Арсеньев Сергей Владимирович

Студентка, комсомолка, спортсменка

Перед предисловием

Точно знаю, что в тексте есть опечатки. Я выловил не все. Пожалуйста, если найдёте, сообщайте мне.

Предисловие автора

(читать обязательно)

Эта книга существенно отличается от всего того, что я писал раньше. Если Вам нравятся другие мои книги, то вовсе не факт, что понравится эта. Верно и обратное. Кому понравится эта, тем вполне могут не понравиться другие. Совершенно иной жанр. Прежде, чем читать, внимательно ознакомьтесь с «Ахтунгом» в аннотации. Вы уверены, что хотите почитать именно это? Точно уверены? Не говорите потом, что я не предупреждал.

Да, эта книга написана в модном сейчас жанре альтернативной истории. А что, все пишут. И я хочу попробовать. Что я, рыжий? Единственное замечание: книга относится к достаточно редкому подвиду жанра. Это — альтернативная история без прогрессорства. Мы не будем никого ничему учить и сыпать направо и налево космическими откровениями. Мы просто придём и изменим Историю своими собственными нежными ручками. Причем я даже не обещаю, что Историю мы изменим в лучшую сторону. Но то, что мы её поменяем, я гарантирую.

И ещё. Финал у книги получился несколько грустный. Хотя и оптимистичный. «В общем, все умерли» и «Жили долго и счастливо». У меня как-то реализовались оба этих сценария одновременно. Поэтому я не ставлю книге жанр «юмор», несмотря на то, что в первой её половине и есть несколько забавных с моей точки зрения моментов.

Ну, и напоследок ещё сообщу, что тут я впервые обошёлся без розовости. Ну, почти обошёлся. Несколько розовых капель я всё же уронил, но это уже больше по привычке.

Вот так.

Студентка, комсомолка, спортсменка

20-летию Катастрофы посвящается

Пролог

Холодно-то как сегодня. Брр. И это несмотря на зимнее пальто и поддетую под свитер шерстяную жилетку. Хотя всего-то ноябрь месяц. По Сетке вчера обещали минус два на сегодня. Наверное, так оно и есть. Но мне всё равно холодно. И руки зябнут. Пальцы в зимней перчатке с трудом удерживают костыль.

А без костыля я давно уже не выхожу на улицу. С ним-то еле-еле ноги таскаю. Совсем старый стал. Но нельзя же всё время сидеть у себя в комнате! Кушать что я буду? Дважды в неделю приходится мотаться к пункту раздачи гуманитарной помощи и часа два стоять там в очереди унылых стариков и усталых невыспавшихся женщин. И всё это для того, чтобы получить невзрачную пластиковую упаковку армейского сухпая с просроченным сроком годности, также просроченную банку собачьего корма и буханку чёрствого серого хлеба.

Я и этому рад. Выбирать не приходится. Не из чего выбирать. После оплаты жилья и коммуналки от моей пенсии остаётся сорок два евро с мелочью. Сорок два евро на месяц. Меньше полутора евро на день. А литр самого дешёвого молока стоит 84 цента. А булка самого дешёвого хлеба — 72 цента. Про настоящее мясо я вообще молчу. Давно забыл его вкус. Хорошо хоть, собачий корм дают, пусть и просроченный.

И ведь пенсия, вроде бы, приличная. Почти 300 евро. Но уж больно за жильё дерут много. Одному совсем невмоготу платить. Мы с Семёном Николаевичем снимаем одну двухкомнатную квартирку на двоих. Вернее, на троих. С Семёном ещё и жена его живёт, Елена Васильевна. И лишь тремя пенсиями, вскладчину, ухитряемся платить.

Не платить же никак нельзя. Приставы придут, последнюю мебель вынесут. А коли мебели на погашение долга не хватит — запросто и самого на улицу вышвырнут. Не платишь — живи где хочешь. Хоть на помойке. У нас тут с год назад такой случай был. Сергей Кузьмич, со второго этажа, пошёл в аптеку. Жена у него захворала тяжело.

И надо же было ему пойти в дешёвую аптеку, что возле салона модной одежды стоит. Пожадничал он в центральную аптеку пройти. А может, не мог там купить. И в дешёвой-то аптеке он в тот раз на лекарства потратил почти все деньги, что ещё оставались на двух карточках — своей и жены. В дорогой бы и вовсе купить не смог. Лекарства-то нынче ой-ой-ой как недёшевы.

Вот только в дешёвой аптеке охраны нет, как в центральной. Едва Сергей Кузьмич вышел на улицу с пакетом лекарств, подскочил к нему урод какой-то, кулаком в живот сунул, выхватил пакет, да бежать. Сергей Кузьмич, конечно, за ним бросился — деньги-то последние были, да какой там! Ему же 76 лет было, да ещё и ноги больные, разве ж угонится за молодым! Метров двадцать пробежал, за сердце схватился, да и свалился замертво.

Я почему так говорю, запись я видел. Там же камер понатыкано — куча. Следствие по этому факту завели. Никого не поймали, правда. Но следователь назначенный нам по Сетке запись скинул. Видно, надоели мы ему постоянными запросами. Видел я запись. И урода того, из-за которого Сергей Кузьмич помер, тоже видел. Он уже несколько раз мне встречался на улице. Чаще всего как раз возле той аптеки. Думаю, постоянно он такими вещами промышляет.

Странно, правда, что я его найти смог, а следователь не нашёл? И ведь не скрывается он нисколько. В открытую ходит по улице и курит. Писали мы про это и в полицию, и в прокуратуру. Ничего. Лишь отписки приходят. Проверим, расследуем, задержим и так далее. Но ничего не случается. Урод по-прежнему периодически мне встречается.

Была у Сергея Кузьмича и ещё одна карточка. Там у него, по словам его жены, деньги на похороны отложены были. Только вот заблокировали карточку ту после его смерти. Наследство же оформить — дело не быстрое. А жена его больна была, не до того ей было. Она и так-то хворала, а тут ещё муж помер. Совсем плохо ей было. Пришлось нам всем домом скидываться, Сергея Кузьмича хоронить.

Ох, что-то опять сердце прихватило. Таблетку, что ли, достать из кармана? Нет, пока не надо, вроде не сильно болит. Жалко таблетку, дорогие они, сволочи. Лучше я на лавочке посижу — авось само пройдёт. Вон, во дворе, как раз и лавочка стоит. И даже почти целая — всего половины досок на ней не хватает. Только грязная. Нынче молодёжь любит на спинке сидеть, ноги на сиденье поставив. А я не могу так. Не залезть мне нынче на спинку лавочки.

Так вот, отвлёкся я. Три месяца после смерти Сергея Кузьмича его жена, Надежда Петровна, за квартиру не платила. Болела она. Денег на лекарства-то с трудом хватало. Да и меньше денег стало. Раньше-то у них две пенсии было на двоих — кое-как выкручивались. А с одной пенсии платить за квартиру, хоть и однокомнатную, покупать лекарства и еду ну совсем невозможно.

Вот и пришли через три месяца к Надежде Петровне приставы. Платите! За три месяца. И пеню ещё, полпроцента суммы за каждый день задержки, считая процент на проценты. И вызов самих приставов тоже оплатите! Нет денег? Забираем имущество. Всё забираем. А Вас просим освободить помещение. Как злостный неплательщик Вы выселяетесь отсюда!

И выставили больную 70-летнюю женщину из квартиры в чём она была одета — в домашнем халате, в носках да в тапочках. А на улице-то декабрь! И иди куда хочешь. Хорошо хоть, документы с собой взять позволили.

Я тогда её у себя приютил. У неё ведь совсем ничего не было. Халат, тапочки, да долг полторы тысячи евро. Три месяца мы с ней в одной комнате прожили, прежде чем однажды она тихо умерла во сне. Хорошая была женщина, добрая, умная. Всю жизнь в школе проработала учителем литературы. Детей любила очень. И своих двое было у неё. Два мальчика, близнецы. Только я никогда их не видел.

Погибли они ещё лет двадцать назад. Из института домой шли, да по дороге под машину попали. Прямо на пешеходном переходе какая-то тварь на чёрном членовозе с мигалкой сбила их и даже не остановилась. Хотя ребята на зелёный свет шли. Свидетелей куча была, и номер машины известен был. Однако, как у нас водится, не нашли никого.

Глупая смерть, нелепая. Эх, зря я о смерти вспомнил. Сердце сильнее защемило. Видно, придётся, всё же, таблетку глотать. Не могу спокойно думать об этом. Внучка, солнышко, звёздочка моя. Ниночка, надежда моя последняя. Как же так то? Семь лет уж прошло, а я как вспомню тебя, так каждый раз плачу.

Утром, как обычно, ушла в школу, в свой 10-А, да так и не вернулась. Бегал я, искал её. В полицию заявил, да там толку ноль. Голографию, говорят, оставьте. Будем искать. Ага, искать они будут, жди. Они там без взятки жопу от стула не оторвут. А что я дам? У меня и на еду-то с трудом хватало. Конечно, отдал бы и это, да только смешно такую сумму предлагать. Полицаи лишь посмеялись бы надо мной.

Соседи, кто в силах был, искать Ниночку помогали. Только так и не нашли. И лишь весной, когда стаял снег, позвонили мне из полиции и сказали, что нашли Ниночку мою. Вернее, то, что от неё осталось. Что ей перед смертью пережить довелось — страшно и представить. Изуродовали её ужасно. Ниночка. А ведь такая лапочка была. Красавица. И почти отличница. На маму свою похожа.

Мама-то её, Лена, тоже красавица была. С мужем только не повезло ей. А ведь я говорил, говорил тогда, не ходи, мол, Ленка, за него. Не ходи! Не послушалась. Лучше она знает. Любит, видите ли. И что? Двух лет не прошло, как этот кобель бросил её. Без денег, без работы, но зато с животом. Как узнал, что Лена Ниночку ждёт, так и свалил. Больше мы и не слыхали о нём ничего.

Хорошо, тогда ещё Вовка наш жив был. Помогал. Им, правда, тоже в части не так уж чтобы много платили, да и задерживали часто. Но он всё равно помогал. Сильно он нас тогда выручил. Жена-то моя, Татьяна, к тому времени уж работать не могла, дома больше лежала, сердце у неё с детства больное было. И одной моей зарплаты инженера не хватало обеспечить больную жену да дочь с грудным ребёнком.

Эх, хороший парень у нас Вовка был, жаль, что так и не женился. И погиб как мужчина. В бою. В 32-м году президент-ушлёпок нашего осколка Руси, именуемого «Демократическая Республика Московия» (сокращённо — ДеРМо), обратился к НАТО с просьбой ввести на нашу территорию свои войска. Мол, для «сохранения законности и правопорядка». А ещё ради «поддержания неизменного курса демократических реформ». А у нас уже полсотни лет одни сплошные реформы.

И когда через границу пошли эшелоны с войсками, а на подмосковные аэродромы стали садиться чужие транспортники, куцые и беззубые обломки нашей армии не выдержали. Было восстание. Сын мой, Вовка, поднял свой полк, приказал вскрыть НЗ и раздать бойцам оружие и боевые патроны. Ещё несколько подмосковных частей поддержало его. Не везде офицеры ещё окончательно спились.

Мятеж продолжался почти три недели. Три недели ребят и примкнувших к ним гражданских расстреливали артиллерией и бомбили с воздуха. И всё равно не смогли раздавить. Только использовав четыре тактических ядерных заряда, удалось остановить разгоравшееся восстание. Где-то там, в огне ядерного взрыва, сгорел и наш Вовка. И я горжусь им!

Лена моя тоже при ядерном взрыве погибла. Но не при восстании, позже. В самом начале 43-го года накопили мы с ней денег на путевку, и поехала она на два дня в Питер на экскурсию. Выправила себе визу в Балтийскую Республику и поехала. Хорошо ещё, Ниночку с собой не взяла, на две путёвки денег у нас не было. А может, лучше бы взяла. Больно уж страшную смерть Ниночка несколько лет спустя приняла. Лучше бы она, как и полтора миллиона человек, сгорела в атомном взрыве при питерском Теракте. Наверное, это было бы не так больно…

Ладно, хватит сидеть. Холодно же. Простужусь. А из лекарств мне теперь разве что чай с молоком остался доступным по цене. В аптеку заходить страшно. Ценников меньше, чем на половину моей пенсии, почитай, что и не бывает. Про врача же я и вовсе молчу. В бесплатную поликлинику запись за два месяца. А в платной моих денег хватит разве что на оплату бахил при входе. Парни какие-то появились. Вид совсем бандитский. Пойду-ка я отсюда от греха. Встали!

Ох, сердце-то как ноет. Сейчас домой приду, в кровать лягу. Мне далеко, три квартала ещё. Хорошо бы на автобусе подъехать, но там проезд целый евро стоит. Нет у меня таких денег, на автобусах разъезжать. Пешочком приходится ковылять.

Сумка какая тяжёлая. Всего-то там упаковка сухпая, собачий корм да чёрствая булка. А всё одно, тяжело мне. Старый я совсем стал. До весны доживу ли, нет? Нет, нужно глотать таблетку, а то не доживу. Худо мне. Где она тут у меня?

Ах!! Тяжёлый удар в грудь, и моя сумка вываливается из разжавшихся пальцев, а я, неловко держась за костыль, медленно оседаю на заваленный мусором, заплёванный тротуар. Но сил сидеть уже нет, и я ложусь на старый мокрый асфальт. Неужели всё?

В глазах у меня темнеет, а я чувствую, что больше не могу дышать. Последним отключился слух. Я ещё успел услышать, как мимо меня, оглашая окрестности громкой музыкой, пролетел по лужам автомобиль…

Глава 1

Сознание вернулось ко мне резко, будто кто-то нажал какую-то кнопку или дёрнул рубильник. Вот только что я лежал на мокром грязном асфальте, а теперь уже нахожусь в каком-то просторном светлом помещении. Мне тепло и уютно. Только я отчего-то совсем не могу шевелиться. Меня очень туго связали. А во рту у меня какая-то здоровая тёплая и мягкая штука.

Выплюнув изо рта то, что там было, я попытался извернуться и осмотреться. Почему так хорошо всё видно? Ведь на мне нет очков. Но извернуться не получилось. Моё тело слушается меня очень плохо. И, к тому же, меня держит на руках какой-то исполин. Держит нежно, совсем не больно, но при этом крепко. Не вырваться. Кто это?

Исполин ласково шепчет мне: «На, на» и вновь суёт в мой рот что-то тёплое и мягкое. Неожиданно для самого себя я пытаюсь сосать эту штуку и… из неё начинает вытекать тёплая сладковатая жидкость.

И тут я внезапно понял, что это такое у меня во рту. Да ведь это же женская грудь! И течёт из неё молоко. А исполин… да никакой это не исполин. Это обычная женщина. Она лишь кажется мне исполином. Потому, что это я — кроха.

Вовсе меня не связали. Меня запеленали. Женщина в свободном халате сидит на кровати и держит меня на руках. Это что, выходит, что я теперь — младенец? А кто я? Взглянув на лицо кормящей меня женщины, я убедился в том, что она мне совершенно не знакома. Это не моя мать. Либо, если это мать, то, значит, я — это не я.

Вот так вот. Я умер? Возрождение души в новом теле? Читал я про такое, читал. Но отчего сохранилась память? Я помню всю свою прошлую жизнь. А, может быть, все младенцы помнят свою прошлую жизнь и лишь потом память постепенно стирается? Ведь младенец не может никому рассказать о своих знаниях. Либо так, либо… кто-то что-то напутал в Небесной Канцелярии.

И всё-таки это я или не я? Меня отбросило в своё собственное тело младенца или это тело не моё? Путешествие во времени невозможно? Ну, я думаю, для Него, для Того, кто управляет процедурой перерождения, и путешествие во времени может считаться вполне осуществимым.

Правда, эта женщина — не моя мать. Свою маму я бы узнал. Я её помню. Хотя тут тоже возможны варианты. Я помню, у неё были какие-то проблемы с молоком. Она рассказывала мне. Быть может, меня временно передали какой-то другой женщине, чтобы накормить?

Обдумывая всё это, я машинально продолжал сосать грудь. Молоко довольно вкусное, мне нравится. И это хорошо, что нравится. Другой пищи я не получу ещё очень долго. О мясе, по крайней мере, ближайшую пару лет можно и не мечтать.

Я наелся. Больше не хочу есть. Зато сильно хочу спать. Лежать на маминых руках, уткнувшись носом в её грудь, оказалось очень приятно. Мне тепло и уютно. Ой! А теперь ещё и мокро. Как-то неожиданно из меня потекло, я даже и среагировать не успел. Впрочем, что бы я мог сделать? Всё равно пришлось бы гадить в памперс.

Или не в памперс? Вроде бы он впитывать влагу в себя должен. А мне мокро. Мне не надели памперс? Женщина слишком бедна и не может их себе позволить? Возможно. А возможно, их тут и нет. Если это тело — моё собственное, то отсутствие памперса объяснимо. Во времена моего младенчества их ещё не придумали. В СССР, по крайней мере, памперсов точно не было.

Я отвалился от груди и немного похныкал. Женщина поняла меня верно. Она ощупала мою пелёнку, улыбнулась, встала и потащила меня к столу, переодевать. Довольная. Чему так радуется-то? Впрочем, я догадался. В моём возрасте тот факт, что я нагадил под себя, никого не огорчает. Наоборот, это свидетельствует о том, что ребёнок здоров и что у него нормальное пищеварение.

С меня сняли мокрые тряпки, помыли меня тёплой водой и вновь туго запеленали в сухое, примотав мне руки к туловищу. Последнее мне не слишком понравилось, но возразить я, понятно, не мог.

Пока меня переодевали, женщина тихо разговаривала со мной. По-русски разговаривала. Я у неё был и зайкой, и пупсиком, и рыбкой, и котёнком. Раз женщина чисто говорит по-русски, может, это всё же моё тело? Но где тогда мама?

В комнате кроме накормившей меня женщины и, собственно, меня, есть ещё двое. Спящий в детской кроватке свёрток и светловолосая женщина на взрослой кровати рядом. Но эта женщина тоже не моя мать.

Пока мы копошились с моим мытьём и переодеванием, эта женщина проснулась, потянулась и села на своей кровати. Посмотрела, как меня обматывают пелёнками, и сказала:

— Ну как, покормила?

— Угу.

— Нормально всё?

— Да, хорошо покушали, покакали, а сейчас пойдём баиньки? Да, зайка? Сейчас оденемся и будем спать. И мама поспит.

— А мой всё дрыхнет. Весь в отца, такой же соня.

— Ничего, проголодается — сам проснётся.

— Лен, ты как назвать думаешь? Я своего Мишкой назову.

— Не знаю ещё. С мужем надо посоветоваться, чего он скажет. Мы имя не обсуждали ещё.

— А сама-то как хотела бы назвать?

— Ну… Надо подумать. А вообще, мне имя «Наташа» нравится. Наверное, так и назовём.

Упс. Вот теперь уже точно понятно, что это не моё тело. Оказывается, я теперь девчонка…

Глава 2

Жизнь младенца невероятно скучна и однообразна. Я ем и сплю. Сплю и ем. Если я не ем — значит, я сплю. Если я проснулся — значит, мне пора есть. К счастью, хоть бессонницей я теперь совершенно не страдаю. Спать хочется почти постоянно. И никакой внешний шум не отвлекает. Теперь я могу спать даже рядом с работающим экскаватором (проверено). Разбудить меня может только чувство голода.

Из всех развлечений у меня есть лишь две висящие над моей кроваткой яркие разноцветные птички, на которых можно смотреть, и также разноцветные деревянные шарики на моей коляске. В отличие от птичек, шарики можно не только смотреть, но и трогать руками. Впрочем, ни птички, ни шарики мне совершенно не интересны. Ведь младенец я лишь внешне.

По допотопному виду своей коляски и полному отсутствию памперсов я сразу понял, что оказался в прошлом. По-видимому, меня отбросило по моей собственной исторической линии. Во всяком случае, никаких расхождений с известной мне историей я не замечал.

Я внимательно слушал разговоры взрослых и выяснил, что здесь тоже была Великая Отечественная Война, на которой, как выяснилось, погибли оба моих деда. Сейчас у власти находился Хрущёв, и недавно была проведена денежная реформа. Настолько недавно, что люди часто называли деньги «новыми». Это позволило мне точно установить год моей «заброски». Сейчас тут 1961 год.

Моя мама торжественно отмечала каждый прошедший после моего рождения месяц. Сравнив её слова с висящим на стене отрывным календарём, я узнал и точную дату своего рождения. Я родился 31 декабря 1960 года и совершенно неожиданно оказался прославлен на весь Союз.

Дело в том, что по официальным данным я стал самым последним в СССР ребёнком, рождённым в первые 60 лет двадцатого века. А, возможно, и последним в мире. Ведь родился я в 23 часа и 59 минут. Конкурировать в этом вопросе со мной могли очень немногие.

Разумеется, в более западных областях дети рождались 31 декабря и после меня. Но, считая по местному времени, я был последним. Об этом даже газета «Правда» написала. Пусть и на последней странице, но так ведь это «Правда»! Отец однажды ворвался в нашу комнату чуть не бегом. Маму испугал. Трясёт газетой в руке, а сам кричит: «Ленка, про нашу Наташку в газете написали!»

Вообще-то, заметку написали там про первого человека, родившегося в СССР в седьмом десятилетии века, но и меня тоже вскользь упомянули. А первым оказался какой-то мальчишка из Куйбышева. Кстати, ещё в той статье написали, что Куйбышевский горсовет принял решение вне очереди выделить новую квартиру родителям этого мальчишки.

А на моё полугодие я получил неожиданный подарок. Отец и мать работали у меня на одном заводе. На каком именно — не знаю. Они его называли просто «завод». Отец был токарем, а мать работала в заводской столовой. Так вот. Вернувшись с работы в пятницу, 30 июня, они огорошили бабушку известием о том, что завком принял решение выделить им новую двухкомнатную квартиру в строящемся доме. Потому как они — молодая семья и у них такой знаменитый ребёнок, о котором даже «Правда» пишет.

Днём я всё время был с бабушкой, матерью моего отца. Она кормила, мыла и гуляла меня. Особенно часто гулять мы стали после того, как закончилась весна и наступило жаркое лето. Теперь, если не было дождя, днём мы возвращались домой только для того, чтобы поесть. Кормила она меня специальной смесью, которую мы с ней ездили получать на молочную кухню. Кстати, редкостная гадость. Мамино молоко гораздо вкуснее.

Мы все четверо жили в одной комнате большой коммунальной квартиры в доме, наверное, ещё дореволюционной постройки. Бабушка спала за шкафом, а моя кроватка стояла рядом с кроватью родителей, со стороны мамы. Маме удобно было поднимать меня к себе. А вот мне было не очень удобно. Потому что ночами (а иногда и днём по выходным, если бабушки не было дома) они в своей кровати начинали… ну, вы поняли. И, естественно, совершенно не стеснялись полугодовалого малыша. Мне смотреть на это было очень неприятно и я, по возможности, отворачивался или жмурился. Но звуки-то оставались! Мама так стонала…

На моё полугодие родители подарили мне розовую резиновую уточку для купания и новые ползунки. И вечером у нас в комнате был праздник. Папа купил торт и водку, пригласили соседей, и все сели пить чай. Ну, и кое-что ещё кроме чая понятно. Я лежал в своей кроватке и сквозь решётку наблюдал за этим. Раз такое дело, давай, думаю, и я им кое-что подарю. Когда меня оставляли в комнате одного, я давно уже тренировался и к настоящему моменту достаточно хорошо умел это делать. Только родные ещё не знали об этом. Тем больше было их удивление, когда я спокойно и уверенно сел. Ведь, по их мнению, сел я впервые в жизни.

Был вечер. Магазины были уже закрыты. Однако, к общей радости, у Степаныча в комнате была на крайний случай припрятана одна бутылка. Ради такого случая он сбегал за ней, а мама нарезала ещё сала. Праздник продолжался…

Глава 3

— Здравствуй, красавица! — моя мама нагибается к стоящей напротив меня девчонке примерно моего возраста. — А как тебя зовут?

Девчонка молчит и весьма подозрительно смотрит на меня, как будто опасается того, что я сейчас прямо тут, на детской площадке, начну её домогаться. Вместо неё отвечает стоящая рядом женщина:

— Нас зовут Зиночка. А вас как?

— Доченька, скажи Зиночке, как тебя зовут, — обращается мама уже ко мне.

— Натафа, — уверенно отвечаю я. Понимать-то я всё понимаю, но говорю пока что ещё не очень внятно. Язык и горло слушаются плохо, да и зубов во рту всего восемь.

— Ой, уже говорит! — восклицает незнакомая женщина. — Сколько вам?

— Год и четыре, — отвечает моя мама.

— А нам год и шесть, и мы пока только мама-папа говорим. Ваша сколько слов знает?

— Не знаю, много. Мы уж со счёта сбились.

— Вот видишь, Зиночка! Что же ты отстаёшь? Учись скорее!

— Наташенька, иди, поиграй с Зиночкой в песочнице, а мы пока с тётей поговорим, хорошо?

Нда. Хорошо. Мама вытащила из сумки новенькое жестяное ведёрко, металлический совочек с деревянной ручкой, всучила их мне и подтолкнула меня в сторону песочницы, в которой уже бушевали малоразговорчивая Зиночка и ещё пара карапузов постарше. С гораздо большим удовольствием я бы, конечно, присоединился к пенсионерам, «забивавшим козла» чуть в сторонке. Но увы. Пришлось идти в песочницу. Сидеть и слушать взрослый разговор, равно как и «забивать козла», мне по возрасту не полагается.

Так. Песочек. Замечательно. И как в него играть? Честно говоря, пачкать руки совершенно не хочется. Малышня внутри песочницы увлечённо копает, насыпает песок в ведёрки, лепит на бортах песочницы куличики. Зиночка зачерпнула совочком немного песка и аккуратно высыпала его за шиворот мальчишке лет четырёх, который в это время копал рукой какую-то глубокую нору. А я неуверенно переминаюсь с ноги на ногу рядом с песочницей. Лезть внутрь не хочу. Песок в сандалии набьётся. А оно мне надо?

Ой! Неожиданно я взлетаю в воздух, перелетаю через борт песочницы и приземляюсь внутри неё. Это подошедшая сзади мама решила мне помочь. Мама садится на корточки рядом со мной и показывает, как нужно копать совочком. Ну вот, так я и знал. Полные сандалии песка.

Да зачем мне это грязное ведёрко? Не хочу я его держать. И совочек не хочу. На колени? Вот в эту грязь встать на колени? Мам, ты не заболела? Платье же испачкается! Зиночка!! Зараза. Сейчас как дам больно! Ещё раз насыплешь мне песок в карман — получишь по носу. На качели? На качели можно. Пошли, мам. Там хоть не так грязно…

Нет, мам, подожди. Я ещё не докакала. Подожди, говорю. Ничего не долго сижу. Да погоди ты, дай дочитать! Куда ты меня тянешь? Ладно, вытирай, только быстрее. Папа, нет!! Моя! Моя газета! Отдай!! Иииыыыыы…

Ну вот, всего десять минут рёва — и папа сдался. Отдал мне газету. Знает, что по-другому меня не успокоить. Я его выдрессировал. Усевшись на кресло, я взял в руки газету и углубился в чтение. У нас тут сейчас как раз Карибский кризис. Очень интересно читать, что про это пишут в «Правде».

Я уже давно приучил своих родителей к тому, что моя любимая игрушка — это газета. Есть у меня и детские книжки, но их я не люблю. Что интересного можно там вычитать? Взрослые книги мне не дают, да у нас их и нет почти. Родители у меня чтением не увлекаются. А вот газеты брать мне разрешают. Думают, что я так играю в чтение.

Правда, держу газету я обычно вверх ногами. Так я шифруюсь и делаю вид, будто бы читать не умею. Первое время читать перевёрнутый текст было неудобно, но за пару недель я привык, и теперь это у меня получается достаточно хорошо.

Мама зовёт меня ужинать. Сложив газету, иду с ней на кухню. Что у нас на ужин? У меня манная каша, у родителей макароны по-флотски. Тоже хочу макароны. Надоели все эти каши до смерти. Мне, однако, макароны пока не полагаются. Двух лет ещё нет. Обидно. Пахнет-то как вкусно! Гораздо лучше, чем моя размазня.

Расстелив газету на столе, я сажусь кушать. Родители давно привыкли к тому, что я повсюду таскаюсь с газетой. Считают её моей любимой игрушкой. И если отобрать её у меня, я поднимаю рёв. А когда газета прочитана, я её рву. А то мне свежую не дадут, попытаются подсунуть прочитанную. Мне же старая газета малоинтересна. Ну вот, мама поставила чашку с молоком прямо на статью о военном флоте СССР, которую я читал. Ладно, потом дочитаю. Сейчас вот про колхозников читать буду. Что тут у нас?

«…Претворяя в жизнь решения партии и правительства, механизаторы колхоза Светлый Путь… (пятно каши) …всех доярок своего колхоза. Наш корреспондент сообщает, что проведённая этой осенью проверка выявила резкое увеличение количества… (макаронина) …рогат… (пятно каши) …в колхозе…»

Да, похоже, весело там живут колхозники. Странно, что-то ничего нет про кукурузу. Я раньше считал, что Хрущёв и кукуруза — понятия неразделимые. В некоторых прочитанных мной книгах его даже кукурузником называли. А тут ничего. Совсем ничего в газетах нет об этом. Или он позже начнёт кукурузу выращивать? Успеет ли? Насколько я помню, осталось ему немного. В 64-м должен прийти Брежнев. Месяц только не помню, когда он спихнёт Хрущёва.

Может, мне попробовать дойти до Брежнева? Если задаться такой целью, то, наверное, рано или поздно встретиться получится. Или письмо можно написать. Только зачем? Что я скажу или напишу ему?

«Дорогой Леонид Ильич! Пишет Вам ученица 2-А класса Наташа Мальцева. Предлагаю Вам как можно быстрее расстрелять М. С. Горбачёва, потому что он плохой. Надеюсь на сотрудничество с Вами».

Такое письмо отправить можно. Возможно, ради шутки его действительно покажут заслуженному орденоносцу. Примет он моё предложение? Что-то я как-то очень сильно сомневаюсь. А что делать? Что делать мне, двухлетней девчонке, которая ещё даже в детский сад не ходит? Спокойно сидеть и смотреть на то, как страна неуклонно сползает в пропасть? Ну уж нет. Я видел, чем всё закончилось в моём варианте истории. И повторения этого я не хочу. Я должен хотя бы попытаться. Попытаться как-то столкнуть Русь с неверного пути. Но что делать, я не знаю. Буду думать. В конце концов, время ещё есть. Пока ещё время терпит…

Глава 4

Вообще, моим родителям невероятно повезло. Они сами не догадываются, как им повезло со мной. Я у них первый ребёнок, и они просто не знают, что это такое — растить детей. Я сам вырастил двоих. И ещё внучку, Ниночку. Я ей был и папой, и дедом сразу. Ох, Ниночка… Опять слёзы. Мой новый детский организм очень легко начинает плакать. Практически по любому поводу, если что не так, хочется разреветься. Но я держусь. И сейчас не буду плакать. Не буду. А за страшную смерть Ниночки кое-кто заплатит. И я даже знаю, кто.

Я отвлёкся. Так вот, возвращаюсь к вопросу о том, как сильно повезло со мной моим родителям. Судите сами. Я был идеальным ребёнком. Ведь я на собственном опыте знал, как это неприятно, когда ребёнок ведёт себя плохо с точки зрения взрослых. И я знал, что именно взрослые понимают под словами «ведёт себя плохо».

Я перестал гадить в штаны в возрасте семи месяцев, когда впервые сумел проснуться ночью от ощущения переполненного мочевого пузыря. Операции под названием «приучать к горшку» моя мама не проводила вовсе. Ведь я прекрасно и без неё знал, что такое горшок и для чего он нужен. И когда моя мама беседовала с другими молодыми мамами, она искренне удивлялась их трудностям. Она на полном серьёзе считала, что ребёнок на уровне инстинкта знает, как нужно пользоваться ночным горшком.

С моей кормёжкой у родителей тоже не было ни малейших проблем. Я всегда ел то, что мне давали. Каким бы мерзким на вкус мне это ни казалось. Я же знал, что откровенной отравы мне не подсунут. И ещё я знал, что в подавляющем большинстве случаев родители всё равно заставят ребёнка съесть то, что они ему сварили. Только есть всё это придётся с рёвом и остывшее. Так что лучше съесть тёплым, вкус хоть немного не такой мерзкий будет.

И есть самостоятельно я начал в возрасте десяти месяцев. С тех пор, как смог уверенно держать в руке ложку. Мама опять-таки сильно удивлялась другим детям. Как это, ребёнку у вас почти два года, а его приходится кормить? Почему вы не даёте ему есть самому? Она считала, что стоит перед ребёнком поставить тарелку с не слишком гадкой едой и дать относительно чистую ложку, как ребёнок тут же примется кушать. Ну, так ведь весь её личный опыт об этом и говорил.

Вещи я тоже не портил. Никогда ничего не рвал (кроме газет) и не ломал. Разве что случайно. И никогда ничего не просил. Со мной вполне спокойно можно было зайти в игрушечный магазин. На полки с игрушками я взирал совершенно безразлично. Впрочем, в игрушечные магазины меня перестали водить очень быстро. Родители поняли, что игрушки меня не интересуют.

Правда, моё полное безразличие к игрушкам родителей несколько удивляло. Они ещё помнили своё собственное детство и знали, что игрушки для ребёнка — предмет первой необходимости. Их детство пришлось на войну, игрушек у них было мало и они ими сильно дорожили. И то, что любые игрушки мне до лампочки, моих родителей несколько обескураживало.

Как бы то ни было, но родители смирились с тем, что ни куклы, ни солдатики, ни формочки мне не нужны. И уже на мой второй день рождения и, по совместительству, Новый Год они не подарили мне ни одной игрушки. Только полезные вещи. Одежду и карандаши.

А вот карандашам я обрадовался. Всё-таки пальцы пока слушаются плохо, их нужно развивать. Нужно учиться писать. Понятно, что сразу начать писать буквы я не мог, это выглядело бы странно. Но вот рисовать я стал очень много. Время у меня было — ведь я не тратил его на возню с куклами или машинками. И я сидел в своей комнате и рисовал.

Да, у меня же есть теперь своя комната! Совсем забыл рассказать об этом. Нам дали новую квартиру на третьем этаже свежепостроенной хрущёвки. Я думал, родители сделают спальню и гостиную и я буду спать в гостиной. Оказалось, наоборот. Они сделали детскую и гостиную. И сами стали спать в гостиной. И это явилось для меня большим облегчением. Теперь меня больше не напрягает их ночная борьба в постели. Нет, всё-таки не только родителям повезло со мной. Мне тоже повезло с новыми родителями. И я их люблю…

— И всё-таки я считаю, что не следует оставлять ребёнка сразу на целый день.

— Да говорю же я Вам, Наташенька — девочка очень спокойная и послушная. Сама кушает то, что дадут. Никогда не капризничает. Сама умеет одеваться. Сама ходит в туалет. Она только платье на спине сама застегнуть не может.

— Дети всегда переживают, когда их впервые оставляют одних в садике. Обязательно нужно дать время на адаптацию. А Вы хотите вот так вот сразу, в первый же день, оставить ребёнка с утра до самого вечера.

— Я уверена, что Наташе времени на адаптацию не понадобится. Только прошу Вас ни в коем случае не отбирать у неё её газеты.

— Она что, читать умеет?! И читает газеты?

— Ну что Вы! Не умеет она читать. Играет она так.

— Очень странная игра. Никогда не видела, чтобы дети играли в газету.

— А Наташа играет. Ну всё, я побежала, а то на завод опоздаю. Наташенька, доченька, пока в садике с тётей побудешь, как мы с тобой договорились вчера, хорошо? В окошко маме помашешь?

— Да.

— Вот и молодец! Всё, до вечера! Не шали и слушайся тётю!

Мама поцеловала меня и выскочила за дверь. Чтобы не огорчать её, я подошёл к окну и дисциплинированно помахал ей рукой. Вот и всё. Я теперь самый настоящий детсадовец. Можно сказать, я сделал первый шаг в своей карьере. Первый шаг по моему Плану.

Да, теперь у меня есть План. Не план, а План. План на всю мою жизнь. Я знаю, что будет тяжело. Но я единственный человек в мире, который знает о приближающейся Катастрофе. И я обязан хотя бы попытаться.

Сзади подошла воспитательница, приглашает меня пойти посмотреть рыбок в аквариуме. На рыбок мне, конечно, глубоко плевать, но я всё равно иду смотреть их. Зачем обижать женщину? Опять же, если я не пойду смотреть рыбок, она может придумать что-нибудь ещё. Например, отправит меня играть в куклы. По мне, так лучше уж рыбки…

Глава 5

День шёл за днём, неделя за неделей, месяц за месяцем. Закончилось лето, потянулась унылая осень. Я стою у окна в нашей группе и грустно смотрю сквозь оконное стекло на моросящий за окном ноябрьский дождик. Скучно. Опять мы сегодня не пойдём гулять. Газету я всю уже прочитал, и делать мне совершенно нечего. Мама придёт за мной только часа через два.

Другие дети играют, но я к ним не иду. Что я там буду делать? Катать машинки и кормить из игрушечной посуды кукол мне совсем не интересно. Меня тут вообще вроде как чуть ли не за психа держат. Очень уж сильно я отличаюсь от других детей.

Но воспитатели, в целом, моим поведением вполне довольны. Меня не приходится кормить, я всегда сам съедаю всё до конца. Причем, как правило, делаю это самым первым из группы. Когда пора ложиться спать, я сам раздеваюсь, а когда пора вставать — сам одеваюсь. Никогда ни с кем не дерусь и всегда сразу слушаюсь старших. В общем, чудо, а не ребёнок. Мечта воспитательницы. Правда, с некоторыми странностями.

Я никогда и ни с кем ни во что не играю. Пока мы в помещении, я читаю свежую газету. Когда мы выходим на прогулку, то я начинаю бегать. Угу, бегать. Просто бегать. Кругами. Моему детскому телу это необходимо. Ему нужно развиваться. Это я понимаю. Бегать скучно, но нужно. А потому я заставляю себя.

Бегаю я по периметру площадки для прогулки нашей группы. Я никогда не выбегаю за границу и не пытаюсь спрятаться от воспитательницы. Понимаю, что женщина на работе и должна следить за нами. Зачем усложнять ей жизнь? Когда я устаю бегать, то начинаю заниматься другими физическими упражнениями. Пытаюсь подтянуться на перекладине лесенки или отжимаюсь от земли. Подтянуться пока не получается ни разу, но отжаться я могу уже трижды.

Дети смотрят на меня, как на ненормального. Не играю, не копаюсь в песке, не катаю куклу в коляске, а бегаю. Пусть. Не важно. Сейчас мне можно так себя вести. По Плану налаживать контакт со сверстниками я должен буду только в школе. В детском саду можно выглядеть ненормальным. Тут спишется. Сейчас для меня главное — физическое развитие тела. В этом я должен обогнать ровесников уже сейчас. Ниночка. Второй раз я этого не допущу…

— Здравствуйте.

— Здравствуй, девочка. Тебе чего?

— Я хочу подстричься.

— Подстричься? А где твоя мама? Или папа.

— Мама пошла в магазин за хлебом. Она скоро придёт.

— Как же она тебя одну отпустила?

— Я уже большая.

— А сколько тебе лет, «большая»?

— Мне четыре года.

— Четыре года? Действительно, большая.

— Не смейтесь надо мной. Вам тоже когда-то было четыре года. Я вырасту.

— Что ты, я и не думала смеяться. Так ты хочешь подстричься?

— Да.

— Тогда ты ошиблась. Это мужской зал. Тут мы стрижём мальчиков. А тебе нужно по коридору направо. Ты знаешь, где право?

— Я знаю, где право. И я не ошиблась. Мне нужно сюда. Подстригите меня, как мальчика. Коротко. Мне надоели эти лохмы.

— Что ты, девочка! У тебя ведь прекрасные косички. Они тебе очень идут.

— Нет, я не хочу. Отрежьте их. Мне нужны короткие волосы.

— А что на это скажет мама?

— Если волос уже не будет, то ей придётся согласиться.

— Нет, девочка. Так нельзя. Вот твоя мама придёт, пусть она сама скажет, как тебя подстричь.

Так. Не удалось. Очень хочется избавиться от длинных волос. Они мне мешают. За ними нужно следить, ухаживать, расчёсывать. Они постоянно за что-то цепляются. А мама меня не понимает. Ей кажется, что у девочки волосы обязательно должны быть длинными. По-моему, в идеале она хочет, чтобы у меня была коса до колен. А вот я так не хочу.

Кстати, я поразился тому, с какой лёгкостью мама отправила меня стричься в одиночку, а сама пошла за хлебом. Всего лишь спросила, не боюсь ли я. Невероятно! Она настолько уверена в том, что днём в центре Москвы с четырёхлетним ребёнком не случится ничего плохого, что запросто бросила меня и ушла. А я Ниночку в школу провожал и забирал до пятого класса. Потому что осёл. Нужно было до одиннадцатого. Эх!

Пришла мама. Да уж, как писал классик, «вам не видать таких сражений». Впервые в жизни я закатил маме самую натуральную истерику. Я орал на всю парикмахерскую, а слёз было столько, что мой платок очень быстро промок и приходилось вытирать их подолом платья. На бедную маму жалко было смотреть. Она впервые столкнулась с таким и не знала, что ей делать. Её тихая и спокойная Наташенька никак не хотела успокаиваться. Но сдаваться я не собирался. Длинные волосы действительно надоели. Особенно раздражало меня то, как много времени ежедневно уходило на плетение косичек. Надоело!

В конце концов, мы с мамой согласились на компромисс. Стрижку мне сделали всё же женскую, в женском зале, но очень короткую. Когда я дома внимательно рассмотрел себя в зеркало, то, в целом, остался доволен достигнутым результатом. С моей точки зрения, волосы всё равно были слишком длинными, но теперь они хотя бы не свисали у меня ниже плеч…

Глава 6

«ДЕ-ДУШ-КА МО-РОЗ!!! ДЕ-ДУШ-КА МО-РОЗ!!! ДЕ-ДУШ-КА МО-РОЗ!!!» — скандируют малыши в зале. Я стою недалеко от наряженной ёлки в общей толпе ребятишек, периодически зеваю и делаю вид, будто мне всё это безумно интересно. Мама меня на новогоднюю ёлку в дом культуры железнодорожников привела. У нас тут начался новый, 1965 год, а три дня назад мне исполнилось четыре года.

Совсем недавно, пару месяцев назад, Брежнев таки отправил Хрущёва на пенсию. Пока расхождений с моим вариантом не заметно. Так всё и должно быть. Единственное, Брежнев сейчас на генсек, а 1-й секретарь ЦК. Но таких тонкостей я не помню. Возможно, в моём мире тоже так было.

А вообще, судя по фотографии в «Правде», Леонид Ильич ещё бодрячок. Телевизора у нас нет, стоим в очереди, но по радио я его выступление слушал. Говорит вполне внятно. Никаких «сисек-масисек» или «сосисок сраных» пока не наблюдается. Но по мне, лучше уж «сиськи-масиськи», чем «процесс пошёл» или, тем более, «дорогие россияне».

Мальчишка рядом со мной хватает меня за руку и куда-то тянет. Что ему нужно? А, понятно. Дед Мороз вышел к народу и сейчас, вместе с упитанной Снегурочкой, пытается организовать хоровод. Снегурочка суёт мне в свободную руку чью-то потную ладошку, и мы, нестройно и фальшиво выкрикивая первый куплет песни «В лесу родилась ёлочка», начинаем двигаться по залу. Родители стеной окружили хоровод и с умилением глядят на нас. Да, я когда-то тоже так стоял. Помню, как водил на ёлку Вовку. Тут всё, как и тогда, с той лишь разницей, что никто не снимает нас ни на камеры, ни на мобильники. Нет их ещё. Только изредка щёлкают немногочисленные фотоаппараты.

Дед Мороз объявляет конкурс. Нужно прочитать вслух стихотворение. Народ, однако, воспринимает это без энтузиазма. Наплыва желающих не наблюдается. А толстая тётка в костюме Снегурочки неожиданно подходит ко мне и, улыбаясь, просит прочитать какой-нибудь новогодний стих. Так и знал, что тут будет что-то подобное! Поэтому вчера вечером я подготовился и специально выучил пару небольших стишков из детской книжки.

Одёрнув своё платье и чуть поправив дурацкий белый бантик на голове, я смело подхожу к Деду Морозу и чётко рассказываю ему стихотворение про звёздочку. Довольный Дед Мороз лезет в свой мешок, достаёт оттуда слегка потрёпанную небольшую шоколадку и протягивает её мне. Я вежливо пищу ему спасибо, выхватываю шоколадку из прокуренных пальцев и растворяюсь в толпе.

А Снегурочка тем временем взяла в плен ещё одного неудачника и тянет его в сторону своего товарища по работе. Мальчишка лет пяти с совершенно несчастным видом плетётся следом за ней. Пока он, запинаясь на каждом слове, пытался воспроизвести великолепно подходящее для Нового Года стихотворение «Травка зеленеет, солнышко блестит», я сумел незаметно подсунуть выданную мне шоколадку в кармашек на фартучке одной из стоявших рядом со мной девчонок.

Сладкое я почти не ем. Очень-очень мало, только когда организм настойчиво требует. И никаких карамелек! Только настоящий шоколад. И обязательно после употребления тщательно полоскаю рот. Я помню, какие садисты работают в это время в СССР зубными врачами. И совершенно не желаю вновь попасть на зубоврачебное кресло, где они подвергают своих жертв бесчеловечным пыткам. И пусть зубы у меня пока ещё молочные. Всё равно я тщательно слежу за ними и обязательно трижды в день чищу их щёткой.

Ну вот, предварительная часть праздника окончена. Нас всех приглашают в зал, где сейчас будут показывать сказочное представление. Мама хватает меня за руку, мы с ней сливаемся с людским потоком и проходим в широко распахнутые двери…

— Здравствуй, Наташенька, — обнимает меня в дверях нашей квартиры папа. — Тебе понравилось на празднике?

— Очень понравилось, папочка, — отвечаю я. — Всё было просто замечательно!

— Там была Баба-Яга?

— Эээ… Была. Конечно, была.

— А ты её не испугалась?

— Нет. Не испугалась. Мама же рядом сидела.

— Петь, да она её и не видела, Бабу-Ягу-то, — встревает мама, расстёгивая своё пальто. — По-моему, Наташа ещё маленькая, ей было не интересно.

— Нет, не маленькая! Я большая!

— А почему ты тогда проспала всё представление? Как свет потушили в зале, так привалилась ко мне и сразу заснула.

— Я не спала.

— А что же ты тогда там делала?

— Я просто очень медленно моргала.

— Ага. Так, что даже начала с кресла сползать. Я тебя два раза подхватывала, чтобы ты на пол не свалилась.

— Ладно, ладно. Не ссорьтесь! Наташа, на горшок и мыть руки. Я уже борщ разогреваться поставил. Мама такой вкусный борщ сварила сегодня с утра…

Борщ — это хорошо. Борщ я люблю. А мама у меня действительно очень хорошо готовить умеет. Не зря она в столовой работает. Отлично готовит. Мясо, правда, тут у нас не очень. В основном, кости. Да и за таким-то очереди. Хорошее мясо — дефицит. Зато то, что есть, очень дешёвое. Двух зарплат моих родителей хватает на то, чтобы нам всем троим есть мясо каждый день.

Когда мы уже уселись за столом и мама разлила нам аппетитно пахнущий борщ по тарелкам, папа спросил меня: «Наташенька, а какой сказочный персонаж понравился тебе сегодня больше всего?». Что ж, моим родителям тоже ведь нужно посмеяться. Не стану их разочаровывать. С серьёзным лицом я ответил ему:

— Продавщица мороженого в буфете…

Глава 7

«Товарищи! До отправления поезда номер 481 Москва-Новороссийск осталось пять минут. Просим пассажиров занять свои места в вагонах, а провожающих — выйти из вагонов».

Я с родителями сижу на нижней полке плацкартного вагона и жду отправления поезда. Баба Рита машет нам рукой с платформы. Вот поезд тронулся с места и начал постепенно набирать ход. Поехали! Я вообще первый раз в жизни еду на поезде. До этого как-то не доводилось. Живём-то мы в Москве, до сегодняшнего дня покидать город мне было не нужно.

Родителям на заводе профсоюз выделил две путёвки в дом отдыха на Чёрном море, недалеко от Новороссийска. И вот мы едем на курорт. На целых 12 дней, не считая дороги.

Мама достала из сумочки огурец, выдала его мне, а сама принялась суетиться, наводя уют в нашем купе. Поправила занавески на окне, расстелила на столике чистую тряпочку, развесила вещи по вешалкам. На боковых полках рядом с нами едут две каких-то толстых тётки, а вот одна из верхних полок свободна. Никто её не занял, так что мы пока едем тут втроём.

Радостное возбуждение начала пути. Родители переоделись в дорожную одежду, переодели меня, и мы сразу сели ужинать. В дорогу мама сварила целую курицу и полтора десятка яиц. Ещё огурцы есть. И хлеб. Яблок-бананов нет. Для яблок ещё не сезон — всего начало июля, а бананы в СССР сейчас жуткий дефицит. У нас тут на дворе лето 1966 года и мне, соответственно, идёт шестой год.

Проходил проводник, собрал билеты, выдал постельное бельё. Темнеет, после ужина ляжем спать. Мама довольная — в кои-то веки едет на юг. С её слов понял, что это у них с папой всего второй раз. Один раз они ездили, когда мне было полтора года, но я тогда ещё слишком мелким был.

А вот папа, похоже, не слишком доволен. Хмурится. Кажется, я догадываюсь, в чём дело. Нет нужной компании. Поллитру-то он с собой взял, я видел, только в одиночку он не станет, а пригласить некого. Толстые тётки в качестве компании его не заинтересовали, а мама у меня не любительница. Вот он и хмурится. Одна надежда на пустую верхнюю полку. Может быть, кто по дороге подсядет.

Наконец мы поужинали и стали укладываться. Перед сном я ещё умыться в туалет сходил. Ну, и не только умыться, понятно. Кстати, с неожиданной проблемой столкнулся.

Когда я во времена своего прошлого детства ездил в поездах дальнего следования, то я был мальчишкой. Соответственно, справить там нужду проблемой для меня не было. А вот сейчас это проблема. Стоя я не могу. Вернее, могу, но всё оболью. Садиться на ужасно грязное сиденье голым задом не стану ни за что. В позе орла я падаю. Там есть ручка, за которую можно держаться, но рассчитана она на взрослых. Я до неё не достаю. Позвать на помощь маму? Ну уж нет! Я большая девочка, сама справлюсь.

