Лариса Романовская

Московские Сторожевые

Эту книгу я посвящаю троим: моему покойному деду — Михаилу Ивановичу Горшкову, который научил меня придумывать сказки, моему другу и коллеге — писателю Михаилу Харитонову, который поверил, что я напишу эту историю, и моему сыну — Мише Романовскому, которого я люблю больше всех на свете.

Ваша Лара

P. S. Все стихи, вставленные в текст в качестве эпиграфов, написала тоже я.

Часть первая

Смена караула

Первая четверть. А класс… Так, наверно, пятый.

Сонная немка привычно листнет учебник.

«Тема урока… не надо шуметь, ребята, —

„Наши питомцы“…» И тут ты соврешь зачем-то.

Ты не хотел. Просто ты отвечаешь пятым.

Фраза готова: «Их нихт никаких животных».

Будешь бубнить — как всегда второпях, невнятно.

Только тебя вдруг под локоть толкает кто-то.

Если точнее — как будто тычется носом,

Преданно дышит и мокрою шерстью пахнет.

Не дожидаясь немкиного вопроса,

Ты говоришь, что есть у тебя собака.

Ты называешь породу, окрас и возраст:

Сладость вранья и его же запретный ужас.

У Фомичевой — облезлая кошка Лора,

А у Витька — хомяк. Ты, выходит, хуже?

Но из мечты тебя воротят с размаху:

«Пять, молодец, вот так бы, ребята, всем вам».

И на Витьково: «Он врет про свою собаку!» —

Немка ответит: «Зато он усвоил тему».

Лживость пятерки и Витъкино: «Вот обманщик», —

Выветрятся сегодня за школьной дверью.

Чертова псина шагнет, несомненно, дальше.

Будет с тобой всегда — ты в нее поверил.

Это какой был год? Девяносто первый?

Или, скорее, восемьдесят девятый?

Немка сгорит от солнца, жары и нервов

Где-то в Эйлате — она из репатриантов.

У Фомичевой появятся грудь и дети.

Толстый Бойцов — он в тот день заболел краснухой —

Станет священником. Витьку ты завтра встретишь:

Скажете: «Сколько лет?!» — не узнав друг друга.

Всем невдомек — и церковным, и нецерковным, —

Что на каких-то выбеленных просторах

Немка, совсем без морщин, шебуршит попкорном,

Бродят хомяк и облезлая кошка Лора.

Ты попадешь туда лет через сорок девять,

Въедешь в покой на слегка опоздавшей скорой.

И неизвестно где тебя сразу встретят

Немка, Бойцов и красивая кошка Лора.

Ты их обнимешь, кого-то — рукой погладишь.

И без команды к тебе подойдет собака.

Шумно вздохнет, на плечах расставляя лапы.

Ты пятиклассник, а им — не пристало плакать.

1

К шести утра кошка окончательно окостенела. Даже трогать было не надо — достаточно просто посмотреть. Но я все равно тронула. И позвала привычно: «Кис-кис… Софико, девочка моя… кыса-кыса-кыса-кыс». У Софико моей был такой вид, будто ее вырезали из бумаги — из плотной, рельефной фотографии, сделанной в тот момент, когда кошка кралась по наружному подоконнику. Значит, и не мучилась, не поняла ничего. Я коротко застонала, опускаясь на корточки, вытащила из кармана перчатки — опять непарные, одна ржаво-рыжая, другая серая в узорах. Снова потрогала. Оттащить пока не могла. Размотала платок — как знала, взяла ведь серо-белый, в узор из маленьких черных башен. Укрыла Софико — от усов до хвоста, еще и место осталось. Приподнялась, морщась. Спина ныла который день, а теперь и колени к ней добавились. Ничего-ничего, уже недолго осталось. Софико ушла, никто меня не держит, пора. На подол халата успела налипнуть мерзотная газонная земля. Под платком никто не шевелился. Пальцы жгло, жар: я сняла перчатки, зажала их в мокрой ладони. И пошла прямо под окнами к своему подъезду. За лопатой.

Хороший октябрь в этом году, мокрый, но теплый. Земля на клумбе послушно прогибается, комкается, как рыночный творог. Утро ясное и пока безлюдное. Кто в машину садится, тот по сторонам не смотрит, а собачники спят на ходу, держась за поводок так, будто он единственная нитка, связывающая их выморочную жизнь со сладким забытьем. Да и знают меня те собачники прекрасно. А кто не знает, тот не удивляется: ковыряется себе бабка в клумбе, видно, что-то сажает на зиму или выкапывает, вот делать нечего старой ведьме… А что в такую рань — так и неудивительно, у стариков бессонница бывает, это всем известно. Особенно у одиноких, у которых два спасения — Альцгеймер да серо-белая кошка с опаленными усами. Все, Софико, мягкая земля кончилась, руки от усталости трясет, больше не могу. Пора.

Так и похоронила кошку в своем платке, не стала жадничать. Софийке моей этот платок ни к чему, да и мне тоже. Утрамбовала землю хорошенько, сыпанула семян — тех, что зиму переживут и меня по весне встретят. Надо будет весной сетки на окна поставить. Не мне уже, ну да какая разница. Все-таки последний этаж, особое место.

Я на край клумбы камушек с книжной полки положила, серенький, морской, в семьдесят четвертом году из Сочи привезенный. Не знала тогда, для чего беру. А он же не плоский, а фигурный. На кошку похож. Ну вот и отметина. Теперь точно никто не тронет.

Взяла лопату, обратно пошла. Грязь газонная с халата на асфальт сыплется, подковы на ботинках — и те не стучат. Стерлись. Ну вот и пора.

Пока я в лифте поднималась, у соседей как раз будильник прозвенел. Я лопатой о бетонный пол дзынькнула, руки-то не гнутся, ключ в них пляшет, и брелок подпрыгивает, а Тамара уже на площадку выкатилась. Тоже в халате. Сигарету на губы посадила, только потом поздоровалась:

— Утро доброе, Лика Степановна…

У Тамары утро не добрее моего: ей сейчас внуков в школу-садик вытаскивать, потом с невесткой ругаться из-за обгорелой кастрюли, потом сына будить и борщом после вчерашнего откармливать, потом с мужем… А с мужем вот ничего, он Тамаре вчера пенсию принес и три гвоздички дохлых, на него вроде как и злиться не положено…

— Утро, — говорю… И улыбаюсь всеми морщинами. Тамарка кивает: ясно ей, что Степановна совсем с глузду съехала, раз по ночам с лопатой по району разгуливает, будет о чем невестке за завтраком рассказать. Сколько себя нынешнюю помню, столько и Тамару знаю. Даже жалко ее как-то, старую, здесь оставлять… Вот сейчас поулыбаюсь ей как следует, пусть у нее день заладится и в хороший вечер перетечет, мне ж не жалко.

— А что, Лика Степановна, племянник ваш к вам не ездит больше? — Тамарка выпускает последний моток дыма, хвост сигареты в банке топит.

У меня ключ в скважину попал, хорошо-то как…

— А то давайте поможем… Антоша на рынок сегодня поедет, пусть вам тоже привезет…

— Ездит, Томочка, ездит. Спасибо за заботу…

У Антоши уже двое детей и третий через год вылупится, а он соседям помогает так, будто до сих пор план по тимуровской работе выполняет: с ненавистью, но старательно, Тамару слушает.

— Как скажете, Лика Степановна…

Выучила-таки, смилостивилась. Не Ангелина я, не Акулина и не Гликерия… Ликой меня зовут. Нельзя первую букву путать, неправильно это.

Я Тамаре, конечно, соврала когда-то шутки ради. Дескать, папаша мой несуществующий, Степан, меня Электрификацией назвал, а потом я переделала. Томка поверила и всему дому раззвонила. А чего бы ей не поверить. Мне сейчас лет восемьдесят пять, а то и побольше. Для того поколения имечко в самый раз будет.

Я дверью себя заслоняю, бормочу чего-то, а Тамарка уже звонок давит и лопату мне сует. Совсем про нее забыла, надо же. Ну, пора, значит.

В стиральную машину я все закинула — и перчатки, которыми Софико в землю укладывала, и халат замызганный. Хорошая машинка, второй год ей всего, новая… Случись что не так, ее ж Ростик к себе упрет, он крохобор… Надо будет подсуетиться, не допустить.

Ну, машинку я завела, пошла в ванную руки мыть. Глянула на наполненную ванну: тоже забыла про нее. Я ведь спину греть собралась, уже под утро, когда форточка на кухне хлопнула. Теперь вот воду по второму разу набирать, соль, пену и масляные шарики изводить. Ну ничего, пусть набирается, а я пока Софико покормлю, вроде там еще банка «Вискаса» открытая в холоди…

Мобильник верещал обиженно, выплескивал в тишину Майю Кристалинскую. Опять мамочка звонит, чтоб ее…

— Леночка, не разбудила? Ах, ты не ложилась еще? Тогда слушай. Мы с Ростиком, конечно, к тебе сегодня собирались…

Мне что отвечай, что не отвечай — мама и не заметит. Не приедут — оно и к лучшему, не поругаемся лишний раз. Да и Ростислава видеть не хочу, насмотрелась я на него.

Ростику девяносто девятый год пошел, а мама его от себя отпустить все не может. Младшенький сыночек, любименький бубусик. Если бы вместо Ростика сестренка родилась, как хорошо все было бы. Три дочки, три наследницы, обучать легко, дела делить — одно удовольствие. Мама так и планировала, что три нас будет: Леночка, Манечка и Настенька. А вместо Настеньки родился крикливый рыжий мальчишка, все загубил.

— Леночка, ты слышишь меня вообще? Я говорю, что ботинки зимние смотреть поедем, у Ростика опять нога выросла…

Вот мама умудрилась, а? Конечно, Ростю никто бы к серьезным делам не допустил, ведьмачить бы не дал, но ведь он же не совсем пропащий, с нашей-то наследственностью. Хотя и среди Спутников хорошие мастера бывают. Сложное это ремесло — людей на всю жизнь счастливыми делать, я вот с трудом справляюсь. Для этого мягкость нужна, а в Ростике ее хоть лопатой греби.

Ростислава в ученики многие звали. И в тридцатом, когда он совсем совершеннолетним стал, и в сорок первом — когда мало Спутников осталось, и в сорок пятом, когда… А мама сказала «нет», ну, значит, и нет.

Так и ходит Ростик у мамули в учениках. Без нее ничего путного не может. Даже не пробуждался ни разу. Мама его сама молодит, ей это вроде не в тягость, хотя сил, конечно, от этого не прибавляется… Ну, маме виднее. Я-то знаю, где она отогревается потом: обновит Ростика и ждет, когда он молодую жену домой приведет. И вот воюет с невесткой, доводит ту до кипения: чтобы смерти свекрухе пожелала да понадеялась ту пережить и сплясать на поминках. Долго иной раз ждать приходится. Мамуле.

Я Ростислава про себя Синей Бородой дразню, хоть он и безбородый сейчас: чего-то мама перемудрила, сделала его двадцатилетним. (Это ж его Тамарка за племянника моего приняла, к вящей радости мамули.) Вот этим летом весело было, когда Ростик в университет поступать решил, на философский. У него это уже шестой институт будет: ни один не закончил, все женился… А мама бдела: чтобы, спаси нас всех, никто из Ростиковых подружек наше семя в себя не принял, а то ведь признавать придется, особенно если внучка…

— Так ты, Леночка, согласна, правда?

— Нет, — говорю я не раздумывая и воду в ванне перекрываю. Там пена над бортиком поднялась, упругая и пузырчатая, как на пивной кружке. Пора греться.

Сперва мамуля еще в трубке чирикает, потом я отключаюсь, так там снова Кристалинская на всю квартиру поет, к моей совести взывает.

А в ванне правильно, горячо. Пена — это, конечно, не травки всякие, но тоже хорошо. Травки у меня следующей осенью появятся: я ж к весне помолодею, обновлюсь. Вот и соберу их нормально, а ближе к августу всякие отвары сделаю. Не по мамулиной указке, а как мы с Манечкой покойной привыкли.

Про Манечку — точнее уж Маничку, как тогда принято было, — мне до сих пор вспоминать холодно. Даже сейчас пятнистая кожа мурашками идет, хоть вода и горячая. Маня так толком и не пожила. Всего один раз обновиться успела, да и то неудачно. В тридцать девятом году… Полтора года подурачились мы с ней, а потом Маня замуж вышла, в городе Киеве. Дальше рассказывать или и так все понятно? При первой же бомбежке, а может быть, и при второй. Ведьмы ведь только огня боятся, остальное им так… не сильно опасно. Потому и в войнах нас гибнет куда меньше, чем при пожарах, взрывах и прочих огнеопасных делах…

Мне вот повезло, хотя мы с Манькой вместе тогда молодели, я тоже первый раз. Документы на близняшек сделали: она Марианна, я Людмила. Имена как угодно менять можно, только первую букву не тронь. Маничка, дурища, все Аней представлялась. Вот и напортачила. А на мне теперь дел в два раза больше, не справляюсь толком. И когда Леночкой была, и когда Людочкой, и когда Ликой… Степановной, хих… В честь того покойного мужа, который на мне-Людочке женился. Манькина идея была, кстати. Еще на моей свадьбе, в сороковом. «Вот будем с тобой году так в семидесятом перекидываться, так я Владимировной буду, в честь Володечки, а ты тогда Степку увековечивай, если детей не будет…» Не будет, Маня… Рано мне еще.

Из воды я со скрипом и оханьем выбираюсь, цепляясь за специальный поручень, поставленный соседкиным Антошкой. Надо будет его весной поблагодарить, а то парня совсем семья заездила, пусть развеется, дурной… Ах ты, мать-перемать, халат в стирку отправила, накинуть нечего. Ну можно тогда и в ночную сорочку сразу.

Двор под окнами розовым рассветом перемазан, хотя солнце сейчас в синюю стрелку облака уйдет. Не октябрь, а апрель, честное слово. Уже первому снегу падать пора, а тут вот дождик собирается. Ну и хорошо, на самом-то деле. Сейчас чаю заварю и радугу тоже… А уже потом спать. Только не очень долго. Надо бы будильник на три часа поставить. Раз мамуля с Ростиком в гости не прибудут, то можно и самой к Старому поехать. Самое время поговорить. Про то, кто за хозяйством вместо меня присмотрит, про документы новые, про то, как квартиру переоформить, пока я обновляться буду… А то ж знаю я мамулю, она сюда Ростика с какой-нибудь финтифлюшкой заселит, купившись на его нытье. А у меня весной новая жизнь начнется, четвертая, мне самой все надо. Да и вообще, не для того я еще в прошлой жизни этот кооператив себе строила…

Чай хорошо заварился. И мед к нему хорошо пошел… а все равно невкусно. Неуютно. Забыла я что-то. Радугу!

Окна у меня уже все заклеены, кроме той форточки, через которую Софико ушла…

Значит, на балкон надо. Руками я уже не машу толком. Только так, пару семечек кину, как раз на кошкину могилку в клумбе.

Радуга хорошая получилась. Не сильно крепкая, как после грозы июльской, не слабенькая апрельская, а в самый раз. Один конец за соседней высоткой спрятался, другой по ту сторону дома, где-то за рынком упал, прямо у метро…

И самой от этого получшело. Спина перестала натянутой струной нудеть, руки не дрожат больше. А вот на балкон после ванны — это дурость. Простудиться можно. Тут хоть ведьма, хоть кто, насморку без разницы.

Спать пора.

Мед хорошо расслабляет, проверено. А уснуть сразу не получится. В последние годы, когда я сильно стареть начала, ко мне Софико приходила, сон на хвосте приносила. Я для того вторую подушку с кровати и не стала убирать. И сейчас не буду. Мне здесь еще девять дней ночевать, перетерплю. А вот весной одна точно не буду. А если и буду, то… может, крылатку завести? У меня последний этаж, тварюшке здесь удобно будет?

Подумаю еще. И про новое имя подумаю, пока время есть… Чтобы на «л», как и полагается… Лидой быть не хочется, немодно это. Лариса? Луиза? Лилия? Линда? Или, может, Лия, чтобы не сильно вздрагивать в первое время?

Имена перебирать — самое оно сквозь сон.

Соседи у меня тихие, никто спать не помешает — ни Тамарка с потомством, ни те молодые, которые за стенкой квартиру сняли. У них там тоже дите, но воспитанное. Звонкое обычно, а сейчас вот болеет. Загляну к ним вечером, прежде чем к Старому ехать…

Стены в доме те еще. Слышно, как там молодая ребенка утешает. Весной познакомлюсь заново, а сейчас пусть хоть так:

— Кирюшенька, ну-ка не реви! Иди покажи маме, какая за окном радуга.

На второй подушке еще вмятина осталась — вся в кошачьей шерсти.

2

Старый тоже учудил со своей квартирой — обменял центр на окраину. Оно понятно, Старому шестая сотня пошла, трудно ему с центром управляться, там одних учреждений сколько, не говоря уже про бульвары, по которым ходят влюбленные. Сложно за всеми уследить. Так что Старый еще в восьмидесятые, как на окраине онкологический центр заложили, начал себе замену выискивать из Сторожевых покрепче и похозяйственней. Теперь Матвей за центром присматривает, а Старый себе трудный окраинный район забрал с наконец-то отстроенной онкологией. Это мне он трудный, потому как опыта не сильно много, а Старому после наших политиков-паралитиков такая работа — один отдых. Только добираться туда тяжело. Особенно сейчас, когда тело совсем подсыхать стало и память за собой потянуло.

Ну да это ничего: хоть я номер троллейбуса и перепутала, петлю вокруг района описала, пассажирам сильно повезло. Я ж, склерозница, на редкий троллейбус умудрилась сесть, из тех, что раз в полчаса из-за поворота появляются. Так что никто никуда не опоздал, на остановке под дождиком не намерзся, у девочки беременной токсикоз прошел, а у самого шофера гастрит передышку сделал. И парочка влюбленная не поссорилась, та, что впереди меня сидела. Им бы, конечно, расстаться надо, если по-хорошему. Так пусть по-хорошему и расстаются, а не через пень-колоду, на глазах у пассажиров. Пусть деточка себя красивой и любимой еще четыре дня почувствует. Она на Маню мою покойную похожа, та тоже так носик морщила, чтобы не плакать.

Дом у Старого теперь — как моя блочная конурка, угловой и на отшибе. И квартира под самой крышей, как и полагается. Клумба внизу вся раскурочена (не иначе Гунька опять порылся, балбес), а асфальт под окнами крупными буквами расписан. И «Я тебя люблю, кусик», и «Выздоравливай!», и даже «Мама, с Днем Рождения!») кто-то написал. Повезло соседям Старого. А балкон у него на онкологию выходит, как он и хотел, чтобы приглядывать удобнее было.

Я до него не дозвонилась: мобильником Старый пользоваться не любит, а дома не всегда застанешь. Поехала так, знала, что не впустую.

Домофон набрать не успела, меня ребятки впустили. Хорошие такие, славные… Сидят на ступеньках, греются, у одного барышня на коленях примостилась — и правильно, нечего дамский инвентарь на цементе студить, — у другого гитара, как у юнкера Митечки, и курит он так же смущенно. А в лифте опять влюбленные надписи пошли, ни одного матерного слова. Это помощник следит, умница.

Дверь я толкнула, Гуньку от себя отогнала, чтобы под ногами не путался, не помогал раздеваться, а поздороваться не успела. Вместо Старого в прихожую Жека-Евдокия вышла, толком не проснувшаяся, хотя уже семь вечера на дворе.

— Ленка, привет! Проходи давай, я сейчас чайник… Гунька, брысь отсюда, не мешай… Пшел в кухню, ну? Совсем распустился, паразит… Лен, ты чего такая? Замерзла?

Гунька на Евдокию глянул обиженно, голову понурил и в кухню ушел. Был бы у него хвост — поджал бы. Я все жалела, что у меня Софико обычная кошка, необучаемая… а у Старого вон помощник лучше любой тварюшки. Давно пора ученицу брать, я ж говорила. Или это мне Жека-Евдокия говорила?

Жеке сейчас лет под тридцать должно быть, если я не путаю. Она на миллениум обновлялась, сама себе подарок на новый век делала. Старенькая была — путала многое. Все тот двухтысячный год линолеумом звала. А на две тысячи первый она уже на танцах где-то скакала… То есть в клубе, опять слово в моду вошло.

— Леночка, ты чего? Увядаешь, что ли? — Жека с меня жакет снимает, брови на краешек лба приподнимает в тревоге. На кухне чайник свистит старинный, Гунька его снять забыл, в квартире травками и мытым полом пахнет… А вот Старым не пахнет совсем.

— Дусенька, — говорю я, зная, что Жека свое первое имя терпеть ненавидит, — Дусенька, мне бы Старого найти, а то я совсем сдавать стала… Пусть его Гуня из больницы позовет.

— А у Старого, Леночка, то спячка, то горячка, — бодро рапортует Жека и тащит меня на кухню, чаи гонять. С айвовой пастилой, гранатовым вареньем и настоящим штруделем. Он уже остыл, правда, но Гуня нам погреет. Мне к микроволновке идти тяжело, а Евдокию ни одна молодость не исправит, небытовая она у нас. Сто лет назад не знала, как кнопочки в лифте нажимать, теперь вот со времен «линолеума» все пытается компьютер освоить. Про микроволновку мне и думать смешно.

Как же плохо-то, что Старый в спячке: мне хозяйство оставить не на кого. И с квартирой надо что-то решить. Я ж к весне полтинник сброшу, если не больше. Документы новые подберу, но это не сразу. А так мамуля на квартиру зуб точит, с нее станется риелторов нанять, а то и адвокатов: доказать, что я-нынешняя себе-будущей жилплощадь отписала, находясь не в здравом уме и не в твердой памяти. Любой эксперт и сейчас подтвердит, что ум мой нездрав, а память…

— Жека! Ты что, опять куришь? — Совсем Дуська с ума посходила. Смолит как паровоз, да еще и коньяк выставила, не бережет здоровье. Нам же омоложаться часто нельзя, да и годы обратно набираются легко: не последишь за собой месяца два-три, злоупотребишь всем тем, по поводу чего Минздрав предупреждает, вот десяток лишний и набежит. Жеке сейчас лет двадцать восемь должно быть от силы, она молодела жестко, почти как Ростик под мамулиным нажимом… А выглядит… Ух! Я себе еще штруделя отрезаю и вареньем его сверху мажу: пока мне-то можно за собой не следить. К весне я моложе Жеки буду, придется талию блюсти. Хотя, конечно, ни Леночка, ни Людочка, ни Лика-хихикс-Степановна совсем уж монашеский образ жизни не вели. Особенно когда я Людмилой из роно была.

— Дусечка, не знаешь, что весной в моду войдет? — Я перехватываю у Евдокии сигарету. Она мне сейчас такого наговорит, хоть святых выноси. На обратном же пути куплю себе журнальчик мод в метро почитать, если дорога спокойной будет.

Сигаретка — так себе, парфюмерная, тонкая, сгорает быстро, не надышишься ею толком. Одна отрада — в пальцах красиво смотрится. Даже в моих, не говоря уже про Жекины. Евдокии с руками повезло (правда, не в том смысле, в котором ведьме надо): кожа белюсенькая, нежная, пальчики тоненькие — такими только бисквит ломать да венчальные кольца женихам насаживать. Порода, что говорить, дворянская.

Ведьме ведь, сколько ни молодей, внешность толком не изменить: если была курносой и сероглазой, то хасидского профиля и глаз-черешен при обновлении не будет. Потому и фотографии прошложизненные хорошо показывать: «Как же ты, Ликочка, на свою бабушку Лену похожа!» — хих… Жека-Евдокия, правда, Жекой бы не была, если б природу не перехитрила. Как обновилась в этот раз, так и под нож сразу легла — подбородок подтачивать, ушки поджимать, тварюшек всяких рисовать на теле… Хотя нет, тварюшки — это не к хирургам, это к тату-мастерам. Все одно — начнет в следующий раз молодеть, так с нее эта глупость врачебная и слиняет.

— Как, шальвары опять в моду вошли?! Да что ты, Дусенька, мне такое говоришь?

Жека меня от недопитого чая оттащить пытается, в ту комнату, где она квартирует, пока Старый в спячке. Там у нее наряды свалены, в том числе и шальвары эти. Дескать, буду молодеть, она мне все весной отдаст, во что уже сейчас не помещается. А я и сейчас в них влезть могу. У меня ж, в отличие от Жеки, конституция другая, спасибо маменьке и неизвестному отцу, талия до сих пор держится, хоть живот и висит мешком. Так что пригодятся мне Жекины наряды, если они к тому времени из моды совсем не выйдут. Но пока не до них. Меня квартира заботит и то, на кого район передавать.

Думала, Старый со всем этим разберется, а он вот на заслуженный отдых ушел. Это нам, женщинам, хорошо — омолодилась себе за сорок дней и живи дальше спокойно лет двадцать-тридцать, пока организм не износится. А с мужчин чего взять? Даже лучшие Спутники и Смотровые на покой уходят. Старый — он сильный, колдовство в нем крепкое. Поэтому и отдыхать будет до Нового года. Как раз тогда Гуньке срок придет силу набирать, а то он чего-то вялый совсем, ссору под окнами, и то с первого раза загасить не может… Так к кому теперь обращаться, куда бежать, на кого мое хозяйство-то переводить?

Вот не зря Старый себе на замену Жеку-Евдокию поставил. Она, конечно, баламутка еще та, но выход придумала:

— Ленка, а давай ты замуж выйдешь? Квартира супругу отойдет, а потом он ее на тебя новую перепишет? Ну чего ты морщишься, я дело говорю…

Говорит она мне! За кого замуж-то, Дусенька? Где я себе свободного мужика найду? За Отладчика не хочу, спасибо… У нас тут из Смотровых только Матвей с Петькой, по остальным районам женщины сидят. А свободных Спутников в природе не существует, это аксиома. Им же без протеже нельзя. Если Спутник никого не патронирует — у него сила уходит, колдовство скисать начинает, как у маминого Ростика-недоростика. Так что Спутники все в браке состоят, у них природа такая.

Жека ухмыляется, ведет тонко выщипанной бровкой и подзывает Гуньку, чтобы свежий чай заварил. На тех горячих травках, которыми семью мирить хорошо.

— Лен, ну какой Спутник, я тебя умоляю? Это ж фикция чистой воды: распишетесь и разбежитесь, только вас нотариус и видел, Гуньку себе в мужья возьмешь, елки-палки!

Совсем Евдокия того… то есть Евгения, но мне от этого не слаще. Гунька меня нынешней на полвека моложе, в ЗАГСе конфуз будет.

— Не будет, — уверяет меня Жека и разливает медовый чай. — Гунька, неси свой паспорт!

Гунька со своей табуреточки, что между холодильником и окном втиснулась, поднялся. Посмотрел на нас перепуганно, но в комнаты ушел. Совсем ребенок ведь… Да еще и мирской, не колдовского рода. Потому и должен на мастера семь лет отработать, чтобы в ученики взяли. И как Старый на такое баловство пошел? Виданное дело — из мирского мальчишки ведуна делать, время тратить на такую безделушку. А с виду-то и не скажешь, если на Гуньку посмотреть. Ничего такой, на одного Манечкиного кавалера похож, еще из первой молодости. Тот тоже высокий был, рыжий, почти ржавый… Маня его так Ржавым и звала… в ответственный момент.

— Ты, Евдокия, как хочешь, а я за ученика замуж не пойду! Сама такого в мужья бери.

— И возьму, — хохочет Жека, ибо коньяк и вправду недурной… — Вот его Старый летом на ученичество поставит… хихикс… отогреет, от мирского отметет… я Гунечку себе и заберу, пока ты там пробуждаться будешь, дорогая моя Степановна. «У церкви стояла котлета… карета… там пышная свадьба была…» Гунька! Ты паспорт принес?

Принес. Стоит будущий ведун на входе в кухню, рот раскрыл, руки по бокам свесил, под очками толстостенными дрожат перепуганные глаза. Боится, что и вправду поженимся. С Жеки сейчас станется, наплетет ему три бочки арестантов про жениховские обряды, дурная…

Хотя я бы на ее месте наплела, над кем еще честной ведьме подшутить, если не над своими же? Помощник — он ведь и не человек, и не ведьма. Так, что-то вроде подручной тварюшки. Но я к своей кошке Софико получше отношусь, относилась… чем Жека к этому. Хотя… Ой, не зря Евдокия по квартире в этой тряпочке разгуливает, которая теперь вместо халата в моде… Не зря у нее сейчас бровки черные и узкие, а кудри тоже черные и крупные. Не просто так Старый помощнику такой присмотр выбрал — хочет Гуньку переучить, на правильный путь поставить. И, судя по Жекиному виду, это обучение у них каждую ночь полным ходом идет. Она вон какая довольная. А мальчика жалко, он бледный совсем, пот на лице вперемешку с веснушками выступил…

— И что мы имеем с гуся? — Жека-Евдокия от Гуньки (с поклоном, естественно, все как полагается) краснокожий паспорточек приняла, раскрыла на нужной странице. — Холостой у тебя жених, Ленка… Радуйся…

Паспорт на первой страничке открылся, я чуть прищурилась, Жеке через плечо заглянула: Сергунин Павел Сергеевич, 01.05.1985, ОВД р-на… На фотографии совсем ребенок, в двадцать лет сейчас снимок делают, если я ничего не путаю… И понятно, чего его Старый Гунькой назвал: кличку-то сам мастер подбирает, по своему разумению. У Старого с фантазией небогато, он для этого слишком серьезный. Вот фамилию и окоротил… Павлику. Или Пашечке? Как же мне мужа-то называть?

Жека тем временем на Гунькин снимок в паспорте поглядела строго, дунула-плюнула, растерла. Поцеловала, как надо, фотокарточку — губами в губы. Словно ветерок подул, и тюль на окне заколыхался — постарела фотография: кудри в плешивый ежик перешли, вместо веснушек по щекам морщины побежали, а глаза с губами остались детскими, их никакое колдовство не берет…

— Ленка, ну теперь ты давай, что ли? Я за тебя тут пахать не нанималась! — И Жека опять к сигарете тянется. Ведь проснется завтра, дурная, на год старше, с такими-то привычками. Не мое это дело. Мне свое стариковское ворчанье еще сорок дней выпускать можно, потом не пригодится. Пора отучаться от него.

Я на циферки гляжу прицельно. Восьмерка меня слушается, поджимает брюшко, разъезжается. И становится наш Павличек Сергунин аж 1935 года рождения, как нам и надо.

— Гуньку прям сейчас старить будем? — советуюсь я с Жекой.

— Зачем сейчас? Завтра с утреца, как в ЗАГС пойдете… сейчас он мне такой нужен, — хихикает Евдокия.

Гунька все еще мнется в дверях. Страшно ему. За семь лет жизни у Старого много чего перевидал, а вот в мужья его еще не отдавали. Чувствую, Жека наплетет ему сегодня.

— Иди пока, на табуретке отдохни… — успокаиваю его я.

— Правильно, Гунька, слушайся жену… — подначивает Жека, убирая тот паспорт в вырез на своем, пардон, халате. — Сейчас передохнешь — и за продуктами, завтра много народу придет, свадьба все-таки…

— Жека, у тебя совесть есть? Ты посмотри, на кого я похожа, какая свадьба…

— Ну, значит, не свадьба, значит, так просто… В новую жизнь тебя проводим, посидим нормально. Давно ведь не собирались. И вообще, мне скучно.

Скучно ей. У нее район Старого на пригляде, молодой помощник под боком и своих дел выше крыши. Но, может, и правда скучно? Жека ведь молодая сейчас, ей веселья хочется, а она работает без продыху.

— Да не хочу я… Ты посмотри, на кого я сейчас похожа!

— Ой, да ладно тебе. Все равно, раз Старого нет, собраться надо, хозяйство твое поделить, чтобы по-нормальному.

И то верно. А то я со всей этой мишурой про главное запамятовала.

— Лен, пока не забыла, дай я тебе возраст померяю. — Жека в кухонный шкафчик полезла. Изогнулась вся, был бы у нее хвост — так вильнула бы им. Гунечка сидит себе на табуретке, крупными ладонями колени прикрыл и в кафельный пол смотрит. Хороший пол, промытый, розовый. На таком работать — одна радость.

Тут Жека процокала каблучками обратно, коробку с измерителем открыла.

— Лен, ты чего застыла?

— Так это… неудобно…

— А кого стесняться, Гуньки, что ли? Он и не такое уже видел.

— Павлик, выйди отсюда, — перебиваю я Жекины смешочки.

— Он тебе уже и «Павлик»? Ну-ну… Ладно, поворачивайся давай…

Я дождалась, пока Гунька в коридоре скроется, только потом кофту сняла. Измеритель возраста, обычный ведьминский, если без наворотов, он на простой лифчик похож. Только застежка спереди, а на ней часики с одной стрелкой. Первой меткой «двадцать один» идет — возраст нашего совершеннолетия, на меньшее ведьма не помолодеет, последней — «девяносто девять». Да только вот до этой циферки стрелка не дотягивает никогда: ни одна из нас до такого возраста не доживает, даже самая упорная обновляться идет.

— Ну чего, Ленка?! Шестьдесят семь на восемьдесят пять, все тип-топ!

Шестьдесят семь — это на сколько я выгляжу. А восемьдесят пять — на сколько организм себя чувствует. Все правильно — я за последние годы в старуху превратилась, сильно сдала. Было с чего, откровенно говоря. Жека в подробностях не знает, а вот соседка Тамара…

— Дусенька, мне ж домой ехать надо… Вечер уже, люди с работы вернулись, ссорятся…

— Как поссорятся, так ты их завтра и помиришь… Ничего страшного, потерпят… — грустно говорит Жека. Это она сейчас себе возраст померила и в ступор впала. Расстроилась. Я, конечно, все циферки в подробностях не видела, но…

— Бросай курить, Жека…

— Брошу, Лен. Честное слово, брошу. Вот завтра у тебя на свадьбе оторвусь, и все, завяжу… Ну ладно, не морщись. Не на собрании. Надо будет сейчас народ обзвонить. Гунька! Лен, ты оделась уже? Гунька, где у Старого записная книжка лежит? Неси давай! Лен, а может, на ночь останешься? Еще чайку попьем? Я сейчас в больницу схожу, пройдусь под окнами… Обход сделаю и вернусь, а?

— А район?

— Ну, район… Давай Марфе позвоним, она у тебя там рядом. Пусть заглянет, ей недалеко.

— У Маринки ребенок, неудобно человека отрывать…

— Ничего, пусть проветрится, ей полезно. Лен, ну давай останешься, столько не виделись с тобой…

— Да не хочу я. И Марфу дергать неудобно…

Про Марфу-Маринку я хитрила, если уж честно говорить. Она, может, и правда с дочкой перед сном прогулялась бы с радостью. Ей развлечение, ребенку урок. Не в этом дело было, а в свадьбе. Хоть и шутовская, а все равно надо нормально выглядеть. Тем более, во мне сейчас всего шестьдесят семь лет, можно себе позволить одеться поприличнее.

— Ну ладно, ты мне тогда паспорт свой оставь, я утром в ЗАГС сбегаю, взятку суну. Приезжай к двум часам. Сходите с Гунькой, распишетесь, потом наши заглянут, посидим спокойно, все вопросы порешаем… Свадьбу, опять же, отметим… — И Жека-Евдокия опять к сигаретам потянулась, хихикая чему-то своему. Узнала уже, наверное, какой у нас завтра в ЗАГСе конфуз произойдет.

3

Свадьба хоть и шутовская, а все равно порядок нужен. Я еще с вечера, как от Жеки вернулась, пошла обручальные кольца выбирать. Их у меня с десяток найдется: ни в одной жизни я старой девой не была, хоть времена тогда шли не самые сладкие. Вот и осталось… Я сейчас все золото перебрала и два платиновых оглядела. Кое-что — с камнями, неношеное — отложила сразу: весной много денег понадобится. И на наряды, и ремонт в квартире нужен. Пол совсем поизносился, хотя я на нем и не работаю уже почти, так, дурью маюсь иногда. Ну и стеклопакеты я хотела. И сетки на них. Или без сеток, если все-таки крылатка у меня будет вместо обычной кошки? Посмотрим, Лика… Я себя еще пока по-старому называю, а сама улыбаюсь не хуже, чем у Жеки за столом. Она ж меня вчера заболтала совсем, умница. Заставила забыть про то, что мне скоро предстоит. Обновление — это страшная вещь на самом-то деле. Как умереть, родиться и родить. И все сама. Сама собой, если точнее.

А колечки я хорошие выбрала: для Гуньки смешное, тоненькое, которое мне, как Людмиле, один товарищ из райкома подарил. Полоска полоской, а в нее стрелка из белого золота вплетена. Нам камни носить нельзя, так тот вечный комсомолец трижды к ювелиру бегал, пока мне не понравилось. Смешная вещь, а главное — расставленная немного. У мальчика пальцы крупные, ему налезет. А себе я Манину память приготовила: стиль модерн, еще до Первой мировой сделано. Оно фигурное такое, сверху что-то присобачено — не то веточка, не то бабочка. На самом-то деле — кошка-крылатка, но это если через кольцо сбоку посмотреть. Мирской и не поймет.

Гардероб у меня сейчас неважнецкий, но приличные вещи отыскались. Даже не от Ликиной старости, а от Людмилиной — жалко было выбрасывать, уже и не вспомню, почему.

Челку мне вчера Жека подкоротила, по бокам тоже подровняла. Получился почти полубокс, но он мне всегда шел, форма лица-то не меняется. Только увядает и зацветает, как нам и положено. А с черной шляпой седые волосы всегда хорошо смотрелись.

Соседка Тамара, как всегда, на площадке дежурит, как неопытная Смотровая. К напомаженным губам бычок прирос, вместо халата костюм спортивный — скоро пойдет внучку из школы в бассейн отводить, а пока так, отдыхает вроде.

— День добрый, Лика Степановна. Собрались куда-то?

— На свадьбу.

— Племянник, что ли, женится? Идите осторожнее, там гололед сегодня.

Племянник, Томочка, племянник. Ох, чувствую, весело у нас сегодня собрание пройдет, если кто мамуле про свадьбу проболтается. Она ж первая примчится и кипешить начнет. Причем по-быстрому: а то мало ли, вдруг в ее отсутствие Ростик какую-нибудь глупость сделает.

А на улице и вправду подморозило. День ясный, солнечный, небо голубое и звонкое. По такой погоде любую свадьбу играть в самый раз, даже игрушечную.

Жека-Евдокия вопросом колец тоже озаботилась: высыпала на стол целую пригоршню. За новую молодость у нее там много чего набралось, Гунька на эту золотую россыпь глядит без интереса, но и без страха — не стала его Жека пугать. А вот состарила замечательно. Мастерски состарила, можно сказать: все морщинками и вмятинками увешала, про одно только правое ухо забыла. Пришлось переделать незаметно, пока она обратно в комнату свое богатство уносила. Моя свадьба — мне и кольца выбирать.

Я и не замечала никогда, что Гунечка такой высокий. Он же ссутулится, в пол смотрит, все как полагается. А сейчас, пока я ему ухо поправляла, пришлось встать на самые цыпочки. Трудно. Отвыкла. Заждались меня туфли на каблуке, на шпильке и на платформе. Это ж сколько по весне сапожнику подковок делать придется, а? Нам без них нельзя, а прибивают их теперь халтурно. Одно разорение на серебре и меди.

— Гунька, ко мне! Одевайся давай, — командует Жека не из своей комнаты, а из той, где Старый обычно спал. И это учла: не пойдет старик жениться в тертых джинсах и мягком свитере с капюшончиком. Раз уж свадьба у нас, то все по-приличному должно быть, чтобы глаз не цеплять, удивления не вызывать. Все незаметно, тихонько.

— Ну что, хорош? Принимай, Ленка, жениха!

Удружила мне Жека, ничего не скажешь. Расстаралась, подруга дорогая: Гунька вошел в кухню в форме полковника авиации, блестя звездочками и звякая правительственными наградами. Никак Дусенька того летчика забыть не могла, которого я у нее, обновленной, году так в сорок седьмом умыкнула. И где только это обмундирование выкопала? Не иначе кто-то из Спутников, прежде чем в спячку залечь, Старому сдал вместе с документами и наградным оружием.

Стоял Гунька, конечно, не по-военному, но и не по-стариковски: мы же с Жекой организм ему портить не стали, пожилой возраст только снаружи сделали. Так сказать, косметический ремонт наоборот. Форма вообще много кому идет, так что я на всякий случай на Гуньку еще дунула-плюнула, а то уж больно красиво он на моем фоне выглядел.

Жека, может, и хотела возразить, но не успела: в прихожей требовательно тренькнул звонок.

— Свидетели пришли! Уже открыва-аю! — И Евдокия, стуча подковками, в коридор унеслась.

Какие еще свидетели, что она выдумывает? Сейчас без них расписывают давно, это пережиток прошлого.

— Лен, ну чего ты рыпаешься? Нельзя без свидетелей. Пусть все будет как у простых людей. — И Жека ключами загремела, на Гуньку шикнув, чтобы тот из роли не выпадал. Лучше бы на меня пошипела: я ко всему была готова, но чтобы Семен… Да еще при своей нынешней, при которой он Спутником колдует. Вот спасибо, дорогая Евдокия. Омоложусь — точно отомщу.

До ЗАГСа мы добрались почти без приключений: прошлись пешочком три двора наискосок, вот он и рядом. Семкина нынешняя, правда, козью морду сделала: она-то думала, что свадьба по всем правилам будет, с лимузином, с рестораном. Вырядилась во все лучшее сразу и сапоги на шпильке натянула. А ноги-то так себе, не очень… Где ж ты, Сема, себе такую мымру-то нашел, а? Или, может, не искал толком? После меня, даже в годах, любая мымрой будет. Да, Семушка?

— Сереж, а это твоей мамы родственники или по отцу? — шипит Семкина девочка мне в спину. Думает, дурочка белогривая, что я не услышу. А вот шиш! У меня, может, внешние уши и устали, зато вот внутри… Жека уже сама не рада, что таких гостей позвала. А делать нечего: не обижать же мирскую…

Мы с Гунькой впереди шагаем, у него под плащом медальки брякают, у меня розы в целлофане хрустят (бело-палевые, Семен вручил… как тогда), подковки, хоть и стертые, а лед на лужах дробят. А нам в спину звенит Жека — серьгами, браслетами, бусиками и прочей дребеденью. А уже за ней Семен. И эта его… девочка, в общем. Простая совсем, как дореформенные три копейки. Но все равно чует. Не ведьминским нюхом, а обычным бабским. Так и висит на Семене: «Ой, Сережа, мне скользко!», «Ой, Сережик, мне зябко!», «Ой, пошли быстрее, а то я уже писать хочу».

— Жека, не лети ты так! — притормаживаю я. — Дай передохнуть, устала…

Евдокия, умница, все понимает. И хохочет:

— Что, теть Лик, не хочется в супружескую петлю лезть? Ну давай передохнем, перекурим. Последнюю сигарету даже перед расстрелом дают, так что на, держи…

Про расстрелы Жека редко шутит, только когда сильно нервничает. А мы сейчас смеяться должны, иначе я точно разревусь. Перчатки сегодня хоть и парные, а толку от них никакого: жарко ладоням, огонь в них горит. Да еще Гунька, дурак, меня под локоть держит, как новобрачному полагается. Я на него даже розами замахнуться не могу. И голову назад повернуть — тоже.

До ЗАГСа уже идти всего ничего, а я не могу. Тошно. Смотрю, и Жека тоже щебетать перестала. Про Семена я и не говорю, он со мной поздоровался-то еле-еле, куда уж там в глаза посмотреть. Даже девочка его, и та притихла — видно, до такой степени писать ей, бедолаге, хочется. Впрочем, зря я над ней измываюсь: она ж не виновата, что Спутнику с колдуньей вместе быть нельзя. Спутники — они же верные по природе своей. Сема, бедный, и без того с этой своей свадьбой до последнего тянул, до настоящей брачной ночи эту замухрышку не трогал: ни пальцем, ни чем иным. А поделать все равно ничего не мог.

— Ну что стоим, милые мои? Кого ждем? — Я к этой дурочке поворачиваюсь и улыбаюсь во все тридцать два зуба. А тягомотина не проходит. Ни у меня, ни у Жеки.

Значит, не в нашей истории дело.

Оно и верно — только в холл вошли, раздеться толком не успели, а вот она, чужая глупость. Пышная свадьба, шумная и многолюдная. Да вот нечестная. Невеста в белое вырядилась, а сама черная внутри. Закопченная от боли. Не за того замуж выходит. За богатого, красивого, здорового и нелюбимого. И как Жека такое проморгала? Или это Старый перед спячкой прошляпил? Беда…

Переглянулись мы все, ну, кроме девочки Семеновой, оценили обстановку. Семен свою красавицу в туалет отослал и заодно шепнул, что у нее вроде как что-то там с одеждой не в порядке — не то нитка из юбки торчит, не то колготки поехали. В общем, пара минут у нас есть.

— Гунька, держи жениха! — командует Жека и на крыльцо выскакивает, где невеста фотографу позирует. А мы с Семеном так и остаемся… вдвоем.

И сказать ничего нельзя, и не говорить тоже. Вот он, рядом совсем. И запах от него тот же, и глаза с губами его. И сам он… протяни руку, Лика, потрогай, сейчас можно уже, ничего не произойдет. Даже хорошо, что сейчас увиделись, а то ты бы себе всю следующую молодость испаршивила переживаниями.

Я на него смотрю, а он на меня не смотрит. Вроде в упор разглядывает, а не видит. Не в возрасте моем дело, совсем не в нем. Любовь у Семки, вот в чем беда. Ему ж по статусу положено верность хранить не насильственно, а от любви. Иначе не Спутником бы он был, а так, петушком на палочке. Природа у него такая, Лика. Никто не виноват, да. Только вот запах у Семы все тот же. Мужской-мужской.

— Иди, Семушка, Гуньке помоги, а то он не справляется. — И сама поворачиваюсь. Руки от старости трясутся, букет из них вываливается. И по казенному мраморному полу лепестки летят — совсем не заметила, как их общипала.

А на крыльце тем временем женский визг в восемь голосов. И мужской гудеж, может, даже и погромче. Мужчины, они ведь тоже крыс боятся, что бы при этом вслух ни говорили.

Особенно если крыса — черная, в белых пятнах, чуть ли не с таксу размером — невесть откуда выскочила. Пропетляла между дамских ножек и невесте под кринолин шмыгнула. Той самой закопченной от горя девочке. Она стоит, руки развела, не шевелится — как ватная баба на самоваре. Половина народа еще не знает, что делать, а вторая половина уже этот конфуз на видеокамеры пишет. А жениха не видно — ему Семен с Гунькой глаза отводят, пока перекинутая Жека петляет между невестиных кружев. Кто орет: «Стой, не шевелись», — кто портфель-дипломат из машины тащит, чтобы им крысу пришибить. Сама невеста стоит, икает и боится выдохнуть. А тут еще их в зал регистрации зовут, по всему холлу объявление звучит.

Совсем недолго жениха держать осталось. Десять секунд, девять… Вот невеста уже «мамочка!» вопит и черные слезы белой перчаткой размазывает. Жених все никак не может понять, чего от него Семен хочет. Семкина девочка давно из туалета выбежала и теперь у входной двери стоит, моргает от любопытства. В загсовом дворе клаксоны гудят — еще одна свадьба приехала. Шесть, пять… Не удержать моим мужчинам жениха, придется мне самой ему под ноги падать и сознание терять. По всем правилам, как меня когда-то в гимназии учили. Вот уже и теща с несостоявшейся свекровью лаются, перекрикиваясь через невесту. А женихов свидетель шампанское из машины тащит, хочет крысу хлопушкой напугать. Ну-ну, нашу Жеку-Евдокию из пулемета в свое время расстреливали, испугается она пробки, как же! Три, два… Невесточка еле держится уже, пора…

— Семен! — кричу я, насмерть позабыв, что его сейчас Сережкой зовут. — Павлик!

Мои оба от жениха отлипают, наконец освобождают ему обзор. Тот руками размахивает, как кукольный петрушка, и несется свою любовь спасать. Хватает ее на руки, никаких криков не слушая, и держит, пока невеста ему слезами в щеку капает. Там даже теща со свекровью замолчали: никто не может понять, куда крыса подевалась. Большая ведь была, черная такая, огромная…

Жека давно в кустах отряхивается, сигарету курит и бусики поправляет, да на нее никто не смотрит сейчас. Девочка-невеста так на руках у своего любимого и рыдает. Теперь она за него замуж по любви выйдет, не просто так. Не сегодня, конечно, а через год, зато по-честному.

— Ну что, Степановна, молодцы мы с тобой? — спрашивает Жека-Евдокия, оказавшись наконец в теплом холле. — Ну там и холодильник сегодня. У меня все лапы замерзли…

— Молодцы.

Это не я говорю, это Семен ей отвечает. Он, оказывается, у меня за спиной стоит — нависает подбородком мне в макушку. Тоже, что ли, запах помнит?

А с нашим бракосочетанием совсем смешно получилось. Жека в невестинской комнате больше моего прокрутилась, все себя прихорашивала после переброски в крысу. Я за это время успела той зареванной невесте улыбнуться и пару ссор разгладить. Ну и одного оч-чень счастливого молодожена протрезвила чуток — он на радостях наш туалет с мужским перепутал. Не хотелось в холл выходить и Семена видеть. Точнее — Семена вместе с его девочкой.

Ну вот Жека-Евдокия кудри как следует разлохматила, губами у самого зеркала почмокала и в какую-то боковую комнату поцокала:

— День добрый, это Евгения вас беспокоит, я к вам утром заходила насчет дедушки.

— Сереж, так это твой дедушка, что ли? — шепчет Семенова жена. — А чего его у нас на свадьбе не было?

Семен ответил, но я не расслышала — Жека меня за один рукав потянула, Гуньку за второй.

В казенной комнатенке было слишком много народу: столов тут два, а сотрудниц — пять. Любопытно им на влюбленных старичков посмотреть. Ну пусть любуются, мне не жалко: я к Гуньке прижимаюсь как могу, запах чужого сукна нюхаю. Сам Гунька робеет, все еще под ноги мне смотрит и руку мою держит — так неловко, будто это переходящее красное знамя трудовой комсомольской вахты.

— Музыку при регистрации какую заказывать будем? — умиляется распорядительница. — У нас есть «Рио-Рита», «Утомленное солнце», могу предложить «Турецкий марш», если угодно.

— Джо Дассен имеется? — интересуюсь я. И Гуньку обнимаю: — Помнишь, Пашечка?

Он, естественно, кивает с умным видом.

— Теть Лик, а может, «Битлов»? — не унимается Жека. Ее после перекидывания всегда на смешочки пробивает, а уж в такой-то ситуации… — Или эту, «Мамба италиана»?

— Нет, Женечка, — шамкаю я. — Пусть «Et si tu n'existais pas» сыграют.

На Семена не смотрю. Он сам про эту песню все знает. Это как раз моя третья молодость пошла, Ликина.

— Как скажете, — удивляется распорядительница. — С вас пятьсот рублей дополнительно.

У Гуньки денег с собой нет, потому что не полагается ему, а я тоже не взяла. Пока Жека в сумочке ковырялась, Семен пятисоточку на стол выложил и квитанцию себе потом в карман убрал. В верхний левый.

— Фотографии желаете сделать? — не унимается регистраторша.

Тут Жека как раз деньги в сумке нашла, замахала ими, как контролер удостоверением:

— Обязательно желаем. Групповой снимок, вместе со свидетелями.

Гадюка ты, Дусенька. Вот как есть, не крыса, а гадюка натуральная.

Но тут бухгалтерша, которая квиточки выписывает, от Жеки денежку приняла, кудряшки свои седенькие поправила и сказала мечтательно:

— Знаете, Евгения, а вы так на мою любимую актрису похожи. Была такая Елизавета Лындина, сразу после войны сниматься начала.

Жека улыбнулась горделиво — вот, помнят меня еще, на улицах узнают. Ну или в ЗАГСе, неважно.

— А вы, Лика… э-э-э… Степановна, помните? — умиляется бухгалтерша.

Еще б не помнить-то… Жекиными физиомордиями тогда все афишные щиты у любой киношки облеплены были. А летчик все равно мне достался.

— Помнишь, теть Лик?

— Конечно, Женечка… Конечно, помню. Она меня старше была на двадцать лет, — улыбаюсь я.

— Ну что, уважаемые Павел Сергеевич и Лика Степановна, прошу вас в зал. Дорогие гости, просьба сесть на стулья вдоль левой стены, молодых… новобрачных подходим поздравлять только по моей команде.

И зазвучал для нас с Гунькой Мендельсон. Он его в первый раз слушал, а я в седьмой. Надо будет в следующий раз «Боже, царя храни» поставить. Душевная музыка. И чтобы в мини-платье обязательно.

Заминочка произошла, когда дама-распорядительница к Гуньке обратилась:

— Согласны ли вы, Павел Сергеевич, вступить в брак?

Гунька, может, и не согласный, да он ответить не может.

Не полагается помощникам при чужих разговаривать. Только при мастере или том, кто его замещает. А мы с Жекой, тоже две умные, про это забыли совсем.

— Гунь, ты кивай давай, что ли? — шиплю я.

Гунька головой вертит, ищет Жеку глазами. А она на мобильник нас снимает, ей вроде как некогда. Семен в пол смотрит, а не на жену, как хорошему Спутнику в такую трогательную минуту полагается. Распорядительница нервничает, музыканты уже смычки на изготовку взяли, чтобы «Если б не было тебя» заиграть. Такая торжественная минута, а мы так обделались…

— Жека! — верещу я. — Женечка! Видишь, Паше моему плохо, давай валидол…

— Вы только не волнуйтесь, вам нельзя, у вас возраст, — командует распорядительница. Насмотрелась на своей работе всякого, ничем ее не удивить.

Тут до Евдокии дошло. Отцепилась от телефона, к нам подскочила, Гуньке какую-то дрянь в рот сует, леденец от кашля, что ли. И шепчет еле слышно:

— Гуня, голос!

— Да, согласен! Согласен-согласен! — хрипит Гунька. И кашляет даже.

Это хорошо, что он молчал столько часов, — голос-то мы ему состарить забыли.

4

Провожать меня в новую жизнь Жека решила в «Марселе». Хорошее заведение, не очень дорогое и от дома Старого недалеко. А главное — закрывается в одиннадцать вечера. К полуночи там никого, кроме нас, не останется.

Сперва мы в этот «Марсель» сразу после ЗАГСа зарулили. Покормили Семкину девочку салатом и шашлыком, сами что-то поклевали, похихикали немножко. Я даже Гуньку потискала, пользуясь статусом законной жены. Он не сопротивлялся, но и особого удовольствия тоже не испытал.

К концу шашлыка Семен со своей красавицей откланялись, десерта дожидаться не стали. Нам же легче: Жека и без того в сегодняшнюю гулянку решила вложиться по полной. Не каждый день свадьбу без мирских играем. Если совсем по-честному — то вообще никогда у нас такого не было. Ну нельзя колдуну с ведьмой вместе… Впрочем, это я уже говорила.

Хозяин «Марселя» — а может, администратор, я не поняла — Жеку видел явно не первый раз. И просьбе почти не удивился: не иначе моя дорогая Евдокия часто в этом заведении гулянки устраивает. И ведь ни слова мне не сказала, не позвонила, не позвала. Вот ведь как есть крыса, крысее некуда!

— Женечка, ну вы же понимаете, что со своим спиртным… — мнется наш «марселец». Симпатичный мужик, кстати. Скуластый, глаза с крепким прищуром. Не то татарин, не то калмык… Жека на таких не сильно западала, а вот они на нее — пышнокудрую и пышнобедрую — очень даже посматривали.

— Артем, вы же меня знаете, — хохочет эта зараза и подмигивает нам. Проверяет — Гунька уже ревнует или ей еще пококетничать? И торгуется при этом. Договорились, что семь бутылок мы в «Марселе» заказываем, а остальное — на наше усмотрение. Может, нас десять человек соберется, а может, и сорок пять. С Евдокии станется всех созвать, у кого сегодня ночью дел не много. И Смотровых, и Спутников, и Отладчиков (из тех, кто посвободнее). Чувствую, влетит это все в копеечку — мы ж всем гуртом по мирскому поводу давно-давно не собирались. Последний раз так гуляли, когда Жека омолодилась. Но тогда время чуток другое было, да и я сама от силы лет на сорок выглядела. И Сеня был при мне — он свою тогдашнюю жену уже похоронил, а проблемы всей родни на нем еще висели. Хорошо было.

— Ну что, договорились? — И Жека в сумку полезла, за задатком.

— Договорились. Только вот… Там в кухне, где горячее поставим, на стене иконы висят. Хотите, сниму?

— Да зачем? — изумляется Жека, забыв расхохотаться. А я жареной луковкой давлюсь: нет, ну понятно, что кое-кто из мирских про нас догадывается, а кое-кто и откровенно знает. Но чтобы человек в открытую считал, что у нас тут шабаш будет? Ну, Евдокия, ну, безголовая… Зачем же она подставляется-то так? Новой войны захотела или новых контрибуций? Ты уж тогда, Жека, давай прямо на глазах у этого Артемчика в крысу перекинься. Он, правда, не о колдовстве будет думать, а о санинспекции… — Нет, Артем, спасибо за предложение. Нам такого не нужно, — щебечет Жека. И насчет официанток договаривается. Мы, конечно, кабак разносить не будем, но все-таки… Даже за караоке заранее заплатила и за ущерб деньги внесла. Знала, что тарелки со стаканами у нас летать будут. А вот Доркину кошку не учла. Ее бы никто не учел, но у Доры жизнь без сюрпризов не бывает.

Дора нас прямо у подъезда дожидалась. Не виделись мы с ней порядочно, а не общались нормально — еще со времен Доркиной прошлой молодости. Пока она в начале девяностых со своим очередным тогдашним Йосиком не эмигрировала в Израиль, мы дружили, по мудрому Жекиному определению, «до смерти и взасос». Я те Доркины проводы до сих пор с дрожью вспоминаю — казалось ведь, что навсегда расстаемся, ни в одной жизни больше не увидимся. Но ничего, обошлось. Лет десять назад Дора приезжала, свою Шимку к жениху в киевском питомнике сватала. Как мы тогда встречались и о чем говорили, я в упор не помню, а вот в Шимку, трехцветную крылатку, на всю жизнь влюбилась. Я очень хотела крылатого котенка завести, но не получалось, у меня тогда мирской муж дома жил, пришлось бы объяснять… Взяла Софико, бедную мою девочку.

— Ну вот, здрасьте-пожалуйста. Я стою тут, как идиотка, их жду, а они…

— Дорка, а позвонить не судьба была? — отбивается Жека, уже продегустировавшая в «Марселе» покупаемый коньяк. — Набрала бы номер, посидела бы с нами, и вся любовь. Ну, До-о-ора?

— Как позвонить? Куда позвонить? Ты мне свой номер оставила? Я тебе сто тридцать лет Дора, не нукай, не запрягла еще…

Ну не сто тридцать, а сто пятьдесят, а остальное правда: Дора себе при обновлении имя не меняла никогда. Вроде как оно у нее счастливое. Я, правда, подозреваю, что дело в другом: Дорка всегда и все путает, кроме кошачьих кличек. С нее станется новое имя забыть.

— И вот мы тут стоим, Цирля мерзнет, а ей нельзя, ты же понимаешь, что у нее скоро котята…

— Все я понимаю, подожди! Гунька, неси вещи! — командует Жека нашему все еще состаренному помощнику.

— Так это у тебя Гунечка такой? А я думала, он помоложе, — изумляется Дорка, снимая со своих чемоданов кошачью переноску. И только теперь начинает обниматься со мной. Я Дорку, конечно, рада видеть, но кошка… Это не кошка, это мечта и научная фантастика! Переливчатая, дымчатая, с огненными глазами, шерсть густая, не темнозеленая, как крылаткам полагается, а черная в прозелень, словно сухая акварельная краска. И кисточки на ушах даже сквозь сетчатую боковину сумки разглядеть можно.

— Дора, а она летает у тебя? Я на размах крыла поглядеть хочу…

— «Летает»? Ха! Вы поглядите на нее. Цирленьке рожать со дня на день, она выше люстры не поднимается! — грохочет Дора, входя в подъезд с переноской. — Дуня! Ты купила красное вино? Кардамон я взяла с собой, у вас тут все равно такого нет… Бутылку сухого красного, я же тебя просила!

В ближайшие полчаса с Дорой разговаривать бесполезно: она пока свою Цирлю не накормит, не успокоится. Крылатки простую кошачью еду не сильно уважают, все больше птичек и прочих бабочек едят. Но это, конечно, дикие крылатки, из тех, кто заводится в омеле по весне. Домашние кошавки чаще всего красным вином питаются. Доре про это лучше знать, у нее свой питомник… Она несколько жизней подряд крылаток разводит. Еще в Киеве начинала, в восемнадцатом году. Особую разновидность вывела, переливчатую трехцветку… Сейчас на земле три приличных питомника и есть: первый — знаменитый киевский, откуда все крылатки и пошли, второй где-то в Калифорнии, туда одна из наших девчонок в свое время кошку вывезла, ну и, естественно, Доркин в Хайфе…

— Дора, а как ты вообще выбралась? У тебя виза?

— Какая виза, их давно отменили, Леночка. Я просто купила себе место в самолете и прилетела. Так они хотели отправить Цирлю в багажный отсек, ты представляешь? А она же в положении, ей это вредно. И ты понимаешь, омела себе цветет, я не уследила, потому что Йосик… Я с ним все время хожу замороченная… И Цирленька связалась с каким-то, ты понимаешь, обычным парковым доходягой, у которого даже нет своего гнезда… — талдычит Дора на входе в лифт, перекрикивая кошачье чириканье… Гунька кивает с осатанелым видом, а морщины у него на лице постепенно облезают. Мы же с Жекой не звери, даже до вечера его старить не стали, у него и без того дел сегодня будет уйма.

— Дорка, ну в лифт-то дай пройти, — кипешит Жека.

— Так давай мы с тобой и с Леной поедем вверх, а этот твой Гуня опять спустится вниз и купит вина для Цирли? Ты помнишь мою Шимку, Леночка? Так вот, у нее осталась правнучка, Брыкса, трехцветная мозаичная, так она у меня уже вся почти совсем спилась!

На фоне Доры даже моя дорогая Жека-Евдокия как-то меркнет и выглядит неубедительно. Именно за это я Дорку так люблю.

До полуночи мы всё успели. Жека обзвонила всех и сразу, даже Ваську-Извозчика и Фельдшера выловила, уж не знаю, как ей это удалось. Гунька — помолодевший и переодевшийся — носился бешеным веником по всяким поручениям. Дора за ним по пятам ходила и рассказывала все подряд. Наслаждалась аудиторией: Гунька ведь ее перебить не может.

А я спала. Старость все-таки, организм подводит. Жека мне прямо у Старого в комнате постелила, хоть это и не очень хорошо. Доркина Цирля вылетела из клетки — бочком, неловко, пузо-то и впрямь огромное. Покружила немного над мягкой постелью, да и залегла поперек подушки. Совсем как моя Софийка…

Я просыпаюсь, крылаткин хвост мне в щеку тычется, урчание на всю квартиру, тепло, уютно… Я кошавку к себе подгребаю спросонок, а она чирикает. Крылатые ведь не мяукают толком, а почти поют, щебечут как птицы. Красиво, хорошо, только непривычно. Тут меня и сломало. Сижу у Старого в постели, в Жекиной ночной рубашке, обнимаю Доркину кошку и реву со всхлипами. Все сразу оплакиваю — от погибшей Софийки до Манечки покойной, с переходом на загубленные молодости, седые волосы и Семенову семейную жизнь. Давно такого не было.

Хорошо еще, что Жеки дома не оказалось, — уже стемнело, она на обход пошла, под окнами больницы, вместо Старого. Жека чужие слезы за три стенки чует, а уж тем более мои.

Дора на кухне Гуньку развлекала светской беседой. Сколько я спала — столько и развлекала, она умеет. А тут сама себя перебила на полуслове, прибежала:

— Леночка, что? Началось? Увядаешь?

Еще не увядаю, а лучше бы уже. Потому как обновления ждать — это хуже некуда. И старой жизнью не живешь, и новая не началась. И плохо скоро будет, когда организм перерождаться начнет. Только этого «плохо» ждать приходится, и это самое поганое во всей нашей ведьминской жизни. В такие секунды никакой молодости больше не хочется, лишь бы отпустило. Так ведь не отпустит. Девять дней я увядать буду, потом еще сорок — перерождаться, а уже потом обновление пойдет.

Дора про такое знает, она же нам с Манечкой почти ровесница. Тем более что Дорка, оказывается, обновлялась не так уж давно, уже в этом веке. А на вид и не скажешь, если честно. Дорку многие еще и за это любят — она молодеть толком не может. Обновится, станет тоненькой, пышноволосой, с глазищами на пол-лица, а потом за несколько лет все это запустит и угробит. Потому как кошки, кошки, еще раз кошки и какой-нибудь очередной Йосик или Марик — она вечно у мужей имена путает. И ведь при этом Дора ухитряется за районом смотреть. Причем не на родной земле, а на исторической.

— Дорка! — прерываю я ее утешения. — А на кого ты хозяйство оставила? Ты же не на одну ночь прилетела?

Конечно, не на одну. У Доры — это ж надо! — давно ученица. Хорошая девочка, я ее, разумеется, не знаю, но знаю ее маму, и тетю тоже знаю, та самая наша Зина, которая в шестьдесят восьмом. Ну, в тысяча девятьсот шестьдесят восьмом, ты же понимаешь…

Тут я опять перебиваю Дору — а иначе у нее никак не спросишь:

— А ученица у тебя давно?

— Так, подожди… Когда котилась Брыкса, у меня сломалась стремянка, и я никак не могла заглянуть в омелу. А взять новую было неоткуда, потому что суббота.

Ну я же говорила — Дора все запоминает через кошек. Третий год у нее ученица, это хорошо.

— Ну вот, она уже окотилась, ей надо глинтвейна, он вскипел, я не могу нормально налить и поставить в гнездо, потому что лестница. А Йосик уже умер. То есть Алик умер, за Йосика я вышла замуж потом… а Рахеля принесла лестницу, у нее есть соседи, они не соблюдают.

В общем, Жека еще с обхода не вернулась, а Гунька не успел выполнить все тридцать три неотложных Жекиных поручения, а я уже обо всем договорилась: вместо меня на хозяйстве Дора останется. И мне так спокойнее всего будет, и ей передышка. Потому что кошки — это прекрасно и замечательно, но Дорка за ними не видит белого света. Да и по нашим она соскучилась, а они все по ней.

А еще я опять хитрила немножко: очень хотелось, чтобы у меня дома настоящая крылатка пожила. Хоть немного. А там — посмотрим — может, я у Доры одного котенка выкуплю. В подарок просить неудобно, они дорогие. Тем более от Цирли, все-таки чемпион породы, переливчатая трехцветка.

Вроде все улажено, остается сегодня только при всех честных Смотровых объявить, что я Дору вместо себя оставляю, и Марфу-Маринку попросить о мелкой помощи: все равно она с ребенком сидит, ей делать особенно нечего. Так что мне на сегодняшнем празднике можно не задерживаться, особенно если Семен туда заглянет. Передам хозяйство, да и уйду незаметно. Метро до часа ночи ходит, успею. В темноте мне одной не страшно — кто же ведьму-то тронет? Тем более — старую. Постаревшую.

Тут в квартиру вернулась Жека — мокрая, уставшая и неприлично злая. Нас с Дорой сразу же замутило:

— Что? Жека, все нормально?

— Дуся, ты живая? Почему ты так кричишь?

— Все пальто изгваздали, сволочи… Новое пальто, месяц назад купила. И каблук сломался…

В коридоре у Старого болтается треснутый абажур. Пластмассовый, дешевенький — как одноразовый стаканчик. Толку от него — примерно как от самой Жеки-Евдокии в хозяйственных делах. Но мы все равно разглядели: Жека бледнющая, как вчерашняя сметана, вся в грязи — от каблучков до кудрей, пальто и вправду теперь только на помойку, остальное я не разглядела, кроме дырок на колготках. Ну хорошо еще, что сейчас время такое, колготки нормальные купить можно где угодно. А ссадины кровавые ей Дора сейчас зарастит. Я тоже могу. Но у меня не с первого раза получится.

— Гунька, а ну иди сюда! У меня тут ребро сломалось, сейчас починишь…

— Зачем Гунька? Давай я? Осторожно… Леночка, сними с нее… Где у тебя вата?

— Какая вата? У меня там вся шея — один сплошной синяк. Гунька! Ну куда ты пальцами-то, тут ладонью надо…

— А я говорила, зачем тебе каблуки, у вас тут снег и скользко. Леночка, положи пальто, я потом посмотрю.

Пока Дора ругается и лечит Жеке шею, а Гунька бледнеет и заращивает ребро, я успеваю осмотреть сломанный каблук. Нету подковки. А нам без них нельзя, в серебре сила…

— Жека, это кто же тебя так?

Я шепчу, но Жека слышит. Хотя слышать что-то, кроме Доры, когда в доме есть Дора, это надо уметь.

— Лихач какой-то. Выхожу уже из ворот, а он несется как на пожар. И не к приемному отделению, а так, в объезд.

— Сейчас много пьяных ездит, — неизвестно зачем говорю я. — Совсем тебя переехал?

— Да откуда? Через капот перелетела. А приземлиться не смогла, за бампер зацепилась. Или это капот был? Такой выступ спереди блестященький… Так и пер меня по асфальту, пока пальто не порвалось…

— А оно не порвалось, тут можно перешить и расставить, — радуется Дора, хлопая тревожными глазами. — Или давай воротник отрежем хотя бы, это же песец…

— Это норка, — отмахивается Жека-Евдокия. На пальцах у нее тоже кровь, а наманикюренные ногти обломаны. — Ленка, он не пьяный был, я бы пьяного услышала. Просто злой, неизвестно почему.

— Ну вот куда ты мне крутишься, у тебя же тут рука… И плечо тоже подправлю…

Когда Дора нервничает, она говорит еще громче, чем обычно. В свое время паровоз на спор перекрикивала, чего уж там говорить о современном домофоне…

Так что, когда в незапертую дверь вошел Петр, Смотровой из Северо-Восточного округа, мы так все по коридору и брызнули: я в ночной рубашке, Дорка в обнимку с Жениным пальто, Гунька на кухню — потому как ему не по чину гостей встречать. Одна наша Евдокия осталась. Как всегда в своем репертуаре: правая рука у Жеки опухла, так она Петьке левую для поцелуя протянула. Не комильфо, конечно, но пальцы у Жеки красивые, ей и не такое можно.

Ну и залепила ему с порога сразу:

— Петруха, у тебя в районе станция переливания нормально работает? К утру в онкоцентре вторая отрицательная будет нужна, подсуетись сейчас, пока мы за стол не сели.

5

Ну и никуда я, конечно, не поехала. Осталась в «Марселе» после собрания, загуляла не хуже, чем все остальные. Тем более что и Семен появился, хоть и с опозданием: наплел чего-то своей белокурой, прискакал… Хотя никто его особо и не ждал — он же Спутник, ему наши хозяйственные дела не в масть.

Само собрание от силы полчаса продлилось, мы даже по третьей рюмке выпить не успели. Все Смотровые вовремя пришли — кто к Старому в квартиру, а кто нас сразу в ресторане дожидался. Официантки тут дрессированные, но нас — не иначе из уважения к Жеке — сам Артем встречал. Ему, в силу должности, удивляться не положено, так что он из последних сил, но держался. А я бы на его месте точно остолбенела.

Ну, впереди Жека шла, Жеку он видел много раз. Так ведь обычную, а не ободранную-помятую, хоть и в роскошной шубе не по сезону. (Мы же Жеку изнутри подлатали, а снаружи нам врачевать не положено. А такие кровоподтеки никакая пудра не берет.) Так что Евдокия шагала при полном параде и с роскошным бланшем под глазом. И еще на год старше, чем с утра была, — хватанула сейчас кой-чего против стресса, пока Дора «на дорожку» свою Цирлю глинтвейном отпаивала.

