-то, еще дома, механического человека сделал… – Хакмар наклонился над обрывом – и голос его оборвался.

Банг-банг-банг! – уцелевшие черные щупальца гулко лопались, но труба вовсе не канула вниз, в Огненное озеро, чтобы остаться там навсегда.

Трах-скрр-ра-днг! – труба изогнулась в одну сторону, в другую – как человек, разминающий плечи. Вмятины на ее гладких боках разглаживались. А потом труба вдруг стремительно выпрямилась – и ее черный зев пристально уставился на склонившихся над обрывом мальчишек.

– Она на нас… смотрит! – прошептал Хакмар.

Зев трубы налился краснотой… Сгребя Хакмара в охапку, Хадамаха откатился в сторону. Длинный факел Рыжего пламени ударил в край обрыва, покрывая его слоем черной гари.

Раздался душераздирающий скрип металла об камень, потом жуткий гул… Извиваясь и вытягиваясь, как змея, громадная труба медленно поднималась из провала. Вот она уже у края обрыва, вот еще выше, у скального свода над головами – и ее гигантская черная тень неумолимо накрыла замерших людей. И тень эта была тенью высокого воина в меховом плаще.

– Советник, – непослушными губами прошептал Донгар. – В Нижний мир не ушел, однако. Воплотился, юер стал.

Бока трубы раздулись, будто она готова была вот-вот лопнуть, потом опали и заходили ходуном от грохочущего металлического хохота.

– Бух-бух-бух! – торжествующе хохотала труба… А потом стремительно изогнулась, из черного зева хлынул длинный факел Пламени.

Аякчан резко развела руки. Щит сапфирового Огня раскрылся навстречу Рыжему. Алый огонь ударил в Голубой, отскочил и влетел обратно в трубу. Аякчан толкнула щит вперед. Сверкающий и брызжущий искрами клуб Голубого огня ворвался в черный зев. Труба, казалось, поперхнулась. Ее бока снова раздулись – на этот раз вовсе не от смеха, она зашаталась и стала опадать вниз.

– Так его! – в восторге заорала жрица Кыыс.

Слышала ли одушевленная Советником труба этот крик или нет – кто знает? Но она вдруг встряхнулась, как сам Хадамаха в медвежьем облике. Брызги Рыжего и Голубого пламени полетели от нее во все стороны – и она снова рванула наверх. Новый выброс Огня ударил в Аякчан. Девчонка вскинула следующий Голубой щит…

Струя Алого пламени обогнула его, будто была живой, и ударила в ледяную стену за спиной у девчонки.

Хадамаха почувствовал, как у него дыбом встают не только человеческие волосы на голове, но даже не видимый сейчас медвежий мех по всему телу. Из горла невольно вырвалось рычание.

Люди за ледяной стеной больше не лежали неподвижно. Опутывающие их трубки с черной водой сползли на пол, застыв там омерзительными грудами в растекшихся липких лужах… Тела судорожно дергались, искажаясь в каждом жутком движении. Они были совершенно непохожи ни на Содани, ни на трех первых Огненных тварей. Они были вообще ни на что не похожи, даже друг на друга! Громадная змея, с телом матово-блестящим, как трубки с черной водой, и нежным женским лицом, поднялась, раскачиваясь, над своим гранитным ложем… Вырвавшиеся из ее Огненных глаз струи Рыжего пламени заставили черного шамана отпрыгнуть назад, едва не свалившись в пропасть. Подпрыгивая, как перекипевший горшок в чувале, крохотное создание на тонюсеньких ножках, но с непомерно раздутой головой посеменило к ногам Богдапки, оставляя за собой вспыхивающие и тут же гаснущие Огненные колечки. С каждой койки медленно и неповоротливо, а иногда легко и стремительно сползали кошмарные творения Советника и его подручных: квадратные, как вытесанные изо льда кубики, круглые и булькающие, как пузыри над кипятком, чудовищно перекрученные, будто старый узловатый корень. Но почему-то самый большой ужас вызывало существо, неожиданно похожее на человека. Огненно-рыжие волосы жестким шаром торчали вокруг человеческой головы – только лицо было совершенно белое, как снегом облепленное, а посредине большой и круглый ярко-красный нос. Толстые и тоже очень красные губы застыли в неподвижной, как нарисованной, улыбке. Существо даже оказалось одетым – в клетчатые штаны на лямке и с большой круглой пуговицей у живота и здоровенные, шлепающие при каждом шаге торбоза.

– Вот очень удачный экземпляр! – всеми позабытый плюгавый человечек, тот самый, что пытался закачать черную воду в Кыыс, вдруг выпрямился, в восторге уставившись на пришлепывающее торбозами рыжеволосое чудище. – Я же говорил господину Советнику, у нас есть успехи и без всяких Черных!

– Удачный, говоришь? – жрица Кыыс вдруг тенью метнулась к нему. – Ну так иди к нему! – и с силой толкнула его навстречу чудовищу.

Человечек с размаху врезался головой прямо в круглую пуговицу на клетчатых штанах. Чудище запрокинуло голову и зашлось каким-то деланым, как напоказ, смехом:

– Ха! Ха! Ха! – и его руки с раздутыми и растопыренными пальцами крепко сомкнулись у человечка на спине.

Прямо из красного носа ударил сноп Рыжего пламени.

Твари издали яростное шипение и ринулись на людей. Алтын-Арыг взвилась в высоком прыжке – и на плечи чудищу с красным носом рухнула лютая тигрица. И тут же с визгом откатилась в сторону, тряся обожженной мордой. Старик Богдапки шарахнул красноносое чудище по темечку кулаком. Существо вспыхнуло Алым костром, но Кремень-старик лишь невозмутимо хлопнул по Пламени ладонью и продолжал давить, вбивая Огонь в пол.

Хадамаха выпустил на кончики пальцев когти и с размаху полоснул по накатывающему на него черному маслянистому шару. Во все стороны полетели брызги, и тут же кисть мальчишки окунулась в Пламя. Хадамаха заорал – рука горела, враз превратившись в факел. Рыча, как хищный зверь, Рыжий огонь ринулся вверх, к локтю…

Дзанг! – горящую руку Хадамахи оковало льдом. С шипением лед мгновенно растаял, истекая водой, но и Огонь погас. Набежавший Хакмар всадил меч точно в середину шара – послышался громкий свистящий звук, неприятно напоминающий чавканье трубы, и шар втянулся в лезвие.