Немного подумав, способ я нашёл. Сняв с себя свою юбку и трусы, я повесил их на вешалку рядом с полотенцем, а сам залез на унитаз ногами. В таком виде я уже могу писать стоя. Вот так! Не хуже, чем у мальчишки получилось! Гордый своей победой, я оделся, умылся, почистил зубы и вернулся к родителям. Спать пора…

Пару раз за ночь я просыпался на каких-то остановках, но в целом спал хорошо. Я и в прошлой жизни всегда хорошо в поездах спал. Равномерный стук колёс меня успокаивает. Проснулся я утром, когда родители уже встали и оделись. Папа сходил за чаем, после чего мы уселись завтракать. Нужно доесть остатки курицы, пока она не пропала.

Вскоре после завтрака поезд въехал в Воронеж. Тут долгая стоянка, минут сорок. Все втроём мы вылезли из вагона проветриться. Несколько человек с чемоданами ждут на платформе. Это новые пассажиры нашего поезда.

Я немного погулял вокруг, после чего мама загнала меня обратно в вагон. Она опасается, как бы я случайно не отстал от поезда. Всё-таки я же, по её мнению, пассажир неопытный. Впервые так далеко еду. Ну, я девочка послушная. По пустякам никогда не спорю. Так что я шустро забрался внутрь и пошёл к нашему месту. А мама осталась, обещала купить мне и себе мороженое. Папа же побежал в станционный киоск за свежей газетой.

Когда я вернулся к своей полке, то обнаружил, что на ней сидит какой-то молоденький лейтенант с небольшими усиками и новыми погонами. Пассажир верхней полки?

— Здравствуйте, — вежливо здороваюсь я с ним.

— Здравствуй, девочка. Это твоё место?

— Да. Я с родителями еду на юг.

— Я тоже на юг, в отпуск. Понимаешь, неделю назад лётное училище окончил! Погоны дали. Теперь вот в отпуск еду. Отдохну — и на службу! У меня билет на верхнюю полку.

— Понятно. Мы до Новороссийска едем. А Вы?

— Я тоже. Не возражаешь, если я пока тут на твоей полке посижу?

— Сидите, конечно.

— А родители твои где?

— Погулять вышли. Мама мороженое обещала купить.

— О, мороженое! Тоже хочу! Эх, не успею. Поздно. Ладно, может потом где ещё по дороге будет.

— Конечно будет, не расстраивайтесь. А вот и мои мама с папой идут.

В купе входят мои родители и с любопытством смотрят на лейтенанта. Отец явно доволен, теперь ему есть с кем сесть вечером поговорить. Лейтенант встаёт и поправляет свой парадный китель. А мой папа, улыбаясь, протягивают ему руку и говорит:

— Приветствую нового попутчика. Мальцев, Пётр Сергеевич. Токарь завода «Серп и Молот». А это моя жена Елена и дочка Наташа. Впрочем, с Наташей Вы уже познакомились.

— Так точно. Очень приятно, Пётр Сергеевич. Разрешите представиться, лейтенант Дудаев, Джохар Мусаевич…

Глава 8

Ну как же так? Как же так получилось, что мы вдруг стали врагами? Почему? Что за безумие поразило нашу страну?

Ведь нормальный же человек! Улыбается, смеётся, шутит. Рассказывает забавные истории из будней своего лётного училища. Подарил мне красно-синий карандаш и какой-то офицерский блокнот. А кем он станет четверть века спустя? Что привело его к этому?

Я сижу с ногами на своей полке, делаю вид, что читаю газету, а сам потихонечку смотрю на будущего президента Ичкерии. Нормальный человек. Вовсе не монстр.

Наконец мне надоело смотреть на лейтенанта, и я вернулся к прерванному чтению. Я недавно признался родителям, что умею читать, и теперь папа покупает газеты на двоих — себе и мне. Зато я больше газеты не рву по прочтении. Родители, конечно, жутко удивились тому, что я вдруг научился читать. Я объяснил им это тем, что четыре года очень часто и подолгу «играл в газету» и постепенно, сам того не заметив, научился читать. Сам. Никто меня этому не учил.

Глупое, конечно, объяснение. Но родители, вроде бы, поверили. Они же у меня доверчивые. Простые рабочие. У мамы даже среднего образования нет. Ещё более удивительным для моих родителей было то, что именно я хотел читать.

Я читал газеты, журналы и… «Материалы XXIII съезда КПСС». Эту книгу я случайно увидел в книжном магазине, куда мама завела меня, чтобы выбрать вместе со мной детские книжки для меня. Раз уж я читать научился. В итоге, никаких детских книг мы не купили, зато купили «Материалы XXIII съезда КПСС». Хотя мама долго сопротивлялась и не верила в то, что я стану эту книгу читать. А я действительно её читаю, причём внимательно. Жутко скучно, челюсть чуть свихнул, зевая. Но нужно читать. И я должен не просто прочитать, а понять, что там написано. Чуть ли не выучить наизусть. Ведь мне скоро в школу…

На страницу открытой книги, которую я держу в руках, падает чья-то тень и незнакомый мне детский голос говорит:

— Привет.

— Привет, — поднимаю я на него глаза. Мальчишка. Примерно моих лет. Стоит на песке рядом со мной и смотрит на меня. Я же сижу на расстеленном на пляже диванном покрывале и читаю.

— Девочка, как тебя зовут?

— Наташа.

— А меня Дима. Давай дружить.

— Хм… Ну, давай попытаемся, — в конце концов, мне нужна тренировка. Действительно, мне скоро в школу. Я ведь уже порядком подзабыл, как нужно общаться с другими детьми. Моё прошлое детство окончилось давным-давно.

— Мы с мамой приехали из Ленинграда. А ты откуда?

— Я с родителями из Москвы. А твой папа где?

— Папа не смог поехать. Он в плавании. Мой папа — помощник капитана!

— Ого! А мой — токарь на заводе.

— А где твои родители?

— Купаться пошли. А меня не взяли, говорят, что сегодня вода слишком холодная.

— Меня мама тоже сегодня в воду не пускает, — грустно вздыхает Дима и садится на покрывало рядом со мной.

— Где твоя мама?

— Вон она сидит, — показывает пальцем. — Говорит, иди с девочкой познакомься, будете вместе играть. Ты во что любишь играть?

— Эээ… В куклы, — пускаюсь я на хитрость, надеясь, что у Димы кукол нет.

— Это понятно. Девчонки все в куклы играют. А мне в куклы неинтересно. Я в войну люблю играть. И чтобы наши фашистов победили!

— А я не люблю в войну. Я ведь девочка.

— Жалко. А ты что читаешь? Сказки? Ты сама читать умеешь?

— Да, я умею сама читать. И это не сказки.

— Здорово. А я ещё не научился. Я пока только некоторые буквы знаю.

— Хочешь, я тебя научу читать? Это просто.

— Конечно, хочу. А правда научишь? А когда? Ух, здорово! Приду в садик, ребята удивятся. У нас в группе никто читать ещё не умеет!

— Ну, завтра можно начать учиться. Нужно подготовиться, карточки с буквами сделать. По книжке неудобно учиться. Ты приходи завтра сюда, я карточки принесу, и станем учиться, хорошо?

— Хорошо. А пока почитай мне вслух то, что сама читаешь.

— Ммм… Дима, думаю, это тебе будет неинтересно.

— Интересно. Тебе же интересно. Значит, и мне будет интересно.

— Хочешь, чтобы я почитала тебе вслух?

— Да. Ну, пожалуйста, Наташ, почитай!

— Ладно. Садись поудобнее. Сейчас буду читать вслух.

Дима уселся, а я принялся за чтение. Специально для него начал читать сначала, чтобы было понятнее. Заодно и сам лучше запомню. Впрочем, Диме моя забота не помогла. При звуках моей речи Димин рот постепенно открывался всё шире и шире, а глаза начали закатываться. Некоторое время спустя я заметил, что глаза у Димы полностью закатились, а из уголка широко открытого рта стекает слюна.

Спустя ещё пять минут Дима окончательно спёкся. Он неловко лёг на покрывало рядом со мной и мирно заснул. Подошла его мама. Кое-как растолкала Диму и спросила, что тут происходит. Дима говорит, что Наташа, то есть я, читала ему вслух. Мамин вопрос о том, что именно ему читали, поставил Диму в тупик. Он не мог подобрать названия. Тогда его мама обратилась с этим же вопросом ко мне. На что я честно ответил ей чистую правду:

— Доклад товарища Косыгина на XXIII съезде КПСС.

После таких моих слов Димина мама тотчас резко села своим широким задом прямо в песок. Да, сильные вещи сочинял товарищ Косыгин…

Глава 9

— Мам, ну не нужно! Зачем они мне? С ними неудобно!

— Наташенька, не спорь со мной. В первый день обязательно нужно прийти с бантиками. Все девочки придут с белыми бантиками в волосах, вот увидишь!

— Но у меня же короткие волосы!

— Ты сама виновата. Зачем ты подстриглась позавчера? Я ведь тебя за кефиром послала, а не в парикмахерскую.

— Мам, кефира не было. А когда я шла мимо парикмахерской, увидела в окошко, что там нет очереди. Вот и зашла подстричься.

— Тебя слишком коротко подстригли. Бантики привязывать неудобно.

— И не надо! Не нужны они мне!

— Не спорь. Фух, один, вроде бы, привязала. Повернись, сейчас второй сделаю.

— А если развяжутся на уроках? Что я буду делать?

— Не развяжутся. Я хорошо их привязала. И, Наташа, пожалуйста, не испачкай фартучек. Белые вещи очень маркие, а стирать мне сейчас и без того много приходится.

— Я помню, мам. Я буду аккуратно.

— Знаю. Ох, ты ж моя умница! Иди, посмотри в зеркало, как красиво получилось.

— Да, мам, красиво. Спасибо тебе.

— Всё, пойдём, а то опоздаем. И баба Рита с ребятами ждут. Бери свой портфель, а я цветы понесу. Ключ взяла?

— Взяла.

— Смотри, вернёшься из школы — сама не звони. Ребята могут спать. Ключом открывай.

— Мама, я помню. Ну, пошли?

— Пошли, ученица!..

Папы с нами сегодня не было. У них на заводе был какой-то очень срочный заказ, и он никак не мог отпроситься даже на пару часов, чтобы проводить меня.

На улице нас уже ждала баба Рита с моей старой коляской. А в коляске лежали… два моих брата. Близнецы. Им ещё и двух месяцев не было, совсем крохи. Конечно, в одноместной коляске ребятам было очень тесно, но достать двухместную коляску тяжело. Папа бегал, записывался в какие-то очереди, но пока коляски не было. Ребятам приходилось гулять в моей бывшей коляске. Позже, когда они подрастут, придётся, наверное, им гулять по очереди. Если папа не сможет всё же двухместную коляску достать.

Назвали мальчишек Вовкой и Стёпкой. Причём имя «Вовка» придумал я. В честь моего погибшего Вовки. Родители не возражали. Хорошее имя. Тем более что одного из моих дедушек, сгоревшего на Курской дуге танкиста, мужа бабы Зины и маминого отца, тоже звали Владимиром. Так что и с её стороны я получил поддержку.

Сегодня пятница, первое сентября 1967 года. И я иду первый раз в первый класс. Буду самой младшей ученицей в нашем 1-Б классе, а в первый год обучения — и во всей школе. А, возможно, даже и во всём СССР. Помните, когда я родился? Меня вообще не хотели записывать, говорили, что я слишком маленькая. Но я уговорил родителей сходить вместе со мной к директору школы.

Сходили. Директор школы, Николай Кузьмич, оказался пожилым, но крепким ещё одноруким мужчиной, инвалидом войны и орденоносцем. Поначалу он пытался задавать мне нелепые вопросы о том, сколько букв я уже знаю и до скольких умею считать.

Я вежливо попросил разрешения и, получив его, взял с полки шкафа в его кабинете книгу для внеклассного чтения шестого класса, раскрыл её наугад посередине и начал бегло читать. С выражением. Глаза у Николая Кузьмича округлились. Не давая ему опомниться, я, прочитав с полстраницы, захлопнул книгу и взял зачем-то валявшийся на столе директора учебник математики для третьего класса.

Дальше мы с ним играли в интересную игру. Он называл номер задачи или примера из учебника, а я через десять-двадцать секунд выдавал ему ответ. Причём решал я всё в уме и даже, как мне кажется, быстрее самого Николая Кузьмича, который тоже пытался считать в уме. Но он был учителем географии, а не математики, поэтому форму немного растерял.

Мой сидящий на стуле в кабинете отец весь надулся от гордости за меня. Ещё бы, какую дочку он воспитал! Мы с ним вдвоём к директору пришли. Мамы с нами не было, она в то время как раз в роддоме была с близнецами.

Окончательно же я добил директора школы парой заученных мной цитат из речи тов. Брежнева на XXIII съезде КПСС. Такого он уж никак от меня не ожидал. В общем, директор согласился с тем, что ещё целый год ходить в детский сад мне совершенно незачем. По-моему, он уже даже сомневался, стоит ли мне и в первый класс-то ходить. Чему можно научить меня в первом классе?

Но я события решил не торопить. Ни к чему это. Буду учиться вместе с ровесниками. Конечно, можно поторопиться и поступить в 12 лет в университет. Я смогу. Но мне совсем не нужно такого. Научной карьеры я делать всё равно не собирался. У меня ведь был План!..

Глава 10

Мою первую учительницу звали Тамарой Фёдоровной. Это была совсем-совсем молодая девушка с длинной русой косой. Только что из училища. Так же, как и для всего класса, это у неё был самый первый урок в жизни. Она тоже пришла первый раз в первый класс. Было видно, что она ужасно волнуется. Ребята в классе также волновались, но она, как мне кажется, волновалась сильнее всех.

Мне стало жаль несчастную девчонку, которая стояла перед нами и не знала, что ей делать со своими руками. Чем-то она напомнила мне мою Ниночку. Да и была-то она всего на пару лет старше её. Я решил, что, по возможности, стану ей помогать.

Тамарочка кое-как успокоила галдящую малышню и объяснила нам основные правила поведения. Как здороваться с учителем, как поднимать руку, как сидеть за партой, как не нужно ходить по классу во время урока. В общем, обыкновенный «курс молодого первоклассника».

Потом мы стали знакомиться. Тамарочка зачитывала фамилии по журналу, и названный ею ребёнок вставал и давал возможность всем посмотреть на себя. Всего в моём классе оказалось тридцать два человека — восемнадцать девочек и четырнадцать мальчиков.

К тому времени, как в коридоре прозвенел школьный звонок, мы успели завершить перекличку. Тамарочка тоже слегка оттаяла и уже не так сильно боялась детей. Мне это было особенно хорошо заметно, так как я ещё в самом начале урока, когда рассаживались по партам, подсуетился и успел захватить себе место на первой парте среднего ряда.

На втором уроке у нас была математика, и Тамарочка довольно умело рисовала на доске груши и яблоки, заставляя нас считать их. Третьим уроком шло чтение, на котором мы изучали первую страницу наших букварей. Со скуки я начал листать букварь и читать небольшие рассказики, напечатанные ближе к его концу. И получил замечание от Тамарочки, которая заметила такое безобразие. Пришлось мне вновь вернуться к началу букваря.

После третьего урока Тамарочка организованно вывела нас из школы и распустила по домам. Что удивительно, почти ни за кем из детей родственники не пришли. Всего пару бабушек я заметил. Дети стали разбредаться по своим домам самостоятельно. Кстати, охранников в школе тоже не было. Террористов или похитителей детей тут пока ещё не опасались.

Как нам объяснила наша Тамарочка, первые десять дней у нас будет по три урока, а потом уже добавится ещё один, четвёртый. По дороге домой я зашёл в булочную за хлебом для всех и бубликом для себя, а затем в гастроном за молоком и яйцами. На улице в киоске купил ещё себе свежий номер журнала «Техника — молодёжи».

Деньги у меня были. Этим летом, после того как родились близнецы, я как-то незаметно, постепенно превратился в главного поставщика продуктов нашей семьи. Папа днём на работе, а когда у него заканчивается рабочий день, продукты в магазинах тоже частенько заканчиваются, зато появляются очереди. Во всяком случае, вечером выбор продуктов много беднее, чем в первой половине дня, а очереди — длиннее. Баба Рита часто болела, а маме и с близнецами забот хватало. Вот она и стала всё чаще и чаще посылать в магазин меня. Деньги я не терял, продукты выбирал вполне качественные, а считать умел ещё даже и получше своих родителей. Так что теперь у меня был свой собственный кошелёк, который я и наполнял деньгами из серванта по мере необходимости. Первое время мама ещё следила за моими тратами, но со временем перестала и стала полностью доверять мне в этом.

Когда я, вернувшись из школы домой, открыл дверь своим ключом, близнецы уже действительно спали. А на кухне меня ждала улыбающаяся мама. В вазочке на столе стоял небольшой букетик свежих цветов, а из духовки доносился запах моего любимого яблочного пирога, который мама испекла в этот день специально для меня. Я теперь школьница!..

— Дети! Кто скажет, что мы с вами проходили на прошлом уроке чтения? — спрашивает класс Тамарочка. Видно, что она волнуется. Вчера, к концу занятий, она вроде бы успокоилась, но сегодня снова нервничает. Она ещё не привыкла быть учительницей — всего лишь второй день это у неё. Ответа на свой вопрос Тамарочка не получает и её это, кажется, сильно огорчает. Я решаю помочь ей и поднимаю вверх свою правую руку.

— Да, эээ… девочка, — радостно вскрикивает Тамарочка. — Ты хочешь ответить?

Я встаю рядом с партой и отвечаю:

— Наташа Мальцева. На прошлом уроке чтения мы проходили букву «А».

— Очень хорошо, Наташа. Садись. Давайте повторим, дети. Какие слова на букву «А» вы знаете?

Из класса слышны робкие реплики: «Арбуз», «Автобус» и, почему-то, «Машина».

— Нет, дети. Кто хочет ответить, поднимает руку. Всем вместе отвечать не нужно.

Я вновь поднимаю руку. Разумеется, блеснуть знаниями я не хочу. Моя цель — научить детей тому, как нужно правильно отвечать учителю.

— Мальцева! — говорит Тамарочка. В классе, как я видел, кроме меня подняли руки ещё пара девчонок и один мальчишка. Но Тамарочка вызвала меня. Мне кажется, она просто не помнит, как зовут других желающих ответить и не хочет выглядеть глупо.

— Абрикос, ананас, амбар, автомобиль, аксиома, аншлюс, аллюр, астероид, аннексия, акробат, алмаз, атрибут, арка…

— Достаточно! — прерывает фонтан моей мысли Тамарочка. — Садись, Мальцева. Очень хорошо. А сегодня, дети, мы с вами будем проходить новую букву. Букву «У». Кто знает слова на букву «У»?..

Наконец прозвенел звонок. Я думал, мне будет скучно сидеть на уроках вместе с первоклассниками. Оказалось, нет. Совсем не скучно. Наблюдать вблизи, как эти маленькие человечки заучивают свои первые буквы, было весьма увлекательно. Разумеется, значительная часть класса знала многие буквы. Но добрая треть присутствующих совершенно точно была абсолютно неграмотной, и они действительно осваивали новые для них знания.

За урок мы успели выучить букву «У», вспомнили кучу начинавшихся с неё слов и даже потренировались читать слоги «Ау» и «Уа». Тамарочка была довольна. Дети вели себя вполне прилично, и к концу урока она нас уже почти не боялась.

Когда прозвенел звонок, Тамарочка объявила об окончании урока и вышла из класса. Дети в большинстве своём встали со своих мест и начали бродить по классу, иногда выходя в коридор. Знакомились друг с другом. Хотя некоторые, было видно, уже знали друг друга и до школы. Такие держались группками по два-три человека.

Я же залез в свой портфель и выудил оттуда недочитанный вчера журнал «Техника — молодёжи». Очень меня там одна статья увлекла, но дочитать её вечером я не успел. Углубившись в чтение, я не заметил, как в класс вернулась наша Тамарочка.

— Мальцева! — удивлённый вскрик. — Что это?

— Где? — оглядываюсь по сторонам я.

— Перед тобой. На столе.

— Ах, это. Журнал. «Техника — молодёжи» называется. Вы не интересуетесь, Тамара Фёдоровна?

— Ты… ты умеешь читать?

— Конечно. А что в этом удивительного? Думаю, через пару месяцев у нас весь класс научится. Это же просто.

— Возможно. А что ты читаешь?

— Статью про запуск первого в СССР ядерного реактора. Крайне интересный материал. Рекомендую.

С глухим стуком классный журнал падает на пол из разжавшихся пальцев моей первой учительницы…

Глава 11

Во исполнение решений XXIII съезда КПСС о дальнейшем повышении материального благосостояния советского народа Центральный Комитет КПСС и Совет Министров Союза ССР постановляют:

1. Осуществить с 1 января 1968 г. следующие мероприятия по повышению благосостояния советского народа:

а) увеличить минимальный размер заработной платы рабочих и служащих всех отраслей народного хозяйства до 60 рублей в месяц.

…

Повысить в первом полугодии 1968 г. в среднем на 15 процентов тарифные ставки рабочим-станочникам машиностроительных и металлообрабатывающих предприятий и цехов во всех отраслях народного хозяйства;

…

г) увеличить до 15 рабочих дней продолжительность отпуска тем рабочим и служащим, которые имеют в настоящее время отпуск общей продолжительностью 12 рабочих дней;

д) продолжить дальнейшее снижение и отмену налогов с заработной платы рабочих и служащих. В этих целях снизить в среднем на 25 процентов ставки налогов с заработной платы от 61 до 80 рублей в месяц;

…

снизить на 5 лет, то есть с 65 до 60 лет — мужчинам и с 60 лет до 55 лет — женщинам, возраст, дающий право на пенсию по старости, членам колхозов;

…

Вот это да! Невероятно! Так не бывает! Я читаю в газете «Правда» постановление от 26 сентября 1967 г. №888 и не верю своим глазам. Как это? Повышение зарплат, снижение налогов. Причём цены в магазинах не растут, я хорошо это вижу, ведь именно я теперь заведую закупками продуктов. По старой привычке я вновь и вновь перечитываю это постановление, выискивая подвох. Мой опыт говорит, что любое правительственное постановление в лучшем случае не затронет большинство граждан. В худшем — будет какая-нибудь гадость. Или налоги поднимут, или пенсии урежут, или цены взлетят. Но тут этого нет!

Ещё и пенсионный возраст снизили сразу на пять лет! А я на пенсию в 70 лет вышел. Правда, работал всё равно до 78, мне нужно было Ниночку поднимать. Только уж когда её не стало, плюнул на всё и бросил работать. Ни сил, ни желания не осталось.

Кстати, насколько я понимаю, этот указ напрямую касается моей новой семьи. Отец-то мой токарь, то есть как раз рабочий-станочник металлообрабатывающего цеха. Вот так-то! Так что с будущего года его и без того достаточно приличная зарплата станет ещё больше. А мы, вообще-то, и так не бедствуем. Во всяком случае, по воскресеньям мы с мамой часто ездим на рынок за свежим мясом. Там оно гораздо качественнее, чем в магазине, правда, и цена соответствующая. Но нам денег хватает. В потрёпанном конверте в серванте всё время лежит несколько розовых десяток, они в нём никогда не заканчиваются. И при этом папа ещё регулярно откладывает излишки на сберкнижку. Только лишь после рождения близнецов по понятным причинам перестал это делать.

Впрочем, я догадываюсь, почему вышел этот указ. Вспомните, какой сейчас год! 1967! Приближается 50-летие Октября! Вся Москва лихорадочно готовится к празднику. На центральных улицах обновляют краску на фасадах домов, во дворах красят заборы и лавочки. В нашем дворе, на радость малышне, построили новую детскую площадку. И это лишь то, что бросается в глаза. Ведь каждое предприятие и учреждение к такой дате тоже старается если не достичь, то хотя бы сделать вид, будто бы оно достигло рекордных результатов.

Да что далеко ходить? Вот хотя бы моего отца взять. Последние пару месяцев он чуть ли не приползает домой — так устаёт на работе. Их цех, оказывается, взял на себя обязательство выполнить к 7 ноября годовой план. Придёт домой, поест кое-как и сразу валится в кровать. А по субботам и воскресеньям спит почти до обеда, его даже вечно орущие близнецы разбудить не могут. Хорошо ещё, что с весны этого года субботу выходным днём сделали — раньше-то шестидневная рабочая неделя была. Впрочем, отец часто и по субботам на работу выходит. Выполнить годовой план почти на два месяца раньше срока — это не шутка.

У нас в школе тоже вовсю идёт подготовка. Первоклашек она почти не касается, а старшие, я вижу, готовятся. До юбилея ещё больше месяца, а всё какие-то репетиции, тренировки. В холле на первом этаже висит специальная доска, там часто разные объявления вывешивают. А комсомольцы школы взяли на себя обязательство окончить первую четверть без троек. Глядя на них, и пионерская дружина то же самое сделала. Тоже обещают без троек первую четверть окончить. Честно говоря, мне кажется, что пионеры несколько погорячились. Комсомольцы-то, может, и вытянут на «без троек». Там народ достаточно ответственный — абы кого в комсомол не берут. В пионеры же только откровенных отморозков не принимают, всяких же обалдуев среди них хватает. Не верю я, что пионеры смогут учиться без троек. Им бы без двоек первую четверть окончить — уже большое достижение было бы…

— О, нет. Опять?! Мама!!

— Не кричи так, разбудишь. Наташа, это в последний раз. Пожалуйста.

— Мама, нет! Я их ненавижу! Они мне мешают!

— Наташа, так надо. Сегодня у тебя такой знаменательный день!

— Да что в нём особенного? Подумаешь, в октябрята принимают. Не в партию же.

— Не кричи. Наташа, как ты не поймёшь — с белыми бантиками на голове ты такая красивая. Как цветочек.

— Ага. Как одуванчик. А может, я не хочу быть красивой?

— Глупости. Все девочки хотят быть красивыми.

— А я не хочу.

— Просто ты пока ещё маленькая. Подрастёшь — поймёшь. Не вертись.

— В магазин зайти после школы?

— Да, у нас гречка заканчивается, купи килограмм. И молока пару пакетов.

— Ещё что-нибудь?

— Хватит, а то нести тяжело будет.

— Мам, мне ещё в книжный зайти нужно, а то у меня чернила кончаются. Ты не теряй меня, ладно.

— Чернила заканчиваются? У тебя же почти полный флакон был. Ты их пьёшь, что ли?

— Я этот флакон опрокинула случайно. Там всё вылилось. Немного только на дне осталось.

— А, теперь понятно, в чём у нас красная тряпка вымазана. А я-то ещё гадала, что это за дрянь такая. Чернила вытирала ей, да?

— Ну, чем-то мне же нужно было их вытереть. Не могу ведь я оставить чернильную лужу на столе. Хорошо еще, что на одежду не попало.

— Могла бы меня спросить. Я бы тебе дала ненужную тряпку. Красная же почти новая была.

— Извини, мам. Я не подумала.

— Ладно, не страшно. Всё, беги в школу.

— Пока, мам!

— Стой!

— Что ещё?

— А поцеловать маму?

— Ой! Забыла…

Вот и закончилась моя первая учебная четверть в школе. Помахивая авоськой с продуктами, я неторопливо бреду в сторону дома. На груди у меня, под курткой, приколот новенький октябрятский значок, а в висящем на спине ранце лежит дневник с одними пятёрками. Я теперь октябрёнок и круглая отличница.

Удивляться тут, впрочем, особо нечему. На этом этапе никаких сложностей я и не ждал. Трудно не стать в первом классе отличником человеку с моими знаниями. Единственное, что меня немного беспокоило, так это физкультура. Однако, как выяснилось, мои занятия по физическому саморазвитию в детском саду даром не пропали. Нормы для первоклассников я выполнял легко.

Блин! Про чернила я забыл! Книжный совсем в другой стороне. Вернуться? Не, лениво. Далеко идти. И кушать хочу. Ладно, потом как-нибудь схожу. Немного чернил у меня ведь ещё есть. К тому же, сейчас у меня каникулы. Зачем на каникулах нужны чернила? Если что писать надо, так у меня и шариковые ручки есть для этого. Это только в школе нам отчего-то запрещают писать шариковыми ручками. Какой в этом скрыт глубинный смысл — я не понимаю…

Глава 12

— Сидоров! А это что такое?

— Где?

— Вот это! И не говори, что тут так и было. Когда я тебе давала эту книгу, страница была целой.

— Я не виноват! Это всё Сашка, брат младший. Он без спроса взял и порвал.

— Это не оправдание. Книгу дали тебе — ты и обязан был следить за ней. Нужно было положить её так, чтобы брат не достал.

— Да он куда хочешь залезет. От него прячь, не прячь — всё бесполезно.

— Значит, нужно было объяснить ему, что книга не твоя и брать её нельзя.

— Ага, объяснишь ему.

— После уроков останешься и заклеишь порванную страницу.

— Я не умею.

— Я покажу тебе, это просто.

— Мы с ребятами на горку кататься договорились идти после уроков.

— Тогда больше не приходи, книг не получишь.

— Ну, Мальцева…

— А ты как думал? Ты будешь рвать, а я за тебя клеить? Нет уж! Сам сломал — сам и чини.

— Я не ломал.

— Сидоров! Книгу дали тебе. Ты за неё отвечаешь. Как другие после тебя будут читать порванную, ты подумал, а?

— Я больше не буду.

— Это не обсуждается. Можешь идти кататься на свою горку. Но ко мне тогда больше не подходи. Книг для тебя не будет. Сам думай, что тебе важнее…

Мелкий пакостник Сидоров так и не пришёл. Усвистел кататься на санках. Собственно, я был почти уверен в том, что он не придёт. Сам в его возрасте так бы и поступил. Помню, я тоже любил в детстве кататься на санках. И хоть сейчас у меня, вроде бы, второе детство, но кататься как-то не тянет. Не хочется.

Я сижу в нашем классе около шкафа с книгами и ремонтирую порванную братом Сидорова сказку про Золушку. Кроме меня в классе ещё находится наша Тамарочка. Она сидит за учительским столом и проверяет тетради. Мы сегодня контрольную по арифметике писали, вот она их и проверяет. У меня, как всегда, пятёрка. Тамарочка об этом сказала ещё во время контрольной, пока весь остальной класс сосредоточенно пыхтел над заданием. Я-то минут за десять с ним справился. Если бы можно было писать шариковой ручкой — мог бы и быстрее. А перьевой получается медленно, тем более что ещё нужно следить за тем, как бы не поставить кляксу.

Мы часто так с Тамарочкой сидим вдвоём. У неё какие-то проблемы с жильём. Она не то в общежитии каком-то живёт, не то комнату вместе с кем-то снимает, я точно не понял. Единственное, в чём я уверен, так это в том, что она не замужем. И ухажёра у неё, вроде бы, нет. По крайней мере, я ни разу не видел, чтобы в школу к ней кто-нибудь заходил.

А я задерживаюсь в классе после уроков потому, что я теперь классный библиотекарь. После того как мы стали октябрятами, Тамарочка сказала, что самые ответственные и сознательные могут взять на себя какую-нибудь общественную работу. Ну, и я тут же вылез. Я чего-то подобного ждал. Это как раз по моему Плану проходит. Мне нужна общественная работа, и выполнить мне её важно максимально качественно.

Тамарочка выделила под классную библиотеку один из шкафов, после чего я развил бурную деятельность. Всех ребят обязал притащить из дома по паре своих книжек. Можно больше. Кто ничего не принесёт — не будет иметь доступа к библиотеке. Кто принесёт много книг или что-то особо интересное — будет иметь приоритет перед другими читателями.

Пикантность ситуации была в том, что сам я ничего принести не мог — у меня просто не было своих детских книг. Впрочем, выход я нашёл. Тупо зашёл после уроков в книжный магазин и купил парочку не самых убогих.

Вообще, идея классной библиотеки у народа подъёма энтузиазма не вызвала. Как-то не вдохновился народ этой идеей. Дело продвигалось очень медленно и со скрипом. Две недели я ездил по ушам всем и каждому в классе, выклянчивая у них книги. В конце концов я так всех достал своей библиотекой, что мне, чтобы от меня отвязаться, начали нести из дома старые книжки.

Да уж. Книги. Какую только фигню не тащили. Хороших книг, можно сказать, что и не было. Приносили что-то либо для совсем уж маленьких, либо всякую муть, не интересную ни детям, ни взрослым. Единственная хорошая книга, которую принесли — сборник сказок Андерсена, — была в отвратительном состоянии.

В целом, за пару недель мне удалось собрать полтора десятка книг, достойных занять место в шкафу. На библиотеку, даже классную, похоже это было весьма слабо. И я вплотную подошёл к тому, чтобы с треском провалить своё первое в жизни задание. Чего мне очень-очень не хотелось.

С отчаяния я отправился в детскую районную библиотеку, куда сам был записан вот уже два года. А там смело напросился на приём к заведующей и обрисовал ей сложившуюся ситуацию.

Мне повезло. Причём повезло дважды. Первый раз повезло в том, что заведующая библиотекой была доброй женщиной, которая любила и книги и детей. Она не отмахнулась от меня, а решила помочь маленькой девочке-отличнице (я и дневник ей свой показал), которая пытается донести Свет Знаний до своих бестолковых одноклассников. Очень доверчивая женщина. Я своим телячьим взглядом и робкой улыбкой (дома тренировался перед зеркалом) мог вить из неё верёвки.

Второй же раз мне повезло в том, что в библиотеке был некомплект реставраторов. По штату полагалось иметь двоих, а в наличии был лишь один, да и тот молодой и неопытный. И этот реставратор зашивался и не успевал ремонтировать ветхие книги. К тому же, реставрировал он в первую очередь более ценные книги для старшеклассников, а сильно потрёпанные книжки для младших классов просто складировались в библиотечном подвале.

В том же самом подвале лежали и списанные книги, которые уже реставрации не подлежали. Вообще, списанные книги полагалось либо сдавать в макулатуру, либо вывозить на свалку. Но это в библиотеке делали обычно весной, перед майскими праздниками. А была ещё лишь только первая половина декабря и с прошлого вывоза в подвале уже успело скопиться довольно много списанного барахла. Вот и отвела меня заведующая в тот подвал, позволив вволю порыться в макулатуре. Ещё она сказала, что если я найду что-то интересное в куче книг, ожидающих очереди на реставрацию, то она может подумать над тем, как их можно быстренько списать. Всё равно такие книги скорее всего своей очереди не дождутся и будут списаны. Длительное нахождение в сыром подвале здоровья им не добавляло.

Я три часа провёл в подвале, отбирая среди теоретически поддающихся восстановлению книг те, что могли бы быть интересны первоклассникам. Заведующая несколько раз приходила узнавать, как тут у меня дела и не замёрз ли я. Один раз даже стакан горячего чая мне принесла. Действительно, добрая женщина. За три часа я успел отобрать три стопки книг, каждая из которых была мне выше пояса. И это я ещё не искал в несписанной куче!

Разумеется, утащить всё это я был не в состоянии. Но тут решение я уже знал. Санки у меня есть, приду за отобранными книгами с санками. А чтобы не надрываться в одиночку, мобилизую на погрузочно-разгрузочные работы свою звёздочку. Я ведь ещё и командиром октябрятской звёздочки заодно был. Нефига им бездельничать, пусть тоже поучаствуют. В конце концов, это ведь и в их интересах тоже. Если мой План удастся, то именно они будут пользоваться его плодами. Мне-то самому едва ли доведётся…

— Ай!!

— Сашка, осторожнее! Чуть не уронили.

— Я не нарочно. Тут скользко.

— Сейчас везде скользко. Зато санки легче едут.

— Фух! Я устал. Мальцева, давай передохнём, а?

— Борька, ну что ты за мужик такой хилый? Мы же только что отдыхали!

— Тебе легко говорить. Ты сзади только поддерживаешь. Знаешь, как тяжело за верёвку тянуть? Иди вот, сама тяни, раз такая умная.

— Я девочка, я слабее. Смотри, Мальцева же не жалуется, тянет вместе с вами.

— Не знаю, как у неё получается. А я так не могу, я устал.

— Слабак.

— Ребята, не ссорьтесь. Давайте сюда, в сторонку, чтобы не мешать. Я тоже устала, передохнём.

— Фух. Тяжело. Снег ещё этот идёт.

— Хорошо, что я клеёнку взяла, а то все книги бы намочили.

— А чего они такие рваные? Ты не могла не рваных взять?

— Не могла. Новые книги нам никто не даст. Только списанные.

— Но их же читать невозможно. Они прямо в руках расползаются.

— Их ещё можно починить, я смотрела. Совсем плохие я не брала.

— А кто чинить будет?

— Я.

— А ты умеешь? Ещё хуже не станет?

— Умею. Починю, не беспокойся. Нужно только купить кое-что.

— Чего купить?

— Ну, клей там, бумагу специальную, картон, нитки, верёвки. Ещё кое-что.

— А деньги на всё это у тебя есть?

— Хм… Хороший вопрос. Я как-то ещё не думала над этим. Нужно будет завтра с Тамарочкой посоветоваться.

— Мальцева, давно хотела тебя спросить, а чего ты её так называешь, Тамарочкой?

— Так ведь она же ещё совсем молодая. Почти девчонка.

— Она взрослая.

— Взрослая. Но всё равно девчонка.

— Как это?

— Так это. Подрастёшь — поймёшь. Ребята, давайте завтра в школе Соломину по ушам настучим, а? Мы тут вчетвером корячимся, а он, гад, с горки, небось, катается. Нехорошо.

— Правильно, Мальцева. Это ты здорово придумала.

— Мальчишки, вы тогда его держать будете, а я ему тресну. Это чтобы он ябедничать не побежал. Небось, постесняется рассказывать, что его девчонка поколотила. Да ещё и самая маленькая в классе.

— Я бы точно постеснялся.

— Ну, отдохнули? Тогда хватаемся. Недалеко осталось. Всё как раньше — я посередине, Борька справа, Лёха слева. Сашка, ты сзади поддерживаешь. Ухватились? И, взяли!..

Глава 13

Вопрос с деньгами я решил с помощь Тамарочки. Она посмотрела, что именно я добыл в библиотеке, и согласилась, что в таком виде читать это нельзя. Тогда по моей просьбе она обратилась к классу и попросила всех сдать по десять копеек на закупку переплётных материалов.

Дальше я четыре дня выклянчивал у всех эти несчастные десять копеек. Конечно, можно было использовать и свои деньги. У меня в кошельке редко когда меньше десяти рублей было. Но я принципиально хотел использовать только собранные деньги. Я же тоже учусь. Учусь собирать деньги, использовать их, а затем отчитываться о тратах. В своей прошлой жизни я такого никогда не делал.

В общем, за четыре дня мне удалось собрать ровно три рубля. Один охламон так ничего и не принёс, а ещё одна девчонка болела и в школу не ходила. Итак, у меня есть горсть мелочи. Как будем тратить?

Для начала я снова сходил в библиотеку и попросил заведующую познакомить меня с их реставратором книг. Возможно, он поможет мне советом. Та не возражала и провела меня в мастерскую, расположенную в полуподвальном помещении.

Реставратором оказался молодой взъерошенный парень лет двадцати пяти, от которого пахло клеем, старой бумагой и табачным дымом. Я немножко побеседовал с ним, похлопал ему ресницами и поулыбался. После чего парень растаял и охотно поделился со мной некоторыми секретами своей профессии. Спустя полчаса разговора он даже расщедрился и вытащил из какого-то угла старый и ржавый пресс для переплётных работ. Пресс был сломан и давно списан, но парень говорил, что его ещё можно починить и что он мне его дарит.

Пока он не передумал, я быстренько сбегал домой за санками, так как этот пресс был довольно таки тяжёлым. Возвращаясь с санками к библиотеке, я кое-что придумал и рассказал об этом реставратору. Он помялся, почесался, после чего мою идею, в принципе, одобрил, но сказал, что пятьдесят копеек — это маловато. А вот рубль будет в самый раз. На что я ему ответил, что за рубль могу и в магазине купить. Тот же смеётся, иди, говорит, купи. В общем, я отсчитал ему восемьдесят копеек, он помог мне вынести и погрузить на санки пресс, и мы с ним попрощались. Потом я помахал ручкой доброй заведующей, которая наблюдала в окошко своего кабинета сцену моего прощания с реставратором, ухватился за верёвку и потащил свои санки домой.

Обогнув здание библиотеки, я подтащил саночки к окошку реставрационной мастерской. Как только я остановился, форточка окна тотчас открылась, и из неё высунулся кончик обмотанного газетами рулона тёмно-зелёного переплётного коленкора, который я быстро вытянул наружу и уложил в свои санки рядом с прессом. Мастер меня не обманул, всё сделал так, как мы с ним и договаривались. Честный малый. Хотя и вороватый…

Всё-таки в три рубля я не уложился. Как я ни старался, пришлось свои докладывать. Мне сорок шесть копеек не хватило. Слишком многое нужно было купить. Очень помогло то, что цены на все товары были фиксированы. Если кисточка в одном магазине стоит шесть копеек, то можно быть уверенным, что и в любом другом магазине такая же кисточка тоже будет стоить шесть копеек. Собственно, цена на самой кисточке написана, дешевле можно и не искать.

Папа починил мне старый пресс, отчистил его от грязи, а в субботу даже помог донести до школы. В моём книжном шкафу помимо старых разодранных книг к тому времени уже были сложены принадлежности для ремонта — инструменты, бумага, клей и прочая фигня. Реставрировать книги я умел ещё по прошлой жизни, занимался этим когда-то, пусть и на любительском уровне. Да ещё и реставратор мне кое-что рассказал, освежил знания. Так что в своих силах починить не совсем убитую книгу я был вполне уверен.

Ещё я составил подробный отчёт о том, на что именно потратил собранные три рубля. В конце отчёта скромненько так красовался подведённый баланс — минус сорок шесть копеек. Чтобы, значит, не думали, будто я деньги на плюшки извёл. Листочек с отчётом я повесил у нас в классе на специальную доску для объявлений.

Когда всё наконец-то было собрано, я приступил, собственно, к ремонту книг. До Нового Года оставалось немногим больше недели, когда я начал свои реставрационные работы. Для начала, чтобы вспомнить навыки и набить руку, конечно, починил наиболее сохранившиеся книги.

Работал я в нашем классе после уроков. Домашнее задание я, как правило, успевал сделать ещё во время урока либо на перемене. Когда оканчивался четвёртый урок, я дожидался в классе начала пятого и шёл в школьный буфет обедать. Пятого урока я ждал для того, чтобы не толкаться в буфете в очереди, а спокойно и не торопясь поесть, наслаждаясь тишиной и спокойствием. Затем я возвращался в класс, доставал очередную побитую жизнью книгу и принимался спасать её.

Так время плавно текло к Новому Году и моему седьмому дню рождения. Наконец окончилась вторая четверть, и у нас начались зимние каникулы. В субботу, 30 декабря, Тамарочка раздала нам дневники с оценками за четверть и распустила нас уже в начале третьего урока. Я решил не оставаться в школе, а сразу идти домой.

Ярко светило декабрьское солнце. Мороз щипал меня за щёки и пытался пробраться к моим коленкам сквозь толстые чулки. Я шёл домой, щурился на солнце и представлял себе, как сейчас покажу своим родителям дневник с отличными оценками за вторую четверть.

Но, подойдя к дому, я почувствовал неладное. У дверей нашего подъезда стояла карета скорой помощи. Кто-то заболел в нашем подъезде? Кто бы это мог быть? А, вот как раз санитары проносят в дверь человека на носилках. Я подхожу ближе. И кто же это?

— Мама!..

Глава 14

— Почему, ну почему ты не вызвал скорую вечером? Как ты мог?!

— Наташа, кто же знал? Ведь я не врач. Мама говорила, что чем-то отравилась в столовой. Ещё хотела утром сходить на почту и позвонить на завод дежурному, узнать, не было ли ещё случаев отравления. Но к утру у неё температура поднялась, и я её не пустил.

— А ночью? На телеграфе есть телефон, ты бы мог сбегать позвонить! Почему ты спал?!

— Мама не хотела меня будить. Да и боль вроде как стала стихать. Она говорила, что даже засыпала иногда той ночью.

— Как глупо. На пустом месте. Какая нелепость!

— Наташа, я…

— Ты не виноват. Прости меня, пап.

— Нет, я виноват. Эх, если бы я не послушал её… Я же видел, что ей плохо. Но позволил убедить себя в том, что это лишь отравление. Я…

— Иди, умойся. Умойся и ложись спать. Ты спал ночью?

— Нет. Когда мне сказали, что её больше нет, я… Наташа, я так любил её. Что мне теперь делать? Как жить дальше без неё?

— Прекрати истерику! У тебя трое детей. Сколько ты выпил?

— Выпил? Откуда ты…

— От тебя пахнет. Так сколько?

— Поллитра. Мне…

— Я всё понимаю. И не ругаю тебя. Иди, умойся и ложись. Потом будем думать.

— Наташа, а как же ребята? Как ты с ними одна?

— Я справлюсь. Иди, отдохни.

— Да. Ты у меня сильная. Ты сильная, дочь. Мы с тобой справимся. Мы сможем!..

Маму похоронили второго января. На похоронах было мало народа. Мы с папой, баба Рита, пара соседей да три человека с маминой работы. Женщины плакали, у папы тоже глаза были на мокром месте, а я заплакать не мог. Я злился. Глупо. Нелепо. Конец двадцатого века и смерть от перитонита. Вовремя не вызвали врача, не распознали банальный аппендицит и… всё.

Она умерла поздним вечером 31 декабря. Совпадение? Наверное. Но я теперь никогда не стану отмечать свой день рождения. И Новый Год тоже не стану отмечать.

Папа вернулся домой лишь утром первого января. Усталый, голодный, слегка пьяный и со следами слёз на щеках. Я хотел покормить, но есть он не мог — так устал. Он не спал двое суток в больнице. Кое-как он умылся, с трудом добрёл до кровати и уснул там поверх покрывала прямо в одежде. А я пошёл в свою комнату, к близнецам.

Тяжело мальчишкам будет без мамы. Я-то хоть семь лет прожил с ней. А им достались лишь жалкие полгода. Такие малыши — и уже сироты. Я не смогу заменить им мать в полном объёме, хоть и буду стараться.

Эти двое суток, что мы провели в квартире втроём, без взрослых, тяжело дались мне. Днём ещё приходила помогать соседка, Анна Васильевна. Но на ночь мы оставались совсем одни. Спали мы все в моей комнате. Анна Васильевна помогла перетащить туда кровати близнецов из зала.

Сложнее всего мне было доставать мальчишек из их глубоких детских кроваток. Каждый из них весил уже более семи килограммов, а во мне и девятнадцати не было. Я с огромным трудом поднимал их. И ведь поднимать ещё нужно было осторожно, чтобы ничего им не повредить. Это же не мешки с картошкой, а живые люди. Один раз мы со Стёпкой чуть не упали на пол с кресла — чтобы доставать малышей, мне пришлось пододвигать к их кроватям кресло, так как с пола я не доставал.

После этого случая я перестал класть их в их кровати. Обоих близнецов я уложил на свою собственную кровать, они там спокойно поместились. С торца кровати была достаточно высокая решётка, а к боку, чтобы они не свалились, я приставлял пару кресел, спинками к кровати. Только вот мне самому места в собственной кровати уже не оставалось. И спать мне приходилось в кресле, положив вытянутые ноги на пододвинутый вплотную стул.

Третьего и четвёртого января папа не ходил на работу. Ему дали трёхдневный отпуск в связи со смертью жены. Вместо работы он метался оформлять на близнецов и на меня пенсию по потере кормильца.

Ещё мы с папой сходили в детскую поликлинику, водили мальчишек на плановый медосмотр. Им как раз по полгода недавно исполнилось. Мама собиралась сама сделать это вскоре после Нового Года, но не успела.

Без папы я идти не мог — у меня просто не хватило бы физических сил тащить по коридорам и лестницам сразу двух своих братьев. И папа без меня идти не мог. Он не очень хорошо умел обращаться с ними. Когда ребята начинали плакать или капризничать, успокоить их мог только я. Папины попытки сделать это, как правило, приводили к обратному результату — начиналась натуральная истерика. Раньше ещё мама могла успокоить, но теперь…

Последние полдня своего невесёлого отпуска папа использовал для того, чтобы переделать кроватки близнецов. Он у меня руками работать умеет. Папа сделал одну из боковых стенок каждой из кроватей откидывающейся, как борт у грузовика. Теперь, когда мне нужно было достать кого-то из ребят, я не лез в кресло и не тянул его вверх, рискуя упасть или уронить, а откидывал борт и относительно легко спускал на пол или переваливал на кресло…

Пятого января папа снова пошёл на работу, а у меня всё ещё продолжались зимние каникулы. Я покормил близнецов, одел их потеплее, и мы, впервые в новом году, пошли с ними гулять. Анна Васильевна помогла мне спустить их вниз и вывезти из подъезда нашу тачанку.

Тачанкой весь подъезд называл чудо-коляску близнецов, которая постоянно стояла на первом этаже, под лестницей, ибо затаскивать её каждый раз на третий этаж без лифта было весьма проблематично. Это было грандиозное сооружение, которое сделал наш папа при содействии пары своих знакомых.

Настоящую, фабричную двухместную коляску купить так и не удалось. Не было их. Пришлось купить две одинаковые одноместные коляски и объединить их в одну конструкцию. В результате получился тяжёлый и неповоротливый восьмиколёсный монстр. Зато в нём можно было выгуливать обоих ребят одновременно.

Вот только управлять таким чудовищем мне было очень тяжело. Совокупная масса тачанки, двух близнецов и их зимней одежды превышала мою собственную массу более чем в два раза. А тут ещё и снег лежит. Я с огромным трудом дотащил тачанку до угла нашего дома, взмок и решил, что дальше мы не поедем. Придётся теперь по будням гулять ребятам исключительно около нашего подъезда.

Но тут, на счастье, мимо проходила, таща за собой на верёвке санки, Сашка. Она увидела меня и подошла поболтать. Когда Сашка узнала, что у нас случилось, то разревелась и зачем-то полезла ко мне обниматься. Не понял. Это кто кого тут утешать должен?

Проревевшись, она спросила, чем может помочь. Ну, я ей и объяснил проблему с нашей монструозной коляской. И Сашка, добрая душа, сразу пришла на помощь. Она сбегала к себе домой, оставила там санки и вернулась к нам. А затем мы с ней целый час катали моих братьев по улице. Вдвоём с Сашкой это было уже не так уж и трудно. Опять же, и поболтать есть с кем…

Глава 15

Как мама тащила на себе этот воз, я не представляю. Ужас! Стирка, готовка, уборка, близнецы — всё это в одночасье рухнуло на меня. В прошлой жизни я, конечно, вёл самостоятельно хозяйство, но тогда мне было намного проще.

Сначала большую часть забот по дому несла на себе жена. Когда она слегла, дочка уже заканчивала институт, она стала помогать. После гибели дочери мы остались вдвоём с Ниночкой, но та была к тому времени достаточно взрослой, сопли ей подтирать было не нужно. Опять же, бытовая техника сильно помогала. Особенно стиральная машина. Да и силы взрослого, пусть и пожилого мужчины несопоставимы с силами семилетней девчонки.