Под ручку с Жекой Гунька волочился. Похож на себя утреннего примерно как внучек на деда. Но это ладно, может, у нас семейное торжество. Потом Петька: он нас с Доркой сопровождал. Я вся при параде и в той самой черной шляпе, а Петруха-Смотровой — как есть вылитый батрак с одесского виноградника. На нынешнем языке — «хохол-гастарбайтер». Значит, по правую Петькину руку я иду, а по левую — Дора с кошачьей клеткой и двумя сумочками. В одной документы и по мелочи, а что в другой — она сама не помнит, но на всякий случай взяла. Хорошо хоть, что Цирля не поет, а урчит, она умница, понимает, что при мирских нельзя.

Ну дальше там Матвей, Марфуша-Маринка, Танька Рыжая, Танька-Гроза, Анечка из Северного округа (не помню уже, как ее сейчас зовут), Зинаида… Ну и Ростик притащился, хотя его никто не звал.

Хороший народ подобрался — я лет на семьдесят выгляжу, Ростик-недоростик — от силы на двадцать; Матвей в тренировочном костюме, Марфуша — в платке и юбке в пол, она богомолкой чего-то заделалась… У Таньки-Грозы явно перед уходом из дома соседи подрались, она их разнимала, вон какая встрепанная, у нее район неблагополучный. Зинаида прямо с работы пришла, в форме, а она сейчас капитан аж на самой Петровке. В общем, не будь у нас предоплаты, нас бы вряд ли кто в приличную ресторацию впустил.

И это хозяин «Марселя» еще остальных не видел: после полуночи уже вся честная компания заявилась. Даже Спутники хоть на немножко, а заскочили: им ведь по ночам шастать не положено, чтобы у жены ревность не вызывать, но они ребята ушлые, вывернулись как-то.

Ну до общей гулянки «марселец» не досидел, у себя в кабинете окопался. Ему хватило того, что мы водку разлили, дождались, пока у Гуньки ноутбук заработает, и объявили собрание открытым. Девчонки наши на ресторатора глянули ласково, он сам и сбежал потихонечку, вместе с самой болтливой официанткой.

Ну сперва мы по маленькой тяпнули: за нашу службу. Чтобы она мирским ни на первый взгляд была не видна, ни на второй, ни на сто пятнадцатый. А уж как опасности и трудности решать — это не их, мирских, забота. Танька Рыжая так и сказала, что, мол, пусть цивилы ни о чем не волнуются, спят спокойно. Дора встрепенулась на незнакомый оборот: она родную речь с прошлого обновления помнила, еще с доэмиграционных времен. Никак не может к новым словам привыкнуть, трудно ей. Мне тоже нелегко будет, мне же словарь менять придется, всю разговорную лексику. Но я хоть детишек в транспорте подслушать могу или, там, тех мальчиков, которые в подъезде мурлыкают, как уличные коты.

Все сменю — и лексикон, и гардероб, да и о работе надо подумать. В первую молодость мне такого и не полагалось, все-таки позапрошлый век не столь суровый был в том, что касается эмансипации. Потом, когда я Людочкой стала, мы с Маней покойной сперва в фотографию ушли, ретушью занимались… А потом, в войну, когда Манечки не стало, много чего произошло, вот Фельдшер приедет, повспоминаем с ним… Я как раз довспоминать успела про то, как я Людмилой в школе работала, математику вела, и как потом тот шустрый из райкома меня в роно устроил и с кооперативом помог. Я тогда долго не старела, словно две молодости жила — свою и Манину.

В общем, я очнулась, когда меня Жека под столом ногой толкнула — пришло время мое хозяйство делить. Ну я так и сказала, что район на Дору перевожу, а помощь пусть ей Марфа оказывает, они на это обе давно согласные. Никто не возразил, все только «за». Один Ростик встрепенулся, правда. Так ему никто слова не давал, он же ученик по статусу, а по способностям куда хуже Гуньки — тот хоть в своем ноутбуке протокол печатает, строчит как сорока, делом занят. Да и в Смотровые Ростика никто не возьмет — он же у мамули учится, а она на другую должность еще полвека назад перевелась.

Мама давно стала Отладчицей, хоть и не женская это профессия.

Спутники за конкретной семьей приглядывают, берегут ослабевающий род. Смотровые порядок наводят, у нас работа — как у районного терапевта или квартального жандарма… то есть — у участкового милиционера, все-таки опять меня память подводит. А Отладчики — это особая категория. Они не за справедливостью следят, а ее нарушения исправляют. Потому и профессии у них соответствующие в миру. Вот моя мамуля, например, в одном хитром учреждении работает, про которое вслух говорить неприлично. Наверняка хороший специалист, я не проверяла, как-то я в кожных и, пардон, венерических заболеваниях не разбираюсь. Знаю только, что мирским мама помогает хорошо, а что у нас в семье творится — это наш личный внутренний конфликт. В своем кругу разрешим.

— Так почему нельзя? Имею полное право, по кровному родству, — кипятился Ростислав. Кровный он мой… кровосос.

— Право, может, и имеешь, а навыков у тебя нет, — отбилась Жека.

Дора с Марфой молчат, им вроде как неприлично сейчас высовываться.

— А ты меня проверяла? Чего ты гонишь, — опять он молодежных словечек нахватался. Что ни молодость — так новый жаргон. И новые проблемы. Мне даже маму как-то жаль.

Наши тем временем все зашевелились, никто молчать не стал:

— А как она тебя проверит? На официантках, что ли? Нельзя на мирских опыты ставить, сам же знаешь, — это Танька-Гроза дернулась.

— У тебя категория не та, ты на разрешение внутрисемейных конфликтов допуск не получал? — всколыхнулась Анечка из Северного.

— Не, ну с такими понтами и я, пожалуй, заявлю, что все могу, берите меня в главные Смотровые вместо Старого, — уже и Матвей к делу подключился.

— Кто гонит? Это Дуська гонит? Был бы ты сейчас не за столом, а у меня в кабинете… — Зинаида аж вилкой стукнула.

— Так проверь ты его и пусть уймется, — это Петруха. В кои-то веки от тарелки оторвался — и его Ростик допек.

Тут к разговору и остальной народ подключился, даже те, кто не по нашей специальности.

Гунька клавишами щелкает, как хомяк семечками, из-под пальцев скоро пар повалит. Все в протокол заносит — нам так полагается.

Тут Жека вспомнила, что она председатель, ножом по бутылке позвенела:

— Медам и месье, прошу тишины! Предлагаю провести испытание претендентов…

Ее там шофер случайно о канализационный люк головой не стукал? Совсем ошалела? Что она несет? Вот пройдет Ростик испытание, что тогда?

— …в теоретической форме. Задаем три вопроса на знание инструкций. Если претендент…

А вот это она молодец. У Ростика память как решето, ничего ему не помогает. Он не то что на ведьмачью квалификацию — на простые автоправа сдать не мог в свое время.

— На раздумье дается одна минута, хозяин территории в опросе не участвует.

Ростик румянцем покрывается — чуть ли не до маковки. Подливает себе без разрешения и рвется в бой. Думает, что справится, болезный.

Мне ему вопросы задавать нельзя, так хоть просто позабавлюсь.

Гунька протокол достукивал, не успевал за событиями, Ростик жевал чего-то — черпал уверенность и знания в салате. Наши договаривались шепотом, кто о чем спрашивать будет. Дора молчала, еле себя сдерживала. Зато ее Цирля в клетушке разоралась: неудобно кошке под столом сидеть, ей бы под потолком попорхать, а нельзя.

— Девушка, мне нужно чайное блюдечко, лучше теплое, вы можете срочно подогреть? — Дора крылатку из переноски вынула, себе на колени переместила, начала чесать и поглаживать, чтобы Цирля петь не вздумала. Сейчас напоит кошку, та успокоится, заурчит.

— А когда ей рожать? Прямо сегодня?

— По-моему, послезавтра, но я точно не знаю, она же несколько дней валандалась с этим рыжим отщепенцем, а я и не поняла что к чему, ведь омела в это время еще не цветет, я была такая спокойная… Ну не спокойная, конечно, потому что Йосик опять вздумал…

— Медам и месье, прошу тишины! — снова забренчала ножом Жека. — Первый вопрос нашим испытуемым задает Петр…

У Петрухи папенька мирской был, потому и отчество не полагается. Колдовство ведь по обеим линиям передается, да только женскую приставку себе мало кто берет. Что я, что Манечка покойная, что переростик наш, мы же Ириновичи, если откровенно говорить. Слава богу, времена сейчас простые совсем, можно фамильярничать.

— Ну я, значит, задам… — И Петро луковку маринованную щелкает, как семечку. — Вот представьте, господа испытуемые, что у вас за стеной в три часа ночи мирские ссорятся. Ваши действия?

— Какие мирские — трезвые или пьяные? — интересуется Ростик.

— А какие хочешь… мирские разные бывают. Ну что, ответишь первым?

— А легко. Согласно инструкциям по внутрисемейным конфликтам, надо внимание цивилов…

— Кого-кого?

— Ну мирских, переключить на себя. Значит, я им в дверь звоню и разнимаю, если они пьяные, а если трезвые, то музон врубаю на всю катушку, они, пока ко мне скандалить придут, сразу между собой перемирятся.

— Та-ак… Ну понятно, — и Петруха дальше луковицу шелупонит. У него сейчас стальные коронки во рту, они от маринада больше блестят.

— Изадора, а ты что скажешь? — Жека вновь бьет ножом по уже обмелевшей бутылке. Надо же, вспомнила, как нашу Дорку по полному имени зовут. Я-то и забыла, в силу возраста…

— А что я тебе, Дусенька, скажу? Нам внешнее вмешательство на таких сроках ссоры запрещено, это ж не поножовщина с тяжкими телесными… Цирля, девочка, куть-куть-куть… Сейчас мама тебе нальет… Если уровень алкоголя в крови… Цирля, ты не лопнешь? Куда ты пьешь, у тебя что, дырка в животе?..

— Дора!

— Ну хорошо… Пьяному соседу я отключу электричество. Он плюнет на все и ляжет спать, бухой как галошник…

— Сапожник!

— Да неважно. А трезвым я позвоню из другого города с помехами… Они заволнуются и, пока суть да дело, успеют все проклясть и все простить… Цирля, куть-куть… кушай или что?

— Еще кран на кухне сорвать хорошо, — вмешалась Анечка, — только аккуратно, чтобы они сами на этой кухне оба были. Командные действия объединяют…

— А я своим иконы со стены роняла, они сразу заволновались, — перекрестилась Марфа-Маринка.

— Еще можно птицу в окно, у мирских это дурной знак…

— Так сказано же, без личного вмешательства.

— А где я вмешиваюсь? Где я и где та ворона? Они меня в ней узнают?

— Ну все, прекратили обсуждение! — Жека звякнула об бутылку. — Давай, Гунька, пиши в протокол, что по первому вопросу Ростислав высказал… отвечая на первый вопрос, допустил грубейшую ошибку и обнаружил незнание теории, а Изадора… Дора? Ты где вообще есть?

— Я тут есть! Где мне быть? Сижу под столом, держу Цирлю…

— Медам! — взмолилась Жека. — Месье, кто-нибудь, поймайте Дорке эту хвостатую лярву, и будем работать дальше… У кого второй вопрос?

У Зинаиды. Она Дору не сильно любит, потому как внешность у них похожая: обе широкие, пухлогрудые, рыжие волосы почти до середины спины. Только Зинка их в бублик собирает и подкрашивает хной, а у Доры все свое, от природы, и во все стороны торчит.

— Итак, дано… Темное время суток, никаких свидетелей, женщина на улице одна и с сумочкой, что в сумочке — неважно, но происходит сто шестьдесят первая статья, часть вторая… Как будете вмешиваться? — Зинаида закуривает и становится похожа на героическую следовательницу из какого-то сериала.

— Сто шестьдесят чего? Зина, мне бы по-русски… По-твоему, я что, должна помнить наизусть этот ваш кодекс?

— Это открытое хищение чужого имущества, — блещет познаниями Зинка.

— Это кража или грабеж? — уточняет Ростик и снова с надеждой смотрит на салат. Салат, естественно, молчит — не столько Ростислав еще выпил, чтобы с кулинарными шедеврами общаться.

— Грабеж. Времени минута. Что делать будешь?

— Ну… Раз опасность для жизни и точная угроза для психики, то вмешаюсь напрямую, это разрешено. Этого догоню, сумочку верну, а там по обстоятельствам.

— По каким обстоятельствам? — выдыхает Жека.

— Ну по разным обстоятельствам. Если красивая, то и познакомиться можно будет.

— Так, все ясно с тобой. Изадора, твой вариант ответа?

— А что я тебе скажу? Я слабая женщина, разве я могу догнать грабителя? Это же несерьезно… — Дорка держит секундную паузу, а потом выпаливает: — А вот собачка его догнать очень даже может. Особенно если это очень-очень злая собачка.

— Пекинес? — срывается Ростик.

— Ростик, я молчу, чтобы не обижать твою маму! Почему пекинес… у меня всегда получались неплохие алабаи. И немецкая овчарка из меня тоже ничего, но я их не люблю, ты же сам все понимаешь, — стухает Дора, вспоминая одну из своих жизней.

— Ответ закончен? — тормошит ее Жека.

— Закончен-закончен.

— Зина, что скажешь?

— Все правильно. Оба варианта верны, но на крепкую «тройку».

— Чего?

— Это почему на «тройку»? Знаешь, Зина, я от тебя такого не ожидала…

— Потому что профилактика нужна, дорогие вы мои претенденты… Патрулировать район надо, хоть десять минут за ночь.

— Так ведь за всем все равно не уследишь…

— А кто говорил, что претендент не патрулирует?

— А мирские, по-твоему, для чего тогда нужны? Милиции зарплату платят, вот пусть она и работает…

— А почему нельзя свидетелей подтянуть? Есть же нормальные, которые не спят по ночам?

— Протестую против постановки вопроса…

Наши расшумелись, кое-как Зинку убедили в том, что ответы верные… Она и сама уже была не рада, что попыталась претендентов срезать: потому как гвалт за столом поднялся — у всех случаи из практики вспомнились один другого краше.

— Еще хорошо фейерверком вспугивать, сразу думает, что пацаны рядом балуются, постарается переждать… А там его уже можно под патрульную машину подводить!

— А я, помню, под такое дело один скандал минут десять держала, причем пьяный. Только нападающий бритву из кармана вынул, так тут на него из окна кастрюля с супом падает, горячая… Это моя клиентура весь ужин ругалась, поесть забыла, потому как перебрала.

— Ой, Танюш, ну ты же знаешь, как с этими алкоголиками… Если ему надо, то сколько ни усыпляй. У меня один такой спящий в лифте грузовом полночи катался, пока собачники не…

— А с алкоголиками вообще работать сложно, они же не всегда суеверные, а только с похмелья… Когда пьяные — в судьбу не верят, все пытаются перебороть…

— Ну да… Помню, у меня в прошлом месяце такое пьяное бревно на участке завелось, это просто что-то с чем-то… Два раза бутылку ему бить пришлось, прямо в круглосуточном — все равно не дошло. Он к кассе идет, весь уже взмыленный — как это так, две бутылки покупает и обе бьются. Платит за третью… А я ему шнурочек-то развязываю потихоньку, так у него водка из пальцев и хрясть об пол!

— Господа, ну имейте же совесть, — зазвякала Жека по уже пустой бутылке. — Кто, кому и когда какую кастрюлю на какую голову надел, это вы будете рассказывать потом. У нас третий вопрос. Задавать буду я. Дорка, ты отвечаешь первая.

— Ну хорошо, я буду отвечать, только ты меня уже спрашивай! Цирля! Куть-куть… это ж какая падла тебе вермута налила, я у вас спрашиваю, а? Цирля, ты соображаешь, что ты творишь?

— Ну что, медам и месье, я задаю последний вопрос… Итак…

— Граждане, сознавайтесь сразу, кто налил Цирленьке вермута? Я вас убью не сильно и ласково. Вы мне что, хотите породу испортить?

— Дора! Подожди две минуты — тебе что дороже: кошка или территория?

— Ну как ты можешь меня спрашивать…

Да уж, сложилась ситуация. Если Дорку вовремя не одернуть, она весь район к моему возвращению в питомник для крылаток превратит, потому как увлечется. А если Ростик вдруг, нечаянно, сейчас ответит правильно, он мне из хозяйства гарем устроит, начнет делать счастливыми всех мало-мальски обаятельных барышень. Вот ведь не вовремя как Старый в спячку-то залег…

— Ну что, мои дорогие, вот вам третий вопрос: сидите вы дома, работаете мелкую работу, и тут вам в дверь звонит сосед. Так, мол, и так, а не нелюдь ли ты часом? Уж больно на человека непохож? И святую воду протягивает. Что делать будете?

Вообще, бдительные соседи — это самый классический вопрос, на него сколько угодно ответов можно дать, и любой из них будет неполным. Наши за столом активно зашевелились: у каждого свой ответ припасен и пара баек из личной практики.

— Именно про нелюдя меня спрашивает или как? — уточняет Ростик, пока Дорка чешет подвыпившую кошку. Нервничает Дора, у тварюшки поддержки ищет.

— Ага, про него, родимого. У них это слово все сразу обозначает — и инопланетян, и ясновидящих, и волшебников. Что скажешь соседу, Ростислав?

— А чего? Воду залпом выпью, она ж полезная, перекрещусь для уверенности и во всем признаюсь: «Да, колдую, шаманю и привораживаю, с вас двести баксов за визит». А будет сопротивляться — растаю в воздухе.

— Дора, ты готова ответить?

— А двести баксов — это ж сколько в шекелях, я никак не пойму? Дунечка, ну ты же понимаешь, что я отвечу этому мирскому, если он свой нос в дырку от чужой жизни засунул. Так и отвечу: «Да какой я нелюдь, так, обычная ведьма». А потом дуну на него ласково, он и забудет, зачем пришел.

— Ну это смотря как дуть, а то человек весь свой день забудет, — вмешивается Танька-Гроза. — Вот, помню, когда ко мне один такой пришел, так я его чайком напоила, крепким, зерничным. Он память хорошо промывает. И про меня забыл, и про то, куда заначку спрятал от жены…

— А можно сделать так, чтобы не пришел, — вмешивается Марфа. — Если у него тревога фонит так, что на весь дом слышно, то можно и притормозить. Чтобы ботинок потерялся или ключи от входной двери. У мирских это называется «домовой шалит». Пока этот любопытный свои ключи найдет, он забудет, к кому идти собирался.

— А еще…

— Стоп! Медам и месье, дайте мне уже сказать! — У Жеки официантка пустую бутылку унесла, так ей пришлось по салатнице стучать, а это не очень звонко. — Потом расскажете, сейчас итоги подведем. Ростислав, ты инструкции хоть раз читал? Что там про деньги сказано?

Ростик напрягся, не ответил. Зато остальные скривились, все, включая Гуньку недоделанного: нельзя нам с людей деньги брать, только золото с серебром можно, но просто так, не за услуги. А на мирских наживаться неприлично.

Жека ободранную руку со здоровой сплела, подбородок на них опустила, выдохнула протяжно:

— Напомнить про оплату или сам все поймешь, Ростислав? Не вижу смысла дальше тебя испытывать. Итак, спорный район отходит к Изадоре… Гунька, пиши: «До пятого декабря сего года». Медам и месье, у кого-нибудь есть возражения?

— Возражений нет, а предложения имеются, — бурчит Петро. — У нас тут водка стынет, промежду прочим. Давай, Евдокия, закрывай собрание и разливай. Проводим Леночку в светлый путь, а то ей уже скучно с нами.

В этом Петро прав: я за столом со всеми сижу, а ощущение — будто бы одна. Даже неинтересно уже почти, кто вместо меня возьмет хозяйство. Это не моя уже забота и печаль. Мне сейчас трудно будет, зато не хлопотно. Передохну немного. Я когда на мирской работе работала, то с тем же чувством в отпуск уходила.

— Ну что, Ленка, за вечную молодость? — тянет Жека ко мне стакан. — Хорошая у тебя жизнь была, есть что вспомнить. Прожила ты ее неплохо, пусть и следующая будет не хуже!

— Удачной жизни, в общем!

— Счастливого ухода!

— Пусть все легко пройдет!

— Леночка, послушай сюда, когда у тебя волосы линять начнут, обязательно смажь их одной травкой, я тебе сейчас все подробно напишу…

— Дора, потом напишешь, пей давай, рюмка не микрофон.

Ну вот как раз после второго тоста народ за столом переменился. Спутники, дожидавшиеся, пока у нас дела кончатся, со своими разговорами заторопились — им убегать скоро, а то метро закроют. А Отладчики, наоборот, к нам в «Марсель» только подтягиваться начали. Фельдшер, тот вообще на служебном авто подъехал, сразу со стола кусков нахватал и своим в машину отнес, чтобы его коллеги горячего поели. Народу у стола — как на хорошем журфиксе, официантки уже запутались, кому какие приборы менять. Ростик под шумок постарался ускользнуть незаметно, но ко мне все-таки попрощаться подошел.

— Лен, ты маме только не рассказывай. — И смотрит на меня глазами напуганного теленка. Это ж надо, не по мамулиному наущению сюда Ростик явился, в кои-то веки самостоятельный поступок совершил. Мне его даже жалко стало. Ну мне всех сейчас жалко, а вот братишку чего-то особенно.

— Ростик, послушай меня, пока я еще здесь… Начинай нормальную жизнь. Пользуйся моментом: сегодня тут все Смотровые собрались, Отладчиков сколько… Хочешь, сама тебя подведу, познакомлю, попрошу об ученичестве? Ну шевелись как-нибудь, нельзя же себя так запускать.

— Лен, ты права… Я обязательно, просто не сегодня. Я уже с одной девушкой договорился, что приеду, она ждет. Слушай, дай денег на такси, а то метро закроют скоро. И еще мне цветы купить надо…

Вот ведь паразит! До закрытия метро еще двадцать минут, он успеет добежать. А цветы я ему со стола из вазы вынула, те, что Семен утром вручил. Дунула на них как следует, чтобы не замерзли. Даже это самой делать приходится — Ростик не догадается, непутевый.

6

А народу и вправду привалило со всей Москвы. Не столько ради меня, сколько просто пообщаться. Человек тридцать набралось, а может, и больше — я не считала. Спутники перекусили, третий тост — за Контрибуцию — выпили да и разбрелись потихоньку. Один Семен остался — на другом углу стола. Он на меня не смотрит, я на него. Так и сидим.

А вокруг Отладчики радуются, про работу друг другу рассказывают да про нынешнюю жизнь.

Вон, Фельдшер, он на карете скорой помощи ездит, чтобы вовремя прибыть, не опоздать по вызову и чтобы лекарства нужные были под рукой. Васька-Извозчик, который теперь Валерка-Таксист, тоже вовремя появляется — когда мирские опаздывают, когда у них денег нет или, там, в глухую ночь на темной улице. Семен раньше, еще до перевода в Спутники, тоже шофером был, но его война погнула. Дорога Жизни… Мне про это Зинаида рассказывала, они тогда вместе работали. Ну про Семена ладно, не буду… Еще Афанасий есть, бывший околоточный надзиратель, теперь охранником в клубе работает, его Толик-Рубеж зовут, следит за тем, чтобы никакого оборота наркотиков в этом клубе не было. Сам Афанасий из бывших кокаинистов, у него на такие дела особый нюх, как у собаки спаниеля. Ну про наших много можно рассказывать, лучше, конечно, их послушать.

Я бы с удовольствием, но мне Дорка не дала.

— Лена! Цирля! Лена, она пропала! — Дора хватает меня за рукав и почему-то усаживает обратно: — Я только обернулась, чтобы взять мандаринчик, а она соскользнула с коленей, я думала, она под стулом, а ее там… Цирля-а! Куть-куть-куть! Цирленька, иди к своей мамусеньке!

От Доркиного голоса даже караоке поперхнулось — но всего на секунду. Жека от танцев отвлеклась, Гуньку Доре в помощь отрядила и дальше задергалась. Мне бы тоже понервничать или хотя бы Доре помочь, а я спокойная такая, будто не проснулась толком. Даже к Семену подходить уже не хочу. Вот оно, увядание… Надо как можно быстрее Дорке передать хозяйство и уезжать. Прямо завтра же билет и закажу, у меня на него деньги давно отложены.

Здесь нам омоложаться нельзя, мы всегда подальше от места работы уезжаем. Раньше в Сибири отсиживались, там хорошие места были, где людей мало, а места много, не найдет никто в глухом лесу настоящую ведьминскую избушку. А лет десять назад Старый что-то вроде дома отдыха построил. Ну не сам, конечно, с помощью своих подопечных из Центрального района. Большой такой дом, вроде зимней дачи. Стоит себе под Ханты-Мансийском, Жека говорила, там от него до города два часа ехать. Рассказывала, что место хорошее — ведьмам молодеется легко, колдуны спячку побыстрее проходят, не за полгода, а за три-четыре месяца успевают отдохнуть. И персонал на даче опять же свой, опытный.

Так что меня там и встретят, и довезут, и старую жизнь помогут закончить, и посмотрят, как у меня новая начнется. Хорошие специалисты, в общем. Совсем как наш Фельдшер. Вот сейчас подойду к нему поздороваться, пока он петь перестал. Там Афоня и Васька-извозчик между собою шумят. Васька «Червону руту» спеть пытается, а Афанасий требует, чтоб на караоке «Коль славен наш Господь в Сионе» поставили… А где ему эту песню возьмут, ее ж в позапрошлом веке пели.

— Лена! Ну ты видишь Цирленьку или нет? Ну что ты стоишь, помоги! — Дора по всему залу мечется, уже Таньку-Грозу и Марфу себе на помощь позвала. И официантка мирская тоже вместе с ними хлопочет. Она, правда, никак не может понять, почему кошку не под диванами и бильярдными столами искать надо, а под потолком, где балки всевозможными сувенирными безделушками увешаны. Потолки-то высокие, метра четыре…

— Цирля-а! Куть-куть-куть-куть… Гунечка, деточка, сбегай на улицу, посмотри, может, эта зараза там гуляет? Там фонарь у входа хороший, она могла на него забраться… Цирля!

— А в позапрошлом году, значит, появляется у меня на участке один такой… Ну я посмотрела пару дней, как он у школы пасется, сам себя под плащом ласкает, да и отморозила ему это место до самой старости…

— Да подожди ты, куда крутишь… Вот, стой, хорошая песня, «Косил Ясь конюшину», я ее в прошлой молодости очень любила…

— Цирля!

— Ну это еще до Первой мировой было, Федор аккурат в мае четырнадцатого года в спячку залег, хотел отдохнуть спокойно. Ну ты же помнишь, как нас всех тогда будили…

— Зря ты, Семен, из Отладчиков ушел, нам сейчас знаешь как не хватает…

— Леночка, а у мамы твоей как вообще дела? Я у Ростика сегодня спросить не успела…

— Цирля! Да что же это за наказание такое блохастое?

Или, может, подойти все-таки к Семену, не чужие мы с ним люди, попрощаемся нормально? Сама уже не знаю, чего хочется, — разве что забиться куда-нибудь в уголок, как Доркиной Цирле, и глаза закрыть. Может, Ваську-Извозчика попросить, чтобы домой отвез? Сил моих больше нету здесь бродить. Глаза сами собой закрываются, не помог дневной сон. Зря все-таки Жека-Евдокия этот праздник затеяла: нельзя нам надолго с рабочих мест срываться. У всех сегодня районы без присмотра, не случилось бы чего…

— Куть-куть…

— «Червону руту не шукай вечерами…»

— Да я тебе говорю, в семьдесят четвертом туфли на платформе уже в моде были, ты знаешь, как я за ними тогда охотилась? Зин, ну помнишь? Ну скажи ей…

— Приезжаем, значит, на вызов, на реанимобиле, все по-честному. У клиента правая почка уже отказала, а левая еще ничего так… Ну ты же знаешь, у мирских левая всегда к любви болит, а правая к разлуке…

— Цирля!

— Валер, а Валер? Ты на работу не собираешься сейчас? А то мне домой надо, у меня там дочка одна осталась, — это Марфа Ваську-Извозчика за рукав дергает. А он сейчас веселый, на певца из караоке пялится, пальцами щелкает, хулиганит — то у певца рожки на секунду выглянут, то хвост появится, а то и микрофон в непотребство превратится.

Тошно мне как-то. Может, дома что не так? Надо бы побыстрее уехать. Вот Марфа-Мариночка молодец, уговорила-таки Извозчика. Сейчас с Жекой попрощаюсь и домой. Сама не могу понять, что же меня режет? Может, из-за Семена? Так вон он, на своем стуле сидит, как фарфоровый слоник на комоде. Мимо него наши кошколовы уже три раза пробегали, а он не двигается. Смотрит на то место, где я только что сидела.

Ночь была густой, крепкой, по-зимнему глухой и безлюдной. На стоянке у «Марселя» метался между машин Гунька, шаманил, подзывал Доркину кошку. То ли ему Жека говорить разрешила, то ли только кыс-кысать… Мне совсем не по себе стало, вспомнила, как вчера на рассвете свою Софико точно так же звала. Да не в кошке, кажется, дело. Марфа вон тоже чего-то хмурится, крестится украдкой, Ваську-Извозчика подгоняет. Мне еще показалось, что мелькнул в дверях кто-то. Обрадовалась, что Семен. Или испугалась? А это официантка на помойку мешок с мусором вынесла. Нет, не в кошке и не в Семене дело. Это жизнь из меня так уходит — собачьей тоской, по капелькам, льющимся из глаз.

Но тогда непонятно, с чего Марфа точно так же печалится.

— Так я всегда из-за дочки волнуюсь. Как она родилась — так я и волнуюсь.

Вот не пойму я этого, наверное. В Марфушиной девочке ведьминская кровь, ее, кроме огня, ничего не возьмет, все подживить можно. У нас вообще природа странная, мы сами себя сколько веков понять не можем, хотя среди ведьм и колдунов ученых было очень немало. Вот почему, если ведьма от мирского дитя родит или, там, колдун обычной девочке ребенка сделает, то у него наша кровь и наши навыки передаются? А если колдун с ведьмой между собой поладят, то дети до совершеннолетия не доживают никогда? Я так не пробовала, не довел Семен до такого, а вот у Марфы в позапрошлом обновлении уже ребеночек был. От кого — не скажу, но Отладчиком этот типус был хорошим. А вот как мужчина… Так это не мне, это Марфе решать. Может, она именно поэтому за нынешнюю дочку так и трясется?

— Марфуша, а рожать больно?

— Да как тебе сказать… Не больней, чем омолаживаться… Ну так и не объяснишь, у всех это по-разному. А что, хочешь ребенка?

Да я не знаю как-то, не думала толком. После Семена ни о ком другом думать не хочется. А надо бы, наверное… род продолжать нужно, за себя и за Манечку.

— Ты не думай, с детьми сложно, конечно… но это как смысл жизни, еще один… ну, отдельно от работы. Тем более, сама видишь, сейчас время спокойное, нас не трогает никто…

Тут Марфа замолчала, рукой махнула, словно несуществующего комара прогнала. Видимо, и ей сейчас не сильно хорошо. Васька-Извозчик от руля оторвался на секунду, глянул на нас:

— Ну что, девушки, и вас трясет?

И нас. Марфа уже два раза дочке перезванивала, та отвечала, что все нормально. Ну что с семилетки взять? Она разве углядит?

Дома за стеклом так и мелькали, а все равно казалось, что стоим на месте. Да еще снег посыпался, сухой, мелкий, противный — как стиральный порошок.

Васька радио крутанул, а оно молчит или гудит заунывно — никогда такого не было.

А тревога уже так жмет, что не выдохнуть, не сглотнуть. Значит, точно что-то случилось, такое, что сложно уладить.

Тут у меня сумка на коленях заурчала, мобильник проснулся. Я его хватаю, а там шум и треск, слова толком не разобрать. Хорошо еще, что это Дора, — она любой шум переорет:

— Леночка, ты можешь меня поздравить! Цирля уже начала котиться!

— Кто там? — шепчет Марфа, хотя разговор на всю машину слышно.

— Чего, у Доры кошка, что ли, нашлась? — выдыхает Васька и поворачивает под какой-то мост. Тут за последнее время столько всего понастроили, сложно запомнить.

— Прямо на кухне, там такой шкафчик на стене, ну она туда и залезла, там же теплее всего… Один сплошной черный, только хвост зелененький… И глинтвейн ей сразу принесли, я налила в пепельницу, ей туда поставила…

Дора сейчас курлычет не хуже, чем ее кошка. А тревога из нас все равно не уходит.

— А второй почти золотистый, видимо, в отца… Он еще не опушился толком, я не могу разобрать… Леночка, я совсем забыла… Тебе тут Евдокия просила сказать одну вещь, она сама не может, она сейчас занята….

Значит, с Жекой что-то стряслось, вот почему нас всех мутит сейчас. Может, мы Жеку-Евдокию подлатали плохо?

— Дора, что с ней? — кричу я, перебивая радио, которое ни с того ни с сего вдруг включилось. Всю дорогу молчало, а теперь вот…

— С ней все в порядке, хотя пудра облетела и синяк очень заметно. Тут Дусенькин мальчик, Гуня… Я попросила его под фонарями на стоянке посмотреть, а его все не было и не было, а Цирля уже нашлась, а он совсем потерялся…

— Гунька пропал, — поясняю я Марфе и Извозчику. Васька кривится — он не сильно любит, когда мирские в колдовство лезут. А Марфа беспокоится, хоть и не так сильно, как за дочку…

— Ничего он не пропал, не болтай ерунды, — возмущается в трубке Дора. — Мы его почти сразу нашли, его даже снегом не замело. Обычное огнестрельное, никто не понимает, почему… Ну лучше уж в нас, чем в мирских. Фельдшер его сразу оживил немножечко, он умеет…

Радио опять затихло. Сразу слышно стало, как снег об стекло сыплется. Утром тоже был снег, хоть и посимпатичнее. Как раз перед нашей свадьбой погода улеглась…

— Так Дуся просила тебе передать, чтобы ты пока билет не брала. Полетишь вместе с этим мальчиком, его надо еще немножко подживить, потому что сейчас все пока совсем плохо… Он же еще человек, у него все сложно. А твой Сеня, между прочим, сказал, что это на него охотились, он какие-то дела в своей семье не уладил. Так, Леночка, подожди, кажется, у меня Цирля рожает третьего… Ну это ж надо, он опять рыжий, в этого залетного отца.

Часть вторая

Яблочный Спас

Это не опечатка: штрудель надобно петь.

Тесто в пшеничных складках. Клетки рецепта — сеть.

Пахнут чернила жаром, записям много лет,

Был и дичок с шафраном, был и простой ранет,

Истинность рецептуры выверена собой.

Ложка сахарной пудры — темное серебро.

Осени два стакана — меряешь на авось.

Яйца, мука, сметана, звезд небольшая горсть.

Руки шершавей шерсти, яблоко жмет в зубах,

Нету гвоздики, есть ли — дом суетой пропах.

Нету корицы, есть ли — главное, размешать.

Истина скрыта в тесте — желтом, как та тетрадь.

Нож кожурой играет, греет плиты утюг,

Яблоки пахнут раем — камерным, на семью.

1

Линять я начала прямо в самолете. Еще до взлета — тоже мне, «Боинг» нашелся, сперва рейс задержали, потом, уже на полосе, затормозили, включив обратно все огни и неизвестно зачем выдав пассажирам сок и минералку. Я у стюардессы оба стакана перехватываю, свой и Гунькин, а с языка само идет:

— Спасибо, Манечка, спасибо, милая…

У барышни на бирочке совсем другое имя написано, но она громко не удивляется. Правда, тележку чуть притормаживает и Гуньке шепчет:

— С вашей… дамой все в порядке?

Ну нельзя девочкам-бортпроводницам пассажирок «старухами» называть. Придумала синоним, вывернулась. Хотя я сейчас старуха и есть.

Внешний возраст догнал внутренний за несколько дней: вчера меня к нотариусу Жека с Дорой буквально под руки тащили. Это неприятно, конечно, ну так не навсегда. Можно потерпеть. А вот преждевременная линька — это куда хуже. Я ж за три часа полета (и тот час, что мы на полосе стоим, в ожидании техников) вся исчешусь не хуже, чем блохастая собака, конфуз будет. Уже сейчас плечи гудят так, будто на них ледяной водой плеснули. Холод до ожога, отмирают клетки, к утру кожа пластами сходить начнет. Но мы тогда уже на месте будем, на нашей зимней даче, именуемой в просторечии Инкубатором.

— Да… спасибо… — бормочет Гунька. Он пассажирский пакет распечатал и очки для сна себе на нос нацепил. Смешные очки, из мяконькой ткани совсем неприлично-розового цвета. Из такого материала детские игрушки делать хорошо. Нам это в самый раз, мы же как новорожденные: я обновляться лечу, Гунька и вовсе — воскрешаться.

— Все в порядке со мной, деточка, спасибо за заботу, — шамкаю я сквозь минералку.

И Гуньку локтем толкаю, чтобы уснул и перестал дальше бормотать: «Да, спасибо, да, конечно, да, спаси…» Заело мальчишку, бывает.

Ему сейчас куда хуже, чем мне. Жека-Евдокия, конечно, постаралась, да и другие помогли: пулю из сердца вынули, дырочку осиновым колышком закрыли аккуратно, жизнь вдохнули… Ну не полноценную жизнь, Гунька ведь не ведун, а так, недочеловек, но откачали его качественно. У кого из наших под рукой осиновая заготовка была — не знаю, многие с собой аптечку носят, но тому добродетелю Гуня точно потом проставиться должен. Напомню ему, когда соображать начнет. Сейчас-то он как в тумане: знает, когда отвечать, куда идти, как сидеть, как дышать, а зачем он это делает — не разумеет.

Ничего, потом все вспомнит, в том числе и того, кто его убил. В упор ведь палил, злыдень мирской. Не мог он Гуньку с Сеней моим перепутать, они ж разные совсем. Одно утешает — что Гунечка мог вместо мирского подставиться, прикрыть кого-то. Нам смерть только от огня страшна, а глупую пулю всегда обмануть можно. Но что там у Гуньки было и кто виноват, я, может, вообще никогда не узнаю. Не моя это работа.

А ведь интересно. Да и занять себя больше нечем — читать не могу, глаза слезятся, мирских из соседних кресел обихаживать — тоже. Пробовала было девочку, что в третьем кресле с краешку сидит, чуток успокоить, а то уж больно страх у нее звонкий, а не смогла. Силы на исходе, организм изношен.

Так что вот, сижу теперь, смотрю в снежную пудру на окнах и думаю разное. Про неприятности в «Марселе», про то, какую одежду себе на выход прикупить, про то, что Доркина кошка на моем оконном карнизе прямо из занавески себе гнездо вить начала, а ведь жалко занавеску, она тюлевая… Лишь бы про обновление не думать, не вспоминать, как это страшно будет. Я в тот раз в тысяча девятьсот семьдесят третьем обновлялась, а сейчас две тысячи восьмой, много лет прошло, все воспоминания пропылились. На одно надеюсь — что техника за столько лет усовершенствовалась, среди персонала хорошие люди опыта набрались, полегче будет в новую жизнь входить.

Хотела Евдокию про это все расспросить поподробнее, да не смогла. Она в мои последние дни как ошпаренная бегала, все сразу улаживала: и свои заботы, и те, что у Старого на территории, и мои квартирные хлопоты, и Доркины тоже. Да еще и за Гунькой приглядывала: он, конечно, у нас тихий сейчас, как любой воскрешенный мертвец, а все равно что-нибудь отколоть может, одного дома не оставишь.

Пришлось Гуньку ко мне в квартиру забирать, учительское право на меня переводить — теперь он только при мне говорить сможет, когда оживет, при остальных ни-ни. Так что я в последний путь из этой жизни собиралась как-то очень непутево: на кухне Гунька сидит, иногда довольно шумно, в рабочей комнате Дора обживается, а у нее под потолком Цирля с котятами чирикают, по пять раз в день Евдокия прибегает, то ей документы нужны, то подпись моя, то паспорт… Ну и телефон поет не переставая: те, кто тогда в «Марселе» меня не увидел, сами звонят — засвидетельствовать свое почтение и пожелать хорошего ухода с приходом.

Соседка Тамара чуть тревогу не подняла. Решила, что меня, старую и одинокую, какие-то жулики обмануть пытаются, квартиру отнять. Ну ей Дора в глаза подула ласково, потом зерничным чаем угостила для надежности, дескать, «спокойно, Томочка, это свои, не кидайся на них». Тамара сразу успокоилась, всех признала. Ну и ревматизм у нее заодно прошел, чего мелочиться.

Ох как же под мышками сейчас печет, хоть бы раз почесаться нормально… Это волосяные луковки отваливаются, щекочут. А волосы и брови к утру облетать начнут. Скорее бы уже приземлились спокойно… хоть почешусь вдосталь.

А все ж таки я молодец: пусть и старая, а самолетный страх у той девочки из третьего кресла убрала. Хоть и топорно, через сон, так сон приятный был, про любовь. Вещий.

Встречал нас, разумеется, непонятно кто. То есть, может, мне Евдокия и говорила, кто именно, да я же старенькая сейчас, все уже забыла. А Гуньку спрашивать бессмысленно, тем более я его к ленте отправила, за нашими этими… сундуками? Нет, забыла слово… За чемоданами. Вышли мы в вестибюль, оглядели куцую толпу (рейс у нас хоть и московский, а ночной, людей в здании мало). Смотрю, стоит сбоку весь из себя вполне приличный мужчина, даже в костюме и галстуке, несмотря на четвертый час ночи по местному времени. Держит в руках блестящую картонку, а на ней большими буквами «ЗАО ЧАРОДЕЙКА». Мне даже приятно стало, что про мое испорченное зрение помнят, выбирают шрифт покрупнее. Цепляюсь за Гуньку, подхожу поближе. Слух у меня как раз на посадке совсем испортился, трудно общаться. Да и память за последние часы тоже… Хорошо, что в самолете бортпроводницей Манечка покойная летела, она мне сильно помогла…

Так что я к тому мужчине подхожу так вежливо, здороваюсь… Мол, это я, Лена Ириновна, а это муж мой нынешний, как-то его зовут очень смешно, Гурий, что ли… А этот, в галстуке, от меня отмахиваться стал, будто я нечистая сила. Сам от нас бочком, бочком, да еще кричит при этом:

— Бабушка, не мешайте… Кто потерял родственницу? Вы чья, бабушка?

Так известно чья, мой хороший: я чертова бабушка и кузькина мать. Нас мирские как только не называют…

Но я ему этого сказать не успела, к нам какой-то другой подбежал, молодой, резвый, бородатый. На секундочку вспомнила, что это врачеватель местный, Тимка-Кот, а потом снова забыла, как его зовут. Только он не ко мне обратился, а к мужу моему, Гурьяну… Дескать, столько лет не виделись, а он не изменился совсем, как был мальчишка… Тут у меня кожа на спине как затрещит, будто ее ледяной волной накрыло… Хорошо, я шубу еще не застегнула, смогла ее снять и почесаться нормально… И сама себя поскребла, и супруг помог — долго тер, пока я его не остановила. Полегчало. Даже память обратно вернулась, краешком сознания…

Тимка-Кот улыбнулся сочувственно, под ручку меня ухватил и повел из стеклянных дверей на улицу, приговаривая, что в Инкубаторе меня заждались, Гунька вслед за нами шел, волочил саквояжи на колесиках, ручки у них были сильно вытянуты — и оттого чемоданы выглядели как два длинных подбитых крыла.

Воздух здесь оказался совсем другой — колючий, острый, как пригоршня снежинок. И небо другой чернотой залито. Глухая тьма, напряженная: только крыша аэропорта светится синим стеклянным шалашом. Снег под ногами утоптанный, скользкий, как засаленная ткань. Здоровыми ногами, и то идти тяжело, а уж мне сейчас… Я еле успела за моего спутника ухватиться. Хоть это и неприлично, я же замужняя женщина. А меня какая-то посторонняя личность ангажирует, ведет куда-то… Неужели на мазурку? Первой парой? Позвольте, я обещала ее совсем иному кавалеру, у меня записано, вот и Маня может подтвердить, мы с ней вместе в самолете летели…

— Спокойно, Ленка. Пару часов перетерпи, как доедем, сразу от жизни отойдешь… Немного уже осталось… Давай, дорогая, одну ногу сюда, вторую туда, сейчас мы быстро дойдем… Гунька, шевелись давай, тебя Старый в Инкубаторе ждет. Помнишь Старого, ну? Че заулыбался сразу, как дебил? По-омнишь. Покойники, Гунька, так не улыбаются… Ириновна, ну куда ж ты в сугроб-то прешься, а?

Авто было совершенно отвратительным с виду: громоздкое, черное, с вытаращенными этими спереди… Pardonnez-mоі, забыла название. Oh! Et bien, это фары… Да еще синий вызывающий фонарь на крыше, абсолютная безвкусица. Сопровождавший нас с супругом человек сам сел за руль, это ж надо, он еще и за шофэра тут… Да как он с таким авто управляться будет — такой субтильный да неопрятный, борода торчком. Да еще и обращается ко мне по-простому, на «ты». И лихачит совершенно возмутительно — дорога за окном сливается в неприятную черную тьму, только вспышки на горизонте держатся — оранжевые и тревожные. Неужели что-то разбомбили? Склады горят? Нас эвакуируют? Где Маня? Мане сказали, что надо бежать? Неужели опять немцы наступают? Сегодня ночью был налет? Где Манечка?

Супруг мой, со смешным прозвищем… как же его… Гундосий, что ли? Он молчит, на мои расспросы не отвечает, зато шофэр останавливает авто, обращается ко мне и предлагает выпить что-то совсем вульгарное… без сервировки. Это спирт, да? Какие еще сто грамм? Они мне не положены, у меня паек другой. Товарищ ну что вы, в самом деле? Вы мне лучше объясните, налет сегодня ночью был? Куда нас эвакуируют?

— Ириновна… Ну ты даешь! Совсем увяла… Ленка, ты бы сейчас себя со стороны послушала… Держи давай стакан… Гунька, да подержи ты ей крышку от термоса, не видишь, что ли, Ленка сейчас совсем тогось. Не бомбили нас, ма шэр, ни капельки совсем не бомбили… Давай-давай, глотай, дорогая… Какой спирт, тебе ж нельзя, ты сейчас молодиться будешь… Давай, Ириновна, это чай зерничный, он память хорошо промывает… Сейчас как новенькая станешь. Оп-паньки! Гунька, отдай термос, кому говорю. Я тебе дам кусаться! Ну что, Ленка, прозрела?

Прозрела. Словно умылась внутри. Все нормально, прибыли в Ханты-Мансийск, едем из аэропорта по трассе, сидим в джипе с включенной мигалкой, со мной Гунька, за рулем Тимка-Кот, наш врачеватель ведьмаческий. Ведет машину совершенно роскошно, скорость сто двадцать, а то и больше — это можно, пока мы с трассы на зимник не съехали. А рыжие пятна на горизонте — это газовые факелы горят глубоко вдали, там, где черное небо в черную землю переходит. Такими темпами в Инкубатор через полтора часа приедем, а то и раньше. И это ох как замечательно, потому что на плечах кожа уже сползает, да и со спины тоже скоро соскользнет.

2

С виду Инкубатор ничем не отличался от обычного подмосковного коттеджа: начиная от заснеженных гипсовых грифонов у крыльца и заканчивая пузырчатым куполом зимнего сада с бассейном. Только никаких многометровых заборов с колючей проволокой и камерами слежения не наблюдалось: Инкубатор стоял на обрыве, с одного бока — пустота и дно вымерзшей мелкой речки, с трех остальных — неразличимый в темноте лес. До ближайшего поселка километров десять, да только никто из местных сюда не совался: нечего им на чьей-то нефтяной даче ловить. В общем, для мирских наш Инкубатор никакого интереса не представлял, и Тимку-Кота они принимали за кого-то вроде прислуги за все. А нас, соответственно, за понаехавших из столицы нуворишей. Добро пожаловать, гости дорогие!

Снег из-под ног теперь не выскальзывал, а неуверенно крошился, скрипел заманчиво, словно ломоть арбуза. Из гаражных ворот высунулось было какое-то Тимкино зверье, не то рыкнуло, не то хрюкнуло, мелькнуло под фонарем темной косматой шкурой и ушуршало за дом, звеня бубенчиками на ошейнике. Размером тварюшка была куда крупнее собаки, а по откормленности больше смахивала на кабанчика. Даже Гунька, у которого своих чувств сейчас нет, удивился и толстостенные очки на носу поправил. Я зачем-то покыскысала в темень, жалея, что в карманах ничего вкусного нет — только фантик от съеденной в самолете карамельки, и двинулась через гаражный каземат в дебри долгожданного дома.

С первого этажа вверх вели сразу три лестницы — широкие, с узорными решетками между балясин и отшлифованными надежными перилами. Понятно было, что там, наверху, в спаленках-палатах, отсыпаются уставшие за годы многолетних дежурств Смотровые, Спутники и Отладчики, сбрасывают возраст и заботы постаревшие ведьмы. Сколько всего народа — спрашивать не принято. Кому надо — сам на глаза покажется, хоть в зимнем саду, хоть в просторном и плохо обжитом холле с невзрачной дорогой мебелью.

В общем, с планировкой дома пока было не очень понятно, но мне это сейчас и не требовалось: кожа горела ледяным огнем, готовилась осыпаться, волосы тоже редели быстро — как березка под осенним ветром, а что там спина с суставами вытворяли — приличными словами описать никак невозможно. Так что я шубу скинула, пристроила на одно из подушкообразных кресел и зацарапала себя ногтями во всех доступных местах. Ногти сейчас тоже были неважнецкие, пожелтевшие и даже малость крючковатые, хоть я их перед полетом и обиходила слегка. Обламывались они легко, мешали себя отскребать. Ну, значит, и выпадут тоже беспроблемно, уступая место новым — розовым, мяконьким, острым и здоровым.

— Ленка, хватит блох мне тут разводить… Заканчивай чесаться, пошли давай. — Кот ухватил Гуньку под руку, повел его куда-то через неприглядный вестибюль, открывая пультом бесшумные шлюзовые двери. С каждой комнатой мирской дух дома уменьшался, уступал место строгому научному колдовству.

Мы миновали комнату с гудящими от напряжения железными коробами, прошли через лабораторию, где в подсвеченных аквариумах сонно дремали в зеленоватой воде готовые к экспериментам морские мыши, спустились по бетонной унылой лестнице на минусовой этаж и оказались, наконец, у врачевателя в кабинете. Я к тому моменту еле ковыляла, пытаясь не отстать от спутников и почесывая особо зудевший локоть. Вот ему, болезному, полинять не терпится: там аж кожа посинела и полопалась.

— Так, Ириновна, располагайся. Ты сюда, — Тимка-Кот махнул жилистой узкой ладонью в соседний дверной проем, — мы сюда. — И он пристроил Гуньку на клеенчатую кушетку у стены. Сразу же табурет к ней подтащил, чтобы врачевать было удобнее.

Я и без того понимала, что там, за стеной, меня ждет, но уходить не спешила. Вроде сама столько этого дня ждала, нарочно себя старила быстрее, чтобы от третьей жизни, с Семеновым уходом и моим одиночеством, избавиться поскорее. Торопила новую молодость, хитрила слегка. А теперь ноги куда надо не идут: и не старость этому причиной, а бессмысленный страх. Это не чужая ссора у соседей, его так просто из себя не выскребешь.

Врачеватель тем временем ждал, пока Гунька до последней ниточки разденется — даже помог ему кое-как, вспорол ножом обманчивую шерсть синтетического свитера и затрепанную тряпицу футболки. Уж больно интересно было Тимке-Коту посмотреть, что ж там за рана такая смертельная. Кот не первый десяток лет писал научные работы по живым, мертвым и оживленным, коллекционировал целительские курьезы.

Гунька команды выполнил, улегся на кушетку, как и полагается покойнику. Только руки не на груди сложил, а на причинном месте. Было ему там что прикрывать, если уж откровенно говорить. Теперь понятно, чего Жека-Евдокия так рьяно за чужим помощником приглядывала и чего так убивалась, нас сюда собирая. Мне как-то даже обидно стало — такую красоту мальчишке природа отпустила, а он, вместо того чтобы женщин осчастливливать, ее на себе подобных тратит. Ой… Нет, не с такими мыслями я из этой жизни уходить собралась… Ну да ладно: сама ж хотела найти причину для омоложения. Ну и вот она: обновлюсь, стану этому мальчишке ровесницей, так у меня, как в том пикантном анекдоте, «сто штук таких будет».

Хихикать в моем положении было как-то совсем непорядочно, но я не сдержалась. А потом улыбнулась легко, успокоилась. Представила свое тело помолодевшим, а себя сильной, налитой колдовством, как ягода соком. Сейчас, когда силы поистрепаны не хуже кожи, мне любая работа с трудом дается. В последние месяцы я даже в кошку перекинуться не могла, чтобы со своей Софийкой парой слов обмолвиться и кому надо дорогу в нужном месте перейти. Район, конечно, совсем не запустила, но работала на нем так… без огонька, в силу привычки. А это нельзя. С нашей профессией всех любить надо, иначе непорядок.

Тимка-Кот тем временем к Гунькиной груди специальную кривую мисочку пристроил — навроде тех, что у зубного в кабинете стоят, да и глянул внимательно на осиновую затычку, торчащую у покойника чуток повыше левого соска. Протер все вокруг спиртом для дезинфекции и еще одним варевом для верности. Снял с Гуньки очки, сунул их к себе в карман синего халата. Из другого кармана семечко вынул, бросил его у изголовья кушетки.

Подождал пару минут, пока из кафельных плиток дерево вырастет: не березка, не рябинка, а яблонька-дичок. Без яблочек, но вся в белых цветах. Кот нахмурился, строго глянул на растение и уселся на свой табурет поудобнее, дожидаясь, пока самый крупный цветок не дозреет до алого яблока. Дерево у Тимки-Кота покладистое, за пару минут управилось, вырастило для Гуньки новое сердце. Красное яблочко послушно качнулось на тонкой ветке, задевая крупными боками так и не отцветшие соседские лепестки. Кот тем временем вынул ножик из кармана. Но яблоко срезать не торопился, вместо этого нагнулся половчее над Гунькой, заслонил мне обзор.

В кабинетной тишине чпокнуло что-то, взорвалось сухой промокашкой. Это врачеватель из Гуньки осиновый колышек вынул. Словно пробочкой от шампанского стрельнул. Во все стороны метнулась, запенилась почти черная кровь, уже застоявшаяся, неживая. Гунька оскалился, встрепенулся весь, изогнулся дугой — словно мостик гимнастический делать собрался. Потом замер. Только кровь из него дальше плескалась — бесшумно, но густо, некрасиво. Может, и запах какой был, да только я уже запахи не слышала. Врачеватель Гуньке в лицо подул, глаза ему закрыл тяжелыми медицинскими бляшками, что по размеру со старый царский пятак. Обернулся через левое плечо, уже колдовство работая, меня заметил. Подмигнул неловко — типа уйди, не отвлекай от дела.

Я и пошла в соседнюю комнату — готовиться к смерти.

Управилась я под душем быстро, сделала все, что полагалось. Теперь надо было косу плести с белой лентой, так тут незадача — у меня вторую жизнь подряд волосы короткие, до плеч не достают. Так что я их белым платком обвязала. Точнее, чего уж греха таить, не было тут платка, не позаботился Кот о нем… Ну что с него взять, он же ведун, а не ведьма. Пришлось наволочку с подушки снимать, разрывать ее… Сперва зубами, а они у меня ступились, затем ножнички на столе у кресла углядела.

Обвязалась, тапки нашла — одноразовые, белые, как в хорошей гостинице дают. Потом уже огляделась: кушетка, столик, шкаф стеклянный, кресло смертельное. Закуток для душа. Где же саван-то? Да вот он, на подлокотнике кресла лежит. Белый, открахмаленный, стерильный весь. Да только старый, пообтрепавшийся. Не люблю казенное белье, есть у меня такая слабость.

За стеной тем временем Тимка-Кот бормотал напевно, торговался со смертью. Голос у него и впрямь кошачий был — хриплый такой мяв, которым мирские коты своих кошенек весной поиграться зовут. Особенно похоже было сейчас, когда Тимка и не по-людскому говорил, и не по-звериному. Красиво ведет. Такое подслушивать нельзя, да я совсем забыла. Стояла себе у двери, в полотенце, с саваном в руках, Тимкиным напевам вторила, пока он не закончил. Тогда уже спохватилась, в центр комнаты отошла. Тут-то Кот сам ко мне обратился:

— Ириновна, ты это самое… Разреши ему кричать, а то изойдется весь…

— Разрешаю, — кивнула я из-под савана, — голос, Гуня, голос…

Гунька за стеной сразу же взвизгнул почти по-собачьи. Еще и волчком, наверное, завертелся…

— Тихо ты! Давай держись! Ты мужик тут или куда? Ну… Чего ты руку-то убираешь? Вот… ага… Давай терпи… Вырастим тебе новое сердце, а Ириновне твоей новую жопу…

— Я все слышу!

— Ты не отвлекайся, ты саван надевай! Помнишь, как надо?

— Помню-помню, швами наружу, а то новую кожу натрет!

— Молодец, Ленка! Ну ты… не дергайся. Вот, умница… Вырастим тебе новое сердце, значит. Оживешь, пойдешь со мной в лес, котов ловить… Помнишь, какие тут коты?

Судя по мычанию, Гунька чего-то помнил.

Я тоже помнила. Но не местных лесных тварюшек, что по виду как обычная кошка, а сами с медведя размером, а все остальное. Память стала ясная, такая, как всегда перед смертью бывает. Все помню, все свои три жизни в радостях и горестях: и тех, кого я обидела, и тех, кого я простить должна.

Даже тело, по-подлому слабое, сейчас не подвело — умирать я полезла вполне самостоятельно и даже как-то легко, хотя кресло было поднято слишком сильно, а где на нем, новом, находится педаль, я так и не сообразила.

Ну влезла, в общем, хоть в саване и запуталась. Удобное кресло оказалось: обычное такое, медицинское, не как у зубного, не как у женского врача, а попроще. На похожем доноры лежат, когда кровью переливаются. Подлокотники тут удобные, широкие, из слегка облупившегося кожзама… Кто знает, сколько нашей сестры за эти подлокотники в последнем вздохе хваталось.

Возня в соседней комнате тем временем стихла, Гунька больше не скулил, так, выдыхал иногда слишком сильно. Потявкивал, словно щенок. Через пару минут и вовсе угомонился: замер между жизнью и смертью, пока к нему новое сердце прирастать начало. С таким врачевателем, как наш Кот, через несколько дней яблочное сердце вообще не отличить будет от обычного. А я к тому дню как раз новую кожу наращу. Так что вместе будем в новую жизнь входить: я — молодой, Гунька — живым.

— Ну давай, Ленка! — Тимка-Кот подкрался незаметно, разместил мою руку на подлокотнике. Я ему еще ладошкой помахала, мол, не тяни резину, коли уже скорее… Только потом локтевой сгиб подставила.

Под ярким светом блеснула игла, вспыхнула острой искоркой смерть на ее конце… И от точки, где она вошла, по коже трещинки побежали — как по речному льду, я их всего секунду и видела, потом меня не стало.

Вот и оборвалась жизнь. А бессмертие заурчало внутри, начало свою нелегкую работу.

3

Если бы это можно было назвать болью — я бы ее перетерпела. А это другое — страшная серая тоска без конца и края, из которой нельзя проснуться. Пока она в тебе — ну или ты в ней — невозможно помнить, что эта трясина когда-нибудь кончится. Мужчинам в этом плане куда легче: у них весь процесс самосохранения — обычный сон многоступенчатый. Сперва нынешнюю жизнь видят и все ошибки из нее — как ответы на контрольной работе, потом небытие у них, а потом «шпаргалка» начинается — будущее снится, все, что произойдет, но в зашифрованном виде. Поэтому и из спячки колдуны выходят медленно, не сразу — чтобы не забыть увиденное, разобраться, что там к чему. Организм за это время отдыхает. Полностью не обновляется, как у нас, но вроде как техосмотр проходит. Язвы, там, рассасываются, диабет утекает — если он у кого есть, про цирроз печени я не говорю — наши мужики не сильно пьющие, но все-таки… В общем, у них обновление — чистый санаторий, а мы линяем жестко.

Раз я периоды ведьмаческого обновления начала перечислять, то все не так уж безвыходно, как казалось раньше. Сознание-то у меня не делось никуда, значит, и тело скоро почувствую. Вот тогда и боль придет. А куда она денется — на месте отвалившейся старой кожи у меня сейчас растет новая. Она очень розовая и очень горячая, как после ожога.

Но боли — почти благословенной, еще дождаться надо было. А после тоски — тревога приходит. Тоже безграничная, нет у нее ни начала, ни конца. Зато вместо теплой слизи — совсем ничего. Только воспоминания снятся: все рабочие промахи за все три жизни. Все мои оплошности чередой идут — одна за другой. Третий раз уже ту же самую историю перед глазами вижу и третий раз поделать ничего не могу.

До сих пор дату первой промашки помню. Зима тысяча девятьсот тринадцатого года, февраль месяц, второе число по старому стилю. Я тогда самой неопытной в Москве была, только-только выпустилась, первый раз на службу устроилась. Квартала мне никто не доверил, естественно, так — дали улочку в шесть домов со сквериком и мужской гимназией. Вполне приличное место было, даже по тогдашним меркам. Ну я и рассупонилась, про главное забыла.

Чаще всего у гимназии дежурила — там план по благим делам легко выполнять, на одних только «хоть бы меня не вызвали» далеко уехать можно. Ну с другими желаниями посложнее было: к примеру, чтобы преподаватель вместе с кафедрой под землю ушел или чтобы конь в гимнастическом зале синим пламенем сгорел. Зато амурные беспокойства у моих питомцев хорошо решались. И прыщи, опять же, в нужный день на лбу не выскакивали. (Я-то раньше думала, что это только девичья печаль, а вот оказалось, что нет.) Я этот день до сих пор весь-весь помню. С первой настоящей бедой всегда так. Хорошо, что Манечка моя через это же чуть пораньше прошла, она меня и утешила.

Тогда у мирских в моду самое страшное дело вошло — самоубийство. Никто перед таким увлечением устоять не мог: и военные, и штатские, и отцы семейств, и желтобилетницы. Даже ведьмы, и те обновление предпочитали начинать с порции цианистого калия, принятого вполне добровольно, хоть и под присмотром врачевателя. Обычно-то, если без происшествий, нас в новую жизнь профессионал отправлял, а тут все модному веянию поддались.

Мирские, главным образом, травились и вешались, с этим легче всего справиться. Но вообще среди Сторожевых тогда такие асы водились — они через стену пулю взглядом останавливать могли. Правда, не всегда. Ты одного такого спасешь, петлю ему развяжешь, а он возьмет и не окажется фаталистом, в судьбу верить не станет, пойдет да и утопится через сутки. Потому как мода такая…

По всей Российской империи ведуны с ведьмами из сил выбивались, останавливали, как могли, декадентов этих глупеньких. А что мы? Нас мало, а страна большая, всех спасти никак не успевали. Издержки профессии такие. К ним даже привыкаешь потом. Но в первый раз всегда по живому бьет.

В общем, недосмотрела я за гимназистиком одним. Как звали — до сих пор не знаю, мне этого жизнь не показывает. А вот как он после уроков в гимназической уборной петлю из форменного ремня вяжет — это вижу. Я и тогда увидела — хоть и с улицы, хоть и сквозь замазанное стекло. Сглупила: попыталась в здание вбежать, а потом, когда не получилось, — кого-то из преподавателей или надзирателей в этот клозет отправить, чтобы упредили. А надо было кошкой или крысой оборачиваться, через подвал внутрь пробираться. Потом бы глаза всем отвела, зато успела бы… А так — что говорить-то… Только и можно, что проклинать нашу способность смотреть сквозь стены: когда все видишь, а помочь не можешь — это ж самое страшное. А еще страшней, что повода у того гимназистика не было: даже «единицы» в тот день не получил, я эту беду вовремя отвела. А вот то, что он всяких дрянных романов начитался, — не разглядела.

Спустя полтора года мировая война началась, в нее многое произошло — и я это плохое сейчас все увижу, — а оно все равно не так режет, как первая беда. Даже если самой себе напоминать, что тот мальчик мирской до нынешних дней точно не дожил бы; он все равно из горьких воспоминаний не уходит, так и висит в своей петле у меня перед глазами. Или просто идет мне навстречу — еще живой. Чем-то на Гуньку нашего похож, если приглядываться.

Я бы и дальше там стояла, внутри этой своей первой жизни, вспоминая, какой мелкий снег летел мне тогда в лицо, и как именно я на левую руку перчатку надеть пыталась, не понимая, что она у меня наизнанку вывернута. Но жизнь к тому моменту другую картинку начала показывать, про сентябрь четырнадцатого года, уже про мировую войну. Ситуация сменилась, а боль в левой руке осталась — значит, там кожа уже вся полопалась и начала отваливаться крупными кусками. Так оно и будет дальше — с каждой отсмотренной ошибкой боль в теле нарастать начнет, отвлекать от анализа собственных промахов.

Как ошибки кончатся, так боль и нахлынет. Вроде как тупая и непереносимая, зато уже с чувством времени. Обидно только, что Манечку в моих воспоминаниях ни разу не показали: у меня ж от нее ни одной фотографии не осталось, а наша память — штука ненадежная.

Зато — вот интересно — кое-какие ошибки мимо меня почти проскочили, как грузовик на хорошей скорости. Это отрадно: значит, я потом в аналогичных ситуациях правильно сработала, повторения не допустила, кого-то от смерти увести смогла.

Мутота поднялась из несуществующего горла тяжелым комом — аккурат на последней картинке, на том, как я два месяца назад инсульт в соседнем доме проворонила. Только я перед той ничейной старушкой успела повиниться, так тошнота и схлынула. Кончились мои ошибки вместе с жизнью Лики Степановны. Пора продираться сквозь озноб и колотун, открывать глаза, делать первый вдох слабенькими, только что раскрывшимися легкими.

4

Проснулась я, разумеется, ночью. Словно будильник внутри меня сработал: на часах, висящих над выходом из палаты, зеленели квадратные электронные цифры. 23.58. Жаль только, что дату часики не показывали. Ну дня три я в отрубе точно пробыла, не меньше.

Я постаралась как-то повернуться, сперва ощупать себя, потом нашарить выключатель. Он, вероятнее всего, был вделан в стену около койки. Но это ж надо еще тянуться. А у меня сейчас руки слабые, обмякшие и непривычно легкие.

И гудят так, будто я ими все эти дни гребла без перерыва против течения.

Знобило меня сильно — ну это и понятно, новая кожа — она ж горячая. Хорошо хоть, что еще проклюнулась не вся. Старая слезала неровно, кололась, крошилась острыми уголками — примерно как подсохшая корочка на ранке, только отколупывалась куда легче, да и кровь из-под нее не шла. Я подтянула поближе сбившийся до самого пола лохматый плед, поворочалась в нем, устроилась поуютнее, приглядываясь к светло-синим теням на потолке: там лунный свет мешался с прожектором, застревал в тюлевом узоре. Самодельный платок сбился, выпавшие волосы кололись и щекотали, но поправить сил не было — пальцы-то почти мягкие сейчас, еще без ногтей.

Темнота начала обрисовываться — сверкнула какая-то ерунда на тумбочке, высветился бочок мобильного телефона, набитого неотвеченными звонками и смс-ками, на спинке кровати отчетливо проступила одежда. Видимо, халат. Не знаю, не я себе вещи в дорогу собирала.

Тело было тяжелым, жарким, еще не растерявшим жировой запас старости, но при этом упругим там, где ему полагалось. Следы от шрамов явно зудели, но нащупать их уже было нельзя. Я потрогала мочку уха, стряхивая на подушку ненужные волосы, — ухо было мягкое, дырка для сережки в нем затянулась.

Вглядываться в темноту было не особенно удобно: ресниц-то нет сейчас, да и брови выпали. Но это не сильно страшно: пока я к себе такой привыкну, как раз они и проклюнутся. А вот новое зрение, острое даже впотьмах, настораживало. Я сморгнула крепко державшуюся ресницу, закрыла глаза и подумала о том, что надо бы дойти до душа. Потом повернулась поудобнее и заснула обратно.

В следующий раз тоже проснулась ночью: той или следующей, понять не могла. Электронные цифры сложились в 02:34, красивое сочетание. Синяя светотень на потолке оставалась прежней, за стенами спальни, естественно, стояла стерильная тишина. Желудок, судя по всему, у меня если и пророс, то пока не требовал еды, а вот под душ тянуло все больше. Да и сил в теле прибавилось.

На полу прощупывались те самые белые тапки, все запорошенные сухими чешуйками моей отлетевшей кожи. Кровать тоже надо было перетряхнуть, а еще лучше — застелить свежим. Наружные швы савана расползались, труха вылетала из-под него на каждом шагу. Я вспомнила мирское присловье о том, что из стариков песок сыплется, хихикнула осторожно. Удивилась тому, что голос у меня оказался не по-девичьи звонким, а по-подростковому хрипатым. Совсем как у Гуньки после многочасового молчания. Надо будет Гуньку-то проведать, может, даже и сегодня. Он, скорее всего, тоже потихонечку оживает, будет мне с кем поболтать и на ком всякое женское мастерство проверить. Евдокия-то им довольна была, так что и мне…

Под мягкими пальцами выключатель щелкнул, я в ванную комнату вступила и выдохнула заполошно: зеркало тут не над раковиной приделано было, а сбоку от нее, и стояло оно в полный рост. А в нем такое отражалось… Уй! Не то что у метросексуала Гунечки, а у последнего озабоченного уголовника на такое аппетиту бы не возникло.

Ну отсутствие волос, бровей и ресниц вообще никого не красит, так ведь лицо, в случае чего, и подолом прикрыть можно. А вот то, что под тем подолом савана было, это ж, по выражению Жеки-Евдокии, полное «мама не горюй». Шелуха с меня обсыпается, синеватая и бугристая, как вываренная картофельная шкурка. Где клочками, а где и пластами кожа отколупывается. Зато грудь упругая, сквозь опадающую кожу проклюнулось два нестерпимо-розовых соска, ореолы вокруг них хорошо так просматривались. Внизу, под округлым и мягким на ощупь лобком, творилось примерно то же самое — старая слизистая стягивалась молочной пенкой, из-под нее все нежное и нетронутое проступало. Ну а чего — слизистые-то легче остального молодеют. Так что кой-какая боевая готовность у меня уже была.

Губы все в трещинах были, улыбаться сложно, но я смогла. Подумала еще о том, что, кажется, знаю, откуда у мирских поверье о том, что настоящие ведьмы — страшные, корявые и уродливые. Не иначе кто-то из мирских одну из наших девочек во время увядания увидел. Вот отсюда байки и пошли.

Тут за окном что-то загудело пронзительно. Но не как механизм, а по-звериному. Тем интереснее. Я так из ванной и выскочила (ну это громковато сказано — вышла, за стены хватаясь). До окна добралась, в подоконник вцепилась.

Снова зажмурилась — от лунного света, густого черного неба, слабеньких звездных брызг и красотищи, лежавшей под окнами. Снег. Пухлый и дымчатый, как мыльная пена. Сугроб на сугроб оседает, и конца им не видно. До самого леса — а он далековато, с моего второго этажа, да если еще по городским меркам судить, так на соседней улице. Нетронутое снежное взгорье слегка прожектором подсвечено, но куда больше — луной. Получается, что мое окно не на парадный въезд выходит, не на обрыв, а на ту сторону, где у Тимки-Кота заповедник начинается. Раз мирские здесь не ходят, то Тимофей своих тварюшек ничем не огораживает: котам тут привольно жить, у них где-то в этих снегах вход в нору прокопан.