Труба! Сейчас как даст в спину… Хадамаха обернулся…

Но вселившийся в трубу Советник, кажется, позабыл о них. Огненные факелы раз за разом выметывались из черного жерла и били в каменный свод. По всему подземелью прокатилась длинная, испуганная дрожь. Пласт гранита откололся и, кувыркаясь, полетел вниз, к Огненному озеру. Выбросы Рыжего огня принялись усиленно долбить в дыру…

– Он хочет вырваться! – сообразив, что к чему, завопил Хадамаха. – Он так весь Сивир разнесет!

– Прикройте меня, однако! – крикнул Донгар, зачем-то бросаясь к патлатой твари – одному из трех первых творений Советника – и вспрыгивая ей на спину.

Аякчан и Хакмар налетели с двух сторон – тонкая игла Голубого пламени скрестилась с такой же тонкой иглой Рыжего – и понеслись, сплетаясь. Испуганно ворча, напирающие твари остановились и даже попятились назад, но понятно было, что долго их эта преграда не удержит – решетка начинала дымиться и гаснуть…

– Хадамаха, помоги! – прокричал Донгар, зачем-то пытающийся разжать твари пасть.

Прикосновение к твари обожгло ладони – глухо застонав сквозь зубы, Хадамаха вцепился ей в челюсти и потянул, гоня в пальцы всю медвежью силу. Челюсти хрупнули, и Огненная пасть распахнулась. Донгар ловко уклонился от ударившего из нее языка Алого пламени и быстро всунул между разжатыми зубами свою колотушку. И… принялся проталкивать ее дальше твари в горло. Вырезанное на рукояти мужское лицо вдруг ожило и возмущенно завопило:

– Т-ты что это с-со мной д-делаешь, Черный?

– Потерпи, Кэлэни, другого духа вызывать все равно некогда! – буркнул шаман, пропихивая колотушку твари в пищевод. Выдернул руку. – Зажимай!

Хадамаха уже привычно стиснул челюсти твари. Существо подбросило. Из ушей повалил пар, черно-рыжие волосы встали дыбом, красные глаза завращались в орбитах – и откуда-то, но точно не из пасти раздался гневный заикающийся голос:

– Я т-тебе это еще п-припомню, Черный!

Донгар всадил пятки твари в бока:

– Вперед!

Одержимое духом Кэлэни создание сжалось в комок и прыгнуло. На раскачивающуюся под каменным сводом трубу. Хадамаха видел, как паучьи лапы судорожно скребут по горячему металлу – тварь с шаманом на спине заскользила вниз… Уцепилась, повисела несколько мгновений, поползла наверх…

От гранитного свода опять откололась глыба, полетела вниз, едва не сбив шамана. Одержимая Кэлэни черно-рыжая тварь отпрыгнула в сторону, снова заскребла лапами, удержалась. Донгар медленно пополз наверх. Ухватился за голову твари, стал ногами на плечи, выпрямился и всем телом приник к трубе. Над скальным провалом разнесся мерный речитатив.

– Дух, дух мертвого человека, злой дух-юер, ты не можешь вредить живым, я, черный шаман, тебе не дам! Выйди из этой неживой вещи – это не твое тело, выйди из этого мира – это больше не твой мир!

Труба замерла. Клубящийся над ней Огонь зашипел, угасая. Она едва заметно раскачивалась, словно прислушивалась к шаманской песне, и… Хадамаха увидел, как на ее боку начал вздуваться пузырь, похожий очертаниями на человеческую фигуру, будто кто-то выходил изнутри.

– Я прогоняю тебя бубном, я гоню тебя колотуш… – Донгар на мгновение сбился, видно вспомнив, что колотушка его осталась в животе у твари…

Проступивший на боку трубы людской силуэт рванулся обратно. Труба грозно загудела, Рыжее пламя хлынуло кверху – изогнулось и ринулось на черного шамана. Вылетевшее из рук Аякчан полотнище Голубого огня мгновенно накрыло его сверху.

– Дух, дух, тебе не справиться со мной, лучше не противься! – голос Донгара поднялся почти до вопля, Хадамаха увидел, как на губах шамана проступает пена. – Я Донгар Кайгал, Черный Шаман, в Среднем мире я шаман, и в Нижнем мире я шаман, и в Верхнем мире я шаман, мне повинуются живые и мертвые, мне повинуются верхние и нижние духи! Я отправляю тебя на родное тебе нынче место, я сажаю тебя на семьдесят семь моих тряских напевов, на восемьдесят восемь моих вещих причитаний…

Трубу принялось трясти, точно внутри кто-то отчаянно бился, не желая выходить. Потом она начала качаться из стороны в сторону – брызги Огня и черной воды разлетались во все стороны.

– А-а-а! – лапа одержимой Кэлэни твари сорвалась с гладкого металла. Последним усилием существо изогнуло хвост и подбросило шамана к самому верху трубы. Донгар уцепился за край и повис.

– Д-держись, Ч-черный, я с-скоро вернусь! – кувыркаясь, существо полетело вниз, в Огонь.

Труба начала биться об стены скал – Донгар мотылялся, как тряпка на ветру. Раздался оглушительный треск – металл разорвался, точно холстина. Ударившее из разрыва Рыжее пламя взвилось над карнизом. Хадамаха сжался в комок, понимая, что это конец.

Тяжелая каменная ладонь ухватила его за шкирку – и Богдапки швырнул парня себе за спину.

– А-а-а! – труба с сидящим на ней верхом Донгаром падала прямо на карниз.

Хадамахе казалось, что его вдруг враз перекинуло в прошлое. Когда Богдапки поймал падающую колонну храма. Но трубу даже он не сможет…

Богдапки принял трубу на вытянутые руки. Присел, словно непомерная тяжесть разом вдавила его в гранит. Его вздувшиеся мышцы окаменели – Богдапки опустил край трубы на карниз, не позволяя ему шарахнуть со всей силы.

Тяжело дышащий Донгар стоял на трубе – и в руках у него билась серая тень, из глубины которой сверкали яростные глаза.

– Выбрось его, выбрось! – испуганно завопила Аякчан.

– Куда? – злобно рявкнул Донгар. – Его надо подселить во что-то, а у меня нет ничего! – Его взгляд уперся в созданных по приказу Советника существ, сейчас испуганно жмущихся к стенам.