Стирать — руками в тазике, хозяйственным мылом, полоскать с добавлением синьки. Сушить бельё приходилось большей частью на улице, в квартире места мало. Братьев-то двое. Над ванной я мог развесить разве что их ползунки и чепчики. Ну, наволочки ещё. А остальное не лезло. Да плюс мои собственные вещи. Да папины. Ужас! А на улице-то минус пятнадцать и снег, а до натянутых верёвок-то я достаю только с табуретки.

На кухне из инструментов лишь нож, да топор, да скалка. Ну, мясорубка ещё есть. Механическая. Попробуйте-ка покрутить её руками семилетней девчонки! Никаких овощерезок или миксеров, не говоря уж о микроволновке. Папа, конечно, помогал, насколько мог. Я на него свалил вынос мусора, мытьё посуды, а также развешивание во дворе белья и последующий его сбор. Но всё остальное легло на меня.

Особенно много времени отнимали близнецы. Вовка не любил спать мокрым, а Стёпке было всё равно. Обычно Вовка будил меня рёвом часа в два ночи. Я сползал со своей кровати, откидывал борт Вовкиной и перетаскивал того на кресло. Если была необходимость, я тащил его в ванну купаться. Если же он всего лишь описался, мы просто переодевались в сухое на кресле, я перестилал его кровать и засовывал Вовку на место. Как же не хватало памперсов! Два этих маленьких поросёнка на пару портили до десятка штанов в сутки и почти столько же пелёнок.

Я потихоньку пытался научить ребят тому, что такое горшок и для чего он нужен, но пока результаты были весьма скромные. Они и сидели-то ещё не слишком уверенно, а что нужно делать на горшке, решительно не понимали.

Утром просыпался я обычно в половине восьмого, как в школу. Папы уже дома не было, у него рабочий день с 7 утра. Тихонько выбравшись из своей кровати, я шёл на кухню, где и переодевался из пижамы в домашний халат. На кухне переодевался, чтобы мальчишек не разбудить. Потом я умывался и заваривал кашу, обычно пшённую — я её больше других люблю. Пока каша дозревала на плите, я будил близнецов. Естественно, оба мокрые. И хорошо ещё, если всего лишь мокрые.

Умыв и переодев мальчишек, я быстро разогревал им их молочную смесь и выдавал каждому по бутылочке. Мама баловала моих братьев, часто помогала эти бутылочки держать. Но я-то не мама. У меня опыта воспитания детей много больше, да и был я в прошлой жизни папой. Так что у меня братья за три дня научились самостоятельно держать и не ронять на пол свои бутылочки.

Пока ребята сосали молочную смесь, я накладывал кашу себе. Мальчишки уже достигли того возраста, когда им положено давать прикорм. Так что я делился с ними своей кашей — каждому по паре ложек. Дальше они сидели в кресле, допивали смесь, а я садился рядом с креслом на пол и доедал остатки каши.

Потом я умывал по очереди две чумазые мордочки, снимал фартучки и перетаскивал мальчишек в специально огороженный для них загончик, где они ползали по расстеленным на полу одеялам, боролись друг с другом и обсасывали игрушки. А я тащился в ванную стирать всё то, что поросята успели изгадить за прошедшие сутки.

Где-то часам к девяти приходила Сашка. После той памятной прогулки с коляской она стала приходить ко мне каждый день. Когда она пришла в первый раз, я попросил её помыть посуду. Но она делать этого не умела — разбила чашку и порезалась ножом. Стирать я ей не доверял, а подпускать к утюгу боялся — в лучшем случае обожжётся, в худшем — прожжёт вещи, а то и пожар устроит. А вот играть с близнецами она могла и любила. Тут я не возражал — пусть играет. Какой никакой, а присмотр. В крайнем случае, меня позовёт, на это её хватит.

Пока они там все втроём играли, я оканчивал стирку, звал Сашку, и мы с ней вдвоём отжимали пелёнки. У меня одного не хватало сил выжать их как следует. Затем Сашка возвращалась к ребятам, а я шёл гладить кучу, которую стирал вчера. У нас как заведено было? Я постирал, да так в тазу всё и оставил. Папа придёт вечером домой и сходит развесит на улице. А утром папа, прежде чем идти на работу, ходил и снимал то, что повесил вечером, за ночь как раз всё почти высыхало. Я же днём гладил.

После стирки я варил обед для меня и Сашки, а потом мы все вчетвером шли гулять. Вдвоём с Сашкой было гораздо проще, здорово она меня выручала. После прогулки я мыл и переодевал близнецов (опять обгадились), а затем выдавал им по бутылочке. Сашка следила за тем, как они пьют, а я отжимал через марлю четверть стакана морковного сока на двоих.

Дальше дневной сон. Мама раньше частенько сидела около кроваток, качала их и пела колыбельные песни. Но мне этим заниматься некогда. Так же, как и с бутылочками, я в несколько дней смог разъяснить близнецам, что сестра и мама — это совсем не одно и то же. Удивительно, но они меня поняли. Никаких капризов и слёз, как с мамой. Я укладывал их по кроватям, выходил из комнаты и закрывал за собой дверь. И они засыпали! Самостоятельно.

Два часа свободного от братьев времени. За это время мы с Сашкой успевали пообедать, после чего я начинал готовиться к ужину. Ну там, начистить картошки, или пропустить мясо через мясорубку, или тесто поставить, или ещё чего.

Рёв Вовки. Проснулись. Из обеих кроватей характерный запах. Мыться, переодеваться и полдничать. На полдник — творог с молоком и яблочное пюре (Сашка тоже яблочное пюре любила, и мне приходилось делать на троих). Потом они снова играли на полу, а я мыл полы и продолжал готовить ужин.

Часам к пяти возвращался домой папа и сразу, не раздеваясь, шёл на улицу вешать бельё. Сашка дожидалась, пока он вернётся, умоется и сменит её. А затем прощалась и уходила к себе домой. Я заканчивал приготовление ужина и менял отца около вольера с близнецами. Тот быстро ужинал и возвращался, позволяя и мне тоже поесть.

После ужина я продолжал свои попытки приучить братьев к горшку. Иногда мне даже удавалось уговорить одного из них справить малую нужду не в штаны, как они привыкли, а в эмалированный горшок. А иногда не удавалось. Хорошо ещё, что ползунков у нас было достаточно много. Им на двоих накупили целую кучу, да плюс мои старые ещё оставались. Правда, следствием этого было то, что то одному, то другому моему брату приходилось щеголять в ползунках с вышитым на лямке словом «Наташа», но тут уж ничего не поделаешь, так им повезло.

В восемь вечера ужин и купание. Я наполнял водой корыто и нёс одного из братьев купаться, а папа оставался сторожить остального. После купания я усаживал ребят в кресло и вместе с ними рассматривал картинки в какой-нибудь детской книге, папа же брёл на кухню и мыл огромную гору посуды, которая успела скопиться там за целый день.

И, наконец, часов в девять вечера отбой. Я снимал с близнецов кружевные чепчики, пошитые когда-то для меня бабой Ритой, с переменным успехом писал братьями в горшки и раскладывал их (братьев, конечно, а не горшки) по кроватям.

Переодевшись на кухне в пижаму, я умывался и желал отцу спокойной ночи. Оставив того на кухне пить чай и читать газету, я проскальзывал в нашу с братьями комнату и валился на свою кровать. Спать!!

А в два часа меня будил Вовка. Это наказание опять описалось…

Глава 16

Наконец зимние каникулы у меня закончились, и я смог вздохнуть с облегчением. Близнецы вновь начали ходить в свои ясли, а я — в школу. Откровенно говоря, папа ещё неделю назад предлагал мне отправить ребят в ясли. Но я, подумав, забраковал эту идею. Всё-таки мальчишки больше общались с мамой, а не со мной. Пока у меня ещё были каникулы, я хотел дать им привыкнуть ко мне.

Теперь распорядок дня у меня стал таким. Ясли открывались в восемь утра, а папа работал с семи (и какой идиот придумал такой график работы яслей?). Поэтому задача отвести близнецов утром в ясли тоже свалилась на меня. И вновь меня выручала Сашка. Она приходила ко мне в половине восьмого. К тому времени мальчишки были уже разбужены, умыты и одеты. Мы спускали их вниз, устраивали в тачанке и тащились по темноте в сторону яслей.

К цели путешествия прибывали примерно к восьми утра, Сашка помогала мне поднять ребят на второй этаж, после чего сразу же убегала в школу. А я оставался — нужно было переодеть мальчишек и, возможно, немного пообщаться с нянечками.

На первый урок я, как правило, опаздывал минут на пятнадцать. Но Тамарочка была в курсе, где именно я задерживаюсь, и никогда не проявляла никакого недовольства, когда в середине урока я тихонько приоткрывал дверь и молча просачивался на своё место.

Дальше всё шло примерно так же, как и в конце прошлого года. В начале пятого урока я ходил в столовую обедать, после чего возвращался в наш класс и продолжал ремонтировать книги. Тамарочка мягко намекала, что в связи с последними событиями меня, вероятно, следует заменить на посту библиотекаря и вообще освободить от любой общественной работы, но я с этим категорически не согласился. Как это так, освободить? После всего, что я уже успел сделать? Ну, уж нет! Это моя работа!

Кстати, ремонтировать книги мне помогала Сашка. За каникулы мы крепко сдружились с ней и образовали, если можно так выразиться, устойчивую пару. Я даже упросил Тамарочку пересадить Сашку за мою парту вместо Борьки Соколова. Правда, Сашка не могла делать домашнее задание с такой же скоростью, как и я. И после обеда она ещё часа два писала упражнения и решала примеры. Потом я проверял, чего она там нарешала, и, если всё было правильно, Сашка с кисточкой и ножницами присоединялась ко мне.

Примерно в четыре часа мы с Сашкой уходили из школы. Она отправлялась к себе домой, а я шёл в ясли, куда к половине пятого подтягивался отец. Мы с ним забирали братьев и неспешно направлялись к дому. По дороге я часто забегал в гастроном прикупить что-нибудь из еды.

Вернувшись домой, я готовил ужин, близнецы барахтались в своём вольере, а папа стирал. Это мне удалось переложить на него. А вот гладили мы с ним бельё по очереди, через день. Он ведь тоже устаёт на своей работе. Так у нас и повелось — один из нас гладит, а второй развлекает мальчишек.

После ужина обычное вечернее купание, чтение, горшок и отбой. Всё как и раньше. Постепенно я втянулся в такой ритм жизни. День шёл за днём, неделя за неделей. Близнецы росли, папа вечерами стал реже вздыхать на мамину фотографию, а воздух на улице уже явственно пах приближающейся весной…

Реставрацию библиотеки я окончил к середине февраля. Всего у меня получилось восстановить немногим более двухсот книг. В основном это были сказки и рассказы о войне и о природе. А моим триумфом и жемчужиной библиотеки стала возрождённая к жизни книга «Незнайка в Солнечном городе». Я собирал её почти целую неделю из трёх невероятно потрёпанных экземпляров. Она была единственной из трилогии, других книг о Незнайке в подвале библиотеки я не нашёл.

Ещё неделю после этого я заполнял картотеку. Поскольку ранее мне подобными вещами заниматься не приходилось, перед началом работы я вновь посетил знакомую заведующую районной библиотекой и попросил её совета, как лучше всего организовать систему учёта книг в небольшой классной библиотеке.

Опять же, с картотекой мне помогала Сашка. Естественно, у нас с ней не было не то что принтера, но даже и пишущей машинки, все карточки приходилось заполнять вручную. Хорошо ещё, что тут уже не действовал запрет на использование шариковых ручек, и мы с Сашкой могли не париться с дурацкими перьями и непроливайками, а писать нормально, как люди.

Итак, картотеку мы кое-как заполнили, все книги пронумеровали и расставили на полках согласно указанным в карточках координатам. И вот настал знаменательный день. В понедельник, четвёртого марта, перед началом третьего урока я попросил у Тамарочки слово и обратился к классу с небольшой речью. Типа вот, мы строили, строили и наконец построили. И теперь в нашем классе есть своя собственная библиотека. Желающие могут ненадолго задержаться после уроков и выбрать себе какую-нибудь книгу почитать.

Когда прозвенел звонок, знаменующий собой окончание четвёртого урока, я с важным видом прошествовал к своему шкафу с книгами, открыл его и приготовился к наплыву толпы юных читателей…

Глава 17

— Не идут, Тамара Фёдоровна. Никак не идут.

— Совсем никто не пришёл?

— Почти. За три дня всего два читателя. И один из них — это Сашка.

— А второй ты?

— Нет. Второй — Ленка Бакланова.

— А ты сама почему не читаешь?

— Всё, что мне из этих книг было интересно, я уже прочитала.

— Всё-всё-всё?

— Всё. А ребята не идут. Не понимают, как интересно читать. Мне их жалко.

— Наташа, тут я тебе ничем помочь не могу. Библиотека — дело добровольное.

— Можете помочь, Тамара Фёдоровна. Можете. Собственно, я за этим к Вам и пришла.

— Да? И какую же ты от меня ждёшь помощь?

— У нас ведь завтра четвёртым уроком чтение, верно?

— Верно. Ну и что?

— Давайте сделаем так…

Читать в нашем классе худо-бедно научились уже все. А вот скорость чтения у многих ребят ещё хромала. У некоторых — так и вовсе на обе ноги. Лучше всех, понятно, читал я. Настолько лучше, что Тамарочка давным-давно перестала вызывать меня на уроках чтения и спокойно относилась к тому, что на этих уроках я выполнял домашнее задание по русскому или арифметике.

Поэтому мои одноклассники с неподдельным удивлением восприняли то, что минут за десять до конца последнего урока наша учительница попросила почитать вслух меня. И читать она мне предложила не учебник чтения, а что-нибудь из классной библиотеки. Собственно, так мы с ней вчера и договорились.

Что именно читать, я выбрал заранее. Это был рассказ Драгунского «Похититель собак». Коварство заключалось в том, что в тот момент, когда прозвенел звонок, я был примерно на середине рассказа.

Звонок. Остановив чтение, вопросительно смотрю на Тамарочку. Та говорит, что достаточно, оценка пять. Уроки на сегодня окончены, все свободны. Затем Тамарочка собирает свои вещи и выходит из класса. Ребята как-то неуверенно тоже начинают собираться.

И тут влезает Сашка (она тоже в курсе спектакля). Не очень громко, но так, чтобы окружающие её слышали, Сашка спрашивает меня, что там было дальше и как собака Чапка выбиралась на улицу. Ну, я ей и говорю, что если хочешь, возьми и дочитай. А она просит почитать меня. Говорит, у меня получается лучше и ей интереснее, когда читаю я, а не она сама.

Ладно, говорю, садись. Сейчас народ разойдётся, и я тебе дочитаю. И вот тут случилось то, ради чего я всё это и затевал. Ленка Бакланова неуверенно так спрашивает меня, можно ли ей тоже остаться и послушать. Очень рассказ ей понравился.

Конечно, я не рассчитывал на то, что задержится весь класс или хотя бы большинство. Так оно и вышло. Остались слушать окончание рассказа кроме Сашки всего шесть человек. Но ведь остались же! Не ушли.

Ну, дочитал я им рассказ до конца. Дружно поржали над похитителем собак, а Сашка, как мы с ней и договаривались, просит ещё что-нибудь интересное почитать. Следующим рассказом был знаменитый «Где это видано, где это слыхано».

В самый разгар дикого ржача в класс вернулся Лёха Самойлов, он свою непроливайку на столе забыл. Вернулся и… не смог уйти. Так и остался с нами в валенках и расстёгнутом пальто. Только шапку с головы стянул, чтобы не так жарко было.

Я прочитал ещё тройку рассказов и заявил, что устал. Давайте, мол расходиться по домам. Но если хотите, можно завтра снова задержаться после уроков и я ещё что-нибудь интересное почитаю. Так я начал работать Шахерезадой…

За три недели наш «кружок чтения» разросся более чем до двадцати человек. Причём из нашего класса было всего четырнадцать. Ещё шестеро приходили послушать меня из 1-А, а ещё две девчонки — из 2-А. Я не возражал. Хотят — пусть слушают. И книги из шкафа я раздавал не только одноклассникам, но и всем желающим. Требовал только, чтобы обращались с ними аккуратно.

Вообще-то, изначально я планировал лишь небольшую рекламную кампанию. Думал, почитаю недельку-другую, народу понравится, они и сами захотят почитать. Чтобы, значит, не зависеть от моего желания. Я угадал только наполовину.

Действительно, чтением заинтересовались многие из тех, кто до этого читал лишь учебники на уроках. Книги из библиотеки стали брать. Да и с чего бы не заинтересоваться? Развлечений для детей младшего школьного возраста тут маловато. Компьютеров нет, по телевизору детских программ не так уж и много, да и далеко не у всех дома есть телевизор. Можно в кино сходить, но ведь каждый день-то туда ходить не станешь. Остаётся только играть дома или на улице. Либо в куклы, либо в войну, в зависимости от пола. Ну, зимой ещё на санках покататься можно. Вот и все развлечения. А я открыл им целый новый мир.

И ещё в самом себе я внезапно открыл талант актёра. Вот уж чего я не ожидал совершенно. Как выяснилось, я могу очень здорово читать вслух. Тут дело даже не в том, что я читаю быстро и чётко. Тамарочка тоже может быстро читать вслух, но так, как у меня, у неё не получается. Она однажды попробовала подменить меня, так как мне срочно понадобилось выйти. Когда я вернулся, то… словом, мне пришлось перечитывать заново тот кусок, что успела прочитать Тамарочка. Она сама меня попросила. Поняла, что у неё не получается.

Когда я читал вслух, книги оживали. Широко известная сказка «Три поросёнка». Все её знали, все слышали. Но меня всё равно слушали очень внимательно. Волк у меня разговаривал с сильным грузинским акцентом, самый хитрозадый из поросят не выговаривал букву «Р», а тот поросёнок, что построил дом из соломы, был простужен и говорил сиплым голосом.

Но это ещё не всё! Я читал быстрее, чем мог говорить, а потому у меня было немного времени, чтобы подумать, прежде нежели произнести слова вслух. Я как бы набирал текст в буфер вывода, обрабатывал его там и выдавал пользователям уже отредактированную мной версию. Следствием такой предварительной обработки текста стали не только различные голоса героев. Помимо этого я иногда вставлял отсутствующие в книге слова или возгласы, добавлял незначительные, но сочные штрихи. Собственно, я так в прошлой жизни уже делал, когда читал книжки маленькой Ниночке, а здесь лишь развил это умение.

Вот простой пример. Всем известная сказка про сестрицу Алёнушку и братца Иванушку. Не та, что с козликом, а та, где баба Яга украла братца. Когда я читал фрагмент с преследованием бабой Ягой убежавших ребят, мои слушатели стонали и рыдали от смеха. А я там всего-то добавил несколько штрихов, которых не было в оригинале.

К примеру, Иванушка на бегу споткнулся об собственную рогатку, которая вывалилась из его кармана, не зашитого с вечера ленивой Алёнушкой. И Иванушка рухнул носом прямо в наполненный водой отпечаток козьего копытца и чуть было не превратился в козла. А когда ребята залезли прятаться внутрь доброй печки, Алёнушка больно треснулась там об кирпич головой, испачкала в саже свои трусы, а потом тихо ругала нехорошими словами бабу Ягу, которая в это время летала на метле вокруг печки.

Впрочем, менял я оригинальный текст книги далеко не всегда. Как правило, моей цензуре подвергались народные сказки. Авторские произведения я дополнял своими вставками только в том случае, если они изначально самим автором писались как несерьёзные, юмористические. Так, рассказы Носова и Драгунского я корректировал очень часто. Но вот «Сказку о Военной тайне» я прочёл почти строго по тексту. Слегка подправил только эпизоды с участием Плохиша (который в моей интерпретации тоже не выговаривал букву «Р») и буржуинов. Почти никто из ребят ранее этой сказки не слышал и, надо сказать, она на них произвела сильное впечатление. К концу сказки многие девчонки уже откровенно ревели, да и некоторые мальчишки начали как-то подозрительно внимательно рассматривать потолок в нашем классе. И даже сидящая на задней парте Тамарочка тихонько вытащила из кармана платок.

Да, Тамарочка теперь проверяла тетради, сидя на задней парте. Из-за учительского стола я её выжил. Мне ведь было неудобно читать спиной к классу. Впрочем, часто я вставал со стула и читал стоя, а иногда даже и ходил по классу во время чтения, если мне так хотелось…

Глава 18

Степан Петрович, ну что же Вы так, а? Я стирала, гладила, а Вы не успели выйти, как сразу упали. Ну что же Вы, не могли хотя бы мимо лужи упасть? Посмотрите, на что теперь у Вас штанишки похожи! И маечка тоже. Ай-ай-ай! Ну не реви, не реви ты, горе моё. Не реви. Ну, давай я тебя пожалею, иди сюда. Хороший Стёпа, хороший. Давай слёзки вытрем. И сопли. Ну, успокоился? Пошли дальше, держись за ручку. А где у нас Вовик? Ой! Вовка, фу!! Не трогай её, не трогай собачку, она грязная! Вовка! Сашка, а ты куда смотришь? Оттащи его от собаки! Степан, куда ты валишься? Стой ровно! Пошли. Держись крепче, не падай!

Это мы погулять во двор вышли. Я, Сашка и мои братья. Без коляски, пешком. Близнецы уже пытаются ходить. Получается пока плохо, но они стараются. Очень помогает учить ребят ходить то, что я и сам сейчас ещё ребёнок. Взрослому человеку нужно нагибаться, чтобы держать такого малыша за руку. А мне не нужно — братья, когда встают на ноги, ростом мне уже почти по плечо. Правда, если их нужно куда-то поднимать, то тут уже мне приходится попыхтеть. Они к настоящему моменту почти по девять килограммов каждый весят и к осени, судя по всему, своей суммарной массой обгонят меня.

Ребятам скоро год. Вот, ходить учимся. По квартире уже по стеночке ковыляют. И говорить пытаются. Вдвоём даже моё имя произнести могут. Вовка называет меня «Нат», а Стёпка — «Аша». Так вот каждый по половине моего имени выучил.

Сейчас лето, жара, тополи цветут. У нас с Сашкой каникулы, которые мы проводим, занимаясь с мальчишками. Для Сашки мои братья — невероятно забавная игрушка. Другие девчонки в её возрасте играют в куклы, а у неё есть два самых настоящих, живых ребёнка, о которых нужно заботиться. Сашка вроде как сестрой мне с братьями стала. С утра до вечера с нами. Мальчишки тоже привыкли к ней. Они её «Саса» называют.

Здорово Сашка помогает мне. Без неё было бы намного сложнее. Она чуть ли не живёт с нами. Приходит с самого утра, ещё до завтрака, а уходит часто уже после того, как братья укладываются спать, благо идти ей недалеко. Она в нашем же доме живёт, через два подъезда от нашего. А иногда Сашка и на ночь не уходит домой, остаётся ночевать у меня. Мы с ней тогда вдвоём в моей кровати спим. Мы же пока ещё маленькие, помещаемся там без труда.

Сашка настолько много времени проводит у нас дома, что её мама однажды даже приходила и пыталась всучить нашему папе деньги за то, что мы её кормим. Ей стыдно, что её девочка объедает сирот. Разумеется, папа не взял. Во-первых, не так уж много Сашка и съедает. А во-вторых, деньги у нас есть, мы не бедствуем. Не слишком много, но на еду точно хватает. Папа около 200 рублей зарабатывает, да плюс ещё моя с братьями пенсия — на троих мы получаем 75 рублей в месяц. У нас даже откладывать по чуть-чуть получается. На сберкнижке больше трёх тысяч уже. Мы на автомобиль копим. Папа в очереди стоит третий год и, похоже, ещё столько же там будет стоять.

Один раз только Сашка подвела нас. Незадолго до весенних каникул она однажды не пришла утром ко мне. Ух, как я тогда намучался с братьями! Ходить сами они ещё не могли, а тащить их тяжело. Спустил одного, привязал к коляске, чтобы не вывалился, и бегом по лестнице за вторым. А потом ещё и пёр тачанку в ясли по весенней грязи и полурастаявшей снежной каше. В школу я в тот день только к середине второго урока добрался. Хорошо, что это была пятница, и на следующий день в ясли близнецов вести было не нужно.

А Сашка, как выяснилось, заболела. Ветрянкой. Ну, я как про ветрянку узнал, так сразу всё и понял. Она же всё время вокруг близнецов тёрлась. Мои братья, как самые настоящие вредители, заболели в первый день весенних каникул. Поросята. И все каникулы я провёл с ними и Сашкой дома, обмазывая братьев зелёнкой в самых неожиданных местах. Я-то сам не заболел, я ветрянкой ещё в два года переболел…

Свою первую общественную работу в школе — создание классной библиотеки — я, на мой взгляд, вполне успешно выполнил. К концу учебного года общее количество зарегистрированных в библиотеке книг перевалило за шесть сотен. Тамарочка даже выпросила у директора школы ещё один шкаф для меня, так как в имевшийся в моём распоряжении все книги уже не влезали. Спасало лишь то, что существенная часть книг была на руках. Число читателей в моей библиотеке к лету вплотную приблизилось к сотне человек.

Такая популярность библиотеки объяснялась во многом моими публичными чтениями. Только теперь я разбил слушателей на два потока. По понедельникам и средам я читал после четвёртого урока для первых и вторых классов. А по вторникам и четвергам начинал читать лишь после пятого урока для третьих и четвёртых классов книжки посерьёзнее. Например, «Незнайку в Солнечном городе» им прочитал. А ещё своими словами, по памяти, пересказал и «Незнайку на Луне». Саму книгу я достать пока не смог.

Кстати, когда я читал для своей «старшей группы», десяток-полтора наиболее упёртых моих «фанатов» из «младшей группы» тоже присоединялись к нам. Им не жаль было подождать целый урок, чтобы послушать. Пару раз на чтение заходил директор школы. Молча сидел на задней парте и слушал. Да и другие учителя, у кого было свободное время, нередко забредали.

Тамарочка была очень довольна. Ещё бы, ей премию выписали за отличную работу. Из нашего класса лишь три человека, считая меня, не записались в библиотеку. А так я всех подсадил на чтение. Ведь я же знал, что именно интересно читать, а что лучше и не пробовать. И всегда конкретному человеку мог посоветовать и помочь с выбором. Закономерным итогом того, что в нашем 1-Б начался такой «книжный бум», стало то, что больше половины класса в качестве годовой оценки по чтению получили «пять». А троек по чтению у нас к концу учебного года осталось всего лишь две. Вот Тамарочку и отметили премией за такое дело. А мне выдали почётную грамоту. Как круглой отличнице.

С наступлением летних каникул свою библиотеку я не закрыл. Только теперь она работала лишь три дня в неделю — вторник, четверг и субботу. По вторникам и четвергам я забегал по утрам на полчасика обменять желающим книги, пока Сашка с братьями ждала меня на улице возле школы. А по субботам я оставлял братьев на отца, а сам шёл в школу на полдня, до обеда. По субботам я читал вслух.

Тамарочка у нас была в отпуске, и мне, в виде исключения, особым указом директора разрешалось самостоятельно брать в учительской ключ от нашего класса. Единственное условие — убираться в классе после сеансов чтения. Впрочем, с этим никаких сложностей не было. Все, кто приходил смотреть бесплатный театр в виде меня, делали это совершенно добровольно, это же не уроки. Поэтому и с уборкой никаких проблем. Добровольцы помыть пол в классе всегда находились.

Ещё же я заметил, что, несмотря на каникулы, число моих слушателей особо не уменьшилось. Правда, сейчас я читал лишь один день в неделю, но ведь и народу должно было остаться меньше. Многие покидали Москву на лето. Однако в классе, когда я читал, не то что не было свободных мест, приходилось за парты по трое садиться, иначе всем места не хватало. Ума не приложу, что делать, когда начнётся новый учебный год. Где мне их всех рассаживать-то?..

Глава 19

Я, Мальцева Наталья, вступая в ряды Всесоюзной Пионерской Организации имени Владимира Ильича Ленина, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю: горячо любить свою Родину. Жить, учиться и бороться, как завещал великий Ленин, как учит Коммунистическая партия. Всегда выполнять Законы пионеров Советского Союза.

Сегодня у нас среда, шестое ноября 1968 года. И меня принимают в пионеры. Прямо на праздничной общешкольной пионерской линейке, посвящённой очередной годовщине Октября. Случай, надо сказать, экстраординарный. Второклассница, неполные восемь лет — и в пионеры.

Это инициатива Людочки, старшей пионервожатой нашей школы. Она несколько раз приходила слушать мои выступления и загорелась идеей срочно затащить меня в пионеры. Не дело, мол, что такой ценный кадр до сих пор не пионер. Вот она и пробила в райкоме комсомола разрешение принять в пионеры исключительно одарённую и ответственную второклассницу.

Просто так ей, правда, такого разрешения не дали. Специальная комиссия из трёх человек приезжала на меня смотреть. Комиссия, хе-хе. Три девчонки лет по двадцать. Припёрлись на очередное чтение и сидели в зале, слушали.

Я не оговорился, в зале. В начале нового учебного года я сходил к директору и выпросил у него право читать в школьном актовом зале, если там никаких иных мероприятий не проходит и он пустует. А то совсем тесно в классе стало, уже даже и по трое человек за каждой партой сидит, а всё равно места на всех не хватает.

За лето, благодаря безвозмездным пожертвованиям читателями личных книг, я ещё увеличил свою библиотеку и к сентябрю вплотную приблизился к тысяче томов, которые занимали уже три шкафа. По ассортименту художественной литературы моя библиотека сильно превосходила штатную школьную. Правда, у меня были книги лишь для младших школьников.

А в сентябре ещё и новые первоклашки в школе появились! К слову, некоторые из них по возрасту были старше меня. Сначала они, понятно, осваивались, Но уже в начале октября на чтение робко заглянул рыжий первоклассник в смешных круглых очках и спросил, можно ли ему тоже послушать. Я тогда, помню, как раз сказку о молодильных яблоках читал. Авро поскольку в класс набилось заметно больше сорока человек, то чтобы не было душно, мы читали с открытыми окнами и открытой дверью. Вот на звук моего голоса новый читатель и заглянул.

Так вот, возвращаясь к комиссии из райкома. Послушали меня. Вроде понравилось. Я специально для них «Сказку о Военной тайне» прочитал. Типа я весь такой насквозь передовой почти-пионер. После чтения ещё сводил их посмотреть на мою библиотеку. Три шкафа с книгами, коробка карточек и журнал учёта. Причём добрая треть книг была мной собственноручно восстановлена из списанного хлама. А пионервожатая Людочка притащила наш классный журнал, показать оценки ребят по чтению. Троек там не было, к этому времени я уже и последних двух обалдуев зацепил. Теперь из нашего класса в библиотеку не был записан лишь один человек — я сам.

В общем, комиссия единодушно пришла к выводу о том, что с порученной мне общественной работой я справился превыше всяких похвал. Опять же, круглая отличница, примерное поведение и, до кучи, сирота пролетарского происхождения. Отец — токарь и член партии, малолетние братья-близнецы, о которых я забочусь. Что называется, абсолютный идеал. Хоть сейчас на плакат. Так Людочка получила разрешение райкома принять меня в пионеры несмотря на мой юный возраст.

И вот я в парадном белом фартуке и с мерзкими белыми бантами на голове стою возле знамени пионерской дружины, а Людочка, под не слишком умелый барабанный бой, собственноручно повязывает мне на шею пионерский галстук, а затем цепляет к моему фартуку значок. Вот и всё, очередной этап пройден, теперь я пионер. Ниночка, я ничего не забыл. Я всё помню и не допущу. Я приближаюсь!..

— Ай!! Сашка, больно же! Аккуратнее нельзя?

— Извини. Волосы зацепились. Я слишком туго завязала.

— Зараза. Ненавижу банты. Они мне мешают.

— Зато красиво. Во, один развязала. Повернись, сейчас второй сниму.

— Уй! Больно. Саш, ну осторожнее.

— Сейчас. Сама бы завязывала. У тебя волосы слишком короткие, неудобно.

— Я сама не умею.

— Хочешь, научу?

— Не хочу. Я не собираюсь бантики носить. Это был последний раз в жизни.

— А зря. Тебе идёт. Наташ, а давай тебе косу отрастим, а? Как у меня. Будет очень красиво.

— Нет уж, спасибо. Я как-нибудь без косы перетопчусь. Мне ещё не хватало по утрам косу заплетать. Делать мне, что ли, нечего?

— Ну, как хочешь, я просто предложила. Всё, развязала. Держи свою ленту.

— Спасибо. Сашка, знаешь, что Вовка сегодня ночью учудил?

— Чего?

— На горшок попросился. Сам! Проснулся часа в два и кричит: «Ната, Ната!». Ну, ты же знаешь, как он умеет.

— Угу. И дальше что?

— Я его спрашиваю, чего тебе, Вов? А он мне отвечает: «Писать». Представляешь, сам проснулся и попросился! Здорово?

— Здорово. Молодец, Вовка. Нужно ему купить что-нибудь.

— Я тоже так думаю. Ну, оделась? Пошли домой. В гастроном только зайдём, мне купить кое-что нужно. Я завтра пирог печь буду, праздник всё-таки.

— А какой? С клубничным вареньем?

— Точно.

— Мой любимый.

— Я знаю. Потому и пеку. Я ведь не очень пироги люблю, ты знаешь. Папа тоже, ему всё равно какой. А мальчишкам нельзя много. Так что будешь помогать есть.

— Это я могу. А газировка будет?

— А ничего не склеится?

— Не склеится. Так будет? Я пирог с газировкой люблю.

— Тогда сама от гастронома её нести будешь. А то мне тяжело. Понесёшь?

— Спрашиваешь. Конечно, понесу.

— Эх ты, сластёна. Чего встала в дверях, проходи!

— Наташ, тут дождик.

— Боишься растаять? Сахарная ты моя…

Глава 20

Я опять прославился на весь Союз. Снова попал в газету и опять-таки в «Правду». Правда, теперь не в обычную, а в пионерскую. Зато на этот раз меня там не упоминали вскользь, а вся статья была про меня. И напечатана она была на первой странице. Вернее, там она начиналась, а продолжалась на второй. А ещё на первой странице газеты была напечатана фотография моей улыбающейся тушки в пионерском галстуке. Помню, меня минут тридцать мурыжил фотограф из «Пионерки», когда делал этот снимок. Он штук десять различных вариантов меня красивого снял. А после фотосессии было ещё и интервью. Дотошная въедливая тётка два часа мучила меня вопросами о том, как я дошёл до такой жизни.

Насколько я понял из обрывков фраз этой тётки, у одной из тех трёх девиц, что приходили из райкома смотреть на меня, в редакции «Пионерки» работал ухажёр. И он где-то там не то в курилке, не то в столовой ляпнул про меня. Типа, есть вот такая удивительная девчонка, что стала пионером в семь лет. А потом эта информация дошла до редактора. Тот быстро раскрутил ухажёра на подробности и через его подружку из райкома вышел на меня. Так и появилась эта статья.

Статья, конечно, вышла, мягко говоря, не вполне правдивая. Но я от журналистов ничего иного и не ждал. По-моему, это у них профессиональное. Вечно наврут с три короба для объёма, а читатель потом разбирайся и выискивай зёрна правды в куче лжи. Вот скажите, для чего нужно было врать, будто бы я очень хочу завести собаку, но папа не разрешает, а? Да она меня про собаку даже и не спрашивала ни разу! Сама всё придумала. И не нужна мне никакая собака. Мне и братьев хватает выше крыши. Не хватало ещё собаку себе на шею вешать. И с чего она решила, что папа бы мне не разрешил завести собаку, если бы я этого захотел? Разрешил бы вполне. Наверняка сказал бы что-то вроде: «Покупай, но кормить её и гулять с ней будешь сама». Так бы всё и было, я его знаю.

Как бы то ни было, но статья обо мне в газете появилась. Пионервожатая Людочка, как прочитала её, чуть ли не подпрыгивала от счастья. Я так понимаю, ей там по комсомольской линии после такой статьи какие-то плюшки светили. С подачи Людочки про меня и в школьной стенгазете написали, вклеив туда мою вырезанную из газеты фотографию и часть статьи.

Меня стали узнавать старшеклассники в коридорах школы и здороваться со мной. Младшие-то классы меня и раньше знали благодаря моим сеансам чтения. Впрочем, я и без статьи выделялся из толпы. Как-никак я был самым молодым из ныне живущих пионеров СССР…

А вот в школьной пионерской дружине возникли сложности с тем, куда меня пристроить. Всё дело в том, что дружина, как водится, была разбита на отряды. Один отряд — один класс. Перевод пионера из одного отряда в другой происходил весьма редко, лишь в случаях, когда этот пионер менял класс, где он учился. Но я менять свой класс не собирался. Конечно, со временем, года через полтора, и в моём классе появится пионерский отряд. Но пока-то его ведь не было! Создавать новый отряд, состоящий всего из одного человека, казалось неправильным. Можно было временно зачислить меня в отряд другого класса, например, 4-А. Только это было не слишком удобно. В результате ни новый отряд не создали, ни в существующий меня не зачислили. И стал я вроде как членом совета пионерской дружины без права голоса.

Результатом такого моего непонятного положения стало то, что я получил формальное право присутствовать на заседаниях совета дружины. Людочка, правда, не думала, что я этим правом воспользуюсь. Нечего мне на совете делать. Но когда однажды я припёрся на очередное заседание, она согласилась с тем, что мне можно присутствовать. В конце концов, ведь Людочка сама в шутку сказала мне как-то, что раз я не вхожу ни в один из отрядов, то я, значит, почти член совета дружины. Действительно, как же ещё я могу участвовать в жизни дружины, если не вхожу ни в один из её отрядов? Откуда буду получать руководящие указания? Только напрямую от совета дружины, больше никак.

На самом деле припёрся я на заседание совета из чистого любопытства. Интересно мне было, чем занимается совет дружины на своих заседаниях. В прошлой своей жизни я ни разу не был на подобных заседаниях.

Как выяснилось, ничего особенного они там не делали. Восемь человек сидели за длинным столом и слушали, что вещает со своего председательского места Людочка. Иногда поднимали руки. Заходил вызванный на совет пионер Галкин, который бесился на перемене и случайно разбил шваброй стекло в кабинете географии. Галкину прочли нотацию. Тот сказал, что больше не будет так делать, и его отпустили.

А вот следующий вопрос меня заинтересовал. Людочка рассказала, что московский городской совет пионерской организации, при поддержке московского горкома комсомола, объявил среди всех пионерских дружин города соревнование по сбору макулатуры. Пионеры каждой дружины собирают макулатуру, а потом меряются количеством собранного. И наша дружина тоже будет участвовать. Совету же нужно избрать ответственного за это мероприятие, а также решить, будем ли мы проводить внутришкольное соревнование по отрядам или нет.

Смотрю, совет как-то весь загрустил. Я так понимаю, никто из ребят не хочет быть ответственным за сбор макулатуры. Это совсем не интересно. Но кому-то из них сейчас придётся всё же им стать.

Тут я из своего угла (я скромно сидел на стуле в углу, за стол меня не пустили) вякаю. Обязательно ли, говорю, ответственным должен быть член совета дружины или нет? Не обязательно, отвечает Людочка. Подойдёт любой авторитетный пионер. И ехидно так интересуется, не хочешь ли ты, Мальцева, стать таким ответственным? А ребята за столом смотрят на меня и улыбаются. Смешно им. А вот и хочу! Назначьте, говорю, меня.

Посмеялись, конечно. От горшка два вершка, а лезет куда-то. Вот только я настаиваю. Говорю, что не шутил я. Хочу попробовать. Ну, меня и… назначили. Никто, понятно, не верил, что я справлюсь. Людочка, было видно, хотела ткнуть меня носом в грязь и показать мне моё место. А ребята из совета просто не желали брать это дело на себя. Каждый из них опасался того, что жребий может пасть на него. Тут же такая удача — бестолковый доброволец, который по молодости и глупости не понимает, с чем он связывается. В итоге совет дружины единогласно проголосовал за мою кандидатуру…

Глава 21

Где взять макулатуру? Можно собрать по дому лишние бумажки. Но много ли их там наберётся? Мы с папой выписывали «Правду», «Пионерскую правду» и «Труд». И всё равно лишних газет в доме было немного. Они всё время куда-то тратились. То окна заткнуть, то в помойное ведро на дно положить, то кастрюлю обернуть. В общем, не было у нас дома богатых запасов бумаги. Были, правда, ещё старые журналы «Техника — молодёжи», но их уже я сам не отдал бы. Они мне нужны. И я уверен, что подобная ситуация со старой бумагой и в большинстве других современных семей. А то как бы ещё и не похуже, мы-то хоть три газеты выписываем, а некоторые так и вовсе ни одной.

Попросить ребят пройтись по квартирам в поисках ненужной бумаги? Много ли там дадут? Ещё нужно учитывать то, что школа наша не единственная в районе. Соревнование-то по сбору макулатуры общегородское. Придётся конкурировать с другими школами, которые, понятно, тоже побегут выпрашивать бумагу по квартирам.

И что делать? Ясное дело, снова бежать за помощью к моей знакомой заведующей библиотекой. Сейчас начало декабря, после последнего вывоза списанных книг прошло больше полугода, и в подвале уже должны к настоящему времени скопиться приличных размеров залежи.

Я отменил сегодняшнее чтение и потащился в библиотеку. Мило побеседовал там с заведующей. Она угостила меня сладким чаем, а я похвастался своим пионерским галстуком и рассказал ей о первом в жизни пионерском задании. Впрочем, заведующая о галстуке уже знала. «Пионерскую правду» библиотека тоже выписывала, это ведь детская библиотека! И статью обо мне в газете заведующая читала.

Всё оказалось даже лучше, чем я мог себе предположить. Да, списанные книги в подвале были. Заведующая, чтобы помочь мне, решила срочно списать ещё партию ветхих книг. Но это ещё не всё! Оказывается, у неё было несколько хороших знакомых среди заведующих другими библиотеками. Они вместе в каких-то совещаниях периодически участвуют. И моя знакомая заведующая прямо при мне позвонила по телефону и попросила помочь списанными книгами самому юному пионеру страны. Тем более что библиотекам и делать-то ничего было не нужно. Не нужно париться с наймом грузчиков и заказом транспорта для вывоза старого хлама. Пионеры сами придут в библиотеку и заберут всё барахло. Бесплатно. Им нужно лишь показать, что именно можно уносить, а что пока ещё рано.

Не откладывая дела в долгий ящик, я в тот же день посетил три библиотеки из числа тех, с заведующими которых была достигнута договорённость. Познакомился с тамошними начальниками и примерно оценил фронт работ. Особенно меня порадовала последняя библиотека. У них недавно в жилой квартире над ними прорвало водопровод с горячей водой и библиотеку частично залило. Погибло довольно-таки много книг, а также в негодность пришло несколько десятков годовых подшивок газет. Есть что вывозить!

Вот так, просто и изящно. И никаких хождений по чужим квартирам. Теперь осталось лишь увезти мои трофеи. О том, чтобы сделать это в одиночку, не могло быть и речи. Значит, буду запрягать других пионеров. Зря, что ли, меня совет дружины назначил? Вот, завтра и начну…

Н-да. Дисциплина у нас хромает. Самыми никчёмными работниками оказались седьмые классы. Из двух классов на вывоз макулатуры пришло двадцать два человека, то есть примерно 40% списочного состава. Причём из этих двадцати двух человек восемнадцать были девчонками. У остальных нашлись более важные дела.

Лучше всех же работали четвёртые классы. Мало того, что пришли они почти полным составом, так ещё и во время работы почти не бесились и не пытались постоянно подшутить надо мной, как седьмые классы.

За четыре дня пионеры под моим руководством выпотрошили восемь библиотек. Первый день был самым сложным. Это происходило так. Для начала на большой перемене я с Людочкой припёрся в учительскую, где она попросила за меня учителей. На пятом уроке я посетил четвёртые и седьмые классы и рассказал про сбор макулатуры, в котором все пионеры, как будущие строители коммунизма, просто обязаны принять самое активное участие. Поскольку рассказывал я за счёт учебного времени и в присутствии учителя, меня слушали достаточно внимательно. Четвёртым классам я назначил сбор завтра возле школы в четырнадцать часов, а седьмым — там же, но в пятнадцать. Всем приходить с санками и верёвками, в рабочей одежде. На следующий день я на всякий случай ещё забегал ненадолго и напоминал, что сегодня идём собирать макулатуру.

Четвёртые классы, как я и говорил, пришли почти полным составом, то есть более полусотни человек. Собрались, построились рыхлой колонной и пошли. Встречные прохожие провожали нашу процессию удивлёнными взглядами. Ещё бы! Полсотни ребятишек с санками куда-то целеустремлённо маршируют, а возглавляет это движение самая мелкая девчонка, причём единственная, у кого не было санок.

Привёл я ребят в библиотеку, оставил ждать на улице, а сам зашёл к заведующей. Та открыла нам подвал со списанными книгами и осталась следить за ребятнёй и показывать, что можно забирать. Я же вернулся в школу, где должны были собраться седьмые классы.

Дальше всё повторилось. Собрал ребят и повёл в библиотеку. Правда, не в ту, куда увёл четвероклассников, а в другую. Да и ребят было вдвое меньше, причём почти одни девчонки. Что ж, раз у них в классах парни такие ленивые, придётся отдуваться девчонкам. Ну, я думаю, завтра они расскажут своим мальчишкам всё, что они о них думают.

Пока девчонки из седьмых классов увязывали и выносили на улицу старые книги и газеты, я вернулся к группе четвероклассников. У тех уже всё было готово, они ждали лишь меня и в ожидании играли в снежки, используя в качестве укрытий собственные санки с привязанными к ним стопками книг.

Бац!! Больно же! Получив в глаз снежком, я от боли и неожиданности даже упал на колени. Мальчишка, который лепил этот снежок, видимо, очень долго мял его в руках. Судя по ощущениям, снежок у него получился почти каменной прочности, у меня даже слёзы из глаз потекли.

Ребята окружили меня, подняли на ноги, утешили, высморкали и даже извинились. С одних из санок быстро сняли весь груз и распределили его по другим, а меня, как раненого, везли до школы в санках. Складывали мы свою добычу в школьном спортзале, в котором, по причине подходящей погоды, занятия временно не проводились. На уроках физкультуры школьники катались на лыжах…

Фух, наконец-то я дома! Привет, пап. Как мальчишки, всё нормально? Сашка, ты чего так смотришь? В зеркало? Не, ещё не смотрела. Ну-ка… Ой!! Вот это фингал! Здорово меня. Нет, я не дралась. Это несчастный случай. А вот так! Снежком мне в глаз засвистели, вот как!

Пап, Сашка, я устала. С седьмыми классами вообще два раза ходила, за один раз не увезли всё, мало их было. Не могу сегодня готовить. Вы макароны отварите себе, ладно? В холодильнике ещё котлеты должны оставаться, я вчера десяток сделала. Пожарьте их себе. Мальчишкам гречку с молоком. А я в душ и спать, устала очень. Мне пару котлет пожарьте и оставьте на сковороде, я утром съем перед школой. Не, не могу я. Падаю. Мне нужно лечь. Завтра всё это ещё раз придётся повторить, но уже с пятыми и шестыми классами. Спать!..

Глава 22

Вручать нашей пионерской дружине почётную грамоту от московского горкома комсомола приезжал какой-то парень лет двадцати пяти. Представился просто представителем горкома, как зовут его, не сказал. От городского совета пионеров с ним ещё какая-то девчонка лет двадцати была. Та вовсе никак не представилась, молчала всё время.

Ради вручения грамоты отменили шестые уроки, у кого они были, и построили дружину на третьем этаже. Людочка довольная, рот до ушей. Мы немногим меньше двенадцати тонн собрали, первое место по Москве. И это уже без веса книжных обложек. Мы книги-то притащили с обложками, а их, оказывается, нужно обдирать перед сдачей в макулатуру. Так ещё два дня потом в спортзале обдирали эти обложки. И для своей библиотеки я с полсотни книжек из кучи умыкнул. Вот после всего этого у нас почти двенадцать тонн бумаги оставалось.

Для того чтобы вывезти нашу добычу, паре зилов пришлось сделать по два рейса. Погрузку же осуществляли в основном силами мальчишек из обоих седьмых классов, они здоровые лбы. Это не я, это их так девчонки-семиклассницы наказали. Очень они на своих мальчишек обиделись за то, что те в первый день бросили их и заставили самих таскать тяжести, да ещё и два раза. За один рейс мы всю списанную кучу увезти не смогли.

Как бы то ни было, мы победили, причём с большим отрывом. Занявшая второе место школа собрала около семи с половиной тонн, хотя школа больше нашей и численность дружины у них чуть ли не вдвое превышает нашу. Помню, Людочка как увидела кучу в спортзале, так у неё на радостях истерика случилась. Всё лезла ко мне целоваться, еле отбился от неё.

В общем, пионерская дружина получила почётную грамоту от горкома комсомола, а лично мне за успешное руководство операцией Людочка сама выписала грамоту от школьной дружины. Ещё на церемонию раздачи слонов, в смысле, вручения грамот приехала уже знакомая мне тётка-корреспондент из «Пионерской правды». Наверное, послали её потому, что она совсем недавно была в нашей школе, когда писала статью про меня. Понятно, что такое событие, как награждение занявшей первое место в Москве школы, не могло остаться без внимания официального печатного органа пионерской организации.

А после линейки тётка из «Пионерки» напала на нас с Людочкой и трясла на предмет подробностей, как мы всё это собирали. В основном, меня, конечно, трясла. У Людочки поинтересовалась только, почему это задание поручили именно мне. Интересно, что она наврёт в своей статье на этот раз? Быть может, напишет, что я тайком от строгого отца подкармливаю в своём подъезде бездомных котят?..

Во время эпопеи со сбором макулатуры я перезнакомился с кучей ребят из четвёртых-седьмых классов. Ничего, нормальные ребята. Смирнов, который мне фингал снежком поставил, на следующий день даже подходил ко мне извиняться. Шоколадку принёс. Спасибо, конечно.

Так вот. Ребята хорошие, но видно, что читать книги многие особо так не любят. На мой вопрос: «Какую книгу ты сейчас читаешь?» большинство опрошенных либо затруднялось ответить, либо называло ту книгу, что они проходили в настоящее время на уроках литературы. Это не дело. Школьную малышню я на книги подсадил, так не попытаться ли мне сделать нечто подобное и с более старшими, а? Кроме того, у меня одна мысль появилась любопытная, но я хотел кое-что проверить прежде, чем браться за её реализацию.

Зашёл я со своей идеей к Людочке. Так, мол, и так, давай я им почитаю вслух что интересное, чего в школьной программе нет. Тут ведь важно не только то, что именно читать, но и то, как читать. Людочка подумала, подумала и выдала, что это дело можно провести как выступление школьной самодеятельности. И она тогда сможет с чистой совестью включить это в какой-то там свой отчёт. Оказывается, с самодеятельностью у нас в школе туго, а графа такая в отчётах существует. И мы с ней вместе пошли к директору.