Давно я котов не видела, со времен своего последнего обновления, с семьдесят третьего года. Они ж в городах не водятся, только в наших местах, где ведьмы смерть пережидают, а колдуны отсыпаются. Древние звери коты — суровые и нелюдимые. У врачевателя Тимофея потому и прозвище такое — не из-за мирских кошек приклеилось (хотя что-то кошачье в Тимке есть), а из-за того, что он этих тварюшек приручить сумел, еще лет двести назад. Не он первый, конечно, да и не он последний, но у них там семейная династия такая: весь род Умновых, хоть ведун, хоть ведьма, с тварюшками работает. Где-то тут по Инкубатору Тимкина племяшечка бегает, вечная лаборантка Варенька: она больше по морским мышам специалист, но ее тоже любая животина понимает. Тимка однажды, когда в Москву кого-то завозил, хвастался нам: дескать, от Варенькиного вида в местном отделении милиции пыльный кактус зацвел и пластмассовая елочка хвоей запахла. Охотно верю, кстати.

А сейчас я на знаменитых умновских котов любовалась. Или это Тимофей с семейством для котов дрессированные? Ой, не знаю, мне и без того было на что посмотреть.

Дикие коты — они чуть помельче медведя, а домашние — откормленные, ухоженные, чесаные — крупнее. За дикими Тимка иногда куда-то в леса ходит — исключительно за самками в положении. Чтобы можно было мелких тварюшек на наш колдовской манер воспитывать. Тепло от них идет, не внешнее, а внутреннее, умиротворяющее. И урчат они целебно, особым ритмом: заставляют пророщенные сердца биться, легкие — вдыхать, кровь — бежать по новым венам и артериям.

Вот там, где Гунька сейчас лечится, явно один из котов помогает. Сперва зверя на огромную постель заманивают, учесывают до урчания, а потом к нему под бок болезного подкладывают, чтобы у того от котовского мурлыканья организм работать начал. Ну и шерсть, опять же, теплая, для согревания очень подходит — пока температура от трупной до нормальной не поднимется. Впрочем, целебность шерсти и отдельно от котов действует — из нее хорошие платки получаются, все вылечивается — и грудной кашель, и радикулит, и даже кой-какие женские болезни. У меня с той молодости один такой платок есть уже, новый просить как-то неудобно, но если Тимка с Варенькой подадут — выкаблучиваться не стану.

Сейчас по сугробам медленно переступал чернющий кот. В отличие от крылаток, которые черные в прозелень, коты чернеют в фиолет, изредка среди них совсем бордовые особи встречаются. Нынешний — обычным был. Сильно на мирского кота смахивал, только огромного, пушистого до невозможности и толстого из-за усечения мужского достоинства. Но Тимка своих тварюшек не кастрирует, это видимость одна. Окно было плотно закрыто, а все равно стоять возле него оказалось холодно. Надо бы в душ, пока силы есть. Под теплой водой много старой кожи сойдет. Жаль, конечно, что шампунь мне пока не нужен, а вот жесткая мочалка и масла всякие вполне пригодятся. Недаром я их сама к себе в сумку клала, Евдокии и Доре не доверила.

Вода помогла, уняла жар в коже. Правда, сон тоже как-то отошел. Но в этом не душ был повинен, а легкая сила, ведьмовство. Ощущение очень приятное — словно секунду назад съела что-то очень вкусное, сочное, нежное. Такое, чем весь мир накормить хочется.

Я на зеркало посмотрела — а оно, мало того что запотевшее, так еще и не протиралось давно. Дунула легонько, полюбовалась на то, как со стеклянной глади отползают капельки, старые брызги и следы от мыльной пены. Порадовалась, что на коже еще ни одной родинки не проступило, вспомнила Жекины татуировки с тварюшками и еще кое-чего, совсем запретное.

Потом, когда белье на кровати перетряхивала и в непривычно легкую голову подаренный Доркой бальзамчик втирала, задумалась о празднике. Есть у нас такая традиция — обновление отмечать. Мужчины после спячки своим проставляются, у них это называется «на первый зуб», якобы они кому-то его в первой драке выбили. А мы в своем, ведьмовском, кругу празднуем. Официально это вроде как «на первый волос» гостей зовут. Дескать, ведьма впервые в новой жизни себе стрижку сделала. А по сути своей совсем другое в такой день отмечаем: мы же в новую жизнь невинными приходим, тело ни одного любовного греха не помнит, его заново всему обучать надо.

Тут я про Семена сразу подумала, но не печально, а затаенно, с надеждой. Может, такое именно ему предложить? Вроде как по старой памяти? А то у меня все три жизни подряд первый раз какой-то кособокий получился: что с юнкером Митечкой, что с мужем моим военным Степаном, что с одним таким… из комсомольского актива, с которым я вместе на картошку ездила, уже молоденькой Ликой. Ну ни разу ничего путного из этого смешного процесса не получалось. Рассказывать о таком забавно, а вот проживать — не очень. Надо будет с девчонками посоветоваться, но не прямо сейчас, а завтра или послезавтра, когда я корреспонденцию на телефоне разбирать буду.

А сейчас — обратно на мягкую подушку, под плед — нежить себя и думать только о хорошем. И никакого будильника!

На тумбочке все это время что-то бестолково блестело. Раздражало глаза, да только поворачиваться лишний раз мне не хотелось. Сейчас вот пересилила себя, глянула: стакан граненый, накрытый ломтиком черного хлеба. Внутри не то вода, не то лекарство — прозрачное что-то. Я пробовать не стала, а вот ломтик сняла и понюхала — он по краям сухой был, а в середине теплый и влажный — вобрал в себя лекарственные испарения. Есть мне еще не хотелось, так хоть хлеб нормально почую.

Со двора тем временем раздался еще один заполошный мяв: очевидно, Тимка выпустил к скучающему коту подружку, и теперь тварюшки принялись лохматить снег. Все равно они раньше рассвета спать не залягут и отогреть собой никого болящего не смогут.

5

Волосы начали расти на третий день — острые, жесткие и почему-то удивительно рыжие. На том месте, где раньше брови были, кожа стала потихоньку припухать — значит, и они скоро проклюнутся. Но это не так тягомотно.

Гораздо хуже, что у меня с вечера зубы резались, причем все сразу. На себя и так в зеркало без слез не взглянешь — потому что гормоны шумят, и я от хохота к рыданию за час несколько раз перебрасываюсь, так еще и десны ноют. Противно. Хотя на самом деле радоваться надо — первый раз после смены жизни съем хоть что-то нормальное. А то у меня этот кефир из свежих розовых ушей скоро закапает. Нет, фигуре-то полезно, килограммов так шесть, а то и восемь из меня за эти дни утекло, но…

Есть хочется! Селедки с мелким вареным картофелем. Чтобы картошинки по размерам — не больше сливы, желтые, рассыпчатые, со щедрыми кусочками холодного белого масла, которое по ним стекает и тянет за собой на дно тарелки накрошенный укроп. А сбоку — селедушка моя дорогая, остро нарезанная, серебристо-сизая, присыпанная колечками белого хрусткого лука. И в довесок — тяжелый ломоть хлеба. Того круглого, который можно пополам разрезать, вдыхая серо-теплый запах, посолить с одного краешка, чесночком потереть там, где корочка. Он такой свежий, дырчатый, не черствеет через полчаса, как нынешний, не крошится почти пенопластом, а тает во рту, не дожидаясь желтого картофельного уголка и серой дольки сочной сельди.

Если к завтрашнему утру хоть три зуба пробьются, спущусь вниз, в столовую, и в свое удовольствие этой самой селедки поем. Она у Тимки тут точно водится, равно как и любой другой соленый продукт, — они здесь привыкли давно, что омолодившиеся ведьмы всяческого гастрономического изврата требуют, начиная с птифуров и заканчивая настоящей советской тушенкой. Она, кстати, тоже вкусная, но с сельдью не сравнить. Хотя, конечно, больше трех кусочков в меня не влезет, желудок-то сжатый, привыкший к кефирно-творожному измывательству над собой.

Тут десну особо хлестким огнем дернуло: я сразу палец в рот сунула, нащупала подушечкой острый уголок пробившегося зуба. Ногти сейчас тоже вполне прорезаются, зудят. Так что я палец изо рта вынимать не хотела. Но пришлось — мобильный телефон зазвонил. Дора.

Я с ней и Евдокией уже говорила слегка — и сегодня, и вчера. Так, о пустяках каких-то поболтали. Мне отсюда после прожитого все пустяками кажется. На любую ситуацию сразу ответы перебирать начинаю из своих примеров. Совсем как в гимназические времена после экзамена: вроде ответила, свою оценку получила, а сижу, слушаю, как другие девочки отвечают, и мысленно вместе с ними учебник вспоминаю. Вроде как мозг разогнался, не может притормозить, работает вхолостую. Так и тут сейчас. Что Дора, что Жека про это состояние знают прекрасно, потому и обсуждают всяческие финтифлюшки. Вот и сейчас Дорка в своем репертуаре:

— Леночка, как включить стиральную машину? Я порошок засыпала, кнопки нажимаю, а огонечек не горит.

У меня розетка сбоку не очень удобно прилажена, из нее штепсель выпадает иногда. Я это Дорке и объясняю, стараясь не сильно шепелявить — с припухшими-то деснами и с парой пальцев во рту.

— Леночка, это зубки у тебя там, да?

А что ж еще-то? Рога с копытами и хвост в придачу? Так у нас их только студенты на практических заданиях отращивают, да и то комиссия обычно норовит сделать так, чтобы в билетах вместо этого что-то посимпатичнее выпадало — крылья, как у летучей мыши, или хоть кошачья мордочка вместо своей собственной. Вот у меня кожа сформируется, мимические морщинки пролягут, я тоже так позабавлюсь. Будем с Гунькой на пару дурачиться.

— А ты сумку разобрала уже или как?

Она издевается? У меня пальцы ломит так, что я халат не застегиваю, а только запахиваю, а от меня требуют багаж распаковать.

— Потому что там, между синим платочком, который я тебе положила, и белым, который тебе Дусенька на отход приготовила… Ты нашла платочек? Белый такой, с кружевом, мы его из пеленки для новорожденного сделали, тебе понравилось? А синий я купила в «Бен-Гурионе», уже перед вылетом, чтобы ты надела, как только волосы расти начнут. А они уже растут? А ты моим бальзамом…

— Так машинка заработала или как? — шепелявлю я. Получается «фофынка», но Доре без разницы.

— Сейчас, подожди… Тут что-то крутится такое… Никак не могу остановить, вроде бы это не деньги, но что-то же я постирала. Что у тебя в синих брюках лежало?

— А я помню? Дорка, зачем ты их стираешь?

— Потому что я готовила глинтвейн, а Цирля опрокинула кастрюлю, она после родов стала совершенно неуправляемая. Ну я зарастила себе кожу, а теперь пытаюсь спасти твои штаны.

А вот на кой шут Доре мои брюки от твидового комплекта понадобились? Тридцать пять лет в шкафу лежали ненадеванные — то они мне велики были, то малы.

— Потому что у вас тут очень холодно, а у меня с собой одни юбки, если не считать рейтуз, а это единственные твои штаны, в которые я еще влезаю.

— Да носи на здоровье. Ты, наверное, таблетки от моли постирала. Мне никто не звонил?

Я подсасываю палец и думаю о бессмысленном. Нужна была бы Семену — он бы у меня номер мобильного попросил.

— Звонила соседка в дверь, я ей все сказала, как полагается, сегодня она ко мне зайдет тебя помянуть. Где у тебя твои хорошие фотографии? Я все пересмотрела, но там в основном ты еще другая или совсем не одна, понимаешь?

— Понимаю. А кроме соседки, больше никто?

— Ой! Леночка, это не таблетки от моли, это карточка какая-то, вроде бы документ. У тебя кредитки не было дома?

Да если бы и была, стала бы я ее держать в брючатах, которые не ношу?

— Сейчас, подожди, я попробую остановить машинку и все вытащить. Где тут… Вот… Так ты открыла сумку сбоку или нет? Там, где платочки лежат, ну я тебе говорила, что синенький я тебе взяла в аэропорту. Ой, тут чего-то капает, кажется, вода… Цирля! Цирля! Слетай за тряпкой, что ты тут мне лежишь, это вполне свежий хлеб, нечего на нем валяться… Ты представляешь, там у нее у всех котят уже открылись глаза, и стало видно еще кое-что. Кажется, там две кошавки и один крылатик, рыженький… Только я тебе еще ничего не обещаю, понимаешь?

Тут я вылезшим зубом в проросший ноготь чуть не вцепилась — это ж мне Дорка котенка, кажется, собирается бронировать. По этому поводу пускай хоть сама целиком в мою стиральную машину забирается и с ее помощью все этажи заливает, я ей слова не скажу.

— Нет, ну ты посмотрела в сумке или ты мне ответила, а я не слышала? Так, Леночка, это какая-то очень важная карточка, тут много мелких букв, твоя фотография и черная полоска для магнитного замка.

— Дора, иди лесом, это пенсионное для бесплатного проезда. От него пользы — как от николаевских банкнот. Мне Семен не звонил?

— Так он же с тобой там, в Ханты-Мансийске, или я чего-то путаю?

— Кто? Семен?

— Ну а кто же еще? Бедный мальчик, как ему Фельдшер кровь останавливал, ты бы видела. Там, между прочим, рядом стояла Танюшечка, и у нее было почти белое платье, мы сразу же солью…

— Тьфу на тебя! Дора, это не Семен, это Гунька.

— А разве Гунечку не могут по документам звать Семеном? Цирля, не пей из этой лужи, тебе потом еще детей кормить, да что же это такое? Лена, как ты думаешь, куда я могла перевесить твою половую тряпку?

— Гунечку по документам Пашей зовут. В шкаф, например, не могла, когда за брюками полезла?

— А вот и могла, кстати сказать. Очень даже я могла, вот мы сейчас шкаф-то и… Цирля! Я кому сказала. Куть-куть… Так и есть, я ее на ту твою шубу повесила, ну ничего, все уже высохло и почти совсем незаметно… Нет, не звонил Семен, зато… Так ты полезла в сумку или еще нет до сих пор? Мы же специально тебе туда положили такой гель, названия не помню, тюбик фиолетовенький, очень помогает детям, когда у них режутся зубы. Лена, так я еще надену те твои другие брюки? Ведь все равно на них уже Цирля кормила своих детей… Да, один из них точно твой, но какой именно — пока говорить не буду, мне надо в них как следует всмотреться.

6

Зубной гель и кой-какие предметы интимного пользования мне очень пригодились, а вот с халатами Жека перемудрила. Уложила мне в сумку вот этот страшный байковый, в котором я даже в коридор выйти как-то стесняюсь, и шелковую тряпочку на пышных бретелях — я ее сперва за комбинацию приняла. Чудесная вещица, но мне ее надевать пока рановато. Так что наутро пришлось к завтраку спускаться в юбке и кофточке из жизни Лики Степановны. Ну не в спортивном же костюме на люди показываться. Зато мне эта одежда была сильно велика (что не могло не радовать). Да еще я зубы себе почистила с утра пораньше — все четыре. А платочек Доркин голубенький и вправду к наряду очень подходил — жаль только, что полюбоваться им было почти некому.

За столом нас трое собралось — молчаливая Варенька с повадками своих любимых морских мышей, сонный Тимофей (второй час дня всего, рано тут завтракают), ну и я.

С вечера мне так селедки хотелось, просто жить без нее не могла. А сейчас увидела, пожевала краешек, ну и отставила тарелку. Переждала я своей селедочки.

Зато запах от капустного пирога жить мешал. Много я все равно сейчас не съем, а от одного кусочка плохо не будет. Тем более что такие пироги не каждый день попадаются: огромный, размерами чуть ли не с крышку от письменного стола, дрожжевой, с ломкой лакированной корочкой, под которой прячется россыпь почти прозрачной томленой капусты в мелком яичном крошеве. А дно у пирога плотное, но не пригорелое, даже моими зубами легко жуется.

Я себе ухватила порцию, размельчила на кусочки, чтобы разжевывать сподручнее было, и от души позавидовала Тимке-Коту, который это кулинарное великолепие резал широкими ломтями, а потом руками прям в себя отправлял. А от пирога вроде как почти и не убывало. Куда ж его столько? Ждем кого-то?

— А ты как думала, Ириновна? Через час вертолет нарисуется, привезут одного такого, с пробоиной в борту. Будем с Варькой его по кускам раскладывать, как пасьянс «Наполеон».

— «Могила Наполеона», — скорректировала Варенька, чашечку кофейную на лепесток блюдца поставила и из-за стола отступала. Видимо, к своим мышкам и пробиркам ускакала.

— Чего там с Гунькой вообще? — светски интересуюсь я, управившись со свой минималистической порцией пирога.

Тимофей выразительно жует и не менее выразительно смотрит поверх моего платочка. Нельзя про такие вещи лишний раз спрашивать, а то навредишь. И я срочно исправляюсь, уцепившись за случайный факт:

— Ты же вроде говорил, что знаешь его. Откуда? Тебя в Москве давно не было. Он сюда приезжал? Расскажи, а? А то я про него ничего совсем не знаю, а как-то неудобно, он же мне временный ученик. И муж заодно.

Тимка-Кот одобрительно кивает — понимает, что я разговор от опасного увожу.

— Да приезжали они сюда со Старым. Лет шесть или восемь назад, что ли. Так сразу и не вспомнить, когда именно…

— Омоложаться? — по-настоящему интересуюсь я.

— Ты, Ириновна, совсем ку-ку? Пацану тогда лет шестнадцать было. Куда его обновлять? В эмбриона?

— А зачем? — Я все-таки перекидываю себе еще кусок пирога. Ну кусок от большого куска, честное слово.

— Смотреть. — Тимке явно не нравится, что я себя ограничиваю. Понятно же, что он пол-утра с этим пирогом возился, тесто какое-то особое ставил. Это у него вместо отдыха — такая вот готовка, Жека мне рассказывала.

— Кого смотреть? Твоих котов, что ли?

— Ну что ты из себя дурочку-то строишь, а? — раздражается Тимофей, понимая, что добавки я не возьму. — Этого и смотреть… Как он у вас сейчас? Гунька? Тут Старый его в ученики и брал, прямо у меня в рабочей комнате.

— А чего, в Москве рабочих комнат мало? В Ханты ему ближе ехать? Не понимаю я… Ну объясни, а? Ну, Тима-а? — Голосочек у меня подростковый, а интонации и вовсе какие-то… Как у актрисы-травести в образе. Надо будет собой заняться поплотнее.

— Ну вот чего тебе объяснять? Идешь в библиотеку, берешь «Отечественные хроники» за две тысячи второй год и смотришь. Или за две тысячи первый, я не помню.

— А чего смотреть? — снова не понимаю я, радуясь тому, что библиотечная комната в Инкубаторе наверняка большая. Надо будет там посидеть спокойно, себе в палату всяких книжек натащить. У нас же с библиотеками не очень — при институтах и курсах квалификации обычно есть, но там на руки не выдают, только в читальном зале. Вся надежда на домашние, те, что в рабочих комнатах стоят. Так ведь не всякая ведьма разрешит что-то у себя взять. Потому как хорошая литература — дефицит, ее иногда «зачитывают». Ну что делать, нет в мире совершенства.

— То и смотри. У закладки спросишь: «Дело с Волгоградского проспекта», — раз у тебя склероз с прошлой старости не прошел. — Тимка меняет интонации: — Или ты не притворяешься? Лена, только не финти. Что, действительно не помнишь?

— Да помню я, помню. Мне ж в голову не приходило, что наш Гунька — это этот… Думала, он вырос давно.

— Ну а чего ты хочешь-то? У тебя за эти годы столько времени прошло… А он же мирской совсем. Ну или не совсем, — задумывается Кот.

Я тоже задумываюсь, предварительно отодвинув от себя тарелку — а то сейчас, по своей глубокомысленности, что-нибудь еще съем. Селедки вон опять захотелось.

Ну это ж надо, а? Дело с Волгоградского проспекта, оно же во всех новейших учебниках по теории и практике спутничества есть. Бывают у нас… ну не у нас, а у Спутников, такие ситуации, когда их не в ту семью определяют. Спутников-то довольно мало, особенно если с мирскими проблемными семьями сравнивать. Вот при распределении и стараются учесть кучу факторов, просчитать немного вперед судьбу семьи, прикинуть, кому помощь нужнее — если на одного Спутника сразу две или три претендентки. Обычно выбирают не тех, кого жальче, а тех, кого запускать нельзя. Ну в теории это все просто: одной вдове с детьми не поможешь — так ее соседи вытянут или, там, дети сами выберутся, а другой Спутника не выдашь, так либо она сама сопьется и потомство за собой утянет, либо кто из детей в такое вырастет, что сказать страшно. В лучшем случае — в серийного убийцу, в худшем — в пламенного революционера. В оппозиционера, если по-нынешнему…

Самый известный ляп с выбором Спутника в отечественной истории — симбирский промах-1886. Там тоже долго думали, какой семье Спутника отдать, их в той губернии мало было. Выбирали между приютской девочкой с кучей братишек-сестренок и вдовой директора народных училищ с шестью детьми. Отдали девочке, решили, что вдове два старших сына помогут, Саша и Володя, они хваткие были очень… Просчитались.

Ну и, соответственно, дело с Волгоградки — это тоже классический случай, про него на экзаменах часто спрашивают. Там только имена не названы, я поэтому не сразу и поняла. Тоже ситуацию не рассчитали — сам Старый и накосячил. У нас же Спутников многодетным полагается давать или старшим девочкам в большой семье — вроде как льгота у них такая. А там Старый заартачился и выделил Спутника обычной мирской вдове с сынишкой-старшеклассником. Как будто кто Старому диктовал так поступить: вроде спивалась та женщина, а то и что похуже. Выданный ей Спутник, кстати, матерым спецом был, только-только из спячки вышел, отпахав перед этим на своей вахте три смены подряд, еще со стахановских времен.

Что у них там случилось — до сих пор неясно. Вроде бы та вдова-невеста перебрала лишку и с сигаретой уснула: и сама задохнулась, и Спутник угарного газа наглотался, так оба и сгорели. А мальчишка — вот этот наш Гунька — каким-то чудом выжил.

Ну это для мирских такое объяснение подходит, как бытовая криминальная хроника, что ли… Потому что не может Спутникова супруга перепить, на нее же колдовство с первого дня работать начинает. И уж тем более не уснет она с сигаретой: у нас-то, в отличие от мирских, природа другая — на сон три-четыре часа в сутки хватает, в остальное время мы работу работаем. Так что не мог тот Спутник проворонить жену, позволить ей что-то выпить и с сигаретой в постель забраться. Да и сам бы не задохнулся: дым — это же не огонь. Оба только в одном случае погибнуть могли — если кто их, спящих, бензином облил и поджег потом. Именно поджогами — керосином ли, смолою — с нашим братом и сестрой в Черные времена боролись. Но сейчас-то начало двадцать первого века, кому ведьмы помешать могут?

Так что разговоры про тот случай долго среди московского сторожевого народа крутились, а вот действовать надо было быстро. Будущего Гуньку Старый выдернул прямо из больницы, отвел глаза всем — от главврача до журналистов, и долго работал с мальчишкой. Специально увез его сюда, чтобы никто лишний не увидел. К каким выводам Старый пришел — никому не известно, а вот гипотеза о том, что парень родную мать с отчимом порешил, и у нас в сплетнях проскальзывала, и в учебниках тоже. Дескать, тот Спутник-стахановец должен был купировать будущего серийного насильника или вроде того, а мальчишку перемкнуло, он не то мать к новому мужу приревновал, не то нового мужа к матери… Иными словами — задачу-то по благополучию мирских мы решили, но какими жертвами и какой ценой?

Впрочем, были такие, кто в Гунькиной вине сомневался. Стечение обстоятельств — оно ведь у всех бывает — что у мирских, что у нас. Куда удобнее всех собак на малолетку навесить, чем искать кого-то, кому наше ведьмовство поперек горла.

— Тима, а посмотреть на него можно? — прошу я и, чтобы задобрить Тимофея, цапаю себе еще кусочек пирога.

— А чего там смотреть, Лен? Лежит себе в ноль ноль седьмой лаборатории, у него там два кота сменяются, ничего интересного… Делать нечего — сходи, посмотри, только дверь не открывай — тварюшки этого не любят. Как тебе пирог-то, кстати?

Я не успеваю расточить вполне искренние комплименты — стены столовой, да и всего дома начинают мелко дрожать. Хорошо, что сквозь стеклопакеты шум смягчается, а то бы мы сейчас оглохли тут все. Это на поляну у Инкубатора, на ту самую, где по ночам коты со своими подружками играются, вертолет сел. Обычный такой, желтенький, с государственной символикой на боку и разве что без мигалок: как и полагается транспортному средству, на котором чиновник на охоту, рыбалку или в баньку собрался слетать. У мирского населения — никаких вопросов.

Зато у нас с Тимкой-Котом их предостаточно. Мы с ним оба только и успели в холл выскочить: я с не подкрашенными губами Тимофей и вовсе с кусищем недоеденного пирога — и капустная начинка за ним летела поземкой. Тут-то через гаражный лаз двое красавцев и нарисовались. Пока без носилок: значит, успел их клиент в мирскую смерть уйти, теперь ему трудно оживать будет.

Я одного из прибывших знала немножко — Гришка Мышкин, единственный на всю Россию Отладчик без прозвища. Степенный такой мужчина, представительный. Раньше бы про него сказали, что он на купца похож, а сейчас такого «большой любитель пива» называют, по очертаниям фигуры. Второй — пилот который — тоже не сильно маленьким был, да и внешность имел очень даже фактурную. А я тут перед ними без бровей и с не пророщенными ресницами. Даже как-то неудобно.

Но гости, к счастью, на меня особого внимания не обращали. Они сразу к Тимофею ручкаться полезли. Хлопали друг друга по спинам, тискались всячески, ладони жали — это у многих наших такие привычки еще с советских годов остались, ничего в них зазорного нету.

— Все кулинаришь, Тимох? — Мышкин с блаженным выражением лица потянул пироговый запах.

— И кулинарю, и садоводствую, — подмигнул ему Кот, демонстрируя ломоть пирога. Пилот тем временем молча расшаркивался передо мной — бормотнул чего-то неразборчиво и уставился в стену: стеснялся моего нынешнего вида. Неприятно такое, но так тоже бывает. Ничего страшного.

— А чего не яблочный? — блаженно буркнул Мышкин, дожевывая сдобную корочку.

— А откуда тут яблочки-то? Буду я тебе на начинку ресурс переводить… Давай ближе к делу. Где клиент?

— Спит вечным сном, — отмахнулся пилот, шагая в столовую. — Тим, мы тут тебя малек пограбим в плане продпайка? А то как вылетели, так подзаправиться и не успели.

— Знаю я, как вы заправляетесь… Пока клиента не отгрузим, крепче чая не налью. — И Кот решительно начал разделывать пирог. Пилот уныло кивнул, а вот Мышкин высказал нездоровый энтузиазм и потянулся к самовару. Хотел врачевателя задобрить.

Всем известно, что Тимофей у себя в Инкубаторе из тех самых яблоневых листьев одну такую настоечку гонит, которая для мужского организма крайне благодатная. Те ведуны, кому до спячки далеко, ее на вес золота ценят. Так что, чувствую, из-за того, кто именно сегодня к нам летит, была между Отладчиками небольшая драчка местного масштаба. А может, и нет. Я местных Сторожевых не сильно хорошо знаю, так что про их внутренние расклады ничего лучше не скажу, чем плохое. Мне, правда, сейчас обидно слегка было: чего-то ранехонько к нам летчики заявились, я так про Гуньку толком и не успела лишнего узнать. А за столом теперь совсем другая беседа идет, в которой я и не при делах вроде как.

— Какой у вас груз вообще: целиковый или кусками? — вопрошал Тимофей, укорачивая необозримый пирог.

— Да как тебе, Тим, сказать… — смутился пилот.

— И того и другого достаточно… Там же не ДТП…

— …а граната под машиной.

— Из Москвы он как груз-двести шел…

— …мы даже думали, что вскрывать не станем…

— Гриш, а все собрали-то? А то мне сейчас яблоню попусту гонять туда-сюда… Как она созреет, так у вас в холодильнике сразу лишняя нога найдется.

— Да вроде все…

— Тим, да чего тебе, для братана яблочка жалко? — оскорбился Мышкин, уминая ту заветную селедочку. От нее один запах и луковые окольцовки остались.

— Да не жалко мне… Хорошо, что он один. А то будет, как во Фландрии в пятнадцатом: проваландаемся, да и не успеем.

— А чего там было-то, Тимох? — Мышкин призадумался. Явно пытался вспомнить, где его черт носил в пятнадцатом году и какого века.

— Под Ипром у ребят легкие кусками отваливались.

— Горчичный газ, что ли? — озадачился пилот.

И тут я сообразила, что вроде знаю его немножко, с первой как раз жизни, он тогда, кажется, поручиком был… Или это я путаю? В голове до сих пор картинки из всех трех жизней не улеглись.

— Не, «желтый крест» в семнадцатом был, тогда хлор. Тоже мерзость та еще.

— Через обоссанную тряпку дышать надо, если хлор.

— Тогда не знали. А вот от горчичного только резина спасала, и то не всегда… А тут чего растить?

— Да хрен его знает. Вроде тоже легкие…

— Гортань еще.

— А, ну понятно. Сейчас Варвара подойдет, сообразим, куда его нести. Через два часа начнем, через пять закончим, я так думаю… — протянул Тимка-Кот и снова поинтересовался, как пирог.

Мышкин с пилотом вежливо одобрили выпечку, переглянулись осторожно. Потом пилот, подморгнув мне (вот нахал-то! А приятно!), вкрадчивым голосом поинтересовался:

— Тим, слышь… А яйца тебе никогда отращивать не приходилось?

— Мне приходилось, — отозвалась с лестницы Варенька. — Поручику Дербянскому, когда Севастополь бомбили..

— В первую осаду или во вторую? — заинтересовался Мышкин.

Варенька призадумалась. Даже с лестницы начала спускаться куда медленнее.

— Думаешь, она помнит? — усмехнулся Кот…

— Тимох, да подожди ты… А Дербянский — это кто у нас теперь?

— Да Петруха, кто ж еще-то?

— Из Москвы?

— Из Мытищ. Ты мне тут жо… — Тимофей оглядел меня и Вареньку… — Ручку с пальцем не путай.

— Варвара, ну что, вспомнила, в какую осаду?

— Да нет чего-то…

— Ну и не порть себе мозг, — благословил ее Мышкин. — У хохло… У Петрухи там вечно какой-то кипеж.

— Вы тоже Крым не любите? — Первый раз за все мое здесь пребывание Варенька проявила хоть какие-то эмоции.

Я ей даже позавидовала. Мне сейчас с таким количеством собеседников сложно общаться. Перегрузка. Да и десны, опять же, нудят — там оставшиеся двадцать восемь зубов в засаде засели. Или уже двадцать семь? Жалко, что нельзя прямо сейчас проверить.

— А за что мне его любить, — начал было хорохориться Мышкин, который половину Второй мировой войны проторчал в каких-то катакомбах. — Мне туда в советские времена в отпуск ездить было — как Матвею на экскурсию в острог.

— Ну ладно, — оборвал его Тимофей. — Пошли, глянем, чего у вас там к чему. Варюш, готовь ноль ноль вторую… Все по полной, только яблони пока не расти…

— Хорошо. — Варенька легко (я тоже так скоро смогу!) вывернулась из-за стола, махнула пушистой сероватой косицей…

— Может, со стола убрать? — подала я наконец голос.

— Сделай милость, — вполне серьезно попросил Тимофей. — Видишь, тут какие дела сейчас.

Пилот с Мышкиным стремительно достучали вилками.

— Гриш, а Гриш? — поинтересовался Кот, направляясь на выход. — Не помнишь, а брыжейка на месте или как?

— А то я в них разбираюсь… — ухмыльнулся Мышкин. — Чего ты вообще из-за мелкой фурнитуры беспокоишься…

— Так, понятно. А позвоночник?

— А вот позвоночник… — призадумался Гриша..

— А неизвестно, что там с позвоночником. Евдокия говорит, они там во «Внуково» два раза гроб роняли.

— Ну, это к счастью, — решил Тимофей.

Пилот, с сожалением вылезая из-за стола, попытался поцеловать мне ручку. Недавняя селедочная закуска его нисколько не смущала. А вот меня — весьма. Сообразив, что поцелуи в его ситуации несколько излишни, пилот снова переменил тему:

— Ты, Тим, раньше времени не решай, что у тебя к счастью, а что наоборот. Помнишь, как в турецкую кампанию Володьке-Косому обе ноги левыми отрастил?

— Не было такого!

— Да брось ты! Он потом до самой спячки тебя…

— А я говорю — не было! — откликнулась Варенька откуда-то из недр ближайшего коридора.

— Ну, значит, и не было, — согласился Мышкин.

— А кого вообще привезли-то? — спохватился Тимофей.

— Я ж говорю, подорванного.

— Да мне не травмы, мне личность установить.

— А то я этих московских знаю…

— Вон, Ленка из Москвы, она, может, подскажет?

— Лен?

— Да? — очень-очень спокойно откликнулась я. Мне еще со слов «во „Внуково“ два раза гроб роняли» было очень не по себе. Ну если б это… Мне бы Дора точно сказала. Или Жека…

— Ленусь, это кто у вас там такой… — Пилот полез в нагрудный карман за какой-то бумажкой. Долго-долго ее искал и еще дольше разворачивал:

— Алту… Алсу… Ну и почерк, бляха-муха… Алтуфьев вроде… Валерий Константинович.

— Не Семен.

— Кто?

— Валера-Таксист. Ну Васька-Извозчик, если вам угодно.

— Не, не знаю такого. Он давно в спячку уходил?

— В шестьдесят седьмом прошлого века… или в шестьдесят девятом…

— Спасибо, Ленок.

Мне всегда казалось, что если в комедиях или водевилях горничная бьет посуду — то это штамп. Или дурной знак?

7

Вода была хорошей. Хлоркой, конечно, отдавала, ну так это же бассейн, что с него взять. В том и позапрошлом обновлениях о такой роскоши даже мечтать не приходилось. То есть в научных работах, естественно, шли всякие рекомендации и прочие дискуссии о том, что, дескать, при омоложении кожи особое внимание следует уделять всяческому смягчению, но… На заборе тоже написано, а там дрова лежат. А кожа — новенькая и розовая — сохла совершенно безбожно, облезала пленочкой, как под крымским напористым солнцем. Ничего толком не помогало — от хитроумных Жекиных тюбиков до элементарного медицинского вазелина. Да и сложно это, постоянно скользкой ходить, когда к тебе липнет абсолютно все — от складок халата до шерсти с пледа.

Вот я и мокла в свое удовольствие под крышей зимнего сада. Тепло, светло, в прозрачном куполе черное глухое небо, по бортам всякая ботаника цветет, в шезлонге Гунька отлеживается — есть с кем поговорить о вечном и пустяковом.

— Гунька-а-а! — звонко кричу я так и не остепенившимся голосом.

— Чегооо? — еще громче откликается будущий ведун, явно наслаждаясь тем, что может наораться всласть после молчания.

— Не придумал?

— Линда?

— Сам ты Линда! — Я в возмущении бью ладонями по воде: — Вот как есть Линда! Типичная натуральная Линда!

Это мы с ним мне имечко придумываем, чтобы на «Л». Скоро паспорт оформлять, а у меня, ну как всегда, ничего не готово. Надо будет еще Жеке позвонить, про имя посоветоваться. Они там с Доркой наверняка что-нибудь придумают: чтобы уютное и на нужную букву. Иначе ведь, правда, стану этой… как меня там Гунька обозвал? Липа?

— Тогда Лана!

— Чего? Это собачья кличка, что ли? Совсем ты, Гуня, охамел… — Я цепляюсь за перекладинку лестницы и покачиваюсь на воде, дрыгая ногами. Ой, ну до чего же пятки розовые, а? Одно удовольствие смотреть…

— Ничего не кличка… — смущается Гунька. — Обычное имя… Так Светлану сокращают иногда…

— Ну ты мирско-о-ой… — выдыхаю я с какими-то не моими, но очень знакомыми интонациями. А, так барышни из моего подъезда говорят. Те, что около гитарных мальчиков сидят. Смешно как…

— А чего? Ты же сейчас Лена, а это не на «эль» вовсе, а на «е».

— Ну с чего ты взял? Я в первой жизни так Леной и была. По тогдашним языковым нормам это вполне допускалось…

— По нормам… — сразу скисает Гунька и косится на учебные пособия. Мотает рыжей башкой, желая отогнать от себя многие знания и многие печали: — А давай тогда Лайма?

— Ты меня еще Грушей назови. Я тебе человек, а не фруктовая лавка! — Я с завистью смотрю на Гунькины кудри. У меня-то на голове причесон под названием «И вот откинулась я с зоны».

— А почему?.. — Гунька осекается. И потом соображает, что лайм — это вообще фрукт такой, на вид — зеленее недозрелого лимона. В основном идет для украшения коктейлей алкогольных и на закуску к ним же. — А может, Лилия?

— Э-э-э? — чего-то я не расслышала, Лия или Лилия. Если второе, то… Мне еще после первой молодости себя Лилей назвать хотелось, но тогда это немного неприличным было, особенно среди столичной богемы. А сейчас ничего, можно. Мои теперешние современники про Маяковского-то вряд ли что-то путное помнят, не говоря уже… В общем, молодец Гунька!

— Надо подумать… — снова расхлябанно тяну я, любуясь, как меняется под водой цвет лака на ногах. Первый раз себе педикюр сделала, уже можно. Отросли ногти. Хорошо-то как.

— Соглашайся давай, а то я еще что-нибудь придумаю, — дурачится Гунька.

Он сейчас любой ерунде радуется — шоковое состояние у парня после всего прожитого и пересмотренного. Оживал с такими выкрутасами, что Тимофей на нем еще одну диссертацию защищать собрался — о проблемах возрождения и обновления полумагического существа. Сердце шут знает с какой попытки прижилось — так что физиономия у Гуньки до сих пор слегка синюшная. Возраст, опять же, резко упал — до шестнадцати вроде. В общем, до того, в котором это недоразумение в ученики взяли. Ну годы — не уши, обратно нарастут, а вот артериальное чего-то там так и не проходит. Так что Гунька по дому ходит мало, да еще и перевязанный крест-накрест платком из серо-черной котовой шерсти: чтобы сердце из груди случайно не выскочило. Вид жалкий и уморительный, как у пленного немца.

— Лен, а если ты Лидией будешь?

— Не, не хочу… Это немодно сейчас.

— Тогда Лариса?

— Ой, не знаю, ее сокращать сложно, а имечко тяжелое, — капризничаю я, понимая, что, скорее всего, стану Лилей.

— Ну тогда я не знаю… — грустнеет Гунька.

— Ничего, я себе сама подберу, — и я с плеском отталкиваюсь от кафельного бортика.

Гунька с завистью смотрит на воду и продолжает копаться в книжках. Совсем ребенок. Да еще и дважды. Вот не повезло-то.

Конечно, после рассказа Тимофея на меня иногда глупенький страх накатывал: а ну как и правда ученик Старого — двойной убийца и тайный маньяк? Но я тогда сама себя утешала тем, что Жеку-то этот ведун недоделанный пальцем не тронул, хотя она его отнюдь не стеснялась, а я тут всего-навсего в закрытом неловком купальнике. Да еще и фигура неисправленная. Ну вот мы ее сейчас… Жалко, что вода здесь ровная, я бы с таким удовольствием волну половила… Давно на море не была, кстати. Лет восемь, а то и больше. В последний раз — еще с Семеном, аккурат за полгода до его женитьбы.

Тут я нырнула как могла, потом на поверхность выбралась и выплюнула вместе с горькой водичкой ненужные воспоминания.

Как же это странно все: руки и ноги у меня как новенькие, кожа вообще Семкины прикосновения помнить не должна, а вот… Одного крошечного хвостика мысли достаточно, чтобы во мне все поджалось и сладко вздрогнуло, словно вместо Гуньки в бесприютном пластиковом шезлонге сидел совсем другой мужчина. Настоящий. А не недообученный недомаг с очень странными пристрастиями. Хотя и симпатичный, чего греха таить.

Но мне сейчас симпатичными все подряд кажутся: гормональный всплеск, организм пробуждается. Тимка от меня аж бегать начал, все вместо себя Варвару подсылает. Хорошо хоть, что в понедельник в Ханты поедем — мне на паспорт фотографироваться надо, Коту, соответственно, проблемы с моими документами у местных Сторожевых решить. А я тем временем немного на натуре поработаю… Кровь во мне еще и от безделья шумит, я уже почти месяц ничего путного не творила — у нас же тут мирских нету, работать не для кого.

А так хочется, что сил никаких нет: хоть снег на поляне растапливай и цветы не по погоде там выращивай, как в одной мирской сказке. Тоже небось не на пустом месте придумали. Наверняка кто-то случайно углядел, как наши зимой у ученика практическую работу принимают. В той сказке под Рождество дело было — как раз у наших зимняя сессия.

Гунька, кстати, тоже к сессии готовился — мы же с ним в начале декабря должны обратно вернуться, у него там времени в обрез будет. Вот он сейчас и блаженствует: сидит, обложившись научными пособиями, читает их спокойно. Я ему даже завидую слегка — мне учеба всегда нравилась. И наша, по работе, и обычная — от женской гимназии до курсов повышения квалификации учителей.

Из всех доступных мне развлечений по душе пришлись только плавание и стопка дисков с каким-то несусветным сериалом: там два братика (по задумке, мирские, а по поступкам — очень даже наоборот) гоняются за всякой нечистью, убивая ее всеми доступными и не очень способами. На компромисс ни разу не пошли — всех губят без разбора, от Черных колдунов (и откуда им в наше время взяться? Для кого Контрибуция назначена?) до вполне мирных полтергейстов, которые, если по сути разбирать, это что-то вроде нашего реквизита. Ну как обертки от петард — отработали колдовство, а прибрать за собой забыли. Неаккуратно, конечно, но так почти все начинающие косячат (а мирские потом пугаются). Или не пугаются, а вот такие сериалы снимают. Первые пару серий смешно на это все смотреть, а потом приедается.

Ску-учно мне: в библиотеку не тянет совсем, а с девчонками тоже все обговорила, Евдокия мою Лилю одобрила, а Дора опять начала мне свою южную Лию советовать. Дескать, была у нее одна такая знакомая когда-то, ей крайне в браке повезло, несмотря на всякие проблемы со здоровьем и внешностью и очень красивую младшую сестренку Раечку. Тьфу ты! Хотя Дорка не из глазливых.

Так что иду общаться с Гунькой: все-таки он мне ученик, хоть и временный. Надо следить за его этим… общегуманитарным развитием, вот.

— Павлик, что ты сейчас читаешь? Покажи?

— Учебники… — скрипучим голосом объясняет Гунька. И ерзает по шезлонгу так, будто хочет в самый дальний угол забиться.

Сама вижу, что не «Пещеру Лихтвейса». Поперек шезлонга вон какой академический кирпич валяется. Весь липкими разноцветными закладочками утыкан — и сверху, и снизу, и сбоку. Я за первую попавшуюся потянула, да так и ахнула: «Контрибуция — совокупность реализованных во времени рецептов, являющихся долговременной стратегией счастья, направленной на объект…»

Тьфу. Это Гуньке теорию надо сдавать по такой нечитабельной дряни. Учебник Лурье, издание 1973 года, бедный мальчик.

В мое время по Козловскому сдавали, там старое издание, еще мамулино, 1785 года… Понятия четкие, во рту как карамельки катаются. «Контрибуция есть благодеяние…»

— Гунь, когда экзамен-то?

— Да в январе…

— Ты к тому времени все забудешь.

— Да я и сейчас не помню… — потупился Гунька.

Как же с этими учениками трудно — вечно они тебе в глаза не смотрят. Потому что так предписано. А кому и кем — за давностью веков все и забыли давно.

— Это учебник дурной…

— Какой уж есть, у меня другого не было. — Гунька тянется за тонюсенькой книжкой, которую я под той томиной не разглядела. Вот там что-то любопытное, кажется. Сейчас почитаю, вот только одну вещь уточню.

— Так, Гунь, подожди, я не поняла… В январе? А где практику закрывать будешь?

— В Нижегородском семьестроительном.

— А почему не в Москве?

— Не знаю, мне Старый так велел. — И мой недоученик тот лурьевский учебник схлопывает. Гулко — эхо в бассейне хорошее.

Тут меня саму как будто этой книжкой по голове ударили, по тому самому месту, где волосы больше всего зудят.

— В Нижнем, говоришь? Гуня-я-я-я. Выбрось эту бяку, вот прям в бассейн и выбрось. — И книжку отбираю.

— Лена, ты чего?

— Гунь… горе ты мое мирское… Знаешь, кто в Нижнем кафедрой внешних дел заведует? Сам Козловский… Иди в библиотеку, бери нормальный учебник и не порть себе мозги и отдых.

— Ну ладно… — И он из кресла выбирается.

Тьфу ты! Совсем забыла, что, если я ученику что-то скомандую, он сразу пойдет это исполнять:

— Да сиди уж. Когда сам захочешь, тогда и пойдешь, — успокаиваю я почти машинально. Уж больно любопытной вторая книга оказалась. Н. В. Чехов, Л. Б. Фейнхель, «Работа с фотоизображениями: практический курс».

Замечательная совершенно вещь. Я во второй жизни, Людочкой, когда по мирской работе в фотоателье ретушью занималась, кое-чего из нее постоянно применяла. Ну совсем простенькое колдовство, на объект изображения замкнутое. Тогда ведь многие в переписке свои фотокарточки отправляли, искали вторую половинку души, вот я и старалась. Легонькое ведьмовство. Да и временное совсем: пока человек жив, эти снимки и улыбаются, и смотрят специально, будто добро сеют. А случись что с объектом, вся моя работа растает: и глаза тусклыми сделаются, и лица нерадостными. Ну в точности как по мирскому поверью о том, что покойники со своих портретов всегда очень строго смотрят. Можно, конечно, и на подольше этот свет в глазах законсервировать, но это много времени отнимает. На каждый снимок нужно было часа три, а кто мне их даст, у нас вечно план горел и пятилетка выполнялась. Может, сейчас новую методику придумали? Надо будет глянуть. В фотографы я в этой жизни вряд ли пойду, так, ради любопытства.

— Ты в этом разбираешься, да? — В кои-то веки Гунька сам вопрос задал. Ну он только меня о чем-то спрашивать и может. И кто эти дурацкие правила придумал?

— Разбираюсь, — бормотнула я, открывая учебник. Сама не заметила, как на ручку шезлонга села (а во мне сейчас семьдесят кило с гаком, не каждая пластиковая мебель такое выдержит).

Под обложкой скрывалось наспех вклеенное кем-то мрачное изображение мирского писателя-однофамильца. Сбоку синела корявенькая надпись химическим карандашом: «Не тот, гад!!!» Судя по проделанной ластиком дырке, запятую перед словом «гад» когда-то пытались стереть. А сам снимок писателя — с заваленным светом и целой кучей посторонних теней — много лет верой и правдой служил начинающим ведунам. Что они только с ним не проделывали — и рога отрастить пытались, и бородку сменить, и волосы переделать. А кто-то, совсем уж альтернативно одаренный, явно пробовал беднягу Чехова в женскую особь преобразить.

Я на Гуньку строго глянула, он сразу башкой отрицательно мотнул: «Это не я».

— У меня — вот! — И будущий ведьм выгреб из складок накрест повязанного платка мелкую тварюшку размером с новорожденного котенка. Тварюшка слегка тряслась, шустро мотала упругим хвостом и отважно клацала зубами. Морской мыш! Лапочка какая!

— Мне его переделать надо. Ну фотографию в него переделать, — пояснил Гунька, выдирая свободной рукой у меня учебник.

На сорок седьмой странице на меня жалобно смотрело истерзанное изображение снежного барса. Усов у него не было, один глаз оказался по-совиному круглым, второй и вовсе отсутствовал, шкура местами чешуилась, а из загривка торчали непонятно чьи перья. Старенький у Гуньки был учебник, много сессий пережил.

— Ты б хоть картинку почистил, Гунь? — И я метко сплюнула на страницу. Ладонью поводила, потом еще подула для верности. Теперь снимок выглядел на «отлично», хоть в «Красной книге» такой печатай.

— А я с цветными не очень… — снова запечалился ученик. Еще и морду несчастную скорчил. С учетом его нынешнего возраста, кудрей, синеватой кожи и сиротского платка получалась полная катастрофа. То ли у меня материнский инстинкт просыпаться начал, то ли вспомнилось, как я в школе преподавала…

В общем, я так, не сходя с ручки шезлонга, минут за сорок Гуньке всю эту тему и разжевала. Даже сама под конец поняла, что к чему. Жалко, тренироваться было почти не на чем: мы в ходе усвоения материала все фотографии из пособия в мышиные превратили и обратно. Никого не пощадили, даже мирского Чехова с закладки. Мыш, умница, терпеливо позировал, перемещаясь с Гунькиной руки на мою, а под конец занятия даже пообгрызал обложку бестолкового учебника Лурье. Умная тварюшка.

Мне от всей этой возни куда веселее стало: еще бы, любимая работа да и вполне толковый студент, все лучше, чем просто время прожигать. А вот Гунька, кажется, наоборот, затосковал о непонятном. И с чего? Снимки у него отличные получались, магия смертью не подпортилась, говорить опять же можно…

— Павлик, ты где мыша достал? — поинтересовалась я навскидку.

— В ноль одиннадцатой. Их там много, мне разрешили…

— Славный какой. Обратно отнесешь или себе оставишь?

— А можно? — без особой надежды спросил он.

— Да, думаю, можно… Я бы оставила. У тебя еще практики вагон и маленькая тележка, пригодится зверье…

— A-а… Ну наверное.

Перезанимался он, что ли? У меня к выпускному курсу тоже наука из всех щелей лезла, слишком много разного приходилось учить. Особенно такого, что у тебя на автопилоте совершается. Вешаешь себе радугу или прохладу ставишь — это же просто, как стакан воды выпить. А как начнешь про химические и физические формулы подобных процессов читать, так и…

Я хотела Гуньке что-то утешительное сказать, даже рот раскрыла, но осеклась — не такая у него печаль была. Иное его тревожило. Не возраст, не прошедшая смерть… Близко догадка, а ухватить не могу.

— Лен, а мы какого числа улетаем?

— Пятого утром. Как раз мне сорок дней пройдет.

— А-а…

— Скучно тебе тут?

Гунька пожал плечами. Привык жестами объясняться, долго будет отвыкать. Сложно с ним разговаривать все-таки. С морским мышом — и то легче.

Я подманила тварюшку себе на ладонь, поскребла его за ухом. Мыш сидел смирно, ждал, что с ним снова работать начнут, Гунька точно так же замер под боком. Тоже мне, испытуемый. Хотя, конечно, что-то общее у них есть.

Взять хоть морских мышей. В природе они не черные, а салатовые, голубоватые, золотистые — под цвет морской волны. Водятся на юге, в прибрежных скалах. Перед началом осенних штормов косяками уплывают далеко от берега, залегают в спячку на самом дне. В колдовской работе применяются как ингредиент, материал для клинических исследований или, изредка, как поисковики. У них нюх отличный и понимание хорошее — приведут куда нужно, со следа не собьются. Но это все-таки цветные.

А черных специально для лабораторий выводили, их в открытый мир опасно выпускать — погибнут. Какая тут аналогия с Гунькой была — я и сама не понимала. Он ведь тоже лабораторный какой-то: и в миру уже жить не сможет, после первой смерти, и у нас… Ну мирским в ведьмовстве первые сто лет сложно, у них же сознание под одну жизнь заточено. Много страшного, много непонятного, основные навыки не наработаны, простенькое колдовство сперва объяснять приходится, а уже потом показывать. Ну и обучение… Семь лет на побегушках, да еще и в молчании — на это мало кто способен. Нас, урожденных, совсем не так к работе готовят. Просто дают первую жизнь на основные навыки: специальность себе выбирать, присмотреться к тому, что у тебя получается, а что не очень, а уже потом… Что ж ему такое Старый тогда сказал, чтобы Гунька в ученики идти согласился?

— А не приживется — и ладно, — непонятно зачем сказал Гунька.

— Это ты про что?

Про жизнь, наверное. После не сильно хорошей смерти такое настроение часто бывает. Я, правда, об этом понаслышке знала: как-то везло всегда, все три раза добровольно из старой жизни уходила.

Гунька не ответил. Вместо этого протянул руку, сгреб с моей ладони морского мышонка и медленно поднялся с шезлонга.

— Гунь, ты куда?

— В библиотеку, — почти удивленно откликнулся ученик. — Ты ж сама сказала, чтобы я шел когда хочу.

8

— Ириновна, ну ты же понимаешь, что мне не жалко. — Тимофей давил педаль то ли газа, то ли тормоза — с заднего сиденья было не разглядеть. — Но то, что ты говоришь, — это чистая бредятина…

— Как и все научные гипотезы, — отбилась я.

— Согласен. Но чего-то мне не верится…

— Ну, Тима-а…

— Ну вот только ныть мне тут не надо, ладно? Пообещал, что оставлю, значит… Мне, поверь, и самому интересно, как он на мастера замкнут и чего с ним будет, когда Старый в жизнь включаться начнет.

Я тоже представила, хихикнула и смолчала… А Тимофей все больше воодушевлялся и начал неизвестно с какого бока цитировать труды профессора Козловского. Что-то относительно взаимосвязи между мастером и его учеником.

Мне это все сложно понять. Одно было видно: Гуньку сейчас с собой в Москву забирать нельзя. Засохнет он там без Старого, прямо в самолете увядать начнет. Все время у меня перед внутренним взглядом недавняя картинка дрожала, чистая и ясная, как родниковой водой промытая.

Я в тот день, когда мы с Гунькой практической фотографией занимались, уже на рассвете к себе в спальню шла. Смотрю — у Старого в комнате дверь нараспашку. Неужели проснулся раньше срока? Подошла осторожно, чуя что-то неловкое. И почти споткнулась: на пороге Гунька стоял. Я как-то не удивилась: ему же по соседству комнату выделили, перевели-таки из лаборатории в нормальное помещение, вот он и заглянул собственного мастера повидать.

Судя по тому, какая у Гуньки морда была синяя, — он давно тут стоял. В спальне у Старого темнота, в коридоре — тусклый, как будто застиранный, белый свет, Гунька на стыке этого всего топчется, как модель для фотографирования. Уставился в одну точку и улыбается негнущимися губами. А лицо — тоже как фотография. Но такая, необработанная, еще с тоской и грустью. Безнадежность даже не во взгляде чувствуется, а в том, как он спину держит.

Я спокойного утра желать не стала, просто к себе прошмыгнула неслышно. И потом подкинула Тимофею версию о том, что вся эта ерундень с плохо приросшим сердцем — это из-за того, что Старый в спячке. Дескать, у Гуньки организм никого другого слушать не хочет, вот и выкидывает всякие фортели. Как только Гунькин учитель оклемается — так все эти непонятные проблемы и разрешатся. И тогда Старый сам ученика своего обратно привезет. Тимофей обозвал все вышеизложенное бредятиной — значит, версия ему понравилась. Да и лишние руки, опять же, хоть на пару недель.

— Ну а что из этого следует, ты ж сама понимаешь, Ленка. Правда?

— Ну да, — бодро подтвердила я неведомое научное изыскание и уставилась в заледенелое стекло. Ханты-мансийская реальность проступала в нем нечетко — уж больно на хорошей скорости мы мчались. Деревья, сугробы, еще деревья и метель размывались светлыми кляксами и подтеками — словно мы неслись внутри стакана с давно выпитым кефиром.

— Кажется, по этой теме только Мордлевский и писал, но это ж в восемнадцатом веке было, там возраст совершеннолетия еще половым созреванием определяли. А это в корне неправильный подход. Ты как считаешь, Лен? Ле-ен?

— Я не Лена, — хитро вывернулась я. — Я ж просила не называть, а то я не привыкну.

— Ну шут с тобой… Ириновна, кто ты у нас теперь?

— Лиля, — гордо отозвалась я. — Лилия Тимофеевна…

— А почему не Семеновна? — удивился Кот. Знал, подлец, про наше поверье — брать в отчество имя от лучшего мужчины в прошлой жизни.

— А по кочану и по кочерыжке, — неизвестно зачем сорвалась я. — За дорогой лучше смо… Мы скоро приедем? Я, между прочим, в туалет хочу.

На самом-то деле я плакать хотела, но Тимофею про это знать было совсем не надо.

— Да скоро, скоро, — извинился Кот. — Хочешь, у заправки остановлю?

— Не надо, — обиделась я.

— Ну тогда бумажки перепроверь, все ли правильно написала… — Тимка, не глядя, передал мне с переднего сиденья обтерханную картонную папку с желтыми тесемочками, обложкой в зеленые разводы и прямоугольной нашлепкой, на которой давным-давно выцвели чернила.

Мое личное дело. Не все, естественно, а только открытая для доступа часть — с копиями всех анкет от моих трех жизней. Сейчас мне две проверить надо было. Одна бумажка касалась итогов жизни Лики Степановны Субботиной, скончавшейся 28 октября 2008 года. Вторая анкетка, совсем свеженькая, относилась к пока еще никому не известной Лилии Тимофеевне Субботиной, родившейся… Вот дата рождения меня смущала слегка. То, что 28 октября, — это понятно. А вот год… Все-таки двадцать один мне сейчас или двадцать два? Если на дворе 2008-й, то… Это ж в каком году я должна была родиться? Ой, ну пусть двадцать три будет, а то фигура-то так и не подобралась окончательно, а лицо за первые суетные дни слегка просядет. Значит, родившейся 28 октября 1985 года в городе Ханты-Мансийске. Ой как интересно! Если бы Гунечка в почти ребенка не превратился, мы бы с ним одногодками были.

Ладно, надо пока остальные пункты перепроверить: не замужем пока, детей тоже еще нет — хотя мне пора вроде бы. Все-таки четвертая молодость, как-никак, надо либо ученицу брать, либо детей рожать. Ну с этим разберемся… А в анкетке все правильно отметим: «жизненное состояние — четвертое».

Так, образование… С этим странно теперь: в прошлый раз мне пришлось все подряд в эту графу вписывать, начиная от женской гимназии, а теперь вот речь не о мирском идет, а об обычном. Тогда, значит, законченное высшее (Московский государственный футуристический университет имени Шварца, социальный факультет, 1953 год) плюс аспирантура (Нижегородский семьестроительный, кафедра прикладной этнополитики, 1978 год). Все как у всех — в первую жизнь ведьма просто работает, во вторую молодость полагается учиться, в третью, соответственно, повышать квалификацию, а в четвертую — или диссер, или ученики, или дети, или все скопом, потому как время у нас такое, шумное и буйное, надо все успеть.

Так, дальше. «Квалификация — Сторожевая». «Последнее место работы — РФ, Москва, Северо-Восточный округ, Южное Медведково…»

— Лен… Тьфу, то есть Лиль… У тебя группа крови какая? — отвлек меня Кот.

— По-мирскому или по-нашему?

— По-всякому…

— Западная…

— Это у мирских чего — вторая, положительный?

— Третья плюс…

— Вечно я их путаю, никак не привыкну, что их теперь четыре, — поморщился Тимофей. И снова переменил тему: — Ну чего, в Контору со мной пойдешь или по городу поработаешь?

— По городу, — честно сказала я. Наверняка среди местных Сторожевых много хороших ведьм с ведунами есть, и пообщаться с ними в удовольствие было бы, но у меня аж пальцы дрожат без работы. Да и возни опять же с этими архивными бумажками. Мне еще в Москве похожая предстоит — и при перерегистрации на работу, и всякая мирская дрянь с квартирой-пропиской.

— Ну тогда давай так. Сейчас мы тебя на паспорт сфотографируем, тут вроде в торговом центре ателье какое-то есть, потом я по твоим делам, а ты, соответственно, гуляешь. А через три часа встречаемся…

— А где?

— Да прямо в торговом центре. Не та сейчас погода, Ленк… То есть Лильк, чтобы я тебе у театра встречу назначал.

— А в ресторане никак? — опять завыламывалась я.

— Если только там скандал начнется… Лильк… Ленк… Ириновна, в общем, ну потерпи ты пару деньков, а? Пятого уже в Москве будешь, прям в самолете улыбнешься кому-нибудь или как вы там это…

— Ладно, извини. — Я сейчас не сильно за себя стыдилась. Это у меня ведьминская природа мается. Раз уж ты мужчина, то будь любезен — накорми меня, приголубь, поить не надо, нам на сухой язык легче работать… В общем, ты меня полюби, а я тебе все-все сделаю. Ну, кроме мирового господства, лекарства против СПИДа и победы на выборах. Этого у нас даже петроградский профессор Элла Буковская не может, хотя у нее седьмая жизнь на излет идет. Нельзя нам в изобретения и политику лезть. Все согласно Контрибуции.

— Ну чего, Ириновна, вылезай, приехали, — Кот манерно приоткрыл мне дверцу и не менее манерно подал руку. А я ее принять не смогла — как-то привыкла жить по нынешнему этикету, при котором феминизм на всех распространяется, включая малость шандарахнутую пенсионерку Лику Степановну, ныне весьма покойную.

— Лильк, да ладно тебе… Обрастешь через пару месяцев и переснимешься. Давно, что ли, паспорт не теряла? — рассыпался в утешениях Кот, выводя меня из закуточка местного, пардон, фотоателье. Я продолжала злиться, хотя Тимофей меня первый раз без ошибки по новому имени назвал. Против такого фотоснимка вся магия была бессильна — волосы-то короткие, как у тифозницы. Не станешь же их наращивать при каждом предъявлении документа?

— Ну замуж выйдешь побыстрее, чтобы фамилию сменить. Лишний стимул опять же! — нашелся Тимка.

Я милостиво улыбнулась. Такой вариант меня устраивал куда больше.

— Договорились! Только ты на свадьбу прилетишь. Понял, папаша?! — отшутилась я.

Кот понял: не я первая его в свои отцы записываю, он какого только Мендельсона в своей жизни не наслушался.

— Уже лечу. — И Тимка со мной распрощался, прежде чем уехать за новыми документами. А я пошла по местным псевдомраморным закоулкам — искать ломбард. На сдаче золота сильно много не заработаешь, но на кой-какую косметику, джинсы и приличные сапоги должно хватить. Надо же как-то соответствовать заявленному возрасту. Да и ежик на голове под меховым беретиком спрятан, не так в глаза бросается. А подковки я сама себе прибью, сегодня же ночью.

В книжном магазине я прошагала уверенной походкой к полке со всякими садовыми пособиями и медицинскими справочниками, ухватила отрывной календарь на следующий год. Ничего, что кулинарный, мне неважно. Лишь бы там фазы Луны и рассвет с восходом без ошибок напечатаны были. Вроде безделица, сейчас про месяц с солнцем из Интернета узнавать можно, мне Гунька на ноутбуке еще в Москве показывал, а все равно по-старому сподручнее.

У меня за столько лет работы много таких отрывных бумажных кирпичиков скопилось. Для памяти удобно, если надо какое старое колдовство посмотреть и погрешность по фазам просчитать. Да и любопытно иногда перелистывать: не столько свою абракадабру аббревиатурную, сколько так, в поисках курьезного чтения. Там в разные годы каких только глупостей не печатали — от уставов юных пионеров до поз тантрического секса. И полезные советы тоже встречались: как тюль стирать, если мыла в доме нету, как следы от воска с одежды и паркета выводить. И этот календарик хорошим был, если, конечно, всеми напечатанными в нем «карпами по-варшавски» и «творожниками по-полтавски» сильно не увлекаться.

Потом я себе пару тетрадочек взяла — сны записывать. Красивые такие, клетчатые, на витой пружинке и с лакированными обложками. Если на свет посмотреть, то цветы с обложки бликовать и переливаться будут: то распускаться, то обратно в бутон складываться. Символично так, красивая, совсем ведьминская вещь.

Гуньке я тоже кое-чего в подарок припасла, потом, в Инкубаторе, отдам. А теперь мне практические пособия по заветным мечтам нужны. Их на соседней полке искать надо, в разделе любовных романов. Чтение, конечно, на любителя, но мне это по работе нужно. Чтобы знать, какие сны насылать, как глаза соседкам отводить, каким образом желания с реальностью в один узел завязывать. Да и так пригодится. Как тема для разговоров в строго женском коллективе.

Я, конечно, со своей новой профессией еще не определилась, но понимала, что придется в какое-то учреждение устраиваться. В роно я уже работала, в НИИ тоже, теперь вот надо будет новое место себе подыскать, чтобы без диплома можно было. Они у меня все советского образца, их переправлять сложно. Я, может, конечно, и в студентках себя попробую, но это не раньше следующей осени. А сейчас надо будет себе какое-то дело найти. Какое — неважно, все равно с людьми полажу, но себя ведь тоже обижать не хочется.

У нас девчонки по-разному карьерные лестницы строят. Кто от жизни к жизни специальность меняет, кто, наоборот, одно и то же дело вперед двигает. Танька-Рыжая, допустим, еще в первую жизнь медичкой была, а в нынешнее время из нее прекрасный дантист получился. В трудные времена сама себе свою же клиентуру передать умудрилась. А Анечка из Северного округа — та детей любит, по-настоящему. Она в первую молодость, когда ее Аделаидой звали, служила классной дамой в институте благородных девиц, в следующем обновлении колонией для беспризорников заведовала, потом в спортивном интернате завучем всю жизнь проработала, а теперь вот воспитательницей в детский сад пошла: говорит, что детей в этом возрасте куда удобнее от злых помыслов очищать. Да и за районом следить сподручнее — ей, дескать, молодые мамочки сами душу выплескивают и про себя, и про всех соседок.

Но эти-то умницы, хозяйственные девочки. А Жека-Евдокия, например, чего только в свои жизни не перепробовала: и сестрой милосердия была (на фронте в Первую мировую совсем молоденькой погибла), и гимнасткой в цирке (разбилась насмерть), и даже партизанила где-то на Смоленщине (расстреляли).

В четвертый раз только одумалась, стала великой актрисой Лындиной и благородно зачахла в глубокой старости. До восьмидесяти мирских лет в кино снималась, «Ник» и «Золотых орлов» режиссерам приносила. До того киношную братию облагородила, что они Жеку-Евдокию за талисман приняли, каждый норовил ее хоть в эпизоде, а отснять, чтобы съемки нормально прошли и финансирование картины не прекратилось. А теперь Жека барменшей в какой-то ресторации работает, ее наш Афоня, который сейчас Толик-Рубеж, в приличное заведение устроил, у него таких связей много.

Но это их, девочковая, жизнь. А у меня своя началась. Еще чистенькая и нетронутая, как та лакированная тетрадка для снов. А еще не терпится Гуньке подарок преподнести, порадовать мальчишку. Скорее бы уж кассирша с моими покупками управилась. Надо будет ей сейчас, когда чихнет, здоровья пожелать как следует, а то у нее с легкими уже который год непорядок.

9

В Ханты-Мансийск я больше так и не попала — до самого отлета проторчала в Инкубаторе. Последние дни перед выходом в новую жизнь всегда суматошные. В возраст вжиться надо, биографию продумать, словарный запас слегка подрихтовать, про одежду и манеры я вообще молчу. С биографией как-то не особенно удачно складывалось: я Тимофею за каждым завтраком новую версию себя скормить пыталась, пока он мне очередные кулинарные изыски скармливал. Я постоянно привередничала и боялась от лишнего куска разбухнуть, а он все время брюзжал: «Неправдоподобно», — и обзывал меня актриской оперетты. Может, у него в лаборатории все наперекосяк шло — Ваську-Извозчика так оттуда в комнату не перевели пока, а может, во мне дело было. Я все-таки любовными романами баловалась на досуге, а у них сюжет одинаковый: прилипчивый и приторный, как молочная ириска. В общем, каждый завтрак переходил в невообразимую перепалку. Не хуже, чем у Жеки на съемочной площадке, наверное.

С Гунькой куда проще общаться было. Я, конечно, делала вид, что про его тайну не ведаю ничего, но он и сам не сильно скрывал. Как узнал, что останется тут, Старого ждать, так сразу вся синюшность испарилась. Даже пару годиков набрать успел за эти дни — над губой рыжие усенки пробиваться начали. Ну и характер вразнос пошел — как у дурного подростка. Я, правда, с такими обращаться умею, недаром в школе работала. Нашли общий язык в очередной раз. Я Гуньке кой-какие экзаменационные билеты растолковала, он меня относительно манер и лексикона проконсультировал, да и просто поговорили нормально. Как на равных — у него срок ученичества к концу подходил, скоро совсем ведуном станет, можно как с нормальным общаться.

В ночь перед отлетом мы с ним вообще друг от друга не отходили — как две гимназистки в дортуаре, честное слово. Я вещи паковала, он помогал, рты у нас обеих… обоих не закрывались. Тем более, я гладить ненавижу, а Павлик… ну Гунька в смысле, с утюгом прекрасно управляется. С пользой время провели.

Я на рассвете, когда ученичество с себя на Тимофея перекидывала — до того, пока Старый не проснется, — себя прямо какой-то воровкой ощущала. Гунька, правда, молодцом держался. Одно плохо: не успели мы с ним наедине попрощаться. Пришлось при Тимофее друг другу руки жать, потом лобызаться троекратно, потом кое-чем обмениваться на прощание (все, естественно, в упаковках, деликатно). Прямо как-то и позабыли, что через пару недель в Москве увидимся. Я даже всплакнула слегка, но уже в машине. Гунька, наверное, тоже, хотя в его нынешнем возрасте слезы — это стыд позор и… пардон, запамятовала… полный отстой.

С остальными куда легче расставаться было: Варвара от меня подарочное серебро приняла, мне платок котовой шерсти вручила и умчалась обратно пробирками звенеть, морских мышей распиливать. Того черного мышика, кстати, Гунечка все-таки себе потом забрал. Не в качестве природного материала, а в виде компаньона, что ли. Так что я и мыша на прощание чмокнула, и котов погладила. Всего двух, правда, — вороного Борьку, которого в первую после возрождения ночь из окна наблюдала (он по гаражу бродил, боком о теплый борт джипа терся) и брюхатую Люську, которую по этой интимной причине никто к болящим не подпускал. Люська нервно урчала, жрала у меня с ладони перемороженные креветки и противно воняла свалявшейся шерстью.

С Тимофеем мы прощались по дороге в аэропорт. Он, как всегда, гнал с чертовой скоростью, привычно бубнил о том, что в биографии у меня концы с концами не сходятся, периодически прикладывался к трубке мобильного. Только у въезда в аэропорт, полоснув фарами по шлагбауму парковки, как-то затих:

— Ну чего, Ириновна… Нормально линька прошла? Не страшней, чем думала?

Надо было поблагодарить изо всех сил, сказать что-то доброе, ну как и полагается в таких случаях, а не получалось. У меня в голове словно метроном щелкал — до начала регистрации полчаса, вылет наверняка задержат, лететь часа четыре, если посадку во «Внуково» сразу дадут, потом пока багаж, пока чего, во сколько же это я дома-то буду? Да еще с учетом часовых поясов? Надо бы в самолете подремать, а то долгим день получится. И как там Дора с моим районом сработалась? И не протухнет ли подарочная рыба, вот вопрос. Я ж девчонкам муксуна везу. Он, конечно, на любителя, но Жека его в тот раз отсюда привозила, все вроде хвалили…

— Хорошо все было, Тим. Жалко, что на котов с тобой не сходила ни разу. Когда теперь выберусь…

— Надеюсь, что не скоро, Лен… То есть Лиль… — Тимофей как-то посерьезнел. Потом опять к телефону ухом прикипел. — Ну чего, Гришань? Встретили? Угу, идем уже. Сейчас втроем ее дотащим.

— Кого?

— Да подружку твою с московского рейса. Ты туда, она сюда, круговорот людей в природе, — отшутился Тимофей.

А я и не знала, что кто-то из наших девчонок раньше времени увядать начал. У нас сейчас самая старшая — Зинаида, но ей чуть больше полтинника по документам.