– Нет! – Хадамаха аж подскочил. – К душам Советника еще добавь эдакое тело – да он же весь Сивир вверх елками перевернет!

Не стоило ему этого говорить! Сгусток теней в руках у Донгара рванулся, вытягиваясь к Огненным тварям.

На лице у Донгара отразилось отчаяние… а потом оно стало строгим и отрешенным. Он поднял тень и… сунул ее себе в рот. И глотнул.

Над провалом между мирами наступила тишина. Даже Огонь внизу, кажется, замер.

– Это отвратительно, – задушенно выдавила Аякчан.

Донгар, похоже, тоже считал, что не особенно приятно. Лицо его менялось. Словно кто-то касался его изнутри, вылепливая под себя. Скулы становились четче, тощие запавшие щеки – резкими, будто на них наложил печать возраст, в чертах появилась властность… Донгар стиснул кулаки – и Хадамаха снова увидел хант-манского мальчишку. И опять из глаз Донгара на мир глянул Советник.

– Ни один шаман не может держать в себе чужие души до бесконечности, – обреченно прошептал Донгар…

– Не-е-ет! – Аякчан рванулась к нему, но Донгар уже шагнул в пропасть.

Свистнул воздух… Здоровенная ручища ухватила Донгара за ногу, и он повис вниз головой.

Богдапки перевернул шамана, поднял, как щенка, на вытянутой руке… крепко взял пальцами за горло, сдавил.

– Вы что делаете, дяденька Богдапки? Вы ж были за нас! – Хадамаха повис у Кремень-старика на руке. Медвежья сила ничего не значила против камня.

Но Богдапки лишь грустно улыбнулся и сжал горло Донгара сильнее. Глаза у мальчишки выкатились, рот широко раскрылся. Серая тень ринулась вон из него. И тут же попала в рот Богдапки. Зубы Кремень-старика с каменным стуком сомкнулись.

– Рановато вам, детишки, еще в Нижний мир, – пробубнил он, отбрасывая Донгара прочь и направляясь к трубе.

– Я там уже бывал, – простонал Донгар.

– Значит, навестишь, – буркнул Кремень-старик, ступая на трубу и сильно отталкиваясь от края.

– Не надо! – слабо крикнул Хадамаха.

Но было поздно. От сильного толчка труба качнулась и заскользила вниз, стремительно складываясь внутрь себя и унося Богдапки. Свесившиеся с карниза ребята видели запрокинутое лицо, морщинистое, как обветренный камень.

Бах-дзонг-трах-дах! – труба переломилась – раз, еще раз, еще… И рухнула в пылающее Озеро огня. Вместе с ней полетела вниз громадная фигура Богдапки. К гранитному своду взвилось Алое пламя и полный отчаяния крик. Хадамаха твердо знал, что кричит не Богдапки.

Поверхность Озера пошла волнами, словно там, под черной водой, сошлись в битве великаны. Пламя выплеснулось из черных скал, поднялось выше, еще выше… Скальный карниз задрожал. Ребята шарахнулись от края. Кусок гранита откололся и обрушился вниз… Стены заходили ходуном.

– Отсюда нас никакой Хадамаха не вытащит! – в панике завопила Аякчан.

– Почему? – тупо переспросил парень.

– Да потому, что ты тоже здесь, чуд несчастный! – рявкнул Хакмар.

– Все ко мне, живо! – закричала Аякчан.

Ребята рванули к ней, жрица Кыыс схватила Хадамаху за руку, у ноги он почувствовал тепло тигриного меха и ощутил сотрясающую Амбу судорожную дрожь.

– Меня, возьмите меня! – толстуха жрица втиснулась между ними в самый последний миг.

Аякчан лишь досадливо щелкнула языком и… Хадамаха чуть не заорал. Тонкий, как ледок над прорубью, и прозрачный, как вода, шар Голубого пламени окутал их и поднял в воздух. И в тот же миг карниз, на котором они стояли, обвалился целиком. Сквозь пузырь Хадамаха видел, как несчастные твари, вереща, мечутся среди рушащихся под их лапами гранитных стен.

– А они? – прошептал Хадамаха. – Они же ни в чем не виноваты! Возьми их, Аякчан!

– Наверх? В Средний мир? Сдурел! – рявкнула девчонка.

– Нет! – крикнул Донгар. – Вниз! В Нижний! Там они смогут жить!

– Молчи лучше, самоубийца, – окрысилась на него Аякчан. – А, ладно! – и длинная лента Голубого огня просочилась сквозь их пузырь.

Голубой поток, текучий, как вода, подхватил испуганных тварей и понес вниз.

– А теперь – держитесь! – гаркнула Аякчан.

Все утонуло в сплошном слитном вопле – их пузырь ринулся вверх.

И с маху влетел в выжженную взбесившейся трубой дыру в гранитном своде. Ударился в уцелевшую тонкую перемычку, зажужжал, как рассвирепевшая пчела… Придавленный ко дну пузыря навалившейся на него Амбой Хадамаха успел увидеть, как гранитные стены подземного храма Рыжего огня рушатся в породившее его Озеро. Проход между двумя мирами исчез, заваленный обожженными глыбами камня. Их шар проплавил гранит насквозь… мимо промелькнули ледяные стены верхнего храма…

– Выпустите меня тут, выпустите немедленно! – завизжала толстуха, молотя пухлыми кулаками в стенку Огненного шара.

– Я тебе что, рейсовый олень? – рявкнула в ответ Аякчан. – А ну прекрати!

Лежащая на Хадамахе тигрица повернула тяжелую морду и рыкнула толстухе в ухо. Вместо того чтоб утихомириться, та заорала еще громче, а шар заколебался сильнее. Сидящих внутри принялось кидать от стенки к стенке. Шар взлетел к ледяной крыше храма, пробурился сквозь нее… Застывший над городом кроваво-алый купол с треском лопнул – и навстречу ребятам ринулись тени мертвецов. Туманным маревом пронеслись мимо и растворились от соприкосновения с обледенелой землей.

– Они уходят! – счастливо выдохнул Донгар. – Мертвецы возвращаются! У нас все получилось!

– Да, – так же тупо кивнул Хадамаха. – Получилось. Возвращаются. А кое-кто уже никогда не вернется.