Николай Кузьмич в принципе не возражал, спросил только, что за книгу я хочу читать. Это я, конечно, уже решил. «Конёк-горбунок» Ершова. Достаточно длинная, в меру короткая, интересная и читается легко. В общем, одобрение и разрешение на три вечера занять актовый зал были получены.

Дальше по указанию Людочки редколлегия пионерской дружины нарисовала нечто вроде афиши, которую вывесили на первом этаже в холле. По случаю наступающего Нового Года будет выступление школьной самодеятельности. Приглашаются все желающие (можно с родителями) на вечера художественного чтения. Читает Н. Мальцева. Всего будет три вечера, 27, 28 и 29 декабря, начало в 17 часов.

Ну что сказать, я ожидал большего. В пятницу, 27-го, пришло человек пятьдесят ребят и с полдюжины взрослых. Но разве это повод унывать? Да и книжка хорошая, мне и самому её почитать интересно. И я с удовольствием ходил по сцене и читал. Орал и плевался царём, пьяно заикался братьями Ивана, шипел коварным спальником. В общем, развлекался по полной программе. Достаточно быстро я вообще забыл про зрителей и читал уже для себя. Остановился лишь тогда, когда окончилась первая часть.

Хм… Хлопают. Понравилось, что ли? Раньше мне не аплодировали. Объяснил народу, что на сегодня всё, а желающие услышать продолжение могут приходить завтра.

И они пришли. Только на вторую часть пришло народу чуть ли не втрое больше, чем приходило на первую. И было много взрослых. Быть может потому, что была суббота и у многих этот день был выходным?..

В понедельник, тридцатого декабря, я вернулся из школы в подавленном настроении. И хотя в ранце у меня лежал мой дневник с одними пятёрками, радости мне это не добавляло. Я помнил, что случилось в этот злосчастный день ровно год назад, когда я тоже принёс домой дневник с пятёрками.

Я открыл своим ключом дверь, и мы с Сашкой ввалились в квартиру. Слышу, на кухне какие-то звуки, кто-то возится там. Это ещё что такое? Тут оттуда выходит отец (почему не на работе?), держит за спиной правую руку, загадочно улыбается и говорит:

— Привет, девчата! Я сегодня пораньше пришёл, меня отпустили. За мальчишками попозже в ясли схожу.

— Привет, пап.

— Здравствуйте.

— Наташка, у меня для тебя сюрприз.

— Сюрприз?

— Да. Подарок. На Новый Год и на день рождения.

— Пап, подарки заранее не дарят. Завтра.

— Да я знаю. Но это такой подарок, который не может ждать до завтра.

— Ты меня заинтриговал. И что же это такое?

— Наташ, ты, вообще-то, могла бы и раньше у меня спросить. И с чего ты взяла, что я не разрешу? Раз ты так хочешь, то я не против. Только при одном условии.

На этом месте у меня зародились нехорошие предчувствия. Неужели это…

— Папа. Что за подарок и какое условие?

— Подарок — вот! — с видом фокусника, достающего из шляпы кролика, папа вытягивает перед собой свою правую руку. А на руке у него, как несложно догадаться, лежит и неуверенно шевелит лапами ещё слепой комок шерсти. Мечта Малыша и объект ревности Карлсона. Зашибись. Мне подарили собаку.

— А что за условие? — уныло спрашиваю я.

— Условие простое, Наташ. Кормить её и гулять с ней ты будешь сама. Мне этим заниматься некогда.

Нда. Кто бы сомневался. Остаётся надеяться лишь на то, что собака не вырастет слишком большой. Квартирка-то у нас маленькая.

— Папа, скажи, а что это за порода?

— Очень хорошая порода. Мне один товарищ на работе подарил. У него недавно собака ощенилась. Так-то он щенков продаёт, но для тебя подарил бесплатно. Он тоже ту статью о тебе в «Пионерке» читал.

— Так кто же это? Болонка? Такса?

— Нет, не болонка и не такса.

— А кто?

— Немецкая овчарка!

— Упс…

Глава 23

Хрюша оказалась весёлой шаловливой сукой. Очень любила играть в догонялки со мной и Сашкой, а бегать за брошенной палочкой или мячиком могла часами. Ещё она почему-то любила кошек. Странно, правда? Нет, она их не кушать любила, а играть с ними. А ещё лучше облизывать. Когда Хрюше удавалось загнать кошку в какой-нибудь угол, она сразу начинала вылизывать ей спину, хотя несчастным кошкам это активно не нравилось, и они при первой же возможности спасались бегством.

Глаза у Хрюши раскрылись утром первого января. Такой вот подарок на Новый Год. Я с утра встал, вытащил её из коробки с тряпками, где она спала ночью, и понёс на кухню кормить. Сижу на табуретке, зеваю, сую щенку в рот старую соску близнецов. Глядь, а она глаза открыла. На меня смотрит. Так что я в ночной рубашке и с бутылкой молока в руке был первым, кого Хрюша увидела в своей жизни.

Моим братьям новая живая игрушка очень понравилась. Когда Хрюша научилась уверенно ходить, она стала по несколько часов в день играть на полу с близнецами. Часто к ним и Сашка присоединялась, и тогда они вчетвером начинали беситься. Я на кухне готовлю обед или ужин, а из комнаты до меня доносятся визг и смех, сопровождаемые неумелым щенячьим тявканьем.

Во второй половине января страна была взбудоражена неудачным покушением на наших космонавтов. Стоя в очередях в магазинах, я не раз слышал осторожные перешёптывания взрослых на тему того, что в действительности стреляли не в космонавтов, а в… Самого. Только тсс, никому ни слова! А я только молча улыбался. Да, я помнил этот момент. Вернее, не так. Я про него совсем забыл и вспомнил лишь тогда, когда про это написали в газетах. Всё верно. Я лишь фамилию стрелявшего забыл. Не то Иволгин, не то Иночкин. Хотя не, Иночкин — это из кино. В общем, что-то на букву «И». И я помнил, что настоящей его целью действительно был Брежнев. Но тогда он то ли не попал, то ли Брежнева вовсе в машине не было. В общем, за судьбу Ильича я не волновался. В прошлый раз промазал — и теперь промажет. Моё вмешательство в Историю пока было микроскопическое.

В школе дела шли по накатанной колее. Я по-прежнему занимался своей библиотекой и читал вслух книги. Сказки и рассказы младшим я читал обычно в нашем классе, а вот более серьёзные вещи — уже в актовом зале. Рассказ О. Генри «Вождь краснокожих» пользовался бешеной популярностью, по требованию слушателей я перечитывал его четыре раза в течении двух недель. Когда же я достал (через свою знакомую заведующую библиотекой) книгу «Трое в лодке, не считая собаки» и стал читать её со сцены, то… Привлечённый взрывами дикого хохота директор школы заглянул в актовый зал и застал там такую картину. С книгой в руках и серьёзным лицом я стою у края сцены, а зал передо мной сотрясается от смеха. Кто-то сполз на пол, кто-то согнулся пополам и держится за живот, кто-то уткнулся носом в плечо соседа. Те, кто уже не может больше смеяться, продолжают стонать и булькать. И почти у всех на глазах слёзы. В общем, повеселились.

Вожатая Людочка с довольным видом рисовала галочки в своих отчётах. У нас в школе теперь есть художественная самодеятельность. А с марта месяца по рекомендации Людочки я начал выступать в нашем районном дворце пионеров. Раз в неделю, по четвергам, я приходил и читал со сцены.

Поначалу народу было совсем мало. В основном приходили ребята из нашей же школы, которые меня знали. Но по мере расползания слухов обо мне количество слушателей всё увеличивалось, и к началу лета зал стал заполняться больше чем наполовину. Я читал Пушкина и Ершова, Марка Твена и Джека Лондона, Носова и Драгунского, Гайдара и Агнию Барто. Да много чего читал. Слушателями в основном были школьники средних классов, но приходили и старшеклассники, а иногда и взрослые.

Дома же я по вечерам писал книгу. Вернее, не писал, а воровал. Я по памяти воровал у Филатова его сказку про Федота-стрельца. Насколько я помнил, эта сказка была написана где-то в середине восьмидесятых, а сейчас шёл всего лишь 1969 год. Ничего, Филатов человек талантливый, другую сказку напишет. Тем более что у меня были наполеоновские планы на первую половину 80-х. И если мне будет сопутствовать успех, то в то время текущая историческая реальность должна будет резко свернуть в сторону от памятной мне по моей прежней жизни реальности. И совсем не факт, что в этой новой реальности Филатов тоже смог бы создать свой шедевр. Так что можно было считать, что это я не ворую книгу, а спасаю от гибели великую рукопись…

Филатовскую сказку про Федота-стрельца я закончил в середине мая. В прошлой жизни я перечитывал её не один десяток раз и помнил наизусть больше половины. Где не смог точно вспомнить оригинальный текст — сочинил сам. На мой взгляд, получилось достаточно близко к авторской версии.

Конечно, просто так выйти на сцену и начать читать совершенно новый текст было немыслимо. Я, кстати, свои выступления во дворце пионеров всегда согласовывал. Была там одна тётечка от райкома комсомола, и я ей перед чтением докладывал, что именно собираюсь сегодня читать. А то мало ли, вдруг на меня внезапное помешательство накатило, и я с горя начну со сцены бредни Солженицына озвучивать.

Так вот, принёс я этой тётечке свою рукопись со свежеворованной сказкой. Почитала, посмеялась, откуда такое, спрашивает. Я говорю, сама сочила. Теперь прочитать хочу народу. На всякий случай сходили ещё и к директору дворца пионеров, ему тоже показали. Тот почитал, но также ничего антисоветского не обнаружил. Попросил только эпизод с голым негром убрать. Всё-таки слушатели будут большей частью несовершеннолетними. Ни к чему им это.

По случаю окончания очередного учебного года во дворце пионеров в конце мая — начале июня планировалась целая серия выступлений детской самодеятельности. И меня заодно включили в эту серию. С чтением сказки в стихах собственного сочинения я смотрелся ничуть не хуже выступления хора или секции народных танцев.

Моё представление поставили на вечер первого июня. Художник дворца пионеров нарисовал афишу, а мы с Сашкой дома изготовили из плотной бумаги несколько обручей с крупными надписями «Царь», «Федот», «Нянька», «Генерал» и так далее. Я во время выступления собирался по необходимости надевать эти обручи себе на голову, чтобы зрителям понятно было, какой именно персонаж сейчас говорит.

На удивление, зал почти заполнился. И не менее трети мест занимали взрослые зрители. Я заметил в зале сидящих на соседних креслах Тамарочку с Людочкой, а через ряд от них — директора нашей школы. Мои одноклассники, опять же, пришли почти всем классом. Сашка, естественно, тоже была тут. Вообще, было много знакомых лиц. Но много было и новых, совершенно мне неизвестных. Столь большое количество взрослых, вероятно, объяснялось тем, что сегодня было воскресенье. К тому же афишу художник нарисовал достаточно качественно.

Про само моё выступление говорить особенно нечего. Я в парадной школьной форме и с красным галстуком на шее ходил по сцене, менял на голове обручи с именами персонажей и читал сказку, почти не подглядывая в текст. Наизусть выучил, пока записывал. Страха перед зрителями у меня вовсе не было. Чего их боятся, что они мне сделают? Я ведь не девчонка восьмилетняя, хотя внешне именно так и выгляжу. Да и далеко не первое это у меня было выступление, я ведь читал уже раньше со сцены не один десяток раз.

Пока я читал, то думал, что новая сказка людям, похоже, понравилась. Слушали внимательно, ржали почти непрерывно. Оказалось, я ошибался. Не понравилась. Не понравилась, а привела в восторг. Я сразу догадался об этом, когда после окончания чтения мне начали аплодировать. Стоя. Впрочем, тут это обычная практика. Достаточно посмотреть записи заседаний любого съезда КПСС. Аплодисменты стоя — широко распространённое явление в текущий исторический момент. Хотя справедливости ради следует признать, что восьмилетним девчонкам даже и тут стоя обычно не аплодируют.

А ещё мне подарили цветы. Два букета. Какие-то мальчишки. Одного я немного знаю, он из нашей школы. Кажется, 6-А. А второй и вовсе не знаю кто, хотя лицо немного знакомо. Вроде бы он уже раньше приходил меня слушать. Это что, у меня уже поклонники появляются?

Самое же интересное в этот день произошло уже после моего выступления. Сашка в раздевалке помогала мне собирать вещи, и тут раздался стук в дверь и к нам вошёл директор дворца пионеров. А с ним ещё какой-то мужик средних лет. Первый раз вижу его. Хотя нет, сейчас припоминаю, он был в зале во время моего выступления. На втором ряду сидел и иногда что-то в блокнот записывал. Так вот, это незнакомый мне мужик поздоровался, улыбнулся и сказал:

— Наташа, я хочу сделать тебе одно неожиданное предложение.

— Надеюсь, не руки и сердца? — отвечаю я.

— Что? О, нет, нет. Я уже женат. Наташа, не хотела бы ты сниматься в кино?..

Глава 24

А ведь я в прошлой жизни этот фильм видел не один раз. Он мне не очень нравился, но и плохим я его назвать не мог. На мой взгляд, вполне достойный фильм. Называется «Приключения жёлтого чемоданчика». Только теперь, в данном варианте истории, роль девочки-плаксы дали мне.

Согласие на съёмку в кино я дал сразу, как только узнал, что это будет за фильм. Очень удачно мне этот дядечка подвернулся. Попадание на большой экран по моему Плану не проходило, но вполне вписывалось в него. У меня как раз сейчас был перерыв в несколько лет, и я мог посвятить его съёмкам в кино.

Сложнее всего было пристроить близнецов. Папа-то работал, и отпуска на лето у него не планировалось. Опять меня выручила Сашка (что бы я делал без неё?). На всё время моего отсутствия она полностью переселялась к нам и пыталась меня заменить. Сашка и раньше неоднократно у меня ночевала и была уже почти сестрой. Ухаживать за мальчишками Сашка умела, да они уже были и не такими уж беспомощными — полтора года им скоро. Во всяком случае, проситься на горшок ребята уже научились. Вот только Стёпка по ночам сам не просыпался, а так и дул в штаны.

Большая часть фильма должна была сниматься в Таллине (я так и не понял, почему там, а не в Москве). Как бы то ни было, но спустя пару недель после первого моего чтения сказки про Федота я с другими актёрами и съёмочной группой отбыл на поезде в столицу советской Эстонии. Вместе со мной в купе ехал и Андрюшка Громов, исполнитель роли труса. А также ещё двое мальчишек чуть постарше, которые в фильме будут хулиганами.

Ничего, нормальные ребята. На остановках бегали в буфет за мороженым для меня. А я читал им свою сказку. Кстати, взрослым тоже сказка понравилась. В наше купе во время чтения набивалось человек по шесть-семь, и в коридоре ещё примерно столько же стояли. Наш же режиссёр, Илья Абрамович Фрэз, выпросил у меня рукопись, прочёл её и загорелся идеей снять по Филатовской сказке фильм. И ещё он сказал, что эту вещь следует непременно издать на бумаге. У него есть связи, и, если я не против, то он может поспособствовать.

Для меня съёмки фильма проходили по большей части в первой половине дня. Да и не так уж и много эпизодов было с моим участием, так что я особенно не перетруждался. Жили мы все одной гостинице. Конкретно я жил в одном двухместном номере с девушкой Надей, ассистентом оператора.

Папе и Сашке я через день писал письма, рассказывал, как тут у меня дела. А они писали мне. Вернее, писала Сашка, просто она иногда вставляла в письма что-то и от папы. Да, в школе Сашка тоже меня замещала. Библиотека моя на каникулы не закрывалась, только сеансы чтения полностью прекратились. Вернее, они не прекратились, а перенеслись в Таллин. Я так привык читать вслух, что продолжил делать это и здесь.

Читал я по вечерам в нашей гостинице. Там на каждом этаже было сделано по небольшому загончику, где стояло несколько кожаных диванов и росли фикусы в горшках. Вот в таком загончике на втором этаже, где был наш с Надей номер, я и читал. Несколько раз послушать меня забредал и режиссёр Фрэз. Он пророчил мне большое будущее на сцене и говорил, что я — прирождённый актёр. Не стал с ним спорить. Возможно, он и прав. Вот только актёром-то я становиться вовсе не планировал. Это пока у меня есть время. А так у меня совсем иные планы на собственную жизнь…

— Наташа, мы тут!

— Сашка!! Привет! Привет, пап! Ой, Хрюша, осторожнее. Какая ты стала большая! Осторожнее! Ай! Ой! Да прекрати ты лизать меня!! Фу, всё лицо мне обслюнявила. А платье? Ты зачем меня истоптала ногами, а? Смотри, на кого я теперь стала похожа!

— Она просто очень рада. Представляешь, Наташ, как ты уехала, первые два дня есть отказывалась. Насилу уговорили её. И ещё она к себе на коврик твои тапочки утащила и спала всё время, уткнувшись в тапочки носом.

— Она их хоть не сжевала?

— Нет, не сжевала. Только слюней внутрь напускала.

— Нда? Ну, спасибо тебе, Хрюша.

— Не ругайся на неё. Она скучала.

— Я тоже скучала. Ну, пошли?

— Пошли. Давай свой чемоданчик, я понесу.

— Ох. Чемоданчик. Не напоминай. Мне чемоданчики теперь сниться будут.

— Почему?

— Да всё кино это. Про чемоданчики.

— А, понятно. Ты как, ещё сниматься будешь?

— Через три дня следующая съёмка. Да уже немного осталось. Цирк, автобус и аэропорт. Остальное всё сняли. К сентябрю я должна освободиться.

— Понравилось сниматься?

— Не особенно. Сначала интересно, а потом уже не очень. Работа как работа. Не лучше других. Нужно просто вести себя естественно, вот и всё.

— Понятно. Девчата, а давайте на такси домой поедем?!

— А с собакой в такси пустят?

— Эээ… Не знаю. Давайте попробуем…

Глава 25

С началом нового учебного года Людочка ввела меня в совет дружины школы. Я, правда, и раньше там вроде как числился, но без права голоса. А теперь стал вполне полноправным членом, не хуже других. У нас одна девчонка из совета дружины весной вступила в комсомол, вот место в совете и освободилось. А в моём 3-А классе по-прежнему не было ни одного пионера, кроме меня.

На очередном заседании совета пионерской дружины школы Людочка повесила на меня задание с весьма расплывчатой формулировкой: «Способствовать дальнейшему повышению успеваемости в школе». Я так понимаю, она не знала, чем меня нагрузить, и дала такое задание, которое можно вовсе не выполнять. За повышение успеваемости все и так боролись, как умели. И если я ещё буду где-то там рядом «способствовать», то хуже не будет. Лучше, впрочем, тоже.

Действительно, как ещё можно повышать успеваемость? Я подозревал, что, возможно, введение порки розгами на уроках наиболее нерадивых учеников может несколько улучшить ситуацию. Но это не наш метод, такое моё предложение наверняка не пройдёт. А что ещё можно сделать? Всякие там соревнования по успеваемости с награждением лучших переходящими флажками и так регулярно проводились. Графики успеваемости рисовали и развешивали. Что ещё можно тут было придумать?

Думал я над этим день, думал другой, а на третий придумал! Игра! Соревнование! Дети же любят играть! В футбол вон после уроков гоняют до темноты, хотя никаких материальных наград победители не получают. Только моральное удовлетворение от победы над противником. А как можно играть в учёбу? Меряться оценками? Это не то, это и без меня пытались сделать, результат был близок к нулю. А что тогда?

Вспомнил покраску забора Томом Сойером. Получается, учёба в школе — это работа, то есть то, что человек делать обязан. Соответственно, нужно перевести эту обязанность в игру, то есть в то, что человек делать не обязан. Футбол после уроков, например, это игра. Играть в неё никто не обязан, но недостатка желающих не наблюдается. А какую игру тут можно придумать?

И я придумал. Опять же из моей прошлой жизни. Одно время была такая популярная телевизионная игра «Что? Где? Когда?». Это потом уже, в 90-е годы, когда там стали играть на деньги, она выродилась в чёрт знает что. А поначалу была достаточно приятной и интересной. Я сам смотрел с удовольствием. Когда эта игра впервые появилась на телевидении я не помнил, но сейчас, в сентябре 1969 года, её ещё точно не было.

Вот эту самую игру я и решил внедрить в нашей школе. Причём её спортивный вариант, когда есть несколько соревнующихся друг с другом команд. За неделю мне удалось вспомнить или сочинить правила игры, а также составить пару десятков пробных вопросов. С вопросами было сложнее всего. Впоследствии я предполагал переложить дело их составления на самих участников игры, но пока этого сделать было нельзя. Никто, кроме меня, не знал, какого типа должны быть эти вопросы. Ни в коем случае не из школьной программы и не основанные на каких-то специальных знаниях. Вопрос должен быть таким, чтобы ответ на него можно было получить логическими рассуждениями. Часто в формулировке самого вопроса присутствовала подсказка. Нужно было всего лишь заметить её. Хотя, конечно, эрудиция сильно упрощала поиски ответа. На это, собственно, и был весь расчёт. Кроме того, когда участники игры захотят самостоятельно придумывать новые вопросы, они волей неволей полезут в учебники и энциклопедии. Что нам и требовалось…

— …Внесите чёрный ящик! — выдаю я. Да, мне недостаёт силы и мощи голоса Ворошилова. Увы. Но я хотя бы могу воспроизвести по памяти его интонации. У других, кто пробовал, получается вести игру ещё хуже.

Под барабанную дробь в актовый зал, где проходит игра, входит, неся покрашенный в чёрный цвет фанерный ящик, мой ассистент-восьмиклассник. Стоящая за нарисованной мелом на полу чертой толпа зрителей расступается перед ним, он подходит ко мне и ставит ящик на стол передо мной.

— Вещь, которая находится в этом ящике, сделана в Москве. Эта вещь в конце восемнадцатого века стала объектом ненависти лондонских кэбменов и даже разорила некоторых из них. А изобретена эта вещь впервые была в Китае. А теперь внимание, вопрос: «Что лежит в этом ящике?». Время!

Звук настоящей корабельной рынды служит сигналом к началу обсуждения. Эту рынду добыл из какой-то своей заначки наш школьный завхоз. Не знаю уж, как она у него оказалась, но нам она вполне подходит. Мы её почистили, и теперь Васька Старинов из 6-Б с её помощью подаёт звуковые сигналы. Секундомер же Людочка выпросила у физкультурника.

Началось обсуждение. Нда. Собственно, от второй шестёрки 7-А я примерно такого и ждал. Балбесы. Обсуждение у них началось с выяснения вопроса, когда был восемнадцатый век. Слава богу, хотя бы это они выяснить смогли. А вот кто такие кэбмены, они вспомнить не сумели. Знаменитый сериал про Холмса с Василием Ливановым ещё не был снят, а книги о великом сыщике они либо не читали, либо забыли, как назывались лондонские извозчики.

Идёт декабрь месяц 69-го. Мне скоро девять лет. Идёт декабрь, а у нас в школе проходят отборочные игры общешкольного турнира. Игра народу, надо сказать, понравилась. Конечно, не всё сразу пошло. Были и обломы, и обидные неудачи на первых порах. Но постепенно всё устаканилось. Я постарался сделать правила и оформление как можно более близкими к тому, что я помнил по прошлой жизни. Труднее всего оказалось найти круглый стол, но и с этим мы в конце концов справились. Зато в качестве механизма вращения стрелки-жребия у нас была юла самого канонического вида, с прыгающей через препятствия лошадкой. Я сам лично купил её в магазине.

Из числа учеников средних и старших классов школы на новую игру подсело, пожалуй, больше половины состава. В каждом классе от шестого до десятого образовалось по две шестёрки. А в 9-Б так и вовсе три. Я их разбил на две группы — младшая с 6 по 8 классы и старшая — с 9 по 10. У младшей группы вопросы были попроще. Кроме тех, кто непосредственно играл за столами, куча народа пыталась придумывать новые вопросы. Соревновались между собой и эти «придумыватели». Учёт отгаданных и не отгаданных вопросов шёл отдельно для каждого человека. Я только свои собственные вопросы не учитывал. Это было бы нечестно. Ведь мной была придумана добрая треть всех вопросов.

После же выявления лучшей команды в обеих группах я планировал устроить ещё и финальный матч между ними. Старшие против младших за право называться лучшей командой школы 1969 года. Одновременно за двумя столами. Разумеется, старшие победят, но с каким счётом?

В целом, уже сейчас можно сказать, что затея вполне удалась. Игра прижилась и продолжала набирать популярность. Тем более что после того как выпал снег, играть в футбол на улице всё равно стало невозможно.

Звук рынды бьёт мне по ушам. Время! Ну, что там у них? Кто отвечает. Понятно. Никто. У них так и не родилось никакой вменяемой версии. Впрочем, эта шестёрка и так была среди аутсайдеров. А вот после них будет играть первая шестёрка 6-А. Там, состав намного сильнее. Посмотрим, на что способны они.

Ну, раз ответа нет, то я открываю чёрный ящик, молча достаю оттуда детский зонтик и раскрываю его над собой. Вот так. Ответ — зонт! Жалко, что ящик у нас такой маленький. Складных зонтов ещё нет, а нормальный зонт в наш ящик не лезет. Пришлось мне раскулачить Сашку и выпросить у неё её старый детский зонтик. Хотя вид у меня с раскрытым над головой маленьким зонтиком весёлой розовой расцветки, вероятно, крайне нелепый. Иначе почему весь зал, глядя на меня, так подозрительно улыбается, а?..

Глава 26

В среду, 22 апреля 1970 года, я наконец-то перестал быть белой вороной в своём классе. В этот день исполнялось ровно сто лет со дня рождения вождя мирового пролетариата. Размах празднеств по стране был грандиозным, вполне сравнимым с недавним празднованием 50-летия Октября. Во всех школах шёл массовый приём молодняка в пионеры. Ну, и в нашей школе тоже, конечно же. На особо торжественной линейке третьеклассникам были повязаны новые пионерские галстуки и вручены значки. Моей Сашке на правах члена совета дружины галстук я повязал сам.

А после церемонии Тамарочка повела наше стадо юных пионеров в кино. Билеты, конечно, купили ещё три дня назад. Как раз на экраны страны вышел новый детский фильм. Да-да, тот самый. Со мной в одной из главных ролей.

Я сам ещё этот фильм не видел, мне тоже было жутко интересно посмотреть и сравнить с тем вариантом, который сохранила моя память. Посмотрел, сравнил. В целом, те сцены, где я не присутствовал, выглядели совершенно точно так же, как я их себе и представлял. Никаких изменений. Изменились лишь сцены с участием девочки Томы. Насколько я помню, в прошлом варианте у неё были длинные волосы ниже плеч. А я носил короткие, так как мне лениво было ухаживать за длинными волосами. Ну, и лицо, конечно, у меня другое. Общее впечатление — неплохо. Во всяком случае, не сильно хуже, чем в прошлый раз. Фильм я не испортил.

А вот после фильма меня ждал сюрприз. Когда на экране уже шли титры, на сцену неожиданно вылез толстячок в костюме с галстуком и попросил уважаемых зрителей не спешить расходиться. Толстячок представился директором кинотеатра и сказал, что сейчас в зале присутствует исполнитель одной из главных ролей в фильме. Давайте, мол, его поприветствуем и попросим сказать несколько слов.

Вот ведь свин! И откуда пронюхал он? Не иначе, Тамарочка настучала. Я заметил, она куда-то отходила ненадолго в середине сеанса. Делать нечего, под аплодисменты я встал, протиснулся к проходу и поднялся на сцену. Здравствуйте, дорогие зрители!

К счастью, долго меня мурыжить было нельзя, так как через полчаса в этом же зале должен был начаться следующий киносеанс. Мне немножко похлопали, задали несколько вопросов, я же толкнул небольшую речь и ещё раз поздравил всех со столетним юбилеем. Зрители снова похлопали, после чего наконец-то стали расходиться.

Вот только рано я радовался. Потому что на улице мою тушку отловили какие-то неадекватные дети (в основном женского пола) в количестве пары десятков штук, окружили и стали домогаться меня с вопросами о том, «как это было». Тамарочка с трудом пропихалась ко мне и отважно вывела из окружения. А затем меня окружили кольцом уже мальчишки из нашего класса, и такой вот «черепахой» мы и спасались бегством от моих поклонников. Хочу надеяться, что это ненадолго, что меня скоро забудут. А то как-то не хочется постоянно отбиваться от озабоченных киноманов. Как я с близнецами-то теперь гулять буду?..

Фу, как жарко! Формально у нас ещё весна, май месяц, но жара стоит уже вполне летняя. В кои-то веки порадовался я тому факту, что у меня теперь женское тело. Мне не только можно, я просто обязан ходить в юбке. Представляю, как сейчас жарко на улице мальчишкам в их плотных школьных штанах! Мне и с голыми коленками жарко, а они наверняка заживо варятся. Ну ничего, сегодня был последний учебный день, с завтрашнего дня уже каникулы. Как-нибудь доковыляют мальчишки до дома и переоденутся в шорты.

Идущей рядом со мной Сашке тоже жарко, даже ещё больше, чем мне. У неё волосы длинные — коса почти до пояса. Вот ведь, и не лениво ей с этой косой возиться! Каждый день заплетать-расплетать. То ли дело у меня — причёска почти как у мальчишки. Я бы и совсем как у мальчишки делал, но окружающие не поймут. Поэтому стригусь я всё же в женском зале, но стричь себя каждый раз прошу как можно короче.

Сегодня я своеобразный рекорд поставил. Получил аж целых пять почётных грамот! В ранце лежат. На последнем в этом учебном году сборе нашего пионерского отряда, совмещённым с классным часом, грамоты вручали. На этот сбор меня награждать припёрлись пионервожатая Людочка, директор школы и представитель районного совета пионерской дружины.

Первую грамоту вручала мне Тамарочка. За отличную учёбу. Потом ещё одну грамоту снова вручила Тамарочка — за активное участие в общественной жизни класса. А проще говоря — за мою библиотеку. Кстати, библиотека эта прекратила сегодня своё существование. Мы перешли в четвёртый класс и переросли классную библиотеку. Все книги, все четыре шкафа, как и картотеку, я оставил в наследство будущим первоклассникам, которые в сентябре придут учиться в наш старый класс. Надеюсь, разворуют эту библиотеку не сразу, и кто-нибудь ещё успеет ею попользоваться.

После Тамарочки грамоту мне вручал директор школы. За активную помощь по повышению общей успеваемости в школе. То есть, за идею и реализацию игры «Что? Где? Когда?». Директор толкнул небольшую речь, из которой следовало то, что за второе полугодие этого учебного года успеваемость в школе выросла на двенадцать процентов по сравнению со вторым полугодием прошлого года. Особенно заметно выросла успеваемость по таким предметам как история, география и биология. И в этом директор видел прямую связь с новой игрой.

Четвёртую грамоту мне дарила Людочка. Причём за то же самое, за что была и третья — за игру. Только третья грамота была от педсовета, а четвёртая — от пионерской дружины школы.

Пятую же грамоту привёз представитель районного совета дружины. Там меня награждали за мои еженедельные вечера чтения во дворце пионеров. После того как я активно занялся игрой, читать в школе я совсем перестал — некогда. Но вот во дворце пионеров продолжал делать это каждый четверг.

Так и собрал я пять почётных грамот за один день. Честное слово, когда вручали последнюю, пятую, чувствовал себя Леонидом Ильичом, которому вручают пятую звезду героя. Это было так. Награждается Наташа Мальцева за бла-бла-бла. Похлопали. Короткая речь. Похлопали. Я встаю со своего места и подхожу к грамотодарителю. Поздравляем. Спасибо. Салют. Сажусь на место. И снова — награждается Наташа Мальцева за бла-бла-бла… И так по кругу. Пять раз. Никто, однако, не смеялся. Хотя, на мой взгляд, больше всего во время этого процесса я походил на клоуна…

Глава 27

— Наташа! — крик Сашки из толпы. Я ставлю свой чемоданчик на асфальт и оглядываюсь по сторонам. Где она?

— Наташа, я тут! — ага, вижу. Проталкивается ко мне сквозь толпу возбуждённых детей.

— Привет, Наташка! — Сашка вешается мне на шею и дважды целует в щёки.

— Привет, — целую её я. — Ты как тут? Загорела, я смотрю.

— Ага. Знаешь, тут так здорово! Мне нравится. По тебе только соскучилась. Жалко, что ты всего на одну смену.

— Саш, ну ты же знаешь — на мне близнецы. Я не могу дольше.

— Да я помню. Но всё равно жалко. Как они там, кстати?

— Нормально всё. В садик ходят. Воспитательница хвалит их. Ещё трёх лет нет, а оба уже сами кушать могут, кормить их не нужно. Дома буквы учим с ними по вечерам.

— А я плавать научилась.

— Да ты что? А не врёшь?

— Ну… почти научилась. Но ведь ещё две смены у меня, научусь. А ты умеешь?

— Умею.

— Честно? Где ж ты научилась?

— Неважно. О, смотри, нас зовут.

— Пошли, сейчас по отрядам будут распределять. Я тебе уже в нашей спальне место заняла, рядом с собой.

— Спасибо, Саш. А когда тут обед? Я кушать хочу…

Как несложно догадаться, это я в пионерский лагерь приехал отдыхать. Впервые в жизни. В смысле, впервые в этой жизни, раньше-то был, конечно. Сашка тоже в этом году впервые в пионерлагерь приехала, зато сразу на всё лето, на все три смены. А я на три смены не могу, только на одну, вторую. Папа взял отпуск и может посидеть с близнецами, я же на месяц свободен и могу съездить в пионерский лагерь. Тем более что путёвка для меня, как для сироты, бесплатная — всё оплачивает профсоюз. А вот Сашкины родители 20% стоимости оплачивают. Не бог весть какие деньги, конечно, но всё равно — за три смены почти шестьдесят рублей они отдали.

Хороший лагерь, мне сразу понравился. Деревянные одноэтажные корпуса, сосновый лес вокруг. В паре сотен метров от забора протекает Ока. Ближайший город — Пущино, до него километров пять.

Распределили меня в восьмой отряд, к Сашке. Хотя тут и не без приключений обошлось. Сначала меня в девятый отряд сунуть хотели, к младшим. Сашке-то десять лет ещё в мае исполнилось, а мне только через полгода будет, в декабре. Пришлось к старшей пионервожатой обращаться. Так, мол, и так, мы подруги, в одном классе учимся, за одной партой сидим. Нельзя нас в разные отряды. Ничего, разрулили всё, переиграли и перевели меня в восьмой отряд, к Сашке.

Кроме нас с Сашкой с нами в палате жило ещё шесть девчонок. Сашкина кровать стояла сразу около окна, а моя, соответственно, рядом. Помимо восьми кроватей в палате ещё четыре небольшие тумбочки стояло и было восемь табуреток. А больше ничего. Обычная казарма, разве что кровати не двухярусные. И удобства во дворе. Причём горячая вода есть только в душе, в умывальниках лишь холодная. Ну и что? Лето же, и так жарко. Всё равно лагерь мне понравился. Я, конечно, люблю своих братьев, но всё-таки отдохнуть от них иногда тоже хочется. Пусть теперь папаня четыре недели встаёт по ночам к близнецам, стирает бельё и выгуливает Хрюшу. А я от них всех отдохну. Бедный папик…

Первые пару дней я осваивался на новом месте и привыкал к распорядку. Сашка здорово помогала. Она за прошлый месяц весь лагерь уже облазила, теперь же мне всё показывала и разъясняла. Было здорово! Делать вовсе ничего не нужно — ни посуду мыть, ни стирать, ни убираться, ни готовить. Целый день только и делай, что ничего не делай.

Тут, правда, разные кружки были, но я решил никуда не лезть. Нафиг. Устал я, хочу просто побездельничать. После завтрака и перед ужином ходил с Сашкой гулять по лагерю. Часть окружавшего наш лагерь соснового леса была огорожена и оказалась на территории лагеря. Этот кусочек леса облагородили, проложили там дорожки, поставили скамейки, и получилось подобие парка, где можно было прогуливаться. Чем мы с Сашкой и занимались.

А после ужина нам кино показывали в летнем кинотеатре, каждый вечер — новое. По закону подлости, уже на второй день моего тут пребывания привезли фильм про жёлтый чемоданчик. Зараза. Зря я надеялся, что его или вовсе не покажут или хоть сделают это ближе к концу смены. Ни фига! Привезли. Разумеется, девчонки из нашей палаты меня мгновенно узнали. Да и другие ребята нашего отряда быстро вспомнили, где эту физиономию видели. Мы ведь трижды в день ели в одной столовой, за одним длинным столом.

После фильма пришлось мне лезть на сцену, уйти было совершенно невозможно. А поскольку следующий киносеанс тут должен был состояться лишь вечером следующего дня, то на сцене я проторчал, отвечая на разные вопросы и рассказывая истории о съёмках, часа полтора. И это ведь я всего в одном фильме снялся. Как же, интересно, профессиональные актёры из положения выходят? Не все же могут позволить себе личный автомобиль с охраной. Ведь им, наверное, приходится гримироваться каждый раз, когда нужно сходить в булочную за хлебом…

— Наташка, не дури! Надевай!

— Зачем?

— Надевай!

— Санечка, ну сама подумай, зачем он мне? Посмотри на меня, я ведь плоская, как доска.

— Надевай! Там мальчишки будут.

— Ну и что?

— Они станут на тебя смотреть.

— Пусть смотрят, мне наплевать. Что мне скрывать-то?

— Надевай.

— Не буду.

— Валентина сказала, что девочки идут на пляж только в купальниках с верхом. Обязательно.

— Выше пояса я выгляжу, как мальчишка. Мне хватит и плавок.

— Нет. Наташ, надевай по-хорошему. Всё равно Валентина тебя прогонит с пляжа переодеваться. В первую смену так было уже, нашлись две умницы, что без верха притащились. Она их обеих прогнала, купаться не пустила.

— Так сурово?

— Угу. Надевай.

— Саш, да я не умею. Никогда не надевала такую штуку.

— Это не беда. Давай, я покажу тебе, как правильно.

Моя идея притащиться на пляж «топлесс» провалилась. Сашка не пустила, заставила надеть лифчик. Впрочем, судя по её словам, вожатая всё равно прогнала бы меня в таком виде с пляжа. А мне ведь действительно лифчик пока что и не нужен — нечего мне в него класть. Никаких намёков на растущую грудь у меня нет. В отличие от той же Сашки. У неё, кстати, грудь уже вполне заметна. Разумеется, на девушку она пока ещё не тянет, видно, что это всего лишь девочка, но и с мальчиком, как меня, её уже не перепутаешь.

В нашей палате, помимо меня, только Лиза Самохина такая же плоская. И, как мне кажется, несчастная девочка сильно переживает по этому поводу. Стесняется и даже бросает на меня сочувствующие взгляды. А мне как-то всё равно. Я же знаю, что грудь точно вырастет, никуда от этого не деться. К сожалению. Года через два я начну превращаться в девушку. Интересно, как это будет происходить в моём случае? Сейчас-то я ещё ребёнок, мальчики меня не интересуют, а вот года через три, наверное, начнут интересовать. Или не начнут?..

Глава 28

Бездельничать в лагере я смог дней десять. Потом мне это банально надоело. Подъём, зарядка, линейка, завтрак, пляж (или прогулка по парку с Сашкой, если прохладно), обед, сон, полдник, прогулка, ужин, кино, сон. Всё однообразно. Как Сашка тут три месяца терпеть собирается? Я и двух недель не выдержал, захандрил. Правда, Сашка в первую смену в кружок кройки и шитья записывалась. Говорит, ей нравилось. Это она во вторую смену не стала туда ходить из-за меня. Мне-то шитьё совсем неинтересно.

Заметив, что мне стало скучно в лагере, Сашка, как могла, пыталась меня развлекать. Даже агитировала пойти записаться вместе с ней в кружок рукоделия. Но это меня не заинтересовало. Из всех кружков в лагере некоторый интерес вызвал у меня лишь шахматный кружок. В шахматы я играл довольно-таки неплохо, где-то на уровне первого разряда. Но в шахматный кружок не хотела записываться Сашка, так как она играть вовсе не умела, да и не хотела учиться. Заглянул я в библиотеку. Убого. Стоящих книг или вовсе нет, или они все на руках. Поэтому мы с Сашкой вдвоём и бродили часами по лагерю, убивая время разговорами ни о чём.

А потом Сашка, чтобы не скучать, подкинула мне идею. Приближался родительский день. День, когда ожидается массовый заезд в наш лагерь всяких там мам-пап-бабушек-дедушек. Разумеется, будут различные выступления местной самодеятельности. Вот Сашка и предложила мне тоже поучаствовать с моей сказкой про Федота. Правда, она длинная, её часа два читать нужно, а то и поболее. Ну, раз делать всё равно нечего, со скуки я согласился.

Пошли мы, значит, с Сашкой к директору, который координировал вопросы подготовки к родительскому дню, рассказали ему о моих талантах выдающихся. Фрагмент сказки я ему прочёл. Узнав о том, что эту сказку я уже читал со сцены районного дворца пионеров, директор обещал подумать над моим предложением и к вечеру решить, можно ли мне выступать. И ненавязчиво так поинтересовался, в каком именно дворце пионеров я эту сказку читал. Ну, с этим всё понятно. Директор опасается за свою кормовую часть и, прежде чем выпускать меня на сцену, хочет по своим каналам узнать, безопасна ли сказка в политическом плане и не настучат ли ему по голове за её публичное чтение.

К вечеру, правда, директор так ничего и не решил. А вот на следующий день, незадолго до обеда, наша вожатая Вероника нашла меня с Сашкой в парке и сказала, что нас двоих срочно хочет видеть директор. Ага, значит, он принял какое-то решение.

Как я и предполагал, про сказку директор лагеря получил информацию, что она вполне нейтральна, можно выступать. На моё же замечание о том, что сказка длинная, читать её долго, мне было сказано, что так даже лучше. Дело в том, что летний кинотеатр, где планировались выступления самодеятельности, в нашем лагере не слишком большой. Всех прибывающих родителей наверняка не вместит, и директор каждую смену выдумывал, куда девать лишних родственников и чем их развлекать. В лагере же помимо летнего кинотеатра была ещё одна сцена — в доме творчества. Зрительских мест там было даже меньше, чем в кинотеатре, потому сцена обычно простаивала. Набрать самодеятельности для выступления на двух сценах одновременно директор не мог. А тут я. Вот меня он и решил выставить в доме творчества с моей сказкой, чтобы, значит, я оттянул на себя тех, кому в кинотеатре мест не достанется. По крайней мере тех, у кого дети сами выступать не будут. Понятно ведь, что родители участвовавших в самодеятельности ребят всё равно пойдут смотреть на своих детей, пусть даже им и придётся стоять во время выступления в проходе. Большинство же остальных, предположительно, должны прийти ко мне…

— Ох, тёть Нин, честное слово, больше не могу. Не лезет, — тяжело откидываюсь я на спинку скамейки в парке.

— Наташенька, а с клубничным вареньем пирожок хочешь? — суёт мне в руки пирожок размером с четверть батона Сашкина мама. — Свежий, я вчера их пекла.

— Тёть Нин, у меня сейчас еда из ушей полезет.

— Ну, хоть чуть-чуть. Попробуй, пожалуйста.

— Не могу. Лопну.

— Нин, оставь ребёнка в покое, — вступается за меня Сашкин папа. — Неужели не видишь, ты её перекормила. Ей может стать плохо.

— Серёж, но она такая худенькая. Сашка наша всю зиму к ним обедать-ужинать ходила. Домой только спать возвращалась, да и то не всегда. Вот я и хочу угостить Наташеньку. Когда-то ещё доведётся.

— Угостила. Ребёнок сам знает, сколько ему есть. Раз организм больше не принимает — нечего пихать силком.

— Ох, спасибо Вам, дядь Серёж. Тёть Нин, не обижайтесь, я правда наелась. Мягко говоря. И это мы ещё на полдник не пошли.

— О-хо-хо. Ну, наелась, так наелась. Саш, может, ты пирожок с клубникой будешь?

— Не, мам. Мы же не голодные тут. Нас хорошо кормят. Куда ты целую корзину еды привезла? Зачем столько?

— С собой возьмёте. Кормят — это хорошо. Но с домашней стряпнёй казённая не сравнится. Вы целый день на воздухе носитесь. Набегаетесь, кушать захотите.

— Мам, нас четыре раза в день кормят. Мы не голодные.

— Всё равно, возьмите с собой. Подружек угостите.

— Тёть Нин, — улыбаюсь я, — к подружкам ведь тоже родители приехали. Они сами нас угощать наверняка будут.

— Девочки, не спорьте со мной! — строго говорит Сашкина мама, откусывая здоровенный кусок пирожка, от которого только что отказались мы с Сашкой. — Что не доели — возьмёте с собой. Не везти же мне всё это обратно в Москву!

Как я и предполагал, после выступления самодеятельности родительский день в нашем лагере плавно перетёк в грандиозный жор. Родители отчего-то в массе своей считают, что их детей недокармливают и привозят еду чуть ли не мешками. Сашкина мама, например, привезла нам с Сашкой на двоих здоровенную корзину, полную различных вкусняшек. Мой-то папа, понятно, приехать не мог, куда ему, вот Сашкины родители после моего выступления и захватили меня в плен, а затем принялись пытать пирогами, бутербродами, котлетами и варёной курицей.

Кроме еды Сашкины родители привезли мне ещё письмо от папы, где он коротко сообщал, что дома всё нормально, все здоровы, а Хрюша сильно описала ковёр в гостиной, так как папа однажды проспал утром и не вывел её гулять. Лужу папа вытер, но всё равно в гостиной у нас теперь очень странно пахнет.

Ещё в конверте с письмом от папы были два листочка от братьев. Они нарисовали там для меня цветными карандашами какие-то каракули. Надо же, как время-то летит! Уже рисуют. А кажется, совсем недавно мы с Сашкой учили их садиться. Да, время. Лето 70-го на дворе. Осталось не так уж и много…

Ох, ну наконец-то я дома! Стёпа, не трогай мой чемодан. Мальчики, вы с улицы пришли, что сразу сделать нужно? Правильно, Вовик. Стёпка, ты тоже на горшок. Без разговоров! Меня месяц всего не было, а вы уже распуститься успели? И не реви. Это папа вас тут распустил, а сейчас я вернулась, и вы у меня снова быстро научитесь в три шеренги строиться и строем ходить.

Пап, а что у нас на обед? Как пельмени? Ты ничего не сварил? Горе ты моё. Молоко хоть есть? А хлеб? Так, бери сумку и шагом марш в магазин. Купишь хлеб, молоко, кефир. И яиц пару десятков. А я пока картошки начищу. Давай, давай, шевелись. Кушать хочется. Мог бы и сам картошку почистить. Я не ругаю, всё, иди.

Ты куда лезешь, чудовище волосатое? Тебе мало того, что ты уже натворила? Смотри, что ты наделала! Юбка же на выброс, этого уже не зашить. Зачем, вот зачем ты меня уронила, да ещё и по земле поваляла, а? Ногами ещё по мне ходила. Знаю, что рада, но всё равно не нужно было на меня с разбега прыгать, ты же больше меня весишь. А ошейник. Ты ведь, меня увидев, карабин с мясом из него выдрала, бегемотиха. Как теперь гулять будем ходить? И не подлизывайся ко мне, мокрый нос.

Всё, Стёп? Ну, вставай тогда. Сам наденешь штаны или помочь? Ладно, давай сам. Вовка, ты что, заснул там на горшке? Давай быстрее. Стёпка, за мной в ванную руки мыть. Вовик, как закончишь тоже приходи. Так, стоп! А чем это у нас тут так пахнет? Хрюша!! Хрюша, куда ты?! А ну стой! Вылезай из-под кровати немедленно! Вылезай, я кому говорю! Сейчас я тебе все ухи твои волосатые поотрываю. Кто лужу на ковре сделал, а? Кто лужу сделал? У, поросёнок зубастый…

Глава 29

Ага, вот она, комната номер восемь. Я открываю дверь и вхожу внутрь вместе со своим бывалым чемоданчиком. Внутри комнаты четыре кровати, возле каждой из них тумбочка. У окна стоит стол и пара стульев. В углу обшарпанный шкаф. На одной из кроватей поверх одеяла лежит одетая в тренировочный костюм тёмноволосая девчонка примерно моих лет и читает книгу. При моём появлении девчонка опустила свою книгу и вопросительно посмотрела на меня.

— Привет, — говорю я ей.

— Привет. Ты новенькая?

— Ага. Меня сюда направили. Это ведь восьмая комната?

— Да, — девчонка садится на кровати, но встать не пытается. Замечаю, что правая лодыжка у неё забинтована.

— Меня Наташа зовут.

— Я Ира. Проходи, что встала? Вон та кровать у нас свободна.

— Спасибо. А там кто спит?

— Верка и Леона. Только они сейчас на занятиях. Хотя нет, занятия уже закончились. У них сейчас кросс.

— Леона? Странное имя.

— Она в Испании родилась, в городе Леон. Вот так и назвали. А что? Вроде красивое имя.

— Иностранка, что ли?

— Нет, наша. Там родители её жили тогда.

— Понятно. А что у тебя с ногой?

— Вчера на кроссе потянула. Теперь вот неделю ковылять буду. Ты в каком классе?

— В пятом.

— В пятом? Вот здорово! Я тоже в пятом. Теперь нас двое будет. Да поставь ты свой чемодан, не украдут его здесь.

— Ага, спасибо. В каком смысле двое?

— Две девочки. У нас в классе двадцать три человека, а девочек из них только одна я. Одни мальчишки, представляешь? Знаешь, как тяжело было?

— Ужас. Как ты там с ними одна?

— И не говори. Теперь проще должно стать, нас двое будет.

— А как же эти, которые Верка и Леона?

— Они старше. Шестиклассницы. У них тоже в классе только две девочки.

— А чего так мало девчонок?

— Так ведь школа-то какая? Сама могла бы догадаться. Пошла бы в музыкальную — всё было бы наоборот. Там как раз мальчишки редкость.

— Понятно. Можно, я чемодан на стул поставлю, вещи хочу разобрать. Он не очень грязный.

— Ставь, конечно. В шкафу вешалки вроде ещё есть свободные.

— Да мне особенно и вешать-то нечего. У меня только два платья — то, что на мне сейчас, и школьная форма.

— Это нормально. Тут почти у всех так. У меня тоже всего две юбки, зато тренировочных костюмов аж шесть.

— Зачем так много?

— Ну ты даёшь, Наташ! Они же пачкаются. Пару дней поносила — и стирать. А то больно сильно потом вонять начинают.

— Вонять?

— Конечно. Вот посмотришь, какими Верка с Леоной вернутся с кросса. Костюм сразу менять, весь мокрый будет. А сами в душ. После тренировки душ обязательно, привыкай. Иначе мы тут вчетвером задохнёмся. Комната-то у нас маленькая, потом здесь вонять не нужно.

— А где душ?

— Наш по коридору направо, найдёшь. Если хочешь в душ, иди сейчас, пока девчонки не вернулись, а то придётся ждать в очереди.