— У вас там как эпидемия гриппа, честное слово… Мрете как мухи, а мне котов с яблонями лишний раз… — Тимка вроде шутил, но как-то неубедительно.

Я со всеми своими предотлетными мыслями уже одной ногой дома была, спиной кресло «Боинга» заранее чувствовала, в разговоры толком не вслушивалась. А тут вот чего…

— Да шучу я, Лиль… Все нормально.

Кого там так накрыло — я даже спрашивать не стала. Все равно через пару минут увижу. Странно только, что никакой тревоги не чувствую, как оглохла совсем. Или это аэропорт так глушит волной чужой дорожной суеты?

Волна волной, а Таньку-Рыжую я в первый момент вообще не узнала. Если бы возле нее давешний Гришка Мышкин не стоял, то прошла бы мимо, грохоча замерзшим чемоданом.

Полтора месяца назад на моих проводах Танька бодренькая была, а сейчас выглядела хуже, чем в пятьдесят шестом, после возвращения. Издали видно — что оживляли ее. Причем кое-как, по принципу «лишь бы довезти». Скисшая, бледная, в платке каком-то несусветном по самые брови. Мышкин и тот знакомый пилот-вертолетчик ее с обоих боков поддерживают — Гришка что-то бормочет из заклятий первой помощи, а пилот окружающим глаза отводит, дескать, укачало женщину в самолете.

Я даже как-то ахнуть не успела. А Танька меня узнала сразу. Заулыбалась белеющими губами:

— Ну вот и помолодею заодно вне очереди. Нет худа без добра.

Это чем ее так?

— Да ограбил меня кто-то, — почти легкомысленно отозвалась Танька, опираясь на руку Мышкина. — Я даже оглянуться не успела, а он меня гантелей по затылку… Ну хорошо, что не мирскую…

— Очень хорошо, — мрачно согласился пилот. — Просто замечательно.

Тимофей передвинулся от меня к Рыжей, схватился за мобильник, начал что-то быстро туда надиктовывать. Наверняка распоряжался лабораторию готовить.

В динамиках звякнул приглашающий сигнал, я схватилась за свой чемодан, Танька глянула на нагруженного ее сундучком пилота. Потом в заледенелый витраж посмотрела недобро:

— Давно я на Севере не была. И еще бы здесь век не быть. Ну или полтора…

— Ничего, Танюш, сорок дней не срок, — утешил ее Мышкин. А пилот все так же мрачно поинтересовался, что это так бренчит в багаже.

— Да спиртовка, что ж еще-то… — удивилась Танька, покусывая совсем истончившиеся губы.

— Танюшка, а спиртовка-то тебе на кой шут? — изумился Мышкин.

Танька не ответила, начала увядать прям на глазах. Тимофей махнул рукой с зажатыми в ней ключами от джипа. Пилот не стал уточнять, перехватил связку. Так я ему и не успела объяснить, что у Тани с тридцать четвертого года дежурный чемоданчик всегда на изготовку. И удачи нашей Рыжей толком не пожелала. Увели ее двое в штатском. Хорошо хоть, что на этот раз наши, а не мирские.

В динамиках опять вякали и квакали, объявляли регистрацию на московский рейс. А я стояла, пытаясь разглядеть в кефирной мути стекла тех, кто ушел. Даже не сразу поняла, что Тимофей осторожно дует мне в левый висок:

— Ну, Ленк… Лильк… Тихо ты… Давай лучше документы проверять… паспорт, билет, деньги, ключи от квартиры… Все взяла?

— Все, — с каким-то позорным облегчением сообщила я сквозь полминуты.

— Еще не все, — поддразнил меня Кот, залезая в наружный карман своей безразмерной куртки. Погремел там чем-то, распустил вокруг себя запах залежалых креветок и свежих яблок, зашуршал загадочно — словно горсть речной гальки в бездонном кармане пересыпал. Потом вытащил зажатую ладонь, развернул ее красивым жестом — как артист цирка:

— Есть куда ссыпать?

— Есть. — Я решительно подставила косметичку, набитую новехоньким добром. В парфюмерную темноту бодро посыпались семена молодильных яблонь, непросеянное вечное добро, корешочки забей-травы, зернышки заводных апельсинок, еще какие-то невнятные крупинки и две серебряные подковки — перевитые проволокой-венгеркой и снабженные крошечным, размером с фасолину, ключиком. Тоже серебряным. У нас эти ключики младенцам на шею вешать полагается. Чтобы не заблудились посреди жизни.

За такое даже благодарить нельзя попусту. Главное — применить все по назначению, не испортить дары.

— Обещаю присмотреть. — Я с уважением кивнула на косметичку.

— Да иду я уже! — рявкнул Тимофей в мобильник.

Потом все-таки клюнул меня в нежную щеку сухими усами. Тоже на удачу. И снова за телефон схватился:

— Варюш, ты мозги поставила уже? Ну заквашивай давай, я московский рейс встретил, так что они как раз к нашему приезду подняться должны.

Часть третья

Кошкины слезы

Эмоции — это такой наркотик.

Не любишь — уже ломает.

Мы все в онлайне, мы все заходим

В зону чужого вниманья.

Живем с ошибками. Так же пишем,

Мы юзеры, ламеры, дуры…

Мы все сочувствуем со всей мыши,

И смайлик сжимает губы.

Я — только буковки на экране.

Ты тоже. Вот совпаденье…

Беседуем, соприкасаясь словами,

Носом в плечо, значками в онлайне,

Мы две компьютерных тени.

И слезы в клавиши. В них же пепел.

Стучимся в аську, как в стены.

Скрипят скрипты, как дверные петли,

Юзер смылся, момент похерен,

Смените подпись и тему.

И слой слишком тонок, и мир слишком тесен.

И глобус такой неземной…

Когда я вырасту лет на десять,

Я попробую стать собой.

1

Девочка не нравилась мне категорически. Лицо у нее было неестественно бледным — как у героини черно-белого кино, а волосы топорщились казенным сиротским ежиком, открывая пылающие неизвестно с какого перепуга уши. Глаза щетинились рыжеватыми ресницами, смотрели серо и угрюмо, губы категорически не сочетались с новой помадой, а про угри на носу я вообще не говорю. Нет, не такой я представляла себе свою же молодость. Жека вон в тот раз совершенной красоткой после обновления вернулась, а уж про то, как моя Манечка покойная в новую жизнь входила, я вообще молчу. Природные данные, увы и ах…

Не, ну понятно, конечно, что я научусь лицом пользоваться. Вон и носик, если в три четверти встать, очень даже интересно вздергивается. И когда первые волосы сильно отрастут — тоже ничего так будет. Но вот сейчас… Ну как я с такой физиономией вообще в самолете летела и никого не стеснялась? Это же просто… И какого беса современная мода шляпки с вуалетками не признает? В них же все спасение для таких, как я…

Ну что мне делать-то, если у меня даже капюшона на шубе нет, а меховой беретик если что и прикрывает, так только уродскую стрижу?

Девочка в зеркале обиженно сморгнула, прикусив нижнюю губу блестящими молоденькими зубами. Не зря я последние дни со скобкой мучилась — умудрилась-таки предупредить: у меня же все три первых жизни левый нижний резец чуть-чуть вперед выступал… Если не вглядываться — то и не заметно, а целоваться вот…

На этой мысли у моего отражения вспыхнул неуверенный румянец, впалые щеки малость потеплели, а глаза даже как-то и заискрились. Ну вот… Потом тепло и дальше разлилось — и по пальцам, и по сердцу. Ни о какой вуальке я больше не мечтала. А вот просто шляпку себе прикупить… Ммм… Отчего бы и нет, тем более что сейчас, в отличие от прошлых времен, в магазинах и впрямь любопытные экземпляры появились. Вот, например, к моему осеннему синему пальто… Хихикс… Ой, Лилечка, ой, дурочка молоденькая. Нет у тебя никакого осеннего пальто, оно же старушечье совсем, да еще и на пару размеров больше.

Девочка в зеркале самодовольно мне подмигнула, вытягивая в трубочку упругие губы. С лица исчезла киношная нежить, проступили первые мимические морщинки, появились простые человеческие эмоции.

— Ленка, ну у тебя совесть есть вообще? — В предбанник аэропортовского сортира ввалилась Жека с моей шубенкой наперевес. — Дорка там сейчас мяукать начнет, честное слово… Говорит, что тут цены на парковку выше, чем на хлеб в восемнадцатом году. Лен… — Жека придвинулась поближе и закурлыкала в самое ухо, чтобы не удивлять мирских посетительниц этого благородного заведения. — Ну ты чего? Морда, что ли, не нравится?

Мы с отражением понуро пожали плечами.

— Тоже мне… А кому она нравится в первые дни? Думаешь, я от своей физии в восторге была? Так ничего, отвисится со временем, привыкнешь… Давай, крась губы и потопали… Знаешь, Лен, я ведь тоже не сразу догадалась… это же фантом, шутка памяти. Когда ты под старость себя молоденькой вспоминаешь, то только свои достоинства помнишь. А про то, что кожа как блин лоснилась или что уши врастопырочку — как-то забываешь. Потому что память вообще про хорошее крепче помнит. — Тут Жека отступилась от меня, окидывая критическим взглядом художника тюбик с моей помадой, нагло мотнула своей чернокудрой гривой и громким голосом сообщила мерзость: — А волосы вообще сейчас нарастить можно. Подумаешь…

— Ты, Дусенька, про стоянку что-то там говорила? — вопросила я, похлопывая пальцами по вполне лебяжьей шее. — Я чего-то не поняла. Откуда у нас авто?

— А я не рассказывала? Ой… В общем, ты стой, а то сейчас помрешь. Короче. Дорка прикупила себе машину. А на сдачу права.

— А зачем ей в Москве машина? — Я прекратила барабанить пальцами по скуле.

— Ей она как ослу подтяжки. Но у нее же кошечки мерзнут! — Ехидная Евдокия произнесла последнюю фразу с вялым подобием Доркиных интонаций. — Эта полоумная мамаша везде таскает за собой Цирлю с котяточками, а поскольку у нас климат… знаешь ли… не сильно тропический, так Цирленька мерзнет, а Дорка истерит.

— Э-э-э-э… — Я улыбнулась против воли.

— Сперва ее возил Васька на такси, а потом, когда ему машину подорвали, Дора попыталась ловить частников. Ну ты знаешь, как она ловит… В общем, решила, что ей нужна своя тачка. Вот и купила. Для кошечек.

— Фигасе… — Я честно постаралась выразить изумление с помощью актуальных лексем: — Погоди-погоди, а она когда последний раз за руль садилась?

— Не помню, — Евдокия наморщила лоб. — В Киеве у нее белый «Руссо-Балт» был, любовник подарил… Сейчас себе «Шкоду» взяла. Зеленую. Под котеночка. Рыженький он. Она там всех на уши поставила в автоцентре, пока с этим котенком ходила и под его цвет тачку выбирала. Мирские охренели, но нашли.

— Ну это Дора, — вздохнула я. — Помнишь, как она дом под перчатки подбирала?

Жека ухмыльнулась: история была известная. Дорка тогда квартировала в Одессе, и ее осаждали три роскошных мальчика. Дора выбрала того, кто владел особнячком, покрашенным в какой-то оттенок под масть ее любимых перчаток. Хотя, скорее всего, дело было в том, что у роскошного мальчика был папа — знаменитый одесский ювелир… Это, естественно, еще до Первой мировой произошло. После Второй мировой Дора вообще перестала носить кожаные перчатки.

— Ты только ей не говори, что «Шкода» — это теперь вообще-то «Фольксваген-групп», — посоветовала я. — Дора расстроится, она на немецком не ездит… Погоди, Жека, — вспомнила я, — а чего с Валеркой-Таксистом? Мы там с Котом не поняли толком, он же из нежити в спячку ушел…

— Да шут его знает… Конкуренция, наверное. Сейчас же бомбил как грязи, потому что в стране кризис попер… — отозвалась Евдокия, мазюкая себя моей помадой.

Я сравнила наш цвет кожи и совсем успокоилась. Все-таки я сейчас моложе Жеки лет на десять буду. Особенно если и дальше стану худеть.

— А чего за кризис?

— Да кто этих мирских разберет. Ленусь, ну пошли уже, а? А нас сейчас Дорка закусает и зацарапает…

— Главное, чтобы метить не начала, — улыбнулись мы с вполне симпатичной зеркальной девчушкой.

Из трех благополучно рожденных Цирлей котят к моему возвращению не отданным остался лишь один — его Дорка хозяйственно приберегла в качестве подарка к моему обновлению. Юный крылатик был до неприличия рыж, местами полосат, абсолютно пронырлив и потрясающе вреден по характеру. Согласно каким-то хитрым котоводческим расчетам, новорожденный должен был носить кличку, начинающуюся на «эн». После того как предложенный Жекой Навуходоносор был отвергнут поочередно Доркой, крылатиком и Цирлей, тварюшку обозвали в специальном кошачьем паспорте Новым Русским/New Russian, а в быту принялись именовать гордым прозвищем Клаксон.

Имечко свое горластый крылатик полностью оправдывал, а к третьему дню моего с ним близкого знакомства приобрел еще дюжину милых семейных наименований, самым приличным из которых было «паскудина рыжая».

Но о всех прохиндейских способностях Клаксончика я узнала чуть позже, а тогда, по дороге домой, просто никак не могла оторвать рук от этого рыжего теплого существа. Дорка же меня не одна встречала, а со всем своим звериным семейством. Мы с Жекой на заднем сиденье шебуршали, Клаксон у меня на коленях чирикал, а холеная Цирля расположилась на переднем пассажирском — чтобы у нее крылья не затекли. Русскую зиму Доркина кошавка переносила без особого энтузиазма — по салону «Шкоды» порхало мелкое перо, а сами крылья в полураскинутом состоянии топорщились, как два поломанных пушистых зонтика, и мешали Дорке следить за дорогой. Но Дора, естественно, уверяла, что это мы ее отвлекаем своей болтовней. Ага, ну конечно. И на том синем «Рено» тоже мы ей чуть в задницу не врезались!

Мы потом до самого дома с Доркой ругались — ну невиноватые мы, что какой-то прохиндей у нее на хвосте висит. Небось сама же и завела поклонника, а от нас скрывает. Или забыла про него — с Дорой такое запросто может произойти.

2

— Так, подожди. Не поняла… Это еще старье или уже винтаж? — поинтересовалась я, отбирая у разошедшейся Евдокии свою кожаную сумку.

Дорка страдальчески поморщилась и ушла на кухню — варить глинтвейн для кошавок и запихивать в холодильник сувенирного муксуна. Кожгалантерея — это точно не к Изадоре. Даже неудобно перед ней как-то. А Жека не замечала: чуть ли не с порога бросилась на мой шкаф, как на амбразуру, выгребла из него все подряд — от свадебного платья тридцатилетней давности до почти нового пенсионерского пальто. И теперь самозабвенно порхала над ворохом одежды — прикидывая, перетряхивая, просматривая на свет, проглаживая швы. Совсем как в те времена, когда мы гардероб через спекулянток обновляли.

— Еще старье, но тебе идет, — Жека милостиво отпустила ручку сумки.

Я стряхнула с дивана особенно нахальный пиджак, примостилась на подлокотнике, обвела комнату глазами, выискивая следы пребывания крылаток. Занавески точно менять придется. А может — и люстру укреплять. Клаксончик так и висел сейчас на мне, трепетал слабыми крыльями. Коготками в свитер вцепился, мой маленький… Я сама чуть не заурчала с ним на пару.

— А вот если с теми сапогами… Ленка! Лен, ты вообще юбки-то носить собираешься?

— А? Не знаю… не решила еще… — Жекиной инициативы «новой жизни — новый образ» я как-то не разделяла. Типаж-то у меня один и тот же, да и худеть надо. Килограммов так пятнадцать сбрасывать, если не больше. Но вслух я, разумеется, призналась совсем в другом: — Вот волосы вырастут, там поглядим…

— Отрастут — красься в блондинку, может очень интересно получиться. Я тогда тебе костюм свой зеленый отдам, который в ЦУМе покупала… Ну помнишь, который с карманами.

Я не помнила: у меня последние годы Ликиной жизни сейчас плохо просматривались. Как в замутившемся от старости зеркале.

— Ну ничего, наденешь — вспомнишь. — Жека отвернулась от гардеробного нутра, прицельно уставилась на меня: — Встань. Выпрямись. Ага. Джинсы — полное говно, где ты их брала вообще? Ясно. Не, не выкидывай, по району в них работать будешь, чтобы мужики на твои ноги не пялились. Повернись. Угу. Сорок восьмой, наверное. Или как?

Я не знала. То ли перелет сказывался, то ли смена часовых поясов — мутное у меня было состояние. Будто я к себе в старость вернулась.

— Дусь… а Семен мне не звонил?

— Так черные или синие тебе лучше, а? Чего?

— Семен…

— Не скажу. — Жека сняла с галстучного насеста потрескавшийся рыженький сантиметр, зашуршала вокруг меня, затрещала бусами и браслетками. Клаксончик взмуркнул и сложил крылья бумажным самолетиком. Дорка на кухне нещадно громыхала кастрюлей — наверняка моей любимой, которая с синей крышкой… Еще и пела при этом, причем, кажется, в унисон с Цирлей. То ли я слов не разберу, то ли на иврите. — Да звонил, звонил… Сразу, как ты уехала. На два часа всего опоздал, шифровщик фигов…

С кухни потек запах глинтвейна — как выстрелили им. Крылатик снова взмявкнул, отцепился от моей груди и полетел в коридор несмелыми стежками.

— Лен… Ну чего ты смотришь так на меня? Звонил и зво…

— Вы мне сказать не могли? А? Что ты, что Дорка! Я там то линяю, то лысею… То грудь растет, то зубы режутся. А вы молчите, гадины… Вот сложно по-русски, человеческим языком сказать было, а?

— Ну, Лена-а…

— Чего Лена? Я тебе сто тридцать лет Лена, а ты…

— Сто двадцать восемь…

— Ну что ты к словам-то цепляешься? Потому что ответить нечего?

— Потому что ты идиотка, — очень тихо сказала Жека. Так и села на пол возле дивана, ткнувшись гривой мне в колени. — Придумала себе сказку и в ней живешь, как в скорлупе.

— Я живу? Я?! Да лучше бы я вообще не обновлялась… Думала, что забуду, а это не кожа, Жека… не сбрасывается…

— Да в курсе я, что не сбрасывается, — махнула рукой Евдокия. Облапала меня кое-как, а потом и вовсе плюхнулась рядом, прямо поверх тряпичной неразберихи. — Знаешь, как я мирским из-за этого завидую… Прямо с сорок первого года.

Я знала.

— Дусь, а чего он сказал-то вообще?

— Ну… удачи пожелал. Я уже не вспомню сразу…

— И все?

— Ну…

— Ты только не выдумывай мне…

— Тогда точно все.

Дорка на кухне вовсю курлыкала, уговаривая кошавок кушать как следует, пока все свежее, горячее и такое полезное… Потом чего-то звякнуло, сквозь коридор, сбивая с вешалки пальто, пролетел Клаксончик, спикировал всеми когтями мне в плечо, потерся мордочкой о щеку. Пахло от него и вправду вкусно.

— Ну сама подумай… — начала оправдываться Жека. — Если б я тебе сказала, ты бы там… а так хоть пожила нормально, для себя…

— Фигасе, — снова повторила я полюбившееся словечко, — фигасе пожила, с меня кожа пластами сыпалась…

Впрочем, понятно же, что Евдокия не об этом.

— Зато морда симпатичной получилась, — почти без паузы отозвалась Жека, — смотри, какая гладенькая… И ушки розовые. Мочки заново будешь прокалывать?

— Да не знаю… Сейчас какие серьги носят?

— Всякие. Из твоих много чего можно подобрать…

— Да ну… не хочу на себе прошлое таскать… Пусть хоть пластмасса в уши, но чтобы новые.

— Ага, — обрадовалась Жека. — Только на кой бес тебе пластмасса, давай нормальные купим.

— На какие шиши?

— А книжка сберегательная? Что у тебя там накапало? Дорка-а-а!

Я помотала головой, встряхнулась слегка. И, разумеется, чуть не спихнула с себя Клаксона. Ну и когти у этого наглеца. Как у железной птицы, честное слово.

— Вот чего ты мне орешь, как сумасшедший на пожаре? Я с кухни все прекрасно слышу. — Дорка вплыла в комнату, шурша моим бывшим шелковым халатом. Такие пятна от винища, конечно, уже не выведешь: — И, между прочим, девочки, у вас тут на Кузнецком есть вполне неплохая чешская бижутерия… Сережки не знаю, а вот кулончик я там себе один очень даже видела…

— В форме кошки?

— Нет, он как перышко. Сверху стрелочкой, как хрустальный листик, но на самом деле, если присмотреться…

— Дор, где у Ленки сберегательная книжка лежит?

— А чего, вы ее перекладывали? — удивилась я.

— А мы книжный шкаф двигали, Дорку глюкануло, что под него кошак забился…

— Все с вами ясно.

— Ничего не… между прочим, и вправду мог забиться. — Дора оскорбленно удалилась в рабочую комнату. Вернулась обратно спустя минуту — с книгой и верной Цирлей. Кошавка сидела у Доры на вытянутой руке, громко хлопала крыльями и всячески вызывала уважение. — Вот, держите… Леночка, считай сама и при мне, а я буду по дереву стучать, чтобы они не переводились…

Я кивнула, уселась поудобнее и аккуратно раскрыла второй том Лермонтова.

М-да-а, негусто. Ну а чего я хотела-то, собственно? Полтора месяца Дорка за меня работала, зарплату ей переводили, а до этого я всего месяц книжку не открывала, жила на обычную пенсию и кой-какую мелочовку. Да и вообще, хорошо, что нам хоть эти платят. Сто лет назад и такого не было. Даже моя мамуля, которая эти выплаты именует не иначе как «отрыжка социализма», тратит жалованье не раздумывая. Не на себя, естественно. На Ростика. Уй, маме позвонить надо. Может, потом…

— Ну на пластмассу точно хватит, — кивнула Жека, глядя, как я мусолю сотенные бумажки. — И вообще… тебе хоть нормальными купюрами дают, а Дорка, бедолага, два месяца подряд в книжку лезет, а у нее там шекели. Еще хорошо, что не по аэропортовскому курсу.

— Фигас… Ну надо же… Дор, а это из-за чего?

— Так у меня какое гражданство, ты же понимаешь? — Дорка учесывала Цирлю. — Правда, компенсацию они мне в рублях перечислили. Я так рада была, так рада, что прямо Блока в портрет поцеловала.

Дорке деньги поступают в томик Блока. Старенький такой, его ей перед самой Великой Отечественной один мальчик подарил. В мае сорок первого, в общем. Как и где его Дорка хранила — тайна, о которой лучше не спрашивать.

Чего там в эту книжку только не поступало: и оккупантские марки, и сталинские червонцы, которые потом меняли по рублю, и четвертаки с полусотенными, на которые по тогдашним временам можно было жить вполне прилично. Вот до инфляции с ее миллионами Дорка, правда, не дотянула — эмигрировала раньше. А у нас с Евдокией эти сберегательные книжки пухли на глазах.

Обидно так было: под конец месяца уже ждешь, на полку по пятнадцать раз в день заглядываешь. Потом — бац, книжка прям у тебя на глазах растопыривается, пачка банкнот ее распирает, двухсотки розовые дождем летят… А купить на них… Ну разве что кагор крылатке на прокорм. Да и то хоть хорошо, что вовремя выплачивали — с опозданием всего на месяц-полтора, не то что мирским. Дикие были времена. Жека вон тоже помнит. Сейчас Дорке рассказывает, как нам в девяносто каком-то году часть зарплаты талонами перечислили. И если бы на сахар или мыло — так ведь на водку!

Дорка ее перебивает и вспоминает историю Симки Ленинградской, которая давно Шломит и давно в Иерусалиме: у нее идейно выдержанные соседи в блокаду вообще всю библиотеку пожгли, только коммунистическую литературу оставили. Так та Симка до конца войны свою зарплату в томе Сталина по пятым числам получала. Потом, конечно, перерегистрировалась, обменяла сберкнижку на что-то приличное.

Я киваю сочувственно: у меня второй том Лермонтова тоже не от хорошей жизни — квартиру когда-то ограбили, унесли все букинистические издания вместе с подписными. Ну там не только это, естественно, утащили, но я с тех пор себе сберкнижку понеприметнее оформила. А Жека, как сто лет назад выскочкой была, так и теперь… Она сберегательную в самой любимой книжке открыла.

Евдокия, в отличие от меня с покойной Манечкой, не гимназию заканчивала, а Смольный институт. Потому и получка у нее поступает в замусоленную «Княжну Джаваху» с подписью самой покойной Чарской, кумира Жекиной первой юности. Я ей из-за этого даже завидовала слегка — до тех пор, пока Чарскую заново публиковать не начали. Я тогда сразу закупилась: тоже ведь учебник по девичьим мечтам, полезная литература.

— На работу когда оформляться пойдешь? — тянет меня за рукав Евдокия. — Давай завтра вместе съездим, мне там кой-какие справки будут нужны. Дорка нас тогда вместе и отвезет.

— Отвезешь вас, как же… Вы там будете полчаса в кабинете сидеть и три часа по курилкам шататься, а у меня кошавки голодные в машине плакать начнут…

— А кто тебя просит их в машине оставлять? Возьми с собой, пусть народ полюбуется. Танька-Гроза вообще слюной изойдет от зависти.

— Раньше надо было любоваться, когда возможность была. Я твоей Таньке два раза крылатку предлагала, а она мне что…

— Ну да, за такие деньги…

— А что деньги? Это порода, это окрас трехцветный. Ты, Леночка, в голову не бери, ты мне своя, это подарок. А твоей Грозе я…

— До-ор…

— Девчонки, я чего-то не пойму: вы тут что, без меня крылатками, что ли, торговали?

— Ха!

— Дорка, подожди… Лен, ну ты проснулась тоже. Думаешь, откуда у Доры машина? С неба упала?

Я почти виновато глянула на Клаксончика. Ой, неудобно-то как получается.

— Дунечка! Когда ты следишь за языком, ты так похожа на порядочную женщину! Лена, ты ее меньше слушай. Я ж Лагмана тут два раза поженила! На той неделе по первой вязке будет ультразвук.

— Да будь твоя воля, ты б сама от этого Лагмана… шучу! Дора, я шучу. Подожди, дай договорить. Ленка, пока ты там в своей тайге торчала, Дорке привезли ее кота на свадьбу. Ну на кошачью. Прям тут у тебя в комнате и женили. Да нет, в рабочей… Ну я тебе скажу, крылатки, они вообще дают. У меня с Артемчиком так не получалось, как у Доркиного Лагмана с этими кошавками… Силен, мужик! Дорка, подожди, не надо бить меня книжкой, это же сберегательная…

3

После тихой, больничной какой-то жизни в Инкубаторе нынешняя столичная суета меня просто оглушила. В прямом смысле слова: свой настрой, и то толком считать не могла, чего уж там про работу говорить. Впрочем, к сторожевой службе я еще не приступила — надо было оформить мильон бумажек разной степени важности: начиная от продленной лицензии и заканчивая покупкой собственной квартиры у Гуньки (они со Старым со дня на день вернуться должны были, я все надеялась, что вдруг слегка задержатся, дадут мне передышку).

Дни были тяжелые, не по-зимнему бесснежные, холодные и длиннющие: с утра до вечера в стольких местах перебываешь, столько знакомых и незнакомых увидишь, что потом, когда в кровать обратно падаешь, кажется, что ты в ней последний раз неделю назад ночевала. Я, оказывается, даже на метро отвыкла ездить. Вот ужас-то!

Тут без меня уже пару станций переименовали, одну линию к другой присоединили, цены на билеты, опять же… Я так к пенсионному удостоверению привыкла, а теперь тратиться надо. Ну ничего, приручусь к метрополитену со временем: я ж помню, как сперва на всю Москву одна красная ветка существовала, так называемая «первая очередь». Сейчас такое даже представить смешно. Я в вагоне еду, смотрю на плакатик сувенирный, где все виды вагонов пропечатаны, и вспоминаю, вспоминаю… Чуть нужную станцию не проехала, я ее по старой памяти все «Щербаковской»[1] зову.

И «Колхозную», и «Свердлова», и «Ногина» давно про себя переименовала, а вот с этой станцией — хоть лбом об стену бейся! Не запоминается, и все тут. И если мне-старухе это позволительно было, на возраст списывалось, то нынешней молоденькой Лилечке такая компрометация вовсе даже и ни к чему.

Я под эти мысли как раз до Конторы нашей дошагала, без всякого наземного транспорта, сама. Все-таки молодость — это очень приятно. Особенно если подробности омоложения забыть. Другое дело, что сейчас ко мне опять с расспросами приставать начнут — хоть из медкомиссии, хоть кадровики — надоело.

Очереди перед двадцать третьим кабинетом не было — у нас вообще очередей как-то не бывает. Другое дело, что подождать придется, — народ-то в Конторе разговорчивый, всех обо всем расспрашивает. Ну это пережиток прошлого: в старые, еще дотелефонные, времена через Контору все новости проходили, иными путями нужного человека найти было невозможно. Вот местные служащие и работают по старым правилам, все из посетителей вытягивают. Правда, в ответ и сами разное рассказывают. Не сплетничают, а так, анекдотцами промышляют.

Вот в прошлый вторник мне один местный счетовод (а на вид ничего так, внушительный, и не скажешь, что третья сотня ему идет) в утешение дивную историю презентовал. Дескать, мне-то с моими бумагами возни почти никакой, осталось только дождаться, когда из Ханты ответ на запрос придет, информация по старому паспорту и по анкете… Документы-то у меня в порядке, я ж естественным путем омоложалась, честь по чести.

А вот в войну или когда похуже — у них тут всякое бывало. Особенно с реабилитированными или теми, кто откопался посмертно. Вот, оказывается, однажды один такой, из врагов народа, выплыл по весне где-то в Оби — вроде как вытаял, его даже не закапывали после смерти. Ну как-то там мужик продержался, ожил помаленьку, вспомнил, что к чему, да и неведомыми окольными путями возвратился обратно в столицу. Регистрироваться на работу пришел, а документов-то у него с собой нет. Ни мирских, ни наших. После насильственной смерти с памятью на первых порах не очень, да и не помнил тот мужик номера паспорта или там чего еще. Архивы тогда бумажные были, пока в них нужную папку отыщешь, с ума сойдешь. Плюс фамилия у мужика была простая как табуретка: не то Кузнецов, не то Громов… А! Крылов! В общем, пока личное дело подняли, тот бывший зэк уже жениться успел и даже папашей стать — детей в количестве четыре штуки ему потом задним числом оформляли. Он вроде как из Спутников был, этот Крылов.

Ну с моей документацией в этом плане куда легче, а вот все равно в третий раз уже за лицензией приезжаю, да впустую. А я без этой бумажки у Дорки официально район перенять не могу, ее домой нормально отпустить. Да чтоб местные крысы канцелярские своими чернильницами подавились, хоть чернилами давно не пользуется никто!

В общем, я так на диванчике у двери и сидела, ждала, когда мне ответ дадут. То вправо по коридору всматривалась — в прозрачную бочечку с водой, то влево, где кофе-автомат. Все так чистенько, современненько, а все равно уныло. Казенный дом, что ни говори.

У нас ведь Контора — что наша, что любой филиал — ничем выделяться не должна. Сюда если кто мирской и сунется, так сразу сообразит: тут то ли риелторская фирма, то ли бюро путешествий. Пыльно, чинно, благородно. В иные времена подо что только наши чиновники не маскировались: то под статистическое учреждение, то под артель по сбору вторсырья, даже редакцию газеты-малотиражки при каком-то «почтовом ящике», и то изображали. Ну это из того, что я помню. А Жека вот рассказывала, что лет за десять до миллениума, чуть ли не в талонно-сахарные времена, наши чинуши и вовсе правление комсомольского банка представляли. Вот что это такое — я совсем понять не могу. Ну да ладно — мне и без того есть о чем подумать.

Опять ведь, кого ни встречу, все об одном и том же интересуются: я уже выбрала, от кого дите родить, или как? Все-таки пора, пора мне, четвертая жизнь, немаленькая уже… А хочу ли я того ребенка — даже и не спросит никто толком. Вроде как по возрасту полагается, и все такое: после пятого-шестого омоложения рожать куда труднее, надо в первые два века успеть все сделать. Ну до чего же они противные, те, кто пристает и любопытничает!

Тут, наконец, из кабинета сотрудница вышла, порадовала меня: дескать, через полчаса все готово будет, надо бы подождать. Я ждать совсем не против, да вот только где? В коридоре вылизанном скучно, на улице — не то чтобы сильно тепло, книжка, которую я с собой взяла, у меня еще в метро кончилась, а с девчонками рано болтать — десятый час утра на дворе, они с ночи отсыпаются, это я ничего не делаю, потому как нельзя.

Ну я так бочком, бочком, да и на лестницу — на дальнюю, где весь этот хваленый современный ремонт кончается. Там стены старые, ступеньки шагами протоптанные, штукатурка на ветхие книжные страницы похожа. Даже жестянка для сигарет и то выглядит так, будто ее здесь век назад поставили, хотя окурками от нее не пахнет, свеженькая она.

Я, конечно, сигареты не уважаю, но побаловаться иногда можно. Особенно если за всю свою нынешнюю жизнь еще ни одной затяжки не сделала. Тут как раз на подоконнике дама притулилась, можно попросить об одолже…

— Марфа!

Ну это ж надо, а? Первый раз в жизни вижу, чтобы Марфа-Мариночка за сигарету схватилась. Да что же с ней такое стряслось? Лицо серое, как гостиничное белье. Хотя вон, узнала меня, кивает. Даже улыбаться пробует, хоть губы в разные стороны разъезжаются.

Да что такое?

— За советом ходила. К социальщикам. Не знаю, что делать: сегодня Аньке буду про ведьмачество рассказывать.

Мамочки мои! Аньке — Марфушиной дочке — восьмой годик пошел, если я не путаю ничего. У нас как-то не принято, чтобы так рано про подробности работы узнавать, до двадцати одного редко в ремесло посвящают. Нет, ну понятно, что детки-то — не дураки, мы с Манечкой еще гимназистками не были, когда между собой эти тайны обсуждали, но… Это в исключительных случаях делают: когда ребенок сильно болен или когда какая опасность. Дорку вон во время погрома просветили, она тоже несовершеннолетней была. В войну бывало, но сейчас-то что?

— Она на дне рождения вчера была. У подружки. — Марфа тычет в меня сигаретой, а прикурить все не дает. — Одноклассница позвала, они еще в садик вместе ходили.

И что Марфа в этом такого страшного нашла?

— Они решили Пиковую даму вызвать, по книжке с гаданиями…

Тьфу ты, пропасть! Эти книжки мирские — тот еще обман. Вот век назад, помнится, когда мода на спиритизм была, такие анекдоты происходили. И в сумбурные времена, когда страна рушилась, тоже все какими-то экстрасенсами заделались. Без смеха не вспомнишь. Только вот кому смех, а кому…

— Ну вот она к Анечке и пришла. Больше никто и не видел…

Ну правильно, откуда мирским детям полтергейст-то углядеть? Наши Дамы — они ж навроде дворовых собачонок, и всехние, и бесхозные разом, потому и прибегают по первому оклику. Толку от них никакого, а удалить — рука не замахивается. Не мы их по миру пустили, не нам и убирать…

— Испугалась, да?

— Я за нее больше испугалась, — выдыхает Марфа.

И это понятно. Мы с Манечкой тоже в дортуаре пару раз Белую даму вызывали, на потеху публике. Там же самое интересное, что девочки от страха визжать начинали задолго до того, как Дама приходила. Вроде как они видят ее уже, чуть ли не сырой могильный холод на себе ощущают (а это Маня мокрую простыню припрятала заранее). Детские шалости, что с них взять. И сама Марфа, наверное, лет сто пятьдесят назад так же баловалась? Или нет? Неужели из-за такой шалости ребенку все тайны надо раскрывать?

— В общем, не знаю я, Лен… Чего-то тревожно мне. Вот как чувствую чего не то…

— Про дочку?

— Да не знаю. — И Марфа махнула на меня сигаретой. Пепел сразу разлетелся клочками — Марфа-Маринка так и не покурила толком.

— Уже вторую пачку за сегодня, — пояснила она. — Как Фоня ночью заехал, так и все. Чего-то уснуть не могу никак.

Фоня наш — ну Афанасий, или Толик-Рубеж, если по-нынешнему, — куда больше с Жекой общается, шебутные они оба. Чего это он…

— Говорит, проезжал неподалеку. Вышел на стоянке бензин залить, тут его и ножом…

— Насмерть? — ахнула я, забыв, что покойники так просто в гости не заявляются.

— Не очень… так, полоснули. Я ему шарфик взамен дала, у него весь в крови был.

— Так он что, к тебе за шарфиком заехал?

— Нет, ну что ты? Ему вероника нужна была, кровь остановить. У меня как раз еще оставалось, я ему целую горсть и отсыпала в карман. И компресс сразу сделала, чтобы приложить…

Мертвая ягода вероника глубокие раны не затягивает, только поверхностные. Хоть тридцать раз ее распарь, а проникающее ножевое не залечишь. Значит, не так уж серьезно все у Фони. Он же Охранник вроде как, ему по работе такое привычно. Тем более — сам приехал за лекарством, сам уехал. Ничего особенного, нам же это — как мирскому гриппом переболеть: неприятно, но не смертельно. И чего Марфа так нервничает? Впрочем, мне после таежного затишья все московские Сторожевые дергаными казались. Про людей я вообще не говорю.

— А Фоню твоя Анечка не испугалась?

— Да нет, она спала уже к тому моменту. Я ей чаю с медом дала, так она сразу…

— Зерничного чаю?

— Нет, простого, мятного. Он успокаивает.

— Так, может, и не посвящать тогда? Рано ей образовываться?

— Не знаю я, Лен. Не знаю. Как бы потом поздно не стало. Ты у Тимофея ведь была, да?

— Пятого вернулась.

— Как там? Спокойно?

— Как в банке с огурцами. Тоска и муть зеленая.

— Ну, тоска — это неважно, — отмахнулась Марфа новой чадящей впустую сигаретой. — Я вот думаю, может, нам с Анечкой уехать туда?

— Обновляться вздумала? Так ты же вроде недавно…

— Да не это, — поморщилась Марфа. — Ты не рожала, не поймешь… Страшно мне за нее.

— На пустом месте?

Марфа не ответила, да и я замолчала. У Марфы ведь был ребеночек однажды, от одного из наших. Мало пожил. Природа… Мне такого не понять, я надеюсь, никогда… Хотя ведь готова была… Хорошо, Семен удержал от глупостей.

— Лен… — переменилась Марфа. — А можно я Аньке тебя покажу? Она тебя раньше видела уже, пусть удивится…

— Чему?

— Обновлению. Так-то она мне не поверит, если вдруг…

— Ну покажи, ладно. Вы бы правда заехали, что ли? Пусть она на крылаток посмотрит, это куда интереснее.

— И на крылаток, и на котов, — грустно кивнула Марфа. Потом на часики глянула, заспешила: — Лен, пошли, ты меня до вестибюля проводишь, там вроде аптечный киоск был… Тебе не надо?

А я даже и не знаю. Я так запасы трав толком и не проверила, не посмотрела, что Дорка израсходовала.

Аптечный киоск притулился внизу, под лестницей, у самого запасного выхода. Случайному посетителю опять же не разобрать. Да и товар на витрине выглядел неказисто: припыленные банки с травами — как в любой модной чайной лавке, тонюсенькие брошюрки навроде «Памятки садовода» и десяток-другой пузырьков — как с эфирными маслами для ванны. Так сразу и не поймешь, чем тут на самом деле торгуют.

В лишенный стекла проем была видна спина продавщицы в зеленой вязаной кофте. Слышно было, как шебуршат пестрые бумажные пакеты с живым товаром.

Марфа замерла у витрины: не то изучала цены, не то обдумывала сегодняшнее предприятие.

Я кашлянула, хмыкнула, промямлила что-то вроде: «Добрый день, вы не могли бы нам помочь?» — но безрезультатно: спина упорно оставалась в том же положении. Марфа вынырнула из своих мыслей, стукнула ребром ладони по заоконному прилавку, дождалась, когда на нас уставится блеклое сосредоточенное лицо. И потом четко, как при диктовке, произнесла:

— Две горсти кошачьих слезок.

Продавщица кивнула.

— Пожалуйста, — проартикулировала Марфа уже спине.

Потом оттянула меня за рукав, вдавилась губами в уши, намекнула шепотом:

— Глухая она у нас. Из учениц. Третий год уже по губам читает. Ты не знала?

Да откуда? Я же в Конторе редко появляюсь, да и аптека не только в этом здании имеется. Ну надо же, какой оброк странный. Обычно, когда мирские в ученики идут, они на немоту соглашаются, вон как Гунечка наш. А эта вот временную глухоту выбрала, абсолютную тишину. Это же сложно, наверное: от одних своих мыслей с ума можно сойти. Не каждый на такое способен. А уж третий вариант оброка — временную слепоту — вообще, кажется, лет сто никто не практикует.

Я незаметно поразглядывала вернувшуюся к прилавку продавщицу: возраста у нее толком не было, но это не из-за омоложения, а просто… От жизненной усталости. Ничего, к концу ученичества пройдет.

— Вам с горкой делать или просто? — отозвалась торговка гулким голосом.

— Просто, — по слогам произнесла Марфа.

В бумажный фунтик послушно посыпались «кошачьи слезки». Это тоже ягода такая. Но не высушенная, как мертвая вероника, а промороженная, сочная, хоть и мелковатая.

По форме и цвету «кошачьи слезки» похожи на ржавые капли воды. Растут они на тоненьких стебельках, маскируясь под обычные травинки. Мирские их обычно за капли грязной росы принимают. Если вообще видят — такая ягода в пригородных лесах не водится, за ней далеко ехать надо, да и там тоже не сразу найдешь. В неурожайный год этих ягод просто кот наплакал, по мирскому выражению. Потому и цена за пару пригоршней великовата. Но это того стоит: ни один аптечный седатив такого успокоения не приносит. По ощущениям — будто кошка мимо прошла, муркнула, потерлась, да и унесла на своем пушистом хвосте проблемы. Вкус, правда, не сильно приятный, как у валидола примерно.

— Скажи, а рожать больно?

— Не знаю, меня кесарили, — Марфа не стала высовываться из своих мыслей.

— А ягоду для дочки берешь? — уточнила я.

— Ну да, — пожала плечами Марфа-Маринка, укладывая бумажный фунтик в сумку. — Она же мне…

Тут я от разговора отвлеклась, потому что в витрине вязаные браслетики углядела — из шерсти котов, целебные: от артрита там, от ревматизма… А по цене получалось, что эти шерстяные безделки должны, по меньшей мере, с владельцем обновление творить. Ну это ж надо, ни стыда ни совести у фармацевта. Не буду ничего здесь брать, из принципа.

Тем более что мне платок от котов в Инкубаторе подарили, свеженький совсем, из шерсти последнего сезона. Вот интересно, а Гунька так в шерстяной повязке и прилетит или ему уже получшало? И-эх, Гунечка, дите мое непутевое. Даже не позвонить ему — голос-то запрещен пока. А я прям даже и соскучилась уже. Скорей бы он возвратился.

— Вот бы Старый побыстрей вернулся, а? Неладно как-то без него… — откликнулась на мои мысли Марфа. — Прям все наперекосяк идет, будто вредит нам кто-то…

Бумажный фунтик для ягод был свернут не очень хорошо. А может, Марфа покупки укладывала неряшливо: две кошачьих слезки сиротливо блестели на кафельном полу — одна на желтой плитке, другая на бордовой. Прям как рубин с топазом — запрещенные камни.

4

Ночь была самой обычной — как тысячи других прожитых мной декабрьских ночей. Черное небо проморожено до звонкости, на горизонте, сквозь частокол многоэтажек проглядывает липкая коричневая корка зарева — там центр, круглосуточные огни; за забором стройплощадки переругиваются дворняжки, из случайной машины на пустом шоссе звучит невнятная веселая музыка, фонари моргают от ветра, а наледь отлетает от асфальта под нажимом посеребренных каблуков.

Четвертый час. Ни души. Только разрозненные огни в блочных домах. И я иду от одного освещенного окна к другому, как путешественник из задачки, от пункта А к пункту В через пункт Б. Всматриваюсь в яркие капли зажженных люстр: примерно как в глаза выздоравливающего пациента. Диагностирую происходящее.

Обычный ночной обход, ничего серьезного.

Мое первое дежурство в новой жизни.

Страшновато.

До этого я дней пять подряд с Доркой выходила — она мне район начала потихоньку сдавать. Показывала, где чего по ночам происходит. Сейчас время такое… быстротечное. За полтора месяца много чего может произойти. Одна сдача-съем квартир сколько нам нервов треплет: только привыкнешь к проблемному жильцу, начнешь его отлаживать, а он возьмет да и сменит место проживания. Приходится потом нашим сигнализировать, чтобы проследили: не вспыхнет ли у них на участке подобный кадр. Но такое редко бывает на самом деле.

Куда сложнее, если на территории казино или круглосуточные игровые автоматы имеются. Их, конечно, мирская милиция проверяет… ну вроде бы… а все равно хоть раз в неделю надо глянуть — чисто для профилактики. Серьезно в такие шалманы соваться нам не полагается, но запускать ситуацию тоже нельзя. Впрочем, у игрового притона мне ходить сегодня не надо — Дорка его пару дней назад почистила слегка.

Сегодня так, по огням прогуляюсь.

Непривычно это.

Маршрут нахоженный, известный до глубины последней лужи, а вот я — другая вроде бы. Спину не тянет, ноги не болят, пальцы аж чешутся… Вот чего там за зеленой занавеской на первом этаже, а? Икота у младенца: его только вчера из роддома принесли, вот родители и суетятся, не знают, что нужно сделать. Да ничего не нужно, само пройдет.

А наискосок и на семь этажей выше лампа — это студентка к сессии готовится, ей с утра проект сдавать надо, сейчас вот на кухне свет зажгла, кофе варит, чтобы не уснуть. Уснет. Вот через пару минут и уснет — часиков до семи. Чтобы свежим взглядом ошибку обнаружить и успеть исправить. А кофе свой она потом уже выпьет, когда вечером домой придет с отличной оценкой.

До следующего огня надо идти через двор наискосок, по асфальтовой белесой дорожке, больше похожей на лунную: мне отсюда не разглядеть, что там в пятиэтажке происходит. Каблуками лед дробить — одно удовольствие, вот бы так и мысли в голове на кусочки разлетелись.

Чего-то вечер у меня совсем не задался.

С Доркой чуть не поцапалась на пустом месте, когда она по всей квартире ключи от машины искала. Ей сегодня во «Внуково» пилить: Старый с Гунькой прилетают. Я бы и сама туда съездила, но работа, хозяйство… В общем, я Доре слегка позавидовала, хотя все равно ведь Гуньку увижу скоро. Старый через пару дней всех Смотровых у себя соберет, что-то вроде отчетов у нас потребует. А мне и отчита…

Упс, вот это огонечек… В торце пятиэтажки, под самой крышей. Отмечают там чего-то. Хорошо отмечают: сейчас третий раз за спиртным в магазин побегут. Потом ссора, потом драка… Ну уж нет. Сейчас я им замок во входной двери заклиню. Легонько так, до восьми пятнадцати утра — чтобы на работу никто не опоздал.

Знакомое колдовство — пальцы сами собой щелкают по циферблату часиков. Так-то я часы не люблю, а вот на работу надеваю. Все, готово… Сейчас засуетятся только так. Шагаем дальше.

Следующий свет — «пустышка»: кто-то перед компьютером сидит, разговоры разговаривает и периодически на балкон выходит покурить. Меня вот чуть недокуренной сигаретой не обжег, паршивец неизвестный.

Дальше свет на застекленной лоджии. Неуютный, плохой. У матери взрослый сын где-то загулял: обещал еще в двенадцать вернуться, а сейчас вон сколько времени. И мобильный не отвечает, и в бюро несчастных случаев о нем неизвестно. Страшно женщине. Парню уже под тридцать, а он для нее все равно маленький. Ну… До шести утра она потомится, а там и сын приедет — на первом поезде метро. Главное, чтобы она зарок исполнила, который через пару минут себе даст, — больше в сыновью личную жизнь не лезть, мальчик взрослый, пусть сам решает.

Мне Дорка как раз про это окно перед уходом рассказала — она им несколько конфликтов гасила, настоящих, серьезных. Ну вот, выходит, что сегодня в этой семье все недоразумения прорвутся. Уже хорошо.

А еще мне Дорка пакет вручила — в последнюю минуту про него вспомнила. Оказывается, сегодня к нам Жека забегала — меня не застала, а посылочку оставила. Что там — Дора понятия не имеет, но явно не живое, раз крылатки спокойные.

Я пакет сразу вскрыла, прям в прихожей: Дора еще в лифт толком не вошла, пропуская Цирлю впереди себя. Кошка каркала обиженно, ей в такую погоду гулять совсем не хотелось.

А в пакете лежал женский костюм. Зеленый, с карманами. Тот, что Жека себе в ЦУМе покупала. В самом большом накладном кармане — конверт. В нем сперва записка — Жекиным почерком, она как курица лапой всегда корябает. Одно слово — «Извини». А под запиской — фотокарточка. Снимок с нашей шутовской свадьбы: я, Гунька, Жека и Семен со своей этой… Дашей, что ли… Уж больно размыто она получилась. Евдокия позирует, вихляя всеми частями тела, я там совсем еще старенькая, Гунька дряхлый и печальный — как будто свою мирскую жизнь целиком прожил. А Семен на меня смотрит. Глаз не сводит.

Никакой ретуши: ни мирской, ни нашей. Все так и было, оказывается. Честное слово.

Я так и стою теперь между двух сугробов: воздух выдыхаю с трудом, будто он — сигаретный дым. То ли плакать сейчас, то ли смеяться. Лучше смеяться — а то от слез на таком морозе кожа покраснеет. Сколько молодела, сколько чего… А боль не изменилась, будто Сеня со мной пару часов назад расстался. Я тогда стояла точно так же и думала о том, что до конца этой жизни его точно не забуду, но, может, хоть потом отпустит? Не отпустило.

Выходит, не возраст себе менять надо… Точнее — не только внешность, но и то, что внутри. Себя.

Понять бы еще — как это делается? Одна я могу не справиться, специалист нужен. Врачеватель вроде Тимки-Кота, но по другому направлению.

Тут я расхохоталась беззвучно: вспомнила про то, как наша Зинка лет пять назад к психоаналитику сходила. Чего-то у нее там в личной жизни не заладилось, вот она и решила по-новомодному с бедой справиться. Пришла, значит, к доктору и давай излагать, что у нее с мужчинами проблемы, аккурат еще с тех времен, когда ее, прекрасную, какой-то пьяный кронштадтский матросик снасильничал. Доктор кивает сочувственно и интересуется: а когда же это с вами произошло? Ну Зинаида и говорит ему как на духу: да давно дело было, в тысяча девятьсот девятнадцатом году, в городе Петрограде… Что там с господином доктором было — я не в курсе, но о диагнозе «шизофрения» Зинуля потом чуть ли не с гордостью рассказывала.

Ну, в общем, отпадает мирской доктор… А кто ж тогда…

На десятом этаже лампа на кухне мигала заполошно — то включали ее, то выключали. Словно кто световой сигнал о помощи подавал. Я вслушалась, начала сразу перчатки снимать, разминать пальцы. Нет, пустое… Там влюбленные тешатся: нет у них сил никаких до комнаты дойти, прямо в коридоре друг друга холят и лелеют, напрочь забыв, что у них там выключатель под спиной… Голубки мои…

А этих двоих я заметила в последний момент: когда уже за угол дома свернула, чтобы к подъезду идти. Стоят себе два парня на проезжей части. Молодые совсем — моложе меня нынешней. Один сигарету прикурить пытается, у другого в руках большая бутылка пластиковая — не то с пивом, не то еще с какой дешевой мутью. Но не пьяные, нет. Такси, может, ждут? Уж больно от них напряжением веет. Или это они ночного прохожего поджидают? Тогда плохо дело. Мне ведь по инструкции напрямую вмешиваться нельзя, только если в виде какой тварюшки. Ну обернусь сейчас волкодавом, спугну их — а толку? Они на другой угол переметнутся и там охотиться будут.

Надо бы поближе подойти и чуток мысли их подсветить. Может, никакого криминала, а обычные мирские проблемы. Тревожные оба — это да. Точно, ждут кого-то. Не милицию, не скорую помощь — тогда бы у них беспокойство за третьего было. А тут страх за себя. Значит, предстоит им что-то.

У того, что с бутылкой, мыслей полторы штуки, и те корявые: «Да что ж не идет-то, лярва?» Ну там не «лярва» на самом деле, а позаковыристее. Уж больно этому доходяге скучно стоять: и выпить он хочет, и убежать отсюда, и боится за себя, мутного.

А тот, что с зажигалочкой и ко мне вполоборота стоит, словно засыпает на ходу: это он какой-то дрянью накачанный, чтобы не так страшно было. Но таблетки на него не особенно действуют, смелости не прибавляют. Так что он у себя в голове одну и ту же картинку крутит, вроде как распаляет себя, хочет ненависть возбудить. Странно как все.

Мне бы к подъезду поближе, а я к этим двум подступаю.

У курильщика воспоминания совсем четкие пошли, их ни одно лекарство не заглушит. Вроде как он сидит где-то за столом, кофе пьет, что ли… Причем автору воспоминаний не особенно здоровится после выпитого, он этот кофе влить в себя не может, а потому своего собеседника — бодрого, подтянутого, как из упаковки вынутого — ненавидит за трезвый образ жизни. А собеседник — про которого я не знаю ничего, кроме того, что он в тех воспоминаниях в синем костюме живет, — этому моему курильщику разнос устраивает. Упрекает за плохую работу. В чем работа заключается — я не поняла, потому как уж больно четко у курильщика ненависть хлынула. Дескать, «гнида ты, Веня, денег не платишь, только новые задания даешь, а у тебя ведь тех денег до фига, падла ты жирная, вот и правильно тебе твоя баба не дала…». Ну это я так культурно пересказываю, на самом деле там мысли куда непристойнее были. Только я их дослушать не успела — оба незнакомца в мою сторону повернулись. Нехорошо.

По гололеду бежать — хуже некуда. Да и нельзя нам отступать. Профессия такая. Насмерть все равно не убьют. Грабить у меня нечего: в карманах пальто ключи от квартиры, семян немножечко и непарные перчатки. Что с меня взять, кроме меня самой?

Так ведь и не дамся я им. Еще чего вздумали, а? Тем более, у меня тут невинность непрорубленная, буду я ее кому попало отдавать!

Только вот что делать? Что делать-то? Кричать?

Тот, что с бутылкой, ко мне рванул. Быстро. Обогнал, заслонил собой вход в подъезд. Второй, что с зажигалкой, меня со спины ухватил — за правое плечо и левую руку. Повалил. Не на асфальт, а в сугроб возле подъезда. Сперва лицом в снег, потом перевернуть попытался. Я кричу, а не получается. Второй от подъезда ко мне переметнулся. Где чьи руки — не пойму: у меня рот ладонью перекрыт. Сильно: так что я зубы свести не могу, чтобы укусить.

Все стремительно происходит, думать некогда. А все равно одна мысль есть: лишь бы не изнасиловали… Пусть хоть убьют — я восстановлюсь потом, а это нельзя, неправильно, плохо…

Я брыкаюсь как-то, верчусь в этом сугробе. Понимаю, что снег жесткий и мокрый, все джинсы им пропитались… А небо-то высокое, чистое до дрожи… Обычное. Будто и не происходит ничего. Как же это глупо все.

Может, удастся вырваться, а? Я же без каблуков, вдруг убежать успею — на шоссе, тут недалеко. Вдруг транспорт пойдет… Да какое там убежать, просто хоть вырваться от них…

А они сильные — сколько ни лягай — не помогает. Тем более что я промахиваюсь часто, пинаю густой зимний воздух. Мешаю как могу — чтобы они к одежде не потянулись, не сняли ничего с меня.

Да они и не лезут, что удивительно. То есть за руки и за ноги меня держат, в снег вдавливают, но не более того. Пальто само в этой возне распахнулось, раскинулось, а они его не трогают дальше. Замерли оба. Молчат.

У курильщика мысли бьются: «Главное — лицо. Он сказал — лицо и волосы…»

А у меня волос-то и нет почти сейчас. Вот повезло-то, а?

А второй, что бутылку давно в снег уронил, вообще не думает ни о чем. Он мне на ноги давит, навалился всем телом. Но опять же — не ко мне тянется, а к оброненной бутылке. От него кислятиной пахнет, немытым телом и чем-то шерстяным и мокрым, как от бесхозной собаки.

Тут у меня голова начала кружиться — вместе с небом и обледенелой луной. Не то от страха, не то от запаха. Острый, почти сладкий…

Свитер спереди намокать стал — это меня из той бутылки окатили. Не пиво там, не бурда алкогольная, а бензин. Его ни с чем не спутаешь.

Курильщик руку от моего рта убрал на секунду — тут-то я и заорала. Недолго, правда, — он мне опять губы запечатал.

Вот тогда страшно стало. По-настоящему.

Потому что бензин — это верная смерть. Единственная. Больше уже не будет.

Я все вырываюсь, царапаюсь. И мычу, мычу… Будто не людей на помощь зову, а таежного дикого кота. Он бы их тогда… даже если бы не настоящим котом был, а придуманным. Навроде Белой дамы…

Как ударило меня что-то: я сама сейчас перекинуться не могу, а вот полтергейст на подмогу позвать — это да. Мирские его не видят, пока он не дотронется до них. А он дотронется, будьте уверены. Тут же в двух шагах от меня клумба, где я Софико похоронила. Главное, чтобы она не простым призраком выплыла, а увеличенным, с того самого кота размером.

Секунду бы мне… всего одну секунду, чтобы свистнуть негромко. Будто я собаку подзываю.

Мне теперь бензин прямо на шею льется, растекается. Тут этому, видимо, струя на ладонь попала — он заматерился, руку убрал. Раньше молчал вроде. Значит, я голос его только в мыслях слышала.

Губы, естественно, не слушались, но с третьей попытки я все-таки свистнула. Кратко, слабенько. Ну уж как смогла. Еще и того, что с бутылкой, лягнуть сумела удачно.

А тут и помощь подоспела. Софико моя ко мне пришла. Совсем как живая, только больше себя обычной в десять раз.

Я сперва мокрый шерстяной живот увидела — прямо над собой — а сквозь него небо черное просвечивает. Это Софийка у меня за головой возникла: большая, лохматая, разъяренная. Одного насильника боднула, потом второго. Хвостом меня по лицу смазала и начала наступать. Эти двое теперь мычали не хуже, чем я раньше.

Отступились от меня. Один на тварюшку бензиновой бутылкой замахнулся — только меня и снег окропил, второй — не знаю, не видела толком — у меня теперь к головокружению тошнота прибавилась, а джинсы вконец мокрыми стали — уже не только от снега. И веки дрожат так, что глаза сами собой закрываются.

Я приподняться попробовала — почти на ощупь. Лунный свет как будто мигает. Вспышка-темень, вспышка-темень… И с каждой вспышкой те мерзавцы все дальше от меня. Убегают. Не хуже чем грабители с добычей. Испугались призрачной Софико — она же, мало того что мертвая, так еще и огромная, с медведя размером, а мявчет на весь двор, раскатисто, злобно… Уже нет этих двоих поблизости — один только мяв звучит.

Потом тихо стало. Безжизненно.

Я из снега поднялась: сперва на четвереньках, потом по-нормальному. Ключи нашарила и оброненную чужую зажигалку — тяжелую, металлическую, распахнутую.

Отбросила ее как можно дальше — а то вдруг сработает. Первый шаг сделала, потом второй.

На пятом — к подъездному пятачку вылезла. А тут ко мне моя покойная кошенька вернулась. Из дальнего угла двора пришла с геройским видом. Муркнула утвердительно, подставляя мне прозрачный бок — об него опереться невозможно, зато теплее становится. У полтергейста ведь функции прототипа сохраняются, хоть и не на полную мощность.

Вот под эти несвоевременные мысли о природе полтергейстов я в подъезд и вошла. Софико трусила рядом, даже в лифт за мной просочилась, сдуваясь на глазах до обычного кошачьего размера — иначе бы мы не уместились с ней вдвоем.

Кошка проводила меня до квартиры — сидела и смотрела, как я дверь открываю, роняю пальто на пол и включаю свет в коридоре. Софико мяукнула приглушенно, дождалась, когда Клаксончик в прихожую вылетит, заурчала, объясняя что-то моему крылатику. Долго урчать не пришлось. — Клаксон у меня понятливый, сразу засуетился и мелкими крылышками захлопал, уверяя Софико, что он за мной проследит.

Кошка одобрительно мотнула хвостом, подождала, когда я ее поглажу в последний раз, вышла сквозь распахнутую дверь на площадку и только там уже растаяла. От нее один шерстяной запах остался.

И на лестнице, и у меня в квартире — за захлопнутой дверью.

5

— Ленка, ты представляешь, я замуж выхожу! Мне Артемчик предложение сделал! — Жека дышала в трубку так шумно, что, казалось, через мембрану можно было уловить и запах духов, и вкус помады, и вечный сигаретный выхлоп.

Я сказала «да, угу», повернулась поудобнее, поправляя одеяло, и открыла глаза. Прищурилась, примаргиваясь к ядовито-серому зимнему свету. Поняла, что Клаксон опять сидит на люстре и, падла такая, когтит лапой одну из уцелевших хрустальных подвесок. Лампочка, судя по всему, оставалась в патроне лишь чудом. С раззявленной стремянки все еще уныло свешивалось испоганенное пальто, мерцая подозрительными пятнами соли, соды, масла и давно высохшей святой воды. Вот убей не помню, как я этим всем пальто поливала, чтобы запах вывести. Ведь знала же, что не поможет. Бензиновый угар оставался на месте. Сумятица в голове — тем более…

Хорошо хоть, что Дора домой так и не вернулась: ближе к рассвету прислала мне смс-ку, что сесть за руль не в состоянии, а потому заночует у Старого вместе с кошавкой. Судя по всему, возвращение главного столичного Смотрового наши отпраздновали экспромтом, но красочно. Хорошо время провели, куда интереснее, чем я…

— Вот прямо сейчас, минут десять назад. Это я в ванную пошла, слышишь, вода шумит?

— Угу, — снова согласилась я.

— Слушай, ну он такой заяц! Такой дурак, ну не могу просто, так трогательно! В общем, слушай. Я вчера вечером во «Внуково» приехала, Старого встретила, ключи от города передала, чтобы все по-честному. А у них рейс, мало того что ночной, так еще и с задержкой, Савва такой умученный был.

— А Гунька?

— А чего мне Гунька? Он же теперь маленький совсем, мне с таким неинтересно. Ну если только девственности лишиться. Не мне, конечно, ему.

— Угу…

— Ну, в общем, я расстроилась и к Артемке в «Марсель» поехала. А потом — к нему домой. А он такой заяц, ну я тебе уже говорила, да? Предложение мне сделал. Прямо в постели, как у порядочных. Мы уже лежим потом, мокрые все, уставшие. Я говорю: «Сигареты мне дай».

Я уселась на кровати поудобнее, уложила под спину подушку, потянулась и спросила наугад:

— И что?

— А он руку к банкетке протягивает, а там коробочка с кольцом. Как в кино, честное слово!

Если Дуська говорит: «Как в кино», — значит, ей и вправду угодили. Для нее, бывшей актрисы Лындиной, оно действительно самое важнейшее из искусств, даром что она всю свою актерскую жизнь «Мосфильм» не иначе как «бордель» называла. «Сегодня опять в бордель тащиться, будем первый поцелуй переснимать!»

…Как же про такие вещи думать уютно. Все такое милое, глупенькое. Какое же время тогда было… Вроде недавно, а все равно. Не вернешь это спокойствие, не дотянешься до него.

И даже недавний Гунькин огнестрел таким случайным казался, ошибочным, как взрыв бытового газа. Это потом все понеслось как камушек с обрыва — Танька-Рыжая, Извозчик обгоревший, Фоня со своими ножевыми… Какая-то эпидемия смерти, не иначе. Будто кто-то нас с этого света сжить хочет, но не знает, как это делается. Или уже знает? Мы ведь умирать не боимся, если не огонь. Ну да, новую молодость жалко да время на обновление… Но не страшно. А бензином на пальто — страшнее некуда. Я ж так кричала, что себя не помню. Как под пытками, честное слово. Хотя после пыток себя восстановить можно, а вот после огня… Тут любой дурак бы догадался, а не только тот, кому про это знать хотелось.

— А оно с камушком! Да, заяц, да, я уже иду! Лен, оно такое красивое, там на ободке две фигурки сплелись, поза из Камасутры, сверху бриллиантиками инкрустировано. Обидно до чертиков, такой китч классный пропадает! — почти всхлипнула Евдокия.

«Угу», — мысленно отвечаю я. И еще пару секунд смотрю, как Клаксон с люстры на книжную полку перескакивает, мои старые отрывные календари хвостом сметает. Может, все-таки кажется мне? Ну ножевые у Фони, так он же охранник теперь. Ну долбанули Таньку, так она могла и просмотреть грабителя. Может, не у одной меня такие подозрения, а?

— Нет, ну я его, конечно, нацепила, секунды на две, чтобы Артемчик не обиделся…

Клаксон оторвался от полки, каркнул противным подростковым дискантом, неуверенными взмахами полетел в ванную, у него там лоток стоял.

— Ну вот теперь точно месячные не вовремя начнутся. Хорошо еще, что там бриллиантовая крошка, а не рубиновая. Но ты знаешь, Лен, я терпеть не могу, когда график сбивается!

— Дусенька, — цежу я, держа подбородком трубку и выдергивая кошачьи перья из собственных волос, — твой график месячных — это, как ты понимаешь, бесконечная тема для разговоров. Но меня тут сегодня ночью чуть не убили, кажется.

— Ы?

— Я вот тут сижу и думаю — случайно или нет? Я не знаю, где там сейчас Дорка, но ты ее найди. И давайте ко мне…

— Ы? — снова залопотала Жека.

— Никому не говори пока. Может, все еще обойдется. Но отметить такое надо.

— Звездец… — подытожила Жека, когда я рассказала о ночном происшествии. — Полный и безоговорочный звездец.

Дорка молча хлопотала около пальто — пыталась вывести пятна. Лицо у нее было неуютным. Цирля с Клаксоном, сплетясь лапами, дремали на моей неприбранной кровати: у кошавки мелко подрагивал кончик хвоста, у крылатика сами собой разъезжались смешные тонкоперые крылья.

— Зря я тебя одну отпустила… — без всякого выражения выдохнула Дора. Она сейчас даже над кошками не курлыкала: молча выставила им еду на кухонном столе и вернулась обратно в комнату, где я медленно вытягивала из себя рассказ о ночном.

— Ментам не хочешь сдаться? — почти утвердительно произнесла Евдокия.

— А толку?

— А никакого, ты права… Чего делать-то?

— Сперва надо жить, а там посмотрим, — оживилась на секунду Дора. Сообразила, что она до сих пор ходит по квартире в шляпе (в моей, кстати), не глядя нацепила ее поверх абажура ночника и снова склонилась над пальто.

А Евдокия говорила дальше:

— Сперва надо понять, почему на Ленку эти козлы напали. Лен, ты сама как думаешь?

Я не думала. Сидела на кровати, молчала, учесывала крылаток. Со мной такое произошло, а я все еще как прежняя.

Руки те же, кожа тоже. А внутри вот — как линька происходит. Тошно мне. До себя дотрагиваться плохо получается. Вспоминать — тем более. А паршивее всего — что расплакаться не могу. И что делать дальше, не понимаю. Как же мне везло, оказывается: за столько жизней ни разу ничего подобного не происходило. Из наших девчонок многие в такой ситуации отметились, а я… Оказывается, я счастливая была.

— Ленусь, — Жека переместилась на кровать. Обниматься, правда, не полезла, хотя у нее такая привычка имелась еще с тех времен, когда она институткой была. — Ну ведь не тронули же… Обошлось.

Дорка отцепилась от пальто, уселась с другой стороны:

— Это сейчас обошлось. Я в сорок первом после первой облавы тоже так думала… Ты, Дусенька, меня, конечно, извини, но… Надо сейчас думать вперед, иначе потом будет вообще нечем думать…

Я молчала. Слушала, как Дорка с Жекой друг друга поочередно убеждают в том, что ничего страшного не произошло, но все равно надо что-то делать.

— Я бы со Старым поговорила… — перебила их я.

Девчонки согласно закивали. Жека даже с большим энтузиазмом — ей-то Старому территорию передавать, устала она решать технические вопросы.

— А ты уверена, что этот, из видения, про тебя говорил? — уточнила Дорка.

Я вяло махнула рукой. И сразу вспомнила, как видела этот жест у Марфы. Та тогда точно такая же перепуганная была, а мне это нелепым казалось. Ну смерть и смерть, как убили — так и оживешь. Может, зря я к этому так легко относилась?

Мысль была тяжелая, неприятная — как густой бензиновый запах. Раскрытая форточка не помогала.

— Девчонки, а пошли в кухню? Тут проветрить бы надо…

— А кошавки?

— Дор, ну с собой их возьми…

— Куть-куть… Цирленька, детка, просыпайся, пора обедать…

Дорка возилась с тварюшками, говорила ласковое — чтобы не разговаривать с нами. Потому как, что ни говори, а через одну-две фразы все равно прозвучит ожидаемое: это все не случайно происходит, кому-то мы помешали. Или понадобились?

Думать об этом не хотелось. Получить правдой в глаза — еще страшнее, чем бензином.

— А маньяки с топорами за тобой по пятам еще не бегают? У вас галлюцинации! Мания преследования и старческий маразм. — Евдокия явно собиралась провести остаток сегодняшнего вечера в образе новоиспеченной невесты и все еще надеялась сменить тему разговора.

— Кто-кто у нас? — Дора от возмущения заскребла Цирлю за ухом так, будто кошавка была теркой, а зажатая в Доркиной руке чесалка — сырой картофелиной.

— Маразм. Старческое слабоумие и болезнь Альцгеймера, — смело повторила Жека. — Охота на ведьм им померещилась, это ж надо? У тебя, Дорка, нервы ни к черту из-за твоей кошкофилии, а у тебя, Ленка…

— Ты продолжай, Дусенька, продолжай. — Я вытащила из кухонного шкафчика чугунный горшок с медным пестиком. Давно собиралась семена забей-травы толочь, да все откладывала: тяжелая это работа, надо, чтобы тебя кто-нибудь болтовней отвлекал. Жека для такой роли вполне годилась.

— В мозгах один сплошной Сеня и никакой логики! Вот! — выпалила Евдокия, отступая от меня подальше.

Я молчала, перехватывая пестик поудобнее. Пыталась вспомнить, куда я засунула мешочек с семенами, — явно же перепрятывала от Клаксона и Цирли. Может, Дорка его где заначила?

Не дождавшаяся ответа Жека открыла холодильник, для надежности спряталась за дверцей и продолжила свои тезисы с этого безопасного места:

— Ну мы же не слепые… Кому ты мозги-то пудришь? Мужиков она теперь бояться будет… Дорка, ну хоть ты ей скажи?

— А что я ей скажу? Я вообще эту проблему только после свадьбы решать предпочитала, — отозвалась Дорка. Чистая правда, между прочим: Дора, в отличие от нас, в каждом обновлении сперва выходила замуж за правильного мальчика, играла шумную свадьбу со всеми прибамбасами и только потом начинала искать романтические приключения на свою пятую точку.

— Ну и шут с тобой, — Жека отцепилась от холодильника. Не с пустыми руками, кстати. Понять бы еще, откуда в моем доме бутылка «Бейлиса» взялась? Я эту дрянь не пью, она мне по вкусу водку со сгущенкой напоминает. Когда я в аспирантуре училась, мы в общаге такой коктейльчик себе мешали. Типа изящно и «по-заграничному». Буйная у меня-Лики молодость была, ничего не скажешь.