Кувыркаясь, шар пронесся над городскими стенами, над вырубкой… и с маху врезался в стену таежных деревьев. И с громким хлопком лопнул.

– А-а-а! – пассажиры шара с воплями полетели в глубокий снег.

П-ш-ш! – сосна, об которую ударился шар, коротко вспыхнула и погасла.

– А-ах! – жрица Кыыс крутанулась, вздымая снег, и со всей силы врезала кулаком в челюсть жрице Синяптук.

* * *

Три зависшие в воздухе женщины: одна – тоненькая, похожая на хрупкую девочку в нежных, как утренний туман над водой, голубых кудряшках, вторая – приземистая, вся с ног до головы замотанная в грязные тряпки, так что походила на куль грязного белья, и третья – средних лет, чьи голубые волосы венчал золотой с сапфирами обруч, проводили глазами кувыркающийся в темных небесах шар Голубого огня. Дружно посмотрели вниз, на простирающийся под ними город. Черными столбами дыма поднимались к звездам догорающие пожары. Мелькали люди в форме городской стражи – тушили. Даже с высоты был слышен резкий голос их тысяцкого, говорившего с четким южным акцентом. На месте дворца верховных зиял громадный провал, а храм выглядел так, словно выдержал долгую осаду, причем не только снаружи, но и изнутри – угол здания начисто обвалился, засыпав весь двор осколками льда, а в центральном куполе зияла ровная, как выпиленная, дыра.

Три женщины переглянулись и медленно опустились с небес на полуразрушенный дворик перед храмом.

– Что здесь произошло? – громко сказала та, что с золотым обручем в волосах. – Отвечайте, когда ваша Королева спрашивает!

Но ответом ей были только тишина и молчание. Наконец обломки льда зашевелились, и, покряхтывая, из-под них вылез щуплый мужичонка в куртке сотника храмовой стражи.

– Это все он… медведь… Хадамаха… – пялясь на женщин безумными глазами, забормотал он.

– Какой еще медведь? – нетерпеливо переспросила та, что походила на хрупкую девочку. Голос у нее оказался неожиданно старушечий – скрипучий и склочный.

– Черный… а может, бурый… Не помню, – пролепетал сотник. – А еще пауки и тигры… В городской страже служит…

– Пауки и тигры?

– Не… – он мотнул головой. – Только медведь…

Хрупкая девушка подняла руку – и клуб Голубого огня взорвался прямо под сотником, подбросив его в воздух.

– Встать! – рявкнула она своим старушечьим голосом. – До сотника дослужился, а стоять перед верховными жрицами… и Королевой… так и не выучился? Как зовут?

– Пыу, – с трудом выпрямляясь после удара, пролепетал сотник.

– Так вот, Пыу… – верховная жрица Айбанса приблизила свое лицо вплотную к нему, и с руки ее сорвался новый клуб Пламени, с силой ударив сотника в живот. – Я буду продолжать это делать, пока ты не сумеешь внятно объяснить мне, что здесь произошло. Ты же сотник – тебе и ответ держать!

Свиток 30,

где герои уходят в даль на фоне восходящего солнца, могущественные силы строят свои планы, и могла бы играть красивая прощальная музыка

Сейчас, когда погасли пожары, видно было, что небо над их головами уже начало сереть, как всегда бывает перед Рассветом. Звезды потускнели, словно подглядывающие через них духи убедились, что представление закончено, и отправились почивать. А Ковец-Гри-шамана с его представлением подвели, но раскаиваться еще и за это у Хадамахи не оставалось сил.

– Почему жрица сказала, чтоб мы уходили? – чуть не со слезами в голосе выдохнул Донгар, глядя на цепочку следов, ведущую от границ тайги к ледяным стенам города. Отпечатки босых женских ног мешались с отпечатками тигриных лап, и все это перекрывала широкая полоса – будто кого-то тянули волоком. – Ведь мы же сражались вместе! Мы же… почти подружились!

– А ты рассчитывал, что мы дождемся Снежную Королеву, расскажем ей, как ее личный Советник тринадцать Дней держал здесь в подземелье Рыжий огонь, готовясь захватить ее в плен, а власть Храма и Голубого огня свергнуть? Королева будет долго нас благодарить, уравняет черных шаманов в правах с белыми, Хакмара вернет в родные горы, отречется в пользу Аякчан от Ледяного трона, а меня сделает капитаном храмовой команды? – не отрывая глаз от стен города, ровным голосом спросил Хадамаха.

– Ну, от трона она, может, и не отречется, однако… – виновато косясь на Аякчан, пробормотал Черный.

Хакмар, Хадамаха и девочка дружно поглядели на него, потом так же дружно вздохнули и покачали головами.

– Вот потому, что мы с этой жрицей почти подружились, она и велела нам уходить, – сказала Аякчан. – И когда ж ты поумнеешь, Донгар?

– У нас вон Хадамаха умный, – обиженно буркнул черный шаман и тут же оживился: – А правда, однако! Мы ведь этому Советнику все поверили – и я, шаман черный, и девочка-жрица. Только ты догадался! Да еще и с Алтын сговорился…

Хадамаха безучастно кивнул – похвала не радовала. В душе было только гулкое опустошение.

– Люди… за всеми бедами Среднего мира всегда стоят люди. И справляются с ними тоже люди. Калтащ сказала – понадобится не медведь, а человек. А люди думают. И договариваются. И город остается целый. Ну, почти целый… Даже памятник основателям уцелел! С рожей Советника…

Донгар шагнул вперед и положил Хадамахе руку на плечо.

– Он ведь не погиб, – сказал он, как-то сразу догадавшись, о ком думает Хадамаха, – Богдапки… Может, ему там, в Нижнем мире, даже лучше будет – здесь-то он окаменел бы скоро. И он вернется. Все возвращаются. Уходят в Нижний мир, потом снова в Средний, некоторые – даже в Верхний, и опять по кругу… Великая река – она везде течет. – Он вдруг усмехнулся. – Что бы там ни говорили жрицы…

Хадамаха оглянулся в удивлении – вот всегда с Донгаром так, то вроде дурак дураком, а то…

– Значит, и Советник вернется? – с сомнением переспросил он.

– Конечно. Когда-нибудь, – безмятежно кивнул Донгар. – Правильно все должно быть. Если плохие не станут возвращаться, и хорошим тоже ходу не будет. Ай-ой – кто плохой, кто хороший? Может, у Советника в следующий раз все совсем по-другому сложится. У нас же сложилось.