— Чего, такой душ маленький?

— Ага. Там две кабинки всего. Это вообще не душ, там какая-то кладовка была раньше, её просто под душ переделали. Тренер рассказывал.

— Зачем?

— Раньше на каждом этаже по два душа было, каждый на двадцать человек. Только у нас девчонок столько во всём корпусе не наберётся. А мальчишкам не хватало, их же много. Вот и переделали под женскую душевую кладовки. А освободившуюся душевую отдали мальчишкам. Понятно?

— Понятно. Чего ж тут непонятного-то?..

Этим летом я опять снимался в кино, только теперь уже не в главной роли. Зато сразу в двух фильмах за лето успел сняться — «Мушкетёры 4-А» и «Учитель пения». Я с этими съёмками даже к началу учебного года опоздал, из Ленинграда только 8 сентября вернулся домой. Вернулся и сразу занялся вопросом перевода себя, любимого, в другую школу.

Тут вот в чём дело. Во время съёмок «Мушкетёров» один из снимавшихся вместе со мной мальчишек, Андрюшка, похоже, слишком сильно вжился в роль и решил кое-что перенести из фильма в реальную жизнь. По сценарию мы там с ним довольно много общались, и он захотел продолжить общение со мной. Короче, по всему было видно, что понравился я ему. Как девочка. Вот он и полез. Конечно, целоваться-обниматься он и не пытался начинать, ему же самому едва двенадцать стукнуло, пацан совсем зелёный. Но я-то жизнь долгую прожил, мне-то всё сразу понятно с ним стало, хотя Андрюшка ограничивался всего лишь неуверенными предложениями вроде «пойти погулять на реку вдвоём».

Андрюшку я, конечно, отшил, но сам факт такого ко мне внимания меня вовсе не порадовал. Не то чтобы это было совсем уж так неожиданно, я всё понимаю. Но при этом желания идти гулять с мальчиком, для которого я — объект вожделения, у меня не возникало совершенно.

В гостинице я внимательно осмотрел себя в зеркало. Нет, я в зеркало смотрюсь и так каждый день, но вот именно вследствие этого глаз у меня, что называется, несколько замылился. А такой вот внимательный осмотр на предмет привлекательности выявил картину удручающую. Я себе понравился. Красивая девчонка. Начинает превращаться в девушку, под лёгким летним платьем заметна пока небольшая, но явно женская грудь.

Да уж, и мне с этим жить. Скорее всего рано или поздно мне придётся переспать с мужчиной, а то и не с одним. Путь, которым я хочу вскарабкаться до необходимой высоты, почти наверняка предполагает это. Мне вообще кажется, что для не обладающей никакими выдающимися способностями симпатичной девчонки в мирное время путь наверх в обязательном порядке лежит через постель. Если, конечно, нет высокопоставленного папы, который поможет.

Собственно, я и раньше понимал это. Просто пока меня никто не рассматривал как объект для ухаживания, я закрывал на это глаза, считая, что авось со временем всё как-нибудь само собой решится. Например, у меня была надежда на то, что я, повзрослев, стану настоящей девчонкой и секс с мужчиной не стану воспринимать как нечто мерзостное и отвратительное. Как выяснилось, настоящей девчонкой я так и не стал. И теперь уже, наверное, не стану. Прежнюю жизнь и воспитание забыть нельзя, опыт и знания пожилого мужчины доминируют.

Я не ханжа, особой нравственностью я никогда не страдал. Лозунг «цель оправдывает средства» верен далеко не всегда, но в моём случае я с ним согласен. Цель у меня воистину эпическая. Рядом с такой целью смешно даже рассматривать глупые комплексы девчонки с мужской памятью. Так что если понадобится, то я, конечно, без колебаний лягу и под первого секретаря, и под второго, и даже под их водителя, возникни такая необходимость. Но, чёрт возьми, как же мне не хочется этого делать! По-моему, скушать неделю назад сдохшую на помойке крысу не в пример приятнее, нежели пытаться заняться сексом с мужчиной. Фу, мерзость какая. Аж передёрнуло. А ведь придётся.

Сделав такое печальное открытие, я пару дней ходил с кислой рожей и с трудом удержался от того, чтобы не послать матом вновь начавшего приставать ко мне Андрюшку. Хотя парень, вообще-то, ни в чём не виноват. Он-то ведёт себя вполне адекватно, это я такой весь из себя необычный. А потом, неожиданно, решение проблемы нашлось. Не иначе, подсознание сработало.

С чего я вообще взял, что мне для исполнения моего Плана нужен достаточно высокий пост в комсомоле? А если идти не через комсомол? А как ещё можно? Через науку не получится. Не выйдет из меня крупного учёного, да и времени для такого пути уже не осталось. Стать знаменитой актрисой? Благо в кино уже трижды снимался, задел есть. Тоже, пожалуй, не успею. Да и не хочется мне лезть в этот гадючник, я понаблюдал жизнь актёров с изнанки. Что ещё тут придумаешь? Ответ — спорт!

Конечно, спорт. Ведь скоро будет московская олимпиада, я как раз подхожу по возрасту. И для получения олимпийских медалей вовсе не нужно спать с тренером. Тем более что и тренер у женской команды с высокой вероятностью будет женского пола, а вариант переспать с женщиной никакого отвращения у меня не вызывал. Ну, если, конечно, эта женщина не представляет из себя «шкаф жабообразный».

И вот, вернувшись домой со съёмок, я в первый же свой учебный день зашёл после уроков к нашему школьному физкультурнику и попросил его порекомендовать мне какую-либо спортивную школу. Мол, у меня тут резко тяга к спорту пробудилась, хочу стать спортсменом. Физкультурник удивился. До этого момента особых спортивных талантов за мной не замечалось. Нет, во все положенные мне по возрасту нормативы я укладывался, даже с запасом. По физкультуре у меня всегда была твёрдая пятёрка. Но одно дело — сдавать нормативы в обычной школе, и совсем другое — учиться в специализированной школе со спортивным уклоном.

Как бы то ни было, но хорошую школу физкультурник мне предложил. Ту, в которой он сам учился. Правда, это была школа-интернат, там нужно было постоянно жить. Домой — только на каникулах. Но это меня не смутило ни капли. Интернат — так интернат. Братьям уже идёт пятый год, я им теперь особо сильно не нужен. Они даже одеваться научились самостоятельно. Пальто только сами застегивать не умеют. Папа, опять же, весной стал начальником цеха. После этого у него график работы изменился, он теперь с девяти работает и вполне может сам водить ребят в детский сад. Остаётся ещё Хрюша, но тут папа сам виноват. Не нужно ему было дарить мне собаку. Теперь вот пусть сам её и выгуливает.

Целый месяц после этого я собирал справки и доказывал всем подряд нерушимость своего решения перевестись в спортивную школу-интернат. Папа недоумевал, зачем мне это нужно, я же не мальчик. Он вообще думал, что я стану актрисой. Сашка не хотела расставаться со мной. Директор нашей школы не хотел терять круглую отличницу и активную общественницу, изо всех сил уговаривал меня остаться. Но сильнее всего упирался директор школы-интерната, куда я хотел попасть. Никак не хотел брать меня к себе.

Я трижды ездил в подмосковный городок Тучково, где находилась школа, уговаривать директора. Первый раз вместе с папой, второй раз один, а в третий раз уболтал поехать со мной школьного физкультурника, которого директор интерната ещё помнил. На третий заход я взял с собой все свои почётные грамоты, полученные мной с первого класса. Их больше двадцати штук уже накопилось, целая папка.

И всё равно директор упирался, а я никак не мог понять, что ему не нравится во мне. Забегая вперёд, скажу, что впоследствии мои соседки по комнате поделились со мной секретом. Оказывается, директор интерната крайне неохотно принимал девочек. Он считал, что совместное обучение в спортивной школе неуместно, девочкам нужно было открывать отдельную школу. А при совместном обучении создаются только лишние бытовые трудности. Тем более в интернате, где дети живут постоянно.

И всё же пропихнул я своё решение учиться в спортивной школе. Законные отговорки у директора закончились, состояние здоровья у меня было близким к идеальному, да и папка моих почётных грамот заметно пошатнула предвзятость директора к девочкам. И вот, в середине октября 1971 года, я официально перевёлся из обычной общеобразовательной школы в детско-юношескую спортивную школу-интернат…

Глава 30

А директор интерната в чём-то, похоже, был прав. Действительно, в спортивной школе совместное обучение несколько неуместно. Теперь я понимаю, почему он так противится зачислению в его школу девочек. Да и Ирка не просто так обрадовалась мне в первый день. Быть единственной девчонкой в классе тяжело. Особенно трудно было мне самую первую неделю, когда Ирка сидела дома со своей ногой.

На занятиях по физическому развитию, например, некоторые упражнения выполняются в паре с партнёром. Шёл октябрь месяц, на улице было уже довольно прохладно, да и дождь часто начинался. Поэтому занимались мы в помещении. А когда мы занимались в помещении, то форма одежды была — спортивные трусы и футболка, так меньше потеешь. Упражнение же — посадить себе на плечи партнёра и в таком виде приседать. И что-то мальчишки уж больно подозрительно охотно катали меня на своих плечах. Как правило, тот, на ком я сидел, добровольно делал несколько дополнительных приседаний сверх норматива. Типа он не устал. Ага, ну да, ну да. Или вот ещё такое упражнение, когда ты ложишься на пол, партнёр садится тебе на ноги, а ты, закинув руки себе за голову, принимаешься садиться и снова ложиться. Очень неприятно. Вот так я и мучился, пока Ирка свою ногу не вылечила.

С раздевалками, опять же, проблема. При каждом спортзале у нас было по две раздевалки — мужская и женская. А из девчонок только я. А мальчишкам очень тесно в одной раздевалке, они не слишком просторные. И такая же ситуация была в интернате во всех классах, что и неудивительно, учитывая то, с каким скрипом и воплями директор принимал новых учениц. Поэтому в каждой женской раздевалке отгородили переносной ширмой уголок для переодевания девчонок, а всё остальное пространство отдали мальчишкам. Переодевание в спортивную форму происходило так. Меня запускали в раздевалку, и я скрывался за ширмой, где и начинал переодеваться. С другой стороны ширмы в это время переодевались мальчишки. Когда я заканчивал своё переодевание, то выйти сразу не мог. Мне приходилось садиться на стульчик и терпеливо ждать, пока этим обалдуям надоест беситься и они наконец-то соизволят одеться. Так что действительно, быть единственной девчонкой в чисто мужском коллективе не очень-то и весело.

Тот факт, что школа была со спортивным уклоном, обычной школьной программы никак не отменял. То есть физкультура у нас была не вместо каких-то других предметов, а просто в дополнительные часы. Зато по всем предметам, кроме физкультуры, негласно допускались некоторые послабления по сравнению с обычной школой. Так что преподавали нам всё по самому минимуму. Ни о каких факультативах или внеклассных чтениях и речи не шло. И оценки, на мой взгляд, ставили несколько завышенные. На многие ошибки учителя просто закрывали глаза. Поэтому нет ничего неудивительного в том, что и в этой школе я тоже быстро стал отличником. Причём «отлично» у меня было даже по физкультуре, хотя тут требования заметно превышали то, к чему я привык в своей старой школе. Впрочем, квашнёй-размазнёй я не был. И раньше я всегда честно выполнял все упражнения на уроках физкультуры. Хрюша, опять же. Она бегать любила, и мы с ней по утрам всегда бегали до моей школы и обратно. Даже зимой бегали. Поэтому и в интернате я довольно легко включился ритм спортивной жизни и во время обязательного ежедневного кросса от ребят не отставал.

Так я и жил. Постепенно втянулся. Нормальная школа. Ребята в классе тоже вполне адекватные. Явных ушлёпков нет. Впрочем, тут с этим строго. Будешь безобразия нарушать — очень даже запросто могут и отчислить. И прощай мечта о спорте. На выходные я домой ездил. Проведать отца, братьев и Хрюшу и сварить им чего-нибудь вкусного. А то у папы с готовкой было не очень. Блюда сложнее яичницы у него получались плохо.

Когда в декабре ударили морозы, у нас залили катки. В школе целых три катка было — две хоккейные площадки и просто каток, куда в любое время можно было просто так придти покататься. На хоккейных площадках тоже можно было кататься, но только тогда, когда там никто не играл. То есть, либо глубокой ночью, либо во время уроков. В остальное время там обязательно шла очередная игра. Хоккей в школе был очень популярен. Настолько популярен, что я сильно удивился, когда узнал, что школа, оказывается, на всесоюзные турниры «Золотая шайба» не выставляет свою команду.

На каток я обычно ходил вместе с Иркой, которая в интернате частично заменила мне мою Сашку. И хотя Ирка в будущем хотела заниматься спортивной гимнастикой, а вовсе не фигурным катанием, кататься она умела очень даже здорово, куда лучше меня. Впрочем, я тоже коровой на льду не выглядел, на коньках мог стоять достаточно уверенно. В прошлой жизни, пока здоровье позволяло, я каждую зиму ходил кататься на каток. Сначала с женой, а потом и с детьми. И здесь тоже катался, уже начиная с шести лет. У нас прямо во дворе мальчишки с помощью дворника Григорьича заливали каток, где мы с Сашкой и катались.

А однажды, в середине декабря, я пошёл кататься на каток один, так как Ирке после уроков срочно загорелось съездить к себе домой, она забыла привезти с собой какую-то очень важную кофточку. Так вот, иду я, значит, на каток, под мышкой коньки свои тащу. Ветра почти нет, но и солнца нет. Идёт слабый снег. И тут со стороны второй хоккейной площадки меня неожиданно окликают:

— Мальцева! — слышу я голос своего одноклассника Мишки Воробьёва. Оборачиваюсь. Тот в хоккейном шлеме и с клюшкой в руке стоит возле площадки и смотрит на меня. Позади него сгрудилась кучка ребят, все из моего класса.

— Чего тебе? — ору я в ответ.

— Иди сюда!

— Ну, чего? — уже тише спрашиваю я, подойдя к нему поближе.

— Ты куда идёшь?

— На каток, не видишь, что ли? — показываю я Мишке свои коньки.

— Вижу. А ты как, на коньках нормально стоишь, не падаешь?

— До Ирки мне далеко, а так нормально. Падать не падаю. А что?

— Наташка, выручай!

— В чём дело-то?

— Да Санёк только что упал неудачно. За шайбой тянулся и завалился, тюфяк.

— И что?

— Руку он сильно ушиб. Боимся, как бы не перелом. Он в медпункт побрёл.

— А я причём?

— Выручай, Наташ. Больше нет никого, остальные все на лыжах в лес укатили.

— Да что от меня надо-то?

— Ты правила хоккейные знаешь?

— Допустим, знаю. И что?

— В воротах постой, а. Доспехи есть, Санёк свои оставил.

— Издеваешься?

— Нет. Наташ, помоги. Некого нам в ворота поставить, понимаешь?

— Да ты офигел совсем, Мишенька. В спортивной школе и игрока найти не можешь?

— Не могу. Обязательно из нашего класса нужен. Мы с 5-А играем, все игроки из одного класса быть должны. Правила этого турнира такие.

— Я же девчонка.

— А вот про это в правилах не написано. Ты из нашего класса, это факт. А девчонка ты там или нет — неважно. Нет такого в правилах, чтобы девчонкам не играть, я специально смотрел.

— Так вас же вон, целая куча. Ну поставьте в ворота одного.

— У нас тройки сыгранные. Да и не умеет никто из нас в воротах стоять. У нас Санёк всегда стоял.

— Так я тоже не умею.

— Ты и ничего другого не умеешь. А так у нас хоть полевые игроки нормальные будут.

— Бред какой-то.

— Наташ, соглашайся. Всего два периода осталось. Да всё равно мы три-один проигрываем. Никто не станет ругаться, если из-за тебя проиграем. Мы же понимаем, что ты не вратарь. Просто действительно больше некого поставить.

— Ааа… эээ…

— Ну, решайся! Чего ты ломаешься?

— Тьфу ты. Что, вы и вправду хотите поставить меня в ворота?

— Да. Правда. Точно. Конкретно. Ну?

— Ладно, давайте свои доспехи. Только чур надо мной не смеяться!..

Глава 31

Проиграли мы, конечно. Но не так уж и разгромно. Четыре-пять счёт был финальный. То есть в мои ворота всего две шайбы смогли забить, причём обе — во втором периоде, пока я привыкал к своей новой роли. А третий период мы аж три-ноль выиграли. Было бы побольше времени, может, и отыгрались бы. На мой взгляд, для человека, впервые в жизни ставшего в ворота, с задачей я справился достаточно успешно. И ведь опыта у меня вратарского вовсе никакого не было. В прошлой жизни в хоккей я почти не играл, только по телевизору смотрел.

А ещё мне совершенно неожиданно понравилось играть. Честно, понравилось. Особенно в третьем периоде, когда я разыгрался. Разумеется, то, что в последнем периоде мне не смогли забить ни разу, объясняется вовсе не тем, что я такой вот выдающийся вратарь, а в гораздо большей степени качеством игроков команды противника. Против нас же ведь не сборная Канады играла, а обычные мальчишки, пусть даже и обучающиеся в спортивной школе. Многие из этих мальчишек и на коньках-то держались не слишком уверенно, во всяком случае, похуже меня.

К концу матча с забинтованной рукой вернулся и бывший вратарь Санёк. Посмотрел, как мы проиграли, и извинился перед ребятами. Сказал, что проиграли из-за него. Всё-таки это он успел пропустить три шайбы, а я только две. Бывает. Наверное, у него просто день сегодня был неудачный. Руку ещё ушиб, хорошо хоть, не перелом.

Ну а когда мы всей толпой, обсуждая прошедший матч, двигались к нашему корпусу, Санёк неожиданно спросил, кто встанет в ворота завтра. Он точно не сможет играть ещё как минимум неделю, а то и все десять дней. И тут все, не сговариваясь, посмотрели на меня. А я что? Я как бы и не возражаю. Мне даже понравилось…

К апрелю месяцу, когда начал сходить снег, а катки стали непригодными к дальнейшему использованию, я уже прочно занял место основного вратаря нашего класса. Собственно, я ещё в конце января им стал. Санёк оказался отличным парнем, он всё понимал и совсем не ревновал меня. Ведь то, что всего через месяц регулярных, почти ежедневных, игр я сначала догнал, а затем и явно перегнал его во вратарском искусстве, было заметно невооружённым глазом. Санёк редко какой период мог простоять, не пропустив хотя бы одной шайбы. А в мои ворота в феврале дважды, а в марте уже и трижды за весь матч не смогли забить ни разу. Понятно, что не только во мне дело. Наш класс играл в одном большом турнире, в котором участвовали лишь пятые и шестые классы. То есть, всего было шесть команд, по числу классов школы. У старших был свой турнир, мы в нём играть не могли.

А ещё у нас была сборная команда как раз этих вот шести классов — трёх пятых и трёх шестых. И в конце января мне тоже предложили вступить в неё, правда не основным, а всего лишь вторым запасным вратарём. Потому что первый запасной вратарь простудился и лежал в изоляторе с температурой, а к нам как раз должна была приехать на товарищеский матч сборная команда спортшколы из Электростали. Основной наш вратарь, Степан Пушкин, был, конечно, неплох. Во всяком случае, получше меня, но выходить на игру совсем без запасного вратаря было страшновато.

Правда, в тот раз я не понадобился, Пушкин прекрасно справился и сам, и мы выиграли со счётом семь-четыре. А через три дня уже мы поехали к ним в Электросталь в гости. И опять выиграли. Но Пушкин, добрый человек, при счёте шесть-один и за пять минут до конца матча сам ушёл с площадки, позволив мне тоже немножко постоять в воротах, а то мне было скучно. Впрочем, противник был к тому времени уже полностью деморализован и на сопротивление не способен. По моим воротам за эти пять минут всего дважды и попали, да и то как-то неуверенно. А так мы со счётом восемь-один в итоге выиграли.

В общем, понравилось мне в хоккей играть. В качестве полевого игрока я, понятно, не подходил. Физической силой с мальчишками состязаться я ну никак не мог. А вот стоять в воротах мог вполне успешно. Реакция у меня была отличная, зрение тоже. А какая у меня была растяжка! Пушкин прямо давился от зависти, когда видел, с какой лёгкостью я на тренировках сажусь на шпагат. Он так не мог. К тому же, я думаю, что и опыт прошлой жизни как-то наложился. Я, правда, в той жизни в хоккей не играл. Но по телевизору смотрел. Общую логику игры я понимал великолепно…

Во второй половине мая у нас в школе все желающие могли попробовать сдать нормы ГТО. Учитывая специфику школы, не было ничего удивительного в том, что желающими оказались все поголовно за исключением больных. Ну, и я тоже, конечно, сдавал. И сдал. В общем-то у нас почти все сдали. Случаев, когда кто-то не укладывался в норматив на серебряный значок, почти что и не было. А я сдал на золотой женский и, попутно, на серебряный мужской. Впрочем, мне всё равно только один значок дали — золотой.

В качестве одного из упражнений по выбору я поход выбрал. Ничего так сходили с ребятами, нормально. Мне даже понравилось. Нас тринадцать человек ходило плюс один тренер. Из девчонок, опять-таки, кроме меня никого не было, но я уж привык. Мы когда зимой на хоккейные матчи в гости куда ездили, так я уже и переодевался даже с ребятами в одной раздевалке. Никто особо так на меня и не пялился там. По крайней мере, в открытую. Да и потом, мы же там не догола ведь раздевались.

В походе у нас одна ночёвка в лесу была. Я с Мишкой Арбузовым спал в одной палатке. У нас было три четырёхместные и одна двухместная — специально для меня. И ночью в нашей палатке не происходило совсем ничего необычного. Мы там спали. Просто спали рядом. Хотя утром некоторые и пытались шутить на эту тему, но без энтузиазма.

А на следующий день после того, как мы вернулись из похода обратно в школу, Ирка повела меня смотреть висевшее на доске около плаца объявление. На лето школа закрывалась, но всем желающим на выбор предлагалось поехать в один из детских спортивных лагерей. И Ирка агитировала меня поехать вместе с ней.

Ну, я, в принципе, и не против. Можно съездить на одну смену. Да и с Иркой я в хороших отношениях, она мне нравится. Как человек, я имею в виду, а не как девушка. Хотя в последние полгода я часто ловил себя на мысли о том, что и как девушка тоже нравится. Но с подобными мыслями загреметь можно было весьма серьёзно. Во всяком случае, из школы точно попрут, если вскроется что-то такое. Поэтому гнал я от себя такие противоестественные желания поганой метлой. Пока вроде бы получалось.

Мы с Иркой выбрали для себя лагерь на Чёрном море, недалеко от Анапы, с уклоном в лёгкую атлетику. Туда больше свободных мест было. Нам на школу в шесть разных лагерей выделили определённую квоту путёвок. Труднее всего было в футбольный лагерь попасть — туда конкурс был почти три человека на место. А вот в легкоатлетический лагерь даже и пока свободные места были. Может, мне попробовать протащить с собой туда мою Сашку? А то я что-то малость соскучился по ней…

Глава 32

Да уж. Школа обычная общеобразовательная и школа спортивная — это, как говорится, две большие разницы. В лагере я это сразу почувствовал. На фоне нас с Иркой Сашка смотрелась откровенно убого. Когда мы по утрам бегали после зарядки обычный двухкилометровый кросс, Сашка начинала задыхаться уже к концу первого круга. А к середине второго круга она, как правило, отставала от лидирующей группы и к финишу приползала минут через пять после того, как там оказывались мы с Иркой.

Впрочем, Сашка не одна такая была. Там у нас больше половины группы таких опаздунов было. И это ведь мы всего два километра бежали! А мальчишки кросс три километра бегали каждый день.

Кстати, насчёт мальчишек. С удивлением и удовольствием я узнал, что девчонок в лагере даже чуть больше, чем мальчишек. Я-то в школе к совсем другому за последний год привык. И добрая треть всех девчонок тоже была из различных спортивных школ страны. И с кем бы из них я ни общался, все в один голос утверждали, что в их школах хоть и есть некоторый перекос в составе учащихся в сторону мужского пола, но он не столь чудовищный, как в нашей школе. Положительно, наш директор — ненормальный. Если уж он не смог сделать свою школу полностью мужской, так и нечего было тогда так противиться зачислению девчонок. Потому что те девчонки, что в его школу всё же как-то просочились, бытовых проблем себе огребли кучу.

Ещё Сашка ухитрилась уже на второй день обгореть на солнце. Бестолковая. А я предупреждал её, что ей нужно быть осторожнее с её бледной кожей. Не послушалась, а потом целый день провалялась в палате с влажным полотенцем на спине. Мы даже в изолятор хотели её отправить — так сильно она обгорела. Но обошлось. Кефиром и полотенцем вылечили. Правда, мне с ней пришлось весь этот день сидеть. Утешать, развлекать и периодически мочить полотенце.

Развлекал я её тем, что читал вслух свою честно сворованную у Филатова сказку. Её, кстати, издали на бумаге тиражом аж двести тысяч. Впрочем, для Союза это нормально. Также как и то, что по всяким проверкам и согласованиям рукопись чуть ли не полтора года ходила. Но связи режиссёра Фрэза всё же помогли. А сам бы я ни за что не смог бы продавить издание. Да я бы даже и пытаться не стал. Тем более что оно мне особо и не нужно. Книгу вот только жалко. Ведь действительно гениальная вещь. Обидно было бы, если бы пропала — неизвестно, смог бы Филатов повторить её в этой реальности. Всё-таки это не мой мир, история тут уже идёт немножко иначе. По-видимому, пресловутый «эффект бабочки» всё же существует.

Как я это определил? Очень просто. В середине июня я съездил посмотреть на себя. В смысле, на своё старое тело. Ведь свою дату рождения и место жительства в прошлой жизни я знал превосходно, а ехать особо далеко было не нужно — в детстве я с родителями жил в ближнем Подмосковье. Так что я выбрал субботу, оставил на папу близнецов и Хрюшу, а сам сел в электричку и поехал к себе-первому домой.

Заходить в квартиру я не хотел, не смог правдоподобного повода придумать. Поэтому просто выбрал лавочку, откуда хорошо был виден наш подъезд, сел на неё и приготовился ждать. Долго, впрочем, ждать не пришлось. Уже минут через двадцать моя первая мама выкатила из подъезда коляску и двинулась с ней в сторону парка. Молодая какая. Совсем девчонка. Я и не помню её такой. Но всё равно узнал сразу.

Я быстро нагнал маму с коляской и сделал вид, что меня сильно заинтересовал младенец. Что, вообще-то, было чистой правдой. Моя мама ничего против такого интереса с моей стороны не имела. Мы с ней разговорились, я рассказал, что у меня тоже есть два человечка, которым я вместо мамы, а мама меня пожалела. А затем сказала такое, что я чуть не упал. Ребёнка в её коляске звали… Наташа! Вот уж этого я никак не ожидал. Потом я выведал у мамы, когда эта Наташа родилась. Всё точно. И дата и время рождения совпали с известными мне с точностью до минуты! Это я. Но в этом мире я родился девочкой! Так что это либо тот самый «эффект бабочки», либо ОН обладает воистину преизрядным чувством юмора…

Снова возвращаюсь к спортивному пионерлагерю. За те три недели, что мы в нём провели, нам с Иркой удалось подтянуть Сашку если и не до своего уровня, то хотя бы до твёрдой пятёрки по физкультуре в обычной школе. А то у неё вечно четвёрка была. К концу смены же она уже и кросс в два километра могла пробежать, отстав от лидера всего на половину круга. И в высоту на метр уверенно прыгала. И ещё вполне прилично научилась плавать. Хотя плавать она и раньше умела, а тут лишь закрепила это своё умение. В общем, удачно она съездила. Даже огорчалась, что смена так быстро закончилась. А ведь в первый день плакала ночью себе в подушку, домой хотела. Так её за этот день заездили.

А по дороге из лагеря домой, в поезде, со мной случилось одно знаменательное событие. Я стал девушкой. В смысле, у меня впервые в жизни случились месячные. В поезде, блин. Да ещё по дороге домой, то есть чистых вещей почти не осталось. Всё грязное, помыться толком негде, да ещё и живот болеть начал. Поездка удалась, что и говорить.

Хорошо ещё, у девчонок такое уже бывало не раз. Из нашей тройки я последним превратился в девушку. Так что Ирка с Сашкой всё мне объяснили и показали, что нужно делать. На дворе 72-й год. Никаких женских прокладок нет и в помине. Тряпочки, марлечки. Причём своих у меня с собой не было, как-то не готовился я к такому повороту событий и вынужден был раскулачить Сашку. А мы ещё в плацкарте едем, даже дверь закрыть нельзя за отсутствием таковой. Потому Сашка со мной в туалете запиралась и там всему учила.

Но всё на свете когда-нибудь заканчивается. Закончилась и эта моя поездка. Правда, в самом её конце случилась ещё одна неприятность. Когда мы с Сашкой с чемоданами в руках уже шли от автобусной остановки к нашему дому, то наткнулись на гулявших с папой во дворе моих братьев. И Хрюша, конечно, тоже была тут. Причём она была не на поводке, а свободно бегала по двору. И первая заметила нас с Сашкой. И тут же, высунув язык, понеслась здороваться с нами.

Мы поздоровались с Хрюшей. Подошёл папа, спихнул с меня эту бегемотиху, поднял нас, помог вытряхнуть из ушей, волос и карманов песок и поздоровался сам. Подбежали братья и полезли целоваться. И Хрюша тоже вместе с ними опять полезла целоваться. Для разнообразия на этот раз юбка у меня не порвалась. Я вообще обошёлся почти без потерь, если не считать белого платья, истоптанного собачьими лапами и здорово испачканного песком. А вот Сашке так не повезло. Хрюша так ей обрадовалась, что случайно оторвала правый рукав. Впрочем, Сашка сама мне говорила, что фиолетовое платье ей не нравится. Она надела его лишь потому, что оно у неё последнее, которое к концу поездки ещё оставалось чистым.

И тут папа сообщил нам неожиданную новость. Оказывается, за время нашего отсутствия произошло одно важное событие. Папа улыбнулся мне и сказал:

— Девочки, у нас тут кое-что случилось, пока вас не было.

— И что же?

— Хрюша скоро станет мамой. У неё будут щеночки…

Глава 33

И вот я уже и шестиклассница. Мне скоро двенадцать лет. Двенадцать лет новой, подаренной жизни. Двенадцать лет я снова живу в СССР. И сейчас эта страна, пожалуй, находится на самом пике своего могущества. И пока ещё совершенно незаметно то, что мы движемся к пропасти, и что буквально через полтора десятка лет всё окончится грандиозной Катастрофой.

Но пока что ничего этого ещё нет. Позиции партии непоколебимы. Дети, в среде которых я постоянно вращаюсь, на самом деле чистосердечно верят в то, что их ждёт самое светлое будущее. А многие на полном серьёзе считают, что коммунизм построят ещё при их жизни. Да и люди тут совсем другие, непохожие на тех, которые будут жить в той же Москве через семь десятков лет.

Вот представьте себе такую картину. Мама вышла из дома, ведя за руку дочку лет пяти, а в другой своей руке неся чемодан. И вот, отойдя от дома метров на сто, мама вдруг вспомнила, что что-то забыла. Не задумываясь, она спокойно ставит свой чемодан на траву около тротуара, сажает на него дочку, говорит той, чтобы никуда не ходила, и возвращается домой. На целых десять минут! А место-то совсем не безлюдное. Прохожие туда-сюда ходят. Дорога автомобильная, опять же, рядом. Можно ли представить себе такое в Москве будущего? Категорически нет! Через десять минут чемодана мама не найдёт на прежнем месте точно, а вот с дочкой как повезёт. Думаю, есть примерно 20% за то, что дочку она всё же найдёт. Возможно, её даже и ушибут не сильно. Тут всё от удачи зависит. А здесь, в Москве-72, это реальность! Я сам наблюдал такую картину! Причём эта мама считала такое своё поведение вполне нормальным. Да и никто из прохожих не удивился!

Или вот ещё такой эпизод из жизни. Ехали мы как-то с Сашкой в автобусе. И вдруг она пихает меня локтем в бок и кивает в окно. А там, в сопровождении милицейской машины, навстречу нам едет правительственная «чайка». Не знаю, кто там был внутри, но два маленьких красных флажка на капоте торчало. А движение, надо сказать, достаточно оживлённое. Как-никак, центр города, разгар рабочего дня. Конечно, до московских пробок начала двадцатых годов (XXI века, конечно) далеко, но всё же двигаться свободно не получается. И вот эта «чайка» с флажками, вместе с милицейской машиной, покорно плетутся в общем потоке, даже не пытаясь выехать на встречную полосу, хотя по нашей полосе движение заметно слабее. Причём и сирену не включили, так тихонько и едут. Совершенно невообразимая картина для Москвы будущего. Там бы и сиреной выли, и в матюгальник орали, и на встречку сразу выскочили. А если внутри сидит кто-то важнее третьего заместителя шестого помощника Самого, то и вовсе бы движение перекрыли. А в Москве-72 движение могут перекрыть только для проезда иностранных делегаций, причём лишь для первых лиц. Я сам всего один раз такое и видел, когда к нам Фидель Кастро приезжал.

Вообще люди в массе выглядят какими-то… не знаю, как и сказать… цветными, что ли. Не по цвету кожи, а в целом. Яркими, радостными. Нет, конечно, попадаются и хмурые лица и даже злые. Но их относительно мало, если сравнивать с Москвой 2040-х. Там всё какое-то серое, слякотное. И ещё безнадёжное. Там все понимают, что уже всё, проиграли. Бороться дальше невозможно. Никто не верит в победу. Серые люди уныло доживают серую жизнь, уже ни на что не надеясь.

В Москве-72 всё не так. Даже в обычные, будние, дни на улицах полно улыбающихся лиц, что уж вспоминать о праздниках! А первомайские демонстрации? Весна, солнце, молодая зелень, красные флаги и десятки, сотни тысяч счастливых людей на улицах. Особенно если смотреть не на главных улицах, а в жилых районах. На главных всё же слишком много официальности.

И самое главное — люди верят в будущее. В будущее для себя и своих детей. Относительно недавно выиграли войну, восстановили и преумножили разрушенное. Кто теперь остановит советский народ и помешает ему построить своё счастье? Но я знаю, что кучка гнилых уродов, ради своего кармана готовых на любое предательство, уже начинает потихоньку, пока ещё осторожно, мутить воду и раскачивать лодку. Я знаю о грядущем Предательстве. А ещё я знаю, что у этого самого Предательства имеются совершенно конкретные имена, отчества и фамилии…

— Наташ, я всё равно не верю. Ну не может такого быть! Это ведь не наш местный турнир и даже не товарищеский матч с другой школой.

— И тем не менее. Заявку приняли.

— И никто не удивился?

— Удивился, конечно. Возможно, на будущий год в регламент соревнований внесут уточнение, и я больше пролезть не смогу. Но менять регламент на этот сезон уже поздно. А там нет такого ограничения!

— А вы внимательно смотрели? Может, просто не заметили?

— Очень внимательно, Ирочка. Сначала мы с Пушкиным, потом наш тренер, а потом и в оргкомитете. Там вообще чуть не по буквам регламент и правила разобрали. И не нашли! Нет такого ни в правилах игры, ни в регламенте турнира, что девчонкам нельзя играть! Нету!

— Наверное, раньше просто ни одной такой сумасшедшей не попадалось. Ты первая.

— Может быть. Но теперь уже всё. Я официально в списке команды!

— Не боишься? Зашибут ведь. Хоккей — очень грубая игра.

— А то я не знаю? Не волнуйся, для вратаря не так опасно.

— Угу, неопасно. Вот влепят тебе шайбой по зубам, будешь знать.

— Я в маске буду, ничего страшного. И потом, мы же с детьми будем играть. Они там ещё не могут бить сильно. Не взрослые ведь.

— Ну-ну. Посмотрим…

В этом, 1972-м, году изменились правила проведения популярного хоккейного турнира «Золотая шайба». Теперь турнир проводился в двух группах — младшей и старшей. И наша школа решила выставить сразу две команды. По одной в каждую возрастную группу. И я буду играть в старшей команде, мне уже почти двенадцать лет. Раз уж никто не удосужился внести в правила игры уточнение, что играть могут только мальчики. Это как бы само собой подразумевалось, вот и позабыли отразить это в официальных правилах. А отфутболить меня под тем предлогом, что мне ещё нет 12 лет, тоже не получилось. В регламенте не указан возраст, а прописано просто, что к участию в соревнованиях допускаются дети 1960 и 1961 года рождения.

Вообще-то, насколько я помню по прошлой своей жизни, учащиеся специализированных спортивных школ к участию в турнире «Золотая шайба» не допускались. Но нашей школе никто участвовать не запрещал. Значит, либо я что-то путаю, либо такое правило появилось позднее. Потому что мои воспоминания об этом относятся к последним десятилетиям существования турнира, то есть к 10-м или 20-м годам.

Ирка, когда узнала, что я записался в команду, весь вечер недовольно бухтела. Леона даже немного поругалась с ней, потому что Ирка своим ворчанием мешала ей делать уроки. Леона всегда становилась несколько раздражительной, когда делала алгебру — она у неё туго шла.

Почему-то Ирка считает, что мне на этом хоккее обязательно повыбивают все зубы и переломают все рёбра. Странно, в прошлом учебном году я ведь уже играл в хоккей, и она, кажется, воспринимала это достаточно спокойно. А я, в отличие от неё, за собственное здоровье сильно не переживаю. Во-первых, играть мы будем с такими же ребятами 12–13 лет, как и мы. Во-вторых, на мне будут доспехи. В-третьих, я буду вратарём, а нападение на вратаря — это нарушение правил. Ну и наконец самое главное. Стоять в воротах-то в основном будет Пушкин. У меня будет самое безопасное место в команде. Я буду играть запасным вратарём…

Глава 34

Прямо в форме и доспехах я лежу на столе в медпункте и изо всех сил стараюсь не пищать от боли. А то сердобольная врачиха решит сделать мне обезболивание, а на это совсем нет времени. Ирка всё-таки оказалась права. Я получил-таки травму. Причём на самой первой игре, в которой в ворота я встал с первой минуты первого периода. Мне рассекли клюшкой бровь, и довольно сильно. А сейчас вот врачиха накладывает мне шов. Без наркоза. Впрочем, давайте я всё расскажу по порядку.

Сейчас у нас идёт апрель 73-го года, и я нахожусь в медпункте Малой спортивной арены «Лужники». Мне тут бровь зашивают. Больно, однако. Наша команда, к моему несказанному удивлению, выступала весьма успешно. Несмотря на то, что участвовала в турнире впервые и вопреки своему несерьёзному названию.

Названием, кстати, команда была обязана мне. Когда придумывали название, ребята чуть не передрались. Вариантов было ровно столько, сколько в команде было членов. И после трёх часов ругани приняли компромиссное решение. Как единственной даме и самому молодому игроку, честь дать имя новой команде передали мне. Ну а мне трудно разве? Я взял — и придумал. И теперь старшая хоккейная команда нашей школы носит гордое название «Зоопарк».

Возможно, благодаря столь легкомысленному названию мы выиграли все без исключения отборочные игры районного уровня. Соперники могли чуть расслабиться, узнав, что играть им придётся против зоопарка. Несерьёзно это. Но на областном уровне такое уже не проходило. Там и команды серьёзнее, и про нас стало кое-что известно. И таких пародий на хоккей, как в тот раз, когда мы играли с деревенской командой «Волк», уже не случалось. У «Волка» мы со счётом 36:0 выиграли, а потом ещё долго шутили на тему того, как один волк вышел против всего зоопарка. И его, конечно, слоны да носороги затоптали. Я тогда впервые в ворота встал. Пушкин мне уже после первого периода уступил место, когда мы 8:0 выигрывали. Кстати, я с тем же успехом мог бы и не выходить на лёд. За два последних периода волки по моим воротам так и не попали ни разу. Мне было скучно и холодно — мы в тот раз играли на открытой площадке и дул резкий ветер.

Но, повторюсь, начиная с областного уровня халява закончилась. А когда мы впервые встретились с фаворитом турнира и действующим обладателем звания чемпиона — командой «Факел» — то те буквально порвали нас. Мы стали слишком самоуверенными, не проиграв ни разу с начала турнира. Но «Факел» играл на голову выше всех тех, кто до сих пор нам встречался. Так что не было ничего удивительного в том, что игру мы слили с позорным счётом 1:8.

И всё-таки мы играли заметно выше среднего по стране уровня. За всё время отборочных игр мы проиграли лишь три раза, причём один из них — нынешнему чемпиону. И вышли в финальную часть турнира в числе 16 лучших детских хоккейных команд СССР.

И тут уже всё было совсем по-взрослому. Игры проводились по олимпийской системе, в Москве, на отличных хоккейных площадках, где обычно проводили и взрослые соревнования, в том числе и международные. Более того. Все девять игр финальной части (считая игру за третье место) должны были транслироваться по центральному телевидению СССР. Ничего в этом удивительного нет. Хоккей в стране весьма популярен, а что-то же нужно по телевизору показывать. Сериалов дурацких и ток-шоу для имбецилов нет. Рекламы на телевидении нет. Многие хорошие отечественные фильмы ещё не сняты, а зарубежным попасть на советский экран совсем не просто. И что остаётся? Новости, концерты и спорт. Почему бы тогда и детский хоккей не показать? Дети ведь тоже зрители, а турнир-то всесоюзный.

Сегодня же у нас полуфинал. И вновь против нас играет знаменитый «Факел», уже разбивший нас однажды. Причём для «Факела» это почти финал. Во второй паре у него нет достойного соперника. Впрочем, мы тоже не соперники «Факелу», который фактически выиграл турнир, когда в четвертьфинале вынес в дополнительное время своего основного конкурента — «Шайбу». Все соглашались с тем, что для «Факела» последние две игры — почти формальность.

Тем временем меня заштопали, приклеили пластырем тампон и разрешили вставать. Мне пора идти. Сидеть некогда, время! Я должен вернуться. Вернуться в свои ворота. Сегодня я вратарь. И основной, и запасной сразу. Заменить меня некем…

Как так получилось, что на таком ответственном матче я оказался в воротах? Всё просто. Я — наш единственный вратарь. Пушкин сегодня играть не может. И не только он один. Два дня назад, возвращаясь к себе в гостиницу после победы в четвертьфинале, мы в аварию попали. Серьёзную.

Жили-то мы в гостинице. Причём я тоже там жил, хотя конкретно у меня в Москве была квартира, и я, теоретически, мог ездить домой. Но не ездил. И не только я не ездил. Кроме меня и ещё москвичи у нас были. Всё равно все жили в гостинице. Так тренер настоял. А то, говорит, распустишь всех по домам, а потом начинается: этот проспал, этот забыл, у этого кошка рожает. Вот он и запретил нам разбредаться. Фактически мы на казарменное положение до конца турнира перешли. Мне только единственное послабление сделали. Мальчишки по четыре человека в номере жили, а конкретно для меня школа расщедрилась и купила одноместный номер. Оказывается, быть единственной девчонкой — это не всегда дополнительные бытовые трудности. Иногда это и дополнительные удобства.

Так вот. Позавчера вечером возвращались мы на своём автобусе с матча и лоб в лоб столкнулись с гружёным песком ЗИЛом. Не знаю, чего там произошло на дороге и кто виноват. Сам момент аварии я пропустил, ибо мирно спал себе на заднем сиденье автобуса и проснулся от вызванного резкой остановкой падения на пол.

К счастью, обошлось без жертв. Всё же и скорости были относительно небольшие, и автобус прочностью ЗИЛу не уступал. С другой стороны, автобус — это всё же не танк. Сильнее всего наш водитель пострадал, его на скорой увезли. И наших двенадцать человек увезли, считая тренера. Впрочем, всех наших, кроме Сидорова с сотрясением мозга, уже к вечеру отпустили.

Как мы добирались в тот раз до гостиницы — отдельная эпопея. Автобус разбит. Раненых увезли на скорых, но куда здоровым податься? Нас тринадцать человек осталось на месте аварии. Прибывшие милиционеры ничем нам помочь не могли, на чём бы они нас повезли? Разумеется, если бы авария где-то за городом произошла, что-нибудь они бы придумали. В конце концов, тормознули бы что-то достаточно вместительное на дороге и попросили подвезти нас. Но авария в Москве случилась, тут как раз и метро «Рижская» недалеко. Вот мы и потащились туда.

С вещами потащились, нагруженные, как верблюды. Вся эта хоккейная амуниция довольно порядочно весит. А нам ведь ещё пришлось нести не только своё, но и вещи раненых. Когда мы всё же доковыляли до входа в метро, то выяснилось, что денег с собой ни у кого нет. Мы ведь на игру ездили, зачем нам там деньги? И чего делать? К счастью, нас пожалел контролёр у турникетов. Добрая женщина пропустила нас бесплатно, когда мы ей про аварию рассказали.

Только на этом приключения не закончились. На переходе станции «Проспект Мира» от нашей группы Мишка Смирнов отстал. Он у нас не москвич. Конечно, не совсем дикий, не «только что с высоких гор спустился», но в метро он всего третий раз в жизни попал. И потерялся там.

Сами мы хрен бы нашли его. Тем более так навьюченные своим барахлом. Пошли к дежурному по станции за помощью. Тот вошёл в наше положение и с дежурным по метрополитену связался. Так мол и так, мальчик потерялся. И уже дежурный по метрополитену разослал по всем станциям распоряжение объявить через громкоговорители предложение Мишке сдаться любому сотруднику или милиционеру. Милиционеры, кстати, тоже по своим каналам получили указание высматривать среди пассажиров мальчишку с двумя клюшками и двумя большими сумками.

Нашёлся Мишка только часа через два, почему-то на станции «ВДНХ». Как он туда попал, он и сам объяснить не мог. Его там милиционер случайно нашёл грустно сидящим на лавочке. В общем, день выдался насыщенным событиями сверх всякой меры. В гостиницу мы уже в темноте вернулись, злые и усталые как собаки.

А там уже и некоторые из наших раненых появились. Пока мы развлекались в метро, их из больницы успели выпустить и они вместе с тренером вернулись раньше нас. Никто у нас не пострадал серьёзно. Так, ушибы в основном. У Сидорова только сотрясение мозга. А у Пушкина перелом указательного пальца на левой руке. Я как этот его загипсованный палец увидел, так сразу и понял, что на полуфинале в воротах придётся стоять мне. Пушкин совершенно точно не сможет…

Глава 35

Чуть не опоздал к началу третьего периода. Ходить на коньках по полу очень неудобно. Да ещё и вратарский доспех на мне тяжеленный. Как только на площадку выскочил, первым делом — взгляд на табло. Что у нас со счётом?

Твою ж мать! 1:2. Меня всего две минуты не было, а эти обормоты успели пропустить две шайбы. Кого они в ворота-то ставили? Дыркина, что ли? И это ведь они ещё в большинстве играли, у «Факела» один удалён. Из-за меня удалён. Мне кажется, у мальчика просто нервы не выдержали.

Надо сказать, что играли мы исключительно в обороне. «Факел» и так-то объективно сильнее, так ещё и у нас чуть ли не половина команды ранена. До матча врач только тринадцать человек допустил. Все остальные сегодня — лишь зрители. Ещё бы на двух человек было меньше, игру бы и вовсе отменили. По регламенту, минимальная численность команды была двенадцать человек.

Так вот. Сидели мы в глухой обороне. Тем более, лучшие из наших нападающих как раз не играли, в то время как большинство защитников в аварии почти не пострадали. И «Факел», пользуясь этим, атаковал непрерывно. А уж когда мы им забили, так вовсе как с цепи сорвались. Это как раз тот самый Мишка Смирнов отличился, которого мы в метро потеряли.

На самом деле факельцы сами виноваты. Нефига было так атакой увлекаться, один нападающий у нас всё же был. А они набились все в нашу зону и прозевали Мишку, который у самой красной линии отскочившую шайбу перехватил. А дальше классический выход один на один — и счёт открыт! Тут вскоре и первый период окончился. Во втором же какой-то кошмар начался.

Видно, тренер факельцев своих бойцов в перерыве крепко накачал. Они и в первом периоде-то постоянно атаковали, во втором же натурально раздавили нас. Мало того, что они играли заметно лучше, так ещё и больше их было, чуть ли не вдвое. Уже к середине периода мои мальчишки совсем устали и расклеились.

Вот даже не знаю, что на меня сегодня нашло. Вдохновение какое-то. До этого дня я был просто неплохим вратарём, одним из многих. И тот же Пушкин в воротах выглядел заметно лучше меня. Но не сегодня. Я видел, вернее, чувствовал шайбу, даже если её от меня закрывали. Я знал, куда она полетит за миг до того, как по ней били клюшкой. Мне из чистого упрямства не хотелось пропускать от этих факельцев, которые поначалу настроились на лёгкую победу. А вот фиг вам! Попробуйте-ка мне забить!

И они пробовали. Много раз. Верхом и низом, в упор и издалека, из-за ворот и прямо по центру. Но сегодня положительно был мой день. Забить мне они не могли. Да и защитники у меня были, факельцы ведь не на пустой площадке мои ворота расстреливали. И совсем неплохие защитники, только усталые, так как мало их было.

А ближе к концу второго периода у восьмого номера факельцев совсем крышу сорвало. Он и так какой-то бешеный был, всё время на своих орал. И когда я в очередной раз отбил куда-то на трибуну брошенную им шайбу, он не выдержал. Подъехал ко мне да как треснет меня клюшкой по маске! Та аж погнулась. Причём всё это ещё и после свистка было.

Меня с рассечённой бровью увели в медпункт, а агрессивную восьмёрку удалили на пять минут и до конца матча. Подозреваю, что после матча ему ещё дополнительно какой фитиль вставят. Только вот нашим не легче от этого было. Даже играя в большинстве, они за неполные две минуты поймали своими воротами две шайбы. Черти.

Ну, теперь уже ничего не исправишь. Я вздохнул и покатился по льду к своему месту в воротах…

Когда я проснулся, часы на стене показывали без четверти двенадцать. Я лежал в кровати в своём гостиничном номере, и у меня болело буквально всё тело. Вставать и даже шевелиться совершенно не хотелось. Но надо. Хотя бы для того, чтобы посетить туалет.

Откинув одеяло, я спустил ноги на пол. Странно. Почему-то я спал не в пижаме, а просто в трусах и майке. Чего вчера было-то вечером? Матч был полуфинальный. Это помню, хотя самое окончание матча помню уже смутно. Меня там клюшкой по голове ударили. Потрогал заклеенный пластырем шов. Больно. А потом что было?

Вспомнил душ после матча и наших мальчишек там. Почему-то вчера я запёрся в душ вместе со всеми. Впрочем, вчера все так вымотались, что всем было совершенно наплевать, кто там рядом моется.

Потом автобус помню. Ещё помню, что до автобуса меня Пушкин тащил чуть ли не на руках, у меня ноги ходить отказывались. В автобусе по дороге обратно я заснул. Там кто-то сидел рядом со мной на соседнем сиденье, и я спал, положив ему голову на плечо. Не помню, кто это был, не смотрел. Возможно, Пушкин.