— Ленусь, ну правда… — Жека не стала искать рюмку, засадила ликер в кофейную чашку, отпила, закурила и продолжила сношать мне мозг своим непотребством: — Ну… Найди себе сейчас кого-нибудь, сразу обо всем забудешь. И об упырях этих мирских, и о своем красавце.

— Это ты о ком? — проснулась Дора.

— О Семке-Стриже.

Я отвернулась, начала разглядывать нижние ящики кухонной стенки. Может, там семена лежат? Синий такой мешочек, с кулак размером. Еще в сентябре Марфа мне приносила, я ж помню…

— Ну-ка, ну-ка? А почему я ничего не знаю?

— Потому что ты в своих кошках закопанная… Все мимо тебя проходило, а ты не видела ни фига. У Ленки всю прошлую жизнь с Семеном такой дурдом был… То есть роман. Лен, ты извини, ну можно я расскажу?

— Можно, — неожиданно согласилась я. История про Сеню сейчас совсем чужой казалась — будто я ее в какой книжке прочла, жизни так две назад, если не больше.

— Да ты что? И ты говоришь, я все это видела?

— Естественно… Помнишь, как мы в восемьдесят первом к тебе на майские приехали? Ты же их и познакомила тогда. Ну давай, соображай. Это еще до Чернобыля было, мы еще в какую-то Пущу-Водицу поперлись, твой этот… Леньчик нас и отвозил.

— Не Леньчик, а Яша, Леньчика я тогда уже похоронила. Или нет? — задумалась Дорка.

— Ну какая разница? В общем, мы к тебе тогда приехали, а у тебя этот Семен с мирской женой в гостях… ну у него тогда жена уже старенькая совсем была, с палочкой еще ходила… Ну Ленка в этого красавца и влипла по самые уши. Не помнишь, что ли? Ну?

— Жека-а-а? — Я стукнула пестиком о дно горшка. — Дусь, куда я семена могла переложить? Хорошие семена такие…

Евдокия наконец сообразила, притихла. Вытащила мой заветный мешочек из навесного шкафа для посуды — они же с Доркой тут все переставили, шиш чего найдешь.

Я грохнула чугунным горшком об столешницу, сыпанула семена — чуть больше, чем хотела. Застучала пестиком. Будто гвозди забивала.

Жека кивнула — мол, «извини». А Дорка поморщилась:

— Ну можно не отвлекать, а? Я же вспомнить не могу: сперва был Моня, потом Леньчик, потом Яша… А потом Йосик или сперва репатриация?

— И родил Исаак Иакова, — ухмыльнулась Жека. — Дорка, ты кошачьи клички и то лучше помнишь, чем своих мужей. А ты прикинь, что было бы, если бы ты им еще и изменяла?

— Ой, да зачем мне это надо? У них же и без того жизнь тяжелая, а если их еще и огорчать при этом…

— А как их не огорчать, вот ты мне скажи? — задымила Жека.

— Дусенька, не кури при котенке, ему это вредно. Леночка, форточку открой.

— У меня руки заняты. — Я стучала пестиком куда тише, вслушивалась в вечный разговор о том, как выжить с современным мирским мужчиной. Что сто лет назад с ними непонятно было, что сейчас. Столько поколений сменилось, а толку. Вон и Жека сейчас об этом же:

— Нет, ну понятно, что жалко. Он-то умрет, а у меня на него целая молодость впустую потратилась. И стареть одной, опять же…

— Ну а чего ты хочешь? К мирским мужьям вообще сильно привязываешься…

— Мымры вы… Я на вас обиделась, — декларативно. — Вы мне лучше скажите, что мне Старому на собрании рассказывать? — поинтересовалась Евдокия, учесывая развалившуюся на скатерти Цирлю.

— А когда собрание-то? — снова напряглась я. Сейчас все хорошо так было, как в прежние времена. Угораздило же Евдокию про работу вспомнить!

— Ну вроде двадцать второго он хотел. А теперь, наверное, пораньше проведет, раз такие дела… — осеклась Жека.

— А у вас двадцать второе отмечают или уже перестали? — Дорка оглаживала кошачьи перья, придерживая Клаксона, чтобы не царапался: — Леночка, вот смотри, против шерстки всего один раз, а потом берешь пинцетик или рейсфедер… Им лучше всего, если по старинке действовать…

— Еще как отмечают, ты чего, — заторопилась Жека. — В том году так посидели хорошо. Я тебе потом расскажу. Тоже, кстати, сперва собрание закрыли, а вот потом… Может, и теперь так же сделать? И поговорим, и отпразднуем. Куда экономнее будет… у нас тут, между прочим, кризис, если его некоторые еще не заметили….

— Дался тебе этот кризис, а? — Дорка аж замахнулась рейсфедером, рассыпав по полу и столу увесистую косметичку с разными штучками-дрючками. — Это мирским морока, а ты-то без работы не останешься и не надейся… Куть-куть… Перышко вот так захватываешь и дергаешь, только за лапками следи… — По Доркиной ноге ползла стремительная стрелка.

— За своими или за крылаткиными? — уточнила я.

— За любыми… Коготочки подпиливать умеешь?

— Так все равно вместе лучше отмечать, — не унималась Жека. — Не в экономии дело, просто Новый год же скоро, все заняты будут… С мирскими всегда перед Новым годом возни много, когда еще потом соберемся… А тут двадцать второе уже скоро. Вы, девчонки, как хотите, но это же зимний оборот, как его встретишь, так до летнего солнцестояния время и проведешь… Я лично по-нормальному хочу. Вот все вместе и встретим, жизни порадуемся…

— Опять до утра на столе плясать, — поморщилась Дора.

— А кто тебя заставлял?

— А у меня что, по-твоему, Цирля каждый день котится? Имею полное право…

6

Разговор у нас получился женский: совсем не о том, про что поговорить хотели. Да только вот кой-какая польза от него все-таки была. Во-первых, отвлеклась. Словно саму себя вернула — ту, у которой ничего страшного не было, только грустное. А во-вторых, оказалось, что я про Семена просто так вспоминать могу. Я ведь еще и из-за этого жалела, что он не мирской: дело не только в том, что нам с ним нельзя, а в том, что колдуны живут лет по четыреста, а обычным мужчинам жизненный срок куда короче отпущен. Он бы сейчас совсем стареньким был, если бы вообще жил на свете. Такого разлюбить несложно. А Сеня и не стареет почти — с него спячка возраст снимает, совсем красивым делает. Ну как такого забудешь?

Сейчас вон Жека про ту поездку в Киев ляпнула, а у меня как картинки веером рассыпались… Хотя тогда мы с Семеном еще друг друга не замечали почти — несколько лет друг возле друга терлись, не желая признавать очевидных фактов. Хотя даже в то время там много чего произошло: и встреча на чьем-то обновлении, и пластинка Джо Дассена этого несчастного, которого мне Евдокия в последнюю свадьбу залудила, и в кино мы с Семеном однажды случайно столкнулись. Как сейчас помню, ажиотаж был дикий с этим фильмом: «Новые амазонки» Махульского, по тогдашним временам — чистой воды порнография. Сеня в том кинотеатре с супругой был, я тоже немножко замужем, но о встрече как-то договорились…

Хорошие какие воспоминания. От них не больно совсем, только грустно капельку, как от любого прошедшего времени. И я уже не по Сене даже тоскую, а по себе тогдашней, Лике еще не Степановне, честному научному сотруднику из одного зашоренного НИИ. Скукотища на работе смертная была, зато коллектив большой и разномастный, о таком заботиться — одно удовольствие. И для счастья мирским такие малости нужны были — кому очередь на польский гарнитур, кому спекулянтку, торгующую дубленками… Нашим же девчонкам Сторожевым позвонишь — все и уладится. Зинка тогда в «Ванде» продавщицей работала, так у нее все мои лаборатории отоваривались, когда нам одну перспективнейшую разработку зарубили. Нет, ну понятно, что польская косметика против закрытых тем ничего не стоит, но хоть мирским не так тошно жить было. Ой… Я же со многими из них до самой старости созванивалась потом… А как в Ханты стала собираться — так ни с кем из той мирской жизни и не попрощалась. А теперь уже и все. Нет меня-Лики. Опоздала.

Девчонки тоже во всякие воспоминания ударились, все больше по амурной части, а я из-за стола вышла тихонечко, взяла горшочек с измельченными зернами и к балкону отправилась. Сейчас я эту пыльцу посею незаметно — хорошая вещь забей-трава, навроде успокоительного. Летает себе в воздухе, ветер ее носит где попало… Кто из мирских вдохнет — сразу успокоится, вся агрессия в нем поутихнет. Глядишь — один за водкой не пойдет, другой склочничать не полезет, третий ненавидеть разучится. Конечно, не навсегда, но все-таки… От внутренней тоски тоже отдыхать надо.

Забей-трава сыпалась ровно, летела сахарной пудрой, заменяя растаявший снег. Пальцы аж дрожали от нетерпения — истосковались они по колдовству. За такой работой про собственные тревоги забываешь. Да еще и прошлое во мне щекочется… Неудобно, что я ушла не попрощавшись, надо будет кое-кого из тех моих сослуживцев разыскать, извиниться чем-нибудь хорошим.

В комнату я вернулась умиротворенная: с улыбкой вошла, с улыбкой дверь балконную закрыла. Потом посмотрела на растопыренное на стремянке пальто. Словно опять бензином в лицо мне плеснули. Страшно, да.

Я опустилась в кресло, не выпуская из ладоней порожний горшочек. Очень не хотелось мне сегодняшнюю ночь вспоминать. Так, может, и не надо? Раз Старый вернулся, так и не нужно больше беспокоиться? Вот позвоню ему на днях, попрошу совета, всю ситуацию обрисую да еще про ту картинку расскажу, что у этого несчастного морфиниста в голове крутилась. Нет у меня к наркоманам никакого доверия. Может, ему привиделось это все, а мы по Москве будем как угорелые скакать, искать непонятно кого в синем костюме, который требует, чтоб честных ведьм бензином палили.

Я бы так и решила, наверное. Но тут еще одно воспоминание включилось. Как раз про НИИ. У нас ведь случайностей в работе не бывает. Все взаимосвязано, только не всегда понятно, по каким именно законам. Вот если бы так и с личной жизнью было, а? Ну про это я потом подумаю, сейчас важно не забыть, откуда я того мужчину в синем костюме помню. Я сама его в институтской библиотеке и спасла. Только он куда моложе был. Еще не мужчина ни разу — мальчик. И тоже в синем костюмчике, кстати сказать, — тогдашнюю школьную форму из подобного материала шили. Все-таки не зря нам жизнь ошибки кольцует: гимназиста своего первого я от смерти не уберегла, зато потом точно такого же от гибели отмахала, только пионера.

Год был, как сейчас помню, восемьдесят четвертый. У меня тогда с Семеном все непонятно было, а с мужем… вот забыла имя-то… Андрей или Антон? Неважно, я его Мусиком дома звала. С Мусиком все совсем хорошо обстояло. Если бы не одно «но» — он ребенка хотел, а я медлила. Не то чтобы категорически против, а… Как-то я в той молодости не планировала такого. Рано мне еще. А Мусику подобные вещи не объяснишь. Вот и крутила как могла, а сама тем временем к чужим детишкам присматривалась.

У нас, конечно, НИИ вроде как закрытый, с вахтером и пропусками, а все одно: то у кого в детском саду карантин, то у какой мамаши чадушко ключи от квартиры посеяло — вместе со сменной обувью и дневником с замечаниями. В общем, постоянно какие-то ребятишки перед глазами мелькали — и в районе, и в троллейбусе по дороге на работу, да и в родном институте крутились: после уроков к мамам-папам своим забегали. Не каждый день, конечно, но кое-кого я уже различала, у меня после работы в школе глаз был наметанный.

Вот и этого пухлощекого, который потом вырос и всякими оттопыренными наркоманами командовать стал, я тоже у нас там встречала. Сыночек Спицыных.

Была у нас такая пара в лаборатории, муж с женой. Им ни мебель, ни кафель, ни сапоги доставать не надо было. Они себя выше материальных ценностей ставили. Даже с нашей работы если чего в дом и несли, так только ленту для пишущей машинки и фотобумагу. Тревожные были люди, у меня в районе по кухням много таких собиралось. Некоторые и до сих пор встречаются, только говорят об ином.

В общем, я мальчонку их у нас в библиотеке видела иногда: чистенький такой, культурный, научными журналами интересовался. На него если кто и жаловался, так только библиотекарша Роза: дескать, младший Спицын все время коржики в читальном зале ест. А чего? Вкусные коржики были, как сейчас помню — по двенадцать копеек.

Ну вот, в тот день я, значит, этого мальчонку в нашей библиотеке и встретила. Зашла к Розке — у нее запасной кипятильник где-то был, мой в тот день перегорел. В читальном, естественно, тишина: пара лаборанток у окна пристроилась, спят на конспектах — они на вечернем отделении учатся. А мальчик, соответственно, сидит тихонько, «Вопросы химии» читает, выписывает себе что-то.

Пока Розка на абонемент за кипятильником ходила, я даже поумилялась немного: может, и мне такого сыночка себе родить? Будет такой вот светленький, пухленький, умненький… Я им гордиться буду, всему ведьмовству сама научу… И, в отличие от мамаши-Спицыной, буду следить за тем, чтобы ребенок всякую крахмальную дрянь из нашего буфета всухомятку не ел.

В общем, хорошо мне мое будущее дитятко представилось. Только похоже оно было не на меня или мужа Мусика, а на Сеню, с которым, ну честное слово, не было у меня тогда еще ничего. Мне аж самой страшно стало. Сперва за себя, а вот потом…

Мальчишка Спицын сидел на своем месте, не шевелился почти, читал — и щеки у него при этом так пламенели, будто внутри тех «Вопросов химии» лежал непотребный журнал или хоть роман об Анжелике. Я как-то про кипятильник забыла, подступилась к столу на цыпочках — да нет, статья как статья, что-то там по неорганике, я в этом и не понимала ничего.

А вот настрой мальчишкин мне ясно виделся: он о подвигах и славе мечтал, о геройской смерти и гибели врагов. Такое бывает, если приключенческий роман читать. Или хоть про похождения пионеров-героев: о них тогда много разных сказок было сложено. Но не вязалось такое с неорганической химией, вот ты хоть умри.

Умереть мальчишка, кстати, тоже был готов. От него этим желанием аж пахло — почти как от тех давно покойных декадентиков или от бомбистов-террористов. С последними даже сходства побольше было.

Я над читательским столом совсем нависла — вспугнула мальца. Он сразу статью ладошкой прикрыл — будто там и впрямь непотребство, запламенел не хуже, чем его галстук, а потом отчеканил вежливенько, что никаких коржиков он сейчас за столом не ест и нечего тут за ним подглядывать, а если мне журнал нужен, так он его обязательно вернет — но через четверть часа.

Я, естественно, ему киваю, улыбаюсь ласково, а сама все прислушиваюсь к тому, какие у него мысли в голове стучат. А мысли там сложные — как у швейцарских часов механизм. Звать мальчика Спицыных Веней, да только его в школе Винни дразнят — за сходство с мультипликационным медвежонком. Лет ему — неполных двенадцать, в правом кармане у него сорок семь копеек, а в левом дырка, носовой платок и треснувшая пробирочка с перманганатом калия; без буфетных коржиков жизнь как-то особо немила; в химии он и правда понимает, с такими-то родителями, а еще у него заветная мечта есть — геройски погибнуть во славу новой революции. Это он родительских кухонных разговоров наслушался и «слепую» перепечатку книжки одного кембриджского профессора прочитал — его же мамаша эту книжку на уведенной с работы машинке дома перепечатывала. Мамочки мои, это он бомбу тут изобретает! Ну это ж надо, а? Раньше студенты-террористы царя-батюшку убить мечтали, а этот пионер хочет Мавзолей Ленина вместе с собой взорвать. Уже и дату выбрал — девятнадцатое мая, день рождения пионерской организации. Их от школы на Красную площадь пошлют, на экскурсию в Мавзолей, вот он и торопится к этому дню, глупенький. Опять время петлю делает, новое поколение на тот же ошибочный путь выставляет.

Я бы и без того этим мальцом занялась, одних его мыслей для многих бед и глупостей достаточно, но тут — увы — не пустые мечты были. Мальчик Спицын и вправду дома какие-то опыты ставил то в ванной, то в кладовке. Родители не мешали даже — думали, что он фотопленку там проявляет. А у него взрывное дело на лад пошло. Ох ты!

Я мальчонке на руки посмотрела — а они все в разводах от кислоты — и прям увидела мысленно, как на них наручники щелкают. Аж самой поплохело.

Не стала Розку с ее кипятильником дожидаться, поманила мальца к себе. Дескать, Венечка, мне тут твоя мама говорила, что ты паяешь хорошо? Не мог бы мне помочь, ну уж больно надо, а то лаборантов не допросишься. И улыбнулась изо всех сил.

Пока ко мне в кабинет шли, я уже мысленно ни о каких детях не мечтала: к работе готовилась. Да и страшно было: вот родишь такого Венечку, все силы в него вложишь, а потом закрутишься на работе и проморгаешь тот момент, когда он в диссиденты отправится. Это ж ужас что такое, и куда только родители-Спицыны смотрят? Впрочем, это я знала куда — одним глазом в микроскоп, другим в машинопись про Ивана Денисыча.

Пока мне Веня кипятильник починял, я на стол накрыть успела. Всех из комнаты спровадила, по разным поводам, но на час как минимум. А разговору нам на пять минут хватило. В чаек я зерничной пыльцы кинула, в болгарский абрикосовый конфитюр забей-травы положила, коржики просто так подала, чтобы клиента к себе расположить. Даже в глаза сильно дуть не пришлось, чтобы от мальчишки эти страшные глупенькие мысли отвадить.

Я ему пару вопросов всего и задала: про то, кем стать хочет и какие предметы в школе нравятся. А он пока отвечал, кивала в нужный лад. Но там, сколько ни кивай, все одно получалось — не успокоится мальчишка. Про терроризм и революцию намертво забудет (да так, что в школе политинформацию не сможет провести), а вот мысли о том, как бы вытащить страну на путь исправления, в нем все равно останутся. Только он их другими методами воплощать начнет. Ну это уже не моя беда — главную-то опасность я убрала.

Я этого Веню Спицына потом еще много раз у нас в НИИ видела — до тех пор, пока весь институт в девяносто втором не развалился. Он и подрос, и поумнел, и родителей не сильно огорчал, а все таким же пухленьким и деловитым оставался. Только теперь уже не про революцию, а про бизнес думал. Ну это в те времена тоже не сильно спокойно было.

А вот мысли про детей меня с той поры надолго оставили — так Мусик и умер, не дождавшись от меня дочки или сынка. А от Семена мне рожать никак нельзя было, природа у нас такая… Хоть мирским завидуй.

7

Собрание назначили на полночь, но в полдвенадцатого весь народ уже был на месте. Никаких кабаков: собрались у Старого на квартире, узким кругом — исключительно столичные Смотровые, ну и Гунечка, естественно.

Сидели в рабочей комнате, она у Старого большая, восемнадцать метров. Тут строго все, стерильно, особенно если тот диван собрать, на котором Жека предпочитала за ученичком присматривать.

Сам Старый до полуночи на глаза показываться не стал: не позерства ради, а потому как дел выше крыши. Телефон в доме звонил не переставая, как под Новый год или там еще в какой день рождения, — Гунька хватал исправно трубку, сосредоточенно слушал, отвечал что-то звонким, почти подростковым голосом. Оказывается, с него оброк сняли раньше времени, разрешили при посторонних говорить. Почему — одному Старому ведомо, но так-то куда лучше, Гуньке, правда, непривычно, он все время то кивает в телефон, то головой мотает отрицательно — с такой силой, что на рыжих лохмах зайчики от хрустальной люстры прыгают. Стесняется.

А Старый тем временем где-то за стенкой чинил разнос Жеке. Не то хозяйствованием был недоволен, не то тем, как тут без него за учеником следили. Евдокия сперва огрызалась на всю квартиру, потом вроде притихла, стала внимать.

А мы в комнате переминались — у подернутого выцветшей скатертью овального стола. Самовар хоть и электрический — а чин по чину, вокруг кой-какие закуски. Не такой размах, как у Тимки-Кота за завтраками, но тоже аппетитно. Я на сервировку глянула и к подоконнику отошла: нельзя мне после девяти вечера есть, если я хочу нормальную фигуру себе сделать. А то ведь со спины до сих пор только «женщиной» называют, это если в лицо, то я им «девушка». Хорошо, что хоть закуски все холодные, — запаха бы я не вынесла. Да и так лишний раз нечего смотреть, лучше уж в окно.

Там, в черной вязкой ночи, упрямо сияли лампы онкологии и трепыхались неуверенные, ранние гирлянды. До Нового года вон еще сколько, прежде времени иллюминация созрела. Оттого и выглядит неестественно среди всеобщих мирских сует — как муляж праздника, фальшивка.

Зато Гунька сиял лучше любой елки. Просто когда на стенку соседней комнаты косился. Улыбался празднично и снова пытался что-то жестами телефонной трубке объяснить. Вроде повзрослел немного, я чего-то не пойму. Один шут, впрочем: нам его в ближайшие дни придется наскоро старить, чтобы он мне квартиру обратно передал. С Жекой это будет или без Жеки — неведомо. Вон она опять разоряется чего-то. Не иначе виноватой себя почувствовала.

Да и остальные тоже не молчат.

Матвей с Петрухой к столу почти приросли, сдвинули капли хрустальных стопок: это они тридцатого ноября никак встретиться не могли, чтобы начало Зимней войны отметить. Сейчас вот былое вспомнить торопятся — пока собрание не началось.

Они ведь оба на линии Маннергейма были. Правда, с разных сторон. Ну для нас подобное не нонсенс, особенно после гражданской, когда наших куда только не закидывало. Кто у Врангеля, а кто и в РККА. Уже и не вспомнить — не то что подробностей, а имен тогдашних. Тридцатые годы многих съели. Сейчас про те времена так четко только мы и помним, наверное. Ну про гражданскую, я имею в виду. Великую Отечественную еще есть кому помянуть.

Девчонки диван облюбовали — все, кроме Дорки. Та себе отхватила кресло с львиными лапами, которое за Старым кочевало из жизни в жизнь. Цирля взлетела на спинку, крылья взметнула: ну прям как имперский орел, только короны и скипетра не хватает. Еще и головой вертит так, будто у нее их сразу две. Красотища!

А девочки тем временем меня к себе зовут, про обновление выспрашивают да про то, когда я «первый волос» отмечать буду. Я краснею, мямлю, что, дескать, вот себя в порядок приведу, а там посмотрим. И все жалею, что Жеки рядом нет, — она бы от любопытных меня отмахала.

Танька-Гроза с Зинаидой перешептываются, выспрашивают у меня, что я к празднику хочу, Анечка из Северного молчит все больше, но тоже вникает.

Как про презенты речь зашла, Дорка сразу встрепенулась:

— А тебе на первые тридцать лет что подарили?

— Мирские или наши?

— Да какие хочешь. Интересно же, что запомнилось…

— Ой, это когда было-то? Еще при Павле? Вроде бы живого арапчонка, дай-ка вспомнить… — это Зина, она у нас самая старшая.

— Евнуха или как?

— Ну как тебе, ma cherie, сказать…

— А мне вот на какие-то тридцать пять, это как раз в семнадцатом году было, Мулечка, идиот, подарил колье, а нам же камни нельзя, я так плакала, так плакала… — возникла Дора. — Хорошо еще, его большевики реквизировали.

— Девушки, — кашлянул от стола Матвей, — оторвитесь вы от цацек… Папирос ни у кого нету?

— Как это нету? У Евдокии есть.

— Ну и где та Евдокия? — нахмурился Петро.

Голоса за стеной звучали совсем тихо.

— Дора, — предложил Матвей, — а пускай твоя кошавка за сигаретами слетает, а? А то без трех двенадцать уже, выходить не хочется.

Цирля головой вертеть перестала, прикрыла глаза презрительно. Зато Дора в кресле чуть ли не зашипела. Будь у нее хвост — она бы его сейчас трубой задрала. Где, мол, это видано, чтобы крылатки шут знает за какой дрянью летали, да еще по такой погоде?!

Матвей уже сам был не рад, что спросил. У нас же, в принципе, ничего зазорного нет в том, чтобы тварюшку на посылки отправить. Испокон веку крылатые кошки почту приносили или, там, что поважнее. Варенька, племянница Тимки-Кота, говорила, что в первую севастопольскую у них на бастионе крылатка за сестричку милосердия работала — лекарства доставляла. Но про это опять же в учебниках есть. А вот про то, как кошавки иногда за мелкими покупками летают, Дорке лучше не рассказывать. Она у нас о правах тварюшек очень беспокоится.

— Дор, все, не кипеши. Сейчас хлопчика пошлем, — решил Петро, подманивая к себе Гуньку. — Давай, малой, одна нога сюда, другая… «Беломор» или «Приму», сдачу себе оставишь… — Он всучил Гуньке горсть однорублевых монет. Некоторые были с прозеленью — не иначе из тех, что отработаны Фонтанщиками.

Гунька кивнул смиренно, но удалился с достоинством. Впрочем, его Дора тотчас же из прихожей вернула, велела к ней в машину заглянуть — там мандарины и имбирь лежат, кошавке на глинтвейн.

Пока Гунька слушал, в каком пакете что валяется, я прямо места себе не находила — у меня ведь Клаксончик дома один остался. Страшно его там было оставлять, а что поделаешь: иначе из него сторожевой крылатик не получится, если он простую команду «Бдеть!» не сумеет выполнить.

После Гунькиного ухода разговор как-то засбоил. Так всегда бывает, когда всем посплетничать хочется, но никто первый решиться не может. Наконец Петро не выдержал, кивнул в сторону входной двери, за которой Гунька скрылся, неодобрительно поцокал языком.

— Ну что ты к нему вяжешься? Хороший же мальчик… — обрадованно завозмущалась Зинаида.

Матвей высказался в том смысле, что из мирских никогда ничего толкового не выйдет, а уж из таких, которые не то девочка, не то мальчик, — тем более. И как это Старый вообще…

Ну я два месяца назад тоже так думала.

Тут ему Зинка стала возражать — на правах сотрудника с Петровки. Она про дело на Волгоградке в курсе была, все подробности изучила. Сама же и помогала закрывать:

— А там и не докажешь ничего. Сергунин утверждал, что его вообще в ту ночь в квартире не было, он туда пришел, когда уже дым валил из-под обшивки.

— Сергунин — это кто? — шепотом поинтересовалась Анечка.

— Гунька, кто ж еще-то, — откликнулась я, обходя по широкой дуге стол с закусками. А ведь еще жюльен сегодня будет. Ох, мамочки…

— Так вот, Петро, я тебе как при исполнении могу ответить… Показания соседей — это такая самоделка интересная. Что тебе нужно — то они и скажут. Чего с мирских взять?

Эх, чего-то завелась Зинаида. Так сразу из разговора и не выскочит — а я ее хотела за локоток и в уголок. Они ж с Семеном еще со времен блокады общаются, вместе тогда в Ленинграде были. Может, она мне что про него…

— Того и взять, что у нас тут, как ночь, так очередной подарочек. Сперва Таньку, потом Фоньку… Два дня назад вон Ленку чуть не угробили… — вскипела Танька-Гроза.

— А Ленку-то как?

— Лен, и ты молчала?

— Господи, да что же это такое вообще!

— И ты мне, Зинок, после этого будешь про мирских рассказывать, да?

— Вот помяните мое слово, как Старый своего сопляка просветит окончательно, так он нас всех в бараний рог…

— Тьфу на тебя! Мальчик, конечно, не то чтобы очень, так ведь и не совсем шлимазл… Куть-куть…

Тут из коридора Евдокия проскользнула — всклокоченная и с покрасневшими глазами. Старый все не показывался, хотя кукушка уже обратно в ходики забилась.

— Дусенька, ну вот хоть ты им скажи, ты с этим Гунькой… Как, по-твоему, способен он был Спутника порешить с родной матерью?

— Только честно говори.

— Никто ему не передаст, будь уверена, все между нами.

— Нет, конечно, — как-то удивленно отозвалась Жека. Потом опустилась на одинокий венский стул, голову склонила, волосами вся завесилась — чисто трагедийная актриса в образе. Не то Бесприданница, не то еще какая Нина Заречная — Жека много чего в актерскую жизнь переиграла. Сейчас вот тоже корчит чего-то, но это больше для того, чтобы лицо заплаканное не показать. Досталось ей от Старого, да. Все-таки половые связи с учениками у нас не сильно приветствуются, они ведь совсем бесправные, ослушаться не могут. Ох ты…

— Девчонки, ша! — Петруха махнул ладонью, разрубая застоялую тишину. — Давайте-ка я вам один анекдот расскажу.

Мы как-то все сразу и засмущались. Петро, еще с тех времен, когда был полковником Дербянским, щеголял такими пикантными историями, что нынешние конферансье из телевизора должны были застрелиться от зависти. И если его не остановить, он нам тут такого…

— Ну прилетает, значится, один крылатик к котам в семью, когда там добытчик на охоте…

— Что? — немедленно перебила его Дорка. — Ты что позво… Чтобы приличный крылатик к какой-то там кошачьей шиксе…

Петро извинительно крякнул и попытался вспомнить что поприличнее.

— Ну ладно, девоньки. Я тебя, Дорочка, можно сказать, развеять хотел, а ты… А знаете, что видит мирской, если у кошки-крылатки перья выпадают?

— Да знаем.

— Ты бы еще про забей-траву нам что рассказал…

— Или про поручика с морским мышом в жо… в лосинах…

— Что? Что видит-то? — зазвенел из коридора запыхавшийся Гунька. Вручил Доре пакетик и ключи, отдал Матвею папиросы и уставился на Петруху. Выжидающе. Распустился чего-то notre petit enfant terrible…[2] Ну так оно, в принципе, и есть.

— Да пингвина он видит! — мрачно ответил Петруха, разглядывая свои начищенные ботинки.

— Правда, что ли? — улыбнулся Гунечка. Одним глазом на несчастного Петруху посмотрел, другим на покрасневшую Жеку. Уй, оторва. Оживили его на свою голову. Не до конца, правда, — вон поверх рубашки-то жилетка котовой шерсти, чтобы с сердцем плохо не стало, но Гуньке сейчас море по колено, знает, что Старый рядом, в обиду не даст. Или это ложный возраст в нем сейчас так говорит? Ой, мальчик…

— Да нет, конечно…

— Гунечка, ну что ты в самом деле! — вскипела Дора. — Всем известно, что мирской, когда видит просто крылатку, то принимает ее за обычную кошку, а когда видит крылатку в полете — то за птичку… Потому что у кошавок перья выпадают, только если не дать им вовремя… А-ааах! — И тут Дорка за сердце схватилась так, будто оно у нее яблочным было и созревать собиралось.

— Дор, ты чего?

— Медамочки, надо нашатыря!

— Господи ты боже мой, да что ж это…

— Гунька, валидол неси срочно!

— Тьфу на вас! Я тут еще не умираю! — Дорка приподняла голову, мотнула ею, отгоняя удивленную Цирлю. — Ничего смертельно страшненького, но мне срочно надо позвонить. Гуня, деточка, где тут у вас телефон?

— Да что случилось-то? — суетилась Жека, пока Гунька мотался в коридор за трубкой.

— Я забыла сказать Рахеле, чтобы она обязательно назначила Брыксе дурманчика… у нее очень слабое оперение!

— Вон телефон!

Дорка с недоумением уставилась на черную трубку, напоминающую калошу:

— И что мне с ним делать? Я что, по-твоему, помню наизусть свой домашний?

— А в записной книжке?

— Дорка, вот твоя сумка, доставай книжку…

— И вы думаете, что она там есть? — Дора аж подпрыгнула, выбираясь из кресла.

Левая задняя львиная лапа угодила Петрухе на штиблет. Петро морщился, но демонстрировал приличное воспитание.

— А как ты вообще домой звонила?

— Как звонила? Ну как всегда. Записала у Леночки дома номер на дверце буфета. Открывала буфет, ну и набирала…

— Да господи, что, твоя кошка пару часов не перетерпит?

— Ну ты нашел что ей сказать…

— Господа, я вас умоляю… Я быстро! Сейчас дороги пустые, я успею, туда-сюда за полтора часа управлюсь. Леночка, ты до моего возвращения Старому ничего не говори, хорошо?

Я пожала плечами, отступила подальше от закусок.

Мы как-то решили, что все наши подозрения и историю про ту бутылку с бензином по окончании собрания изложим. Сейчас-то отчитаемся по районам, потом про научную деятельность поговорим — кто диссертацию как пишет да кто ученицу взять решил. Я вот про это тоже поспрашиваю. Может, и вправду в мастера пойти, а то ребенка чего-то страшно заводить?

— Лена, я все по району вот, в папочку, держи. Зачитаешь сама, тут почерк ясный! — Дора сунула мне в руки два листочка в прозрачной упаковке. Почерк-то и правда неплох, да только там на иврите половина…

— Дора! Дора! Это что за слово такое? Я не пойму.

— «Четвертый квартал», все очень просто.

— Ты Клаксончика тогда…

— Не бойся, учешу как следует. Цирля, Цирля… Ну шут с тобой, попросишь у меня еще мадеры… Где сапоги, кто их…

— Дорка, а может, ты Клаксона с собой привезешь, а то ему же страшно одному там…

— Ну что за глупости, не порть мне породу.

— Ленка, и ты кошатницей заделалась?

— Ты ключи от квартиры хоть взяла?

— Все, доеду до дома — отзвоню. Леночка, без меня ничего…

Тут дверь и лязгнула за Доркой. Изящно так — как замочек на дамском ридикюле.

А по квартире словно тайфун прошел. Матвей с Петрухой снова за стопки взялись, дабы выдохнуть.

Да только вот не выдыхалось как-то. Не то Доркино беспокойство нас всех завело, не то Старый еще в гневе до сих пор находился: потому и к собранию запаздывал.

— Петро, ну у тебя совесть есть? — Зинка тоже подошла к столу, правда, за тарталеткой.

— Девочки, ну не сердитесь, виноват. Сто лет мечтал Дорке эту байку рассказать.

— Не сто, а сто двенадцать, — педантично поправила Танька-Гроза. — Ты же мне ее как раз на коронации рассказывал, на Ходынском поле.

— Все в сборе? — Из кухни наконец показался Старый.

— Марфы нет, — испуганно пискнула Анечка. Остальные молча рассаживались на свои места, Гунька за ноутбук уселся — прям как Нейгауз за инструментом.

— Дорки еще, — подсказала Жека.

— Про Изадору слышал, у Марфы дочка болеет. Обещала телефонировать с отчетом в половине первого. Остальные все здесь? Ну тогда доброй вам ночи.

8

Старому спячка особо впрок не пошла: возраст у него все тот же был, где-то между сорока и шестьюдесятью, в любую сторону. Вот брюшко округлое, как у масленичного попа, заметно поубавилось, да и вместо залысины густые темные волосы виться начали, но на такие фокусы и мирские сейчас способны. Ничего особо интересного. Все-таки у мужчин с омоложением как-то странно, не празднично.

Пока Старый усаживался возле самовара, поправляя двубортный буклированный пиджак с советским орденом Героя и Георгиевскими крестами, я все пыталась вспомнить, на кого же он, похудевший, стал похож. Был у меня кто-то из знакомых с такой внешностью: не то кадровик в НИИ, не то парторг в роно.

Тут Старый откашлялся громко — голос-то у него тоже не сильно разработанный после спячки, — громыхнул торжественно: «Доброй ночи». И так раскатисто это прозвучало, словно «Христос воскресе» на пасхальной службе. Тут я и вспомнила как раз: был у меня-Людочки такой знакомец. Учитель труда в мужской школе. Атеист и безбожник из самых лихих. Можно сказать — воинствующий коммунист. А как-то, дело в пятидесятые годы было, сидели мы с ним в учительской, не то после субботника, не то в канун ноябрьских, так он мне по пьяной лавочке начал рассказывать про то, как в отрочестве послушником был в монастыре — до тех пор, пока всех монахов не арестовали. Дескать, на первом же допросе отрекся от веры, тем и спасся. Несчастный человек был, земля ему пухом. Ох, чего ж это мне покойники-то вспоминаются сегодня? Не к добру.

— В период с… когда? Гуня, посмотри прошлое промежуточное… — Старый запнулся, выдержал благородную паузу, пока Гунька шерстил файлы в ноутбуке…

— Шестого августа, — отозвался полуведун без запинки. Видимо, сам хорошо помнил, когда Старый всех перед своим отъездом собирал. А меня тогда точно не было, я в больнице была, по своим старушечьим проблемам…

— Итак, с шестого августа по восемнадцатое декабря две тысячи восьмого года… С учетом оперативных собраний… Впрочем, ты это сам потом впишешь.

Гунька торжественно кивнул.

Старый бархатно откашлялся, будто собирался петь арию, повел глазами — ничуть не хуже, чем Доркина Цирля, сидящая сейчас на подоконнике.

— Ну что, медам и месье, соскучился я по вам…

Мы как-то тоже все заулыбались. Даже я, против воли, встрепенулась. Голова сейчас другим была занята — как разобрать Доркины каракули и как объяснить Старому про произошедшее со мной. Я даже не помню, как я там в восемьдесят четвертом мальчишку Спицыных по отчетности проводила. Найти бы те бумаги. Вроде как у нас начали старую документацию в электронный вид приводить, да только медленно, сейчас архивисты на третьей четверти восемнадцатого века застряли. И-эх, придется так запросы в Контору посылать.

— Зин, а Зин? — Я перегнулась через спинку дивана.

Зинаида строго глянула на меня, но кивнула вопросительно.

— Ты Семена давно не видела?

— А чего?

— Да надо мне…

— А Леночка у нас вон как помолодела хорошо… Ведет себя как в гимназии на уроке, — урезонил меня Старый. И вернулся к официозу: —…Полномочия были переданы Евдокии Озерной… Гуня, в скобочках фамилию нынешнюю пиши. Евгения, ты кто у нас сейчас?

— Шереметьева, — огрызнулась Жека, отвернувшись от Гуньки.

— Евгении Шереметьевой, значит… Ну что, Евдокия Ольговна, прошу вас, расскажите нам о том, как тут без меня жилось в столице.

Жека вспорхнула со стула, ухватилась за него легонечко — тоже ведь как гимназистка на декламации. Но завела отнюдь не северянинские напевы, а суконщину:

— За истекший период на вверенной мне…

— Видела недавно… Он ко мне за яблоневыми листьями заходил, — прошипела Зинаида.

За молодильными? Ой, Сенечка, стареешь, что ли? Или заездила тебя твоя кобыла белогривая…

— А чего не за ключиками? — встревожилась я.

— А не знаю. Не хотят, наверное. Если б она зачать не могла, он бы заводных апельсинок попросил, — растолковала Зинаида.

Не стал мой Сенечка отцом. Не хочет его девочка потомства. Что она, не мирская, что ли? Странно как. А может, Семеном недовольна? Тогда понятно…

— Ленка, а ты ребенка когда рожать собираешься? — поинтересовалась Зина в ответ.

— Триста пятнадцать благодеяний в соответствии с Контрибуцией… — повысила голос Жека.

— Да я еще на первый волос не проставилась, — отмахнулась я.

— Лена, Зина, ну что за разговоры-то? Вот балаболки… — шикнул на нас Старый.

— Ты с этим не затягивай, а то…

— …было зарегистрировано четыреста пятнадцать ложных вызовов, из которых…

— «Это школа Соломона Фляра», — запиликало вдруг со скатерти.

— Медам и месье, я прошу прощения. — Жека прекратила речь, вцепилась в мобильник. — Дорка, у меня доклад. Куда? Ой, это на третье транспортное тебе надо… сейчас спрошу. Господа, кто подскажет, от «Новослободской» как до Марфы ближе ехать?

— А что Дорка у Марфы забыла?

— Через Суворовскую площадь, пусть на Селезневку поворачивает…

— Скажи, чтобы на театр Советской армии ориентировалась. — Да не Дора у Марфы, а Марфе забей-трава… Дочка приболела…

— И что, ночной аптеки рядом?..

— Да какая Советская армия, пусть через Сущевский вал чешет, там ближе.

— У нее в сумке с собой, удачно так совпало. Дорка не поняла, как отсюда выезжать, нам звонить не хотела, а Маринка ждет, когда ей с докладом… — тараторила Жека.

— Господа, тише, прошу вас! — Старый хлопнул в ладоши, и Цирля эхом повторила сухой звук.

— Дай я ей растолкую! — Петруха поднялся с места. — Алло, Дорочка… Ох ты же ж… Да она уже припарковалась и в лифте поднимается, пока мы тут соображаем…

Все расхохотались. Громче всех, кстати, не Старый, а Гунька. Он же молчал все время до этого, а теперь вот наверстывает.

— Ну все. Отлично просто… Давай, Евдокия, дальше. Статистику можешь не зачитывать, ты мне простыми словами скажи: больше у нас зла вокруг стало или меньше?

Жека запнулась:

— Ну… если с учетом естественного прироста населения и количества благодеяний на душу, то…

— А ты мне без количества… Ты мне на глаз. Как сама чувствуешь?

— Паршиво, — честно призналась Жека, поправляя манжету белой блузки.

Кофточка у нее сегодня и впрямь девичья была, батистовая. А вот черные кожаные штаны — это совсем другая опера. Прямо не костюм, а диаграмма Добра и Зла на вверенной территории.

— Вот и я чувствую, — Старый поморщился. — Ты, моя дорогая, привыкла на естественные ЧП глаза закрывать. Это понятно, у тебя синдром Левитана, но сама подумай… Если у нас что ни неделя, а человек из строя выбывает, хоть на пару часов, а все равно, это что же такое выходит-то, Евдокия?

Жека потупилась. Не то сообразить пыталась, не то стеснялась, что Старый ее в проблемности упрекнул.

У мирских синдром Левитана по-другому называется, ну да суть одна. Это у тех бывает, кто войну благополучно пережил: кажется, что, как победу объявили, так все, ничего плохого больше не произойдет, все остальное пережить можно. Оттого и к смерти в мирное время так относимся.

— Плохо выходит, — несмело призналась Жека.

— И что ты делать бы стала, если б я сегодня тебя не спросил?

Евдокия вновь зарделась, задумалась, зацвела стыдливыми пятнами. Мне самой за нее неудобно стало. Да так, что пальцы вспотели и подташнивать начало. Или это от голода? Я на диете все-таки.

— Она бы не догадалась, так кто из нас бы подсказал, мы же вроде не дураки, — выручил Жеку Петруха. — Давненько нам перья не щипали, отвыкли от сложностей.

— Вспомнили бы все как надо…

— Еще со времен Черных войн инструкции остались, у Козловского в третьем томе про них подробно.

— С текстом Контрибуции сверились бы, да и вперед…

Старый слушал задумчиво, кивал невпопад:

— Выходит, вы бы на мирских войной пошли?

— Да какая война, вы что…

— Выяснить, кто нам там гадит, и всыпать ему…

— Так обязательства же…

— А я и не говорю, что непременно расквитаться, так… оштрафовать.

— Благодеяний лишить на год-полтора.

— Какие там срока по штрафному разделу?

— Гунька, глянь… у тебя все под рукой…

— До четырех лет, если со временным смертельным исходом.

— Ну вот видите, Савва Севастьянович, до четырех…

Старый одобрительно кивнул:

— Нестандартная у нас с вами ситуация, медам и месье. Мне наши версии очень нравятся, но я бы хотел…

— Три-тра-ру-ра-ти-ту-та… — зазвякало в городской трубке.

Гунька схватил аппарат, поздоровался звонко.

— Марфа? — уточнил Старый.

Гунька мелко кивнул и отправился к телефонной базе, настраивать громкую связь.

— Предлагаю выслушать телефонный доклад представительницы Северо-Восточного округа Марфы Нарышкиной… Кто она сейчас у нас, господа?

— Марина.

— Собакина.

— Гуня, запомнил? Заноси в протокол. А потом давайте против часовой стрелки, по районам. Желательна не статистика, а конкретика. Лучше с примерами. Лимит выступления — семь минут, Гуня, включай звук. Марфа, я слушаю тебя. — Старый откинулся в оставленное Доркой кресло.

— Зин, а как он выглядел-то вообще? — Я снова склонилась к Зинаиде.

Жека поуютнее устроилась на стуле — задом наперед положив подбородок на край высокой спинки.

— Ик… — прогудел динамик городского телефона. — Савва Севастьяныч… девочки… родненькие мои… — заскулила вдруг Марфа. — Беда-а…

— С дочкой что?

— А Мариночка не пьет вообще?

— Да что ж такое?

— Алло?

— Что с дочкой? Что с твоей девочкой?

— Говори, говори, мы тебя слушаем.

— У меня сейчас Дорка под окнами взорвалась. Вместе с машиной. Прямо насмерть вся сгорела. Ик! Из подъезда вышла, ключ в дверцу вставила и вспыхнула прям вся. На клочки-и-и…

— Да хорошо он выглядел, — неизвестно к кому обратилась вдруг Зина. — Поседел немножко, но так ничего. Красивый.

— Я в окно видела, — снова повторила трубка голосом Марфы.

Никто не пошевелился. Будто любое лишнее движение могло принести нам еще одну беду.

Разморенная всеобщей заботой Цирля приподняла ухо, подобралась, принимая позу кошки-копилки, развернула на секунду крылья — как веером щелкнула. А потом, издавая монотонный, не звериный и не человеческий вой, спрыгнула со стола и как по ниточке двинулась в сторону схватившегося за бороду Старого. Вскочила ему на колени и моляще заглянула в глаза. И только тогда прервала свой горестный мяв, зацарапала когтями по пиджаку — признавая в замершем от бессмысленности колдуне нового хозяина.

Часть четвертая

Железом по стеклу

Нет, я тут есть. Я ведь даже на первом плане.

Видишь, смотрю в объектив. Да, я так улыбаюсь.

Это скрывают, как ранку скрывают бинтами,

Днями, неделями, прикосновеньями пальцев.

Я ненавижу себя за хорошую память.

Знаешь, всю жизнь так гордилась, а нынче мешает.

Музыка-стерва придет или запах-предатель.

Сделайте кто-нибудь кнопку «delete» за ушами.

Ближе к утру я решу завести амнезию.

Славный зверек. Да и жрет только то, что попросишь.

Значит, тот скверик. И видимо — запах резины

Мятной. Там что, до сих пор без пятнадцати восемь?

Жечь фотографии? Глупость. Я жгу сигареты.

Дым возле стекол петляет. Совсем как твой почерк.

Нету его. И ты знаешь, чего еще нету?

Там нет меня. Я не вру. Присмотрись почетче.

1

— …И кортики достав,

Забыв морской устав,

Они дрались, как дети Сатаны!

Но спор в Кейптауне

Решает браунинг,

И англичане…

— Дуся! Ну потише можно, да? Я же у аппарата!

— Душа моя, ну правда, харэ уже… Фальшивишь, как я не знаю, — поддержал меня Фоня, оттопырив на секунду наушник плеера.

Евдокия возвела чернильные брови домиком и вернулась к каслинскому литью. Мурыжила несчастную статуэтку пионера-горниста так, будто чугунные шорты с него стереть хотела, а не блеск и порядок навести. Я собралась попенять, но тут абонент неуверенно кашлянул:

— Простите, что вы сказали?

— Она умерла, — терпеливо повторила я. Таким голосом время прохожему сообщают или объясняют, как куда пройти. У меня все интонации за сегодня поистрепались — четвертый час на проводе вишу, перебирая свою записную книжку из прошлой жизни. Уже до буквы «Щ» добралась, на ней мало кто остался.

— А когда похороны, простите? — спросила трубка голосом Раисы Петровны Мухаммедовой, в девичестве Щелкуновой, поэтому и на «Щ». Мы с Раечкой вместе в месткоме работали у нас в НИИ. А сейчас я ей своим молодым голосом про свою же смерть объясняю.

— Были давно. Бабушка просила до сороковин никому не говорить, — заоправдывалась я сквозь Раечкины всхлипы.

Как же трудно это все: про свою же смерть говорить да еще потом слушать, какая я-Лика хорошая была. И ведь не перебьешь, не успокоишь, даже не извинишься. И потому удовольствия от комплиментов никакого, как от ворованного продпайка. Но там ты это ворованное ешь, чтобы выжить, а сейчас терпишь, чтобы… Чтобы больше никто другой не умер, что ли. Насовсем, как Дора. У нас это иногда словом «спечься» называют. Или «доиграться с огнем».

— Раечк… Раиса Петровна, тут вам бабушка одну вещь просила передать, в завещании специально написала… — Я оглянулась на хмурую Жеку. А она чего, она ничего: сидит, фаянсовую доярку в божеский вид приводит, правда, под нос все равно себе бубнит как заведенная:

…Идут, сутулятся,

Вливаясь в улицы,

И клеши новые ласкает бриз…

У них походочка,

Как в море лодочка,

А на пути у них…

Куплет вот пропустила, дурная. Про «четырнадцать французских моряков». У меня Маня покойная эту песенку любила очень петь, особенно на кухне, когда картошку на драники терла. Я до сих пор мурашками покрываюсь, когда слышу. Все одно к одному. Да еще Раиса эта в трубке всхлипывает, деловито мешая горе с любопытством. Мало ли чем вещь по завещанию может оказаться. Вдруг что ценное?

Но это вряд ли. Мы с девчонками решили не сильно тратиться: пошарили у себя, по блошиным рынкам прошвырнулись, скинулись на мелочовку — статуэточки, вазочки, пресс-папье. Прям как в благотворительной лотерее на губернаторском балу. Зинка, правда, по антикварным еще прошлась, но со своим удостоверением с Петровки. Она как эксперт-криминалист реквизировала там чего-то. Ну у меня в записной книжке бывших коллег человек сорок набралось, мы бы иначе на этих «одних вещах» разорились бы. Даже если учесть, что не все по старым адресам живут, кое-кто эмигрировал, а кто и отбыл в мир иной, все равно накладно выходило. Каждому ж нужно не просто вещичку презентовать, а со смыслом: чтобы понравилась, расположила собеседника к нам. Чтобы потом под шумок можно было ненавязчиво выспросить: «А не знаете ли вы, голубушка, неких Спицыных? Они у бабушки в завещании тоже прописаны, а я с ними связаться никак не могу…»

Канительное это дело — вот так концы искать. Была бы я Ликой, куда проще разговаривать было бы. Хоть и дольше. С той же Раисой часа два протрепалась бы, мы же с ней сколько не общались, а? Но другого способа выйти на родителей того выросшего мальчика Вени я не видела. Не через Мосгорсправку же их искать, в самом-то деле? Сейчас так не принято, Гунька, правда, про какие-то пиратские базы говорил, но тут я не специалист, не соображу. Да и у Гуньки дел сейчас невпроворот, как у нас всех. И Новый год на носу, с ним хлопот у мирских много, и рутина наша, и Дорку, опять же, в последний путь проводили. А у Гунечки к этому всему сессия добавилась — завтра практику закрывает, недосуг ребенка дергать. Вот мы, кто мог — я, Жека да Зинуля, — и начали потихонечку концы распутывать.

Старый нам этого не разрешал, но и не запрещал, понимал, что так просто мы Доркину смерть от себя не отпустим. Еще у него, наверное, и какие-то свои расклады имелись, но он нам не говорил. Вытряс тогда из меня все про историю с бензином, сверил с какими-то записями (ему ведь в Инкубаторе и Васька-Извозчик, и Танька-Рыжая про себя рассказали, Извозчик для этого вообще из спячки выходил на пару часов). В общем, связь между всеми этими нападениями наш Савва Севастьяныч видел, но вот, куда та связь ведет — нам не говорил. Разрешил выросшего Веню Спицына искать своими способами, да и снова к телефону прикипел — велел Марфе вот прям сегодня дочку из Москвы увозить, в Инкубатор, к Тимофею. Мы ведь детей в любую войну эвакуировали, мирских в первую очередь, но и наших тоже.

А среди взрослых Сторожевых Старый что-то типа комендантского часа ввел. Одним где попало не шататься, только парно, в темное время суток ходить с сопровождением, ночные обходы заменить на работу с балкона, про любую странность сразу ему сообщать. Вот мы тут теперь и сидим под Фониным присмотром: он Жеку на работу скоро повезет, всё так спокойнее. Фоня, правда, от наших разговоров уже озверел.

А ведь ему потом еще меня несколько дней патрулировать: когда я «бабушкино наследство» своим бывшим коллегам буду передавать. Там хоть и безделушки, но на порядок в доме наведенные, от них польза будет обязательно. Раисе этой презент завтра вечером занесу, мы с ней в метро сговорились встретиться. Я ей кошечку фаянсовую дулевского завода, а она мне пообещала про Спицыных разузнать. Как под лед провалились Венечкины родители: то ли в Германию эмигрировали, то ли спились и квартиру продали, то ли чего… Все что-то слышали, но никто ни за что не ручается.

— Алло, а Ядворскую можно? Наталью Петровну?.. — долистала я записную книжку. Что бы нашему парторгу подарить такого? Может, пепельницу-черепашку? Она курила всегда много, даже сахарные талоны на табачные выменивала. — А когда вернется, не подскажете?

В восьмом часу. Она теперь гардеробщицей в детской поликлинике работает, там в семь тридцать рабочий день кончается. Ну и хорошо. Пусть еще немного будет думать, что я жива. Или ей лучше портсигар с чеканкой и надписью «Привет из Трускавца»? Надо подумать.

— Беда пришла туда,

Где можно без труда

Достать…

— Дуська! — Фоня приоткрыл один глаз и снова к стенке буфета привалился. Будто в электричке задремал. Может, и вправду дремал, ему всю ночь в клубе стены подпирать, оберегая молодых прожигателей жизни от наркотической заразы.

Евдокия просьбу уважила, начала трещать:

— Ты представляешь, Зинка в какой-то скупке свое кольцо обручальное откопала. Еще от князя Коки, с голубым алмазом.

Зиночка родилась-то княжной Зубковской, мама, правда, мирская была, хоть и из благородных. Потому и «бижу» с камнями у нее не переводились никогда. Не для себя, вестимо, а на черный день.

— И чего?

— Изъяла под протокол, естественно.

— А зачем? Нам же камни…

— На память. Она его тогда в Ленинграде на две буханки хлеба обменяла. — Жека отложила велюровую тряпочку, оглядела фарфорового кузнеца. Дыхнула на него, как надо, чтобы обновить позолоту. Потом закурила.

Я перебралась от телефона к столу, придвинула к себе пару безделушек. Дело пошло быстрее.

— Девчонки, вы ж их штампуете, как снаряды по нормативу. По двести двадцать процентов за смену, а на выходе сплошной брак, — вмешался Фоня.

— Умный нашелся тоже. Сидит, командует, а мы тут с Ленкой… Иди да помоги, ОТК ходячее.

Фоня помог. Все вещички простучал, добавляя к порядку трезвый образ жизни. Ему, кокаинщику-морфинисту бывшему, такая работа особо хорошо удавалась.

— Дусь, ты представляешь, — затарахтела вдруг я, — мне мама сегодня позвонила. Сама!

Жека удивилась: мамуля меня с прошлой жизни не видела, с обновлением не поздравила, в Инкубатор не звонила. Видимо, все злилась, что я Ростику квартиру не отдала. А тут вот, пожалуйста.

— И чего она хотела?

— С зимним солнцем поздравить. Ну вроде как.

— Так оно завтра. Старый специально Гуньке экзаменовку на этот день поставил, чтобы отметить потом нормально… — оживилась Жека. Фоня молчал: только фигурки в пальцах вертел, прощупывая следы старых владельцев и борясь с алкоголизмом через заговоры.

— Ну… ей за такими мелочами недосуг следить. Сразу мне залепила: «Ты представляешь, Ростик Фонтанщиком заделался, ужас-то какой! Это все ты, Леночка, виновата, что ты ему перед отъездом наговорила?»

Мамин голос я подделала неважнецки, но Евдокия пропустила это мимо ушей. Уж больно новость странная: у нас в Фонтанщики самые малоопытные идут, а Ростислав вторую сотню скоро разменяет. Сезонная работа — монетки из городских водоемов считывать. Серьезные желания регистрировать, мелкие выполнять. Такое иногда ученикам поручают, вроде как в наказание, уж больно мороки много.

— А где он зимой фонтаны найдет? — буркнул Фоня, отцепляясь от наушника. — В ГУМе, что ли?

— Еще в «Охотном Ряду» есть, в деловых центрах разных, в гостиницах… И охота ему с этим геморроиться? Не понимаю. — Жека повернулась на коридорный шелест.

Удостоверилась, что это Клаксон вокруг абажура улегся поудобнее, и дальше замелькала пальцами и языком.

А я даже пожаловаться толком не смогла на мамино невнимание. Самой интересно стало, где зимой Фонтанщик себе работу найдет. Если только в новогоднюю ночь мобилизуется, там-то мы все работаем на изготовку. А так… У нас переквалификация на зиму идет, только Мартын, который Фонтанщиками заведует, в холодное время года в метро дежурит. Овчаркам на «Площади Революции» носы и уши щупает. Там ведь тоже разное на удачу желают. Ленинградцам-то в этом плане легче: у них даже те, кто летом в Петродворце на фонтанах пасется, зимой львов, грифонов и сфинксов обходят. Но у них и Мостовые работу работают, а не то что у нас. А тут… Хотя назло нашей мамуле не то что в Фонтанщики — в Попутчики убежишь, на железную дорогу. Тоже редкая специализация, мало кто вечной жизнью соседа по купе пробавляется, никаких нервов и печени не хватит. Мужская работа.

— Заело парня… — непонятно отозвался Фоня. На часы настенные посмотрел: — Девочки, а не пора ли нам солнышко проводить, а?

— Не пора, — ответила я. Знаю я, как они провожают, у меня бутылка коньяка всего одна, а Евдокии на работу потом. В таком-то состоянии.

— Немножко уже осталось, Афонь. В пятнадцать пятьдесят восемь заход, — утешила его Жека. Ей не столько выпить хотелось, сколько поесть. У нас на солнцестояние принято себя в строгости держать, не то чтобы поститься, но как-то так. Любовные утехи, например, лучше не надо. Ну мне-то такое сейчас не сдалось, а Евдокия, кажется, недовольна. Забурчала опять с середины песни:

— Один гигант француз

С козырной кличкой Туз

Уж начал было Мэри обнимать.

Они пришли туда,

Где можно без труда

Найти дешевых женщин и любовь…

— Не так поешь, — крякнул Афанасий, — все спутала, непутевая.

Жека отмахнулась, Фоня выдохнул и подтянул густым, корабельно-штурманским басом, хотя моряком не был ни в одной жизни. Красиво у них на два голоса вышло. Прям как картинка сложилась — про драку в таверне. Интересно, а в «Марселе», на стоянке, когда в Гунечку стреляли, похоже было? Надо об этом Дорку порасспрашивать, она хорошо такие вещи рассказыва…ла.

Клаксон курлыкнул из коридора, прошуршал крыльями, описывая круг над нашим забарахленным столом.

— Афонь, надо Ленке в коридоре абажур укрепить, а то ее кот несчастный там разнесет все на фиг.

— Ну давай, что ли, — Фоня покосился на часы. — Порежь там пока, чего есть. Сыра, булки белой. Лен, чего у тебя есть?

— Конфеты вроде. Съешьте их все, ладно?

И клеши новые,

Полуметровые,

Навеки залила густая кровь…

* * *

— Ну что, девоньки, с новым солнышком вас, что ли? Так получается?

— Получается, — кивнула я. Будь моя воля, я б с третьего тоста начала, за Дорку. Который «…помним». Тяжелый он…

Чем больше жизней живешь — тем дольше молчание длится. Сколько наших в памяти перебрать надо за это время. Ни пальцев не хватит, ни бусин стеклярусных. Мирские барышни бусики на торжественные праздники так надевают, полюбоваться, а у нас они вроде веревочки с узелками. Ну по крайней мере помогают не забыть. У Евдокии вон сейчас на шее сразу три висюльки болтаются, надо бы одну одолжить, не хочу я в комнату идти.

— Куть-кутя… Клаксонечка, иди сюда, мой махонький! — Жека на секунду сгребла остро отточенные пальцы в кулак, мягко их выпустила наружу и начала подзывать крылатика к себе: — Кутъ-кутъ… Ленусь, я его учешу немножко, ладно? — Она клацнула бутылкой об стол, словно призвала меня и Фоню к давно начавшейся тишине.

Я кивнула: коньяк был недурен, по крайней мере, на запах, который расплескался по кухне мягче, чем сам напиток по стенкам округлой рюмки. Фоня поднес к носу пробку, благородно вдохнул, подгоняя аромат ладонью. Клаксон на Жекины умуркивания отзывался с неохотой — уж больно ему нравилось лежать вокруг намертво вмурованного в цепь абажура. Потом вот встрепенулся, стек по люстре огромной рыжей каплей, приземлился на все четыре лапы. И зашагал к Жеке. Сперва по линолеуму, а потом и по столу. Словно объезжал осторожно наши рюмки и побрякушки. Подобранные крылья сейчас напоминали аккуратно сплетенные между собой перчатки. Усы у крылатика мелко дрожали: видимо, табачный дым пришелся не по нутру.

— Горе ты мое маленькое, дурак мой рыженький, — зажалобила вдруг Евдокия, поднося рюмку к кошачьему носу.

Клаксон кратко взмявкнул, лакнул коньяк и отодвинулся. Жека, кажется, решила настоять…

— Дуся, не порть мне породу! — Я оттянула крылатика от алкоголя, приладила ладонь, чтобы как следует его учесать. Мелко, под горлышком… как Дорка… учила.

— Рыженький ты мой, — снова произнесла Жека, но уже без алкогольной тоски, а с четкими, горькими интонациями: — Рыжий, весь в маму…

Доркина Цирля — черная в прозелень, даже на кончиках крыльев рыжины не наблюдалось. А вот сама Дорка, кошавкина мама, если не седела раньше времени, то как раз мало отличалась по цвету, то есть по окрасу от мандаринового Клаксона.

Сейчас крылатик все прекрасно почуял. Развернулся обратно к рюмке, зашуршал языком: махнул поминальное залпом. Произнес свое «Уфр!» жестче нашего «Помним!» и взлетел одним махом — словно подкинули — на плечо к Евдокии. Угнездился как следует, даже хвост вокруг шеи обернул. Меня-то он никогда так не обхаживал.

Жека благодарно вздохнула, сунула Клаксончику вскрытую конфету из коробки: шоколадное донце скусано, а начинка вся открыта. Не то вишневый ликер там, не то абрикосовый. Нельзя мне такое, а маленькому крылатику он полезный.

— А знаешь, — улыбнулась вдруг Жека, — Гунька с Цирлей сторговался. За мыша.

Я вспомнила черного лабораторного питомца из Инкубатора. Неужели тот самый? Оказывается, да. Гунька ему даже кличку придумал, хотя вроде не полагалось. Павлик же сам, пока ученик, под кличкой ходит.

— Ему Старый разрешил. За словленную пулю и воскрешение, — пояснила Евдокия.

От этих щедрот, оказывается, и морскому мышику перепало. Кличку, впрочем, Жека не помнила, ей про другое было интересно.

— Ну вот он с Цирлей и договорился. Чин по чину, чтоб она мыша не трогала, пока они все вместе у Старого живут.

— Это на крылаточьем, что ли? — встрепенулся Фоня, отлепив с причмокиванием наушник. Я услышала полфразы, поморщилась: «А в ресницах спит печаль, ничего теперь не надо вам, ничего теперь не…» Поминальная песня какая. Вообще Вертинский хороший, если вовремя. Но Дорка-то его в первую очередь ценила за то, что киевлянин. А Фоня с ним вообще кокаинил когда-то, аккурат сто лет назад.

— Да вроде да. Афонь, ты представляешь, он с людьми после своего молчания говорит через раз, со мной не здоровается, а крылатку, как миленькую, уболтал. А когда Доркина Рахеля из питомника звонила, он кошавок по телефону диагностировал!

— Это как? Он же мирской! — изумилась я.

У нас такие вещи не то чтобы сильно в редкость, но… Они как абсолютный музыкальный слух или художественная одаренность — встречаются нечасто и от рождения, про это всем сразу становится известно. Маленькую ведьмочку или ведуна с такими особенностями задолго до посвящения всем представляют, вводят в круг. На несерьезные мероприятия всегда прихватывают, навроде украшения. Будь у Гуньки такая особенность раньше — мы бы знали. Может, Старый в курсе сразу был? Потому на мальчишку именно обет молчания наложил? Красивая версия, но не подходит: Гунька мирской. А что тогда? Афоня молчал, Дуська тоже.

— Может, яблоки? — неуверенно спросила я. Не могла я больше про Дорку молчать, а про что говорить — не знала.

— А чего яблоки? — не сразу сообразила придреманная крылатиком Жека. — Ему что, сердце яблочное растили?

— Ну да. Оно еще приживалось долго, Тимофей недоумевал.

— Тогда понятно… Наверное, — неуверенно кивнула Жека. У нее сердце никогда не заменяли. Даже после расстрела. Тогда пуля в висок вошла. А время военное, мука по карточкам, дрожжи так вообще… Хорошую закваску для мозгов трудно было сделать. Потому, наверное, следующая жизнь, кинозвезды Лындиной, у нее так легко и прошла?

— Ленусь, мы поедем, наверное, ладно? Не сердись, но сил никаких нету.

Афоня уши плеером утеплил и тоже с табуретки поднялся: тяжелые у нас сутки были впереди. С этими встречами да с солнцестоянием. Непраздничный праздник.

2

Крыльцо у магазина грязное, запорошенное еще вчерашним, несвежим снегом. Ступеньки — бетонные, ребристые, щербатые — сейчас кажутся почти округлыми из-за намерзшего жирного льда. Карабкаться по ним опасно. Но девочка все равно упорно лезет, хватаясь за кривые перекладины перил и не обращая внимания на материнский рык. Все лезет, и лезет, и летит кубарем, едва не задев веснушчатым носом коварную наледь. Размазывает по куртке снег и грязь и вновь начинает свой путь. Мать упрочняет крик, почти визжит заполошно:

— А ну слезь немедленно! Я кому сказала! А ну…

Имя девочки тонет в ее же требовательном визге:

— Ну хочу! Ну купи! Ну хочу «Малс»! Ну купи!

— А больше ты ничего не хочешь? — Мать (вообще-то, наверное, мамочка или даже мамуля, когда она вечерняя, ласковая, усталая и с книжкой перед сном) выплескивает сейчас не слова, а ненависть. К этому муторному февральскому дню, бетонному небу, грязи и гололеду под ногами, слишком тонкому пальто и подмокающей обуви. А еще — к множеству нулей на ценниках… Перед обветренным маминым лицом щерится гирляндой витрина коммерческого магазинчика с вкусным, пестрым, импортным и невыносимо дорогим. Вот оно — лицо златозубой продавщицы в добротном и тоже сытном каком-то лиловом пуховике. И улыбочка у торговки липкая, как глазурь дорогостоящей дрянной шоколадки: «Женщина! Ну порадуйте ребенка! Видите как просит?» Ребенок просит, да. Зычным сопливым криком, от которого вздрагивает даже синюшный алкаш, уносящий за пазухой литру «Белого орла». И есть же деньги на эту сивуху? Лучше бы ребенку… Да еще и держит свою бутылку с такой нежностью, будто это у него щенок или котенок за полой продранной куртки… Гад!

— Ну, мам! Ну купи! Ну я буду себя хооосо вести, ну мамоцка, мамоцка, мамоцка!

— А ну отойди от стекла, сейчас ведь разобьешь! — механически орет женщина и густо краснеет: больше от страха за то, что и впрямь придется платить за витрину. А чем?

В карманах пальтеца нащупывается сложенный во много раз облезлый пестрый пакет с бодрой надписью «Libre», одна мохнатая перчатка невыразимо-желтого цвета и почти пустая пачка сигарет с полусдохшей зажигалкой внутри. И ни одной купюры — даже бледной голубенькой сотни, на которую жетон в метро сейчас не купишь. Закурить или перетерпеть? До вечера все равно не хватит, придется стрелять у соседей или даже у подростков, оккупировавших и без того мрачный подъезд.

— Ну поза-алуйста! Ну, мамоцка, ну купи!

Перетерпеть. Вот это все: от желания закурить до мерзотной зимы с ее снегами, гололедом, нищетой и безработицей, дотерпеть до одиннадцатого, у этого козла десятого зарплата, он обещал алименты, если, конечно, не наврет, что опять задер…

— Ну, мама! Ну купи!

Снова орет, паршивка. И куртку опять измазала, и капор вон как сбился, а что с перчатками теперь…

— Ма-ма-ма-мааааа… — Рывком за шкирку, на асфальт, оттянуть на себя так, что курточный капюшон аж хрустит в руках, а линючий капор пляшет перед глазами, скрывая от матери зареванные веснушчатые щеки и огромные, глубокие от слез глаза. Как у отца, честное слово, вся в этого ушлепка, такая же упрямая уродилась. Господи, ну что за наказание такое, за что мне это все, Господи, вся вот эта нескончаемая, безнадежная зима, весь этот кривой асфальтовый февраль, с его поземками и потерянными перчатками…

— Замолчи! Замолчи! Замолч…

— Ну, мама, ну позалуйста, ну…

— Замолчи немедленно, а то я тебя… Я тебя…

Я же тебя придушу сейчас, честное слово, ты хоть понимаешь это?

Всхлип. Вот теперь уже не обиженный, а испуганный. Поверила в страшное. Но не успокоилась, а…

— Я тебя сейчас вот этой тете отдам, поняла?

Тетя взялась неведомо откуда. Не молодая и не старая, никакая совсем. Как невозможное небо. Неубедительная какая тетя, жалко. Надо было про «дядю» сказать, того, что со своей бесценной бутылкой уже смылся. Он-то страшный, похмельный, а тут… Тетя, елки-ковылялки. В приличных сапогах и канадском пуховике, губы вон все в перламутровой помаде, на макушке береточка мохеровая, в одной руке перчатки зажаты — тоже дорогие, рыночные, на голых ладонях капельки снега. Стоит, блин, дубина такая, пальчиками своими наманикюренными перебирает — будто на невидимом пианино играть собралась. Глухонемая, что ли?

— Мама, не надо, позалуйста, мамоцка, не надо, не отдавай!

— Замолчи! А то ведь правда тете отдам!

— А давайте я возьму! — смеется тетя. И пальцы шалашиком сплетает. Подыгрывает вроде как. Ухоженная какая. Наверняка по детским площадкам не топчется, драный линолеум не надраивает. Холеная! У-у-у, ведьма. Вон из кармана чего-то тащит, небось ключи от иномарки:

— Не прикурите?

Приходится лезть за «Явой», демонстрировать облезлую зажигалку и драную подкладку кармана. А у тетки-то «Мальборо-лайт», стомиллиметровка, такое только в дьюти-фри и бывает, наверняка из заграницы приве…

— Угощайтесь… — шепчет эта холеная курильщица перламутровыми губами. — А лучше совсем возьмите, я не курю почти, давно бросила, а тут вот…

А пачка-то свеженькая, в ней всего одной сигареты и не хватает. Подачка, да. Бело-золотистая, ароматная подачка в лакированном целлофане с липкой ленточкой. Вкусно-то как, мамочки мои. Не унижаться не получается. По обветренным щекам опять бежит позорный румянец. Да только благоухающая перламутровая тетка и не смотрит на нее совсем, протягивая свое «Мальборо». У нее картинка позабавнее: на углу моржом разлегся тот давешний алкаш: не то поскользнулся, не то ноги заплелись. Водке, естественно, кирдык, вон как бутылочное горлышко кружится по ледяному асфальту, прямо волчок какой-то. Так тебе и на… Да шут бы с тобой, убогий, боже, какой дым нежный, прям вкусный такой, словно все эти «Баунти» с «Твиксами» вместе взятые. Вот что такое райское наслаждение, что бы там ни говорили в рекламе…

— Как вашу девочку зовут?