Хадамаха почувствовал, что у него легчает на душе. Может, сам он и умный, да только Донгар – мудрый. Хотя глядя на него, в это ни за что не поверишь. И Хадамаха опустил глаза – он знал, что сейчас должен сказать одну чрезвычайно умную вещь. Но говорить ее было неприятно. И стыдно как-то, что ли…

– Нам… Надо разойтись, – пробормотал он. – Вместе нас гораздо легче отыскать, уж вы мне поверьте… Как стражнику… И как медведю…

– Думаешь, будут искать? – тоскливо спросил Донгар.

– Обязательно будут, – вздохнул Хакмар. – Надо расходиться… – он искоса глянул на Аякчан и тут же торопливо отвернулся.

– Конечно, надо! – звенящим от сдержанных слез голосом отчеканила девчонка. – Югрскую землю мы спасли, Советника и его храм уничтожили, до черной воды никто больше не доберется. Вон… – она кивнула на сереющие предрассветные небеса. – Завтра – новый День. Всем по четырнадцать исполняется. Так что мы – люди взрослые, совершеннодневные. Теперь мы друг другу совершенно не нужны!

* * *

Снежная Королева поправила на голубых волосах золотой обруч:

– Надеюсь, вы понимаете, жрица Кыыс, всякие разговоры о том, что личный Советник Королевы устраивал какие-то заговоры против Храма – совершенно неуместны?

– Понимаю, Ваша Снежность, – Кыыс казалось, что лицо у нее сделалось каменным. Как у того игрока в мяч, что остался там, в подземелье. Она содрогнулась и тут же заставила себя подавить дрожь. Дочь Голубого огня должна быть тверже любого камня.

– Будем считать, что он погиб… ну-у… скажем, спасая Югрскую землю… От козней черного шамана! – Королева поглядела на Кыыс, явно ожидая одобрения. Та вежливо покивала.

– Вот и прекрасно! В остальном же ваши действия заслуживают всяческой похвалы. Вы, кстати, знаете, что настоятельницу вашего храма переводят? Да-да, – она подтверждающе покивала, еще раз поправляя обруч на пышных волосах цвета сапфира. – Чтоб не путала больше, кто ее начальство. Сейчас, правда, она клянется, что Советник ее обманул и она была уверена, что Храму известно о его экспериментах с подземным Огнем. Но как-то это все звучит… – Ее Снежность поморщилась, – …неубедительно. И что у некоторых жриц за страсть – чем делать карьеру честным и преданным служением Храму, устраивают заговоры против вышестоящих? – голос Королевы был полон искреннего негодования. – В любом случае вашей бывшей начальнице придется теперь отправиться в какое-нибудь мелкое стойбище на берегу Океана, а уж там… – Королева пожала плечами. – Она ведь уже не молода, да и практическую работу с Голубым огнем давно поручала младшим жрицам, верно? Всякое может статься – для жриц кладбищ не бывает. Ну а здешнему храму нужна новая, энергичная настоятельница…

– Здешний храм… Разве он сохранится? – неуверенно переспросила Кыыс.

– Обязательно! Полагаю, это будет даже весьма важный храм – для будущего Сивира. Хоть Советник во многом и заблуждался, но намерения-то у него были самые лучшие! Он искренне хотел блага Сивиру! А пока энергия молодых сдерживается этими старыми корягами-верховными, о каком благе может быть речь? Жаль, что все материалы Советника пропали… – Королева покосилась на Кыыс.

– Как есть пропали, Ваша Снежность, – снова каменея лицом, подтвердила та.

– Вот я и говорю – жаль. Придется все начинать заново. Есть же где-то этот жрец-геолог, как его – Губ-Кин? Ну, который делает такие интересные находки! И конечно, мы будем гораздо осторожнее Советника – зачем нам новые бедствия? Поэтому первым делом нам следует отыскать специалистов – черного шамана и кузнеца.

– А девочка? – с деланым равнодушием переспросила Кыыс. – И мальчик-игрок?

Королева снова поправила обруч и с таким же деланым равнодушием сообщила:

– Зачем Храму мать-основательница? Одной было вполне достаточно. Да и мальчик нам совершенно не нужен.

* * *

– Надеюсь, вы понимаете, жрица Синяптук, разговоры о том, что личный Советник Королевы устраивал заговоры против Храма – совершенно неуместны?

– Конечно, верховная Айбанса, безусловно, верховная Дьябылла! – толстуха энергично закивала.

– Объявим, что он героически погиб, спасая Югрскую землю от козней Черных! В остальном же ваши действия заслуживают всяческой похвалы, – скрипучий голос верховной Айбансы звучал благосклонно. – Думаю, Ледяная звезда героини будет достойной наградой за все совершенное!

– Служу Сивиру! – вытянувшись в струнку, гаркнула Синяптук и подхалимски добавила: – И вам!

– Думаю также, звание заслуженной наставницы тоже не помешает, – добавила Айбанса и, глядя в упоенное лицо Синяптук, резко спросила: – Вы ведь хорошо знаете ту девочку, которая так лихо орудует Огнем?

– Ну… неплохо… – разом насторожившись, пробормотала Синяптук.

– Никого другого под рукой все равно нет, – буркнула Айбанса. – Девочку следует немедленно найти! Страсть нашей нынешней Королевы к новшествам… скажем так, составляет опасность для Сивира. Думаю, нам очень скоро понадобится сильная молодая жрица. Да и мальчик-игрок меня заинтересовал. Каюсь – люблю каменный мяч! – улыбнулась Айбанса.

– А Черные? – еще более настороженно переспросила Синяптук.

– А вот Черные нам совершенно не нужны!

* * *

В алом чуме у медленно текущих черных вод Великой реки девочка в белой парке и с золотыми волосами яростно ударила ладонью по глиняной плошке, в глубине которой медленно таяло изображение покоев в ледяном дворце…

– Не нужны! Не нужны! Да много ты понимаешь, девчонка, кто нужен, а кто – нет! И медвежонок этот… – она остановилась у сложенных на лавке поношенных сапог рыбьей кожи и слишком широкой стражницкой куртки с городским гербом, найденных ею на берегу Великой реки. – Вроде умный, а такие глупости говорит! Разойтись! Не для того я вас так долго собирала, чтоб вы сейчас разошлись!