А после этого уже ничего не помню. Только сейчас вот проснулся в своей постели. Моя одежда аккуратно сложена на стуле. Слишком аккуратно, никогда я её так не складываю. Встал, просунул ноги в шлёпки и подошёл к двери. Так и есть, дверь в номер прикрыта, но на замок не закрыта. Судя по всем приметам, меня кто-то привёл сюда вечером, раздел и уложил спать. И кто это был? Не помню ничего совершенно. Во в хоккей как наигрался!

Кушать хочу. Слегка умывшись и причесавшись, я оделся и пошёл в номер к тренеру, узнать, как у нас насчёт обеда, ибо завтрак я позорно проспал. Впрочем, оказалось, что завтрак проспал не только я, но и все, кто вчера играл. Ну, про обед он мне ничего нового не сообщил. Как всегда, по распорядку, в тринадцать часов. А вот после обеда… а после обеда мы пойдём наш вчерашний матч смотреть. Ну, это тоже как всегда. Все игры финальной стадии «Золотой шайбы» по телевидению всегда в записи передавали, на следующий день. И мы всей командой их всегда смотрели по телевизору в номере тренера. Только у него телевизор в номере стоял, пусть и чёрно-белый. В других номерах вообще никаких не было.

И вот, после обеда в столовой на первом этаже, я с ребятами вернулся в номер тренера, мы расположились перед включённым телеприёмником и приготовились смотреть на свою игру…

Глава 36

Добрый вечер, дорогие товарищи телезрители! Говорит и показывает Москва. С вами спортивный комментатор Николай Озеров. Мы с вами находимся на Малой спортивной арене «Лужники», где через несколько минут начнётся полуфинальный матч всесоюзного детско-юношеского турнира по хоккею «Золотая шайба» между командами «Факел» и «Зоопарк».

* * *

Ого! Сам Озеров комментирует. Надо же. Это нам повезло. Мне нравится его стиль. Да и не только мне. Ребята, я вижу, тоже довольны. Хотя поначалу я удивился, услышав его голос. С чего бы, думаю, Озерова поставили детский матч комментировать? Не мелковат ли для него уровень? А с другой стороны, почему бы и нет? В конце концов, турнир-то всесоюзный, и матч по центральному телевидению транслируют…

* * *

Пока игроки приветствуют друг друга, скажу несколько слов о сегодняшних соперниках. С командой «Факел» многие из вас, товарищи телезрители, конечно знакомы. Вы помните, в каком тяжелейшем поединке в прошлом году «Факел» обыграл в финальном матче команду «Шайба», когда победителя турнира выявила лишь вторая серия штрафных бросков. В этом году с «Шайбой» «Факел» встретился уже в четвертьфинале. И вновь матч получился на редкость упорным. Теперь же, одержав трудную победу над своим основным конкурентом, юные хоккеисты команды «Факел» имеют все основания надеяться повторить свой прошлогодний успех и снова завоевать первое место в турнире.

Тем временем вратари заняли свои места в воротах, а лишние игроки покинули площадку. Вбрасывание в центре поля. «Факел» выигрывает вбрасывание и сразу же устремляется в атаку! Симонов входит в зону соперника… пас Никонову… бросок и… шайба в ловушке у вратаря. Нет, такой простой и бесхитростный вариант не прошёл. Вбрасывание в зоне команды «Зоопарк».

Несколько слов о дебютанте турнира, команде «Зоопарк» из подмосковного города Тучково. Прежде всего эта команда отличается от других команд своим уникальным вратарём. Ворота команды «Зоопарк» защищает… девочка! Наташа Мальцева. Это первый и, по-видимому, последний такой случай в истории турнира «Золотая шайба». Как вы знаете, дорогие товарищи, в этом году был изменён регламент проведения турнира. В частности, турнир разделили на две подгруппы — старшую и младшую. И когда писался новый регламент, совершенно случайно забыли упомянуть в нём, что к участию в турнире допускаются мальчики. Просто написали «дети». И в правилах хоккея также ничего не сказано о том, что все игроки одной команды должны быть одного пола. И вот «Зоопарк» зацепился за эту оплошность авторов регламента турнира и зарегистрировал…

Никонов мощно бьёт по воротам прямо от синей линии и… шайба пролетает рядом со штангой. Её тут же подхватывает Сергеев, бросок!.. ещё бросок!.. Нет, Мальцева прижимает шайбу ко льду. И вновь вбрасывание у ворот «Зоопарка»…

* * *

Первые минут пять факельцы активно пытались по-быстрому напихать мне голов, чтобы затем спокойно и неторопливо потянуть время до конца матча. Они ведь уже были в курсе того, что у нас половина состава не играет сегодня. Я помню, в первые минуты матча думал, что нужно продержаться только несколько минут, дальше напор ослабеет. Ага, как же! Наоборот, только хуже стало. Они настолько обнаглели, что все впятером в нашу зону набились, как будто мы в меньшинстве играем. И в конце концов мы их за это и наказали…

* * *

До конца первого периода остаётся чуть более двух минут. Команда «Факел» обладает неоспоримым преимуществом и постоянно атакует ворота команды «Зоопарк». Но, несмотря на это, счёт в матче пока не открыт. 0:0. И вновь очередное вбрасывание у ворот Мальцевой.

Ермолаев выигрывает вбрасывание… пас Симонову… бросок!.. Мальцева ловит шайбу и тут же отдаёт её Шарафутдинову, который сразу выбрасывает её из своей зоны.

Ай-яй-яй! Команда «Факел» слишком увлеклась атакой и совсем позабыла о дежурившем у красной линии Смирнове. Смирнов подхватывает шайбу и устремляется с ней к воротам Мышкина. Выход один на один! Смирнов делает обманное движение… ещё одно… обводит вратаря… бросок!.. Го-о-о-о-о-ол!! Шайба в воротах команды «Факел». За минуту и двенадцать секунд до конца первого периода команда «Зоопарк» открывает счёт в этом матче. 1:0. Кто бы мог подумать? Какая неожиданная концовка первого периода!..

* * *

Да, я тоже не ожидал. Честно говоря, всё случайно получилось. Это Вовка Шарафутдинов по шайбе удачно попал. Мне бедных факельцев даже жалко стало после такой плюхи. Атаковали, атаковали — и на тебе. Они до самого перерыва так в себя и не пришли. Как-то погрустнели и даже атаковать перестали. Так что первый период мы тихонечко потянули время около своих ворот. Отдыхали. А с начала второго периода началось…

Факельцы ломились к моим воротам, как бешеные лемминги на склад кедровых орехов. Лезут и лезут, лезут и лезут. А забить не могут. Ну не пропихивается у них шайба в ворота, хоть ты плачь. Чувствую, звереть они потихоньку начали. Как-то уже совсем не по-доброму на меня смотрят. А потом один и вовсе сорвался…

* * *

Очередное вбрасывание в зоне команды «Зоопарк». Пас Чиманихину… бросок!.. Мальцева отбивает шайбу, и та рикошетом улетает на зрительские трибуны. И новое вбрасывание в… Ох! Игрок команды «Факел» сильно бьёт клюшкой вратаря «Зоопарка» по его маске. Мальцева хватается за лицо и падает на колени, а к ней на помощь сразу устремляются защитники «Зоопарка». Небольшая потасовка перед воротами, но судья быстро разнимает драчунов. Тем временем Мальцева освободилась от маски и держится рукой за лицо. Мне отсюда плохо видно, но, похоже, у неё по руке течёт кровь.

Да, так и есть. Кровь. Нападение на вратаря! После свистка арбитра! Да ещё и на девочку! Феноменальная грубость! И я полностью согласен с арбитром, который удаляет Чиманихина с площадки на пять минут и до конца матча. Совершенно справедливое наказание. Такой хоккей нам не нужен!

Между тем, команда «Зоопарк» осталась без вратаря. Мальцеву уводят с площадки, а перед наставником «Зоопарка» встаёт трудная задача. Кого поставить в ворота? До конца второго периода остаётся ещё минута и сорок девять секунд…

* * *

Ага. Вовка Шарафутдинов в ворота впихнулся вместо меня. Ох, какую он раскоряку из себя изображает! Кто же так стоит-то, горе? Ну вот, пропустил. Ничего удивительного. Вторая шайба вообще обидной получилась. Мы ведь в большинстве играли. И попытались атаковать. Уж сидели бы лучше в своей зоне. Нет, попёрлись в атаку. А Вовка расслабился, зрителей на трибунах рассматривает. Может, знакомого увидел? Зато как ему шайба прилетела — не увидел.

Во ухи-то как покраснели! Мне хорошо видно, он сейчас прямо передо мной на полу сидит, телевизор смотрит. Конечно, обидно. Факельцы просто шайбу выбросили из зоны, это вовсе не удар по воротам был. Но Вовка и такую шайбу не поймал. Это чудо её вообще заметило только тогда, когда судья приехал доставать её из его ворот. И на перерыв парни поплелись уже при счёте 2:1. Хорошо, что меня довольно-таки быстро смогли заштопать…

* * *

Итак, дорогие товарищи, начался третий период полуфинала турнира «Золотая шайба». Команда «Факел» выигрывает со счётом 2:1, и если ничего не случится, ещё три минуты будет играть в меньшинстве. Восьмой номер «Факела» Чиманихин был удалён в конце второго периода на пять минут за нападение на вратаря «Зоопарка».

К счастью, травма, полученная Мальцевой, была, по-видимому, не слишком серьёзной. Она вновь заняла своё место в воротах. Но пока она отсутствовала на площадке, её товарищи не смогли удержать счёт, и теперь «Зоопарку» нужно отыгрываться. Посмотрим, как ребята будут действовать в атаке…

* * *

Да хреново мы в атаке действовали, откровенно говоря. Пока в большинстве играли, было ещё на что-то похоже. Но игра в равных составах у нас категорически не получалась. Опять нас к моим воротам прижали. Правда, такого бешеного напора, как во втором периоде, уже не было. Факельцы тоже устали, а счёт их, в общем-то устраивал. Но они всё равно атаковали, стремясь увеличить разрыв. А то мало ли что.

В целом, довольно спокойно играли. Только ближе к концу периода как-то нервничать опять начали. Понятно, последние минуты идут. Факельцы атаковать почти перестали, рисковать не хотят и, видно, разочаровались в возможности забить мне. А наши начали какое-то подобие атак изображать. И в конце концов таки спровоцировали нарушение правил. Две минуты одиннадцать секунд до конца. И чего, меня менять будут?..

* * *

Команда «Зоопарк» берёт тридцатисекундный таймаут. Несомненно, наступил кульминационный момент матча. Удаление Никонова поставило «Факел» в крайне сложное положение. До конца третьего периода остаётся сорок секунд, а «Факелу» придётся защищать свои ворота втроём против полной команды «Зоопарка».

Сейчас, вероятно, «Зоопарк» поменяет своего вратаря на шестого полевого игрока и получит двойное численное превосходство на площадке. Четвёртый полевой игрок у «Факела» выйдет со штрафной скамейки через двадцать девять секунд.

Наставник «Зоопарка» жестами подзывает к себе арбитра. У него какие-то вопросы?..

* * *

Да наш тренер просто спрашивал, можно ли мне заменить мою вратарскую клюшку на обычную, а также надеть перчатки полевого игрока вместо специальных вратарских. Судья, подумав, согласился с тем, что правила это допускают. Я буду вместо шестого игрока.

Правда, играть полевым игроком я не умею. Тут просто всё. Психическая атака. Тренер решил факельцев мной напугать. Типа я такой крутой игрок, что сейчас всех победю и в атаке. Они меня явно стали бояться к концу матча. И раз меня не сменили, то могут подумать, что и в атаке я что-то из себя представляю. На самом же деле вместо меня вполне можно было выпустить на лёд кухонную табуретку. Уверен, в атаке она бы сыграла ничуть не хуже…

* * *

Ага, всё ясно. Мальцева меняет свою клюшку и перчатки. Да, товарищи телезрители, такого я ещё не видел. Тренер команды «Зоопарк» принимает весьма неординарное решение. Вратарь покидает свои ворота, но не покидает площадку. Вратарь идёт в атаку!

Не знаю, чем вызван столь неожиданный ход. Неужели Мальцева и в атаке играет столь же великолепно, как и в обороне?..

* * *

Ну, вышел я на площадку и покатился в зону к факельцам. А там обосновался у синей линии, примерно по центру. Стою, изображаю из себя Великого и Ужасного. По телевизору не видно, но вчера, вблизи, я обратил внимание на лица мальчишек из «Факела». Усталые, злые, испуганные и решительные одновременно. Такие никогда не сдадутся, обязательно до конца будут драться. А ещё я заметил, что моё появление в их зоне было для них совершенно неожиданным. Они немного пошептались друг с другом, а затем один из них решительно подъехал ко мне и демонстративно встал рядом. Типа, мешать мне будет. Дурачок. Стоит, на мою маску любуется.

Я маску вратарскую так и не снял, в ней вышел. Тренер, правда, предлагал и шлем мне заменить, но я отказался. Всё дело в том, что у меня, похоже, шов разошёлся. Чувствую, как по лицу кровь течёт да правый глаз мне заливает. Боюсь, что если я маску сниму, меня тогда с матча снять могут. А под маской кровь не видно…

* * *

Бросок!.. ещё бросок!.. Симонов бросается под шайбу, но её вновь забирает кто-то из «Зоопарка». Шарафутдинов бьёт от синей линии!.. но Мышкин парирует удар своей клюшкой. Смирнов бьёт по воротам… и шайба проходит рядом со штангой. Шайба не вышла из зоны, атака продолжается! Идут последние секунды! Азин готовится покинуть скамейку штрафников, а «Зоопарк» ещё усиливает напор.

Какая-то толчея у ворот «Факела», там столпились почти все игроки. Азин выходит на лёд и спешит на помощь своей команде. Где шайба? Не вижу в этой свалке… И тут звучит финальный… го-о-о-о-о-ол!! За воротами команды «Факел» загорается красный свет! За две секунды до конца третьего периода «Зоопарк» сравнивает счёт! 2:2! Какая напряжённейшая игра!

И теперь командам предстоит дополнительный, четвёртый период. А учитывая то, кто сегодня защищает ворота «Зоопарка», «Факелу» крайне желательно забить именно в игровое время. Доводить дело до штрафных бросков для них слишком рискованно…

* * *

Вторую шайбу на Шарафутдинова записали. Хотя кто там на самом деле забил, совершенно непонятно. Они у ворот какой-то клубок из тел и клюшек образовали.

Думаю, хитрость нашего тренера всё же удалась. Мы играли не вшестером против троих, а впятером против двоих. Факельцы ожидали от меня какой-то гадости и выделили мне персонального опекуна. Вот только в этом-то гадость и заключалась. Нам именно это и было нужно! В той свалке возле ворот только два человека не участвовало — я и мой опекун…

* * *

И вот звучит финальный свисток арбитра. Четвёртый, дополнительный, период матча команд «Факел» и «Зоопарк» окончился. В дополнительное время ни одна из команд не смогла поразить ворота противника. Счёт в матче ничейный, 2:2, и в соответствии с регламентом турнира финалист будет определяться с помощью серий штрафных бросков.

Да, ребятам из «Факела» не позавидуешь. Имея абсолютное превосходство на протяжении всей игры, они так и не смогли одержать победу в игровое время. И в этом, безусловно, решающую роль сыграла великолепная игра вратаря «Зоопарка» — Наташи Мальцевой. Несмотря на непрерывные атаки «Факела» она сохранила свои ворота в неприкосновенности. Обе шайбы, забитые сегодня «Зоопарку», оказались в сетке ворот в конце второго периода, когда Мальцева ненадолго покидала площадку из-за травмы.

Пока же в ворота становится вратарь «Факела» Леонид Мышкин. Жребий начинать серию штрафных бросков выпал команде «Зоопарк». Михаил Смирнов занимает позицию в центральном круге и арбитр даёт свисток…

* * *

Твою ж мать!! Как же не вовремя-то! Совсем чуть-чуть ведь оставалось продержаться. Всего-то пары минут не хватило. Уже четыре штрафных я отбил, последний оставался, пятый. И тут оно пропало. Наваждение моё пропало загадочное. Всё. Не чувствую я больше шайбу. Глазами вижу, но не чувствую, как весь матч сегодня. Чем бы там это моё состояние ни было, но оно закончилось. Я теперь снова самая обычная девчонка. Кровь, зараза, течёт. Правый глаз весь залит.

Мальчишки ещё мои все, кроме Смирнова, косорукими оказались. Балбесы. Ну что бы забил кто из них? Нет, Мишка только самую первую шайбу забросил, а остальные все, как один, промазали. Вот и ведём мы в серии 1:0 после пяти штрафных. А у «Факела» то один буллит в запасе. А я-то вдруг сдулся неожиданно. Ну как, пропущу сейчас? Обидно будет просто до соплей…

* * *

Вот он, момент истины. Последний удар. Последний шанс для «Факела» на выход в финал турнира. Трибуны напряжённо замерли. Сможет ли Мальцева в пятый раз подряд отразить штрафной удар? Арбитр даёт свисток, и Миша Никонов начинает движение в сторону ворот.

Мальцева выкатывается ему навстречу… бросок!.. Нет, это ложный удар! Но Мальцева верит в него и падает на лёд! Никонов объезжает лежащего на льду вратаря, бросок!.. и…

Ай-яй-яй! Как же так? Никонов промахивается по пустым воротам! Впервые в этом матче кто-то смог обыграть Мальцеву. Она тоже не железная, она тоже может ошибаться. Но сегодня спортивное счастье было на стороне ребят из «Зоопарка». Миша Никонов обыграл Мальцеву и промахнулся.

А что делается на трибунах! Товарищи, я с трудом различаю собственный голос. Трибуны бушуют, зрители стоя приветствуют победителей сегодняшнего матча. Их было мало, лучшие игроки команды травмированы, но они смогли. Смогли выстоять и победить! Команда «Зоопарк» одерживает победу в напряжённейшем полуфинальном матче у команды «Факел» и заслуженно выходит в финал турнира «Золотая шайба».

Вот они, сегодняшние герои. Вся команда высыпала на лёд и радуется победе. Ребята даже не пытаются скрывать льющихся из глаз слёз. Они действительно вымучили, выстрадали эту победу.

Игроки «Зоопарка» окружили главного виновника своего сегодняшнего триумфа, своего вратаря Мальцеву, и поздравляют её. Да, Мальцева показала себя сегодня великолепным вратарём. Вратарём, которому за весь матч знаменитый «Факел» так и не смог забить ни одного раза. Усталым движением Мальцева стягивает с головы вратарский шлем с маской и… Ой… Ребята, ну помогите же ей кто-нибудь…

* * *

Вот уж повезло, так повезло мне! Промазал Никонов. Мне показалось, что когда он смог меня обыграть, то и сам не поверил в это. Слишком неожиданно для него это случилось. Вот он и поторопился, бросил шайбу метров с трёх. Хотя спокойно мог бы просто завезти её в ворота. Я-то на льду валялся в позе морской звезды и ничем помешать уже не мог ему.

Когда он всё же промазал и я понял, что всё, это победа, на меня вдруг такая усталость сразу упала. Я еле-еле на ноги встал. И тут смотрю, ребята мои всей толпой валят ко мне. И почти у всех на щеках слёзы. Окружили меня, по плечам хлопают, обнимают. Обычно я не позволяю мальчишкам такого, но сегодня ничего против не имел. Быть может потому, что они и друг с другом обнимались и даже целовались. Прямо на льду, на глазах у всех.

А потом я тоже заплакал, как и мальчишки. На меня тоже общее настроение подействовало. Или, может, откат пошёл, когда напряжение резко спало. Чувствую, слёзы по щекам текут. Надо бы вытереть. И кровь тоже надо вытереть. Теперь уже можно снимать маску, теперь меня с матча снять не смогут. Вот я и снял её.

Да уж, недаром Озеров так удивился моему виду. Я тоже удивился сейчас. Вчера-то я сам своё лицо не видел, а потом меня умыли и стало уже не так колоритно. Оператор ещё очень удачно поймал меня крупным планом, я как раз вверх голову приподнял. И хотя телевизор у нас чёрно-белый, всё равно зрелище было незабываемое.

Слипшиеся от пота волосы, съехавший куда-то вбок пластырь, кровавая дорожка проходит через всё лицо от брови до подбородка. В засохшей крови видны свежие следы слёз, а на губах кривая улыбка. Глаза же при этом, кажется, просто светятся от счастья. Победа!..

Глава 37

— …Ну, не то чтобы нельзя. Просто, это несколько… необычно.

— А я вообще очень необычная девочка.

— Да, с этим трудно спорить.

— И потом, в хоккей мне путь закрыт, сами знаете.

— Да, к сожалению. Хотя после того незабываемого матча всерьёз рассматривался вопрос о том, что девочкам тоже можно разрешить играть. Твоя игра впечатлила очень многих.

— Но так и не разрешили ведь.

— Увы. Быть может, через несколько лет и пересмотрят такое решение.

— Для меня будет слишком поздно.

— Тут ты права. Значит, твёрдо решила?

— Да, Николай Иванович. Я решила.

— Может, всё же в лыжники? У тебя великолепные данные.

— Нет.

— Ну, хотя бы биатлон.

— Нет, не хочу.

— Ох, ну что с тобой делать? Ладно, давай сюда своё заявление.

— Пожалуйста.

— Последний раз спрашиваю: «Не передумала?». Потом поздно будет.

— Не передумала. Подписывайте.

— Ну, смотри, Мальцева, я тебя предупредил. На, держи.

— Спасибо, Николай Иванович. Я пойду?

— Иди уж. «Ворошиловский стрелок».

В этом году я в седьмой класс пошёл. И наконец-то выбрал себе спортивную специализацию. Меня вообще-то давно девчонки спрашивали, что ты, мол, Мальцева, никак не определишься? Сколько думать можно? Ну, я, собственно, давно определился, просто говорить заранее не хотел. Дело в том, что для всех видов спорта существуют возрастные ограничения. Так, спортивной гимнастикой можно начинать заниматься с пяти лет. Ирка как раз с пяти лет ею и занимается. А вот пулевой стрельбой девочкам разрешают заниматься только с двенадцати лет. Хотя мальчишкам почему-то с одиннадцати. Опять несправедливость. Причём начинать заниматься нужно обязательно с начала учебного года. Потому я в прошлом году и не совался в секцию стрельбы, мне же двенадцать только в декабре исполнилось.

Но теперь вот наш директор школы подписал моё заявление о зачислении меня в стрелковую секцию. А что? Ведь стрельба — тоже олимпийский вид спорта. К тому же, среди женщин мало популярный. Во всяком случае, я надеюсь на это. То есть конкуренция на московской олимпиаде будет не слишком острой. Наверное. А я через семь лет всерьёз намерен побороться за олимпийское золото. Хотя пока что я не то что стрелять не умею, я вообще ещё ни разу в этой жизни винтовки в руках не держал. Разве что в тире этим летом пострелял немного, когда мы с отцом и братьями ходили гулять в Парк Горького.

Помню, тогда там ещё неуклюжий Вовка сидел на лавочке и уронил себе на колени мороженое. Вернее, он его уронил и вместо того, чтобы ноги растопырить и позволить упасть на землю, этот обормот коленки сжал. И поймал. Как раз между коленей брикет мороженого и раздавил. А потом полез отмываться в фонтан. И упал в него. С головой окунулся, хорошо ещё, что тепло было на улице. Наверное, десантником будет.

Мы с папой и со Стёпкой долго ржали над этим мокрым чудом. Когда же я помогал Вовке выбраться из фонтана, тот как-то ухитрился стянуть у меня с головы мою нелепую косынку. К счастью, народу было не очень много и я успел надеть её обратно прежде, чем меня опознали. А то на этом наша прогулка тут же и закончилась бы.

Ненавижу эту косынку. Однако в Москве приходилось всё время носить её на улице. С непокрытой головой из дома я не выходил. Почему? Да потому, что меня прохожие узнавали. Задолбали со своими вопросами, поздравлениями, советами и пожеланиями. И чего лезут? Идёт человек себе по улице, никого не трогает. Дело у него какое, значит, есть. Может, в булочную идёт или в кино. Так нет же, нужно остановить, радостно улыбнуться, и громко спросить: «Девочка, а ты не Наташа Мальцева?» И тут уже и другие прохожие начинают останавливаться и присматриваться ко мне. А потом начинается… и про хоккей, и про кино, и про Федота. Тьфу ты!

После того памятного полуфинального матча на меня неожиданно упала и чуть было не раздавила меня в лепёшку всесоюзная известность. Хотя нет, не сразу упала. Сначала мы турнир выиграли. Финал оказался намного проще, чем полуфинал. Мы в финале с «Крылышками» играли, а им, скажу я вам, до уровня «Факела» расти и расти. Неудивительно, отчего «Факел» считал себя почти победителем, когда в четвертьфинале «Шайбу» прошёл. «Крылышки» «Факелу» на один зуб были. Они даже слабее нас играли, если сравнивать с временами до аварии, когда у нас полный состав был.

Впрочем, в финале нас уже не тринадцать играло, а шестнадцать. Хотя в воротах всё равно я стоял. Пушкин со своим пальцем на трибуне сидел. Да и всё равно тренер бы не поставил его в ворота. Ведь «Крылышки» тоже нашу эпическую битву с «Факелом» смотрели и трезво оценивали вероятность забить мне, коль скоро этого даже могучий «Факел» не смог сделать.

И очень зря они меня так боялись. Потому что на этот раз я в свою обычную силу играл, без озарения. Вполне они могли забить, нужно было просто чаще ворота атаковать. А они вместо бросков по воротам плели какие-то кружева. Совершенно головоломные, безумно сложные комбинации проводили, пытаясь просто въехать в ворота с шайбой.

Правда, всё равно они больше времени проводили в нашей зоне, чем мы в их, но это чисто из-за того, что нас было меньше. Наши ребята менялись реже и больше уставали. А в конце второго периода мы им забили. Опять Смирнов отличился. И всем стало видно, что «Крылышки» — это не «Факел». Расклеились они как-то и, похоже, смирились со вторым местом.

Нет, они играли, даже атаковать пытались, только как-то без огонька. Вратаря они своего за полторы минуты до конца третьего периода всё-таки сняли. Всё равно хуже не будет. Но у нас-то полный состав был. А вшестером против пяти — это совсем не то, что впятером против двоих, как мы «Факел» давили.

Матч же в основное время закончился со счётом 2:0. Мы им в пустые ворота забили. Вернее, я забил. Клюшкой по шайбе захреначил со всей дури и отправил шайбу нафиг из зоны, время потянуть. А она возьми да и влети сдуру в ворота. Попал случайно. Это была моя первая и последняя шайба в жизни. Раньше я никогда ещё не забивал, а в будущем в хоккей играть уже не собирался. Последний раз в жизни я в тот день на площадку вышел. И эта же шайба стала последней, забитой на турнире.

Ну, потом было награждение, поздравления. Всю нашу команду в полном составе наградили путёвками в знаменитый «Артек». А через пару недель на меня обрушилась Слава.

Однажды, когда я спал с открытыми глазами на уроке географии, дверь в класс открылась и внутрь вошёл пионервожатый нашей школы Васёк. Он извинился и попросил Мальцеву, то есть меня, срочно пройти с ним в учительскую. Меня, мол, там ждёт один человек. Полный самых нехороших предчувствий, я собрал свой портфель и потащился за Васьком в учительскую. А тот ещё по дороге всячески торопил меня. Нехорошо, мол, ждать заставлять.

Неизвестным посетителем оказался парень лет двадцати пяти, который сказал, что он является представителем ЦК ВЛКСМ. Ого! Вот это я взлетел! Ко мне аж целый представитель ЦК приехал! И чего ему надо? А надо ему было, в сущности, немногое. Надо ему было повесить на меня Ответственное Задание. Причём моим согласием он и не подумал поинтересоваться. Всё уже и без меня решили. А мне осталось лишь вскинуть руку в салюте и бодро ответить: «Всегда готова!»

Приближается 1 Мая, и мне поручили на демонстрации поздравить Самого. Да-да, его. Бровеносца. Была такая традиция, что Вождю в начале праздничной демонстрации девчонки дарят цветы. Правда, собственно дарить цветы буду не я, а другая девчонка, дочка какой-то шишки из московского горкома партии. По-моему, второго секретаря, но я не уверен, могу и ошибаться. Её Лизкой звали. Нормальная девчонка. Мы с ней довольно много общались потом. Она будет цветы дарить, а я и ещё одна девчонка, Света Козлова, будем изображать из себя её подружек. Традиция.

Потом нас троих целую неделю учили и тренировали. Как правильно радостно бежать к Вождю (не дай бог упасть), как правильно улыбаться, где встать, в какую сторону смотреть. Ошибаться нельзя. Прямая трансляция на весь мир. Всё должно быть на высшем уровне. Однажды ночью нас троих даже отвезли на Красную площадь и два часа тренировали подниматься на трибуну Мавзолея. А то заблудимся ещё там с непривычки. Мы же ни в коем случае не должны выглядеть глупо.

Одежду нам тоже новую выдали. С виду вроде обычная школьная форма, но это если не приглядываться. На самом деле платья были пошиты специально для нас, точно по фигуре. Гольфы, галстуки, туфли — новые, идеального качества. Даже пионерские значки — и те нам новые дали. Непосредственно перед процедурой нас ещё и гримировали. Да я когда в кино снимался, меня там гримировали гораздо меньше, чем сейчас. Какая-то тётечка полчаса над моим лицом измывалась, что-то там подкрашивала, подмазывала. У меня ещё бровь не зажила после того случая на хоккее, так она её так закрасила, что стало совершенно незаметно. Папа потом говорил, что по телевизору раны совсем не видно было.

Самое обидное, что никто ведь не оценит моих мучений. Со стороны кажется, что это всё очень просто. По телевизору это как выглядит? Откуда-то из-за края экрана выбегают три пионерки в парадной школьной форме. У одной в руках огромный букет белых роз (где взяла, спрашивается), две другие с пустыми руками. И они все втроём с радостными улыбками бегут к Мавзолею. Причём охрана в них не только не стреляет, вообще не замечает, пропускает даже не попытавшись остановить. Девчонки уверенно, как будто не раз делали это (на самом деле, так оно и есть), поднимаются на трибуну и вручают букет дорогому Леониду Ильичу. Тот ничуть этому не удивляется (чего, первый раз, что ли?), спокойно берёт букет, передаёт его кому-то из свиты, а затем наклоняется и целует дарительницу в щёку.

Зная любовь Леонида Ильича к поцелуям, я немного опасался, что он и ко мне полезет целоваться. К счастью, не полез, одной Лизкой ограничился. Причём и её поцеловал лишь в щёку, а не в дёсны, как Эриха Хонекера. Ну, а потом телекамера поворачивается в сторону праздничных колонн трудящихся, а наша троица тихонечко линяет с трибуны и шустро сваливает. Когда камера в следующий раз покажет Вождя, нас рядом уже не будет. Фух, отмучались. И всё это бесплатно, ничего нам за такой подвиг не полагалось. Как поручение комсомола прошло. Правда, нам в качестве утешения и некоторой компенсации оставили наши новые платья. Во всяком случае, никто не попытался отобрать их после демонстрации. И мы тоже напоминать не стали. Чего мы, дурочки что ли? Платья-то хорошие…

Глава 38

А вот после майских праздников началось. В советской прессе прошла целая волна публикаций обо мне. Причём если статья изначально писалась о турнире «Золотая шайба», то ближе к её середине автор всё равно почему-то сползал на обсуждение меня и моей игры. Обо мне писали «Пионерская правда», «Советский спорт», «Юность», «Смена», «Советская Россия». Может, и ещё кто, но я не читал. Кадр же с полуфинального матча, в котором я с окровавленным лицом и слезами на щеках радостно улыбаюсь, попал на обложку журнала «Пионер». Забегая вперёд, скажу, что этот кадр стал впоследствии одним из символов турнира «Золотая шайба». Его часто размещали на рекламных плакатах.

Конечно, писали не только обо мне. Ребят моих тоже хвалили. Одни названия статей чего стоят: «Выстояли и победили», «Их было тринадцать», «Победители», «В хоккей играют настоящие… мужчины?», «Чёртова дюжина». Это то, что про игру и про турнир. А потом пошли публикации уже чисто про меня. Вспомнили все три фильма, в которых я снимался. «Пионерка» напечатала развёрнутую статью, куда вставила кадры со мной из фильмов и из игры. Несколько раз меня ловили и мучили журналисты. Когда же вспомнили про то, что я мало того что артист и хоккеист, я ещё и писатель… ооо, тут пошла третья волна публикаций, а на мою ворованную сказку про Федота в библиотеках начали записываться в очередь.

Летом я в «Артек» съездил. Что тут говорить? «Артек» — это «Артек». Парадная витрина страны. Понравилось, разумеется. Ребята из команды все тоже там были. Иностранцы были (даже негры). А ещё я в «Артеке» Мишку Никонова из «Факела» встретил. Это который мне чуть не забил в самом конце. Он, оказывается, тоже отличник, общественник, председатель совета дружины школы. И в «Артек» он уже в третий раз приехал, его третий год подряд путёвкой награждают. Поначалу я немного удивлялся этому, так как знал, насколько непросто сейчас попасть в «Артек». А потом я случайно узнал, что у Мишки папа — кандидат в члены Политбюро ЦК, только фамилия у него другая. И сразу же удивляться перестал. Всё понятно.

Хотя, может быть, папа и ни при чём. Может, он действительно сам всего добился? Мишка ни разу про папу не упоминал. Я про это узнал от других девчонок. И откуда пронюхали-то? А парочка девчонок из нашего отряда, как про папу узнала, вовсе стала к Мишке активно клеиться и набиваться в друзья. Причём из ночного перешёптывания в спальне я понял, что если бы Мишка проявил хоть чуть-чуть настойчивости, девочки пошли бы с ним и дальше дружбы. Намного дальше. Их даже риск вылететь из «Артека» за разврат не останавливал. Сияние папы с Олимпа было слишком соблазнительно. Они уже начали охоту за перспективными женихами.

Впрочем, шансов у этих вертихвосток не было, Мишка их просто игнорировал. Он же тоже не дурачок, всё понимает. А возможно, и папа среди него разъяснительную работу провёл. Насчёт того, как себя вести с вешающимися ему на шею самочками. И какие впоследствии из них вырастут стервы. Хотя, вообще-то, стервами они уже были. А при виде меня чуть ядом кипящим не плевались, всё время мне какие-то гадости строили. То пасту зубную мне ночью в тапочки выдавят, то суп в столовой пересолят, пока я за хлебом хожу, то на пляже, пока я купаюсь, полные карманы песка в платье моё насуют. Вредины они, одним словом. Завидовали они мне.

Чему завидовали? Хе, так Мишеньку, билетик их счастливый, угораздило влюбиться. В меня. Тьфу ты, зараза. Как я определил? Так лет-то мне сколько! Заметно это. Всё время Мишка норовил поближе ко мне оказаться. А потом случилось нечто ужасное. Той же болезнью, что и Мишка Никонов, заболел ещё и Степан Пушкин, вратарь наш. А может, он и раньше болел, только скрывал очень уж умело. Тоже, блин, в меня втрескался. Самое обидное, что ребята-то оба хорошие. Нравятся они мне. Но нравятся именно как товарищи, но ни в коем случае не как парни. Представить себе, как я целуюсь с кем-нибудь из них, я не мог. Вернее, представить мог, но мне это совсем не нравилось. Хорошо ещё, что мальчишки, опасаясь конкурента, всё время приходили вдвоём. Отказать им пойти с ними погулять я не мог, но так как их было двое, такие прогулки были для меня достаточно безопасными…

— Тук-тук! Можно к вам?

— Мальцева, это к тебе. Ты долго валяться ещё будешь?

— Привет, Наташ! А чего ты в кровати? Ты идёшь? Мы с Михой готовы уже.

— Ребята, я не пойду сегодня.

— Как это? Почему?

— Заболела я, не могу.

— Заболела? Что с тобой?

— Живот болит. Сегодня не пойду никуда.

— Живот? Так тебе к врачу тогда надо.

— Не надо меня к врачу. Само рассосётся.

— Наташ, ты что? С этим не шутят. Вдруг это аппендицит?

— Нет, не аппендицит. Просто отравилась чем-то. Может, руки помыла плохо в столовой.

— Тем более к врачу надо. Раз ты даже встать не можешь, значит, дело серьёзное.

— Тьфу! Миша, не надо к врачу. Я себя знаю, у меня так уже было.

— Наташ, да ты не бойся. Лежи, я сам сейчас сбегаю.

— Миха, я с тобой. Наташ, мы мигом.

— Стойте! Стойте!! Да остановитесь вы, ненормальные. Куда подорвались?

— За врачом.

— Не нужно врача.

— Нужно, не спорь.

— Тьфу! Не нужно. Прошло уже всё. Само прошло.

— Точно прошло?

— Точно. Уже не болит.

— Тогда пошли. А то мы опоздаем.

— Может, не нужно сегодня?

— Наташ, мы ведь уезжаем послезавтра, смена заканчивается.

— Ну, на будущий год можем сходить. Или ещё когда-нибудь.

— Нет, Наташ, не упрямься. Пошли.

— А может, я не хочу?

— Не хочешь? Глупости. Хочешь, конечно. Чтобы девчонка и не хотела идти на танцы — такого быть не может. Или за врачом сходить?

— Тьфу на вас! Вот ведь докопались. Ладно, отвернитесь, я встаю. Пошли уже на ваши танцы, мучители…

Не удалось мне от танцев откосить в тот раз. Пришлось идти, чтобы не обижать. И ведь не объяснишь им никак, что ни у одного из них нет шансов. Каждый надеется, что я в конце концов выберу его. Весь вечер я по очереди с обоими своими ухажёрами танцевал. Им особенно медленные танцы нравились. Причём Никонову они нравились настолько сильно, что он несколько раз случайно (а может, и не случайно) задевал меня во время танца за бедро своими оттопыренными штанами. Отвратительно.

Ненавижу танцы. Вокруг столько красивых девчонок, а мне приходится танцевать с парнем. Обидно, однако. Я тоже хочу с девочкой танцевать…

Глава 39

— Привет, Наташ. Ты чего, опоздала?

— Не опоздала. У меня братья заболели, а папа в субботу должен был на работу обязательно выйти. Заказ срочный. Он только с понедельника больничный взял.

— Заболели? Что с ними?

— Да ничего серьёзного. Просто простуда.

— У обоих сразу?

— Конечно. Они ведь близнецы, всегда всё вместе делают, одинаково.

— Понятно. А я боялась, что ты заболела и я опять одна в классе останусь. Предупредила бы хоть.

— Ирка, как? Письмо тебе написать? Я директору по телефону вчера из Москвы звонила, он мне разрешил первого сентября не выходить на занятия. Тем более, это суббота.

— Ещё бы не разрешил. Ты теперь мировая знаменитость. Самому Брежневу цветы даришь.

— Ты-то хоть не подкалывай. Вот у меня где эта знаменитость! Достало всё. Из дома на улицу проблема выйти. Меня даже в метро узнают.

— Сочувствую. Да чего мы на лестнице-то? Пошли в нашу спальню.

— Пошли. Письма ещё дурацкие пишут.

— Да ну? И много пишут? Сколько в неделю писем приходит?

— В неделю? Издеваешься? Да дня не проходит, чтобы пары десятков новых не пришло. Сейчас вроде меньше стало их, а в начале лета бывало, что и больше сотни в день приносили. Почтальонша замучалась. Они ещё и в ящик почтовый не лезли, ей приходилось прямо в квартиру мне заносить.

— Что пишут-то?

— Да глупости всякие. Давай дружить, пришли фотографию, давай переписываться. Ну, и так далее. Даже в гости приглашали меня.

— Куда?

— В разные места. И на Кавказ, и в Прибалтику. Даже в ГДР одна девчонка пригласила.

— В ГДР? Немка?

— Да, а что? Немка. Она, оказывается, этим летом тоже в «Артеке» была и видела меня там. Только почему-то подойти не решилась. Как будто я бы покусала её за это. Но потом она вернулась домой и отважилась написать мне. В гости приглашает.

— А как же ты читала? Ты немецкий знаешь?

— Она по-русски написала. Коряво и с ошибками, но понять вполне можно. Эльза её зовут.

— Интересно. В ГДР я бы съездила.

— Мне некогда. Ир, открой дверь, а то у меня чемодан.

— Запросто. Заходи. Добро пожаловать домой, Наташенька.

— Ой!.. Нет, только не это. Опять? Ирка, что ты ржёшь, зараза! Сама вот всё это и будешь читать!..

Они были везде. На столе, на шкафу, на подоконнике, на полу и даже на моей кровати. Письма. Тысячи, тысячи писем. Я думал, что это мне домой много шлют писем. Оказалось, домой слали лишь малую часть. Ведь мой домашний адрес в газетах не печатали, а вот номер школы там был. Конечно, при некоторой настойчивости разузнать мой адрес — не проблема. Но большинство предпочитало идти по более лёгкому пути и писать мне на адрес моей школы.

Я и дома-то едва успевал читать письма. О том, чтобы ответить хотя бы на каждое десятое, не могло быть и речи. Тут же писем было раз в пять больше того, что прислали мне домой за всё лето. Потому пришлось призвать на помощь всех троих живущих со мной девчонок. Теперь мы все вчетвером по вечерам сидели и читали мои письма. На самые интересные даже отвечали. Причём не только я отвечал, девчонки тоже отвечали. Представлялись моими подругами и соседками по комнате и писали ответы. За сентябрь месяц мы одних конвертов на ответы извели две пачки.

Девочке Эльзе из ГДР я тоже решил ответить. Она ещё одно письмо прислала мне, на этот раз в школу. Написала, что ответа на первое своё письмо не получила и беспокоится, что то письмо могло потеряться. Фотографию ещё мне свою прислала, этим летом в «Артеке» на фоне моря снятую. Вроде бы я узнал её. Кажется, видел несколько раз в столовой.

Эльзе я написал, что с удовольствием бы съездил к ней, но у меня нет денег на билеты, а кроме того, я опасаюсь бюрократических трудностей, связанных с поездкой за границу. Тем более что ехать мне пришлось бы без взрослых, братьев одних оставлять нельзя. В принципе, всё это решаемо. Да и деньги у нас с папой были. Не так, чтобы много, но поездку в ГДР я вполне мог себе позволить. На самом деле мне было просто лениво куда-то ехать. И занятия пропускать я не хотел. Особенно в стрелковой секции. Правда, стрелять мне там пока ещё не дают. Пока что я всего лишь учусь стоять с незаряженной винтовкой, а потом разбираю и чищу её. Но Эльзе об этом знать совсем не нужно. Зачем обижать девочку?

Ещё я написал письмо в редакцию «Пионерской правды», в котором рассказал, что физически не успеваю читать все приходящие мне письма и попросил напечатать небольшое сообщение читателям от меня. Сообщение, в котором я извиняюсь перед всеми, кому ответить не смог. В конце концов, ведь это именно «Пионерка» больше всех писала обо мне летом. Это их вина, что меня письмами завалили. Вот и пусть помогут мне этот поток остановить. Я к этому своему письму приложил ещё и фотографию нашей комнаты, на которой хорошо видны лежащие повсюду горы писем.

После осенних каникул в стране вновь стартовал турнир «Золотая шайба». Но теперь уже без меня. В регламенте было чётко прописано: «мальчики». Так что мне оставалось лишь утереться. В феминистки, что ли, записаться? Обидно, я тоже в хоккей играть хочу. Хорошо хоть, стрелять женщинам не запрещают.

Мне с ноября месяца тоже стрелять разрешили. Пока только из винтовки, но весной тренер обещал и к пистолету допустить. Ну, что тут сказать? Прямо сейчас к Олимпиаде я явно не готов. Хреновый из меня снайпер. Но я ведь учусь. К концу года из положения «стоя» с пятидесяти метров у меня уже две пули из пяти в чёрный круг стали попадать.

Так время незаметно подошло к Новому Году, и у нас начались каникулы. После обеда, в субботу, 29 декабря мы с девчонками собирали свои вещи, готовясь завтра разъезжаться по своим домам на каникулы. Мне послезавтра исполнится тринадцать лет, и у меня впереди целых две недели свободы от школы и от стрельбы. Неожиданно раздался резкий, торопливый стук в дверь, и после разрешающего крика Леоны к нам в комнату ворвался запыхавшийся пионервожатый Васёк.

— Мальцева!! — взволнованно закричал он.

— Чего?

— Мальцева, собирайся скорее! За тобой машина из ЦК ВЛКСМ пришла!..

Глава 40

Тудух-тудух… тудух-тудух… тудух-тудух… тудух-тудух… За окном поезда в темноте проносятся мимо придорожные столбы. Вот и встретили Новый Год. Второй раз встретили. Первый раз два часа назад встречали, по московскому времени, а теперь вот уже и по местному встретили. Кроме меня в купе едет лишь один человек — неприметный мужчина средних лет по имени Фриц. Купе у нас двухместное. Богатое купе, я и в прежней жизни не мог себе такого позволить. Спать, что ли, лечь?

Нет, эта Эльза положительно ненормальная. Я ведь ясно написал ей, что в гости не приеду. Думал всё, вопрос закрыт, и я о ней больше никогда не услышу. Ага, счазз… Наивный чукотский юноша. Знаете, что сделала эта дурочка? Она написала письмо лично Эриху Хонекеру!

Я сильно сомневаюсь, что немецкому генсеку дают читать все письма, которые приходят на его имя. По собственному опыту знаю, как легко можно захлебнуться в потоках писем. Кто же знал, что у этой Эльзы папа — первый секретарь горкома города Карл-Маркс-Штадт? И лично знаком с Хонекером. Потому письмо его дочери попало на стол руководителя ГДР.

Чего она там написала? Не знаю, я ведь не читал его. Что-то о великой дружбе, привезённой из солнечного «Артека», о разлуке, о том, как мы страдаем друг без друга. И попросила помочь мне приехать погостить к ней, Эльзе, домой.

Подозреваю, что Хонекеру было на все эти розовые сопли глубоко плевать. Но сейчас отношения между СССР и ГДР были более чем тёплыми. ГДР — наш самый надёжный союзник в Европе. Она нужна нам. А без СССР восточная Германия долго не протянет как самостоятельное государство. Потому руководство обеих стран горячо поддерживало всё, что вело к ещё большему сближению. И дерзкое письмо Эльзы попало, что называется, в мэйнстрим.

Вопрос решался на самом высоком уровне. Хонекер лично по телефону договаривался обо мне с Брежневым. Тот не возражал. Затрат почти никаких, риска нет, а разрекламировать крепкую дружбу девочек двух стран можно широко. С идеологической точки зрения с моей стороны всё идеально, лучше не придумаешь, я даже не готовый кандидат на плакат, плакаты с моим изображением уже издают в СССР. Эльза, правда, пока на плакаты ещё не попадала, но это дело поправимое. И Брежнев дал команду обеспечить мою поездку в ГДР.

Закрутились, зашевелились винтики партийных машин КПСС и СЕПГ. Понеслись навстречу друг другу согласования и уточнения. Написали для меня послание от пионеров СССР пионерам ГДР. Заново переписали письмо Эльзы Хонекеру, оставив от оригинала хорошо если десятую часть. Наконец механизм провернулся, и настала пора выходить на сцену мне и Эльзе. Причём мы с ней до конца декабря даже и не знали о том, что уже являемся актёрами грандиозного спектакля.

Моего согласия на поездку в ГДР никто спрашивал. Я был назначен на самом верху, и отказаться было немыслимо. Я был чем-то вроде британской королевы. Вроде нужна и незаменима, но её собственное мнение ни по одному вопросу никого не интересует.

Мне дали всего один вечер на сборы. Утром 30 декабря домой за мной пришла машина, и меня отвезли в московский горком ВЛКСМ. И там меня до вечера инструктировали, как вести себя за границей и что делать в различных ситуациях. Я даже за обедом продолжал зубрить профессионально написанную историю моей дружбы с Эльзой в «Артеке». Эльза, со своей стороны, в это время тоже заучивала эту же историю. Это чтобы мы с ней журналистам врали одинаково.

Вместо заграничного паспорта мне выдали две неубиваемые бумаги — подписанное лично Хонекером приглашение в ГДР и разрешение на выезд из СССР и возвращение обратно за подписью Брежнева.

Сопровождал меня весёлый и улыбчивый молодой человек по имени Степан. Не иначе, из «кровавой гэбни». Прямого сообщения между Москвой и Карл-Маркс-Штадтом не было, поэтому мы вылетели на самолёте в Берлин. В аэропорте мы шли не с общей толпой, а через зал для официальных делегаций. Подписанная Брежневым волшебная бумага тотчас снимала все вопросы и открывала все двери. Никаких деклараций я не заполнял, да и вещи мои никто не попытался осмотреть.

То же самое повторилось и в Берлине, с той лишь разницей, что на контроле я, как флагом, размахивал бумагой уже от Хонекера. На выходе из аэропорта меня ждали. Степан передал меня с рук на руки Фрицу, своему коллеге из Штази, выдал мне двести марок на карманные расходы, напомнил телефоны советского посольства, после чего вернулся в аэропорт. Он своё дело сделал и возвращался в Москву.

А мы с Фрицем погрузились в такси поехали на вокзал. До Карл-Маркс-Штадта нам предстояло добираться на поезде. Фриц мог говорить по-русски. Вполне грамотно, но не чисто. Акцент чувствовался. Впрочем, он этим своим умением не злоупотреблял. Говорил Фриц очень мало и исключительно по делу. А улыбаться он, по-моему, вовсе не умел.

Вот так вот и получилось, что свой тринадцатый день рождения и новый, 1974, год я встретил в роскошном двухместном купе в обществе лишь хмурого Фрица, приближаясь со скоростью движущегося поезда к одному из крупнейших городов социалистической Саксонии, городу Карл-Маркс-Штадт…

На вокзале нас с Фрицем встречали. Не толпа, конечно, нет. Но человек двадцать встречающих набралось. А вот про одежду я не подумал. На дворе январь месяц, а в ихней Саксонщине температура где-то плюс десять сейчас, да ещё и солнце светит. Мне в моём московском пальто стало жарко, едва я на перрон спустился.

Рядом со мной спрыгнул на землю Фриц, поднял мой чемодан, и мы с ним двинулись в сторону группы встречающих. Эльзу я сразу узнал. Во-первых, я видел её раньше на фотографии, а во-вторых она была тут единственным, кроме меня, ребёнком. Остальные были взрослыми.

Эльза тоже узнала меня. С радостной улыбкой на губах она шагнула вперёд и протянула мне букет белых роз. А затем обняла за плечи и поцеловала в обе щеки. Слышу, вокруг щёлкают фотоаппараты. Пару раз и вспышки мигнули. Понятно, кто меня встречает. Корреспонденты. Газетчики. Блин, мало мне было от своих письма получать тысячами, так теперь ещё и немцы писать начнут наверняка. Когда я всё это читать-то буду?

А Эльза тем временем разжала свои объятия, отступила на шаг и произнесла по-русски явно заученную заранее фразу:

— Дорогая Наташа! От лица всех пионеров ГДР приветствую тебя в красивом городе Карл-Маркс-Штадт.