Дочкино имя вязнет на губах, заставляет расставаться с волшебным дымом.

— Меня Айна зовуть! — вмешивается в разговор эта паразитка. Уже не кричит и не плачет, но на тетку смотрит с недоверием.

— Ирина? И сколько же тебе лет, Иринушка? — Перламутровая чуть нагибается, заводит осиротевшие пальцы в карман.

— Алина! Она не все буквы еще говорит. — Надо бы повежливее, а получается опять раздражение. А ведь это плохо, ребенок смотрит и пример берет.

— Ничего, научится еще, — вновь улыбается столь неубедительно страшная тетя. — Сколько ей сейчас?

— Четыре и два. Ой, то есть четыре и три.

— Точно научится, да, Алин? — Тетка сейчас сидит почти на корточках, но равновесия не теряет, заглядывает в зареванное лицо, чуть присвистывает на пару секунд — словно пытается сдуть детские слезы. Алинка даже не кивает в ответ, раскрыла рот и пускает слюни на ворот капора. Потому как сперва у перламутровой из кармана на асфальт вываливаются все те же многострадальные перчатки, потом смятый фантик от мятной жвачки, а затем на серый февральский свет выныривает немыслимый трехгранный тубус, похожий на очень большой карандаш.

— Можно? — вопрошает перламутровая и как-то застенчиво улыбается.

— А что это? — Дурацкий вопрос, позорный, наверняка выказывающий нищебродство и… А сигарета все не кончается и не кончается, как будто ее кто заколдовал, ей-богу.

— «Тоблерон». Это шоколадки такие…

На цыганку тетка не похожа, а вот на мошенницу…

— Вы не берите в голову. У меня своих детей нету, а вот… — печалится на секунду перламутровая. И понятно, что по возрасту она куда старше, чем выглядит, от нее прям сквозит грустью — так же безнадежно, как холодом на перекрестке.

— Ну, может, родите еще.

— Не в этой жизни, — отмахивается тетка, беззаботно расставаясь с шоколадным сокровищем.

— Алина! Что надо сказать?

— Ну что, пойдешь ко мне жить? — с несмелой надеждой спрашивает перламутровая.

— Неть. Я к маме ить пойду. — И Алинка изо всех сил вцепляется в шоколадку — видимо, чтобы не отняли.

— Это правильно. — Она словно выдыхает сейчас невидимый дым, эта бывшая курильщица. — Любишь маму, Алин?

— Юблю…

— Ну и мама тебя любит. Даже когда сердится, то все равно любит. Поняла? — Перламутровая выпрямляется, наводит порядок в карманах, улыбается нежно и виновато.

— Вы не думайте, мы с ней обычно…

Но собеседница не слышит никаких оправданий. Смотрит внимательно глазами в коричневой подводке. Жалко, что она только курить бросила, а не краситься еще, допустим. Странный взгляд. Не как у человека, а… словно светофор мигает. Может, она эта, из экстрасенсов? Как там оно, эн-эл-пэ, что ли?

— Улыбнитесь, — почему-то просит она. И сама улыбается: так четко и аккуратно, будто показывает, как это надо делать. Не как в рекламе жвачки и пасты, а словно учительница у доски: вот так пишем букву «О», а вот так крючочек, а вот так улыбаемся… Смешно. Как в детстве. И легко тоже как в детстве. И даже хочется немножко побезобразничать, совсем чуть-чуть. Хорошо, что сегодня снег липкий, можно будет…

— Алинка, ты обертку от шоколадки не выбрасывай, мы из нее нос снеговику сейчас сделаем!

— Какому снеговику? — У дочки веснушки скрылись под толстым слоем шоколада. Вот бывают же чудеса, а?

— Большому, белому, важному такому. Мы его сейчас с тобой…

Надо бы обернуться, поблагодарить странную перламутровую прохожую. Но ее как будто нет сейчас. Взревел тремя нотами черный телефон в недрах модного пуховика, ощетинилась антеннка:

— Алло, Семен? Как хорошо, что ты позвонил! Сейчас, подожди секундочку, я…

Муж, наверное. А может, и нет — не было у перламутровой на пальце кольца, ни золотого, ни…

— Сейчас, Семен! Ну что, Алинка, пока?

— Пока-ааа…

— Маму больше не обижай?

— Лано…

— Спасибо вам, вы себе не представляете, какое именно…

— Сейчас, Сеня… А ты, Алинка, если передумаешь, то приходи ко мне жить… Хорошо?

— Хоосо… А ты мне купишь…

— Я тебе все куплю. Весь мир. Ага, Сеня, я сейчас буду. — Перламутровая поворачивается, чтобы куда-то бежать — кажется, на дорожную обочину, ловить частника. И вдруг притормаживает: — У вас перчатка не пропадала? Алинка, это не твоя висит?

Мохеровая перчатка и вправду перекинулась через кривые перила магазинного крыльца. Смешная такая, желтенькая. Как цыпленок. Как мимоза весенняя, честное слово. Или… нет. Как будто кто-то облака растормошил и выпустил им сюда солнечный луч. Весна будет.

3

Давно мне такие четкие сны не снились. Или это прошлая жизнь осколком вдруг выстрелила? Я бы и дальше посмотрела, но вот крылатик… Клаксон орал. Нагло, бодро и крайне весело, не понимая своим кошачьим умишком, что сейчас я как-то не в состоянии шкрябать по потолку мокрым веником, сшибая хрусталинки с люстры и развлекая этого крылаткиного детеныша.

Отсутствие оставшейся у Старого мамы-кошки и сгоревшей насмерть мамы-Доры Клаксона не смущало. Он оказался зверем вполне самостоятельным и на р-р-редкость активным, требующим корма и внимания, причем одновременно. Именно благодаря нехитрой схеме «кормить — играть — снять с люстры — убрать — кормить — убрать — снять с занавески в ванной — опять кормить» я не спятила, не впала в маразм и панику, и каким-то непостижимым образом справилась со своими рабочими обязанностями.

В отличие от моей ласковой мирской Софико или балованной, но весьма воспитанной Цирли, этот рыжий заср… питомец начинал побудку не с мурлыканья, а с шумного хлопанья крыльев и виляния хвостом. Надо ли говорить, что крылья и хвост проезжались по моей, как правило, зареванной и припухшей со сна морде лица?

Приходилось вставать, нащупывать тапки, открывать глаза и топать на раздачу кормежки. Пить столь полезный для котят глинтвейн Клаксончик отказывался. Малолетний котяра требовал мадеры, которую все больше размазывал по поилке и клетке, чем потреблял. Впрочем, в трех окрестных магазинах, торгующих алкоголем (приходилось их чередовать, как последней спивающейся забулдыжке), на меня уже слегка… посматривали. Больше с сочувствием, как я понимаю. Горем от меня фонило так, что мирские оглядывались. В особенности молодые люди, которых нелегкая заносила по ночам в круглосуточный. Кого-то из них я наскоро протрезвляла, кому-то улыбалась, снимая завтрашнюю боль, одному сотворила небольшую галлюцинацию — так, что он и впрямь завязал со злоупотреблением. Но все это без души, по инструкции. Невкусное было колдовство.

На самом деле, если бы не требующий еды, ласки и всевозможных развлечений Клаксон, я бы вообще не выходила из дома. Так бы и шаталась бессмысленно от дивана к кухонному чайнику, протаптывая маршрут — не короче, чем тот, что был мной отхожен в Инкубаторе. С балкона и из коридора мирские ссоры прослушивались легко, чужое беспокойство само лезло в уши. Я от него почти отмахивалась — смысл вмешиваться, если завтра вместо этой чужой беды ко мне прилипнет новая? Это безнадежно все — примерно как посуду мыть. Ты ее сделаешь теплой, гладенькой, блестящей и приятной на ощупь, а она вскоре опять украсится следами от чего-то жирного, вредного, вкусного и давно съеденного. Так что работала я почти брезгливо, как приговоренная к кухонной мойке домохозяйка.

Клаксон сидел на пороге настежь распахнутого балкона, смотрел, как я машу пустыми руками, сею невидимое над черным дном двора. Уют сеялся плохо, сворачивался обыденностью и усталостью. Развеянные ветром поздние заоконные огни дрожали, снег таял на лету, не желая заносить светлым весь наш двор и Софийкину могилку, из которой уже проклюнулись сухие прутики забей-травы. Крылатик отфыркивался от снега и встряхивал слабыми крыльями. В теплой и темной комнате свистел телефон, отзванивала печальным звоном Анна Герман, настроенная на Семена. В другой раз взяла бы трубку, не раздумывая, не веря услышанному. А сейчас не шевелилась. Только мирская бытовая радость ссыпалась с пальцев, оборачивалась не тем, да и разлеталась по двору.

— Лиля, да ты куришь, что ли? — прокаркало с соседнего балкона.

Клаксон выразительно повел мордой, мявкнул и шкрябнул меня по ноге. Переодеваться перед работой мне не хотелось — так и выскочила без чулок, в одном халате и накинутой поверх него курточке. Кажется, она была модной и дорогой — не знаю точно, но Жека мне никогда дряни не дарила.

— Доброй ночи. — Я притормозила, убрала руки в карманы, проследила за тем, как крупинка семейного уюта вспыхнула в темноте, маскируясь под сигаретную искру. Потом повернулась к соседке, выдыхая холодный воздух и отбрыкивая от себя кота. Телефон в комнате, кажется, снова вопил, но на этот раз Жекиным сигналом. Клаксончик вопил еще хлеще, но, к счастью, не каркал.

Тамару я за эти дни, может, и видела, но об этом толком не помнила. Наверняка здоровалась, но в разговоры не лезла. Она, после того как ей в глаза дунули, меня, естественно, вспомнила — двоюродная внучка покойной Лики, маленькой была — к бабушке ездила, а сейчас вот выросла — да и не узнать. Где я все эти годы была и чем занималась — я, непутевая, толком не придумала, вот и отмалчивалась, чтобы не врать. Так что приходилось с Тамарой осторожничать. А сейчас вот она сама первая в разговор полезла:

— Тоже не спится, Лиль?

— Угу. — Я попыталась ухватить кошака за шкирятник.

Я после того, как Жеку с Фоней проводила, отрубилась наглухо — с половинки коньячной рюмки такого не бывает. Первый раз со времен Доркиной смерти именно спала, а не тело отключала. Даже сон видела. Точнее — воспоминание про уличный скандал между мамой и дочкой-дошкольницей. Еле на работу встала, — Клаксончик разбудил.

— Ну вот и мне не спится. Все дела переделала, мои все спят, а я чего-то ну никак не могу… Как сквозняк какой внутри.

Мать честная, это ж старость у Тамары скулит, усталость от бытовых хлопот. Одной улыбкой снять можно, а я все откладывала на завтра.

— Это проходит. — Я увернулась от Клаксона, вцепившегося когтями в подол халата. — Вы сейчас ляжете, уснете, вон само к утру отпустит.

— Да что ты мне говоришь… — Тамара махнула через перила незажженной сигаретой. — Я уже и элениум пила, и этот… бальзам успокоительный на алтайских травах, не проходит — и все тут, ну вот хоть режь меня.

Обидел кто-то. Внутрисемейная обида, тихая и незаметная, как плесень под кухонной мойкой. А не уберешь вовремя — все в доме ею пропахнет и тухнуть начнет. Тут кроме улыбки еще слова хорошие нужны, а я, опять же, запустила Тамару.

— Тамара, вы не переживайте, пожалуйста. Это у всех бывает, просто вы устали очень, — как можно мягче профыркала я сквозь усиливающуюся метель. Клаксон цеплялся когтями за халат и пер по нему вверх — под теплую куртку.

— Да чего там устала, Лиль… День как день, а от тоски хоть вешайся. — Соседка вытащила свежую сигарету взамен невыкуренной.

Это она меня считала. Позорище какое! Никогда со мной так не… Хотя нет, почему, очень даже было, когда Маня погибла. Но я тогда в теплушке ехала, эвакуировали нас всех, подальше от Москвы. Сама специально в эшелон с детскими садами напросилась, чтобы их в сохранности довезти. Нельзя было по-другому, тогда каждая ведьма на особом счету была. Там на весь поезд чужой бедой так разило, что свою учуять было нельзя. Да что ж я делаю-то теперь!

— Ты, Лиль, извини, что я тебе все это… зря, наверное.

— Да нет, ничего, наоборот.

— Ну… «наоборот», — как-то почти дохнула дымом Тамара. — Хорошая ты вроде, Лиль, а чужая какая-то… Я тебе в подружки не напрашиваюсь, но вот, знаешь, бабушка твоя покойная… знаешь, каким человеком была… С ней не то что поговоришь — поздороваешься — уже легче становится. И эта, которая у нее тут квартиру снимала, тоже такая же… Как улыбнется, так и все… Как солнышко всходило… Понимаешь?

— Да, — по-старушечьи прошамкала я, выдирая из котейкиных зубов пуговицу от халата. В прореху сквозило холодом, а от меня — стыдом и неловкостью. — Она вам тут на память кое-что оставила, квартирантка, вы извините, я тут закрутилась совсем, забыла сразу передать. Давайте сейчас.

— Прям через балкон? — удивилась Тамара. — Лиль, погоди, я сейчас на лестницу выйду.

Я вымелась в квартиру, отшвырнула куртку вместе с угнездившимся Клаксоном на неприбранную кровать и рванула в рабочую комнату к Доркиным сумкам.

Я с того дня так сюда и не заходила: в морг к покойникам, и то не так страшно было бы. А тут… ну все откладывала эту заботу, тяготилась ею. А ведь никто, кроме меня, это сделать не мог: надо было Доркины вещи раздать добрым людям, оставив себе то, что в хозяйстве может пригодиться, — литературу, подковки серебряные, кой-какие семена, фотографии со всех жизней. Драгоценности — в общую шкатулку, она у Старого хранится, тоже в рабочей комнате. На вид та шкатулочка — чистый чемодан, вроде тех, с которыми командировочные полвека назад ездили. Ну да это пустое, потом. Мне сейчас в личных вещах какую-то безделицу найти надо было, причем ровно за минуту.

Вещи Доркины висели как попало — частично смятые, частично вывернутые наизнанку. Их страшнее всего трогать — все равно как покойника за руку держать. Но мне и не надо было. Я в карман дорожной сумки сунулась — туда, где Дора всякую дамскую дребедень хранила: браслетки, клипсики, шейные платки, еще чего-то. Зажмурилась, сплюнула, про соседку подумала хорошее и вытянула малюсенький пакетик из дьюти-фри с нераспакованной коробкой неведомых южных духов. Наверняка виноградный запах, она такими всегда пользовалась, крылаткам он нра… Ой, Дора-Дорочка, да что ж ты…

На площадке Тамара дверью хлопнула: нетерпеливо, как ребенок, ждущий подарка.

Я отколупала от пакетика ценник, уложила духи покрасивее и пошла, улыбаясь, работать работу.

За эти элементарные пять минут подлый Клаксон забрался в шкаф с Доркиными платьями и сбросил вниз все вешалки. Еще и пуговицы на одном жакете пообгрызал, бандит рыжий.

4

— Ну куда ты руку тянешь, а? Не подходит он нам, сама смотри…

— Вижу! Быстрее можно?

— Было б можно — я бы сделал. Ленусь, ну что ты так изводишься? Ничего за час не случится.

— Дорка то же самое говорила! Фоня, ну побыстрее давай! И какого ж ляда Старый мобильным телефоном не пользуется? Это ж удобно так, ну что он не понимает?

— Да понимает, я так думаю… Ну жили же мы сколько лет без них — и ничего. Сама вспомни.

— И вспоминать не хочу! Лови скорее машину! Ну опаздываем же, Афанасий! Ну я не знаю! Вот чем тебе этот не угодил?

— Злой и болтливый. Так вот, если не знаешь, то стой себе в стороне спокойно. Я сам сейчас поймаю. — И Фоня меня на тротуарчик так аккуратно оттеснил, а сам голосовать принялся. А я стояла, отдыхала спокойно. Приводила себя в порядок после всей нынешней беготни.

День только в вечер клониться начал, а я уже себя выжатой чувствовала. С этими презентами от меня-покойницы и разговорами ни о чем. «Хорошая женщина была, царствие ей небес… Она овдовела вроде, а квартира, значит, вам?», «Я свечечку за упокой поставлю, вы не волнуйтесь! Говорят, она болела сильно в последние годы?», «Да, Лика-Лика… Как вы с ней похожи сильно. Прям как дочка. И за что ее Господь бездетностью наградил?», «Золотая женщина была, да. Ой, какой же барашек хорошенький, прям сейчас мекать начнет. Я же Телец по гороскопу, неужели Лика Степановна запомнила? Мы ведь с ней сто лет не виделись!»

Ну мирские скажут тоже! Встречи раз в сто лет даже у нас не происходят: народу ведьмовского не сильно много, все друг про друга все знают. Хоть раз в одной жизни, а увидишь кого надо и не надо. Это в Черные времена ведьма или колдун практически в каждой деревне водились, тогда и впрямь со своими разминуться можно было. Я лично с этим не сталкивалась, а вот мамуля моя кусочек тех времен застала, правда, совсем короткий, половинку самой-самой первой жизни. Но про мамулю как-то не хочется думать.

Лучше уж про сегодняшнее — вышел ведь толк от этой беготни с безделушками. Нашли мне Спицыных.

— Ну быстрее! Быстрее лови! Ну что ж ты делаешь-то? — Афанасий очередного частника притормозил, а потом отпустил. Вроде как цена его не устроила. На самом-то деле, конечно, другое. Нам же в машине обсудить кое-что нужно, такое… мирским не понять. Значит, и водителя надо брать особого — погруженного в свои мысли, неразговорчивого, не особо любопытствующего. Ну и, естественно, чтобы водил хорошо и цену нормальную назвал. А уж без пробок и аварий он с нашей помощью точно доберется.

— Да договорись ты хоть с кем-нибудь уже! Ну давай, родной, бери авто и поехали скорее! — Я декабрьского холода и ветра не чувствую почти. Телефонный номер про себя повторяю, не понимая, чего какая цифра значит. — Ну что ты этого-то отпустил? Пятую машину по счету бракуешь, чего ж тебя не устраивает-то опять? Что ты мне нервы-то тянешь, изверг?

Это я не вслух, конечно, а про себя шиплю, вслух не надо: все-таки нельзя мужчине объяснять, что он неправ, даже если это и так в самом деле… Особенно если ты с этим мужчиной вместе к одной цели шагаешь.

Как же непривычно с напарником работать. Особенно с кавалером. Наш Афанасий, он ведь такой… Если с современными мужчинами сравнивать, то я даже и не знаю. Это же не воспитание и не манеры, а просто как стержень внутри. Уважение к собеседнику за счет себя, а не к себе за счет собеседника. Нынешние мирские так не умеют, даже когда стараются. У ведьмовских такое — отшлифованное временем, как камушек морской волной. Пусть хоть как ехидничает, но виду не подаст, что с тобой, женщиной, ему куда хлопотнее, чем в одиночку все решать. Наоборот, всеми силами показывает, что без тебя он бы не справился. И это Фоня, который обсовременился как мог. А уж какой Семен обходительный — я вообще молчу. Те, кто не знает, эту вежливость с непривычки за интерес могут принять. Особенно всякие дурочки молоденькие, которые Сене моему в жены доставались. Эх!

— Леночка, прошу! — Афанасий сторговался наконец с каким-то облупленным «жигуленком». Заднюю дверцу приоткрыл, потом меня к машине подвел через скользкий тротуар. Вроде мелочь, ерундовина, а так приятно, когда ухаживают. На фоне моей независимо-одинокой жизни такие пустяки особенно хорошо ценишь.

Да и водителя славного нам Фоня подобрал: он весь такой влюбленный, что это даже считывать с лица не приходится. Как броский заголовок в газете. Ну вот похоже бывает, когда в метро едешь, а у пассажира напротив в руках некая пресса. И там на всю страницу броские красные буквы, сенсация-однодневка. Такая, знаете ли, вроде ежедневных дамских гигиенических приспособлений. Которые с утреца свежие и ароматизированные, а ближе к вечеру их только в помойное ведро и можно. Ну между газетой и прокладкой вообще много общего можно найти, да я сейчас не об этом. В общем, водительская любовь аж в глаза бросалась, хочешь не хочешь, а прочтешь. Нам такое только на руку: шофер в эти свои благие мысли как в целлофан завернутый, сквозь них чужие разговоры не проникают. Вот и отлично. Молодец, Фоня. А я второпях схватила бы кого попало, некомфортно бы поехали.

— Et bien… Ma chérie, comment ça va?[3] — на дурном гимназическом французском поинтересовался Афанасий, дождавшись, когда я пристегнусь.

— Oui, ça va bien, merci, — отозвалась я точно по учебнику. — Фоня, cet garçon est vraiement normal, parle russe, ça suffit de grimacer.[4]

— Ну хорошо, — выдохнул Афанасий, который этот самый французский ненавидел чуть ли не со времен учебы в Пажеском корпусе. А если учесть, что вылетел он оттуда аккурат в тысяча девятьсот двенадцатом году, то вопрос о языковой практике можно было считать закрытым. А то я бы поболтала с удовольствием: соскучилась по языку. Я это поняла, когда совсем недавно, в Инкубаторе Гунечке материалы переводила. Якобы для тезисов будущей научной работы, а по сути — в удовольствие.

— Нормальный так нормальный. T'as appris quelque chose? Racontes vite![5]

Мы сегодня так толком и не успели переговорить: я как ошпаренная по разным станциям метро носилась, исполняя последнюю волю себя-покойницы и вчитываясь в сильно постаревших и сдавших коллег. Фоня, как правило, пасся у меня за спиной, шагах в десяти, — следил за тем, чтобы меня никто не обидел. Как свидание кончалось, так он меня под локоть и дальше, по следующему адресу, опережая минутную стрелку. Я все это время молчала изо всех сил, чтобы не расплескать информацию, рассортировать ее мысленно: сплетни к сплетням, зависть к зависти, дифирамбы покойнице — на несуществующую могилу, а все, что про Спицыных, — на передний план, чтобы не забыть. Не сильно много информации, но набралось.

Но сейчас я ее вываливать не спешила. Не потому, что драматическую паузу держала, а… ответственность, что ли, чувствовала. Вот я рот раскрою, Фоне все свои подозрения озвучу, потом мы их еще раз для Старого повторим, и все, завертится наша ведьмовская машинка, перетрет в муку Венечку Спицына, бывшего Винни. Ведь по Контрибуции за умышленную смерть ведьмы мстить разрешено. В ограниченных, правда, масштабах, но… А мне жалко было. Не столько самого давно выросшего мальчика, сколько его непутевых родителей-диссидентиков. Особенно маму.

— Ленусь, ну не томи. У меня уже информационный голод начался, последняя стадия. Сейчас истощение наступит.

— Вам радио включить? — вынырнул из своего любовного кокона шофер.

Я, честно говоря, с удовольствием бы Бетховена послушала, он душу полощет хорошо, а она у меня сейчас вся в жирных пятнах от этих несвежих сплетен, но… Под музыку все сложнее делать. В том числе и ненавидеть. А у меня ну никак не получалось зло к этому дурацкому Вене испытать. Может, это все-таки не он был тогда у наркомана в мозгах? Тогда вся наша суета впустую прошла. Ну да и шут бы с ней, зато сколько мелкого добра и здоровья хорошим людям раздали. А Венечка… Ну… Если он меня так ненавидел (понять бы еще почему, ну да ладно), что убить был готов, то у него это получилось. Мне моего заледенелого сугроба надолго хватит. Я не из впечатлительных, две мировые войны пережила, а все равно… Получается, что меня все равно снасильничали, просто не снаружи. Так что мы с Венечкой квиты. Непонятно, правда, в чем. Никому я зла не желала и не творила и дальше не хочу. Чего мне за себя мстить, тем более — мирскому? Но вот если этот мирской каким-то боком к Доркиной смерти примазался, то…

Все равно рука не поднимется, и пальцы ведьмовство не сработают. Никак. Дорка бы, наверное, сама его простила, она же отходчивая была. Злилась шумно, остывала быстро. Вот, уже в прошедшем времени о ней говорю, привыкла к ее гибели, что ли? Да нет. Просто кажется, что Дора уехала куда-то. То ли к себе в Хайфу эту невиданную, то ли в Киев, то ли в спячку залегла. В этой жизни больше не увидимся, а вот в следующей… Такими вещами себя хорошо обманывать, я это еще со времен Манечкиной смерти помню. Утешение есть, а вот ненависти, без которой месть не сработает, нету. Ну это у меня. А Старый и Фоня — мужчины. Настоящие. Они такое не спустят. Вот я сейчас Афанасию расскажу, что знаю, так они и не спустят.

— Леночка, золотая моя, ну не тяни! Все душу мне вынула, — почти шутит Фоня. И желваки у него играют. Как солнце на поверхности кастета.

— Погоди, дай с мыслями собраться… — Я еще потянула время. — Сам же знаешь, какая у мирских каша в голове. Я с одной разговариваю, а она мнется, мекает чего-то — боится домой опоздать, у нее в восемь любимый сериал начинается. Все думает про то, кто же это Иоланту в прошлой серии убил.

— М-да… — крякнул Фоня. — Вот она — настоящая колумбийская наркота. Хочешь не хочешь, а подсядешь. Но знаешь, Ленусь, наши сериалы в этом плане куда страшнее. По травматичности психики. Я тут одного такого на входе читаю и никак понять не могу: то ли у него приход пошел, то ли товар с собой. А это пацан по зомбоящику чего-то узрел такое, теперь прогруженный ходит, ждет, что завтра в продолжении покажут.

Ага, значит, «зомбоящик», «прогруженный» и «наркота». Надо будет запомнить лексемы, еще пригодятся.

— Лен! — снова одернул меня Афанасий.

…Пришлось рассказывать.

Я сперва думала, что вообще ничего про Спицыных не узнаю. Они нелюдимые были, в НИИ мало с кем общались, да и потом, когда нас развалили, тоже связи ни с кем не поддерживали. Кто-то что-то слышал, но все больше пустые домыслы. Однако повезло. Ядворская Наталья Петровна, наш парторг бывший, мне про них все выложила. Она этих Спицыных лютой ненавистью ненавидела. Раньше — за то, что беспартийные, а таки умудрились в ГДР на конференцию выбраться, в обход нее, прямо через директора. А теперь она их из-за работы терпеть не могла: потому как эти старшие научные до сих пор по специальности работают, на каком-то гранте Лейпцигского университета, а она гардеробщицей в детской поликлинике корячится.

В общем, выложила она мне про них все, что могла, вплоть до номерочка мобильного телефона Вениной мамы. Где уж достала — мне неведомо. Но ненависть, как известно, еще не на такие чудеса способна. Страшный человек наш бывший парторг! Родись она лет на четыреста пораньше, ее бы любая Черная ведьма к себе в ученицы, не раздумывая, взяла.

А теперь-то что ей осталось? Только ядом и плеваться: повезло этим вшивым диссидентикам с сыном. Очень повезло. И когда только успели, распустехи, такого заботливого мальчика себе воспитать? Сам на ноги поднялся и родителей из нищенской жизни наверх вытянул. Папу-химозника куда-то к себе в фирму пристроил, маму тоже без работы не оставил… И жениться не стал, не хочет всякую лимиту заскорузлую прописывать… Живет себе с родителями, радуется жизни. Квартиру нормальную купил, после их-то хрущобы в Бирюлеве: два этажа, джакузи, консьержка и окна на Москву-реку. А за что им такое, спрашивается?

Я бы ответила, за что, да не могла. Служебная тайна. А так — покивала как умела, чтобы этот концентрат ненависти разбавить, улыбнуться попробовала. Зряшное дело. Зато четко новый адрес Спицыных считала. Оказывается, наш парторг у них в гостях была и яростью полыхала, специально через всю Москву тащилась, чтобы обзавидоваться.

— Молодец, Ленусь. Теперь позвонить ей надо будет, этой твоей Спицыной. Вот Старому доложимся и… А сейчас направо и в арку во двор…

— Да подождите! Афанасий, мы с тобой вообще куда едем?

— Как куда? К Старому. Ты сама рвалась…

— Фоня-я-я! Ну хоть иногда со мной советоваться надо, да? Старый в университете с обеда торчит, у Гуньки в семь экзамен, они вместе поехали. Переживает он за ребенка…

— Вот ведь блин горелый… Ленусь, прости… Куда нам тогда? Сразу в кабак, наверное… Где мы зимнее солнышко будем праздновать? В «Марселе»?

— В нем, родном. Но это в полночь будет. А вдруг чего за это время… Все, едем к Шварцу!

Шварцем у нас уже лет сто пятьдесят Московский футуристический университет имени Шварца называют. Я его сама заканчивала, было дело. И Афанасий тоже.

— Ну поехали. А где он теперь?

— В Кузьминках.

— Понятно. Молодой человек, маршрут меняется. В Кузьминки нас повезете?

Фоня и сам знал, что повезут. Уж больно не хотелось из теплого салона на мороз вываливаться и нового шофера подбирать. С этим влюбленным удобно было ехать. Но этикет-то требовалось соблюсти.

Шофер призадумался на секунду:

— Да не вопрос. Сейчас, подождите, я отзвонюсь. — И он аж раскраснелся где-то внутри себя. Одно удовольствие смотреть. — Алло? У тебя как? Ага, отлично. Валь, я минут на сорок опоздаю. Не сердись, ладно? Ага, спасибо. Тебе сигарет взять? Ну я тебя тоже.

Вроде ничего интимного мы не слышали, а все равно… Я зарумянилась, Афанасий тоже как-то смутился, а шофер вообще будто не с нами сейчас находился. Повезло Вале, в общем.

— Да, Лен, повезло нам с тобой, если это и вправду тот самый кадр. Сейчас Старому доложимся, а потом…

Я покивала. Про потом думать было неприятно. Будто я не новости Старому везу, а родную кошку на усыпление. А Афанасий почти радовался:

— Вот и подарочек справили…

— Кому?

— Московским Сторожевым к профессиональному празднику!

Я замолчала, Фоня тоже разговор не возобновлял. Водитель снова предложил радио включить. Я отказалась за нас обоих, а сама меж тем этого шофера снова почитала. Ну, опять же, как в транспорте. Когда со скуки какую-то литературу глазами жуешь, чтобы время убить и побыстрее доехать. Так и тут. У мальчика (хотя какой он мальчик, меня-Лили ровесник, скорее всего. Запамятовала я, надо переучиваться срочно) кроме большой любви всякие другие мысли виднелись. Что-то там с родителями не задалось очень сильно: и брак его нынешний им не по вкусу, и внуков хотят, а вот не выходит. Так не выходит, что наш шофер про детей вообще не думает. Как про ту белую обезьяну.

Тут я перчаточку уронила. Аккуратно так, по всем правилам, чтобы успеть сделать все, что нужно. Пока водитель ее под педалями газа-тормоза искал, я ему в бардачок незаметно апельсиновое зернышко сунула. Святые с приборной доски посмотрели строго, но понимающе: дети — это ведь хорошо, особенно когда все отчаялись давно. Зернышко легко легло — аккурат между московской картой города и питерской. Там оно до небольшого апельсина и созреет. Их потому заводными называют, что дети от них заводятся.

Один вариант работы с апельсинами по колдовству простой, а по технике исполнения сложный: чтобы женщина или мужчина сами зернышко проглотили. Тогда при ближайшем… э-э-э… амуре оно у них и сработает как надо. Но это надо семечку щелчком в рот отправлять или в компот какой подбрасывать. Особая ловкость нужна: у нас кое-кто в свое время специально у воров-щипачей их карманному ремеслу учился, пальцы себе ставил. Другой вариант по исполнению куда проще: надо апельсиновое зернышко в доме или еще где уронить. Оно за месяц в апельсин превратится и будет свеженьким лежать, пока супруги (то есть папа с мамой будущие) этот самый апельсин пополам между собой не разделят. Тут, правда, загвоздка: если кто другой фрукт слопает, то это все напрасно. А объяснять ничего мирским нельзя, потому как не положено. Вот и выкручивайся, как знаешь.

Ну я зернышко подкинула, перчатку свою получила, все нормально. Фоня, правда, хмыкал как-то неодобрительно. Но я не поняла, к чему это он. Вроде удачно едем, не опаздываем, в пробках не стоим.

5

Наш университет основан был давно, а оттого успел сменить много самых разных наименований и помещений. От «Славянской академии ведьмачества, чернокнижия и изящных искусств» до «Провысшкосоцколдмрака» — «Пролетарской высшей школы социалистического колдовства и мракоборчества». Именем Шварца его полвека назад нарекли, в память об одном хорошем мирском, который, кстати, в ученики идти отказался, а вот добро и ясные мысли через свои книги хорошо посеял. Но я к тому моменту уже выпустилась, подробностей не знаю.

А вот со зданиями беда. Такое заведение в мирском жилом доме существовать не может, у нас же лабораторные работы бывают, а на них всяческие накладки и оплошности. После революции мы много лет в Доме культуры одного оборонного предприятия существовали — пока то предприятие не продали вместе с недвижимостью и разработками. Теперь это «приватизировать» называют. А ведь хорошее здание было, сталинский классицизм, потолки четыре метра. Сейчас-то университет помещение бывшего детского садика занимает. Еще Старый подсуетился, когда в Центральном районе хозяйствовал. Территория хорошая, воротами обнесена, земля плодоносит, хоть маленький — а полигон. Всякой ерундой не шарахает, если на практикуме студенты чего отчебучат.

У снеговика на воротах вместо морковки логарифмическая линейка торчит, а взамен метлы ему вешалку для пальто присобачили. Зато сверху — беретик бежевый, как у нашего ректора. Один в один. Максимально похоже. И не поломаешь ничего — колдовство. Мелкое, конечно, для первокурсника — чтобы детишки-дошкольники не плакали, когда у них в декабрьскую оттепель первая в жизни снежная баба растает.

Тут шофер наконец припарковался, от Фони деньги получил, сдачу нам попытался отсчитать всю до копейки, но ему Афанасий барственно на чай чего-то там оставил. Мне в сумерках не видно было, что именно. Но все равно ведь приятно, когда кавалер просто так, из галантности, твои расходы возмещает.

Я из машины выпорхнула почти изящно, об Афонин локоть оперлась, ждала, пока авто уедет.

— Леночка, — спросил меня Фоня каким-то подозрительно ласковым голосом. — Ты там с перчатками когда… что шоферу сделала, я не понял немножко?

— Ребеночка, — улыбнулась я. — Когда такая любовь, а детей нету, то плохо это. Сам, что ли, парня не читал?

— Читал-читал, — кивнул Афанасий. — Зимняя резина лысеет, зарплата послезавтра, у Андрея уже занял, мать достала со своими звонками, тосол опять течет, с подвеской…

Уй! Ну как же с мужчинами тяжело! Вечно они что-нибудь не то читают. Там же все на лице написано — и про большую любовь, и что его родители сильно против, и про нежность непомерную и вечный страх потерять… а Фоня что прочел? Резина у него лысеет, видите ли! Вот если бы она волосами покрываться начала, тогда да, проблема!

— Ну, А-фа-на-сий! Ну там же очевидно: родители внуков хотят, а он о детях вообще старается не думать, нет у него никакой надежды, понимаешь?

Фоня приостановился, за локоток меня придержал и в лицо заглянул. Серьезно так:

— И ты, Леночка, ему, значит, надежду подарить решила?

— Конечно! А как иначе-то? Я вообще не понимаю, почему ты сложа руки там сидел, мог бы и зернышко забросить, у тебя пальцы гибче. Ну что ж я за вас, мужиков, вечно работу-то делать долж…

— Лен, золотая моя… — Афанасий все еще стоял и с места не сходил, а я перед ним тут руками размахивала во все стороны. — Ты все прочла у того парня? Может, там еще какие проблемы?

— Да какие проблемы-то? Здоровье есть, с деньгами выкрутится, любовь просто нечеловеческая. Я тебе говорю — детей у него не будет, плохо это. Нельзя так, чтобы…

— Лен, извини, но в мирских надо получше все-таки вчитываться. А то будет тебе… апельсиновое зернышко.

— Э?

Фоня как-то непонятно смутился, как будто в женский туалет случайно зашел, а там барышня марафет наводит:

— Леночка, ты, опять же, извини… Он это… как это сейчас? Пидарас.

— Сам такое слово, — обиделась я за водителя, — отличный мужик, довез хорошо…

— Тьфу ты, — Афанасий совсем смутился, — я в хорошем смысле… Хотя чего в этом хорошего… В общем, в парня он влюбился. Впервые, блин, и на всю жизнь, сам от себя не ожидал, а уж родители и подавно. Только вот насчет детей — уж этого у них точно не будет, хоть апельсиновую рощу у него в машине посади.

Ох, конфуз-то какой! Это ж надо, а? А ведь любовь там, вижу ведь, любовь. Какие теперь, однако, нравы… Но я-то, я-то! Зернышко подбросила, дура набитая…

— Да ты не переживай. — Афанасий нервно шкрябнул меня по рукаву куртки, сбивая не то пылинку, не то снежинку. — Не по твоей это части. Ты-то благонравная. А у нас в Пажеском корпусе таких лялек через одного было: дери — не хочу.

— И что, ты тоже? — ляпнула я. — Драл?

Фоня не обиделся. Усмехнулся даже.

— Нет, дорогая, я верен пушкинским заветам и путями капитана Борозды не хаживал даже тогда… Меня за кокаин погнали.

Я, конечно, про это слышала. Половину первой молодости Афанасий слыл l'enfant terrible, вел богемный образ жизни и интересовался новейшей французской поэзией, ницшеанством и кокаином, последним — по-настоящему. Хорошо, что английский он знал слабо и пресловутый роман де Квинси[6] не читал, иначе могли бы быть большие проблемы.

Да, сложные были времена. А сейчас и того пуще: непростой начался век, ох, непростой.

Старого мы нашли под дверями восьмой аудитории. Савва Севастьянович выглядел нервно. Стоял, прислонившись к дверному косяку, и с недоумением держал на вытянутой руке расписную темно-синюю пиалу с позолотой.

Вглядывался в нее, как в лицо давнего друга. Из пиалы торчало что-то узкое, тонкое и черное. Издали — как черенок чайной ложечки. Мы подошли с Фоней ближе и глазам своим не поверили: это хвост морского мыша. А сам мыш на дне окопался. Сидел, не шевелился, тоже Старого глазами инспектировал. При виде нас, правда, встрепенулся и начал внутри пиалы круги наворачивать. Прямо гонки по вертикали. Я прыснула.

— Штурман, фу! — сконфузился Старый. — Это свои, не верещи.

Мышик послушно затих, заскользил коготочками по керамике. Мы поздоровались, но про мыша спросить не решились.

— Гуня оставил. Комиссия грозилась не допустить.

— Балбесы, — посочувствовал Афанасий. — Давно стоите, Савва Севастьянович?

— Четверть часа, любезнейший, не более того. Леночка, прекрасно выглядишь, дорогая…

Ох, что-то Старый на комплименты расщедрился. Не к добру это. Волнуется.

— Так давайте пока в сторону отойдем, перетр… обсудим сложившуюся ситуацию, — Афанасий с современного русского на литературный переходил куда легче, чем на иностранный. Демонстрировал уважение к Старому. Тот такие мелочи хорошо подмечал.

— Ну что, Леночка, твой выход? Я тебя внимательно слушаю.

Старый — это не Фоня и уж тем более не Жека. Тянуть кота за хвост и выдавать информацию по кусочкам с ним не получится. Так что я подобралась вся, приосанилась — как на профсоюзном собрании, чуть было реверанс не отвесила, и отрапортовала:

— Спицын в Москве. Холост. Проживает с родителями. Мобильный телефон матери мне продиктовали, адрес я считала — без номера квартиры, правда.

— Это поправимо, — сразу успокоил меня Афанасий.

Старый кивнул. Перебивать не стал, ждал, может, я ему еще чего-нибудь умное скажу. А я замялась.

— Ну вот, собственно, и все. Уровень достатка в семье выше среднего, уровень благодеяний — не знаю, не измеряла.

— Так это тоже поправимо, — снова вклинился Фоня.

— Ну что ж… — Старый понял, что я больше ничего путного не скажу. — Молодец, Леночка, справилась с собственной задачей. Теперь давай придумывай себе новую.

— Это как? — Я была уверена, что Старый мне сейчас инструкцию выдаст.

— Ну… чисто теоретически, если предположить… что ты сейчас делать будешь?

— Праздник отмечать, — отвертелась я. — А потом, завтра или послезавтра, на охоту выйду.

— Ну-ну… — усмехнулся Старый.

— Да нет, Савва Севастьяныч, вы не так поняли. Я ведь не одна пойду, а с девчонками. Жеку возьму, может, Зину, если она свободна. Гуньку опять же — если вы позволите. Ну и Афанасия попросим прикрыть. Правда, Афонь?

— Certainement![7] — подтвердил Фоня.

— Так, ну это я понял. А что делать-то будете? — заинтересовался Старый, все еще покачивая на ладони пиалу с мышом.

— Действовать согласно Контрибуции. Дождаться, когда все члены семьи в квартире соберутся. Там-то мы их и накроем, — отчеканила я. Красиво чеканила, как отличница на уроке. Только вот сама в свои слова не верила: ну накроем, лишим всех благодеяний на два-три года, соблюдем законность… А толку-то? Дору-то этим не воскресишь.

Мыш на дне стеклянного гнезда притормозил. Глянул на меня неуверенно и панически, а потом развернул мордочку в сторону двери, за которой любимый хозяин боролся за звание человека с оконченным высшим образованием.

— И сколько дашь? Два года или уж сразу пять? — спросил Старый.

— Если по-хорошему, то я бы их пожизненно оприходовал, — вмешался Фоня.

А я все молчала, молчала. Вспомнила вдруг, что мне сегодня ночью, пока я на балконе работала, Сеня звонил. А я трубку не подняла. То есть, пардон, зеленую кнопочку на мобильнике не нажала. А был бы это обычный телефон, старомодный, и вовсе бы не узнала, кто звонит. Странно как: раньше-то я любые Сенечкины знаки внимания за версту опознавала. Даже если это был обычный кленовый лист в почтовом ящике. Чуяла свою любовь. А сейчас как оглохшая, честное слово.

— Так что, Леночка? — тронул меня Старый.

— А ничего. — Я мотнула головой, словно прошлое с себя стряхнула. — Я бы вообще ничего делать не стала, если можно. Со мной Веня поквитался. А за Дорку… Ну не знаю, чем она-то ему помешала? Я бы расспросила сперва.

— Это ты молодец, моя хорошая, — улыбнулся вдруг Савва Севастьянович. Правда, не на меня смотрел, а на мыша. Дохнул на пиалу, подождал, пока та в воздухе растает, и неловко поскреб зверюшонка указательным пальцем по хребту. Как-то не складывались у Старого отношения с грызунами. С какого-то голодного года, когда он ими питался. Гунечке про такое лучше не говорить.

— Так докажем, Савва Севастьяныч, — вмешался Фоня. — Стопанем этого кентяру где-нить, да и побеседуем с пристрастием и без свидетелей. Это как два пальца…

— Ну да, наверное… — кивнула я, чувствуя себя истеричной гимназисткой. — А можно это без меня, ладно?

— Нельзя, Леночка, — извинился Старый. — Он же на тебе замкнулся. Этот ваш… Вениамин. На твоем случае…

Мы с Фоней переглянулись. Я с какой-то скукой, он с непониманием.

А Старый на дверь смотрел. Вроде на ней ручка сдвинулась. Мы по коридору пару шагов сделали, чтобы уж у самой аудитории не шуметь. Потеснились к подоконнику, аккурат к горшкам, в которых дозревали крупные колокольцы вечного звона, трепетали при малейшем движении соцветия мертвой ягоды вероники и колосились посаженные кем-то наспех семицветки-однодневки, которые иногда «радужкой» называют, потому как все лепестки у них разного окраса.

Но нет, показалось нам. Гунька все еще доблестно воевал с экзаменационным билетом. Можно было продолжать разговор.

— Ну вот что, мои дорогие, я сейчас об этом вам двоим скажу, а ночью, на собра… на зимнем солнышке, и остальных оповещу, — откашлялся Старый. Кашлял он долго, так что я еще успела подумать, что Савва Севастьяныч, как всегда, будет информацию порционно выдавать. Каждой группке — свою, чтобы посмотреть потом, кто кому что расскажет, установить протечку. — Ну так вот. Я и с Татьяной имел разговор, и с Василием…

Ага, значит, и Рыжая, и Извозчик тоже что-то про свои нападения помнят.

— В случае с Васей никакого Спицына-Ягодицына рядом не наблюдалось. К нему в авто села девушка, проехала по названному маршруту, а потом, выходя, забыла сумочку. Василий хотел окликнуть, а сумочка возьми и рвани. Если бы его через дверь на обочину не выбросило, он бы нам этого не рассказал.

— А с Танькой что? — спросил Фоня, пока я отгоняла от себя слишком яркие картинки: вот если бы Дорка не стала пристегиваться, может, ее бы тоже. Ну нарастили бы ей новые ноги со свежим позвоночником. Хоть в нашем Инкубаторе, хоть в их израильском, который называется Ор Хадаш.[8] А тут…

— А с Татьяной все тоже довольно странно обстоит. Нападавшего она в глаза не видела, но настрой считать успела. Он себя на разбой сильно накручивал. Вроде как болельщик на футболе. Сам себе мысленно кричал что-то вроде: «Давай, Скиф, мочи эту гниль!»

— «Давай, Скиф, мочи эту гниль»? — переспросил Афоня. У него это не как боевой клич прозвучало, а скорее как диагноз.

— Ну и что вы на это скажете, мои хорошие?

— На эпидемию чего-то не похоже… — усмехнулся Фоня. — Скорее уж на начало охотничьего сезона. Будто кто мирским сказал, что нас ловить можно, вот они и понеслись…

— Разумная версия, — кивнул Старый. — Ты, Леночка, с ней согласна?

— Ну да, — кивнула я, вспоминая хоть что-то из своей хилой охотничьей практики. Один раз в жизни — в третьей, Ликиной, — на райкомовской охоте была, мы там вроде как кабана гнали. Ну наверное. Я-то все больше в засаде с одним комсомольским инструктором обжималась. Вот мы с ним дичь и спугнули. — Похоже на охоту. Будто они сперва разведали, где мы находимся, а потом сразу и начали… ловить.

— Правильно, моя дорогая. — Савва Севастьянович меня так ласково похвалил, что мне его аж укусить захотелось. Будь я на месте мыша — так и тяпнула бы за палец. — Итак, что мы тут видим… Дичь — это вроде как мы с вами, охотников, как минимум, трое…

— Почему трое? — удивился Фоня. — Девка в такси. Скиф тот, Ленкиных двое плюс заказчик, и непонятно кто Дорку взорвал. Икс плюс пять получается.

— Хорошая формулировка, — одобрил Старый. — Но опознать мы можем пока троих. Четко — Вениамина и условно — девушку и Скифа. Но этих — только когда Таня с Василием вернутся и показания еще раз дадут.

— Прекрасный расклад, Савва Севастьяныч! Ну просто зашибись! — Афоня покосился на цветочные горшки. Колокольцы вечного звона вздрогнули и начали медленно наигрывать похоронный марш Шопена. Не Бетховен, конечно, но тоже красивая мелодия. — Трое сбоку, а наших-то уже и нет. А кто, интересно, им вот так охотиться-то позволил, а?

— Ты знаешь, Афанасий, у меня есть одна любопытная верси… — осекся Старый.

Потому как дверь аудитории чуть с петель не сорвалась. А оттуда Гунька вылетел.

В прямом смысле этого слова — у него за спиной крылья топорщились, как у летучей мыши, только лимоннозелененькие. А из кудлатой головы торчали два красных чертячьих рога, сбивали покосившийся нимб. Хорошо хоть, что хвост не отрастил, — у Павлика джинсы новые, зашивать бы пришлось.

— Одиннадцать! На одиннадцать я сдал!

— А почему не на двенадцать? — рыкнул вдруг Афанасий. А сам-то, между прочим, на квалификационном восьмерку получил, не смог себя на полвека вперед состарить. Запутался, превратился в младенца, ну и обделался прямо на кафедре. Но я ему про это напоминать не стала.

— За цвет крыльев. — Гунька затрепетал ими неуклюже, вспорхнул под низкий потолок, потом приземлился жизнерадостно. Подошел к гордо напыщенному Старому. Встал перед ним неловко, ведомость экзаменационную протянул. И замолчал так, будто его снова права голоса лишили. А Старый даже не поморщился. Табель взял, мышонка на ладони протянул:

— Держи. Молодец.

— Штурман, ко мне! — почти шепотом скомандовал Гунька, подставляя мышику ладонь.

Тварюшка перепрыгнула с рукава на рукав, помчалась к острому вороту жилетки котовой шерсти. Мне даже плакать захотелось.

На полу что-то хрустнуло сухой газетой — это у Гуньки крылья отцветать начали.

— Малый, я только одного не пойму, — Фоня переступил через шелестящий блеск, — а чего твоя мыша — Штурман? Это как фамилия, что ли?

— Ну что вы, — блекло улыбнулся Гунька, позволяя похлопать себя по плечу. — Это как должность. Он же морской.

6

А «Марсель», естественно, сиял огнями. Трепетал пивными флажками и топорщился елочными гирляндами. Шумно, накурено, привычно. Прямо как родной город в миниатюре. Я поискала глазами Цирлю, потом Дорку… Задумчиво приглядела столик подальше от эстрады — мне в моем возрасте такие развлечения… Прошлая жизнь была рядом. Толкала в бок, хлопала по спине, пачкала щеки нежной помадой. Свои собирались. Как всегда, практически, только вот…

Тоска сквозит — сильнее, чем ветер в гардеробной. И какого ляда мы опять в этом шалмане собираемся? Нет, приличная ресторация, понятно, прислуга вышколенная, цены умеренные. Только мало мне воспоминаний о Доре, так еще и Гунька померк — вот прям на глазах. Пока в машине ехали, шутил, Старому про экзамен рассказывал, нам — про студентов-заочников. А вошли… С таким лицом в прозекторскую входят. Или тело в морге забирают. Его ведь тут убили уже один раз, и о чем только Старый думает.

Я сперва спросить не успела, а потом сообразила: Старому, скорее всего, не до раздумий было, с нашими-то делами. Поручил организацию Жеке, по привычке, а она, тоже по привычке, сюда всех и затащила. Из симпатий к хозяину, экономии и просто не подумав.

Сама теперь переживает, хоть вида и не подает.

Зато Фоня сразу развил буйную деятельность для нашего успокоения: профессионально оттер местного секьюрити, сам встал на дверях, демонстрируя навыки околоточного надзирателя и классического вышибалы. Стоял лениво, процеживал публику. Мирские догуливали свое, уже предновогоднее, преждевременное. Объявление в гардеробе вяло намекало на то, что с одиннадцати часов малый зал закрывается под корпоратив. Я замысловатого слова не поняла, но мне Жека объяснила: это у мирских так мелкий шабаш называется, в честь окончания календарного года. Раньше именовалось «посиделками», но словцо из моды вышло. А так все понятно, поэтому «никого из цивилов на нас не перемкнет»: ни на Гунечку, который нимб стирать еще в машине отказался, ни на Фельдшера в его медбратовской робе, ни на Зинку в ментовс… в парадной форме. Зинаиду, впрочем, народ побаивался. Особенно когда она в сторону хозяйского кабинета почесала — насчёт нашего спиртного договариваться, сколько бутылок мы с собой привезли. С ней и Жека ускакала, но та все больше для настроения. Кажется, ресторатор Артемчик должен был сегодня не обмануть ее ожидания. Ну или как-то так.

Народ подтягивался медленно. А может, просто созвали всех не особенно хорошо: я ведь не знаю, кто за это отвечал. У нас, в принципе, канонические праздники отмечают… так… ну как средневековые ремесленники — своими цехами. Спутники отдельно (если жена отпустит), Отладчики сами по себе, мы, Смотровые, тоже узким кругом. Вот перерождение или, там, проводы в светлый путь — это да, общий повод. Кто виновника торжества знает — тот и приходит. Ну вот как Жека тогда гостей меня провожать собирала… А теперь можно ничего не загадывать, на дверь особо не коситься, не поправлять отрастающую прическу и праздничный наряд в дамской комнате… Скорее всего, Сеня мне сегодня ночью потому и звонил, что с праздником хотел поздравить. Понимал, что вряд ли увидимся. А я, как всегда, мечтать о чем-то таком начала. Или не начала уже?

Тут я под эти размышления из дамской комнаты вышла, да и натолкнулась… Не на того, на кого надо. Братец мой единокровный Ростислав, собственной персоной. Странно это. Обычно-то он при маменьке ошивается, когда она с Отладчиками праздники встречает. А тут вот… Ишь ты — поди ж ты… Не иначе денег у меня попросить решил. Или чего похуже.

Ну так и есть: Ростик при виде меня заулыбался широко, словно деревенский дурачок на похоронах, облапил меня что есть силы, прямо к куртке прижал — а она у него кожаная, с прошивками всякими, почти как у летчиков Второй мировой. То ли мода такая, то ли просто ему идет.

— Ленка, классно выглядишь, привет!

Ну все, сейчас деньги занимать станет, не иначе. Вот если еще хоть слово вякнет про мою неземную красоту, так это точно.

— Молодец какая, похудела, помолодела.

— Скольк… спасибо на добром слове. Ты тоже отлично…

А тут я не соврала. Недоростик и вправду как-то возмужал. Окреп. Даже не по внешности, а так. Заметно, что это наш мужчина, ведьмовской. Держать себя начал правильно. У него сейчас внутри уверенность звенит, как струна. Не нервная-натянутая, а крепкая, вроде альпинистской веревки. Как я удачно ошиблась, однако.

— Лен, слушай, спасибо тебе за тогда… Специально приехал, чтобы поблагодарить, я скоро подорвусь отсюда, меня там ждут…

Явно не мама, наверное. Все-таки влечение к дамскому полу в Ростике осталось неизбывным. И чертенята в глазах. Только я не пойму, за что он меня благодарит.

— А когда я проиграл, помнишь? Ты же одна меня подбодрила, все остальные с козьими мордами сидели, словно меня нет.

Мать честная! Это по недоростику гордость так ударила. Дошло тогда, что специалист он просто никакой, что есть он, что нет его — московским Сторожевым как-то без разницы. Вот и решил за ум взяться.

Правда, что ли, в Фонтанщики намылился?

Ростик меня тем временем к барной стоечке подвел, себе пива попросил, мне, не спрашивая, его же взял. Я пиво не сильно люблю. Точнее — сильно не люблю. А вот с Сеней целоваться, в чебуречной у Колхозного рынка, когда он после этого пива еще пенный и сонный немножко, — это вкусно. Вкуснее не бывает.

Но сейчас почему-то легко пилось. Без воспоминаний.

— В Фонтанщики — летом будет. Сейчас я по замкам специализируюсь! — Ростик мне это так гордо сообщил, будто ему Героя Соцтруда присвоили. Понятно ведь, первая самостоятельная работа, хоть какая-никакая, а все одно — любимая. Я за сам факт порадовалась, даже пивком чокнулась что есть силы. И пила его медленно-медленно, чтобы улыбку за пеной спрятать.

Потому как замки — это не то чтобы неуважаемая профессия, а так… И не профессия толком. По крайней мере — в столице. Обычай-то новый, в Москве прижился не сильно, завезли его откуда-то мирские. Сперва вроде молодожены этим баловались, а потом влюбленные тоже начали: на мосту каком замочек повесить с именами, а ключики в реку. Ну что я рассказываю, вон за Третьяковской галереей мост, так на нем целая аллея железных деревьев понатыкана: цепляй замки — не хочу. Тем более что их тут рядышком продают. Вечно у нас власти все на коммерческую волну переводят. Они бы еще парочку котов в зоопарк завезли, честное слово.

Ну вот, Ростик, значит, стал первым столичным Замковым. Будет теперь вахту на мосту нести, замочки щупать. Те, которые от обычных влюбленных или в память о свадьбе — простые, холодные от мороза. А вот если эту штучку повесили, чтобы отношения спасти, то в честного колдуна как током стрельнет. Надо реагировать. Ростик, конечно, по амурным делам специалист, но все-таки… Справится ли?

Тут братишка пустую кружку на стойку поставил, я язык-то и прикусила. У Ростислава обе ладони в крошечных ожогах — как крапивой хлестнули. Издержки профессии. Он ведь замочки должен голой рукой обрабатывать. Вот он и старается. И ясно ведь, что не день, не два так делает… Молодец какой.

— Уй, Ростик, как же я за тебя рада на самом деле! — А я и не заметила, что пиво свое допила. Теперь надо будет поосторожнее, чтобы напитки не мешать.

— Спасибо, Лен. А мама вот взбеленилась, — отозвался братишка с моими же интонациями. Пожаловался мне. Первый раз в жизни.

Это из-за работы? Или Ростислав опять в дом неугодную невесту привел?

Из-за работы. Мамуля, оказывается, ему уже какую-то должность подобрала, чтобы у нее под крылышком. К маме вроде как серьезные люди подкатывать начали с какими-то шикарными предложениями. Я уж не знаю, какие там предложения у врача в кожвендиспансере, но мама Ростику раньше времени говорить не хотела, а он ее и вовсе расспрашивать не стал. Ушел в общежитие при своем мирском институте — до конца учебного года. Потом будет к нам, в Шварца, поступать.

— А специальность какая? — почти нежно спрашиваю я. Рада за братика. Вот словами не передать, как рада. Это ведь чудо, на самом деле. Только не для мирских, а для нас. Мы же себе чудеса специально делать не умеем. А вот получилось.

— Спутник, — неуверенно откликнулся Ростик.

Я чуть с вертящейся табуретки не упала, честное слово. У Ростислава столько браков испаршивлено было, его ж к ЗАГСу на пушечный выстрел подпускать… Хотя… Если мама теперь не вмешается, то, может, наоборот, все получится? Какая, однако, модная профессия теперь, Гунечка вон Спутником станет — как только теорию сдаст по тому учебнику, где про него самого говорится, в параграфе о наиболее распространенных ошибках. Теперь вот Ростик тоже… Может, спрос на специалистов закончится однажды? Тогда Сеня сможет обратно в Отладчики вернуться? Или не надо? Пока мы порознь — у меня надежда есть. Мечта, как у мирской барышни. А как вместе сойдемся, так, может, все и закончится? Оно ведь закончилось давно, на самом-то деле, а я все отпустить не могу. Не Семена, а те надежды, которыми его к себе привязывала.

— Хорошая специализация, Ростик. Молодец ты у меня. Смотри, мы сегодня одного мальчика праздновать будем, он тоже Спутником станет, через месяц. Может, задержишься, переговоришь с ним? Он тебе расскажет, какая там программа да что учить…

— Лен, спасибо, но я… Неудобно, меня девушка ждет.

— Хорошая?

— Потрясающая! Вчера с ней в маршрутке познакомились!

Ну вот и учи потом такого!

А вот Гунька сейчас выглядел просто как жених на свадьбе. Не на той нашей, шутовской-обманной, а на простой, по первой влюбленности. Весь из себя строгий, взволнованный, счастливый до нежности. Правда, невесты рядом не наблюдалось. Никакой. Не меня же за нее считать? Гунька в торце стола сидел, а я от него с правого бока, рядышком. С левого после полуночи будет сидеть Фельдшер, тот самый, у которого в аптечке с собой всегда осиновые колышки лежат. Он на пару часов заехать обещал. На другом конце стола, естественно, Старый. А по бокам — честной ведьмовской народ. Наши все, а потом гости послеполуночные подойдут. Смотровые, Отладчики, пара Спутников — не знаю, звал ли кто Семена. Шесть столиков сдвинули в одну гусеницу, вот все и вместились. Между приборами Гунькин мышик сновал, вертелся суетливо: в какую сторону Гуня повернется, в ту и мышья мордочка покажет. Как намагниченный совсем — такая вот особенность у этих тварюшек, острый нюх.

К полуночи должно было собраться человек тридцать… Не много, но и не мало. Мне ведь зимнее солнышко по-разному отмечать приходилось. В эвакуации — так вообще одной две зимы подряд. А уж про то, допустим, как его наша Танька-Рыжая, дай ей в Инкубаторе молодость почище, на этапе встречала — это вообще отдельную историю рассказывать надо. Или вон у пилота Мышкина, единственного на всю Россию Отладчика без прозвища, можно порасспрашивать — как он в одесских катакомбах солнышко праздновал. И зимнее, и летнее. В общем, за таким столом ни один колдовской гость лишним не будет, когда бы он ни пришел.

Трудный вечер выдался. Я-то сперва думала, что для меня одной. Потому как есть после полуночи страшно вредно, а стол у нас… Ну ломился не ломился, а выглядел вполне достойно. Конечно, не так, как в девятьсот тринадцатом году, с которым мирские почему-то норовили отечественное продуктовое довольствие сравнить, но тоже хорошо. Все-таки два раза в год можно себе такое позволить, тем более, почти за казенный счет. Ну мы сбросились, естественно, но так, больше для приличия. У Старого на представительские расходы отдельная статья давно выделена, из профсборов. Нам же зарплата в книжки поступает уже после них. Ну вот и гадай, сколько там чего накапало. Так что теперь можно было не скромничать. Но я держалась, честное слово. До самого жюльена.

Потом ко мне Жека подскочила, уволокла в предбанничек возле дамской комнаты. Я уж думала, оплошность какая с прической или чем еще, а оказалось, что нет. Евдокия просто пошушукаться девчонок собрала — меня, Зинулю, Анечку, Таньку-Грозу… Марфа еще из Инкубатора не вернулась, там решила отметить, с дочкой, завтра вечером прилетит, а Дора… Ну вот все одно выходило — будто уехала она. Как тогда, в эмиграцию, когда мы твердо верили, что больше ни в одной жизни увидеться уже не сможем. Это ведь даже труднее — поверить, что человека никогда-никогда не увидишь, хотя он жив-здоров. А сейчас…

А сейчас все собрались: и честные ведьмы, и наши редкие мужчины-Смотровые — Фоня, Петро, Матвей. Мало нас. Молодое поколение с выбором профессии долго тянет, а потом все больше в Отладчики как-то, у них и оклад побольше, и хлопот поменьше, ведь на мирской работе своим делом заниматься надо, много сил сэкономить можно. Вот и происходит теперь такое: когда на каждом не по два-три участка даже, а по пять-шесть. И все равно рук не хватает, в некоторых районах дежурить по очереди приходится, нет там постоянных Смотровых.

Ну мы про это все как раз между собой и поговорили, дожидаясь, когда на часах двенадцать станет.

До полуночи сидели тихо, пробавлялись закусками, берегли силы: нам же сегодня до первого солнечного луча гулять, встречать светлый праздник (солнце-то прибывает, вот он и светлый, летом мы темный отмечаем). В какой-то момент так тихо стало, что слышно было, как уборщица в том зале стулья на столы составляет и шваброй своей возюкает. Хозяин обещал, что к двенадцати никого постороннего в «Марселе» не останется — только он за бармена да его личная официантка. Как в тот раз, дескать.

Когда посторонних мало — это хорошо, да только нам и этим посторонним пришлось глаза отводить, а то они на Гуньку уж больно вылупились, пока нам закуски разносили. Никто сперва не понял, что за напасть, потом дошло: Гунечку же у них на глазах практически насмерть убили, а сейчас он чуть ли не младше тогдашнего был. Но тут даже не столько отвод глаз был нужен, сколько внушение: родственник, дескать, младший брат того, в которого стреляли. Это мирским понятно, у них и не такие совпадения встречаются. Так что все обошлось. А тут уже и полночь, у всех телефоны как раз зазвонили, гвалт поднялся, всяческая суета и поздравления с поцелуями…

Когда все отшумели, Старый поднялся с места. Ножом о графин стучать не стал, это вам не Жека. Улыбнулся спокойно, словно занавес театральный отдернул. Заговорил, правда, торжественно, хотя у него за прожитые жизни каких только интонаций в репертуаре не было. Больше, чем мест работы, наверное. Сейчас вот опять под депутата Государственной думы играет. Да не нынешнего, а настоящего, вроде Родзянко или Пуришкевича.

— Я вам, хорошие мои, хотел одну вещь сказать… Но скажу ее чуть позже. А пока — будьте внимательны. — Савва Севастьяныч выудил откуда-то из портфеля (потрепанный такой, с похожими обычно в баню ходят) простую жестяную кружку — обливную, щербатенькую, с детским рисунком сбоку. У меня на такой же котенок с бантиком нарисован, а у него вот солнышко улыбающееся. Специально Старый подбирал.

Сейчас кружка наполнилась до краев. В ближайшем графине водка стояла, хорошая, очищенная. Как раз для таких случаев.

Старый кружку поднял, ладонью ее накрыл, чтобы чистый алкоголь в чистую воду превратить, а потом махнул залпом. Передвинул пустую посудину Жеке, только потом на место сел.

Евдокия кружечку перевернула, глядя, как капли воды на скатерть падают, затем тоже ладошкой ободок накрыла (а то никто не знает, что Евдокия себе в таких случаях красное вино творит, а то и херес). Потом встала, медленно, по глоточку, выпила и передала дальше. Все против часовой, как и заведено. Пока пьешь, надо на дно самого себя заглянуть, отпустить все обиды, накопленные с летнего солнышка, пообещать, что исправишься. Может, Жека поэтому именно вино себе всегда и выбирает — его пить можно долго, как раз на перечисление всех ее аттракционов и хватит.

Когда моя очередь подошла, то в кружке глинтвейн обнаружился. Горячий — аж ладонь закололо от жара. Но безалкогольный, на одном соке, хоть и со всеми травами-приправами. Дорка такой учила делать когда-то, еще в Киеве. Называла его «Черновиком». У меня ни разу не получалось так сварить. А сейчас вот кружка подсказала.

Я за Доркину память сама перед собой и поручилась. Первый раз за столько лет не про Семена в такой момент думала. Сама даже удивилась, когда допила.

Гунька с кружкой обращался неумело (впервые у него такое, ученикам не положено), пришлось помочь, ладонь к ободку крепче приложить. Успела подглядеть напиток — яблочное что-то, не то сок, не то сидр. Это не сам Гунечка желал, это у него сердце требовало. Только он (вот смешной!) до дна допивать не стал, капельку мышу своему оставил. Меня совесть цапнула: Клаксончик-то дома один. Но я его боюсь с собой таскать почему-то. Все время кажется, что не уберегу: своей гибели не страшусь почти совсем, свыклась с ней, а вот тварюшку жалко, она невиновная.

Кружка вернулась к Старому, сверкнула на прощание под местными люстрами и скрылась в пузатом обтерханном портфеле. Пришло время для важных вещей.

Сейчас Старый говорил куда проще и жестче, без устаревшей лексики и анахронизмов. Словно не перед нами выступал, а перед шеренгой личного состава. Перед боем. Ему и такое приходилось делать:

— В ночь на шестнадцатое декабря погибла Изадора Гед… — тут Старый запнулся, Жеке шепнул: — Как Дору по матери?

— Геддовна, — порхнула губами Жека. — Но у них не отчество, у них вторым именем идет.

— Значит, Изадора Гедда, урожденная Гуревич. Хорошего о ней сказать можно много. Мы это на прощание сделали и еще сделаем. Только не словами. Мстить не призываю, большинство из вас этому не обучено. Этим я займусь сам. Если есть желающие — обратитесь ко мне. Ночь у нас сегодня долгая, успеем обговорить. Это было раз. Теперь два. По информации экспертов, а еще, скажем так, по моей личной информации, выяснилось следующее… Одними мирскими в этой гибели не обошлось. Всем понятно?

У меня ощущение было, что Старый мне сейчас бензином в лицо плеснул. У остальных, наверное, тоже, но я не знаю. Как-то захотелось сразу сжаться, стать размером с Гунькиного мыша и под краями фруктовой вазы спрятаться. Если не мирские, значит, наши. Если наши — значит… Кто?

— Непонятно… Это про кого?

— Вы сразу скажите!

— А доказательства есть?

— Это как? Кто-то силой мысли бензобак ей разнес, что ли?

— Нет, ну а доказательства…

— Сам ты силой мысли, теорию учить надо. У мысли плотность взаимодействия с предметом максимум тонна на три кубокилометра в безветренную погоду, а там снегопад.

— А точно взорвали, а не несчастный случай? А то…

— Вот когда тебя, Тань, взорвут не по делу, тоже скажешь, что несчастный?

— А искру перемкнуть она сама не могла? Дорка зажигание по жизни взглядом врубала.

Наши начали переходить с возмущенного на профессиональное. Так легче к страшному привыкнуть. Мы еще осмыслить не могли, что на нас охота началась, а теперь вот новое: оказывается, сами на себя охотимся, есть тут кто-то… Выродок честного колдовского племени. Предатель.

Старый стоял, слушал. Минуту на обсуждение выделил, продемонстрировал понимание. Потом ладонью об стол хлопнул:

— У кого-нибудь еще есть вопросы… не по делу?

Нету. Сейчас казалось, что даже лампочки в гирляндах мелькают и то слишком… громко. Старый даже смягчился. Ровно на одну фразу.

— Кого интересуют технические характеристики взрыва — обращайтесь к Зинаиде Петровне, она вам разъяснит, ей по должности положено. Доказательства — как кто-то интересовался — у меня есть. Придет время, продемонстрирую. А я вас сейчас о другом спрашиваю. Какую мне, по вашему мнению, расплату требовать? За Дорину гибель, если кто не понял.

Старый на этот вопрос и сам мог ответить, без нашей подсказки. Это даже не Контрибуция, а Заповеди. Древний документ, чудом переживший конец Черных времен. Наших же тогда вместе с книгами и инвентарем жгли. Потому и снятые копии, списки Заповедей, в каждом нормальном ведьмовском семействе обязательно хранились. В таких потайных местах, про которые и сказать-то стыдно. Помню, какой конфуз был, году так в двадцать первом, когда тот же Старый в своем спиче Заповеди назвал «обагренными кровью и потом наших товарищей». Наши барышни тогда от смеха под столом катались, а джентльмены цвели щеками не хуже кумача. На изломе Черных времен, как правило, совсем иные жидкости этот документ пропитывали. Он потому и короткий такой, чтобы прятать удобнее было. Его почти все наизусть помнят.

«Ежели ведьма али колдун умышленно навлекут гибель на иную ведьму и иного колдуна, особливо с потомством и чадами непросвещенными, не нарушившего Заповедей и творившего добро, и только добро, то губителю за это деяние преждевременная гибель полагается. Исполнять при трех свидетелях и виновного не щадить».

Дорка только добро и творила. Это не поминальные слова, это у нас во всех документах отражено. Значит, и мстить за нее — гибелью, и только гибелью.

— Гибель…

Простое слово, шесть букв всего. А «казнь» — еще короче и еще тяжелее. И произнести, и сотворить.

— Гибель.

Сейчас ведь не об одной мести за Дору речь идет. Мы как клятву даем: что если сами Заповеди нарушим, то знаем, чем расплачиваться будем.

— Гибель.

Не знаю, кто это и как сделал, не знаю, зачем. Мне ему оправдание найти хочется, а нельзя.

— Гибель.

Сегодня о выродке речь идет, а завтра? Причины разные бывают. Этот, видимо, тоже так думал, раз согласился.

— Гибель.

Раньше, если гангрена начиналась на руке или ноге, то ту ногу отрубали, спасали человека. Так и тут. Это гангрена уже, не живое существо.

— Гибель.

Это не я, я знаю. Но есть ли во мне силы не совершить такое, если давить начнут? А согласие на казнь — это как страховка. Кредит на смелость. Буду про него помнить, если совсем страшно станет.

— Гибель.

Произнести такое тошно, а уж исполнять… Трудно быть Старым. Ему свои задачи переложить не на кого. Если только на нас.

— Гибель.

— Лена, отвечай, надо поруку сомкнуть.

— Гибель.

— Решение принято единогласно, возражений нет. Официальную часть считаю оконченной. — Старый опустился наконец на стул. — Предлагаю по маленькой, а потом нашего студента… отпразднуем как следует.