Она сгребла куртку в охапку и прижала к груди.

– Вы еще очень нужны мне, ребята! Мне, Калтащ-экве, Умай, духу Сивир-земли!

Глоссарий

Аи – племя коренных обитателей небес, жителей Верхнего мира. Далеко не все аи относятся к верхним духам, часто это дети и более отдаленные потомки верхних духов от их браков между собой и с людьми Среднего, а иногда и Нижнего миров, а также небесные богатыри и небесные шаманки-удаганки (в Верхнем мире бывают только женщины-шаманки). Женщины-аи, как правило, наделены волшебной силой, кто-то больше, кто-то меньше. А вот богатыри-аи ничего особенного собой не представляют, их часто побеждают воины Нижнего и Среднего миров. Все аи исключительно красивы и хорошо одеты, Верхний мир бедности не знает.

АВАХИ – коренные обитатели Нижнего мира, которые живут там постоянно, в отличие от умерших, которые со временем возвращаются в Средний. Потомки нижних духов от их браков между собой, с верхними и людьми Среднего мира, а также богатыри Нижнего мира и шаманы (в Нижнем мире бывают только шаманы-мужчины). Женщины-авахи все как одна наделены волшебной силой, поэтому их часто отождествляют с ведьмами-албасы. Богатыри-авахи необычайно могучие, грозные, выносливые и жестокие воины, склонны к людоедству и похищению верхне– и среднемирских девиц с разными целями – как жениться, так и перекусить. Справиться с авахи могут только лучшие богатыри Среднего мира, которых Верхний мир обычно привлекает в случае больших сражений. Все авахи чрезвычайно уродливы (шесть, восемь ног или, наоборот, всего одна; руки, растущие из груди, железные или каменные зубы, железные волосы, которые они используют как оружие и т. д.), но умеют менять облик, набрасывая на себя видимость привлекательности с помощью содранной с красавцев аи кожи.

АКБУЗАТ – крылатый серый конь Урал-батыра, подаренный ему четвертой женой Хумай (Умай). По другим преданиям, после гибели Урала попал к водным духам, где стал родоначальником водных коней акбузатов.

АЛБАСЫ (АЛБАСА, АБААСЫ, АЛ-БЫС) – дочери верхних и нижних духов, сами наделенные волшебной силой. Живут как в Верхнем, так и в Нижнем мирах, могут быть как фантастически уродливы (с когтями, раздвоенным языком, грудями, закинутыми за плечи), так и прекрасны. Умеют повелевать различными силами – водой, огнем, землей, скалами, человеком, – но сами духами не являются, т. е. не имеют какой-то области, где властвуют. Поэтому обычно становятся небесными женами шаманов, через которых те могут просить о помощи духов, а также видеть вещие сны и странствовать по Великой реке между мирами. Могут также сделать любого человека шаманом. Возглавляет албасы дочь верховного духа, хозяина Верхних небес («дочь исступленного неба»). Убить албасы невозможно, они могут сами покинуть Средний мир или быть изгнаны сильным шаманом, но могут и вернуться, приняв любой угодный им облик, а также став невидимыми. Наиболее могучие албасы представляют угрозу не только для людей, но и для верхних и нижних духов, а также для равновесия всех трех миров.

АМБА – дух-тигр, а также люди-тигры.

БЛИЗНЕЦЫ – рождение близнецов является священным событием. Как известно, у людей не рождается больше одного ребенка за раз, поэтому близнецы появляются только от браков людей с медведями, тиграми, нерпами и т. д. Как правило, один из близнецов – медведь (тигр), а второй – человек, но они могут принимать оба облика и всегда наделены необыкновенными силами и способностями. Отношения между такими близнецами могут складываться по-разному – от братской любви и дружбы до вражды и вызова на поединок.

ВЭС – громадное древнее чудовище, иногда появляющееся из мерзлых недр земли, а иногда живущее в отдаленных озерах, реках или горных пещерах. Чаще всего описывается как мохнатый зверь с двумя хвостами и торчащими из морды рогами (бивнями), т. е. как мамонт. Но существуют и описания Вэс как гигантской рыбы, нападающей на лодки. Бытует предположение, что Вэс может менять облик.

ВЕЛИКАЯ РЕКА – река, текущая через все три мира – Верхний, Нижний и Средний – и соединяющая их между собой. Истоки Реки находятся в Нижнем мире, оттуда она поднимается в Средний, в Верхнем делает петлю и вновь через Средний опускается в Нижний, впадая сама в себя. По Реке души умерших уходят в Нижний мир, а души новорожденных возвращаются в Средний. Путешествовать по Великой реке могут только шаманы. Иногда Великая река предстает в образе Великого древа – его корни растут из Нижнего мира, ствол – в Среднем, крона – в Верхнем, где оно служит коновязью скакунам духов, потом Древо кренится так, что его ветви свисают обратно в Нижний мир, смыкаясь с корнями (и обитатели Нижнего мира вешают на них чайники).

ДЕВЯТЬ НЕБЕС – Верхний мир состоит из девяти небесных ярусов, населенных духами. В нижних небесах имеются отверстия-звезды, через которые верхние духи могут наблюдать за жизнью в Средней земле. Край нижних небес свисает над землей, задевая верхушки гор Сумэру. Все девять небес связаны между собой небесной коновязью, к которой духи привязывают своих скакунов (Полярной звездой). Двигаясь вдоль коновязи, можно попасть с одного неба на другое.

ДОЛГИЙ ДЕНЬ – продолжительный период, когда солнце все время на небе. Долгая ночь – период, когда солнце уходит за горы Сумэру и царит постоянная тьма. Между ними есть Вечерняя Заря (когда последние лучи заходящего солнца падают из-за отрогов Сумэру) и Утренняя Заря (подъем солнца из-за отрогов Сумэру). Все вместе составляет Сивирский год.

ДУСЭ – дух-хозяин тайги в облике тигра.

ДУЭНТЕ – дух-хозяин тайги в облике медведя.

ИТТЕРМА – кукла, изображающая умершего, делается в день похорон. У каждого человека несколько душ (4 – у женщин, 6 – у мужчин). После смерти некоторые души уходят в Нижний мир, другие остаются с похороненным телом, пока оно не сгниет в земле, а некоторые вселяются в сделанную потомками фигурку иттерма. Иттерма можно приносить дары и просить предка о помощи. Хранятся в специальном ящике – ив-тотап.