После чего она перешла на немецкий и бодро протараторила небольшую, минут на пять, но тоже явно заученную наизусть речь. Причём обращалась она больше не ко мне, а к газетчикам. И это правильно. Потому что я всё равно нифига не понял. Тыр-пыр-дыр. Немецкий язык я вовсе не знаю. Так, пару фраз вроде «хенде хох», не более. В школе-то мы английский учим. Знаю только, что существует так называемый «литературный» немецкий язык, а кроме него есть ещё и «разговорный». И если литературный язык един для всей Германии, то разговорных есть несколько диалектов.

Наконец Эльза перестала тараторить и вопросительно уставилась на меня. А я молчу, сжимая в руках свой букет. Шипы колются. Эльза опять что-то сказала. Молчу. Ещё фраза. Молчу. Наконец не выдержал стоящий рядом со мной Фриц. Он слегка толкнул меня локтем и тихонько шепнул по-русски:

— Ответь что-нибудь. Видишь, человек надрывается.

Блин, тут Фриц сам виноват. Нехрен было фразами из фильма бездумно кидаться. После таких его слов мой язык даже и не подумал проконсультироваться с головой, а просто машинально выдал стандартный ответ. Голосом сидящего на троне Бунша я ляпнул:

— Гитлер капут…

Глава 41

— Тыр-пыр-дыр-мыр?

— Нихьт ферштеен.

— Наташа, мама спросит, какой это есть название.

— Ааа… Это называется «пельмени». Русское национальное блюдо.

— Mutti, тыр-пыр-мыр пельмени.

— Мыр-тыр-пыр-нур-мыр.

— Нихьт ферштеен, фрау Хельга.

— Наташа, мама имеет немного мыр-дыр для этот.

— Всё равно, нихьт ферштеен, Эльза.

— Nataly, my wife to ask for you, how much мяу-мяу-ква danger in this хрю-мяу пельмени.

— А, понятно. Опять боитесь. Ну и мнительные же вы. Не бойтесь, не отравлю я вас. Кушайте, не обляпайтесь. Можно со сметанкой. Или с маслом тоже неплохо пойдёт.

— Nicht verstehen, Natascha.

— No danger, very good food.

— Thank you, Nataly.

— Это не всё ещё. Вот, попробуйте. Вроде, готов уже.

— What is it? Russian ква-хрю-мяу-мяу?

— Нда. Как бы так вам половчее объяснить? В общем, квас это. Настоящий, хлебный. Не из концентрата. Впрочем, вы и из концентрата-то не пили. Совсем вы тут в своей Саксонщине одичали.

— Nicht verstehen, Natascha.

— Это понятно. Ладно, давайте я первая выпью. Чтобы вы поняли, что это не отрава…

Вот так мы и общались. Эльза училась в специализированной школе с углублённым изучением русского языка и, к тому же, прошлым летом ездила в «Артек», где сильно укрепила своё знание русского. Её отец, дядя Курт, относительно неплохо знал английский. А его жена Хельга вовсе ничего не знала, кроме немецкого. Я же помимо русского мог ещё кое-как общаться по-английски. У меня в школе пятёрка по английскому, да я и из прошлой жизни его кое-как знал. Правда, Курт владел английским отчего-то в американском варианте, а нам в школе преподавали британский, поэтому мы не всегда понимали друг друга. Нет, понятно, что американец англичанина поймёт, равно как и наоборот, но ведь для нас с Куртом для обоих этот язык был иностранным, вот мы и путались, бывало.

Квартира родителей Эльзы поразила меня своей скромностью. Как-то немного не так я себе представлял жильё руководителя совсем не маленького города. Всего три комнаты. Домработницы нет. Дорогих вещей или посуды не видно, техника вся отечественная, ковры на стенах висят, но видно, что никакой не ручной работы, а ширпотреб. У Эльзы я узнал, что её отец руководит Карл-Маркс-Штадтом с 71-го года, когда Хонекер стал первым секретарём ЦК СЕПГ и расставил по ключевым постам своих людей. То есть, дядя Курт рулит городом уже третий год. И что, до сих пор не наворовал? Неужели такое бывает? Ведь даже на некоторых вещах Эльзы при ближайшем рассмотрении можно было заметить следы ремонта. То есть, одежду ей чинили, а не покупали сразу новую. Да и Хельга, жена Курта, тоже не сидела дома, а работала. И знаете кем? Воспитателем в детском саду!

А вот с едой тут у них было не очень. Плохо у них с едой было. С нормальной едой, я имею в виду. Несчастные немцы. Всякой дрянью питаются. Супчик Хельга как сварит, так, блин, хочется сказать, что уж лучше бы и не варила. Жидкий, вонючий. Ещё и без хлеба едят. Потом какие-то котлетки подозрительные, фасоль стручковая. Кашу ещё овсяную варили. На воде. Тьфу, гадость. И ведь продукты-то были! Курт к какому-то там спецраспределителю был приписан и снабжался весьма неплохо. Вот только Хельга на пару с Эльзой потом во время готовки большинство продуктов безнадёжно портили. У них на кухне хорошая большая газовая плита стояла, так эти умницы хранили в девственно чистой духовке лишнюю посуду. Они вообще никогда не включали духовку! Просто не умели ею пользоваться. Единственное, что тут было, на мой взгляд, съедобного, так это колбаски. И ещё сосиски. Ммм… какие сосиски! Объедение. Не чета нашим, советским. Варить сосиски у Хельги получалось, их она испортить не могла.

Промучившись с неделю на странной еде аборигенов Саксонии, я устроил небольшую революцию и захватил власть над кухней и контроль над запасами еды в холодильнике. И показал своим хозяевам, что именно русские понимают под хорошей едой. Борщ с пампушками, суп гороховый с копчёностями, солянка, печёная с яблоками утка, чахохбили, каша пшённая с тыквой на молоке, цыплёнок табака, рагу по-мексикански. Через день я пёк пироги и кулебяки. С вареньем, с яблоками, с мясом, с рыбой, с грибами и даже с креветками! Я же говорю, снабжался Курт отлично, всё у него было. Просто готовить не умел никто.

Поначалу немцы несколько опасались моей стряпни, но потом распробовали. Хельга помогала мне на кухне, училась готовить, а заодно, незаметно, училась и русскому языку. То, что она уже немного понимает по-русски, я понял, когда она случайно обожглась об сковородку и непроизвольно вскрикнула: «Бл…ь!». Нда, научилась. И когда успела-то? Я вроде особо много и не ругался…

Программа моего пребывания в ГДР была рассчитана на три месяца. То есть я должен был жить в гостях у Эльзы до конца марта. Разумеется, не просто так жить и печь плюшки. Плюшки и иные вкусняшки я пёк только в свободное от основной своей деятельности время. Я ведь официально был Посланником Дружбы от пионеров СССР к пионерам ГДР. Приходилось, блин, соответствовать.

Пока шли зимние каникулы, я успел прочитать своё замечательное Послание пионерам ГДР раз двадцать. Хорошее послание. Главное, не длинное. И слова там простые. На немецкий мне его ещё в Москве перевели. Из этого послания следовало, что самые лучшие друзья немецких пионеров — это пионеры советские. О том, что всего три десятка лет назад наши страны сцепились насмерть, даже и не упоминалось. А примерно к десятому своему выступлению я уже наизусть своё Послание помнил, без бумажки обходился. Спасибо Эльзе, это она в первые два дня после моего приезда учила меня правильно читать и выговаривать слова. По словам Эльзы, в результате, когда я читал Послание, у меня даже и акцента не чувствовалось. Отличное произношение, если не знать, ни за что не догадаешься, что я сам не понимаю, что читаю, а просто заученные звуки произношу.

Выступал я в местах массового скопления пионеров — в кинотеатрах, дворцах пионеров. Обычно непосредственно перед началом фильма, концерта или спектакля. Конечно, я не просто так приходил и лез на сцену. Организация моих выступлений была поручена горкому ССНМ — местному аналогу ВЛКСМ. Нас с Эльзой возили по всему городу, в день приходилось выступать по три-четыре раза. Эльза всё время была рядом со мной и работала зримым символом дружбы пионеров СССР и ГДР.

В середине января мы с ней в сопровождении неизменно хмурого Фрица ездили в Берлин. По дороге в Дрездене на день останавливали и там тоже трижды за один вечер выступали. В Берлине же состоялось моё главное выступление. На этот раз я читал Послание на улице, на площади Александерплац, с трибуны. Пионеров слушать меня нагнали несколько тысяч. Пока читал, чувствовал себя чуть ли не фюрером.

После моего выступления был ещё митинг. Какие-то мужики по очереди что-то вещали с трибуны по-немецки. Эльза пыталась мне переводить, но у неё это не слишком получалось. Да и наплевать. Что я, у нас таких же митингов не видел, что ли? Всё точно так же. Ещё мы с Эльзой подняли на специально установленных по бокам трибуны флагштоках флаги СССР и ГДР. Причём я поднимал немецкий флаг, а она — наш.

А потом меня в почётные пионеры ГДР приняли. Прямо напротив трибуны, перед многотысячным строем, первый секретарь берлинского горкома ССНМ повязал мне уникальный, специально для меня изготовленный галстук. Вообще, пионеры ГДР носят голубые галстуки. Но так как я уже был пионером советским, то мне сделали галстук голубой с красной окантовкой.

И всё это действо ещё и телекамеры снимали. На ГДР шла прямая трансляция, а в СССР вечером трёхминутную выжимку в программе «Время» показали. Я когда узнал, что меня в новостях на всесоюзном телевидении показывают, да ещё и в главной роли, так мне чуть дурно не стало. Блин, это сколько ж писем-то будет меня дома ждать, когда я вернусь!..

Глава 42

В конце концов, я всё же догадался, для чего Эльза затеяла всю эту кутерьму. Поначалу я думал, что девочке захотелось славы и она таким образом решила обрести известность. Но тут у меня концы с концами не сходились. Ведь идея с этим Посланием Дружбы принадлежала вовсе не Эльзе, а Хонекеру. Никак не могла Эльза заранее знать, во что в итоге выльется её дурацкое письмо генсеку. А чего тогда хотела Эльза? Ведь на самом деле мы с ней никакими подругами не были. Я и не видел её до того дня, когда она меня встретила на вокзале.

Но постепенно по поведению Эльзы и её случайным оговоркам я начал кое о чём догадываться. А когда мы с ней вернулись из Берлина обратно в Карл-Маркс-Штадт, я случайно нашёл в комнате Эльзы прошлогодний номер советского журнала «Пионер». Тот самый, с моей окровавленной рожицей. Причём Эльза жутко смутилась и даже покраснела, когда увидела этот журнал у меня в руках. Вот тут-то я всё и понял. Эх, Эльза, Эльза…

Значит, дело было так. Прошлым летом Эльза приехала на отдых в «Артек». Там ей на глаза попался этот злосчастный журнал. И Эльза не устояла, влюбилась в фотографию. Такой мужественный мальчик, получил травму, но не ушёл, продолжал играть. И выиграл. Это всё Эльза в том же журнале прочитала, на это её знания русского хватило. А вот понять то, что на обложке не мальчик, а совсем даже наоборот, она не смогла. Не настолько хорошо Эльза знала язык. Разумеется, она нашла в журнале моё имя, немного удивилась, но решила, что в русском языке имя «Наташа» может быть и у мальчика. В самом деле, называют же девочек и «Саша», и «Женя». Почему бы и мальчика не назвать «Наташа». Может, есть у русских такой неизвестный ей обычай.

А ещё Эльза вычитала в журнале, что вся наша команда «Зоопарк» награждена путёвками в «Артек». И я нахожусь тут, совсем недалеко от неё. Поскольку скрываться никто из «Зоопарка» и не думал, Эльзе довольно легко удалось найти моих мальчишек. Только меня ей найти не удалось. А всё потому, что она не там искала. Эльза искала меня в корпусе мальчиков, а я спал в соседнем, с девочками. И только за два дня до конца смены Эльзе случайно повезло. Она меня на улице встретила. В платье.

Сначала Эльза подумала, что обозналась. Потом решила, что это не я, а моя сестра. Эльза ещё раз внимательно изучила статью в «Пионере». В ней упоминались мои братья, но Эльза неправильно перевела с русского фразу, где было про них написано. Так что она решила, что у мальчика с обложки действительно есть сестра. Поэтому-то она и не подошла ко мне в лагере, а просто следила издалека. Эльза надеялась, что я выведу её на моего брата.

И лишь вернувшись домой, в Германию, Эльза узнала о своей ошибке. Она пошла с журналом в школу, к своей учительнице русского, и там с её помощью получила адекватный перевод статьи.

Узнав, что она влюбилась в девчонку, Эльза сначала растерялась. А потом… а потом обрадовалась. Мальчишку она бы не решилась пригласить приехать в гости. А вот девчонку вполне могла. Ну, она и сделала это. О том, что её странная влюблённость выльется в широкомасштабную международную акцию, Эльза и не предполагала.

Как бы там ни было, но я приехал. Живу я, естественно, в комнате Эльзы. Спим мы с ней, правда, в разных кроватях. На правах хозяйки Эльза уступила мне свою кровать, а сама спит на раскладушке. И постоянно предпринимает попытки сблизиться со мной, никуда её влюблённость не делась. Бестолковая она. Совсем девчонка. Ничего не понимает.

Мы же с ней теперь кто? Мы — символы! Нас по телевидению показывали, в газетах про нас писали. Теперь вот ещё и выпуск плакатов на тему горячей дружбы СССР и ГДР планируется. Мы с ней должны, обязаны быть идеалами. Ну, как застукают нас? Я ведь ничуть не сомневаюсь, что Штази за нами постоянно приглядывает. Взлетели высоко, падать будет больно. За такую аморалку запросто и из пионеров выпрут. Если бы ещё парень с девчонкой, могли бы и сделать вид, что ничего не заметили. Но две девчонки… Скандал! Конфуз! А эта дурочка ничего не боится. Лезет и лезет. Раскладушку свою вплотную к моей кровати пододвинула, ночью меня за руку держит.

Вчера и вовсе Эльза номер отмочила. Блин, я еле отбился от неё. Пошёл я в ванну душ принять. Специально при Эльзе демонстративно собрал полотенце, чистое бельё, купальный халат. Чтобы, значит, у неё повода не было зайти ко мне и принести то, что я «забыл». Думаете, её это остановило? Ничуть не бывало! Она всё равно придумала повод и, едва я влез под воду, припёрлась — принесла мне какой-то особенно хороший французский шампунь. А сама так и зыркает глазами! С трудом я её за дверь вытолкал, она всё порывалась мне спинку потереть.

Хуже всего то, что Эльза тоже мне нравится, симпатичная она. Меня только чувство долга перед Родиной удерживает. Ну не имею я никакого права так рисковать. А так, если бы не мой План, плюнул бы я на всё и разрешил Эльзе потереть мне спинку. Или что она там хотела потереть. Да всё бы разрешил. Собственно, я и так чуть было не разрешил, я же ведь тоже не железный, мне тоже хочется. И я не думаю, что Штази следит за мной даже в ванне. Наверное, в ванне было можно. Только вот разреши я один раз — и Эльза не остановится. Полезет потом и в комнате. А вот там уже опасно…

С конца января я начал ходить в школу. Всё же три месяца — слишком долгий срок для того, чтобы можно было столько не учиться. Поначалу предполагалось, что пойду я в советскую школу, такая в городе была, пусть и всего одна. Там учились дети советских офицеров из расквартированных в пригородах частей. Но отец Эльзы попросил меня пойти в школу немецкую, в один класс с Эльзой. Ему звонили из Берлина и неофициально намекнули, что так будет лучше по неким загадочным политическим мотивам. С Москвой этот вопрос согласован, Москва не возражает. И ещё Курту намекнули, что если я поучаствую в каком-нибудь школьном мероприятии — соревновании там или концерте каком, так это будет и вовсе замечательно.

Школьную форму мне купили родители Эльзы. Всё равно дома она мне будет не нужна, и я оставлю её тут. Так что впоследствии эта форма достанется Эльзе. А пока я немного похожу в ней, за пару месяцев сильно я её не уделаю.

Школа была, как я уже говорил, языковая, с уклоном в русский язык. В ней даже уроки по географии и биологии велись на русском. Но всё же это была немецкая школа для немцев. Так что из всех уроков, кроме географии с биологией, относительно уверенно я чувствовал себя лишь на физкультуре. Там учитель мог и жестами командовать. Хорошо, что я догадался взять с собой основные из своих собственных учебников. Мы с Эльзой сидели за одной партой, я открывал её и свой учебник примерно на одном месте (по картинкам находил), сравнивал два текста и так кое-как, с пятого на десятое, понимал учителя. К счастью, устных ответов от меня никто не требовал. И от всяких там диктантов-сочинений я был освобождён, а то быстро нахватал бы там шестёрок.

Зато местные ребята получили в моём лице живого собеседника, для которого русский язык — родной. Эльза вон всего месяц прожила рядом со мной, так она за этот месяц стала гораздо лучше говорить. По просьбе директора школы, общаясь со сверстниками, я, по возможности, говорил по-русски, переходя на немецкий только тогда, когда меня не понимали.

И я снова, как в старое доброе время, начал тут читать вслух. На уроках русского языка я читал небольшие рассказики из специальной книжки для чтения. Была тут такая, что-то вроде приложения к учебнику русского. Читать так, как я, не могла даже учительница. Всё же она русский учила как иностранный, а для меня он был родным.

Но гораздо больше, чем рассказики из этой книжки, ребятам нравилось, когда я читал что-то своё. К сожалению, сказку про Федота я им прочитать не мог. Они бы не поняли, слишком много незнакомых слов и слишком много нашего национального юмора. Я читал басни Крылова. Это было вполне доступно пониманию немецких школьников. Сильное впечатление произвела на них басня «Волк и ягнёнок». Особенно когда я прочитал её во второй раз, после того как класс с помощью учительницы разобрал и выписал встречавшиеся там незнакомые слова…

Глава 43

В середине февраля к нам в гости на неделю приезжал из Берлина дед Эльзы и отец Курта Ганс. Старый солдат, танкист, воевавший на восточном фронте с июня 41-го и потерявший на Курской дуге ступню левой ноги. Он приехал специально познакомиться со мной.

Ганс служил в 4-й танковой армии, дослужился до унтерфельдфебеля и был командиром танка. Он был в числе тех, кто утром 22 июня пришёл на нашу землю. Он форсировал Западную Двину, участвовал в прорыве «Линии Сталина», драпал из-под Москвы. И это он убил моего деда на Курской дуге.

Несмотря на всё это никакой злости к этому хромому старику я не чувствовал. Он был солдатом и воевал за свою Родину. Ему просто не повезло с правителем. Как это бывает, я прекрасно знаю по себе. Пожалуй, сейчас в нашей стране правит последний нормальный человек. Дальше с каждой сменой хозяина Кремля будет всё только хуже и хуже.

Удивительно, как оно бывает. Он был врагом, врагом, которого в 41-м я бы без колебаний пристрелил, если бы мог. А стал другом. А те, что сейчас числятся друзьями, кем станут они? Шамиль Басаев, например, сейчас обычный советский школьник. Наверное, даже октябрёнок. Но кем он станет?! Нет, мне нельзя останавливаться! Я пройду и не допущу!

Когда Ганс узнал, что один мой дед тоже был на Курской дуге и так там и остался навеки, то он… он извинился передо мной. Не просто извинился, Ганс не поленился встать, поклонился мне и попросил прощения за всё то, что они тогда натворили.

Потом мы ужинали. Гансу очень понравились сибирские пельмени. Настолько понравились, что я даже стал беспокоиться о его здоровье, ведь пельмени он запивал шнапсом. Но Ганс был старым воякой крепкой закалки. Пельмени под шнапс шли очень хорошо, и когда вторая бутылка опустела более чем наполовину, Ганс разговорился.

Слегка заплетающимся языком он рассказывал мне про войну, про то, как это было страшно. Я, правда, понимал не больше половины того, что он говорит, но Эльза помогала и кое-как переводила трудные места.

Затем Ганс в своём рассказе плавно перешёл на Гитлера. О том, как люди верили ему и шли за ним. И как потом пришли к апрелю 45-го. Курт, со своей стороны, тоже кое-что рассказывал. Надо же, как интересно. Оказывается, отношение немцев к Гитлеру в 70-х годах чем-то похоже на отношение русских к Горбачёву в 10-20-х годах грядущего века. Обоих считают последней сволочью и придурком. Оба начинали вроде как правильно, люди доверяли им. А потом оба свернули куда-то совсем уж не туда и оба по факту угробили свои страны. Только вот если Гитлер просто ошибался и сам верил в то, что говорил, то наш-то был совершенно откровенным предателем. Всё-таки какой бы сволочью ни был Гитлер, но тот факт, что он до конца оставался в Берлине и ответил за всё содеянное собственной головой, вызывает у меня уважение. Я не верю, что он не мог сбежать на гружёном золотом корабле. Наверняка мог. Но не стал. Остался. Наш же Меченый… тьфу, вспоминать противно. Одно слово — гнида.

Когда закончилась вторая бутылка, Ганса наконец развезло. Он попросил меня спеть. Выяснилось, что ему очень нравятся русские песни. Курт снял со стены висевшую там гитару и стал довольно умело подыгрывать мне. А я пел. Больше всего Гансу понравилась песня «Степь да степь кругом». Ганс сначала расплакался, а потом заснул…

Вопрос с моим возможным участием в каком-либо школьном мероприятии также удалось решить. Я совершенно случайно увидел висящий в холле нашей школы небольшой плакат, оповещавший о скором начале математической олимпиады ГДР. И всем желающим школьникам предлагалось принять в ней участие. Чем не соревнование? Правда, я иностранец, но я ведь временно зачислен в немецкую школу. Может, мне можно участвовать? И я обратился с этим вопросом к Курту. Тот, подумав, сказал, не видит никаких препятствий.

Единственный вопрос возник, когда выяснилось, что самой младшей возрастной группой были восьмиклассники, а я пока ещё учился в седьмом классе. Но я сказал, что это не страшно, я и в группе восьмиклассников могу идти. За мной к этому времени уже числилось столько талантов, что ещё одному никто не удивился. Мальцева ещё и математик? Ну так это ведь Мальцева!

В том, что на олимпиаде я не опозорюсь, у меня не было никаких сомнений. Дело в том, что прошлым летом я на всякий случай прочитал школьные учебники математики, геометрии, физики и химии до десятого класса включительно. Освежил, так сказать, знания. Это чтобы мне в школе меньше времени приходилось тратить на домашние задания. А будущим летом я планировал перейти и к ВУЗовским учебникам. Так что в объёме советской средней школы математику я знал на «отлично» и вполне мог померяться знаниями даже с лучшими немецкими восьмиклассниками.

Неожиданностей не случилось. Я легко выиграл районную, а потом и городскую олимпиады и занял первое место в младшей группе по городу Карл-Маркс-Штадт. И это было моей ошибкой! Нельзя было занимать первое место. Нужно было занять хотя бы второе. А я не просчитал заранее последствия такой своей победы и вляпался.

Заняв первое место в городе, я автоматически проходил в финал ГДР, который должен был проходить в Берлине. Вот если бы я занял второе место, меня можно было бы по-тихому отодвинуть в сторонку под благовидным предлогом и в Берлин не послать. Но чемпион города просто обязан участвовать в финале, не послать меня в Берлин было немыслимо. Ради того, чтобы я принял участие в финале олимпиады, мне даже увеличили на десять дней срок моего пребывания в ГДР. Не понимаете, в чём проблема? Поучаствую в финале и уеду домой? Всё не так просто.

СССР и ГДР — равноправные союзники. Совершенно равноправные. Вот только, СССР чуть-чуть немного равноправнее. Думаю, понятно почему. А я к тому же ещё и символ советских пионеров, лучший во всём, за что берусь. А это, между прочим, огромная ответственность.

Накануне моего отъезда в Берлин, когда я собирал вечером чемодан, зазвонил телефон. Курт привычно взял трубку, представился, а затем молча передал трубку мне. Это звонил Андрей Степанович, человек из советского посольства в Берлине, который был моим куратором. Это он с советской стороны организовывал все мероприятия с моим участием на территории ГДР. И он дал мне политическую вводную.

Если бы я сидел себе в Карл-Маркс-Штадте, то тут я мог бы вполне спокойно проиграть с треском математическую олимпиаду. Этот город далеко не самый крупный и важный в ГДР. Мой проигрыш тихонько замяли бы. Но финал олимпиады ГДР в Берлине — это совсем другое дело. Он неминуемо будет освещаться в центральных газетах, ничего замять не получится. А образец советских пионеров должен быть образцом во всём. Проигрывать я не имею права.

В общем, Андрей Степанович объяснил мне, что если я займу на олимпиаде второе место, то это будет воспринято в Москве совершенно безо всякого понимания. А любое место ниже второго — с неудовольствием. Зато первое место встретит самое горячее одобрение среди, как выразился Андрей Степанович, «руководящих работников, занимающих весьма ответственные посты». И меня завалят плюшками и пончиками до самой макушки.

Вот так. О-хо-хо. Во что же это я вляпался-то, а? Ну, Эльза, и заварила ты кашу! Что улыбаешься, колбаса? Это ведь всё с тебя началось…

Глава 44

— Здравствуйте.

Большой Т-образный стол. Два ряда стульев по бокам стола. На столе — письменный прибор, стеклянная пепельница и лампа с зелёным абажуром. Обшитые деревом стены. На полу — красная ковровая дорожка. Все окна плотно зашторены, горит яркий свет. За столом, на одном из стульев возле «ножки» буквы «Т», сидит хорошо знакомый мне по фотографиям в газетах и по телепередачам пожилой человек.

— Здравствуй, Наташа. Проходи, садись.

Удивительно, но я совсем не волнуюсь. Спокоен, как удав. Мне не страшно. Перегорел уже, должно быть. А ведь когда неделю назад, в берлинской гостинице, я услышал в телефонной трубке голос этого человека, то чуть не подавился собственным языком. Вот, оказывается, кого Андрей Степанович называл в тот раз «руководящими работниками»! Разговор у нас тогда вышел довольно коротким, он всего лишь поздравил меня с победой в олимпиаде и попросил навестить его в Москве.

Я подошёл к столу, отодвинул один из стульев и уселся на него. Не прямо напротив своего собеседника, а чуть вбок, поближе к двери. Сложил перед собой руки на столе и жду. Что дальше?

— Чаю хочешь?

— Хочу.

Буквально через пару десятков секунд после отданного по телефону распоряжения в боковую дверь вошёл человек в штатском, молча поставил на стол два стакана чая в подстаканниках, вазочку с сахаром и тарелку с печеньем, а затем так же молча удалился туда, откуда пришёл.

— Удивлена приглашением?

— Мягко сказано. Можно задать вопрос?

— Спрашивай.

— Это Его кабинет?

— Да. Тут всё осталось так, как было при Нём. Даже кукурузник не осмелился ничего тронуть.

— Никогда не думала, что когда-либо попаду сюда. Так что Вы хотели?

— Поблагодарить тебя за отлично выполненную работу. И ещё поближе познакомиться с самым известным пионером страны.

— Вы сами сделали меня такой.

— Не скромничай. Тот знаменитый хоккейный матч видели миллионы, даже я смотрел выжимку. Ты получила известность после него, я тут ни при чём.

— А Вы потом добавили.

— Это всё Эрих. Его идея. И она сработала! Уже есть первые результаты. Мне доложили, что за последние два месяца количество писем из ГДР в СССР и из СССР в ГДР выросло почти втрое. Цензура зашивается.

— Да, письма. Моё больное место.

— Почему?

— Мне скоро жить будет негде. Почтальонша с почты тащит мне письма отдельно. То есть сначала всему дому, а потом новой ходкой — мне. Иначе унести не может.

— Ничего, скоро переедешь.

— Перееду? Куда?

— В новую квартиру. На проспекте Калинина.

— Новую квартиру? Но… мы же не нуждающиеся. Мы даже в очереди не стоим, у нас две комнаты на четверых.

— Не строй из себя дурочку. Всё ты понимаешь. На тебя три папки материала уже собрали.

— 5-е управление?

— Это не я сказал, ты. Так вот, мне тут недавно бумажку интересную показали. Провели экспертизу твоей книжки. Сподобились наконец-то! Козлы. Там десятки мест с двойным, а то и с тройным смыслом. И есть очень спорные моменты. Наивные дурочки так не пишут.

— Теперь книгу запретят?

— Невозможно. Нельзя запрещать книгу Мальцевой, лучшего друга пионеров ГДР и члена Совета пионерской дружины Москвы.

— А членом совета-то я когда успела стать?

— Сегодня. Noblesse oblige. Тебе известно такое выражение?

— Да.

— Это не всё ещё. Также сегодня вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР. Ты награждаешься орденом Дружбы народов. За огромный вклад, ну и так далее. Сама потом в «Пионерской правде» почитаешь, там напишут. Поздравляю.

— Спасибо, конечно, но, по-моему, орден — это уже перебор. Ведь я ничего, совсем ничего не сделала. Просто публично прочитала несколько раз полстраницы текста, который для меня сочинили. И всё!

— Это не так. Эрих был прав. То, что ты там читала — самая вершина айсберга. В операции были задействованы сотни людей из Штази и КГБ. Знаешь, сколько человек охраняли тебя в ГДР?

— Думаю, человек двадцать. Но я ни разу никого не заметила.

— Неудивительно, что не заметила. А охраняли тебя больше трёх сотен человек.

— Зачем так много?

— Чтобы тебя не убили. А в воздухе твой самолёт на всём протяжении полёта и туда и обратно сопровождали советские истребители.

— Бред. Кому я нужна? Зачем убивать безобидную девчонку? Да ещё и сбивать ради этого полный людей пассажирский самолёт? По-моему, это паранойя.

— Насчёт самолёта я согласен с тобой. Не стал бы его никто сбивать. Истребители нужны были не для охраны.

— А для чего?

— Наташа, в ГДР на тебя было совершено два покушения. Один человек погиб, спасая тебя.

— Покушения?!! На меня?! Но…

— Основной целью твоей поездки было вовсе не чтение той бумажки. Хотя и это не лишнее. Основной целью было как раз спровоцировать врагов напасть на тебя. Это была ловушка. Ты была сыром в мышеловке. Именно поэтому и у нас, и в ГДР так раздули это мероприятие. О твоей поездке написали все центральные газеты, тебя несколько раз показывали в программе «Время». И одновременно мы потихоньку шептали в нужные уши о том, какое значение придаём тебе и твоей миссии, и как сильно Москва обидится на Берлин, если с тобой что-то случится на территории ГДР. Теперь поняла, для чего был нужен эскорт истребителей?

— Да. СССР выделяет мне истребительное прикрытие, а в ГДР меня охраняют спустя рукава. Небось, каких-нибудь двух олухов посадили на самое видное место, мою охрану изображать? Удивительно, как я сама их не заметила.

— Потому, что ты ещё больший олух в этом вопросе.

— Почему Вы всё это мне рассказываете? Разве это не секретные сведения?

— Секретные. Но они уже обо всём догадались. Операция завершена. Покушения на тебя готовились в спешке, из расчёта на твою слабую охрану. Поэтому они и провалились. А потом Штази начали копать и раскрутили целую сеть, больше двухсот человек. Ты не заметила, родители твоей Эльзы в последний день, когда ты жила у них, нормально себя вели? Как обычно?

— Её отец, Курт, показался мне вечером каким-то нервным. А что?

— Один из его замов оказался замешан в эту историю. Его взяли в тот день.

— А сам Курт?

— Пока на свободе. Но Штази продолжают копать, неизвестно, на кого ещё они выйдут.

— Ну и дела. Поехала в гости к девочке и неожиданно оказалась в каком-то шпионском боевике.

— Так что орден ты честно заслужила. Он даже в какой-то степени боевой. Ты рисковала, пусть и невольно, своей жизнью и в полном смысле этого слова ходила под пулями. Один выстрел в тебя всё же сделали.

— Когда?

— На площади, когда ты поднимала флаг. Но стрелявший в тебя к тому времени уже сам был смертельно ранен, вот и промахнулся. Пуля пробила флаг и ушла выше домов, стреляли из подвала. Тот флаг сейчас — вещественное доказательство.

— Кошмар какой. А сейчас? Здесь меня не попытаются добить?

— В СССР это сделать сложнее. Да и бессмысленно уже. Убивать тебя поздно. И даже если тебя убить, теперь это только упрочит нашу дружбу с ГДР. Они там тоже не дураки, понимают всё.

— Хм… Если меня убить — дружба упрочится? Что-то мне это не нравится. Отчего-то мне кажется, что товарищи из КГБ тоже прекрасно умеют стрелять из бесшумного оружия. Так же, как и устраивать автокатастрофы. А ещё на меня может упасть с крыши сосулька, или я могу утонуть, купаясь в реке. Хотя нет, в данном случае смерть не должна быть похожей на случайную. Лучше всего меня застрелить.

— Наташа, у тебя слишком богатая фантазия. Не считай меня таким уж монстром.

— Я пошутила.

— Я догадался. Осенью тебе нужно вступить в ВЛКСМ. Можно было бы и сейчас, но этим летом тебе лучше пока оставаться пионером.

— Почему?

— В «Артек» поедешь. На всё лето.

— На всё лето?! Я там умру со скуки за три смены.

— Не умрёшь. Тебя туда не отдыхать посылают. Это тебе партийное задание.

— Даже так?

— Именно так. И никакой иронии! Всё серьёзно. Ты туда работать едешь. Председатель Совета дружины «Артека» — должность как раз по тебе.

— Я так понимаю, отказаться мне невозможно?

— Верно понимаешь. Партия сказала: «Надо». Как пионер и будущий комсомолец, ты обязана подчиниться. Да, насчёт комсомола. Ты знаешь, что для вступления в ряды ВЛКСМ тебе нужны рекомендации двух комсомольцев?

— Знаю.

— Либо, вместо этого, рекомендация одного члена партии. А я ведь тоже член партии. Ты улавливаешь мысль?

— Мне страшно за психическое здоровье членов приёмной комиссии, которые будут читать такую рекомендацию.

— Да, мне тоже хотелось бы посмотреть на их лица в этот момент. Вот, держи. Неизвестно, будет ли у меня ещё время встретиться с тобой, потому я заранее отдаю её тебе. Думаю, проблем с вступлением в комсомол у тебя не будет.

— С такой-то бумагой? Конечно, не будет.

— Пошли дальше. Школу тебе придётся сменить. Завтра с утра не уходи из дома, к тебе заедет человек из горкома ВЛКСМ, он поможет тебе с переводом.

— Зачем мне менять школу? Мне нравится моя.

— Нет. Всё же есть шанс, что тебя попытаются убить или даже похитить.

— А что, от смены школы опасность снизится?

— Наташа, ирония тут неуместна. Да, опасность снизится. Это особая школа. Официально — самая обычная, общеобразовательная. На самом деле человеку с улицы туда не попасть. Школа неплохо охраняется, хотя внешне это и не заметно. Там учатся дети руководящих партийных и государственных работников. Твой ухажёр Никонов тоже там учится.

— Никакой он не ухажёр. Просто товарищ.

— Наташа, я же говорил, на тебя уже собрали три папки. Там есть и про твой роман прошлым летом сразу с двумя парнями. Кстати, осторожнее с этим. Ты ведь на виду теперь, тебе теперь многое не подобает. Сразу с двумя лучше не надо, выбери себе одного. И с одним тоже аккуратнее, чтобы дальше поцелуев не заходили. Тебе нельзя.

— Я и до поцелуев не собираюсь доводить.

— Не ври. Я тоже человек, всё понимаю. Но тебе действительно нельзя.

— Хорошо. Я всё поняла.

— Личные просьбы у тебя есть?

— Просьбы?.. Да нет, пожалуй.

— Замечательно. А чему ты улыбаешься?

— Вспомнила, что так и не смогла объяснить немцам смысл этой фразы: «Да нет, пожалуй». Меня не поняла даже учительница русского языка.

— Согласен, иностранцу трудно это объяснить. Хорошо, Наташа. Если у тебя нет ко мне вопросов, то на этом мы с тобой закончим.

— Мне можно идти?

— Да, иди. Тебя довезут до дома. Ещё раз благодарю тебя за отлично выполненную в ГДР работу.

— Спасибо. Так я пошла?

— Ступай. До свидания, Наташа Мальцева.

— До свидания, Леонид Ильич…

Глава 45

Да когда ж ты улетишь-то, зараза?! Что тебе тут, мёдом намазано? И откуда ты взялась-то в центре Москвы? Пчела. Собака такая. Жужжит и жужжит вокруг меня. Какая-то неправильная пчела. И наверняка она умеет делать только неправильный мёд. Нет, чтобы в Александровский сад слетать. Там клумбы с цветами есть. Она же, гадина, вокруг меня вьётся. Пользуется тем, что я сейчас отогнать её не могу.

Да что там отогнать, я и пошевелиться не могу. Даже если эта мерзкая пчела сейчас сядет мне прямо на нос и укусит, то даже и тогда у меня не будет права шевелиться. Укус пчелы — не оправдание. Шевелиться мне нельзя ни при каких обстоятельствах. Мне даже моргать рекомендовано пореже.

Я стою возле Могилы Неизвестного Солдата и изображаю из себя статую. На мне новенькая, специально для этого дня пошитая парадная пионерская форма, на груди мой орден, через плечо красная лента, на руках белые перчатки, на левом рукаве пришиты четыре звёздочки — знак члена Совета дружины города. А левой рукой я держу за древко знамя пионерской дружины Москвы.

Ага, улетела наконец-то. Вот и славно. По-моему, к Мишке полетела, теперь его кошмарить будет. Хочется посмотреть, как он там, но нельзя. Не то что повернуть голову, глазами косить нельзя. Мой старый знакомый, Мишка Никонов, тоже тут, рядом, слева от меня, по другую сторону Вечного огня стоит. Он точно так же, как и я одет, только у него вместо юбки брюки, а вместо знамени в руках карабин СКС. Настоящий, даже с примкнутым штыком. Только не заряженный.

Мы тут с восьми утра стоим столбиками. А снять с поста нас должны только в четырнадцать. Смены не предусматривается сценарием. Сегодня 9 мая, полчаса назад на Красной площади окончился военный парад, и сейчас там проходят колонны демонстрантов. А минут за десять до начала парада сюда приезжал Брежнев со свитой, венок возлагали. Ильич меня узнал, даже подмигнул мне едва заметно. Он, оказывается, премилый старикан.

Что такое? Какое-то нездоровое шевеление вокруг. За последние десять минут число неспешно прогуливающихся вблизи Вечного огня людей чуть ли не удвоилось. Откуда-то наползли. Причём в большинстве это — парни лет двадцати пяти — тридцати. Некоторые, правда, с девушками. И хотя все они одеты в штатское, у меня, отчего-то, нет никаких сомнений в том, что форма у них есть, просто они редко надевают её на работу. На пределе видимости замечаю, как пара милиционеров (в форме) заворачивают группу граждан с цветами в обход. Так-так-так. Кто теперь приедет?

Ещё минут через десять, когда концентрация вблизи Вечного огня подтянутых людей в штатском стала уже неприлично высокой, подкатил здоровенный автобус с надписью «Интурист» на борту. И из него высыпала толпа разномастно одетых людей различной степени упитанности. Ведомая миловидной девушкой, рыхлая толпа целеустремлённо направилась к нам с Мишкой. Когда они подошли поближе, я уверенно опознал в издаваемых толпой звуках английскую речь. Ага, проклятые буржуины пожаловали. Американцы, наверное. Как-то просочились сквозь железный занавес.

Нас с Мишкой пофоткали, сделав на группу, наверное, не меньше пары сотен снимков. Заметил, как умело случайные прохожие старались не попасть никому в кадр. Если же это сделать было невозможно, то они либо отворачивались, либо сморкались в здоровенные белые платки (у всех — одинаковые) до тех пор, пока коварный буржуин не опускал свой шпионский девайс.

Наконец фотосессия завершилась, и буржуины потянулись вслед за своей предводительницей (красивая!) в сторону Красной площади. Не иначе, к Мавзолею. А роящиеся последние полчаса вблизи нас с Мишкой молодые люди внезапно потеряли всякий интерес к Вечному огню, зато, все как один, почувствовали острое желание пойти почтить память вождя мирового пролетариата…

О, ещё отряд. Отлично, сейчас можно будет пошевелиться. Хоть чуть-чуть согреюсь. Холодно, блин. У меня уже зубы стучать начали. Мы же тут с восьми утра торчим неподвижно. А 9 мая — это далеко не лето. Сейчас градусов пятнадцать всего, и ветерок ещё дует. Хорошо хоть, дождя нет. Мишке проще, на нём штаны (он, гад, там под них ещё и треники надел, я заметил). А у меня коленки голые. По-другому нельзя — такая форма. Вернусь домой — сразу в ванну полезу. Греться.

Наконец вышедший вперёд юный пионер оканчивает свою небольшую речь и вскидывает руку в пионерском салюте. Вслед за ним руки поднимают и стоящие за его спиной пара десятков мальчишек и девчонок. Ребята честно стараются, но всё равно салют получается у них не слишком синхронным.

Но нам с Мишкой так нельзя. Мы — парадная витрина. У нас всё должно быть идеально. Поэтому я внимательно смотрю на специально для этой цели прогуливающегося невдалеке пожилого дядечку. Когда дядечка неловко роняет на землю пачку «Беломора», я резко вскидываю ко лбу свою правую руку. И опускаю её точно в тот момент, когда дядечка подбирает с земли свой «Беломор». На Мишку я при этом не смотрю, и так знаю, что он всё делает точно так же. Мы с ним этот манёвр два дня отрабатывали. Зато со стороны, наверное, красиво. Синхронные движения, причём не глядя друг на друга!

Пионеры колонной удаляются в сторону Мавзолея, а я вновь принимаюсь отсчитывать секунды. Чёрт, да когда же закончится-то эта пытка? Холодно же ведь!

Новый автобус. На этот раз не «Интурист», просто белый автобус. Кто теперь приехал? Оп-па! Пионеры. В до боли знакомых голубых галстуках. Немцы, что ли? Так и есть. Когда они подходят поближе, я слышу знакомую немецкую речь.

Хе, узнали меня. Что и не удивительно. Ещё бы не узнали, плакаты о советско-германской дружбе в каждой школе ГДР висят. С моей физиономией, естественно. Про это мне Эльза написала. Она тоже получила свой кусок пирога и теперь расхлёбывает последствия своего дурацкого письма. Ей теперь тоже проблема выйти на улицу. Её все узнают, она ведь тоже на плакате рядом со мной нарисована. Мы там с ней рядом стоим, улыбаемся и обнимаемся. Чуть ли не целуемся.

Кстати, эту интриганку Эльзу я всё же поцеловал, как она и хотела. В губы. Крепко. И совершенно безопасно. Никто аморалку не пришьёт, если узнает. Потому что и так все знают. Как это? А вот так! Чтобы надёжно спрятать вещь, нужно всего лишь положить её на самое видное место. Поэтому поцеловал я Эльзу при десятках свидетелей и даже под прицелом нескольких фотокамер. И фотография того момента, когда мы с ней целуемся в дёсны во время прощания в берлинском аэропорту, впоследствии даже была напечатана в нескольких газетах как в ГДР, так и у нас. В конце концов, почему Брежневу с Хонекером можно, а нам с Эльзой нельзя, а?..

Глава 46

— Сашка, куда ты льёшь столько? Он подумает, что меня крокодил покусал.

— Да ладно. Замотаем получше, вот и всё. Зря я, что ли, вчера за ней такую даль ездила? Мне её ещё и давать никак не хотели, всё спрашивали, зачем она мне. Одна бабка меня даже за ведьму приняла, представляешь?

— Неудивительно. Нечасто к ней, наверное, являются девчонки и просят нацедить баночку свежей куриной крови.

— Зато смотри, как здорово получилось! Нужно бинт снимать, чтобы понять, что на самом деле никакой раны у тебя нет. Ты только хромать не забывай.

— Да я вообще при нём вставать не буду. На диване полежу.

— Наташ, а может, не надо, а? Всё-таки мне как-то неудобно. Ты же моя лучшая подруга, почти сестра. А я такую свинью тебе подкладываю. Некрасиво.

— Сашка, не дури! Мы же договорились! И никакую не свинью. Наоборот, ты мне услугу оказываешь. А то я уже даже и не знаю, что с ним делать. Отмазки придумывать с каждым днём становится всё труднее и труднее.

— А зачем придумывать? По-моему, он очень симпатичный. И весёлый.

— Весёлый — то да, согласна. И умный, и добрый, и хороший, и всё-всё-всё. Но это ты в него втрескалась по уши. Ты, а не я! Я его не люблю. А он лезет со своими ухаживаниями. Помоги, Сашка! Спаси меня от него!

— Так я как бы совсем и не возражаю, даже наоборот. Просто уводить парня у лучшей подруги — свинство. По-моему, так. Мне стыдно.

— Сашка! Не уводишь ты моего парня! Нет у меня парня, пойми! И не нужен он мне. И если он станет твоим парнем, то я буду лишь рада. Тем более что тебе и самой этого хочется.

— Хочется, конечно. Он такой, такой…

— Понятно, не продолжай. Всё, Сашка, десять минут осталось. Он сейчас придёт, всегда вовремя приходит. Быстро убирай банку с кровью и готовься.

— Готовиться?

— Тебе ведь, наверняка, нужно попудрить носик и подкраситься.

— Ой, верно! Спасибо, Наташ! Ты лучше всех!..

Фу, ушли наконец-то! Мне таки удалось сделать это! Я отправил с Мишкой Никоновым в кино Сашку вместо себя. У Мишки сегодня день рождения, ему четырнадцать лет исполнилось. И пришлось мне согласиться сходить с ним в кино. Ну никак нельзя было отказать ему в такой день. Мишка ведь действительно отличный парень. Только вот хочет он от меня большего, чем быть просто моим товарищем. А я не могу. Не могу я с парнем! Потому и пришлось мне разработать хитрую комбинацию, как сосватать Мишке мою Сашку. Всё почти как в фильме было: «жених согласен, родственники невесты согласны, осталось уговорить невесту». Только в нашем случае в роли невесты выступал Мишка.

Ай-ай, Миша, какая жалость! Я случайно наступила босой ногой на папину бритву, вот и порезалась. Нет, ничего серьёзного, само заживёт. Но идти в кино сегодня я никак не могу. А билеты-то пропадут, жалко их. Зато смотри, ко мне тут подруга в гости пришла. Да вы ведь знакомы, это Сашка. Своди её в кино. Чтобы билеты не пропали. Нет-нет, я не обижусь ничуть. Идите в кино смело, а я пока на диванчике полежу. Идите, идите. И с Днём Рождения тебя, Миша. Поздравляю.

Сашка довольная. Она действительно в Мишку этой весной влюбилась. Вчера она специально за куриной кровью в деревню ездила, чтобы моя повязка достоверно выглядела. А сегодня с утра с банкой крови ко мне приехала, переманивать моего ухажёра. Сашке теперь ко мне на метро приходится ездить, нам новую четырёхкомнатную квартиру на проспекте Калинина дали, как мне тогда Ильич и обещал.

Ради Мишки Сашка сегодня свою самую короткую юбку надела. А ещё выпросила у меня мои новые французские колготки. Мне не жалко, я всё равно их носить не собирался, это мне Эльза их прислала в подарок. Вид у Сашки в короткой юбке и нейлоновых колготках получился изумительный. Такие ноги! Мишке ни за что не устоять. Я бы точно не устоял. Очень завидую ему, мне тоже хочется в кино с такой девчонкой. Но увы. Нельзя. Да и Сашка, пожалуй, не поймёт. Она-то нормальная девчонка, а не как я. В Мишку вот втрескалась.

Никонов с Сашкой этой весной познакомились, пока я ездил крепить дружбу с ГДР и работать приманкой для киллеров. Мишка откопал в библиотеке номер «Пионерки» шестилетней давности, где писали про мою классную библиотеку, и решил узнать, что с этой библиотекой стало. Припёрся в мою старую школу, нашёл мой бывший класс и развонялся там. Мальцева собирала, Мальцева ремонтировала, Мальцева вам всё сделала, а вы… а у вас… Как же, Мишка же у нас членом Совета дружины Москвы тогда был. Быстро собрал экстренное заседание Совета дружины школы и всех там построил, включая пионервожатую Людочку.

А потом Мишка уже на городском уровне вылез с инициативой взять на вооружение мой опыт по спасению старых книг. Мальцева смогла — почему другие не могут? Он даже на приём к первому секретарю московского горкома комсомола ходил с этой своей идеей. Тому мысль понравилась. Про меня и мою поездку в ГДР тогда взахлёб писали все советские газеты. И предложение кинуть клич по всем московским школам создавать классные библиотеки «как у Мальцевой» очень удачно вписывалось в общую картину.

Зачем Мишка всё это придумал? Знаете, мне кажется, что это он таким вот экстравагантным способом продолжал за мной ухаживать. Совсем поглупел со своей любовью. Очень надеюсь, что Сашке удастся перетянуть его на себя. А то мне уже как-то надоело каждое утро находить на своей парте гвоздичку. Мы ведь с Мишкой теперь ведь ещё и в одном классе учимся.

Инициатива, как известно, наказуема. Никонова назначили куратором проекта «Вторая жизнь книги», раз он сам с ним вылез. И Мишка пару месяцев мотался по районным и даже школьным заседаниям Советов дружин и проводил там накачку. Тогда-то он с Сашкой и познакомился. Нужно было написать рекомендации, как именно лучше собирать и учитывать книги. Сам Мишка этого не умел, так как никогда не делал. Я был в ГДР. Но в старой статье про мою библиотеку упоминалась Сашка. Вот Никонов и разыскал её, вытряс из неё подробности того, как мы чинили и регистрировали книги, а заодно, мимоходом, влюбил в себя.

Кстати, как мне кажется, сам Мишка тогда и не заметил, что Сашка в него влюбилась. Во всяком случае, летом в Артеке он не прекращал своих попыток добиться от меня взаимности. Мишка тоже в Артек, как и я, ездил на три смены. И, как и я, был членом Совета дружины. Вернее, он был членом, а я председателем. По-моему, тут не обошлось без вмешательства Ильича. Таким образом тот, в меру своего понимания, помогал мне.

Впрочем, Мишка действительно сильно помог. Не знаю, что бы я и делал бы без него. У меня ведь совсем не было опыта подобной работы. Верите, я за первую смену ни разу так и не искупался в море! Некогда было. Прав был Ильич, когда говорил, что я в Артеке не соскучусь. И действительно я там не соскучился. Не до того мне было. И очень здорово, что рядом всегда был Мишка, который помогал и объяснял. Отличный он парень. Если бы только ещё эта его нездоровая влюблённость не мешала — совсем было бы замечательно.

Но больше председателем Совета пионерской дружины мне не быть. Потому что я больше не пионер. В начале сентября меня в комсомол приняли. Я теперь комсомолка. И комсорг класса. Что, вообще-то, достаточно высокая должность в комсомольской иерархии.