Савва Севастьянович глянул на полупустой стол, за которым пока одни Смотровые собрались, гости позже появятся. Странно глянул — будто заполнил сиротливые стулья знакомыми фигурами: свои же, родные. Те, кто не вернется.

— Благодарю за решение, Сторожевые.

7

Теперь уже настоящее спиртное можно было пить. Мне не особенно хотелось, из меня еще Ростиково пиво не выветрилось толком, пришлось манкировать рюмкой.

Но вот тост за Гуню, который с сегодняшнего дня уже просто Павел (ну или Паша, там сами решайте, как назовете), приняла честно, до капельки.

Гуня весь раскраснелся, пальцы сквозь нимб продел, макушку почесал. Посмотрел, как морской мышик у него из тарелки кусочек камамбера тащит, да и рукой махнул. И такую благодарность завернул, что у меня аж слезы на глазах выступили. Он ведь не только про Старого сейчас упомянул. И про Фельдшера, и про Тимку-Кота, и про меня кстати. Оказывается, попались ему сегодня на экзамене фотоизображения. Не сильно серьезные: надо было керенку в сторублевку брежневских времен переделать, а аттестационный лист юнкерского училища — в почетную грамоту при золотой медали. Не фотокарточки это, но там техника очень похожа.

Я прямо обрадовалась. Удачно как все получилось: и Ростика на правильный путь направила, и Гуньке вот… Странно только, что Фоня, который рядом со Старым сидел, Ганькины благодарности зашикал. Как театрал на чужом бенефисе, честное слово. Так неприятно было. Жека вон, у которой есть что про Гунечку вспомнить, сидела себе, краснела в декольте, а этот… Я дождалась, когда народ закусывать примется, стул отодвинула да к Фоне и подошла.

Потянула его.

Он решил, что танцевать приглашаю. Распорядился насчет мелодии в проигрывателе. Что-то такое, из ритмов зарубежной эстрады. Кажется, «Арабески». Если медленно танцевать, то как раз разговор получается.

— Афанасий, ты зачем так? И пить за него не стал. У Гуньки праздник, а… Некрасиво ж получилось.

— Нормально. Ему в самый раз. — Фоня смотрел недобро. И на меня, и на стол праздничный, из-за которого наших девчонок потихоньку выдергивать начали. Заразительный я пример подала, ничего не скажешь. Ну а что? Я сколько лет старенькой была, надоело. Самое время танцевать, пока молодость в венах кипит. Вместе с пивом.

— Фонь, ты что? — изумилась я. — Совсем совесть потерял вместе с толерантностью? Сейчас не Черные времена, чтобы к мирским вот так… И вообще, он уже специалист. Не хуже тебя.

Афанасий снова странно хмыкнул — как давеча в машине. Махнул рукой:

— Ну при чем здесь это, Ленусь? Мирской не мирской. Я вот думаю… Ты тот вечер, когда… э-э-э… когда Старый вас в честь своего приезда собрал, помнишь?

А кто б его не помнил-то? Не каждый день у тебя дорогих людей взрывают насмерть.

— А как этот обсосок полумирской за сигаретами мотался?

— Hе-а. А ты откуда знаешь? Тебя же там не было.

— Зато Матвей и Петро были. И Жека рассказала, как вы там про него…

И что? Уже и посплетничать нельзя? Если бы не сплетни, мы бы уже давно с глузду съехали: когда сто лет подряд на журфиксах у Старого одни и те же физиономии видишь, то только досужими вымыслами и спасаешься. Нас мало, информации тоже не сильно много, вот в свежего человека и вцепляешься. Особенно когда он уже не совсем человек.

— Да перемывайте вы кости кому угодно, мое дело предположить. Лен, я вот думаю, может, он тогда не только курево доставлял, но и еще кое-что?

— Что? — не поверила я.

— А взрывчатку на магните. Прилепил на дно машины и вперед…

— А почему она сразу не взорвалась, когда Дорка в нее села? — спросила я о непонятном. Только потом сообразила, что речь о Гуньке идет, о нашем Павлике, который мне почти как младший братик. Ах ты, батюшки!

Давно я никому пощечин не влепляла, рука от этого жеста отвыкла намертво, это вам не ведьмовское ремесло. Неубедительно вышло, без скандальной звонкости. Словно я Клаксона с люстры тапочкой сгоняла, да промахнулась. Никчемный хлопок.

Но Афанасий даже ухнул.

— Ну ты, ma cherie, сильна, однако!

— Ты… ТЫ!.. А нечего на своих такое думать! Людям доверять надо! Вот!

Голосок у меня почему-то был не тонкий обморочный, а хрипатый, как у подростка. Ну вот не умею я театральные жесты красиво делать, нет у меня таких способностей.

Теперь Фоня утанцовывал Зинку, нежно лапал погоны милицейского кителя. Их со стороны можно было за Ромео с Джульеттой принять, правда, с поправкой на возраст. Зинаиде нынче под полтинник, Афанасий, которого сейчас Толик-Рубеж зовут, лет на тридцать с гаком выглядит. А нежности во взорах — как у юнцов в моем подъезде. Шекспир бы умилился: до тех пор, пока разговор бы не услышал.

— Так ты говоришь, Ваську вообще тогда по-другому взрывали?

— Ну да… Я ж материалы видела, там все заключения есть. Гражданка Израиля, дело оформляли как на выставку. С нашими бы столько не возились. Ну это неважно. В общем, две бутылки, и вся любовь, они мне даже ксерокс сняли. У Извозчика взрыв от середины салона шел, вверх и в стороны, а бензобак не рванул. Это ж не кино, чтоб лимон в окошко и заворачивай оглобли…

— Знаешь, Зин, — приобнял ее Фоня, — а мне тут глюкануло так красиво, что у лимонки теперь кольцо делают не стандартное, а ювелирное.

— С камушком, да? — кивнула Зинка.

— Оно самое. С рубином.

— Мне обычно с изумрудом мерещится.

— Ты рыжая, тебе идет.

— Спасибо. Ну вот, у Васьки в машине взрыв пошел поверху, а его спинкой сиденья прикрыло малость. Так волной и вынесло — дверь, Ваську и кресло. Ноги всмятку, но там собрать можно было. Он же в скорой жил еще час с гаком, если медики не… А у Доры ситуация другая. Эти суки перестраховаться решили, два магнита прилепили. Один под водительское сиденье, а для верности второй, прямо под бак. Рвануло цепочкой, с разницей в пару секунд. Она даже из салона вылететь бы не успела, если б с первым повезло.

Фоня оступился: берцем сорок третьего размера на Зинкин замшевый сапог. Она кивнула, воротник на Афоне поправила.

— Зинок, ты как хочешь, а я…

— Знаю, — нежно улыбнулась Зинка, — тоже пойду. Своими руками кольцо надену.

Тут кто-то диск сменил, какие-то старые ВИА заблажили. Зинку стало куда хуже слышно, зато гораздо ярче видно. Она рукой вот так повела, пучок свой протокольный расплескала бронзовыми прядями. Не то что Фоня, а даже, кажется, солисты «Самоцветов» запинаться начали.

«…Сердце волнуется, почтовый пакуется… пакуется… пакуется груз, мой адрес…»

Мне уже потом Гунечка объяснил, что это кавер-версия называется. Ремейк какой-то.

А тогда я сразу вспомнила, как Дорка ворчала, что сегодня всю ночь на столе опять плясать придется.

Я только хотела Гуню к следующему танцу ангажировать, а его уже Евдокия уволокла. Ну, Жека, ну… Тебе ж Старый за это голову чуть не оторвал, неужели до сих пор не прошло? Вот я не понимаю, как можно столько из-за мужчины себя корежить? Сказано же, не твое и твоим никогда не будет, неужели не… Заметно же, что Гуньке такое совсем не в масть, а он из вежливости мается. Вид смурной, прямо как в те времена, когда Евдокия за ним присматривала. Это он в Инкубаторе потом нормальный стал, распушился как-то, а у Жеки под приглядом — ну как котенок недотопленный, честное слово.

Я даже отбить собралась, хоть и шутки ради, да обошлось: Старый Гуньку к себе подозвал, видимо, на разговор, Жека в одиночестве осталась, а меня, ну вот прям в эту самую секунду, Фельдшер умыкнул.

Это хорошо — у нас мужчин-то в зале не осталось больше, ну прям как в сорок пятом в коммунальный праздник. Матвей с Петрухой откланялись. Вроде как в гости собрались. Знаю я этих гостей, сейчас к Матвею домой поедут, сидеть на кухне и под хорошую закусь разное вспоминать. К рассвету вернутся помолодевшие от прошлого. А нам теперь танцевать не с кем. Спасибо, Фельдшер.

Он же меня то ли на вальс пригласил, то ли на воспоминания. Немножко про войну, немножко про любовь — все лучше, чем своих перебирать, выродка выискивать. А тут еще мне байки всякие рассказывают про вызовы к мирским. Оказывается, у них на подстанции такие пикантные бытовые травмы бывают, это даже неприлично объяснять. И ладно бы флакон от шампуня, морковка там или хоть огурец а ведь мобильный телефон! С пятнадцатью неотвеченными звонками.

Я от смеха остановилась. Танцевать не могла, все пыталась хохот унять. На нас даже с интересом посматривать начали.

А кругом музыка, лампочки мигают, ресторатор вон тележку с шампанским прикатил, сейчас выстрелит, Жека девиц кружочком собрала — ну не иначе будут Гуньку все-таки разыгрывать, традиция требует над бывшим учеником поизмываться в последний раз. Хоть и в шутку, а все равно. Ну сейчас Гуньке такое не грозит, его Старый в разговор втянул и сам беседой увлекся — до такой степени, что не заметил, как у него по пиджаку Гунькин мышик бегать начал. Шампанского сейчас надо бы немножко, чисто символич…

Я сперва не поняла, почему Афанасий даму посреди танца бросил и к Савве Севастьяновичу метнулся — как раз пробка грохнула. Потом гирлянда у Старого за спиной заискрила истерично — замкнуло, видимо. А потом опять грохнуло — так же сухо. Гунька вздыбился странно, руки крестом раскинул и начал на Старого падать. Еще и воротник у рубашки порвал. За что зацепил-то? За воздух?

8

— Чуть в яблочко не попал! Повезло мне, — Гунька пристроил взлохмаченную башку на коленях у Старого, вытянул нескладные ноги на ресторанном жестком диване и снова повторил про яблочко. Раз шестой, наверное, если не десятый. Уже не смешно было никому, да и не сильно точное сравнение: пуля-то не рядом с Гунькиным сердцем прошла, а повыше, между шеей и плечом. Кровищи много, а было бы еще больше, если бы не тот сантиметр или полтора — там артерия. Разница в сантиметр, а сэкономила тысячи километров: от Москвы до Инкубатора, а потом обратно. Наш Фельдшер так и сказал, пока в Гуньке ковырялся:

— Чуток левее, и здравствуй, Север.

Гунька даже не понял, что к чему. Он же свой прилет в Ханты вспомнить не мог, у покойников памяти нету. Я ему потом объясняла, где он находится да откуда привезли.

А то у парня тогда шок был: только что по автостоянке бродил, а теперь — упс! — и у кота в объятиях.

Сейчас тоже шок, но поменьше, попривычнее. У окружающих в смысле. А Гунька перепуганный, для него эта рана — как первая. Вот и дрожит губами, талдыча избитую шутку. Мирской ведь мальчик… В смысле был мирским, не знает, что у нас про то яблочко каждый второй расстрелянный шутит.

Снова вот повторил. Старый его по волосам погладил виновато: Гунька же сам подставился, закрыл Савву Севастьяновича, это в него ресторатор метил. Где он, кстати?

— А Штурман где?

Жека торопливо сунула Гуньке под нос влажный комок. Мышик жадно попискивал и путался в собственном хвосте.

— Вот, держи. Блин, мокрый какой-то. Чего это с ним?

— Нервничает, — успокоил Гунька. — Будь он тобой, тоже бы в обморок бухнулся.

Жека выдохнула, переложила мыша Гуньке на живот и потянулась к сигаретам. Мелкий Штурман тыкнулся носом в ладонь Старого, а потом вскарабкался по затвердевающей рубашке выше. Вроде как целоваться к Гуньке полез.

— Сейчас в принца превратится, честное слово, — снова ухмыльнулась Жека. — Веришь мне, Гу… Павлик?

— Серебряная, — отозвалась вместо Гуньки Зинаида. Она все это время ковырялась у стены, искала вторую пулю. То есть — первую, ту, которой ресторатор промазал.

— Самое оно на подковки пустить, — усмехнулся Фельдшер. — Паш, сплавить тебе?

К Гуньке за последние годы так часто, как сегодня, никогда не обращались. Да не с просьбами-приказами, а с вопросами. Он растерялся.

— Не знаю… Сав… Савва Севастьянович, можно я пулю заберу?

— Да забирай, конечно… Тебе бы не пулю. Нам бы кота сюда, — забормотал Старый. — Хорошего бы кота тебе, Гуня… Да где ж его в Москве возьмешь?

— В Москве, может, и нету, а в Долгопе имеется, — подсказал Фельдшер, все еще шуруя над Гунькиным плечом.

Пулю же вынул вроде, водкой продезинфицировал, что теперь-то еще? Заращивать надо. Я Фельдшера за рукав дернула, напомнила. Он аж выругался:

— Бубена мать! А я и забыл. Привык, что мирских вытягиваю. Спасибо, Лен.

— В Долгопрудном? — переспросил Старый, учесывая Гуньку так, будто тот был крылатиком. — Это у кого?

— У прогеров одних, я им абстинентный синдром снимал однажды, — пояснил Фельдшер, разминая пальцы. — Самый что ни на есть котовый котище. Бейсиком зовут.

— Почти Барсиком, — зашептал Гунька, млея от прикосновений Старого и морщась от фельдшеровских действий.

— Да ну? А я думала, это мирские сказки. — Анечка-Аделаида так в нашу сторону и не посмотрела, стояла спиной, виноград щипала от кисточки. Набирала полную горсть, а потом разжимала ладошку, зеленые капельки катились по столу. Она вида крови очень боялась, это все знали.

— Да нет, не сказки, — поклялся Фельдшер, — я этого кота своими глазами у Димки-Отладчика видел.

— Димка — это Демьян сейчас? — уточнила Зина.

— Ну да. У него когда старший от прошлой молодости в школе учился, ему Дема ребенка котовского из Инкубатора привез. У них же частный сектор, вроде можно. Думал, сынишка поиграется месяц-другой, да и отдаст обратно в лес, а он ни в какую.

— И чего, мирские соседи не беспокоят?

— А чего им беспокоить-то? Наши коты в неволе не сильно растут, они и думают, что там этот… мейнкун кастрированный бегает. Та-ак… Лен, иди сюда, руку ему подержи. А вы, Савва Севастьяныч, голову.

— Долго? — Старый покосился на распахнутую дверь.

В соседнем зале, сперва прибранном, а теперь разворошенном, Афанасий вместе с Танькой-Грозой сторожили ресторатора. Фоня — потому как охранник и опыт имеет, а Танька — поскольку в ней весу почти центнер, если уж догонит, так придавит до полусмерти. Нам, конечно, та полусмерть так рано была не нужна, у нас разговор к «марсельцу» имелся. Особенно у Жеки. Она все простить себе не могла, что этого своего Артемчика не считала, когда про зал договаривалась:

— Ведь чувствую, что радость из него прет, темная такая, как стоячая кровь. А к чему — не поняла, — покраснела Евдокия.

Все она поняла, да только не то, что нужно. У Жеки, между нами говоря, в чести довольно странные интимные утехи были. Любила она мужским родом покомандовать, что в жизни, что в спальне. Вот, видимо, и списала ту любовь и ненависть на ближайшее будущее.

Старый от Жеки отмахнулся. Снова Гуньку по голове погладил, снимая ладонью испуг, и про время поинтересовался. Фельдшер задумался:

— Ну… смотря сколько лет утечет. Минут за пять справимся.

Старый кивнул. Уже специально для Гуньки, на нас не смотрел. А Павлик сейчас довольный лежал. Потому как доказал свою… в общем, свое право вот так Савве Севастьяновичу голову на колени положить.

— Ну, поехали. — Фельдшер свел пальцы шалашом, пристроил над ранкой, а потом рявкнул: — Мышь-то уберите? Ну! Развели тут… я не знаю.

— Ну правильно, когда раненых на Пресне перевязывал, тебе крысы не мешали. — Жека сгребла Штурмана в ладонь, попыталась затиснуть к себе в декольте. Мышик отбивался всеми лапами — так что и уточнить никто не успел, в каком году те баррикады были — в девятьсот пятом или в девяносто третьем.

— Крысы, говоришь, — задумался Старый. — Крысы, Евдокия, это иногда очень полезная вещь.

— А почему? — заинтересовалась я и даже как-то выпустила Гунькину руку.

— Ну держи ты, а? Мы работаем вообще или куда? — Фельдшер снова сделал пальцами шалашик.

Гунька зажмурился. Боялся, что больно станет. А сейчас было наоборот — рана-то исчезала, рассасывалась, заживала, превращаясь в старый шрам. Будто со времени, когда в Гунечку пуля угодила, года два уже прошло, если не пять. Правда, вместе с ранкой и тело старело. То есть взрослело все-таки. Только что Гунька лет на восемнадцать выглядел, даже парой угрей похвастаться мог, а сейчас вот и щетина выросла, и кожа натянулась вокруг синеватых век, и лицо малость затвердело, потеряло юношескую мягкость. Лет на пять повзрослел. После огнестрелов всегда столько уходит. Правда, и сил такое лечение забирает немало. Не столько у лекаря, сколько у больного, Гунька сейчас как в наркозе будет пару часов. Хорошо, что Фельдшер к нам на праздник на служебной скорой приехал, удобно будет парня к Старому домой возвращать. А еще хорошо, что живым.

— Готово, в общем. — Фельдшер поднялся с корточек, оглядел Гуньку и что-то брякнул насчет того, что подфартило, дескать, он после смены переодеваться не стал, а то вон сколько грязищи.

Савва Севастьянович тоже встал, но куда осторожнее, Гунькину голову с коленей перемещал медленно. Словно мальчишку не в плечо ранили, а прямо в висок:

— Прикрыть бы. Нехорошо. Замерзнет.

— Сейчас я шубу принесу, — спохватилась Жека и застрекотала каблуками. Промчалась через соседний зал, крикнула впопыхах:

— Без меня разговор не начинайте. Я быстро.

И правда быстро обернулась. Ничего не пожалела: ни своего песца, ни Танькиной дубленки, ни моей курточки.

— Я еще, Савва Севастьяныч, ваше пальто хотела, да оно тяжелое…

Еще бы ему тяжелым не быть, если Старый в карманах то носит, что в его «банный» чемоданчик не влезло. А у опытных колдунов рабочего добра с собой много. Надо будет одну штучку потом попросить взаймы.

— Ну вы идете там или как? — рыкнул Фоня за стеной.

Фельдшер поперхнулся Жекиной сигаретой, плеснул себе чистенькой из графина, махнул ее наспех, ухватив пару ощипанных виноградин и первым в зал ушел. Остальные за ним. С Гунькой Анечка из Северного осталась — окровавленных рубашек она не боялась как-то. Тем более, с ней мыш морской был. С ним повеселее.

— Да чего же ты в него стрелял-то, мил-человек? — в четвертый раз пропыхтела Танька-Гроза. Сейчас она раскраснелась, распарилась и до смерти напоминала одну мою коллегу из роно, которую и школьники, и педагоги именовали исключительно Хрячкой.

Ресторатор молчал.

— Афганский синдром потому что, — подсказал Афанасий, — знаю я эту породу. Им, когда голод начинается, ни черта уже не страшно.

«Марселец» глянул на Фоню так, будто хотел спросить, из какой «точки» взялся этот братуха. Да и спросил бы, наверное, но Старый перебил:

— Синдром синдромом, а и расчет тоже имеет место быть. Зина, ты в этом лучше меня понимаешь, характеристики игрушки подскажи…

— «Глок»-компакт, длина ствола сто два миллиметра, калибр девять на девятнадцать, магазин пятнадцать… Еще десять и семнадцать бывает, но у него вот пятнарик, и все — в серебре, — отчеканила Зинка, нарезая круги вокруг нас.

Мы ведь «марсельца» на стул у барной стойки сунули. Связывать не стали, так приклеили. Ну свели ему судорогами руки-ноги, будто он их отсидел. И убежать не сможет, потому как тело не слушается, и сидеть неудобно. А мы вокруг, на снятых стульях, эдаким амфитеатром. Ему и отступать некуда: позади барная стойка, а на ней Евдокия сидит, бумажным зонтиком играет. То тыкнет им ресторанщика в темечко, то промахнется. Прям как кошка разрезвилась.

— В серебре, — повторил Старый. Удивился даже: — Про огонь они понимают, значит, а про серебро… — И на ресторатора глянул. Как в шпаргалку. — Ну ясно. Ему, господа мои хорошие, даже и не труп был нужен. Полутрупа бы за глаза хватило.

— Это как?

— Чего, зомби нынче опять в моду вошли?

— Нет, не понимаю… Савва Севастьянович, растолкуйте.

— С удовольствием. Этим господам, — Старый кивнул на одинокого «марсельца», — надо было меня из строя вывести. Или не меня. Кого угодно, в общем-то. А потом посмотреть, куда оживлять повезут. Верно, мирской?

Сроду Старый это слово так не произносил. У нас же дурным тоном считается людей в таких выражениях поминать. Еще с конца Черных времен. Ну да не суть. Главное, что Старый был прав.

А что из этого выходило, я сама не знала. И не желала знать. На меня усталость хлынула. Хуже, чем в увядание. Там хоть знаешь, что потом произойдет, хоть и страшное, болезненное, неотвратимое, а привычное. А теперь… Когда известно, с какого бока ждать беды, но непонятно, сколько она тянуться будет. Как в войну. Не веришь, что кончится.

Сбоку от меня Фельдшер сидел. Я ему прям так в плечо и ткнулась. В то самое место, куда Гуньке пуля угодила.

«Марселец» говорил что-то, не то ненавистью плевался, не то просил, чтобы его сразу порешили в честном бою. Я как спала сейчас. А сквозь этот сон не сон мыслишка тикала. Одинокая и никчемная: про то, что никак вспомнить имя ресторатора не могу. Весь вечер знала, а сейчас вот забыла. Арсений? Артур? На «А» как-то, но не Александр и не Алексей, он неславянский какой-то. Чуваш или мордвин, Жека мне рассказывала даже.

— А что нам с тобой делать-то теперь, Артемчик? — откликнулась на мои мысли Евдокия.

Артемчик ответил. В том плане, что бы он сейчас с Жекой сотворил, если бы его руки слушались.

— А зачем тебе руки, если они у тебя растут…

— Евдокия!

— А чего сразу «Евдокия»? Пускай пойдет да и повесится, тут стропила высо-о-окие, — протянула вдруг Жека. — А я помогу.

В Черные времена, говорят, это чуть ли не ведьминской милостью считалось: не самим мирского в гроб загонять, а по его собственной воле. Пожелать ему смерти от души, чтобы он ничего другого так не хотел, как преставиться. Жека бы не смогла, мы ж подобную науку не учим, Контрибуция запрещает. А вот про то, что с мирскими убийцами делать, в Контрибуции очень путано оговорено. Сперва вроде бы судить полагалось? Или нет?

Старый о том же говорил:

— Я тут трибунал разводить не буду. Наразводился уже в свое время, хватит. Мне еще, господа хорошие, в нашем хозяйстве порядок надо навести. Ты, Артем, молчи вволю, я мешать не буду. Не хочешь своих выдавать — и не выдавай. Мы всех найдем. Я тебе обещаю. И твоих, и моих…

Во множественном числе говорит? Однако… Я из своей дремы выскочила — как под холодный душ встала. Это что, получается, будто на той стороне не один предатель стоит, а несколько? Кому же мы сегодня гибель-то подписали? Не знаю.

И никто не знал.

— Обещанного три года ждут, — буркнул ресторатор, дергаясь так, будто у него шило в том месте, в которое Фельдшеровы клиенты себе мобильный аппарат засунули.

— Значит, будешь ждать. Не вижу проблемы, — улыбнулся Старый. И на дверь оглянулся: — Ада, душечка ты моя, кофе мне свежего принеси?

Анечка выскочила в проем, убедилась, что тут никого на месте не казнят, и количество сахара уточнила.

— Под подписку о невыезде или как? — ухмыльнулся ресторатор. Если б он на стуле сейчас не подпрыгивал, это бы даже красиво прозвучало. Лихо так, как у офицера перед расстрелом.

Савва Севастьянович задумался. Наверняка в Черные времена на такую ситуацию особое предписание существовало, а может, и в Контрибуции что оговорено было, да только ни у кого из нас ее под рукой не нашлось. И в Контору за уточнением не позвонишь — праздник.

— А давайте я его себе заберу. — Евдокия прикусила губами коктейльный зонтик — прям как ромашку полевую.

Старый побагровел.

— Да не так, Савва Севастьяныч, — заоправдывалась Жека, — вы мне сами сказали, что у меня ошибки по незнанию, а не по умыслу. А раз вы мне тогда башку за это чуть не свернули, то теперь я точно не накосячу.

Вот нахалка, а! Танька-Гроза аж на стуле подскочила, переживая, что не ей такая блистательная идея в голову пришла.

— Ну допустим, — согласился Старый. — Все равно я пока других вариантов не вижу.

Артемчик совсем запрыгал. Уже не от судорог.

— Не бойся, мой сахарный, я тебе бо-бо не сделаю… если сам не захочешь. — Жека ноги свои длиннющие скрестила, потом как-то даже и развела. Интересная какая поза. Вроде скромная, а вроде и…

— Евдокия!

— Ну пошутила я, пошутила. Надо мне ученичка припугнуть, правда? — Она об Афонину ладонь оперлась, со стойки спрыгнула легонечко. Зацокала каблуками, выписывая восьмерки вокруг «марсельца». — Так… если девять дней, то… чего ж это выходит? Первое января или второе? Я посчитать не могу.

— Ночь с первого на второе, — уточнила Зина.

— Вот и славненько, — мурлыкнула Жека. — Сроку тебе мирского, мой голубок, ровно девять дней. Уладишь все дела свои, а вот потом, в полночь, ко мне и придешь. Адрес-то не забыл, Артемушка?

Судя по каким-то совсем уж разнузданным конвульсиям, «марселец» не забыл.

— Ну вот и славненько, ну вот и хорошо. Девочки, помада есть у кого?

Зинка кинула свою — ловко, как гранату метнула. Жека поймала.

— Фи, бесцветная. А что бы ты, радость ты моя трепливая, никому про наш уговор не сказал, я тебя сейчас запечатаю. Как начнешь говорить — сразу онемеешь. Сперва на час, потом на два, а в третий — навек. Честно-честно. Не вру. Девочки подтвердят.

Все-таки кокетка она у нас. Но внушает, да.

Артемчик, может, на что и рассчитывал, но Евдокия его в лоб поцеловала. Трижды, как любимого покойника. Заодно и судороги увела.

— А теперь иди, голубочек. Иди. Мы тут сами управимся, я же знаю, что где у тебя… И какой водой ты виски разбавляешь, и где три куска для налоговой. Не бойся, не разорю.

— Артем Романович, горячее можно уже подавать? — В зал из кухни та официантка вошла. Женина соперница вроде как.

— Подавай, Настюша, подавай… А потом можешь быть свободна, — отчеканила Жека, выуживая из Артемовых карманов ключи и чего-то там еще…

Официантка дверь прикрыла нежно — будто спящего в плед укутывала. И вправду, вкусным чем-то все это время пахло.

В гардеробной тем временем звенел дверной колокольчик. Наши шли. Задержались нынче гости.

— Встречайте, что ли, — поднялся со своего стула Старый. Рукой нам махнул: я этим жестом учеников на перемену отпускала. — И повеселее. Евдокия…

— Сейчас выпровожу, — кивнула Жека, утягивая Артема куда-то за барную стойку. Там, кажется, вход в подсобку был.

Народ гремел стульями, переглядывался.

— Беда — бедой, а праздник — праздником.

— Сейчас опять за Пашечку выпьем, жаль только, что виновник спит.

— Ничего, он сегодня новорожденный, ему можно.

— А кто там приехал, девочки? Фаддей?

— Нет, Кузьма с Октябриной!

— Ой, Олечка!!!

Фельдшер со своего стула встал, мою щеку от своего плеча отодвинул слегка:

— Лен, пойдем-ка мы с тобой… Пока горячее не принесли, я тебе сейчас одну историйку расскажу, а то не успел. Вот приезжаем мы, значит, на вызов в прошлую пятницу…

— Лена, телефонный аппаратик не одолжишь? Через пару минут верну, — окликнул нас Старый.

Я, естественно, не отказала.

Савва Севастьянович остался один. Посмотрел нам вслед. Вынул из буклированного пиджака новехонький молескин, вчитался в Гунькин косой почерк и начал неловко тыкать в кнопки:

— Семен! Ты там еще? Ай, молодца! Сидишь-смотришь? И что? Понял. А сам Спицын где? Да ну! Ну вот что, Семен, ты пока наблюдение сворачивай, иди праздновать. Да вот так. Я с ним лучше лично. Завтра же. Иди, говорю, праздновать, Семен. Хочешь к нам, а хочешь… Ну как скажешь, твоя воля. Все, Сеня, с зимним солнышком тебя, со светлым праздником. Спасибо. А мы тоже тут отметим. Ночь долгая, нам до рассвета еще гулять и гулять.

Часть пятая

Земля в ржавчине

Письма на Северный полюс

Все имена вымышлены, все совпадения случайны, все детали взяты из жизни

1

Папа! Мне мама сказала, что письма доходят.

Выдала лист из альбома и синий фломастер.

Я нарисую тебя на большом пароходе.

Мне подарили такой же, но он из пластмассы.

Как ты на Севере? Там Дед Мороз и пингвины.

Умка еще. Ты привет передай ему, ладно?

Мама вернется. Она на углу, в магазине.

Много народа: там очередь за виноградом.

2

Папа, привет! Я запуталась. Вас теперь двое.

Ты и мой новый. Его можно звать дядя Витя.

Он настоящий. Мы город из кубиков строим.

Он мне вчера дал померить свой списанный китель.

Он из детсада забрал меня после обеда.

Дал подержать пистолет. Он — майор, но не строгий.

Весело было. Когда ты обратно приедешь,

С ним раздружусь и пойду строить город с тобою.

3

Здравствуй. Сегодня мне в школе поставили тройку.

Мама сказала, что ты никакой не полярник.

Ты не на Севере жил, а вблизи, в Подмосковье.

Димка Петров мне засунул за шиворот пряник.

Витя и мама хотели родить мне сестренку.

Мама лежала в больнице. Вернулась худая.

Витя с дежурства пришел весь в бинтах и зеленке.

С Димкой Петровым вчера я каталась в трамвае.

4

Папа, привет! Извини, что давно не писала.

Много уроков. До выпуска год, понимаешь?

Мама и Витя сейчас подъезжают к вокзалу.

Будут звонить каждый вечер. Курю: окна настежь.

Димка придет в полседьмого. Шампанского хватит.

Он мне поет на гитаре. Красивый и гордый.

Холодно в кухне, как в Арктике. Даже без платья.

Я поздравляю тебя, как и всех, с Новым годом.

5

Дедушка, здравствуй. Сегодня, в пять тридцать. Огромный.

Три девятьсот. Брови рыжие. Будет Данилой.

Швы наложили. Мне больно. Пишу с телефона.

Ты забери нас на выписку, дедушка, милый…

Да, он похож на меня. Молока хоть залейся,

Так что не надо ходить по утрам за кефиром.

С мамой таскаем коляску по лестнице вместе.

Мама и Данька смеются. А я — закурила.

6

Папа, привет. Я сегодня сменила мобильник.

Вновь увели из кармана. Второй за три года.

Данька в саду до обеда. Он рыжий и сильный.

Просит собаку. Доводит меня до икоты.

Да, все на той же работе. Мы с Дмитрием вместе.

Снова сошлись. Расставаться на время не больно.

С Данькой с балкона вчера я горланила песню.

Ту, про медведей и Умку. Про Северный полюс.

P. S.:

Ложкой снег мешая, ночь идет большая…

1

Второй раз за окном бухнуло куда гуще, совсем рядом с домом. Стекла из рам не посыпались — ну и на том спасибо. Но обстановка звенела капитально, от хрустальных подвесок на люстре до обтерханных игрушек на фикусе.

Цирля прижала уши, спикировала со спинки кресла и, волоча по паркету наспех сложенные крылья, шмыгнула под буфет — как в бомбоубежище забилась.

Тут опять вой раздался. Сейчас снова бабахнет. Судя по звуку — не совсем под боком, скорее уж на пустыре или даже на больничной территории. Но слышно было хорошо: в этом грохоте захлебнулось даже завывание неотложки. Кому праздник, а кому и…

— Четырнадцать минут, — очень спокойно отметил Старый, поднялся со скрипучего дивана, прихватил свой мобильный аппарат и ушагал в коридор. К вывертам новомодного телефона Савва Севастьянович привыкнуть не мог, а потому номер Таньки-Грозы набирал, косясь в залистанную записную книжку. А толку? Гроза молчала.

И без того сегодня день… Его даже сложным назвать не хочется, чтобы не сглазить раньше времени, так еще и тут накладка.

Это у нас теперь нововведение такое из-за беспокойной жизни: во время обхода (даже дневного!!!) каждые десять минут нашим отзванивать. Либо Старому, либо кому из соседей. Строго по цепочке: чтобы можно было в нехорошей ситуации на помощь прийти. Мне вот, при ночной работе, надо Петруху в известность ставить: он в Мытищах живет, машину водит. Ночью и по пустой трассе за четверть часа до меня доедет, если вдруг…

А Танька-Гроза сюда отзванивала. То есть должна была отзвонить четыре минуты назад. «Вижу тело в сугробе, то ли пьяный, то ли спящий, сейчас ближайших мирских на помощь позову». И с концами. Хорошо, если там взаправду помощь этому телу нужна, а не Грозе! Месторасположение свое Танька обозначила четко, мы сразу по адресу сориентировались: у нас тут карта Москвы есть, хорошая такая. Не на всю стену, а в Гунечкином складном компьютере, который даже меньше ноутбука, прям шпионская игрушка. Вот Старый сейчас еще раз отзвонит и, если Танька не ответит, ей на помощь поедет. А мы вот с Гунечкой здесь… Как дежурные в штабе, честное слово.

Давно у Саввы Севастьяновича жилплощадь в таких целях не использовалась. С сорок седьмого года, кажется, когда у него на Большой Бронной комната в коммуналке была. В ней тогда ускоренные курсы для Спутников проводили, перекидывали Отладчиков и Сторожевых на самый срочный фронт работ. Наши ведьмовские мужчины как раз демобилизовывались…

Но сегодня все куда сложнее, чем шестьдесят с гаком лет назад. Тогда война у мирских только закончилась, а сейчас у нас начинается… не пойми что. В общем, Старый со Спицыным связался, на сегодняшний вечер переговоры назначил. Не только с ним одним, как я понимаю.

Потому что на встречу с одним выросшим Веней Савва Севастьянович бы без сопровождения пошел. Ну, может, меня бы прихватил… примерно как штабного переводчика. Из меня специалист по венечкам спицыным не ахти, но другого не имеется. Это все шуточки, а ситуация-то серьезная. Сколько там с Веней его, pardonnez-moi, коллег — можно лишь предполагать.

С нашей стороны четверо официально будут: Старый, само собой, я, Зинаида — потому как она при исполнении, прикроет в случае чего, и Афанасий. Он из наших самый натасканный: нынешнюю работу клубным вышибалой и столько лет в охранке просто так в карман не положишь. Наша четверка — это те, кого Старый засветить решил. А на подстраховке, вроде как в засаде, Жека и тоже кто-то из мужчин. Может, Матвей, может, Петруха, а может, и Семен. Не знаю, там с этим очень непонятно. И — вот странно, сама удивляюсь — мне как-то неинтересно…

Это нелады: если мне почти без разницы, кто меня страховать будет, любимый мужчина или просто один из давних знакомых, то плохо дело. Значит, я ситуации боюсь. И страх перекрывает остальные переживания, я в нем — как оглохший в тишине. Надо с этим что-то делать, себя от предстоящего отвлечь, Гуньке, что ли, помочь с его игрушками?

Не уверена, что сработает: у меня со вчерашнего вечера, как Старый отзвонил и про свои прожекты рассказал, все из рук валится. Клаксону сегодня глинтвейн варила — так два раза кастрюлю роняла, а на третий раз весь напиток перекипел и свернулся. Пришлось заново начинать… Как на меня в магазине смотрели — лучше не скажу. Ну а что? Кастрюля большая, пять литров. Клаксошке этого дня на три точно хватит, а потом к нему Гуня приедет, он пообещал присмотреть. Ну если что…

Тут мне как-то совсем нехорошо стало. Словно мой страх — это что-то вроде тошноты. Все тянется, тянется, а прекратить его сложно. Если только в ванной комнате не укрыться на пару минут. Помогает.

Я поднялась из кресла: тоже неловко, будто руки и ноги то ли замерзли сильно, то ли затекли. В общем и целом, мое рабочее состояние сейчас — где-то на пятерку по двенадцатибалльной шкале. Безобразие.

Ванная комната у Старого всегда казалась теплой. Из-за кафельной плитки: она белая в синий узор, как изразцы на печке-голландке. Даже выложено похоже. И картинки все знакомые с детства: маяки, ветряные мельницы, лодки под пузатыми парусами, меланхоличные ослики в соломенных шляпах и фигурки крестьян в тупоносых башмаках. Прорисовано все до последней детали, до складок на платье у пейзанки, до травинок у подножия ветряка… К такой плитке ладонь приложишь, так сразу тепло померещится.

А сейчас — нет, ничего подобного. Будто это не кафель в теплом помещении, а ячейки в стенке кладбищенского колумбария. Ох, ну и мысли.

Я присела на бортик ванны, глаза зажмурила, головой как следует потрясла. Потом воду отладила, ладони под тепло поставила, размяла пальцы. Заодно на зеркальную себя полюбовалась. Волосы вполне пристойно выглядят, хоть и стрижка какая-то почти военная (ну что с Жеки взять, она только по мужским куафюрам специализируется). Зато глаза живые. Сощуренные, настороженные, но внимательные, губы, конечно, слишком жесткие, да и косметики никакой не имеется, но это специально: чтобы не отвлекало от дела, а то вдруг размажется что-нибудь не вовремя, помешает.

Так, сейчас улыбнуться попробую. Себе. Той улыбкой, что мирских успокаивает, все дурное из них гонит. Не так давно я что-то подобное делала, хорошо вышло. Жаль только, что во сне, а не наяву. Снилось же недавно рабочее: про девочку-дошколенку и ее перекошенную от жизни мать. Там как раз такая улыбка и сработала.

Мне, правда, кажется, что это не столько сон был, сколько воспоминание о последней жизни, той, где я Лика Степановна. Ну, может, и так. Я ведь все свои рабочие моменты наизусть не воспроизведу, это как все разговоры, прошедшие за одну мирскую жизнь, перечислить. А девочка славная была, кстати. Сколько ей сейчас примерно исполнилось? Лет восемнадцать? Красивая должна была вырасти. Может, попробовать поискать? Москва — город маленький. Особенно для крылаток и морских мышиков. У первых память прекрасная, у вторых нюх отличный. Вот сладим сегодня разговор, так я Клаксончика на задание отправлю, он у меня умница, чисто сработает.

Мысли про крылатика и давно выросшую Алинку помогли. Нижняя губа удачно изогнулась, верхняя приподнялась так хорошо. Сразу стало видно, что зубы у меня ровные и новенькие, свежие совсем, как снег в метель. Кто знает, вдруг пригодится сегодня такая улыбка.

Инструментарий-то готов: забей-трава, зерничный чай, мелкое добро… Даже зернышки заводных апельсинок на неизвестно какой случай. Тут я вспомнила свой конфуз в той поездке с Фоней, расхохоталась по-настоящему.

А тут еще и руки согрелись как следует. Ладони — это же в нашей работе самое главное. Говорят, что ученикам оброк в этом смысле помогает: когда зрение или слух убраны, то осязание обостряется, пальцы ведьмовство чуют, начинают ювелирно действовать. Не ведьма руками работает, а руки ведьмой… Вот я сейчас глаза зажмурила снова, чуток кулачками поиграла, кистями покрутила, всякие неприличные (с мирской точки зрения, естественно) фигурки поскладывала. Все сразу почувствовала — даже несуществующий жар от кафельных плит.

А потом, проморгавшись, снова себя в зеркале увидела — румяную, юную, успешно помолодевшую. Да еще и косынка на груди хорошая: тот самый платочек, что Дорка тогда в мой инкубаторский чемодан укладывала. У меня глаза серые, а он голубенький, оттеняет хорошо. Ну и вроде как на удачу.

Тут в коридоре голос Старого снова послышался. Я сразу краны закрутила, заторопилась.

На пороге, правда, притормозила слегка. Остановила свое изображение в зеркале, да и чмокнула его в макушку. Сама себя успокоила.

— Алло! Алло! — каркал Старый в коридоре.

Я Савву Севастьяновича обошла осторожно, вернулась в комнату.

Так и не поняла, ответили ему или нет: опять петарды в воздухе взвизгнули, продырявили небесную темень жирными огненными брызгами. Мне с порога их хорошо было видно, а тем, у кого окна не на пустырь и больницу выходят, от такого развлечения одно расстройство. Громыхает как при артобстреле. Хорошо еще, что мало кому такое сравнение в голову прийти может, Гунька вон совсем молоденький, про подобные вещи только кино смотрел, а все равно и ему эти карманные фейерверки не в радость — сосредоточиться мешают.

Он сейчас посреди комнаты сидит, устроился у пыльного картонного ящика так, будто это «Спидола» с Би-би-си, только вот помехи не в эфире идут, а прямо за окном. По звуку не похоже, а сходство все равно имеется.

— Алло, Татьяна, алло? — Старый в трубку почти кричал. Не иначе не только у нас тут салют гремит, но и там, у Таньки под боком. И вправду, в таком шуме работать сложно.

А Гунечка работал, творил мелкое волшебство, чисто для развлечения и чтобы руку набить. Обновлял и восстанавливал старенькие елочные игрушки, из тех, что давно превратились в потускневшую стеклянную труху. Так сильно увлекся, что даже мышика своего из рук выпустил: Штурман нарезал круги вокруг коробки, водил чутким носом. Будто не запахи улавливал, а радиоволны или, там, настроения.

А чего с настроениями? Тревога из меня не ушла, зато стала вполне привычной, вроде ноющего позвоночника: движения ограничивает, но соображать не мешает, пропускает сквозь себя эмоции. Любопытство, например. И немножко умиление — уж больно забавные находки в ящике оказались.

Давно я таких украшений не видела, думала, что уже ни у кого не сохранились, а Гунька вот на каких-то антресолях раскопал целый ящик. Дул на блеклые картонажные фигурки, собирал в пригоршню пыльцу побитых елочных шариков, гладил фаянсовых медведей без лап, танцовщиц без ножек и обезглавленных космонавтов в красных скафандриках… Всех восстановил — только прикосновениями, чисто на пальцах. Ладная работа, одно удовольствие на результат глядеть. Я даже заулыбалась, высветляя себе настроение. Хотела помочь, но Гунечка не пустил: он сейчас какого-то зайца целлулоидного в порядок приводил, его лишние движения отвлечь могли. Зайцу тому, судя по замшелому виду, можно было смело вручать удостоверение «ветеран новогодних застолий» с правом почетного места на самой елочной макушке. Да вот беда — елки в квартире не наблюдалось, только фикус в кадке у окна. Знатный такой, про него отдельная история была… Ну вместо елки сгодится. Удивительно, что Савва Севастьянович вообще подобное допустил. Тем более что переход из декабря в январь только завтра начинается. Для тех, кто… Тьфу, я же обещала!

Старый к новогодним праздникам относился не просто скептически, как многие из нас, а даже как-то брезгливо. С одного стиля на другой некоторые очень долго переходить не хотели, но где-то к началу семидесятых даже самые строптивые смирились. А Савва Севастьянович вот ни в какую. И ладно бы тридцать первое, так он и тринадцатого января от празднеств увиливал. Хотя там-то как раз нашим было что отметить: отдежурили праздники, вывели мирских на работу, вошли в колею, теперь можно спокойно жить, выполняя все то, что население себе в новогоднюю ночь загадало.

Ну с новогодними желаниями все сложно на самом деле, на третьем курсе под них два семестра отвели, двумя фразами всего волшебства не объяснишь. Суть в том, что их сбывать надо. Не все и не у всех, но… Тяжко Сторожевым в новогоднюю ночь: и ссоры с обидами улаживать нужно, и пьяных придерживать, и влюбленных беречь, и вот эти все пожелания с поздравлениями в уме держать. Так что конец новогодней суеты — это уже наш праздник. Вроде как дежурство сдали. А Старый всегда упрямился, наших посиделок избегал. А теперь — вот те на! — мирской Новый год отметить решил.

Я сейчас не сразу поняла, что это он не себе, а Гунечке радость делает. То ли в благодарность, что прикрыл, то ли назло неизвестно кому. Типа всех не пережжете, уважаемые, выкусите, так сказать. Ну Савве Севастьяновичу виднее, наверное. Если прикажет — так и я у себя елочку наряжу и ближе к окну поставлю, чтоб видно было кому надо.

Есть, конечно, в этом что-то ущербное, жалкое даже: так во время еврейских погромов в неспокойных районах на окна иконы выносили, чтобы не тронули никого. Это не из моей жизни история, это мне Дорка говорила такое. Ехали с ней куда-то, учеников и посвящение обсуждали, так она и вспомнила, как и где ей мама про нашу суть объясняла: в нехорошую ночь у соседей в гардеробе. Их тогда добрые люди прямо на ключ заперли в шкафу, чтобы никто не нашел. Дорка маме не поверила, спросила, почему та погром не может остановить.

Цирля на мои воспоминания отозвалась печальным мявом, но из-под буфета так и не вылезла. Может, и к лучшему: я на Доркину крылатку первое время без слез смотреть не могла. Хорошо еще, что кошавки не разговаривают. В смысле — по-людски не говорят. Я бы тогда точно себе места не нашла от непонятной вины. Мне все время казалось, что у Цирли человеческий голос должен быть как у Доры: хрипатый, но яркий, будто она гласные мяукает.

— Алло, Таня, алло! — А вот у Старого голос сейчас без интонаций был, стучал метрономом. Потом вдруг ожил, как сквозь помехи пробился: — Ну что там у тебя? А почему раньше не могла? Погибель ты моя… Ну сама решай, благодарность или выговор? Приедешь домой — доложись!

Старый обратно в комнату вернулся, покашлял как-то странно на пороге, только потом свет зажег. Я сперва думала, что это он простудился. Как-то очень медленно догадалась, что к чему. Оказывается, мы с Гунечкой у самой коробки почти стыкнулись: я на коленях, он на корточках, лоб в лоб практически — стеклянные бусы в четыре руки собирать куда сподручнее. А что из освещения один торшер — так ведь это уютнее. А Савва Севастьянович вот неловкое подумал.

Хорошо еще, что он собой владеть умеет, сразу про Таньку-Грозу все объяснил. Оказывается, там у какого-то пенсионера не то инфаркт, не то инсульт приключился, но, поскольку дедок перед этим граммов эдак триста принял, Танька его никак не могла санитарам скорой помощи вручить. Потому и не отзванивала, что с диспетчером по телефону ругалась, объясняла, что не в ментовку надо пациента. Ну объяснила, естественно. Только у нас Старый за это время сам чуть пациентом скорой не заделался.

И это в шестому часу вечера Савва Севастьянович так беспокоится. А что к полуночи будет?

Скорее всего, ничего страшного, кстати. Это сейчас Старый почти один (по крайней мере, в коридоре). А как наши все появятся и вместо ожидания действие начнется, Савву Севастьяновича словно подменят. Сразу четким будет, как будто отглаженным. Вроде листового железа.

Если бы я так рано не приехала, я бы этого всего не увидела. Но… Дома одной ждать куда тяжелее было. На Клаксона смотреть — и то сложно. Я же с ним как прощалась практически. Ну вот как я себя на этой панике поймала, так сразу засобиралась. Даже глинтвейн охладила по-быстрому, чтобы крылатик себе мордочку не обжег. Отодвинула крышку с кастрюли, ладонь над паром подержала, успокаивая варево, и за дверь как можно быстрее выкатилась. Квартира-то прибранная, случись что — перед незнакомыми визитерами стыдно не будет. Свои ключи я Павлику оставлю, еще одна запасная связка у Жеки, третья, как полагается, в Конторе. Еще четвертая была… у Семена. Но что об этом говорить?

Район я перед уходом тоже осмотрела, но там работы почти не было. Такой, с которой бы трясущиеся руки могли справиться. Только и смогла, что одного шаромыжника в квартире захлопнуть: он по пьяной лавочке собирался детей проведать, вроде как с Новым годом поздравить. Даже подарки им заначил: две шоколадки и набор хлопушек. От чистого сердца, хоть и пьяненький совсем. Да только детям лучше такой радости не надо: они забыть не могут, как папа в состоянии тяжкого алкогольного маму чуть шнуром от стиральной машины не удушил. Эта беда не на моем участке была, но я все подробности знаю. Мне этого алкаша неделю назад Зинка перекинула: надо было семью разводить по разным квартирам, готовить к появлению Спутника.

В общем, у Старого я оказалась часа на полтора раньше срока. Он, естественно, не удивился. Историю про алкаша почти с удовольствием выслушал. Я заодно Гуньке немного подробнее методику расписала, как дверь клинить правильно. Почти смешной рассказ получился, мы все оттаяли немного, но тут как раз Танька-Гроза номер отколола.

Ох, как же неспокойно перед этими мирскими праздниками. Даже в обычном декабре, не говоря уже про нынешний… Бегаем все, суетимся, да только на одном месте, словно бильярдные шары: в какую лузу нас ни загони, как друг об друга ни стукай, а мы с нашего сукна никуда не денемся, так и будем из угла в угол рикошетить.

— Что значит, «досмотрю — приеду»? — снова взревел Старый в коридоре.

Не привык Савва Севастьянович к мобильному аппарату, рычит в него, как в старенькую рацию полувековой давности, все больше на голос надеется, а не на беспроводную связь. Ну я тоже так с непривычки когда-то голосила, это пройдет.

— Ты мне, Евдокия, голову не морочь! Любопытно тебе — так и скажи, что любопытно!

Опять Жека нарывается. Хорошо, хоть предупредила, что задерживается, иначе хуже бы вышло. Зря, правда, причину Старому раскрыла. Есть у Жеки такая особенность: она мимо чужих происшествий спокойно пройти не может. Ну свадьбы там или еще какое ДТП. Обязательно к толпе прибьется и посмотрит. Не столько за порядком приглядеть, сколько чужой настрой почитать. Как в театре, честное слово: кому любопытно, кто за невесту рад, кто вдове завидует, кто стоимость похоронных венков просчитывает, кому лишь бы за стол сесть и рюмку опрокинуть… Ей все про всех интересно. Все-таки непутевая она у нас, Евдокия.

— Что там у нее? Свадьба или похороны? — Я дождалась, когда Старый обратно в комнату войдет. Тоже любопытная мелочь: Савва Севастьянович при всех по телефону не разговаривает практически, в коридор прячется или вообще в санузле закрывается, как в будке.

— Ничего хорошего. Через час соизволит прибыть, но не раньше.

— А что, время уже поджимает?

— Да нет, Леночка, запасец еще имеется… — поморщился Старый. — Кино где-то снимают, она увидела, не может отойти.

Уй, кино — это для Евдокии ахиллесова пята. Она всю прошлую жизнь на съемочной площадке прожила. Ну еще в гримерных там разных, в костюмерных, в монтажных — на территории киностудий много укромных уголков найдется, с ее-то темпераментом. Впрочем, одними уголками дело не обходилось. Поговаривали, что в середине восьмидесятых Жека, превратившаяся к тому моменту в «великую старуху Лындину», уже не свои связи на прочность проверяла, а чужие создавала. Периодически знакомила наших мужчин с юными актерками. Барышням — гарантированная удача во всех делах, включая карьеру, а нашим… Ну ведун после спячки — он такой… В некотором роде голодный. Я подробностей не знаю, так… из третьих рук слышала. Эти третьи руки (в лице Сени моего), естественно, клялись, что никакими актерками никогда не баловались, дескать, им после пробуждения меня вполне хватало. Ну это все пустое.

Главное, что со съемочной площадки Евдокия так просто не уйдет, она вообще толпу любит. Когда в продуктовых или дефицитных очередях стоять приходилось, так она то свидания там кому назначала, то такие спектакли устраивала… Так и тут, видимо, пока у половины зевак эмоции не прочтет, не успокоится. Эх, надо было Старому подсказать, чтобы он Жеку раздразнил. Вроде как: «Ну воля твоя… Хочешь — оставайся, без тебя тогда все начнем». Она бы сюда примчалась впереди паровоза.

Я это все даже излагать начала. Правда, без подробностей о Дуськином блестящем темном прошлом. Старый покивал вежливо, а вот Гунька…

Он как внутри себя захлопнулся. Голову склонил, себе подбородком в ключицу тыкаясь, и игрушку недореставрированную отложил. Там такая ракета серебристая была с надписью «1960 — СССР» и двумя собачьими мордочками в иллюминаторах, Гунька ее сращивать начал, всю почти собрал, кроме макушки, в которую петелька вдевается. Так ракета теперь у него в ладони была — как бутон нераспустившегося тюльпана. Только не красного, а бело-серебряного. Красиво.

А Гунька вот… Я его таким видела уже: когда Старый в спячке был и Евдокия здесь хозяйничала. Весь какой-то пришибленный. Будь у него хвост — он бы и хвост сейчас поджал. Ну мне есть с чем сравнить, я же Гуню в Инкубаторе наблюдала и потом тоже… А вот каким он раньше был — вспомнить не могла. Сперва Старый своего ученика от всех прятал, потом я особо по гостям не ходила, все скорбела о своей неслучившейся любви… В общем, у мирских горе выкорчевывала, потому что работа такая, а близкого, хоть и полуведьмовского, мальчишку проглядела. Вот это и есть… практически Несоответствие. Ох…

Старый, видимо, тоже что-то такое почуял. Опустился на диван, Павлика к себе ладонью подманил — совсем как тварюшку какую. Фигурку елочную у него из ладони принял и сам до цельной зарастил. Легко так, но уж больно жест парадный, как у фокусника. Никакой нежности в нем, никакой надежды.

Тут за окном красная ракета взлетела, а за ней целый сноп белых искорок. Воздух трещал, как масло на сковородке, — хорошо в форточку было слышно. А потом тишина проступила, такая чистая и ясная после грохота. И слова Старого было слышно, хоть и с середины:

— …не повторится, не бойся. Я тебе сам… назначу.

Гунька, кажется, так перед диваном и топтался с этой елочной безделицей в ладони. То ли он спросил «когда», то ли это игрушка так хрустнула?

— Как время придет. Не торопись. Понял меня?

А по имени он Гунечку так и не назвал, плохо это. Гунька, может, что и понял, да не то… При всех такие вещи не просто так говорят: Старый меня не стесняется, потому что тут стесняться нечего. Нет никакого интима, как бы Павлику этого ни хотелось, — а только одна забота и вина за то, что не уберег.

— Понял, — отозвался Гунька. От дивана отошел и к ящику своему присел. Начал заново все ту же ракету восстанавливать, не обращая внимания на то, что у него по рукаву морской мышик карабкается.

А я вдруг вспомнила, что при моей прошлой жизни Гунечка очки носил, а сейчас их нет, ему глаза спрятать некуда. Видимо, когда его оживляли, то зрение и восстановилось.

2

— …И вот приходят ко мне, значит, такие трое молодых людей… Как же их тогда, Леночка, звали, не вспомнишь? Губчека?

— Ревком вроде, — отмахнулась я, поджимая ноги. Все-таки в джинсах как-то удобнее жить. Будь на мне юбка, я бы на диван вот так не залезла, коленками-то наружу неприлично. А впрочем, шут с ними, с приличиями, не до того сейчас… Уж больно интересная история. Слушаешь и вроде как про предстоящее забываешь: до очередного телефонного звонка.

— Ну пусть ревком будет, — согласился Старый, глядя в заоконную темноту. По левую руку от него сейчас я сидела, а по правую Гунька. Устроились поближе, хотя диван большой, всем места хватает. Вон, на полочке для слоников Цирля примостилась удобно. Старый руки раскинул, а она крылья. Словно охраняла нас от всего. Хорошо. И стреляют как будто потише — слышно, как в сумерках на фикусе елочные игрушки крутятся, блестят боками… — Ревком так ревком. И говорит, значит, мне эта ревкомовская тройка: «Так, мол, и так, товарищ Панкратов, будьте любезны сдать государству незаконно принадлежащие вам ценности…» — Старый чуть помолчал. У него в сумерках седая щетина на щеках почти светилась — как пыльца фосфорическая на елочной игрушке. Мы же из освещения одну гирлянду оставили, остальное пригасили. Как в затемнении. Или в дортуаре перед сном. На детскую нынешняя комната не сильно похожа, но все равно воспоминания наводит. Мама мне как-то сказки на ночь не рассказывала, а вот Манечка могла… У нас с ней разница в возрасте небольшая, в ее последнюю жизнь и вовсе близнецами смотрелись, а она все равно старшей была, заботилась обо мне…

Я уж не знаю, о чем Гунька сейчас думал, но и он историю Старого мимо себя пропускал. А Савва Севастьянович слова перебирал медленно, как гречневую крупу примерно.

— И вот подходит уже обыск к концу, а третий юноша, чернявый такой, в косоворотке, все молчит-молчит, а потом как засаживает три пули в фикус. И причем опять же молча! — почти торжествующе произнес Старый.

Я эту историю помнила слабо, но знала, что вот сейчас самое интересное и произойдет. Даже не заметила, что у меня ноги затекли. Гунька тоже не шевелился, только мышика себе с плеча на плечо пересаживал. А Цирля взметнулась, прошуршала над нами и осторожно приземлилась на подоконник. Села там — копилка копилкой — качнула мягкой лапой ближнюю к ней игрушку. Кажется, это стеклянный будильник был, на котором стрелки всегда без пяти минут полночь показывали.

— А дальше? — выдохнули мы в унисон почти просительно. Я даже удивилась, что когда шепотом, то у нас с Гунькой голоса похожи.

— А дальше… — усмехнулся Старый. — А дальше… Ну ты, Леночка, знаешь, что у меня за фикус был. — Я кивнула, хотя помнила, опять же, слабо, когда этот цветок у Старого вообще появился. Не то при Павле, не то после Крымской кампании. Знала лишь, что работал с этим растением какой-то давний камрад Саввы Севастьяновича, который, уходя на очередную войну, передал цветок по всем правилам, с оберегом. — А дальше пули-то от ствола отскакивают и обратно в эту троицу рикошетят.

— Ранили? — жадно поинтересовался Гунька, почесывая по холке шустрого мыша.

— Увы.

Штурман ревниво приподнял мордочку, а потом разочарованно отвернулся.

— Увы, мой дорогой. Но нервы товарищам пролетариям потрепали изрядно. Этот чернявенький, значит, весь в конфузе, а тот, кто у них главным был… Фамилия смурная какая-то, Фельдман, Шпильман… А, Шпеллер! Илья Аронович, насколько я помню. Так этот Шпеллер и говорит очень обвиняюще чернявенькому: «Что же вы это, товарищ Галина, так неаккуратно промахиваетесь! Можно сказать, дискредитируете советскую власть!» Ну и сам у нее наганчик-то этот забирает и…

Старый разошелся. Теперь он рассказывал легко, с прибаутками и смачными описаниями, кружил в отступлениях и держал легковесные паузы — как чечетку отбивал. Кто не знает, в жизни не догадается, что тот изрешеченный фикус Савва Севастьянович потом полгода выхаживал, несмотря на нехватку дров и прочих благ первой необходимости. Это на ведьме раны от пуль зажили бы легко, а с растения что взять…

Гунька так заслушался, что начал пальцами под отворотом футболки ерзать — чесал то место, куда в него пуля угодила. Там боли нету, так, один зуд комариный. Уже вроде неделя прошла, а он все держится…

— А дальше?

— А дальше, Павлик, совсем уж странные дела твориться начали… — Тут у Старого, как назло, телефонный аппарат ожил. Даже два. Сперва городской, а затем и мобильный, который Савва Севастьянович исключительно «карманным» величает. Ну сподручнее ему, да и слово подходящее. А вот разговоры, судя по всему, — не особо.

Мы с Гунькой еще даже не переглянулись, только свет в торшере зажгли, а то уж больно неловко вдвоем в этой темноте сидеть. Тем более что гирлянда угасала помаленьку, — Гунечка не сумел ее нормально подлатать, с подживающей-то рукой такие вещи не сильно ладными бывают.

— Ну вот что, мои хорошие… — Старый в комнату вернулся, хотел нам важное сказать, но его опять мобильник отвлек: — Все, у больничных ворот меня жди, прямо у въезда, сейчас все выясним. Вот что. Я сейчас на обход, постараюсь побыстрее, но не обещаю. Леночка, если кто в дом придет — ты гостя прими.

— Жеку, что ли?

— Можно и Жеку. А ты, Гуня…

Вот чудно… Старый нам сейчас наставления дает так, будто мы дети малые. Ну если внешне посмотреть, то это он прав. Что мне, что Гунечке сейчас двадцать с небольшим. По нынешним меркам, еще студенты. Только вот я все никак в свою молодость поверить не могу, а Гунька — к новому статусу привыкнуть, говорит мало и неохотно. Надо будет его растормошить сейчас немножко.

— Савва Севастьянович, а кто там?

— Афанасий. Сейчас на пару с ним по территории пройдемся, — осекся Старый. Ну, естественно, не будет же он Гуньке говорить, что Фоня сегодня нас страхует.

— А не опоздаем? — снова замельтешила я.

— Всему свое время, Леночка… Сейчас все соберутся, ну и поедем спокойно.

— И мне ехать надо? — спросил Гунька, смотря на своего Штурмана, а не на наставника.

— Нет, ты здесь останешься, за районом приглядишь. С балкона! — осадил Старый взметнувшегося ученика. Еще бы — самостоятельное дежурство, да еще и перед Новым годом, это же волнующе. И радостно, и ответственность. Да и время неспокойное. Вот Гунечке сейчас обидно, а не спорит, понимает, что рано ему еще под окнами светиться. — Если через час не отзовусь, то…

Что именно «то», мы не узнали, — Цирля лапками по фикусу заскользила, пытаясь добраться до ствола и там когти поточить, да и завалилась вместе с кадкой на чистый паркет!

— Цирцея! — возмутился Старый, а потом рукой махнул: — Погибель ты моя! Гуня, поговори с ней, а?

Цирля возмущенно квохтала из-под комля, горшечных черепков и чешуи побитых игрушек.

— Вредитель ты крылатый. — Старый ощупал фикус, убедился, что ствол цел, и вышел, напоследок снова попросив Гуньку прибрать в комнате.

— Сейчас, когда соберем все, давай его за веревку к трубе отопления привяжем? — предложила я, оглядывая беспорядок. Цирля опять сидела на спинке дивана, с видом оскорбленного и очень перемазанного землей орла.

Гунька отозвался с пола — он там из земли стекляшки вынимал. Я ответ не сразу расслышала, потому как за окном снова звездануло, синеватыми и изумрудными искрами. А потом охнула.

— Мррряу! — обратился Гунечка к крылатке: — Курлы-курлы-мыр… мряу?

Сперва я ушам не поверила, честное слово. Ну, когда мы в кошку или собаку перекидываемся, тогда да, мяукать и гавкать можно уже в процессе. Но Павлик-то с места не сходил, оставался в человеческом облике. И говорил себе с крылаткой — чирикал и мурчал, причем довольно требовательно. А под конец разговора зашипел даже. Цирля мрякнула что-то невразумительное, с весьма ясными интонациями — дескать, какой фикус, какой горшок, что вы мне, товарищ, огульные обвинения предъявляете, я честная кошка, сижу на диване, никого не трогаю, а вы? А Гунька в ответ снова мыркнул. Да так серьезно, что легковесный Штурман у него с плеча соскользнул и в фикусовую листву от страха забился. Цирля оскорбилась, вальяжно умахала в кухню (хвост, правда, при этом поджимала виновато).

А Гунька теперь мышика уговаривал наружу вылезти. Посвистывал тонюсенько, нежно так выходило. Я даже как-то поближе к Гунечке подобралась (и ничего, что на четвереньках), послушала. Сама себе коленкой на растопыренную ладонь наступила и сразу вспомнила, что мне же Жека про эту Гунькину способность говорила уже вроде. Я еще решила, что из-за яблочного сердца такое.

А красиво выходит, да. Надо будет Павлика потом к себе позвать, пусть он с Клаксоном пообщается, а то крылатику скучно одному. Ну и заодно надо Клаксошке объяснить, что приличные котики на занавесках в ванной не качаются. Я уже веником объясняла, да чего-то не помогло.

Цветочная кадка тем временем потихоньку склеивалась обратно, Гунька осторожно выгребал из чернозема елочную мелочь, раскладывал вдоль паркетных узоров, чтобы легче было собирать. Заоконный треск вроде стих, можно было не шептаться. Тем более что Цирля из кухни вернулась — на низком полете. Ну с веником в зубах под потолком не сильно полетаешь. Самое оно для разговора — пока я землю заметаю.

— Гунь, а что ты ей сейчас сказал-то?

— Что это мое гнездо, а не ее, — отозвался Павлик уже человеческим языком. — Если еще раз туда ломанется, перья из крыльев повыщипываю и хвостом по морде настучу.

— А у тебя хвост есть? — отозвалась я уже из коридора. Сейчас мусор выкину, ну и чайник поставлю…

— Цирля думает, что есть.

Я усмехнулась, представляя себе Гуньку с хвостом. Хвост был типа кошачьего, рыже-бело-полосатый, но куда длиннее и шире. Как у тигра, наверное, если бывают тигры апельсиновой расцветки.

— А что, надо бы по-другому говорить, да? — Гунька дождался моего возвращения.

— В смысле? — Я вопрос не поняла.

— Ну… я с ошибками, наверное, или произношение хромает? Если я ошибаюсь, подправляй меня, пожалуйста, ладно?

Я так и села на диван. Хорошо, хоть никого из тварюшек поблизости не было.

— Э-э-э? Как подправлять?

— Ну обычно, — отозвался Гунька, возвращая на фикус снова выращенную ракету. — «Мрык» там надо было говорить или «мяурк»?

— Да чтоб я знала! Гуня… Паш, ты о чем говоришь? Я по-звериному совсем не умею.

Гунька удивился. Не до битья елочных игрушек, но тоже знатно.

— Как не умеешь? Ты же с дипломом! Ты же специалист!

— А вот так, — почти весело возмутилась я, — у нас же ни в одном вузе этому не учат, ты о чем вообще? Это либо есть, либо нет, как музыкальный слух… — Тут я запнулась слегка, потому что уж больно странное сравнение на ум пришло. Про ту самую Гунькину особенность, из-за которой он при виде Старого сияет изнутри. Это ведь тоже, наверное, либо есть, либо нет. Только не как музыкальные способности, а как дефект какой-то. Или наоборот?

Гунечка о моих мыслях не знал ничего, ему свои думать было некогда:

— А как же я? А почему тогда… Хрень какая-то…

— Павлик, да ты не бойся, это из-за яблока. Ну сердце же прижилось, а оно природное, из иного материала, вот и…

— Ну при чем тут сердце? — Павлик на меня почти шипел, и глаза горели кошачьим огнем. Главное, чтоб по углам не начал метить, остальное не так страшно. — У меня всегда так было…

— Как только в ученики посвятили? — Ну надо же, зря я тогда на экзамене по методикам посвящения у Пелагеи все списывала. Думала, в ближайший век мне эти знания не пригодятся, не хотела ими голову забивать. А оно вот как… Касательно свойств мирского при вступлении в статус ученичества. Выходит, если он от человеческой речи отказывается, то ему взамен, в утешение, способность общаться с тварюшками дают?

— Да нет… раньше…

— В Инкубаторе, что ли? — снова не понимала я. Слышала же всякие разговоры, но виду показывать не хотела. А то уж больно много несусветного про Гуню говорили и писали. И в «Ведомостях», и в монографиях. Лучше я сама про него все узнаю. — Павлик, ты мне по-нормальному объясни, а то я не поняла. Ты что, всю жизнь так можешь, что ли?

— Ну наверное. Я не помню просто. Когда первый раз крылатую кошку увидел, решил, что это вставило хорошо. Мы тогда как раз клей нюхали в подъезде.

«Вставить» — это что по-нынешнему? Блазниться? Мерещиться? Галлюцинировать? А, неважно, не до того сейчас. Быть такого не может, чтобы у мирского ребенка подобные способности в крови текли. А у мирского ли, а?

— Гунь… ты мне про себя расскажи немножечко, ладно? А то нечестно: я тебе про три жизни сколько рассказала, а ты…

— Ну хочешь, давай… Только ты спрашивай, а то я сам не знаю, что говорить. — Гунька укутал фикус стеклярусной паутиной и присел ко мне на диван. Примостился так хорошо, прям друг напротив друга получилось. Как в зеркало смотришь. Сразу видно, беседа долгой будет. Хорошо, что чайники теперь сами отключаются, без особого колдовства. Удобно.

Говорил Гунька сперва неловко. Словно прихрамывал. Так те, у кого нога травмированная, ходить учатся: спотыкаясь, с оглядкой и перерывами. А потом все побыстрее да получше. Так и тут. Сперва Павлик сам себя перебивал, наступал новыми фразами на предыдущие. А затем успокоился, понял, что у него все выходит, продолжил нормально. Естественно — ну вот как кот мурчит.

Я сперва думала, что это у меня воображение хорошее: Гунька рассказывает, а я это все как картинки вижу, даже с запахами и вкусом воздуха на пересохших губах. Ну, например, ту вечную влагу, которая в квартире копилась, — там стекло в комнате треснуло, из-за этого окно всегда запотевшим было, как внутри аквариума. И сыро точно так же: то кран течет, то какие-то постельные тряпки в ванной сохнут, то штукатурка на потолке мокнет, — Гунька (тогда Пашка еще) с матерью на первом этаже жил. Единственная на весь дом нижняя квартира, где решеток в окнах не было. Ну и к лучшему, наверное. С ними-то Гунька себя вообще как в клетке бы чувствовал. Навроде морского мышика или еще какого хомячонка.

Потом и другие ощущения прибавились (это Гунечка подрос уже в своих воспоминаниях, где-то лет двенадцать ему было): амбре заветренного подъезда, в котором запах того, что пьешь, смешан намертво с запахом того, что из тебя льется, вонь какой-то невнятной косорыловки, которую Гунечкины ровесники именовали исключительно «баночным компотом», вкус сладкой конопляной мерзотины…

Вот как раз на ней я Гуньку-то и подловила. Я ж эту гадость пробовала когда-то: по два раза в двух жизнях, было такое. И она у меня на языке совсем иначе вспоминалась. Вот он, обман воображения в чистом виде!

Заучился наш студент, ничего не скажешь — работа с вниманием слушателя, увод сознания. Это когда собеседнику историю так излагаешь, чтобы он поверил, будто сам на нужном месте был, пойло это из жестянок пил, в неприбранной комнате на вечно скомканном белье спал, сомнительным негретым супом давился и в мятых нестираных брюках ходил. Даже не в брюках, а в китайских джинсах, на которых швы все время расходились и хвостик от молнии наружу торчал. Все детальки сейчас видно — будто рассказчик твоими глазами историю просматривает. Интересно, мне Гунечка специально такие ощущения включил или это у него на автопилоте получилось, не задумываясь? Молодец какой, а? Хоть и тяжело про подобные вещи слушать, не получается отстраненно, сочувствовать начинаешь и в не свою жизнь проваливаться.