КАДЮ'О-ГРОМ – дух тепла, может вызывать засухи.

КУЛЬ – мелкий дух из Нижнего мира, настолько чуждый Среднему, что само его появление в Средней земле вызывает различные болезни и приводит к эпидемиям.

КЭЭЛЭЭНИ – дух-посредник, обеспечивающий связь между другими духами и камлающими шаманами. Дух-переводчик, знает все языки всех трех миров, а потому заикается – они у него путаются. Большой любитель шуток и розыгрышей. Изображение Кээлээни обычно вырезается на шаманской колотушке.

ЛУНГ – духи, как правило, мелкие, хотя бывают и сильные лунги, живущие в Средней земле, духи деревьев, гор, пещер, озер и т. д., иногда – духи предметов. К человеку относятся равнодушно, могут как принести пользу, так и причинить вред – как отношения сложатся. Если лунг нападает, избавиться от него можно, ударив его или предмет, в котором он живет, но бить надо не глядя, повернувшись спиной. При прямом ударе по лунгу человек ранит самого себя.

МАПА – дух-медведь, а также люди-медведи.

МАЯЧКА – дух, чей образ может видеться – маячиться – людям, заманивая их в опасные места.

МЕДВЕЖИЙ ПРАЗДНИК – главный и самый значимый праздник у всех народов Сивира. Основывается на представлении, что медведи – тоже люди, только мохнатые, т. н. «горные люди», живущие в неведомых скрытых селениях и лишь иногда выходящие оттуда в тайгу. С медведем можно дружить, враждовать, сражаться в поединке, мстить – как любому члену другого рода. Медведи бывают очень жестоки, если их оскорбить, но, как правило, относятся к людям с редким благородством. Когда людям нечего есть, медведи посылают одного из своих с тем, чтобы он вышел навстречу охотникам, – правда, добыть его можно только с боем, медведь не дается недостойным. Убитый на охоте медведь с почестями доставляется в человеческое селение, где для него устраивают праздник – готовят кушанья, паром которых он насыщается, для него танцуют нарядно одетые женщины и состязается молодежь, ему дарят ценные подарки. После чего мясо медведя съедается (обязательно приглашая соседские роды), а шкура охраняет род или служит шаману. Сам же медведь (его дух), нагруженный богатыми дарами, возвращается в свое скрытое селение, где снова оживает.

МИС-НЕ – лесные духи в образе прекрасных дев. Могут становиться невидимыми. Иногда, если охотник им приглянулся, показываются ему, предлагая взять себя в жены. Такая жена приносит удачу не только самому охотнику, но и всему его роду. После смерти своего избранника мис-не возвращается в лес, оставляя своих детей среди людей, но продолжает покровительствовать роду.

Обиженная мис-не отличается мстительностью: если выбранный жених откажет ей – погибнет на охоте. Несчастные случаи могут произойти также с членами рода, выказавшими недостаточное уважение к мис-не. Тогда мис-не уходит, уводя с собой детей, а на род обрушиваются несчастья.

МЭНКВ (дэв, дейеу) – лесной великан-людоед. Обычно мэнквы имеют две и больше голов, единственный способ убить их – пробить сердце. Могут вступать в брачные союзы с людьми и даже иметь от них детей, но дети урождаются в человеческих родителей (разве что потом вырастают силачами), а потому мэнкв всегда пытается их съесть.

ПОРРЫ – бескровные жертвоприношения духам или умершим.

САККА – злой дух.

СЕДНА – дух-повелительница ледяного океана. Управляет движением волн и льдов и всеми обитателями вод. Ездит верхом на тюлене. Несмотря на то, что Седна живет в глубинах вод, ее длинные волосы всегда грязные – в них запутываются все дурные поступки людей, которые ветер несет с суши в море.

СУМЭРУ – горы, сложенные великим героем Уралом из тел гигантских змеев и великанов дейеу. Ограничивают пределы мира. Солнце и луна вращаются вокруг их вершин. В горах живут гигантские птицы и прячется загадочный город-обсерватория Аркаим. На горы Сумэру тенгрии спускают с неба богатырских коней с полным боевым снаряжением для героев.

ТЕНГРИИ – верхние духи, всего 99, из них 55 добрых западных тенгрии и 44 злых восточных. Однако не следует переоценивать доброту первых и злобу вторых. Людям гораздо легче договориться с восточными тенгрии, которые не отказываются помочь человеку за приношение. Зато у добрых западных всегда есть свои идеи насчет того, что для человека лучше, а вот с желаниями самого человека их представления могут и не совпадать. Между собой западные и восточные тенгрии иногда ссорятся, но чаще живут в мире, заключая браки, порождающие духов-хатов, что регулярно наведываются в Среднюю землю. Тенгрии могут также вступать в браки с людьми Среднего мира (как правило, шаманами или шаманками).

УМАЙ, она же – КАЛТАЩ-ЭКВА и АЛЫХЧЫН-ХОТУН. Дух земли, пожалуй, самый сильный и значимый дух. Может являться в разных обликах – старухи, девочки, гусыни, зайца. В горах и предгорьях известна как Хозяйка пещер, повелевает всеми богатствами земных недр, потому волосы у нее иногда белые, а иногда – цвета золота и меди. Своим мужем, Эндури (Тенгри – Высокое Небо, Нуми-Торумом, Айыы-Тангра), сброшена с Верхних небес в Средний мир за связь с его братом Эрликом (Куль-отыром), владыкой Нижнего мира. Повелевает как рождением всего живого, так и смертью, а также судьбой. К тем, кому суждено жить, Умай приходит в белых одеждах, кому умереть – в черных. Ответственна за воспитание, обучение и наделение силой шаманов. Известна во множестве образов и ипостасей у всех народов Сивира.

УРАЛ – великий древний герой, искавший способ победить смерть. Сверг кровавого падишаха Катилу, приносившего своих людей в жертву. Уничтожил царство змеев Кахкахи, нападавших на людей, сражался с многоголовыми великанами-дейеу. Из тел убитых змеев и великанов сложил горный хребет Сумэру. Погиб, выпив озеро, где прятались последние великаны и змеи, нападавшие на людей.