Что, не верите? Думаете, подумаешь, комсорг класса. Тоже мне, должность великая! А вот и должность! Школа-то, где учусь я теперь, совсем необычная. Тут детишки таких людей учатся, что ого-го! И Мишка Никонов со своим папой — кандидатом в Политбюро ЦК не так уж сильно и выделяется. Кое у кого в нашем классе имеются папы и дедушки не меньшего калибра. Быть у них комсоргом — очень престижно. И из комсоргов класса нашей школы прямая дорожка в московский горком. Скорее всего туда я и пойду после школы. Ведь я знаменитость уже даже не всесоюзного, а мирового уровня. Мне даже из капстран иногда письма приходят. Пару недель назад из Японии письмо пришло. Я его до сих пор не прочитал. Никак переводчика с японского не найду.

Хотя больше всего, конечно, наши, советские, мне пишут. И немцы примерно вдвое реже. Причём чуть ли не на четверти всех приходящих из ГДР писем наклеена марка с моим изображением. У меня таких марок уже сотни две скопилось. Весной они там выпустили серию из четырёх почтовых марок о советско-германской дружбе. На одной марке изображён памятник советскому воину-освободителю в Трептов-парке, на другой — памятник Эрнсту Тельману в Москве, на третьей — пожимающие друг другу руки Брежнев и Хонекер, ну а на четвёртой понятно кто. Эльзу там с такими смешными косичками нарисовали!

А ещё я, похоже, попал в любимчики нашего звездоносного Вождя. Честное слово, это само собой вышло. Но теперь Ильич явно следит за мной издалека. В тот день, когда меня принимали в комсомол, он позвонил мне домой по телефону и поздравил меня с комсомольским билетом и, заодно, с новосельем. Спросил ещё, как прошла процедура приёма.

Как прошла. Нормально прошла. Когда секретарь комсомольской ячейки школы увидел, кто именно подписал мне рекомендацию, он уронил на пол графин с водой, а потом пытался налить себе в стакан из медного колокольчика. Естественно, вопросов ко мне не было. С такой рекомендацией даже если бы я на собрании разделся догола, обмазался красной краской, залез на стол в президиуме и начал бы там танцевать, выкрикивая матерные песни и периодически прихлёбывая водку прямо из горлышка бутылки, то меня… всё равно приняли бы в комсомол единогласно…

На следующее утро Сашка прибежала ко мне с самого утра, благо это было воскресенье. Довольная просто до безобразия. Мы с ней пошли выгуливать Хрюшу, и Сашка целый час рассказывала мне о том, как она с Мишкой вчера ходила в кино. Как он в темноте взял её за руку, как они потом гуляли вдвоём по Москве. И как потом целовались в Сашкином подъезде. До этого Сашка с мальчишками ещё никогда не целовалась и сейчас вываливала на меня свои впечатления от этого процесса. Вкратце — ей очень понравилось.

О том, что Мишке понравилось тоже, я узнал на следующий день в школе. В этот день на моей парте не оказалось привычной гвоздички, Мишка выглядел виновато и избегал смотреть в мою сторону. Чтобы он так не казнился, я отловил его на большой перемене и всё ему рассказал. Про куриную кровь, про Сашку и про то, что это я сам всю эту комбинацию и придумал. Потому что мне было жалко влюблённую Сашку, которая мне почти сестра. Вроде бы Мишка после разговора чуть утешился и согласился быть мне просто товарищем. Фух, победа!

Только вот оказалось, что радовался я преждевременно. В среду я заметил, что Мишка что-то слишком долго обсуждал с моим соседом по парте, Маратом Синявиным. Насколько я знаю, раньше они вроде бы не дружили, а тут даже после уроков вместе ушли. А в четверг…

В четверг утром Маратик пришёл в школу каким-то слишком возбуждённым. Плюхнулся на своё место рядом со мной, помялся, повозился, покраснел ушами. А потом открыл свой портфель, порылся в нём и с донельзя смущённым видом выудил оттуда слегка помятую белую гвоздичку. Которую и положил на парту передо мной…

Глава 47

— А может, всё же потанцуем?

— Миш, не начинай снова, а. Ты ведь знаешь, я ненавижу танцы.

— Странная ты, Наташ.

— Ты мне это уже говорил. Много раз. Как у вас там с Сашкой?

— Нормально всё. Она что, не рассказывает тебе?

— Почему, рассказывает. Просто от тебя хотела услышать. Так вы вдвоём решили на «Серп и Молот» пойти, да?

— Угу. Мне ведь ещё полтора года до армии, а в институт без стажа нельзя. У меня же нет золотой медали, как у тебя. Да и папа хочет, чтобы я поработал до армии.

— Кем работать думаешь?

— Токарем, конечно. У меня ведь третий разряд есть. Поговори с отцом, может, он меня к себе в цех возьмёт?

— Ладно, поговорю. Свадьба-то когда?

— Думаешь смутить меня? Не на того напала. Следующим летом играть решили, как раз перед тем, как мне в армию уходить. А то мало ли… вдруг не дождётся.

— Дождётся. Сашка не такая, я её знаю. И она без ума от тебя. Как в гости придёт ко мне, так все разговоры только об её ненаглядном Мишеньке.

— Спасибо, Наташ. Я тоже люблю её. А ты куда поступать решила? Или всё же в горком пойдёшь? Тебя ведь приглашали.

— Нет. Не хочу я в горком. Не лежит у меня душа к партийной карьере. Чувствую, не моё это. Я в институт физкультуры поступать буду.

— Куда??

— В институт физкультуры.

— Ненормальная. С твоими оценками, знаниями и славой — в институт физкультуры?

— Да, именно так. В институт физкультуры. Вспомни, вся эта слава упала на меня после того матча. Помнишь, как ты мне чуть не забил в самом конце?

— Конечно, помню.

— Я всегда хотела заниматься спортом. А тут эта известность неожиданная. Брежнев ещё меня заметил. Он ведь меня просто в приказном порядке вытащил из спортивной школы и сунул сюда. Я совсем не хотела этого. Но теперь шумиха вокруг меня немного улеглась, и я снова могу уйти в спорт. Опять же, Олимпиада скоро.

— Олимпиада? Ты что, думаешь на Московской олимпиаде выступать?

— Да, а что? Я же не зря два года в секцию ходила. Мне совсем немного не хватает до КМС по стрельбе. К 80-му году мастера получить реально.

— Значит, это у тебя серьёзно? Тогда понятно, почему институт физкультуры.

— Налей мне ещё сока.

— Ага, сейчас. Наташ, а у тебя как, ну… в плане личной жизни. Ты не подумай, я не подъезжаю к тебе, у меня Сашка есть. Просто ты мой друг.

— Нет у меня никого. И не было.

— А почему? Ты же такая красивая. По секрету скажу, у нас половина мальчишек в классе на тебя заглядывается. Тебе только намекнуть, очередь выстроится. А ты всё одна да одна. Может, тебе помочь чем? Ты скажи, не стесняйся.

— Не надо мне помогать. Хотя за предложение спасибо. С этим вопросом я как-нибудь сама разберусь.

— Просто мне жалко тебя. Ладно, не хочешь, чтобы я помог — навязываться не стану. Пошли лучше к ребятам, чего мы тут сидим?

— Не хочу. Там танцы.

— Так ведь бал же! Конечно танцы.

— Меня опять танцевать захотят. А я этого не люблю.

— Ты что, собираешься весь вечер в классе сидеть?

— Да, Миша, в классе. Сегодня ведь последний день в жизни, когда мы с тобой ещё почти школьники. Кончилась наша с тобой школьная жизнь. Грустно, правда?..

В институт физкультуры меня без экзаменов приняли. Я же золотая медалистка. К тому же у меня золотой значок ГТО, I разряд по пулевой стрельбе и, до кучи, значок «Турист СССР». А в сентябре 77-го, когда у нас начались занятия, меня на первом же комсомольском собрании сразу единогласно выбрали комсоргом курса. Многие ещё помнили моё имя, всё-таки разрекламировали меня в СССР мощно. Похоже, чисто спортивной карьеры сделать не получится. Какая-то она всё равно получается у меня комсомольско-спортивная.

Впрочем, так, наверное, даже лучше. Мой План близок к завершению. Осталось совсем немного. Минимум — попасть в олимпийскую команду. Но лучше, конечно, получить медальку. Хоть какую-нибудь. Желательно золотую. А вот потом…

Страшно, вообще-то. Боюсь я. Чем ближе я приближаюсь к намеченному моменту, тем страшнее мне становится. Ведь можно остановиться, плюнуть на этот План. Прожить нормальную жизнь советского человека. Либо уйти в бизнес. Или даже во власть. Я же могу попытаться войти в окружение Ельцина (пусть даже и через постель) и на буксире въехать в Кремль. Стану каким-нибудь мэром (например, мэром того же Питера). Буду тихонечко пилить бюджет и собирать откаты. И смотреть, как умирает моя Родина. Как всякие козлы, дорвавшиеся до власти, раздирают её на части.

Нет! Я не остановлюсь. Ниночка. Я тебя помню и спасу. Я не позволю!

А ещё хуже не станет? С чего я взял, что если я уничтожу вариант Истории, в котором жил, то станет лучше? Может быть, новый вариант получится ещё хуже? А такое вообще возможно? Как-то мне тяжело представить себе вариант Истории, который был бы ещё хуже моего. По-моему, ещё хуже быть не может. По сравнению с тем, что произошло у нас, даже вариант с Третьей Мировой Войной не кажется мне таким уж неприемлемым. В конце концов, войну же ведь можно и выиграть, верно?..

Глава 48

— Ух. Привет, Наташ. Холодно сегодня. Ты чего такая грустная?

— Болею.

— Болеешь? Что с тобой?

— Да не бери в голову. Простудилась просто. Привезла?

— Простудилась? Температура какая?

— Блин, Сашка, не лезь. Нормальная у меня температура. Ты привезла?

— Да привезла, привезла. Точно нормальная? Дай потрогаю.

— Ох, Сашка, не лезь! Хрюша, ты куда? Тоже температуру мне мерить?

— Хрюша, отстань. Вроде нормальная. А чем ты лечишься?

— Вареньем. Как Карлсон. Доставай.

— Варенье — это хорошо. Это правильно. Ты скажи, если мало. Я привезу. Мама на зиму варенья навертела — хоть купайся в нём.

— Саш, ну не томи.

— А, да. Вот он. Этот козёл три цены взял за него. Представляешь? Я бы для себя ни за что не купила. Только тебе. Вот Деточкина на них нет, уродов.

— Я думаю, Саша, Деточкин не спасёт. Деточкин тут уже не поможет.

— Почему?

— Потому. Деточкин может одного козла на место поставить. А когда их тысячи… Деточкин — это Дон Кихот. Он не может выиграть. Он проиграл заранее. Нам нужен не Дон Кихот, а Ришелье. Или Берия, он ближе по времени. Вот у них шансы будут.

— Ришелье знаю. А кто такой Берия?

— Нарком НКВД при Сталине. Да ладно, не нужно сейчас. Показывай.

— Во.

— Ой. Я думала, он меньше. Чего здоровый такой?

— Не знаю. Наверное, нужно так. Это же для профессиональной студийной записи микрофон. Потому и дорогой такой. Да ещё за три цены. Как тебе денег не жалко?

— На деньги плевать. Деньги — пыль.

— Это потому, что ты сама не зарабатываешь. Папа даёт. Он вообще знает, на что ты деньги тратишь? Зачем тебе эта хреновина?

— Знает. Саш, с папой я сама разберусь. Ты вот мне скажи лучше, может этот твой хмырь…

— Он не мой!

— Хорошо. Может этот вот не твой хмырь достать кассетный магнитофон? Лучше японский.

— Вот так и знала, что спросишь! Иначе зачем тебе микрофон? Нет. Нету у него кассетников. Зато есть катушечные. Говорит, очень хорошие, производства ГДР. И плёнка тоже есть для них ГДРовская.

— Сколько?

— Шестьсот пятьдесят.

— Сколько?!

— Шестьсот пятьдесят. А чему ты удивляешься?

— А… эээ…

— Не, не отдаст. И так, говорит, с руками оторвут. Дешевле не отдаст.

— Блин. У нас нет столько. Придётся с книжки снимать.

— Наташ, ты чего, серьёзно? Снимать с книжки? Да зачем тебе этот магнитофон упёрся?

— Нужен.

— Для чего? Ты ведь никого, кроме меня, никогда не приглашаешь, сама не ходишь ни на какие праздники. Только ко мне, да и то лишь, если там парней не будет. Чего ты их боишься так, кстати? Они тебя не укусят. Поцелуют разве что. Так это только приятно.

— Кому как. У вас с Мишкой там какие планы? Не изменилось ничего?

— Не, всё по-старому. В июне свадьба. А потом мы с ним в Крым на две недели съездим. Нам на заводе путёвку обещали как молодожёнам. Как раз вернёмся — и Мишке через месяц в армию. А ты не передумала?

— Ты что, Саш? Как я брошу тебя? И не надейся. Я — твоя свидетельница. Без вопросов.

— Ага. Я букет постараюсь прямо в тебя бросить. А ты не зевай, лови. Давай следующим летом и твою свадьбу сыграем, а?

— Эээ… О! Сашка, а ведь Мишка твой на гитаре играть умеет, верно?

— Ну. Он здорово играет. И даже петь может.

— А может он сыграть новую, неизвестную мелодию, если ему голосом напеть?

— Не знаю. Не спрашивала. А зачем тебе?

— Да я песню сочинила. Спеть хочу, а играть сама не умею.

— Ладно, спрошу завтра. А про что песня? А мне спой сейчас.

— Нет. Вот приходи вместе с Мишкой, спою. Только пусть он с гитарой придёт.

— Хорошо, я попрошу его. Когда приходить?

— Да вот хоть на 8 Марта. Мы же всё равно у меня праздновать будем. Вот и захвати с собой Мишку.

— Чего с тобой, Наташ? Ты ведь парней не приглашала никогда раньше на праздники.

— Мишка — исключение. Если он с тобой, конечно. Когда он с тобой, я его не боюсь.

— Странная ты, Наташка.

— Какая есть. А этому не твоему хмырю скажи, что я согласна. Пусть шестьсот пятьдесят. Беру. И плёнку беру. Две катушки…

Сашка гостила у меня до вечера. Мы с ней пообедали, поболтали. Сашка мне всё про каких-то парней рассказывала. То одного вспомнит, то другого. Мне кажется, она всерьёз задалась вопросом выдать меня замуж. Наивная. Не знает, что эта идея изначально обречена на провал. Но Сашка не сдаётся. Я понимаю, она хочет как лучше. Думает, я самостоятельно ни с кем не могу познакомиться, и пытается помочь мне.

Потом мы с Хрюшей провожали её до метро. На обратной дороге нас обогнали близнецы с клюшками — ходили в хоккей играть. Ребятам по десять лет уже. Ну как же быстро летит время! Вовка здорово в воротах стоит, я однажды ходил смотреть на их игру. Вообще-то это я его тренировал. Я ещё кое-что помню. После пары месяцев занятий со мной Вовка прочно занял место основного вратаря школьной сборной. И неважно, что он всего лишь в четвёртом классе учится. Он пугает нападающих противника одной лишь своей фамилией. Когда же игроки соперника спрашивают его, не родственник ли он Наташи Мальцевой, то Вовка честно отвечает правду. Родной брат. И сестра сама его тренировала.

Сегодня после ужина нужно с папой поговорить. Неудобно просить, конечно. Но нужно. Мне нужно ещё 700 рублей. Самое обидное, что этот несчастный магнитофон и нужен-то мне всего на один вечер. Потом я его заброшу. Хорошо бы в прокат взять, но в прокате магнитофонов не бывает. Придётся продавать. И вряд ли удастся отбить даже половину цены. Может, обратно тому спекулянту отдать, у кого Сашка его взять собирается? Пожалуй, мысль. Или сделать ещё хитрее. Купить с условием «деньги назад», если не понравится. А на следующий день сказать, что не понравился. Вот тебе, дядя, двадцать рублей за амортизацию и всё. Любопытно. Осталось только придумать, где я её хранить буду столько лет. Кстати, а лента не испортится? Обязательно нужно поинтересоваться, сколько времени катушка с записью может храниться. И как её лучше хранить…

Глава 49

Огонь потушен, Большой флаг спущен. На стадион, уцепившись лапами за связку воздушных шаров, выплыл огромный Миша. Вот он взмахнул лапкой и начал плавно подыматься в воздух. Всё выше, выше. А над Лужниками разносится голос Льва Лещенко:

На трибунах становится тише,

Тает быстрое время чудес.

До свиданья, наш ласковый Миша,

Возвращайся в свой сказочный лес.

Я стою с флагом СССР в руке и смотрю вслед улетающему Мишке. Многие люди вокруг меня начинают плакать. Тоже, что ли, поплакать? Нет, мне плакать лучше не надо. Я пока ещё знаменосец советской олимпийской делегации, от этой должности меня никто не освобождал. И конкретно меня вполне могут показать по телевидению крупным планом. Получится неудобно. Знаменосец СССР — и ревёт.

Знаменосцем я, похоже, с подачи Брежнева стал. Ильич не забыл меня, продолжает опекать своего любимчика. Хотя сначала вроде бы иная кандидатура рассматривалась, но буквально за неделю до открытия Олимпиады всё переиграли. Краем уха я слышал, что с самого верха поступило пожелание увидеть Мальцеву знаменосцем.

Не грусти, улыбнись на прощанье,

Вспоминай эти дни, вспоминай.

Пожелай исполненья желаний,

Новой встречи нам всем пожелай.

Так что в дополнение к моим комсомольским обязанностям на меня и знамя повесили. Я ведь ещё и секретарь ВЛКСМ делегации. Вот тут не знаю, помог мне Ильич или без него обошлось. В принципе, меня и за собственные заслуги могли сюда сунуть. Я же сейчас в своём институте тоже секретарь ВЛКСМ. И хотя официально освобождённым секретарём я не считаюсь, но по факту являюсь им. Во всяком случае, посещения занятий от меня никто не требует. Да и экзамены для меня — простая формальность. И это хорошо, так как ходить на лекции мне просто некогда. У секретаря ВЛКСМ института забот много больше, чем у председателя Совета пионерской дружины Артека. Правда, и опыта у меня теперь заметно больше.

Что-то Ильич не приехал. А на церемонии открытия был. Может, заболел? Старенький он совсем стал. Говорит невнятно. Неделю назад звонил мне, с медалью поздравлял. Минут десять мы с Ильичом беседовали. Он интересовался, как настроение в сборной, нет ли нужды в чём. Конкретно мне обещал за победу Заслуженного Мастера Спорта.

Расстаются друзья,

Остается в сердце нежность.

Будем песню беречь,

До свиданья, до новых встреч.

Пожелаем друг другу успеха,

И добра, и любви без конца.

Олимпийское звонкое эхо

Остается в стихах и сердцах.

Теперь я олимпийский чемпион по стрельбе из пистолета на 50 метров. И стать им было совсем не просто. У нас тут, блин, стрельба считается открытой дисциплиной. То есть мужчины и женщины соревнуются вместе. Такая вот засада. И Саша Мелентьев шёл буквально вплотную за мной. Всего на два очка я его в итоге обошёл. Перестрелял-таки действующего чемпиона СССР! А в прошлом году на чемпионате не смог. Я тогда всего лишь третье место занял. Впрочем, и третьего места мне хватило для того, чтобы войти в олимпийскую сборную.

До свиданья, Москва, до свиданья,

Олимпийская сказка, прощай.

Пожелай исполненья желаний,

Новой встречи друзьям пожелай.

Что ж, я чемпион. На шее висит золотая олимпийская медаль. И сегодня у нас воскресенье, 3 августа 1980 года. И мой путь близок к завершению. Осталось немного. Совсем немного. Совсем.

Расстаются друзья,

Остается в сердце нежность.

Будем песню беречь,

До свиданья, до новых встреч.

Будем песню беречь,

До свиданья, до новых встреч…

Глава 50

Холл метро «Комсомольская», утренний час пик. Вот она! Грузная женщина лет пятидесяти неспешно приближается с людским потоком к эскалатору. Я тут уже минут десять стою, жду её. Знаю, что она должна, как обычно, приехать на электричке в 8:20. Успел изучить её расписание. Целых две недели следил за ней, изучал её маршрут и выбирал место. Пора! Сегодня мне нужно сделать это. Вот прямо сейчас.

Я пропихиваюсь поближе к женщине и вместе с толпой двигаюсь прямо за её спиной. Простите меня. Простите меня, пожалуйста, Галина Сергеевна. Простите, если сможете. Но я должен! Надеюсь, Вы не сильно пострадаете. На!!

Едва ступив на эскалатор, я неловко поскальзываюсь и падаю на женщину сзади. При этом левой ногой я цепляю её левую ногу, а руками сильно толкаю в спину и в правую руку. Рука срывается с поручня, и женщина летит по эскалатору вниз головой. Падение усугубляется тем фактом, что в левой руке женщина держала довольно тяжёлую сумку.

Шум, крики. Женщина, сбив по пути пару человек, вместе с ними останавливается лишь метрах в шести от меня. Дежурный экстренно останавливает эскалатор, а я смотрю на сбитую мной женщину. Та не подаёт признаков жизни и не пытается подняться на ноги. Неужели насмерть? Да даже если и насмерть! Всё равно.

Поскольку я нахожусь на самом верху эскалатора, а тот остановлен, то я просто разворачиваюсь и поднимаюсь вверх. А затем, смешавшись с толпой, спускаюсь в метро по соседнему эскалатору. По-моему, никто не понял, что это был вовсе не несчастный случай, а нападение. Видеокамер же тут пока ещё нет. Операцию можно считать успешной. Несчастный случай Галине Сергеевне я организовал. Надеюсь, не смертельный…

— Чего-то ты сегодня рано, Мальцева.

— Просто время свободное появилось.

— Тебе как обычно?

— Да, давайте ТТ и пару коробок.

— Вот. Расписывайся.

— А Михалыч где?

— Не знаю, не пришёл что-то сегодня. Может, заболел? Я пока один тут.

— И не звонил?

— У него телефона нет дома. Если так и не придёт, вечером с работы пойду, загляну к нему, проведаю. А то мало ли что.

— Понятно. А вчера он вроде здоровый был. Мы с ним чай в каптёрке пили.

— Я видел.

— Сегодня как, много народу будет?

— Дык, вроде как обычно. Минут через двадцать молодёжь со второй группы прийти должна. У них занятия сегодня. Да они тебе не помешают. Иди, стреляй.

— Угу, спасибо.

Но не успел я расстрелять и половины коробки, как ко мне подбежал взволнованный, запыхавшийся Кузьмич.

— Мальцева, выручай! — кричит он.

— Чего случилось?

— Галка моя в метро упала, расшиблась сильно! Мне из больницы звонили.

— Что с ней?

— Не знаю, там толком не сказали ничего. С руками что-то.

— Я могу помочь чем?

— Так и я про то. Выручай, Наташ! Михалыч, чёрт старый, не пришёл, а мне к Галке надо. А на кого ж я тир-то оставлю? Тут же оружие! А сейчас пацаны со второй группы придут.

— Подменить, что ли?

— Ну! Ты ж всё тут знаешь. А я быстро, туда и назад. Узнаю только, как там Галка моя. Ох, беда, так беда.

— Ладно, подменю. Мне не трудно. Беги, Кузьмич.

— Спасибо, Наташ! Выручила! Только смотри, записывай всё. И чтобы каждый расписался и за оружие, и за патроны.

— Да знаю, знаю. Не первый раз же!.

— Всё, держи ключи от оружейки. А я побёг!

— Удачи! И жене передай от меня, чтоб выздоравливала!

— Спасибо!..

И Кузьмич убежал. Рад, что Галина Сергеевна ушиблась не до смерти. С Михалычем же ничего страшного не случилось. Просто он вчера немного переел слабительного. Ещё жаловался мне, что чай у него горчит малость, да всё сахар себе в стакан подкладывал. А как ему не горчить? Я же по два пакетика в каждый стакан ему сыпал.

Немного повертев в своих пальцах связку ключей, я с пистолетом и коробками патронов в руках неспешно направился в сторону оружейной комнаты…

Глава 51

Весна. Солнышко. Птички поют. Ещё март месяц, а уже так тепло. Мне в расстёгнутом плаще совсем не холодно. Или мне не холодно от страха? Я боюсь. Боюсь, что у меня не получится. Сегодня всё решится. Решится, пойдёт ли История по известному мне печальному варианту, либо…

Четыре месяца назад умер Брежнев. Мне жаль его. В сущности, он был неплохим человеком. Хотя пять звёзд, конечно, перебор.

За пару недель до смерти Ильич снова вызывал меня к себе в Кремль. Вероятно, чувствовал и хотел попрощаться со мной. Он был уже совсем плох, едва сидел. И снова он принимал меня в уже знакомом мне кабинете со стеклянной пепельницей и лампой с зелёным абажуром на столе.

Меня опять угостили чаем, причём сам Ильич пить не стал. Поболтали. Брежнев даже поинтересовался моим мнением по Афганистану. Спросил, одобряю ли лично я ввод туда войск. А ещё спросил, что он может для меня сделать, пока он ещё…

На этот раз я не стал разыгрывать из себя скромницу и говорить, что мне совсем ничего не надо. Потому что время уже поджимало, а я всё ещё не придумал способа. Даже то, что я после окончания института всё же перешёл работать секретарём в московский горком ВЛКСМ и курировал там вопросы развития молодёжного спорта в Москве, даже это не помогало мне. А вот Брежнев помочь пока ещё вполне мог. И я озвучил ему свою просьбу. Ильич до крайности удивился такой моей просьбе, но обещал подумать и что-нибудь решить. Причём спокойно воспринял то, что я отказался говорить ему, для чего мне это понадобилось.

И то, что сегодня я в расстёгнутом плаще и в своей самой длинной юбке с каждым шагом приближаюсь к московскому Кремлю, является прямым следствием той давней моей просьбы. По-видимому, Брежнев оставил что-то вроде завещания. Или какое-то отложенное распоряжение отдал. Потому что две недели назад мне в рабочий кабинет позвонили из секретариата Верховного Совета СССР и попросили подойти к ним по вопросу оформления на меня временного пропуска. А через два дня мне домой курьер принёс и отдал под роспись пакет. Меня приглашали на очередное совместное заседание обеих палат Верховного Совета, где должен буду делать доклад. Тема доклада — развитие молодёжного спорта в СССР.

Ну, вот и он. Кремль. Над крышей Большого Кремлёвского дворца гордо веет на ветру красный флаг СССР. И от моих сегодняшних действий во многом будет зависеть, сменится ли он через несколько лет на трёхцветный флаг РФ, а потом и на чёрно-жёлтый флаг Республики Московия, как было в моей прошлой жизни. Всё, успокоились! Не дрожать! Сейчас для меня главное — пройти проверку на входе…

Какие доверчивые люди охраняют сейчас Кремль. Похоже, покушение на Брежнева ничему их не научило. Мои документы, пропуск и приглашение они изучали чуть ли не с микроскопом. А вот личного досмотра не было. Совсем. Может быть потому, что охрана узнала меня? Всё-таки я был довольно популярной в стране личностью. Меня многие знали в лицо. Да и не было на контроле ни одной женщины. А если бы меня попытался обыскать мужик… ох, какую бы я тут им знатную истерику закатил!

И вот я почти у цели. Сижу в зале заседаний в специальном загончике для приглашённых. На коленях у меня лежит небольшая красная папка с моим докладом. Кстати, доклад там действительно лежит. Правда, поскольку читать я его всё равное не собирался, то написана там полная фигня. Только для того, чтобы меня не поймали на том, что я явился на доклад в Верховный Совет без текста самого доклада.

Что ж, моя Цель близка как никогда. Все двадцать два года своей новой жизни я шёл сюда, к этому дню и к этому месту. Вся моя жизнь была посвящена тому, чтобы сегодня оказаться тут. Остался последний рывок. Я уже вижу финиш.

Тем временем зал заполнили члены Верховного Совета. Вижу несколько знакомых лиц, причём кое-кого я знаю ещё по своей прошлой жизни. А вот и Президиум. Под предводительством самого Андропова высшие иерархи Страны Советов неторопливо рассаживаются по своим креслам. Зал стоя приветствует их бурными аплодисментами. Я тоже на всякий случай встаю и, зажав свою папку под мышкой, хлопаю в ладоши.

Потом минут десять какого-то копошения, перекладывания бумажек в президиуме. Наконец Андропов объявляет заседание открытым, после чего доводит до всех повестку дня. Мой доклад — четвёртый по порядку, сразу перед перерывом. Хорошо, я подожду.

И вот мой звёздный час! Андропов приглашает на трибуну всем хорошо известную «студентку, комсомолку, спортсменку и наконец просто красавицу» Наталью Петровну Мальцеву. Из зала слышны подхалимские смешки. Аплодисменты.

Ну, вперёд! За моего убитого натовцами Вовку. За ограбленного у аптеки старого и больного соседа, Сергея Кузьмича. За зверски изнасилованную и запытанную до смерти единственную внучку Ниночку. За нищенское полуголодное существование всю жизнь проработавших стариков. А ещё за моих новых братьев — Вовку и Стёпку. За папу. За Сашку и её недавно вернувшегося из Афганистана мужа, Мишку Никонова, который в своё время столь безнадёжно в меня влюбился. За прекрасный, утопающий в зелени, советский город Грозный, который в этой реальности не будет разрушен. За всех советских людей. За Родину!!

Глава 52

Я вышел из нашего загончика и под аплодисменты уверенно направился к трибуне в президиуме. Поднялся по лесенке, дождался поощряющего кивка Андропова и занял своё место у микрофона. Прокашлявшись, я начал:

— Дорогие товарищи! Прежде, чем я начну, у меня есть небольшая просьба к товарищу Андропову. Юрий Владимирович, если Вас не затруднит, пригласите, пожалуйста, подняться в президиум присутствующего в зале товарища Ельцина, Бориса Николаевича.

— Ельцина? Достаточно неожиданная просьба. Зачем он Вам понадобился, товарищ Мальцева?

— Сейчас Вы всё поймёте, Юрий Владимирович. Присутствие в президиуме товарища Ельцина совершенно необходимо, поверьте мне.

— Ну, хорошо. Верю. Борис Николаевич, поднимитесь, пожалуйста, к нам сюда. Вас приглашает эта милая девушка.

Hаверх вы, товарищи! Все по местам!

Последний парад наступает.

Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,

Пощады никто не желает.

Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,

Пощады никто не желает.

Удивлённый донельзя Ельцин встаёт со своего места и начинает протискиваться между рядами кресел к проходу. Сейчас. Последние минуты. Не дрожать! И вот он уже поднимается ко мне по лесенке.

— Проходите сюда, Борис Николаевич. Встаньте вот здесь. Нет, ближе не нужно. Вы хорошо стоите. Да не волнуйтесь Вы так, Борис Николаевич, это совсем не больно.

(Смех из зала.)

Я несколько раз глубоко вздыхаю и пытаюсь успокоиться. На груди у меня висят все мои награды: орден Дружбы народов, значок Заслуженного Мастера Спорта, золотой значок ГТО и, до кучи, значок «Турист СССР». Его я тоже сегодня решил надеть. Пусть будет. Ах да, ещё и комсомольский значок, конечно же, есть.

Со мной только моей олимпийской медали нет. Но её на шее нужно носить, она не прикалывается. Да, Андропов верно сказал про меня. Я студентка (бывшая, правда), комсомолка и спортсменка. Спортсменка. Причём олимпийская чемпионка. По пулевой стрельбе. Из пистолета…

Все вымпелы вьются, и цепи гремят,

Hаверх якоря поднимают.

Готовьтеся к бою! Орудия в ряд

Hа солнце зловеще сверкают.

Готовьтеся к бою! Орудия в ряд

Hа солнце зловеще сверкают.

Повернувшись лицом к залу, я резко задираю юбку и сую руку себе между ног. Я его сегодня с утра к своей левой ноге примотал, с внутренней стороны бедра. От зала меня закрывает трибуна, а к президиуму я стою спиной. Так что никто не понял, что именно я делаю. Когда я секунд через пять повернулся обратно к президиуму, в моей правой руке уже был старый и добрый пистолет ТТ. Мой любимый.

Первая пуля — Меченому. Прямо в пятно! Ох, как красиво он раскинул мозгами. Процесс пришёл. Оборачиваюсь к дорогому россиянину и вторую пулю посылаю в него. С дыркой между глаз и отсутствующим затылком ему теперь будет крайне затруднительно вещать с броневичка около Белого Дома.

Вновь поворачиваюсь к президиуму. Черненко. В принципе, ничего плохого о Константине Устиновиче сказать не могу. Но он лишний. Просто лишний. Сейчас не время для жалости! Он лишний и должен освободить дорогу. И я стреляю ему в сердце. Это всё, что я могу для него сделать. Пусть старичок хотя бы выглядит прилично в гробу.

Немного доворачиваю правую руку. Теперь дуло моего пистолета смотрит точно между глаз Андропову…

Свистит, и гремит, и грохочет кругом,

Гром пушек, шипенье снарядов.

И стал наш бесстрашный и гордый «Варяг»

Подобен кромешному аду.

И стал наш бесстрашный и гордый «Варяг»

Подобен кромешному аду.

Ох, как взбледнул Юрий Владимирович! Как бы он тут не окочурился сейчас. Думает, сейчас я и его сделаю. Не знает, что он уже в безопасности. У меня остался последний патрон, но он не выстрелит. В гильзе вместо пороха — записка.

Вчера вечером, когда я, запершись в своей комнате, перебирал, чистил и смазывал ТТ, у меня была мысль всё же зарядить четыре боевых патрона. Чтобы и Андропову хватило. Долго я думал, но всё ж решил его не трогать. Пусть всё пока будет идти как можно ближе к моему варианту Истории. Достаточно смахнуть с доски три фигуры.

Ну, и что они там копаются? Ну и тормоза охраняют наше правительство! Да если бы я хотел, уже треть Политбюро успел бы перестрелять!

В предсмертных мученьях трепещут тела,

Гром пушек, и дым, и стенанья…

И судно охвачено морем огня…

Hастала минута прощанья.

И судно охвачено морем огня,

Hастала минута прощанья.

Ну, наконец-то! Не прошло и года. Я уже секунд семь, как открыл стрельбу, а первый из охранников только-только смог достать свой пистолет.

В том, что я сейчас убью Андропова, не может быть никаких сомнений. Потому никто не пытается меня арестовать. Охрана без раздумий открывает огонь на поражение.

Выстрел!..

Прощайте, товарищи! С богом, ура!

Кипящее море под нами!

Hе думали мы еще с вами вчера,

Что нынче умрем под волнами.

Hе думали мы еще с вами вчера,

Что нынче умрем под волнами.

Сволочи. Какие сволочи. Никто не выстрелил мне в голову. И приходится умирать медленно. У меня пробито сердце и разорвано горло. И ещё пять или шесть ранений, но они уже не важны.

Лежу на полу возле трибуны. Чувствую, что юбка у меня некрасиво задралась, но сил поправить её уже нет. По собственному опыту знаю, что последним отключится слух. Свет в глазах меркнет, но звуки я пока ещё слышу. Вокруг взволнованные голоса.

Ну, вот и всё. Жаль, что я так и не узнаю, выстрелит ли мой последний патрон. Всё. Это конец. Это конец для меня, но я очень сильно надеюсь, что не для тебя. Живи, Страна!!!

Hе скажет ни камень, ни крест, где легли

Во славу мы русского флага.

Лишь волны морские прославят в веках

Геройскую гибель «Варяга».

Лишь волны морские прославят в веках

Геройскую гибель «Варяга»…

Эпилог

— А красиво тут, Миша. Сирень цветёт. Кто место выбирал?

— Эээ… Не знаю. Узнать?

— Не нужно. Далеко ещё?

— Нет, вон у той большой берёзы свернём налево и там ещё метров тридцать.

— Так ты говоришь, в тот же день умерла?

— Да, как чувствовала. Взяла к себе на коврик её тапочки, легла в них носом, да так и умерла. Правда, она старая совсем была, ходила с трудом.

— Странные существа собаки. А отец её как?

— Долго не верил. Даже когда тело увидел, всё равно не верил. Говорил, что не может такого быть.

— Сейчас что с ним?

— Из партии исключили, с цеха сняли. Сейчас он простой токарь. Поседел весь за месяц.

— Из партии — понятно. А насчёт цеха позвони в заводской партком, пусть разберутся. Если хорошо работал — восстановить.

— Есть.

— С братьями что?

— Из комсомола обоих исключили. Даже из школы исключить хотели.

— Почему не исключили?

— Я заступился. Директору школы звонил.

— Молодец, Миша, хвалю. В комсомоле ребят восстановить. Они-то точно не виноваты. И проследи, чтобы и дальше их не затирали специально.

— Есть.

— Вот скажи мне, Миша, ты ведь был с ней близко знаком. Даже ухаживать пытался. Вот как по-твоему, она действительно сошла с ума, как мы объявили на весь мир?

— Нет. Я хорошо её знал. Она специально.

— Но почему?

— Я думаю, она что-то узнала про этих людей. Что-то нехорошее. Узнала, но никаких доказательств у неё не было.

— Хм… Возможно. Особенно в отношении Меченого это очень похоже на правду. Андропов, сука, покрывал его. Но после такого случая остановить следствие не смог даже он. Тем более, его с перепугу парализовало на правую сторону. На Меченого за месяц нарыли столько, что четверти собранного хватило бы на то, чтобы прислонить его к стенке. Так что Мальцева, считай, просто привела приговор в исполнение. Я вот только никак не пойму, откуда она-то всё это могла узнать.

— Быть может, от Брежнева. Он ведь вызывал её к себе за пару недель до смерти. Они часа два говорили. О чём они говорили?

— Я думал об этом. Не сходится, Миша. Не сходится никак. Власть у Брежнева всё ещё была, а терять ему было нечего. Почему он сам тогда не отдал приказ начать следствие, если знал? Почему повесил такое задание на девчонку? А если бы она струсила? А если бы не смогла достать пистолет? У неё ведь даже оружия своего не было. Нет, тут что-то другое. Опять же, записка, запись. Она же что-то нам сказала, мы просто не поняли.

— Про записку в гильзе я слышал. Не знаю только, что в ней. А что за запись?

— Хм. Ну, я думаю, тебе можно сказать. Может быть, ты поймёшь. Да и запись конкретно для тебя не секретна. Только, сам понимаешь…

— Обижаете. Я даже Сашке, жене, ни слова.

— Верю. Записка совсем короткая. Она написала: «Я не хочу, чтобы у вас стало так, как у нас». И что это значит? У кого «у вас»? У кого «у нас»? Ты что-нибудь понимаешь?

— Нет. Бессмыслица какая-то. А запись?

— Ну, запись-то ты слышал.

— Когда? Я даже и не знал, что ещё какая-то запись существует. Что за запись?

— Слышал-слышал. Ты её и записывал. Там и твой голос тоже есть в самом начале. Песня. Вспомни, 79-й год, весна. Ты играл на гитаре, а Мальцева пела. И всё это на магнитофон записывала. Помнишь?

— Помню, было такое дело, как раз незадолго до нашей с Сашкой свадьбы. Наташка где-то дорогущий магнитофон на пару дней достала. Мы с ней часа три записывали, раз пять переигрывали, пока она довольна осталась. Так эта запись что, цела?

— Да. В её комнате нашли, на столе. Она катушку с лентой в конверт запечатала, а сверху на неё початую коробку патронов поставила.

— В конверт?

— Не просто в конверт. Конверт был опечатан нотариусом. Представляешь, она ходила к нотариусу, и он заверил, что конверт опечатан 10 апреля 1979 года. Почему это так важно? Что это за дата? Загадка. Да ещё и на конверте написала, что запись предназначена для прослушивания исключительно членами Политбюро.

— А это-то зачем? Помню я эту песню, хоть и не целиком. Просто песня. По-моему, совершенно безобидная.

— Вот именно. Безобидная. Мы её всем Политбюро слушали, но так ничего и не нашли. Никаких намёков. Такую песню даже при Сталине бы пропустили.

— Чепуха какая-то. Может, правда с ума сошла?

— В 79-м году, да? И четыре года никто не замечал ничего. Нет, я уверен, что и записка, и запись — кусочки одной мозаики. И дата на конверте действительно важна. Не зря она к нотариусу с этим конвертом ходила, не зря.

— Всё равно я ничего не понимаю. Зачем?

— Всё потому, Миша, что не хватает ещё кусочка. Ещё какого-то фрагмента. Что-то мы упустили, не нашли. Вот мозаика и не складывается у нас. И если мы всё-таки найдём этот кусочек, то всё сразу станет понятно.

— А где искать этот кусочек?

— Если бы я знал, Миша, то уже нашли бы. Пока же я просто приказал сделать себе копию этой записи. Дома слушаю иногда. Пытаюсь разгадать. Да и песня сама по себе действительно красивая. Когда бы не надпись на конверте, то её можно было бы и по радио передавать. А вот с такой надписью… Почему эта песня настолько секретна? Почему?

— Вот уж не думал, что мы тогда секретную песню записывали. Мне казалось, Наташка просто новый магнитофон испытывает.

— А вообще, Миша, откровенно говоря, Мальцева ударила очень вовремя. Как знала. Ещё немного — и могло бы стать слишком поздно. Страна захлебнулась бы в крови. Это страшно, Миша, когда предатели занимают такие посты. Горбачёв ведь вполне мог после Андропова стать генсеком. Боюсь даже и представить себе, что бы тогда случилось. Там уже речь бы шла чуть ли не о развале страны и о новой гражданской войне, хоть в это трудно и поверить.

— Ну, это Вы, пожалуй, преувеличиваете. Развалить СССР? Невозможно!

— Я тоже не верю в это. Но кое-какие бумаги наводят на мысль, что он вполне мог бы попытаться. И Андропов, похоже, был в курсе. Кое-что и на него нарыли.

— Расстреляют?

— Нет. Решили не позориться. Генсек — предатель. Хватит того, что он пулей вылетел на пенсию. Пусть умрёт уважаемым человеком. Да и остались ему уже даже не месяцы, а недели. Тем более, врачам намекнули, что не нужно особо стараться поддерживать эту ненужную жизнь. А вот у кремлёвской стены хоронить его не станем. Хватит с него и Новодевичьего.

— На Черненко с Ельциным тоже нарыли?

— Ты знаешь, нет. С Ельциным вообще непонятно. Это же полное ничтожество, он не опасен. И с алкоголем у него проблемы. Зачем было его убивать, мне не ясно.

— А Черненко?

— Есть у меня подозрение насчёт него. К тому же, ты обратил внимание на то, что тех двоих она убила в голову, а его в сердце? Возможно, это что-то значит. Ведь она была олимпийской чемпионкой и попала наверняка именно туда, куда и целилась.

— И что это значит?

— Она не хотела позорить старика. Его, как ты помнишь, единственного из трёх хоронили в открытом гробу.

— Нам сюда. Осторожнее, тут ограда немного пачкается.

— Спасибо. А скажи мне, Миша, что она была за человек?

— Она была… она была идеалом. Идеалом во всём и всегда. Таких людей, как она, не бывает. И она всегда добивалась своей цели. Всегда. Она — Победитель.

— Интересная трактовка.

— Да. Ради достижения поставленной цели она не пощадила бы никого. Чтобы украсть пистолет, напала на совершенно невиновную женщину. Правда, потом извинилась в письме.

— Что с ней, кстати?

— Всё ещё в больнице, но врачи обещают, что вылечат.

— А её муж?

— Дали полтора года условно и выперли с работы. Как ни крути, вопиющее нарушение. Да ещё и с такими последствиями. Сейчас дворником устроился.

— Деньги-то не отобрали?

— Оставили. Мальцева ведь не крала их, свои перевела. На лечение и как извинение.

— Сколько там она им послала?

— Всего получилось чуть больше двенадцати тысяч, всё, что у неё было. В предпоследний день с разных почтовых отделений партиями рублей по пятьсот отправляла.

— Не надеялась вернуться.

— Да. Она знала, что не вернётся.

— Так где это, Миш?

— Уже пришли. Вот она.

— Вот эта?

— Да.

— Хорошо. Ты, Миша, пока покури в сторонке, а я тут постою.

— Слушаюсь.

* * *

— Эх, девочка, что же ты такое знала, а? Что же ждало бы нас, если бы эти трое остались живы? Что? И зачем же ты так? Могла бы ко мне прийти, рассказать. Может, вместе бы что придумали. Думала, я не поверю? Или боялась меня испачкать? Действительно, мне было бы труднее, если бы знали, что ты из моей команды. Может быть, тут ты и права. А так ничто тебя со мной не связывало. Мы ведь даже и не разговаривали с тобой ни разу. Хотя ты и из моей команды, пусть я и узнал об этом лишь после твоей смерти. Я же понял, для чего ты стреляла в Черненко. Понял. Ты чистила дорогу мне. После смерти Черненко и Меченого конкурентов у меня не осталось. Весь смысл твоей стрельбы был в том, чтобы пропихнуть меня. Ты знаешь, временами мне даже кажется, что и смысл всей твоей жизни был именно в этом. Что ты жила ради одного лишь последнего дня. Ты была очень странной девочкой, теперь я уверен в этом. Очень жаль, что мы так и не познакомились. Ты решила разменять свою жизнь на жизни этих трёх. Кстати, там далеко не один лишь Меченый мутил воду. Он просто был главным. И когда Андропов не смог остановить следствие, очень многие оказались замешаны в такой грязи, что… Знаешь, за последние две недели расстреляли шесть членов Политбюро. По приговору суда. И ещё четверо пошли на пенсию. Но я уверен, это не всё. Далеко не всё. Развёл Лёня гадючник. Там за ним чистить и чистить. Я знаю, ты у него в любимчиках ходила. Но извини, страну Лёня запустил. Да ещё этот жопоголовый кукурузник насрал везде, где только смог. Имя великого человека опозорил. А Лёня за ним подтирать не стал, так оставил. Угодить он всем хотел. Вот и доугождался. Страна, блин, в заднице. А в республиках что делается? Распустил их Лёня, ох распустил. При Нём пёрнуть боялись без разрешения, а теперь… Ну, я вам покажу дотации! Хлопкоробы, тля. Ничего, до Праги танки добрались, как-нибудь и до Ташкента доберутся. И до Баку. И до Тбилиси. У нас на Соловках снег лежит нечищеный, а они про дотации вякают. Ну, я с ними разберусь. Теперь они все у меня вот где! Я выжгу скверну калёным железом. Без жалости. Без пощады. Спасибо тебе, Наташа. Спасибо не от меня, а от Страны. Страны, которую ты спасла от того ужаса, что готовили ей Меченый с компанией. Спасибо. Я буду работать, Наташа. Я буду очень много работать. Я справлюсь. И, Наташа… они не пройдут! Я клянусь.

Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР, Герой Социалистического Труда Григорий Васильевич Романов наклонился и положил букет живых алых роз на скромную безымянную могилу, расположенную в самом глухом углу тихого подмосковного кладбища…

После эпилога

(Четвёртый выстрел)

— Деда, а у нас когда-нибудь так будет?

— Не знаю, Лен. Может быть. Будем стараться, чтобы и у нас стало похоже на это. Хотя там, конечно, показана сказка. В жизни так не бывает.

— Ну и что, что сказка. Зато она красивая.

— Это да, не спорю. Красивая. Талантливо сняли. Молодцы. Надо будет сказать, пусть режиссёра наградят чем-нибудь. Заслужил.

— А ты ещё смотреть не хотел. Работа, работа. Совсем ты с этой работой увяз. Я уж и не помню, когда ты гулял с нами в последний раз.

— Так некогда же мне, Леночка. Не успеваю.

— У тебя вообще выходные бывают или как?

— Извини, Лен. Но у меня и правда много работы. Я к себе пойду, ещё поработаю, хорошо? Ты не обижайся на меня, пожалуйста.

— Ладно, иди уж. Я всё понимаю. Да и кино всё равно уже почти закончилось. Это была последняя серия.

— Спасибо, Лен.

Григорий Васильевич встал и направился к выходу из комнаты. Но, уже подходя к двери, неожиданно замедлил шаг. Его поразила доносившаяся из телевизора знакомая музыка. Он уже слышал, точно слышал её раньше! Когда же зазвучали первые слова песни, Григорий Васильевич резко остановился и обернулся. Экран показывал белые буквы титров, а из динамиков телевизора доносились такие знакомые слова:

Слышу голос из прекрасного далёка,

Голос утренний в серебряной росе,

Слышу голос, и манящая дорога

Кружит голову, как в детстве карусель.

Не может быть…

Прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко,

Не будь ко мне жестоко, жестоко не будь.

От чистого истока в прекрасное далёко,

В прекрасное далёко я начинаю путь.

Не может быть! Сейчас 85-й год, а фильм снят в 84-м. Но она записала это в 79-м! За пять лет до съёмки. Это зафиксировала печать и подпись нотариуса. Тогда этой песни не знал ещё даже её автор. А она знала!

Григорий Васильевич торопливо бросился в свой кабинет, набрал код и распахнул дверцу личного сейфа. Пока он суетливо искал в ворохе бумаг старую аудиокассету, телевизор в гостиной продолжал петь:

Слышу голос из прекрасного далёка,

Он зовёт меня не в райские края,

Слышу голос, голос спрашивает строго,

А сегодня что для завтра сделал я.

Вот она! Кассета. А магнитофон стоит тут же, в кабинете. И идти никуда не нужно.

Прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко,

Не будь ко мне жестоко, жестоко не будь.

От чистого истока в прекрасное далёко,

В прекрасное далёко я начинаю путь.

Так вот в чём дело. Последний кусочек мозаики найден. Теперь всё ясно. Ребус разгадан. Её послание всё-таки прочитано.

Она всё знала. Всё знала заранее. Никто не указывал ей цели. Она уже была там. Была и вернулась. Вернулась, чтобы не пустить нас куда-то. Куда-то, где было настолько плохо, что она считала оправданной любую цену.

Я клянусь, что стану чище и добрее,

И в беде не брошу друга никогда,

Слышу голос и спешу на зов скорее

По дороге, на которой нет следа.

Последний кусочек мозаики — название фильма. Она практически в открытую сказала нам, что она — гостья из будущего.

Прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко,

Не будь ко мне жестоко, жестоко не будь.

От чистого истока в прекрасное далёко,

В прекрасное далёко я начинаю путь.

Когда Лена через несколько минут заглянула в приоткрытую дверь кабинета своего деда, она увидела того сидящим на стуле с каменным лицом. А навороченный японский двухкассетник на его коленях продолжал петь живым голосом Наташи Мальцевой:

Прекрасное далёко, не будь ко мне жестоко,

Не будь ко мне жестоко, жестоко не будь.

От чистого истока в прекрасное далёко,

В прекрасное далёко я начинаю путь…

Москва, 2011 год. Двадцать лет спустя…

Content

Арсеньев Сергей Владимирович Студентка, комсомолка, спортсменка

Перед предисловием

Предисловие автора (читать обязательно)

Студентка, комсомолка, спортсменка

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Эпилог

После эпилога (Четвёртый выстрел)