УОТ – она же Ут, Най-эква – верхний дух огня, а также вулканической лавы, сестра верховного божества. Уот повелевает огнем в целом в его двойной сущности – огня подземного и огня небесного. Кроме нее еще существуют духи (эжины) каждого конкретного костра, очага и т. д. Уот хоть и относится к верхним (благим) духам, но может обернуться и своей страшной, убийственной стороной. Имеет свободный доступ в Нижний мир, а также собственное владение там – Огненное озеро. Может оборачиваться как женщиной в сверкающих одеждах, так и крылатым змеем (драконицей) о трех головах и шести когтистых лапах.

ХОТАЛ-ЭКВА – дух, хозяйка солнца, отвечает за приход и уход тепла, обычно изображается с восемью лучами.

ХОЖИР – Хожи хара дархан, восточный тенгри, создатель первой кузницы. Имеет семь сыновей-кузнецов: 1) Сар хара, мечущий искры из головы; 2) Бок шара, у которого искры сыплются из-под ног; 3) Худэрэ хара, в правой руке держит молот; 4) Нухур хара хара – сжигая красную лиственницу, добывает уголь; 5) Аляа ху-бун – шаловливый сын, создатель прекрасного, ведающий онгонами – фигурками, в которые могли вселяться духи; 6) Абтай хубун – сын с волшебными чарами (кузнечными); 7) Альгандаа арбан гурбан абтай жибтэй хубун, с тринадцатью волшебными чарами в ладонях. Покровительствуют родам черных кузнецов, с которыми встречаются у подножия гор Сумэру. Хожира (он же – Кыдай Бахсы Тойон) и его сыновей традиционно относят к нижним духам, но к людям те относятся благожелательно, причиняя вред лишь тем, кто обидит кузнеца. Остальные духи – как верхние, так и нижние – кузнецов побаиваются.

ЧАУХАМАТЫ (ХОНТ-ТОРУМ) – дух битв с ярко-красной кожей.

ЧУДЫ – загадочное племя, потаенно живущее в горных пещерах. Некоторые предания описывают чудов как могучий народ, в древние времена властвовавший над горами, другие – наоборот, как маленьких и не очень разумных человечков, покрытых густой белой шерстью. Наверное, точного описания невозможно получить потому, что любой, встретивший в горах странное человекообразное существо, теряет сознание и забывает несколько последних часов, а то и дней своей жизни.

ЭНДУРИ, он же НУМИ-ТОРУМ, ТЕНГРИ ВЫСОКОЕ НЕБО, АЙЫЫ-ТАНГРА – глава верхних духов и повелитель Верхнего мира.

ЭТПОС-ОЙКА – дух-хозяин луны, отвечает за прохождение светила через небосвод, изображается обычно с девятью лучами. Иногда вмешивается в дела людей – например, забрав к себе девушку, которую обижали родные.

ЮЕР – духи умерших, не ушедшие в Нижний мир. У каждого человека несколько душ (4 – у женщин, 6 – у мужчин). После смерти некоторые души уходят в Нижний мир, другие остаются с похороненным телом, пока оно не сгниет в земле, а некоторые вселяются в сделанную потомками фигурку иттерма в ожидании нового возвращения в Средний мир. Но случается так, что после смерти души не разделяются, а остаются в Среднем мире. Чаще всего это происходит с сильными шаманами (даже ушедшие в Нижний мир шаманы способны порой ненадолго возвращаться в Средний, навестить род или поправить собственную могилку). Характер юер полностью зависит от того, каким был сам человек при жизни и какими были его отношения с родом. Обиженный при жизни юер будет мстить роду, насылая несчастья и болезни, благожелательный юер станет помощником и защитником. Например, на могилах шаманов, где обитает их юер, можно найти убежище от любых злых духов.

Примечания

1

Вождь, глава рода.

2

Исполнители героического эпоса олонхо, состоящего из многих сказаний.

3

Обращение к женщине.

Content

Илона Волынская, Кирилл Кащеев
Хадамаха, Брат Медведя

Пролог, о том, что каменным мячом играть гораздо опасней, чем кожаным

Свиток 1, о секретах великих игроков

Свиток 2, в котором Хадамаха берется найти белого Порша

Свиток 3, в котором начинается охота

Свиток 4, о хитрых чукчах и коварных гекчах

Свиток 5, где черные медведи ездят на белых оленях

Свиток 6, в котором слишком много тайн на одну морду

Свиток 7, о том, как в город приезжают трое странных гостей

Свиток 8, о жрице с мертвыми глазами

Свиток 9, в котором Хадамаха не расследует дело о загадочных убийствах

Свиток 10, где мужчины меряются силой и ловкостью владения каменным мячом и разносят все вдребезги

Свиток 11, о древней игре в кошки-мишки

Свиток 12, о том, как тяжела и болезненна может быть служба стражницкая

Свиток 13, о странных делах в кузнечной слободе

Свиток 14, утверждающий, что на похоронах главное – не оказаться в роли покойника

Свиток 15, живописующий чэк-най в центре города и другие спецэффекты

Свиток 16, в котором Хадамаха думает, что поймал черного шамана, кузнеца и жрицу, а они считают, что нашли Хадамаху

Свиток 17, где допрос подозреваемых совершенно неожиданно заканчивается

Свиток 18, о невероятном путешествии в Нижний мир по Великой реке и обратно

Свиток 19, где театр одного шамана превращается в народный шаманский театр

Свиток 20, о том, как Хадамаха попадает в Храм Голубого огня и едва спасается от Алого пламени

Свиток 21, в котором выясняется, что Советник не любит жриц

Свиток 22, в котором герои решают сначала во всем разобраться, а что потом – еще не решают

Свиток 23, об эффективных методах допроса злых духов и чудовищ

Свиток 24, о кошке, которая ходит где вздумается и является, когда ее никто не ждет

Свиток 25, где Хадамаха возвращается с того света, но снова оказывается на краю гибели

Свиток 26, в котором мертвые живее всех живых

Свиток 27, о страшных тайнах подземного храма Алого огня

Свиток 28, повествующий о коварных планах Советника

Свиток 29, о великой битве над Огненным озером Умай, в которой решается судьба Сивира

Свиток 30, где герои уходят в даль на фоне восходящего солнца, могущественные силы строят свои планы, и могла бы играть красивая прощальная музыка

Глоссарий

Примечания