Мне вроде всего пару вопросов надо было задать, про родителей и свойства, а получилось совсем не так. Историю мирской Гуниной жизни целиком огребла, со всеми потрохами. Можно подумать, что он сегодня тоже… ну жизнь в порядок приводит, как я свою квартиру. На всякий случай…

Я всегда думала, что у Гуньки мать — обычная синюшка, хоть про покойницу и нехорошо такое. А она, оказывается, интеллигентным человеком была. Актерско-творческой профессии. Пока у нее спектакли-репетиции, все нормально, а как день простоя — так она уже и на бровях. Не хроник, но запойная. И не поймешь, что лучше.

Я ее сейчас как будто живьем видела — эту неудачливую актерку-травесточку, колошматившуюся о быт, как та дурацкая рыба об лед. Даже голос словно слышала. Как она мелкому Гуньке (Пашке, да?) про папу объясняет. Когда трезвая, то «хороший человек, чудесный просто, но слабохарактерный», а в поддатом состоянии, после спектаклей, он у нее «карманщик Шарло» обычно получался. Дескать, обещал жениться и все такое, а сам даже ребенком не поинтересовался ни разу в жизни, уверял, что не его это наследник…

Но мать у Гуньки легкая была, зла на этого папашку-недотыкомку не держала и сына против него не настраивала. Может, ей потому и Спутника дали — за легкость. Для ребенка, конечно, это безалаберность и безответственность, так ведь некоторые не только ради ребенка живут. Мне о таком сложно судить, я же бездетная. Но главное, что Гунькина мать на свою неласковую жизнь не злилась и другим не завидовала.

И о Гуньке она пыталась заботиться — нелепо так, похмельно и жалко, но от той части сердца, которую еще не пропила. И песенки ему пела, и из буфета вкусное таскала (ссохшееся и размазавшееся в сумке, но все равно вкусное), и сказки какие-то разыгрывала с его зайцами-медведями, и наперегонки по парку бегала, в прятки играла… Одно слово — травести. Трудный подросток, причем навсегда.

И когда Гуня, еще дошкольником, ей признался, что крылатых кошек видел пару раз, она даже не удивилась. Сразу про них сказку начала придумывать — они с сыном шли куда-то по улице, тепло было, апрель, асфальт сухой. Вот мама уголком кирпича Гуньке этих кошек на асфальте и рисовала. Не сильно на настоящих крылаток похоже, а ребенку вот запомнилось… Я ведь Манечкины сказки тоже помню до сих пор.

То ли Гунечка по малолетству о матери только хорошее в память заначил, то ли ему Старый слегка воспоминания протер, высветлил все самое лучшее… В общем, о маме Гуня по-доброму говорил. А об отце ничего путного сказать не мог. Павлик же бастард у нас, незаконнорожденный. Меня такие вещи давно не смущали, но мне одну версию надо было проверить: вдруг этот самый папаша нашего роду-племени? Ну такое нереально в принципе, у нас же детей не бросают никогда, если их вообще заводят (последний век уж больно тяжелый получался, даже Спутники, и те как-то не сильно по этой части старались, опасались нашей сумрачной власти). Но все-таки… Быть такого не может, чтобы мирской ребенок от рождения тварюшек понимал. Или я опять все из учебников позабыла? Дисквалифицируюсь, однако, старею.

Но я про эту печаль потом подумаю, мне бы знания сейчас получить. А не выходило: Гунька про отца ничего не знал и в глаза его не видел. Ни его, ни алиментов.

Мать у него точно мирской была, ее же перед вручением Спутника проверяли, а вот отец… Про Гунькиного папашу ни в одной монографии ничего четко сказано не было. Да про него и сам Гуня ничего не знал. Если Павлика, конечно, зерничным чаем в свое время не накачали. Со Старого станется. Или нет?

Тут, наконец, в разговоре впервые «папа» прозвучало. Я оживилась, а зря. Это Гуня про приемного отца начал говорить, про батю Митю. Я того Митю (Данила-Каменщик, Спутник первой категории, общий стаж работы сто пятнадцать лет) не очень хорошо знала, как-то у нас с ним вечно возраст не совпадал, но вроде он всегда по многодетным вдовам работал (в Симбирске, кстати, именно он тогда напортачил). Ну про хорошего человека можно долго слушать. Хоть это к моему вопросу и не относится, а все равно интересно. Я ж так у Гуни подробности про тот пожар и не выведала. Любопытно было очень, а нельзя. Не полагается ученикам свое мирское прошлое ворошить. Почему так — кто знает, но в Заповедях об этом точно есть. Зато теперь он мне все рассказал. Я даже не стала просить, чтобы Гунечка запахи и звуки в описаниях убавил. Больно сильно разговором увлеклась.

3

Потом это воспоминание будет для тебя самым страшным. Таким, что не отогнать из головы, как бы ни старался. И хорошо еще, если ты один, когда это все наплывает из памяти — именно наплывает, огромной, неуправляемой волной, с которой ты ничего не можешь поделать. В одиночку — только вздрагивать, жмуриться и бормотать невпопад: «Нет-нет-нет». Особенно почему-то когда шуршишь по хозяйству, например посуду перемываешь. Тогда ты цепляешься за углы мойки — как тонущий за скобы на сваях пирса. Держишь реальность пальцами. Еще лучше, когда вы вдвоем. И Савв… Старый прижимает ладонь к твоей спине. Словно откашляться помогает. Ну помогает, да. Картинка уходит. Вместо нее идет вопрос: «А давай, Гуня, мы с тобой эти мысли выдернем?» — «Как занозу, что ли?» — «Как занозу».

Страшное уже кончилось, ты его перетерпел. Ты отказываешься, шалея от собственной крутизны. А потом проклиная ее — потому что в следующий раз картинка приходит совсем не вовремя. Когда у Старого полный дом народа и тебя гоняют по трем поручениям одновременно. Или когда эта… Евдокия Ольговна, тварь голимая, пластает тебя так, как ей хочется. Вот это и есть кошмар, без вариантов. А ты вспоминаешь свое самое страшное, отгораживаешься одним трындецом от другого. Как карты подменяешь. Думаешь, что скинешь мелочовку, вытянешь вместо нее хотя бы вальта, а взамен своей семерки огребаешь шестерку, причем некозырную. Дурацкое сравнение, откровенно говоря, тем более что батя тебе все время уши грел: типа, карты — дрянь редкостная. Как раз в том воспоминании, в самом начале.

Оно ведь не страшное на самом-то деле.

Ты возвращаешься домой. Не то чтобы сильно поздно, десятый час всего. Просто темно все время, конец осени, вот и кажется, что вокруг глухая ночь. А на самом деле — еще вполне рано, и народ продолжает ошиваться в третьем подъезде многоэтажки, на самом верху, где лестница перекрыта проволочной сеткой, дальше уже выход на чердак. Хорошее место, спокойное и сухое, жильцы какие-то пофигистичные, никого не гоняют. Можно сидеть до упора. И все сидят. Клюква в очередной раз банкует, раздавая колоду на пол лестничной клетки, можно еще перекинуться, время детское. Но ты все равно сваливаешь, перекрыв своей козырной дамой-пикой кинутого Клюквой туза. Играете не на деньги, но Клюква все равно начинает возбухать, хочет отыграться. Ты отмазываешься. «Нет, все, мне домой пора, там батя…» «Что, взгреет, да?» — Клюква сочувственно кивает. Ты неопределенно пожимаешь плечами, мол, понимай как хочешь. Потому что боишься хвастаться, на самом-то деле. Какое там взгреет? Батя дома.

Это полная и безоговорочная пруха, сказочный расклад, про который как-то даже и неудобно говорить. Они ж не дети, блин, уже, чтобы вот так прыгать от восторга: «Ура-ура, мама домой пришла!» Хотя от маминых возвращений ты никогда не прыгал. Скорее, наоборот, торчал в этом подъезде до упора, провожал кого-нить до дома, того же Клюкву или Зайца, тянул с немудреными разговорами. И потом к себе топал кругалем, как можно медленнее и с неохотой. И всегда жалел, что живешь на первом. Иногда пешком до пятого поднимался, просто от не фиг делать, чтобы время убить. Шел и на каждой площадке считывал запахи соседских ужинов. В двадцать первой — картошка жареная, у Потаповых — курица с гречкой, дальше кто-то молоко проворонил, потом семками калеными пахнет, потом ничем, там алкаши живут, потом кошками — от двери теть-Кати, потом снова курицей, но другой, из тридцать седьмой квартиры. Потом с пятого этажа вниз — это опять как меню задом наперед читать — и к себе домой. Радуясь тому, что ничем не пахнет, а могло бы и винными выхлопами.

А теперь вот борщом. Прямо от железной двери, где код и домофон, и оба не работали никогда, а теперь вот как новые. Запах такой наваристый, что кажется, будешь завтра почтовый ящик открывать, так эти воспоминания о борще оттуда вывалятся плотным ядреным пластом. Вроде рецепт как рецепт, батя при тебе сто раз готовил. Ну не сто — двадцать от силы, за полгода больше не наберется, а до этого бати не было… Ну он готовил, ты видел это все, а у самого так не получалось ни разу.

Про то, как было без бати, вспоминается, но редко. Только когда домой возвращаешься раньше него. Тогда страшно становится, а вдруг он больше не придет никогда? И это все, пипец котенку, полный и безоговорочный. Трясешься, как маленький, чуть ли не в глазок заглядываешь на каждый скрип подъездной двери. Дома с этим не справиться. Поэтому в подъезд, к Клюкве, Зайцу, восьмиклассницам каким-то, в те же карты резаться до упора, пока красные и черные капли мастей не начинают в глазах рябить: хотя давно уже не в раздачу смотришь, а на крашеную стену, она в новом доме чистая такая, бежевая. Глаза отдыхают, да. А потом — самое вкусное, блин — слаще этого борщевого запаха в пятьсот раз. Это когда мобильник в куртке начинает подрагивать. «Паш, ты где шлындаешь? Мама волнуется, ужин стынет».

Мама не волнуется, кстати, она вообще ни по одному вопросу не парится никогда. «Будет день — будет пища» и все такое в этом же духе. В холодильнике шаром покати — так можно гостей позвать, денег нет — ничего страшного, выкрутимся, к директору вызывают — ну пусть вызывают, у нее вечером спектакль, ей надо себя настраивать, а директор — это пустое.

У нее все пустое — и карманы в том числе. Как будто маму вообще ничто на этой земле не держит, она отсюда в любую секунду взлететь может. Или скатиться. Теперь не скатится: у нее Митя есть. Ну батя в смысле. Потому что «папа» — это совсем детский сад какой-то, а тут сурово почти, как-то по-митьковскому даже. Батя.

Он не возражает ни фига. Соглашается молча и припахивает тебя резать телефонный кабель или там держать отвес.

Или хоть картошку коцать для этого борща. Батя постоянно шароебится по хозяйству — причем видно, что ему это в кайф. Он, как к матери переехал, так сразу начал… Причем как-то так, законно. Не как захватчик или тот притырок из ТЮЗа, с которым мама несколько лет мелькала, а спокойно, обстоятельно. Будто их квартира — это заболевшее животное, не как собака, конечно, а покрупнее. Ну не знаешь даже, с кем сравнить. Мамонт, например. Такой же запущенный и заросший. И он этого мамонта осматривает и начинает выхаживать. Все свободное от работы время. Матери причем ни слова упрека, что она так квартиру запустила. Уважает ее. Ну вот прям реально уважает, потому что актриса.

Ты даже сам про это как-то забыл, тем более что мать не в ТЮЗе давно, а так… В Доме детского творчества театральную студию ведет два раза в неделю, а в остальное время косметикой торгует вразнос. Прибыли от этого три копейки, а ей все равно нравится. У нее память профессиональная, дикция хорошая… Ты пару раз слышал, как она эту тушь или чего там еще кому-то по телефону нахваливала. Настоящий монолог получался, честное слово.

Она и сейчас со своими мазюкалками носится, уже не ради денег, а вроде как в удовольствие. Деньги теперь батя приносит. Для кого-то, может, и маленькие, а вам хватает. Потому что, откуда у бати большие, он же не олигарх. Сантехник он. Профессия как профессия, и не хрен ржать. Сам ты, Клюква, говночист и унитазных дел мастер. Потому что, если бы не унитазы, бати бы не было. Ну реально.

У вас в марте сливной бачок переклинило намертво: ты там поколупался чего-то, потом забил на это дело, некогда было. Тем более что слив не на цепочке давно висит, а на такой ленточке розовой шелковой, мама его починила так когда-то. А тут уже и ленточка ни хрена не помогает… В общем, вы пару недель с матерью как-то мыкались, потом откопали телефон ДЭЗа, вызвали сантехника. Ты еще надеялся, что от школы отмажешься, будешь мастера ждать, а мать дома осталась. Ну вот Митя, батя будущий, этим сантехником и был.

Как в телесериале, ептыть… Сплошная санта-барбара на местный лад. Пришел из школы, а дома мать с сантехником чай пьют. Реально, не красное, не шампуньчик мамин ненаглядный, а черный чай. Ты сперва от этого охренел, а потом от Митиного утверждения, что он ленточку в сливном бачке увидел и в маму сразу влюбился. За легкомысленность и экс-тра-ва-гант-ность.

Сперва не поверил. Первые дни еще думал, что батя — вор-квартирник или, там, многоженец профессиональный, они как-то особенно называются.

Да нет, обознался. Обычный мужик. Мать говорит — красивый. Тебе как-то без разницы. Батя, он же такой… Ну он, как переехал, так в первый же день все лампы в доме на яркие заменил. И в квартире, и по жизни. Так и не объяснишь. С ним хорошо до одури, а без него… мать как мерзнет все время, реально. Главное, что мерзнет, но согреваться не пробует — ни красным, ни белой, ни чем иным. Завязала прям в тот день, как они познакомились. Не то чтобы тебя это сильно припекало, сравнивать-то не с чем было. А теперь вот сравнил. За одно это на батю молиться можно или там еще чего. Мать не молится, она радуется ему. Правда, как ребенок. Батя вечером в прихожей раздевается — у вас же тесно, хрущоба потому что, одному и то не повернуться, — а она вокруг прыгает, чуть ли не висит на нем. А она ведь маленькая, даже на твоем фоне. А с батей вообще хрупкой кажется и такой… нежной, что ли.

Только одно плохо — когда он с работы долго не идет. Ну как сегодня. Вот и сидишь в подъезде, с Клюквой, Зайцем и колодой, на телефон так косишься, что Заяц ржет и начинает проезжаться на тему счастья в личной жизни. Но сейчас и без звонка ясно, что он дома, — борщом-то пахнет. Да так, что желудок урчит громче, чем ключ в замке поворачивается.

А потом — ну как дверью по морде шмякнули, ей-богу. И дело не в том, что никто тебя не встречает… Подумаешь, привык, что батя выходит в коридор… Как привык, так и отвыкнешь. Дело в двери. Не во входной, а той, что в материнскую комнату. Она как раз с порога видна, а за ней — вход в твою, а дальше кладовка. «Отнорочек», как мать всегда называла. Это что-то детское совсем, из Маршака, что ли. «Сказка об умном мышонке» — вот. Мама ее на разные голоса всегда читала, ну как маленький спектакль. И тебя потом по макушке трепала — дескать, это у меня самый умный на свете мышоночек, и все дела. И ты в маму лицом тыкался, естественно, хотя от винных выхлопов тебя тогда мутило. Ну мелкий был, лет шесть. На червонец меньше, чем сейчас.

А сейчас тоже мутит, причем намертво. Непонятно от чего — от офигения, что ли: ведь дверь в комнаты захлопнута, такого в жизни у вас не было никогда. Вот отсутствие дверей — это запросто, они с петель слетали и у стен выстраивались, потому что мама — женщина, а ты маленький, приладить было некому. Так и жили без комнатных дверей много лет, мать их все называла «имя прилагательное», это из «Недоросля», она в нем играла раньше…

Да что ж за каша в голове такая, будто и вправду чего-то глотнул. А сейчас дверь намертво, не выходит никто и замок не поворачивается. Ты еще на нее нажимаешь, как последний дурак, скользишь пальцами по дверной ручке, она теплая такая, а у тебя лапы холодные, потому что без перчаток. Потом доходит, чего у них там закрыто: медовый месяц, блин-компот… Ускоренная версия.

Так и топчешься в прихожей, не зная, то ли слинять наружу, то ли забиться на кухню, борщ-то никто не отменял. Но сейчас кусок в горло не полезет, потому что дикая обида, злость на то, что они этой закрытой дверью из тебя идиота сделали… Ну как-то так, даже не сформулируешь толком. Потому что кроме борщевого запаха появляется другой. Что-то у них там в комнате грохнуло, вазу, что ли, разбили, кролики хреновы. Или бутылку с водярой — потому как запах спиртовой, густой и сильный, аж до тошноты. Ну вот реально сейчас наизнанку вывернет. Так что ты прямо в ботинках прешься на кухню (а линолеум новый, белый такой, взамен лоснящегося рыжего, батя стелил, и полы тоже он мыл), высовываешь башку в форточку и прокашливаешься. Тошнота прошла, а обида — ну ни разу.

И тут батя начинает хрипеть. Прям там, за дверью. Это ну просто кранты полные и бесповоротные, мамонт в весеннем гоне… Никогда с ним такого не было. Маму не слышно, а этот… Ты даже не знаешь, как бы его обозвать пообиднее, ничего в голову не лезет, она все равно еще ватная такая, гудит. Будто тебе по ней уже настучали.

А в комнате грохот опять. Это уже не ваза, это они уже стол опрокинули, если вообще не сервант. Ты как-то сразу подбираешься весь, словно соображалку включили: а вдруг батя — запойный? Ну полгода терпел, зашитый был там, и все дела, а сегодня вот развязал. И тебе уже по хрен, что они там о тебе подумают, ты начинаешь эту чертову ручку выкручивать. Сперва пальцами, так, что ногти обламываются, потом из-под ванны ящик с инструментами вытягиваешь, у бати там порядок такой всегда, но это по фиг сейчас, извинишься. Если ты был неправ, конечно… Шурупы не поддаются, то ли у тебя руки дрожат, то ли это по ноздрям спиртовый запах бьет. А потом — фигак! — и дверь отскакивает. Ручка у тебя из пальцев выламывается, отвертка втыкается в косяк. А ты упасть не успеваешь, потому что тебя батя в коридор выпирает. Прямо вот пузом на тебя прет и выталкивает, заслоняя обзор.

И ты как-то неуверенно вякаешь — как щенок подзаборный, что ли: «Ма-ам!» — чтобы просто понять, что с ней все нормально. Пусть себе и дальше там дрыгаются, только без бухла, и чтоб комнату проветрили, ты им слова не скажешь, поешь и к себе в комнату учешешь, прям с закрытыми глазами. Ну они же минуту могут потерпеть?

Ты это все про себя так думаешь, скороговоркой почти… Потому что мама сразу откликается, веселая такая, а если и пьяная, то только совсем малек:

— Да, мое солнышко! Ты уже пришел?

И в комнате снова что-то рушится, а мама смеется. Немного странно, но у нее бывает, она же актриса. У нее как у кошки, блин… у той девять жизней, а у мамы — два десятка голосов.

— Да, котинька! Как твои дела?

Ты не знаешь, что ответить. Потому как батя тебя впечатал спиной во входную дверь и теперь шипит, как кран без воды:

— Пошел отсюда, быстро!

Ты в это просто не веришь, он же трезвый, стопудово. Только злой до невозможности:

— Давай-давай, вали.

— А?

— Бэ… Чего ты там делал? В карты с пацанами играл?

— Бать…

— Долбать… Вот иди и играй, чтоб в ближайшие пару часов я тебя не видел.

И ты только мычишь в ответ, будто уже тогда онемел, заранее.

— Не видел и не слышал, ты меня понял?

Он на тебя смотрит, и ты думаешь, что вот сейчас прибьет на хрен. Хотя вроде никаких поводов не было, так, от балды. Сложно объяснить, но ты вот реально, ну просто жопой чуешь, как же ты тут сейчас не вовремя. Ведь спиртягой-то не от бати пахнет, это точно. В квартире воняет, да. Может, и от матери, конечно, но она бы в жизни столько не вылакала — по ощущениям, там спирта этого ведро. Как в анекдоте, ептыть. Откуда оно тут взялось, ведро это, ты даже и не спросишь, язык не поворачивается. Потому что у бати вид как у ошизевшего мамонта, он ведь огромный, особенно в этой вашей прихожей, которая по размерам — с короб отсутствующего лифта.

Да чего ж он так пырится-то? Ты ж чистый: ни курил, ни фига чего еще… Не совсем в завязке, как мать, но осторожный. После того как с тем «Моментом» спалился, сам себе пообещал, что ничего такого мутить не будешь. Ну и бате про это сказал.

А ведь он тогда не шумел вообще. Просто увидел тебя, перекрученного от страха, и начал правду вытрясать. Решил, оказывается, что тебя грабанули, там, или еще что похуже.

А у тебя глюк был. Глюканат кальция, гы. У всех восьмерки перед глазами или лампочки пляшут, а ты кошку у подъезда увидел — обычную такую, ободранную, черную… а у нее из спины крылья росли. Врастопырку — как два кленовых листа.

Вот ведь приход словил, врагу не пожелаешь. Потому как ты с этой кошкой, оказывается, минут сорок о жизни трепался, Клюква говорил. Заяц тоже говорил, их обоих одновременно так переклинить не могло. Да ты и сам помнишь, что трындели вы с кошкой, она тебе так внятно чего-то рассказывала. А пацаны потом утверждали, что ты все это время сидел на асфальте и мяукал как дебил. Ну дебил и есть, реально. Так бате и сказал сам. Не трепки боялся, а того, что все, подсел капитально и дальше будет только хуже. Батю тогда тоже переклинило, хоть он и маскировался. Успокоил тебя кое-как, хоть и попросил в такие игрушки больше не играть. Но ведь не бычил совсем ни разу. А сейчас вот пырится. Мамонт бешеный, чес-слово.

— Давай, Пашка, вали, быро…

Он говорит не «быстро», а «быро». Сокращает слова так, будто у него и впрямь цейтнот, со временем труба. Яйца звенят с недотраху, вот.

И ты понимаешь, что сейчас вправду лучше свинтить, целее будешь, но все равно пытаешься рыпнуться — до тех пор, пока за твоей спиной не начинает отступать входная дверь. А в комнате снова что-то грохает, и мама заполошно стонет: «Ми-тю-ша-а», — будто он уже там, рядом с ней, а не вышибает тебя на фиг из родного гнезда.

Но тут батя к тебе наклоняется, совсем к лицу — чтобы трезвость доказать, что ли:

— Пашка, я тебя как мужч… как человек человека прошу, уйди, а? Придешь в двенадцать — я тебе все объясню. А теперь вон пошел, ну?

И он тебя толкает — спиной вперед на лестничную клетку, скрежещет дверью и топает по коридору.

А ты остаешься в таком охрене, что сперва пялишься в штукатурку на потолке, она вся ощипанная, как рваная бумага, а только потом понимаешь, что у тебя до сих пор отвертка в руке. Мог бы и пырнуть, на самом-то деле.

Ты пробуешь надраться. Довольно умело, но безнадежно. Потому что алкоголь не лезет в горло. Только продукт переводишь — сперва банку кислого очаковского сидра, купленную реально на последние рубли, потом полторашник пива, «сиську». Это не твой, это во дворе за поликлиникой народ еще тусит. Из знакомых только Заяц, он тут, с понтом дела, самый главный, остальные — шелупонь какая-то, класс шестой-седьмой, им этого полторашника до утра сосать не пересосать. Клюква уже куда-то сныкался, и это хорошо — он бы обязательно начал залупаться по поводу бати, а Зайцу такие вещи до лампочки, даже не удивился толком. Сидит на спинке скамейки, ноги расклячил, перед ним Ириска шмыгает. Вроде тоже мелкая, ей лет тринадцать, а то и меньше, но свое дело знает… Можно, в принципе, и попробовать, раз уж в жизни такой раскардаш. У бати свои именины сердца, а у тебя, значит… Но, екарный бабай, этого не хочется совсем: еще больше не хочется, чем пить пиво, которое тупо течет по подбородку и не глотается. Хочется прислониться лицом к качельному столбу, он железный, холодный, а главное — мокрый, тыркнуться в него и выть по-собачьи, потому что никакими словами этот бред не объяснить.

Поэтому, когда Заяц сплевывает куда-то себе под ноги, чуть не зацепив Ириску, и выдыхает вместе с кислым дымом кислое же: «Че, Гунь, родаки доскреблись?» — ты обрадованно киваешь и начинаешь материться. Тебя просто на хрен рвет этими словами, потому что никаких нормальных, чтобы объяснить все происходящее, у тебя нет.

А потом ты как-то выдыхаешь, вяло ковыряешь качельный столб все той же отверткой, послушно глотаешь пойло из пластиковой бутылки, думая о том, что тебе сегодня никто не запретил этого делать… Даже не запретил! Вот тут на смену ошизению приходит злость. Примерно такая же, как у бати, только не особенно трезвая. И ты вливаешь в себя эту злость дальше — с каждым новым глотком ее становится все больше. Такое было у какого-то мультяшно-книжного героя, у Трусливого Льва или Железного Дровосека — сейчас фиг вспомнишь… И ты отрываешься от поликлиничной тусовки, чешешь напрямую домой, стараясь не протрезветь на ходу и не понимая, кто ты есть — Железный Лев или все-таки Трусливый Дровосек.

На подходе к дому тебя начинает колотить: не то от страха, не то… В общем, до родного сортира ты точно не дотерпишь. Хорошо, что на углу помойка есть. Такой бетонный короб, скобкой. У него всегда свадебные лимузины застревают, в окно четко видно. А сейчас — с помойки — не менее четко видны окна квартиры. В них темнота, и форточки наглухо задраены. И хрен бы со светом, отрубились — и шут с вами, но спиртягу-то выветрить надо? Но решительность куда-то делась, слилась, наверное. В общем, ты радуешься тому, что они спят или, может, куда свалили… Батя по вечерам никуда не шастает, это мама раньше могла…

Ты даже отгоняешь мысль о том, что может случиться, если эти двое начнут керосинить оптом. Главное, что сейчас никто не прискребется, утром посмотрим, что к чему, тебе проскользнуть бы и… Потому что никакой полуночи на фиг еще нет, а просто мокро, холодно, скользко и погано, снаружи и внутри… И ты ковыряешь домофонную дверь, понимая, что спать хочется сильнее, чем есть и кипешить по семейным поводам. На школу завтра, наверное, забьешь, надо же будет у бати выяснить, что это за бардак сегодня был и…

Бли-ин. Ядрены пассатижи, блин горелый! Именно что горелый — гарью пахнет на весь подъезд, от входной двери начиная… Ты сейчас в упор не вспомнишь: а не поставил ли тогда батин борщ на подогрев, мог ведь, в принципе, ты ж тогда в полной отключке был. И что теперь?

Ты снова клацаешь ключом о входную дверь. А она поддается сама, она открыта, хотя ты точно помнил, что батя тогда скрежетал щеколдой. А сейчас уже и не помнишь ни фига, просто шагаешь в… не в коридор, нет. В какое-то серое месиво из куцего воздуха, дыма, гари, спиртового запаха и страха… Это потом, при возрождении и выживании такое будет — безнадежный туман, первая стадия спячки, Старый скоро объяснит.

Но про Старого и остальной расклад ты еще не знаешь, когда шагаешь в этот коридор, на ощупь дергаешь дверь в родительскую комнату, не понимая, почему не работает выключатель, почему все заволокло этой штукой, почему нельзя дышать и губы вместо воздуха не ловят ничего… А потом дверь распахивается — будто ее толкнули изнутри. Но не батя, а огонь. Здоровенный такой вихрь чуть ли не с тебя ростом. Ты даже успеваешь его на секунду за человека принять — удивляешься, что это за чудило такое перекрученное стоит и горит. И все. Падаешь в темноту и стукаешься об темноту же.

4

Про дальнейшее мне было известно, Гунечку как раз в коридоре пожарные и обнаружили — с отверткой в руках, кстати сказать. Ударился макушкой о косяк — видимо, волной приложило, он же дверь распахнул, а помещение замкнутое, там волна воздуха как взрыв срабатывает. Лицо чудом не пожгло, а вот вырубило его о стену крепко. От того и близорукость потом спрогрессировала. Еще потеря сознания имелась, отек дыхательных путей, отравление продуктами горения и легкое алкогольное, пара-тройка крупных гематом и чего-то по мелочи. Мирские не сильно были уверены, что мальчишка выживет, но честно пытались откачать. Медицинские подробности меня мало интересовали, а про все остальное я не из учебников и статей знала, а из первых рук.

Зинка этот пожар на Волгоградке как несчастный случай заявляла, она ж эксперт, Гуньку со Старым из Русаковки в аэропорт Фельдшер подвозил, обратно их Васька-Извозчик встречал, по хозяйству Жека первое время помогала. Все мне что-нибудь про ученика да и говорили. Да и Гунькино житье в Инкубаторе я в общих чертах представляла. Понимала, какой именно техникой ему изувеченные легкие латали, могла вычислить, каким составом Старый собирался мальчишке память промыть, чтобы тот про соприкосновение с ведьминской жизнью намертво забыл. Предполагала, по каким каналам Гуньке новую семью искали, вроде как приемную, готовую сироту к себе взять и до совершеннолетия дотянуть. (У нас так положено, по Контрибуции: если что со Спутником при исполнении происходит, то сослуживцы его обязанности делят между собой. Единственное условие — при этом дележе близнецов не разлучать!)

В общем, техническая сторона ситуации мне была видна хорошо. Прямо как план на бумаге. Да только вот ни один план, никогда, за все мои три с лишним жизни, тютелька в тютельку не воплощался. Всегда какие-нибудь сбои были. Или наоборот, не сбои, а лучшие решения, импровизации так сказать. Так и тут: Старый уже обратные билеты из Ханты заказал, готовился Пашку в новую жизнь отправить, а этот неслух такое отколол, что после этого мальчишке одна дорога оставалась — в ученики. Причем обязательно с обетом молчания.

Вообще-то оброк нужен для того, чтобы мирской, если передумает и откажется от ученичества, не смог никому толком объяснить, что с ним было и где он пропадал. Если начнет говорить, так онемеет, оглохнет или ослепнет. Но уже не временно, а с концами. Жестоко, а что поделаешь. Dura lex,[9] так сказать… В Контрибуции это прописано, с ней не спорят.

Но в Гунькином случае все сложнее было. Старый сам ученику молчание выбрал: для того чтобы легкие с трахеей не тревожить на первое время и чтобы никто ничего лишнего не услышал.

Первое, что ты помнишь про себя потом, — одеяло. Тонкое, очень легкое, пахнущее лекарствами. Побелевшее до сине-сизого цвета, того же, что и казенный кафель на стенах. Кафель ты различить не можешь — зрение сильно упало, швы между плитками не видно, но то, что это кафель, почему-то знаешь. И про родителей знаешь тоже. Хотя, кто тебе сказал, когда, почему и тебе ли — а не над твоей безнадежно гудящей головой — не имеешь понятия. Но про маму и батю ты тогда уже точно в курсе. Веришь этому или нет, опять же непонятно. Вроде бы нет. Ты думаешь, что это знание уйдет — сразу после того, как перестанет болеть голова, прекратится дикая тошниловка, исчезнет желчь или что там у тебя скапливается под языком. Как только кончится болезнь — или боль? — кончится и эта правда. Все вернется на свои места. Тебя перестанет штормить, врачи снимут диагноз, а кто-то еще, в халате, или в форме, или просто так, придет и отменит слова про маму, батю, пожар и безнадежность.

Ты этого ждешь через всю свою мутоту, которая не отступает во сне. Ты снов толком не видишь — даже сквозь них чувствуешь боль или что-то похожее. С ней и с этим ожиданием засыпаешь, в них спишь и в них же просыпаешься. Смотришь на то, что можешь разглядеть: угол тумбочки, белый кант вокруг розетки, перекрученный серпантином провод — тоже белый, но в каких-то ржавых крошечных пятнах. Они похожи на муравьев, только не шевелятся. Иногда, правда, подрагивают — то ли от твоей боли, то ли от того, что глаза сильно слезятся. Но ты смотришь изо всех сил. Даже пытаешься думать: о том самом витом проводе или блеске кафеля. Ты их замечаешь.

Мать когда-то объясняла, что, когда все совсем фигово, надо запоминать детали, запасать материал для рассказа. Чтобы потом все изложить — с подробностями, кучей ржачных фишек, специальными заготовками, у них какое-то название особое есть, сейчас не вспомнить уже, какое именно. В общем, когда плохо — надо отстраниться и готовить внутри себя монолог. Она сама так делала обычно, любую происходящую хрень превращала потом в опупенную историю. Даже если это просто одноразовая байка для телефонного разговора фиг знает с кем. У тебя так трепаться не сильно получалось, мать всегда любой рассказ перебивала, озвучивала твои же похождения заново, так, чтобы действительно было смешно, но ты кое-как научился.

Сейчас вот тоже смотришь на провод, на блеск какой-то мутно виднеющейся штуки по соседству, на размытое пятно неоновой лампы на стене у потолка и собираешь это все в попытки фраз. Чтобы матери потом рассказать. Сперва ей, а потом бате. Так — чтобы они от смеха улетели, хохотали на всю кухню, отодвинув от себя тарелки, забыв жевать и курить…

Ты пробуешь собрать ощущения во фразы — в одну, две, иногда в три. Потом наступает отключка, после которой ты заново узнаешь все те же провод, кафель, угол тумбочки. А на середине второй или третьей фразы узнаешь внутри себя слова, которые потом отменят — сразу, как ты прочухаешься.

А потом ты видишь одеяло. Не помнишь, было оно на тебе раньше, или сейчас принесли, или ты его просто не чувствовал до этого — фиг его знает. Вся штука в том, что ты в него пробуешь замотаться. Не целиком — целиком тяжело, поворачиваться больно, а просто завернуть башку. Не для того, чтобы спастись от неонового света, а чтобы…

Дома одеяло было категорически другим: тяжелым, теплым и в пестром пододеяльнике. Но ты в него укутывался точно так же каждый вечер, уже года полтора, наверное, если не больше. Потому что мама на ночь к тебе заходила поцеловать перед сном или вроде того. А ты что, маленький, что ли? Самому перед собой было неудобно, вот и придумал башкой в одеяло заматываться. Вроде как ты спишь уже, она целовать не будет, только по голове погладит, и все. С одной стороны — никаких сантиментов, с другой — ты же не знаешь, что происходит, когда ты спишь, кто там тебя гладит, кто чего. Сам от себя скрывал, что это приятно, на самом-то деле. Вот и сейчас заматываешься, ждешь, что мама подойдет, поправит, зашелестит словами осторожно. Ты их не слышал вроде как, но они же одинаковые всегда. «Спи, мой котеночек маленький, все будет хорошо». Ну чтобы не возражать каждый раз — какой ты, на хрен, котеночек? — ты это все и придумал.

Вот и сейчас лежишь и ждешь. То ли сквозь сон, то ли сквозь боль, то ли сквозь все сразу. Двух вещей: сперва отменят слова про маму, а потом она войдет и одеяло поправит. И потом, вздрагивая и открывая в очередной раз глаза, все равно веришь, что она заходила, а ты все продрых, не успел увидеть и проснуться. Злишься на себя — те несколько секунд, в которые не помнишь, что мамы нет. Ни ее, ни бати. Только это чертово одеяло. Оно уже пахнет не лекарствами, а твоим дыханием.

По всему получается, что Старый к тому моменту к тебе уже приходил. Ну, может, кстати, и не он, а просто кто-то из своих… тех, кто потом станет своими. Но тебе больше нравится думать, что это был Савва… Да и по раскладу выходит именно так: потому что, когда ты первый раз вспоминаешь про Сав… про Старого, ты его уже откуда-то помнишь. Хотя отвести глаза медперсоналу и забуриться в «отраву» мог кто угодно из Сторожевых.

По-другому не получается: тебе же вообще благополучный исход не светил, с таким-то отеком легких.

Потом, кстати, при подготовке к устному по интенсивному врачеванию, тебе Старый подсунет твою же собственную историю болезни, заставит высчитывать, что именно и какими манипуляциями в тебе чинили, что пальцами делалось, что травками, что еще каким макаром. После искусственной вентиляции легких, барокамеры и хрен знает чего еще ты бы так быстро не оклемался — чтобы уже кафель на стенах видеть, это гребаное одеяло тискать, а главное — самостоятельно дышать. И если сознание вместо отключки, равно как и не совсем уж адову боль, ты можешь списать на медикаменты (это потом ты про них думать будешь малек пренебрежительно… ну через столько лет и с понтом дела-то…), то сама ремиссия на такой скорости — это уже наши подсуетились. И они же, наверное, на время воспоминания убрали — про ссору с батей, про то, как ты в квартиру входил. Обезболили тебе память. Временно. Хотя вот в этом ты не уверен, может, это организм сам так защищался, такой изворот психики, чтобы в больнице не сбрендить. Но это сложно понять, на выпускных экзаменах о таком не спрашивают, а за предстоящие жизни ты еще сто раз время найдешь, чтобы в этом поковыряться. В каком-нить две тысячи шестидесятом году, до которого бы мать точно не дотянула в нормальной ситуации. Тебе Лена, которая Лиля теперь, про такое потом объясняла: что про мирскую смерть нормально говорить можно только после того, как обычный срок этой мирской жизни миновал. Но это еще когда будет.

А сейчас ты про Старого… Как его помнишь первый раз. Как раз он одеяло с тебя откинул. Ты его так ненавидел в ту секунду, просто до рвоты, реально. Ну он тебе под желчь эту хрень изогнутую, которая на тумбочке была, подставил, переждал немного. Потом по спине погладил — тоже ты не знал тогда, а сейчас в курсе, что таким способом тошноту убирают. А тогда просто перестал полоскаться от спазмов. И все, что болит, перестал чувствовать. Одна пустота осталась, в которую сразу же набились горячие безнадежные мысли. Облепили тебя внутри, так что без разницы было, что там врач требует.

Ты же Старого за врача принял, естественно. Хотя — это запомнилось почему-то — четко видел, что он перед тобой в зимней обуви стоит. В обычных таких ботинках, поеденных солью. А врачи тут все в сменке ходят, если мужики — то чаще всего в кедах. А у посетителей бахилы. Это ты тоже откуда-то знал. А вот тогда, как только перестало мутить, ты пырился на эти долбаные ботинки. Первый предмет, на который просто смотрел, потому что хотелось смотреть, а не надо было себя отвлечь от боли. Это так дико было, что ты другому не удивился. Тому, что можешь слова говорить, а не глотать. Хотя тебе их до этого даже глотать было больно.

О чем говорили, в жизни бы не вспомнил, если бы Савва тебе потом не пересказал. У него это смачно так выходило — почти как у мамы. Оказывается, ты свое имя не мог вспомнить. На самом деле тебе просто по фиг было, как тебя зовут (не говоря уже про все остальное), но не ответить не мог. А сверху в памяти был тот кусок воспоминаний, где вы с Клюквой и Зайцем на лестнице в карты режетесь. После него — уже ничего, ну память-то обезболенная.

Ну вот ты пробуешь вспомнить, как тебя зовут, и как бы голос Зайца вспоминаешь, «Гуня, а ты чего с бубей пошел? Млин, ну щаз же продуешься как не хрен делать… Мля, ну, Гунь, разуй глаза, на них ботинки, Клюкве тебя сделать — как два пальца об асфальт». Ну точно. Заяц-то тогда вышел уже, отбился на две свои последние карты. И вот ту игру ты до деталей помнишь, включая узор на «рубашке» и стаю угрей на Зайцевой щеке, а свое паспортное имя — как корова языком. Так что ты Старому так и сказал: «Меня Гуня зовут». По идее — чистый анекдот, сам был готов его пересказать, когда обет кончится. Ну успеешь еще, впереди столько жизни.

А тогда Савв… Старый тебя за плечи с кровати тянет, легко так, будто ты весишь как это одеяло. «Ну давай тогда, Гуня, одеваться». И пакет со шмотками тебе выдает. Ты даже не сразу понимаешь, что двигаться не больно, будто с тобой ничего не случилось. Просто удивляешься, что все барахло чужое, не всегда даже новое. Ну труселя с магазинной биркой, носки и майка тоже, а остальное как из секонда. Чужим человеком пахнет, пусть и стираное. Не батино, нет, хоть размер-то большой, тебе все велико на хрен.

Однако надеваешь. Хоть и не хочешь этого делать абсолютно. Причем все так аккуратно напяливаешь, блин, словно ты на какую-то важную встречу сейчас пойдешь. Хоть на премьеру в этот мамин Дом творчества, хоть на паспорт фотографироваться. Еще и ботинки шнуруешь по всем правилам, а не наискось, как всю жизнь привык. Мощные такие говнодавы, на пару размеров больше нужного, потасканные малость. Старый их на тебе прямо там же и уменьшил, но ты не удивился тоже совсем.

Опять же потом узнаешь, что это фиксатор на всех эмоциях тогда стоял, чтобы ты не рехнулся раньше времени и не мешал с собой работать. А тогда ничего так, нормалек. Оделся, обулся, кровать заправил как следует, хоть и на ощупь слегонца. Савва тебе на дверь указал, ты туда зашагал спокойно, в коридоре увидел кресло-каталку, забурился в нее, зная, что от тебя именно этого хотят. Потом глаза закрыл — уж больно много новых предметов вокруг, страшно почему-то стало. Разожмурился обратно, когда звук изменился, ты этого испугался. Потому что до этого вы по коридору ехали и в лифте не то спускались, не то поднимались, а сейчас переход начался. Длиннющий такой стеклянный коридор с очень черной тьмой за окнами.

Ты не знаешь, холодно там или нет, просто неприятно смотреть, поэтому смотришь на серые плитки пола, они квадратные, кресло сильно дребезжит на стыках, звук несется по сторонам и, кажется, вас чуть ли не обгоняет. Это громко. Особенно по сравнению с той тишиной, которую ты привык помнить вокруг себя. Никто вас не обгоняет и не идет навстречу, в стеклянной полосе сбоку видны окна приближающегося корпуса, почти все черные и пустые. Ты еще не помнишь, что именно так видел в последний раз свою квартиру, тебе просто неприятно на них смотреть. Поэтому опускаешь голову, пробуешь уснуть, прижимая щеку к вздувшемуся воротнику теплой куртки.

На тебе точно куртка, темная, громоздкая, но не тяжелая. Но тебе все равно холодно — до невозможности. То ли в рукава и штанины дует, то ли у тебя жар, то ли заморозка ощущений дает такой эффект (об этом ты тоже впоследствии узнаешь). А потом вместо коридора желтое нутро очередного лифта и двери с большой вывеской «Дневной стационар» (буквы крупные, ты их различаешь). За дверями темнота с дежурной лампой на пустом письменном столе и незнакомый человек. Ты не удивляешься, просто отмечаешь, что незнакомый, не батя и не мама. А какого он пола — без разницы, тебе это неинтересно. Потом, опять же, узнаешь, что это был Фельдшер, он сам тебе расскажет, через почти семь лет, когда вы Лену (Лилю) будете провожать в светлый путь. Еще через несколько минут после этого разговора тебя застрелят, но это тоже будет потом.

А пока человек из темноты обращается к тому, кто стоит у тебя за спиной:

— Быстро вы, Савва Севастьянович, я даже подремать не успел…

И Савва ему отвечает что-то неразборчиво, а потом останавливает кресло. Скрип прекращается, боль не приходит, от мыслей ничего не отвлекает, и от этого плохо до дрожи. У тебя начинается такой реальный колотун, сам от себя не ожидал подобного — пальцы вздрагивают и подпрыгивают над вытертыми ручками кресла — будто вы на бешеной скорости мчитесь по еще одному коридору со стеклянными стенами. Ты смотришь на руки и почти не различаешь лицо присевшего рядом с креслом Старого. А он задерживает ладони на твоих щеках, фиксирует голову. Потом дует тебе в глаза. Как, опять же потом узнаешь, — закатывает тебя в сон. Вроде медикаментозного, но иной. Целительский. Это двадцать седьмой билет, третий вопрос. Потом выучишь.

А от следующих воспоминаний почти ничего не осталось: тебе ведь память смывать начали, ну, прежде чем на усыновление перекинуть или как-то типа того. Так что ни людей, ни разговоров, ни обстановки ты не помнишь. Потом тоже обидно будет — оба вылета в Ханты в бессознанке провел, а ведь ты от самолетов прешься как удав по стекловате. Не столько от самих «Боингов», или на чем вы там летали, а просто от путешествий. У тебя же их не было раньше. Батя все предлагал летом куда-нить в Крым забуриться, в Феодосию, что ли, вроде как тебя солнцем подкормить перед выпускными-вступительными. Не успели. Вместо Черноморского побережья Крыма намоталось два визита на Север, один другого страшней, хоть ты их и не помнишь целиком.

А из тогдашнего в памяти четко остался только вкус ржавой воды. Это тебя чем-то травяным отпаивали, но при этом спиртовым, настоянным на кошкиных слезках и забей-траве. У травы вкуса никакого, а слезки ржавчиной очень сильно отдают, если настой хороший. Ты даже не знаешь, хотелось тебе это пить или нет. Но глотал, не понимая, что ты делаешь и что в тебя вливается.

Второе сохранившееся ощущение — это живое тепло. Ни с чем не сравнить и потом поверить невозможно, что такое бывает. Это явно не человек, это непонятное нечто куда больше, его толком не ощупать. Но оно дышит, урчит и наговаривает тебе правильное, успокоительное. Или даже не тебе, а так, себе бормочет под невидимый нос: «Совсем еще котенок… Ш-ш-ш… Давай, кутька, пригревайся, дыши теплом, тебе надо… Тебе вырасти надо, а то вон какой маленький».

У слов другая интонация, не мамина и вообще какая-то не сильно человеческая, но тут куда важнее смысл. Ты ничего не помнишь, а поэтому очень хочешь жить. Угреться, как тебе предлагают, и вырасти. Ты зарываешься в это тепло, оно мягкое, меховое, пахнущее чем-то немного знакомым, елочным, что ли… Чем именно — не вспоминается, но тебе и не надо, ты просто вжимаешься в тепло и начинаешь дышать вместе с ним, тоже что-то урча в ответ: «Ты не уйдешь? Ты не кончишься?» И ответ тебе уже снится: «Не бойся, не бойся… Ш-ш-ш-ш… Эх, кутька ты, кутька…»

5

А вот потом воспоминание четкое, как на картинке. Оно и есть практически картинка — классика жанра, красиво сделанная легенда для мирской амнезии. Но это, опять же, когда билет при подготовке к экзамену разбираешь, то там все простое, как тот пряник, а когда сам через это прошел, то страшно думать.

Ну сперва тебе вспоминается вода. Ржавая на вид и кисловатая на вкус, теплая, почти бескрайняя. Целый бассейн воды. Ты в ней плывешь неторопливо и с удовольствием, хотя по жизни плавать не сильно любишь. Даже когда вы всей кодлой подрывались на Борисовские пруды, в Коломенское или еще куда, ты больше как-то на берегу отсиживался. А тут ничего так, плывешь себе, слегка удивляясь, что глаза слезятся и по лицу мягкий рыжеватый пар идет.

Описание этой штуки во всех учебниках есть. Так называемый «концентрат Леты», воды забвения. Она же — «огненная вода», «ржавая» или «медная». Название не главное, суть в том, что этот раствор вымывает из памяти все плохое, страшное, обидное и болезненное. По идее, бассейн-то здесь на фиг не сдался, «концентрат Леты» можно в обычную ванну залить или еще в какое корыто, очень хорошо церковная купель для такого дела подходит, а в старину и вовсе большие котлы под данное колдовство использовали… Но для тебя вот Сав… Старый расщедрился, целый бассейн тогда замутил.

Кстати, через семь лет, когда будешь тут к яблочному сердцу прирастать, сядешь в кресло около этого самого бассейна, вроде как с учебниками на подготовку, а читать не сможешь. Потому что за кафельным бортом Лена (Лиля которая) начнет бултыхаться. Для нее там обычную воду пустят, прозрачную, слегка синюшную из-за цвета кафеля. А ты-то все равно свою огненную-ржавую будешь вспоминать и за Ленку слегка бояться. По типу: а вдруг она тоже сейчас все перезабудет? Но до этого еще семь лет с небольшим хвостом осталось.

А тогда, значит, ржавая вода и твое абсолютное спокойствие. Не то чтобы эмоций не было, но они какие-то выцветшие, не стопроцентные. Ну примерно как если пиво водой развести, то оно на вкус вообще никаким окажется. Так и тут: помнишь все, что произошло, но ничего при этом не испытываешь. (Это первая стадия отходняка, описанная в любом учебнике по клинической психологии мирских. Она держится час-полтора, в зависимости от совокупности ряда факторов, важнейшим из которых считается… Тьфу, ну, короче, суть в том, что для тебя тогдашнего это нормально.)

Ты хорошо понимаешь, кто ты есть, как тебя зовут, сколько тебе лет и прочую анкетную пургу. Знаешь, что дома был пожар, ты спасся чудом, а маму с батей спасти не удалось. Что тебя подозревают в… в общем, что это ты квартиру поджег, но ты этого стопудово не делал, тебе ведь даже в дом батя войти толком не дал, отправил обратно на улицу на пару часов, а когда ты вернулся, там уже ловить было нечего. Так что родителей больше нет, а ты спасся. Сперва долго лежал в больнице, а сейчас вот прочухиваешься в чем-то типа дома отдыха или этого, реабилитационного центра. Короче, тебя сюда привез какой-то батянин сослуживец.

Оказывается, батя не всю жизнь сантехником проработал, он много лет служил, чуть ли не в горячих точках. Главное, что он связь со своими этими однополчанами, или как их там, поддерживал, вот они теперь тебе тоже не дали загнуться. В этот реабилитационный центр засунули, благо, что здесь пусто по зимним временам, скоро обратно в Москву увезут, причем так… В семью к еще одному батиному сослуживцу, в общем. Ты и его самого, и жену его уже вроде видел, разговаривал с ними о чем-то, вроде понравились друг другу. А даже если и нет, то ты все равно рыпаться не будешь. Не только потому, что в интернат или детдом не хочешь, но и потому, что у бати такая предсмертная воля была, завещание, там, или типа того, чтобы тебя вот так опекали.

(Опять же все строго по учебникам, идеальный образец для подражания. В случаях, когда Спутник погибает и его семью другим перепоручают, то легенду именно такую и берут. Дескать, ваш супруг или, там, отчим много лет служил на благо родины, мы его коллеги и однополчане, и от нас устав или еще какой долг офицерской чести требует позаботиться о вашей семье. Как правило, покойного Спутника бывшим офицером объявляют. А уж чего конкретно: спецназа, ФСБ, ГРУ или обычной в/ч, — зависит от контингента, от того, какой именно нынешняя спутниковая семья была, на что она купится — на легенду о служащих госбезопасности или же, наоборот, исключительно на порядочность бойцов, выполнявших интернациональный долг. Другое дело, что обычно-то Спутник ни фига не погибший, а только в спячку залегший, если организм вдруг неожиданно подвел, но мирским про такое знать не нужно, это инструкция четко оговаривает.)

В общем, у тебя все хорошо, ты в бассейне плаваешь, сил набираешься, завтра тебя домо… в Москву отвезут, прямо сразу к приемным родителям, они тебя очень ждут, полчаса назад вы про это по телефону трындели, так что ты уже часы считаешь до отлета. И в аэропорт хочется, и лечиться надоело, и вообще. Даже в школу и то хочется, хоть ты и в другую пойдешь, но догонять много придется, а поступление вообще на следующий год решили отложить. Но это неважно, главное, что ты в порядке, хотя плавать как-то замахался уже. Значит, щаз вылезешь, вон на берегу Тимофей Иваныч сидит — это врач местный, не столько на тебя пырится, сколько с Саввой Севастьяновичем трындит, с батиным сослуживцем. Севастьяныч сильно старше бати, а выглядит молодцом, это он тебя завтра домой повезет. Клевый мужик, чего-то в нем тоже такое есть, батянино…

Так что ты из бассейна выметаешься, в полотенце заматываешься и к этому Севастьянычу топаешь. Что он, что тот врач к тебе классно относятся, ты им честно говоришь, что спать уже хочешь, наверное, из-за отлета слегка дергаешься, в общем — ты пошел. Они соглашаются, обещают завтра разбудить пораньше, чтобы вещи собрать и все такое, и ты топаешь к себе. Вроде сто раз к себе в палату поднимался, а все одно — будто впервые туда отправляешься.

На самом деле это, конечно, ни фига не палата, а реальный гостиничный номер, причем такой, припонтованный, даже не эконом-класса ни разу, а просто как в хорошем кино. Фильмов ты тут, кстати, обсмотрелся по самое не могу, в основном какие-то тупые американские комедии, потому как мочилово в глотку не лезет совершенно, хотя раньше ты вроде перся по нему. А теперь вот у тебя в фаворитах разная древняя ржачка типа «Назад в будущее» и ты-ды, пока и видик не опостылел. В местном пункте проката (видеотека называется) в основном всякий советский хлам лежит. Все больше про войну, но комедии тоже есть, ты и их на видике гонял, когда пристойное кончилось. А сейчас ящик совсем не в масть, тебе бы упасть и рухнуть. Сил ни на что нет, будто не в бассейне плескался, а мешки таскал или какие-нить чугунные батареи. Чугуниевые, бляха-муха. В общем, в душ (контрастный, как батя приучил) и в койку. Наивно думаешь, что прямо сейчас отрубишься.

А вот фиг — сон не идет, хоть вешайся. (Это, опять же, если по учебнику, то вторая стадия действия «концентрированной Леты», когда с эмоций вроде как заморозка отходит постепенно. Обычно такое во сне происходит, поэтому не сильно болезненно, но у тебя все пошло наперекосяк.) Если про такое состояние не по учебнику объяснять, а по ощущениям, «на пальцах», как Старый любит выражаться, то это можно с похмельем сравнить. Когда вроде вскакиваешь — и ничего так, жить можно, только сушняк и озноб, а вот потом, через час где-то, наступает реальный отходняк, «тяжелый, как портянки прапора» (это уже батянино любимое выражение). Все болит, короче. Только не снаружи, а внутри, в душе.

Плохо. Словами не объяснить, до чего плохо. Ну вот правда как с бодуна, когда вспоминаешь, какую пургу вчера гнал, да с кем сцепился, да что творил. Так и тут, но другое. Мама вспоминается, живая-живая, как она одной рукой телефонную трубку держит, а другой сигарету и при этом сама себе в оконном отражении рожицы корчит. А батя рядом, на той же кухне, лук режет. Лук и помидоры — их, оказывается, с сердцевины надо коцать, чтобы мякоть во все стороны не брызнула, и только наточенным лезвием. И нож реально острющий, у вас такого раньше не было, все тупые, а этот вот блестит, рукоятка у него пластиковая и прозрачно-зеленая, как газировка «Тархун», гладкая и округлая, толщиной где-то в зажигалку примерно.

В общем, у тебя так резать не получалось, кафель и майка в мякоти томатной, она ещё почему-то так звонко шмякается, как живая. Мама даже перестает слушать телефон и говорит какую-то ерундень про коварную помидорную плазму, призванную поработить их мир… В общем, чушь полная, начнешь рассказывать — никому не смешно, но ты и не расскажешь никому, это воспоминание будет только у тебя. У тебя одного, потому что ни мамы, ни бати больше нет, они про эти гребаные помидоры больше не вспомнят и над ними ржать не станут. А тебе теперь тоже не смешно до ужаса, только это словами не скажешь. Ни словами, ни слезами, ты это уже знаешь откуда-то, это не помогает. Вот если башкой о спинку кровати стукнуться, то чуть-чуть отрубает, на полсекунды, когда снаружи тоже болит, ты на это типа отвлекаешься, но скоро и оно перестает действовать. И чего тогда делать — непонятно, разве что скулить почти шепотом, прося помощи непонятно от кого.

Почему-то кажется, что мама тебя должна слышать. Ну то ли первые сорок дней она где-то поблизости, то ли сколько еще. Ты знаешь, что времени вроде меньше прошло, максимум — месяц, но не сорок дней точно, так что… ты ее зовешь. И ее, и батю, шепотом, естественно, но таким, изо всех сил. Долго зовешь. Даже когда понимаешь, что это безнадега, все равно не останавливаешься: а вдруг поможет, вдруг всего одного приглушенного «ма-ам» не хватает для того, чтобы она услышала?

А потом ты лежишь и не шевелишься, хотя рука вроде затекла. Но передвигать ее — смысла не имеет. Не силы кончились, а именно смысл. Ты продолжаешь звать. Уже совсем беззвучно и безымянно, просто скулишь, требуя, чтобы это все прекратилось, и тебе снова стало как раньше, смешно, легко, тепло, спокойно. Вот тогда в коридоре и раздаются мягкие шаги. Не громкие, но какие-то огромные и приглушенные, будто кто-то бросает об пол подушки. Это не мама и не батя, но сейчас станет легче. Ты заранее слышишь не то урчание, не то шепот: «Да иду я уже, кутька, что ж ты так размяукался-то, а? Иду-иду, не ори, а то силы кончатся».

И это так правильно и хорошо, что ты совсем не удивляешься, когда в темноте дверь распахивается, и к тебе в палату мягко входит огромных размеров кот. Величиной если не с лошадь, то близко к тому. Мохнатый до невозможности, пахнущий теплом и вкусным жаром, как раскрытая духовка.

Под теплым зверем проминается кровать, почти прогибаешься ты сам, позволяя гигантской кошке укрыть тебя собой — как очень горячей и ласковой волной. «Ну чего? Угомонился? Дыши давай, а то опять замерзнешь». Ты дышишь, греешься, трешься лицом о мягкую шерсть, на которой слеза разве что не шипит при испарении. Ты несешь какую-то бредятину и ахинею, зная, что ответом будет все то же теплое мурчание, исходящие от…

— А ты кто?

— Ну как кто… коты мы, Гуня.

Странное «мы» тебя не смущает, уж больно величественный у зверя вид. Но при этом такой простецкий, без выпендрежа…

— Эй, котя.

Смешное слово. Почти как «батя».

— Ну что такое? Совсем еще котенок, а сам…

Теплая котя слегка сползает с тебя, ждет, пока ты свернешься поудобнее, и только потом укладывается сверху, жаркая, прочная и правильная.

— Да не уйду я… Спи…

— Хорошо.

Ты не благодаришь толком, потому как чуешь, понимаешь почему-то, что это все — само собой разумеющееся, что тебе это котово тепло просто полагается, и все тут. Ты уверен, что гигантская кошка — это такой сон. Или ты просто ее не боишься. А вот новых голосов в коридоре — очень даже. Хотя и узнаешь их сквозь дремоту: главврач Тимофей Иваныч и какая-то еще тетка, его подчиненная, то ли Варвара, то ли Тамара, не вспомнишь уже:

— Кисо-кисо-кисо… Пш…

— Ко мне! Мотька, зараза такая, ко мне!

— Кисо-кисо-кисо. Матильда, кыс-кыс… Варь, боковую смотрела?

— Да смотрела, естественно, вы что… Мотя, Мотенька. Конфуз-то какой… Мотя-а, кыс-кыс, бутерброд дам… Пш…

— Кисо-кисо… Ты как вообще такое допустила, а? Кыс…

— Кыс-кыс… Да чего сразу я? — плаксиво заоправдывался женский голос. — Я в ноль ноль вторую захожу, а там кровать пустая, а у меня Лютецкий после пересадки, там печень и обе почки, еще сутки греть надо, он же чуть не остыл… ой, кисо-кисо… Мотя, Мотенька, иди, вкусного дам. Мотька, икорки хочешь? Где-то здесь она, вы шерсть чуете?

Тимофей Иваныч выругался в том смысле, что именно и каким местом он чует. И дальше закыскал за соседней стеной.

Тебе вдруг резко стало смешно. До какой-то невдолбенной легкости, как в детстве на качелях, когда тело не чувствуешь, а только воздух и движения вверх-вниз. Необъятная котя даже зашипела, утихомиривая:

— А ну спать давай, вот ведь кутенок шебутной на мои уши взялся… Что ж за напасть?

Ты муркнул почти довольно и закопался обратно в горячую шерсть.

— Мотя-Мотька…

— Кисо-кисо-ки… Сто-ять! Варвара, стой где стоишь!

— А? Стою, как скажете. А на поляне не надо посмотреть? Она не течная вроде, но мало ли…

— Ти-ха! Ты дверь видишь?

— Мамочки! — вздрогнула совсем рядом невидимая Варвара. — Там ведь ребенок мирской лежит. Она взбесилась, Тимофей Иваныч, честное слово, святой истинный…

— Ти-ха! — снова рявкнул Тимофей Иваныч. — Ты справа, я слева, сеть давай сюда.

— Локоть неудобно, зацепила…

— Подую потом, все пройдет. Три-четыре… Павел! Это свои, все в порядке. Молчи, лежи и не шевелись. Слышишь меня?

Надо проснуться. Абсолютно влом, сил нет просыпаться, но… Ты все-таки открываешь глаза, близоруко мелькаешь ими — из-за продолговатого света двух фонарей. Шерсть мохнатой коти в этом освещении кажется слегка бордовой, как тот так и не съеденный борщ. И потому ты тупо не даешь согнать с тебя огромную кошку. Цепляешься за нее всеми лапами, мотаешь башкой и вполне конкретно посылаешь медперсонал по нужному адресу:

— …между глаз натяну и наизнанку выверну, понял, козел ты задроченный?!

— Кутька, ты что несешь? Мало тебя в котячестве за шкирятник трепали, остынь уже, горе ты мое блохастое.

— Нет, ну ты чего думаешь, я еще и тебя, что ли, отдать должен, млин? Ты, хрен очкастый, только подойди, я ж тебя закусаю щаз, понял?

— Мамочки мои! — завизжала вдруг почти над ухом та самая Варвара (на историчку школьную похожа, только историчка помоложе этой мымры будет лет на двадцать). — Тимофей Иваныч, это что же это такое…

— Ти-ха! — снова гаркнул главврач. — Варюш, беги за Старым, срочно. Или я умом тронулся, или это… Вот казус-то, а? Кисо-кисо, мать твою… Кисо-кисо… Матильда, да не трону я твоего ребенка, не шипи ты на меня. Ну-ка… Посмотрю котенка и верну… Паш, ты меня слышишь?

— Ну слышу, а че? — бурчишь ты почти виновато. Ну как с батей примерно, когда ты ему ляпнешь что, а он из-за этого не кипешит, а все на шутку переводит. — Че случилось-то вообще? Лежу, сплю, что за на фиг?

Главный снова матернулся. Причем с такими переборами, куда там твоим полуподъездным вяканьям. Охренеть можно. Ты этого очкастого кадра даже зауважал как-то резко. И ведь такое не воспроизведешь, даже наоборот, теперь самому ругаться не хочется, уж больно жалко это будет выглядеть по сравнению с такими наворотами.

— Оп-паньки… Та-ак. Павлик, ты мне еще что-нибудь можешь сказать? Ну… э-э… Который час?

— А я что, знаю? — У тебя над дверью в коридор часы висят с зелеными электронными циферками, но ты их разглядеть не можешь, только общие очертания, зрение-то село на фи… Блин, ведь решил же не ругаться. — Часов десять, наверное, да?

Мохнатая котя мягко обвила тебе шею хвостом, шепнула что-то хорошее. Что именно — ты не разобрал. Вцепился в котовый бок всеми пальцами.

— Да никто меня не отнимет, кутька, — мрякнула котя, — не бойся.

— Спасибо, — шепнул ты, сворачиваясь поуютнее. Тимофей Иваныч тыркнул светом от фонарика сперва в кошку, потом в тебя:

— Павел, она тебя кусала?

— Да вы чего, совсем ох… Нет, не кусала.

— А тогда как же… Вот сейчас ты ей чего сказал?

— Прям щаз? Ну «спасибо», а чего?

— Да как тебе сказать, Паша. Ты себя со стороны слышал?

— Доброй всем ночи… Варвара говорит, тут у вас светопреставление и прямо-таки Армагеддон местного масштаба? — Это Севастьяныч в дверях возник. Выключателем чпокнул и тоже весь перекосился, когда ты с ним поздоровался.

— Доброй… А… это самое… котя, а он чего икает-то, ты не знаешь?

Тут Гунька затребовал паузу. В горле от рассказа пересохло. У меня, кстати, тоже. И горло ссохлось, и ноги затекли, и даже в легких запершило так, будто я тем газом успела надышаться. А про дрожь во всех конечностях и вовсе молчу: Павлика ведь до боли было жалко. Так, будто я сама осиротела в неполные шестнадцать по неизвестно чьей вине. Но сейчас, пока мы на кухне чашками звенели, чайником шипели и Цирлю от холодильника отгоняли, я еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться в голос. Представила, какая физиономия была у Тимки-Кота в тот момент, когда полубольной мирской мальчишка на него по-котовому замявкал и рукой замахнулся, веря, что это тяжелая когтистая лапа. Как же, интересно знать, на языке тварюшек всяческие ненормативные лексемы звучат? Ведь звучат же? О таком непристойно спрашивать, но хочется очень, если совсем честно. Вот закончит Гунечка рассказ, надо будет его…

Гунечка не закончил. Только-только про самое интересное завел: про то, как поутру ошарашенный Тимофей и очень встревоженный Старый вышли вместе с ним на лесную тонкую тропу. Как снег на хвойных лапах лежал — тоже лапами, пушистыми и мягкими, но холоднющими. Как тропка еле нащупывалась среди округлых сугробов, как морозом пахло — до звона в носу. Как по первому мальчишкиному: «Эй, котя», — из-за еловых фигур показалась самка дикого кота, вальяжная и хмурая, строже, чем Савва Севастьяныч, но куда отходчивее. И как Гунька с ней в снегу кувыркался, позабыв про минус тридцать два градуса по Цельсию. Он же себя в этот момент котом считал, хоть и подросткового возраста (такой зверек обычно кутенком называется, кутькой), так что местная погода совсем не страшила, ведь шерсть-то у него крепкая, густая и надежная. Я прям почувствовала, как пар от лохматой морды идет и иней на гибких усах выступает. А тут звонок в дверь.

Принесло Евдокию вовремя, ничего не скажешь. Вот как она нужна, так никогда сразу не найдется, а как разговор такой вкусный, так вечно…

Я же знаю, что при Дуське Гуня лишнего слова не скажет, будто его снова за какую-то провинность права голоса лишили. А мне так хотелось узнать, как именно Старый Гуньке про наших объяснял да как уговаривал в ученики идти. Уже понятно было, что при всей странности ситуации Павлик в помощники не по приказу отправился, а сам, из любопытства и добровольно. Только вот я понять не могу, почему он это сделал? Не хотел с котами разлучаться, решил стать таким же, как его батя Митя, или что-то еще там было между ним и Саввой? Ну вот вечно из-за Жеки все наискосок происходит, непутевая она все-таки.

Только это я зря на Евдокию ругалась. В глазок фигура, может, и напоминала Дуськину, но только общими женскими достоинствами, выпиравшими сквозь дубленку. А когда я дверь открыла, то ахнула, честное слово. На пороге совсем другая гостья стояла, мирская. Редко я ее видела да часто про нее думала. Опасностью от Семеновой жены сейчас не пахло. Одним только отчаянием да растерянностью. Ну неловкостью еще, но после первой чашки чая это сразу прошло.

6

— Я — Даша, — снова повторила Сенина жена, не зная, на кого смотреть, на меня или на Гуньку.

— Бывает. Я вот Паша и ничего, живу. — Гунечка решительно обогнул визитершу, клацнул у нее за спиной кругляшком дверного замка. Ясно же, что девочка к нам не по ошибке заглянула.

Так что мы с ней теперь друг на друга смотрели. Примерно как в зеркало или враг на врага. Хотя я про это как-то не сразу подумала, в голове Пашкина история все еще крутилась и никак оборваться не могла. Хорошо, конечно, что не он своих родителей убил, я в это и раньше верила, но все-таки так легче. Но это мне легче, Гуня-то не успокоится никак, до сих пор не знает, кто маму с батей тогда порешил. Впрочем, у нас этого вроде никто не знает. Разве что Старый?

Зато вон сколько другого интересного выяснилось! Что у парня способности явно от рождения были, я поняла. Но вот кто их ими наградил и как Гунька учеником стал, было непонятно. И любопытно до ужаса. Да и просто любопытно тоже: с таким-то погружением в ситуацию и деталями. Все-таки хороший Гунька рассказчик, не зря мама-актерка ему разговорную речь ставила. Мне вон до сих пор запах котовой шерсти мерещится. Более того, кажется даже, что Гуня и сейчас не по-человечески говорит, а на языке тварюшек.

Вон как гласные вымяукивает. Но девочка ничего так, понимает его вроде.

— Хм… это вас в честь дедушки, да? Я его видела. На его свадьбе. Он вам не рассказывал?

— Не успел, — мрякнул Гуня, вытаскивая из гардеробной свободные «плечики». — Я тут вас раздену слегка. Ничего?

Девочка мелко засуетилась, освобождая рукава дубленки и бесконечный, во много раз намотанный на шею оранжевый шарф. Цвета мандариновых корок, кажется. Я их обычно Клаксончику в глинтвейн крошу.

Я сейчас о чем угодно хотела думать: о Клаксошке, о способах варки глинтвейна, о Гуниной недосказанной истории, о том, что мы с Сениной женой одного возраста примерно, а она все равно моложе выглядит, без всякого ведьмовства. А по-хорошему если, то надо было о назначенной на сегодня встрече соображать. А не на нее ли девочка Даша пришла? Так что я выдохнула глубоко и Даше в глаза заглянула. Неприятно было.

— Да вы проходите, проходите, мы вас сейчас чаем… к чаю… — сообщила я через несколько секунд. Как-то все опасности нашей нынешней жизни у меня из головы повылетали сразу. Не для этого у нас сегодня гостья. Не будет она никого убивать, ей бы самой не убиться. Ой, беда-а.

Гунька подхватил мою инициативу и заодно гостьину сумочку, спросил, чего барышня желают: гостевые тапочки или бахилы на сапоги. Девочка выбрала второе, протянула ладошку за двумя шуршащими голубыми полиэтиленовыми лепестками, а потом охала смущенно, пока Гуня принца из «Золушки» изображал, упаковывая барышнины ножки в это одноразовое безобразие. И все намяукивал ей чего-то, хоть и по-людски.

— Ой, какая у вас киса чудесная. — Сенечкина жена переступила неловко, подождала, когда Гунька выпрямится, и сама присела на корточки, мазнув по крылаткиному хребту наманикюренной пятерней. Цирля фыркнула неучтиво, прижимая крылья к холке, но девочка все равно до них пару раз дотронулась, хоть и не заметила. — Я так кошек люблю, очень, просто обожаю. А Сережа заводить не хочет, говорит, что они бестолковые.

Я как-то даже и не поняла, что Сережа — это Сенино нынешнее имя в миру. Потом сообразила, изумилась. Какие это «бестолковые», если мне Сенечка почти двадцать лет назад в подземном переходе котенка в подарок приобрел. Сам же и решил, что кошку Софико будут звать, сам над ней умилялся и ласкал всячески, заходя ко мне в гости. Вот те на! «Бестолковые»?

Девочка, впрочем, мое недоумение на незнание списала.

— Сережа — это мой муж. Он сюда меня приводил однажды, понимаете? Я, собственно, из-за него. Я сейчас все объясню. Мне ваша бабушка нужна. Она дома? Ну или дедушка…

Я снова притормозила: потому как «дедушка» — это Гунька и есть, только состаренный на полдня, а вот «бабушка»… Ах ты, мать честная, это ж она про меня! Я как-то и забыла, что эта самая Даша меня в тот раз еще в прошлой жизни видела. Ну бывает, закрутилась, заработалась, запамятовала, что мы с ней теперь ровесницы. Или соперницы?

— А они в Ханты-Мансийск уехали… — как-то слабо пискнула я. Ну устала я объяснять про собственную смерть, надоело.

А Гуня первый в разговор не вступает. Встал у барышни за спиной и ждет, что именно я сейчас совру. Сейчас вот услышал мою легенду да и подхватил сразу:

— В свадебное путешествие умотали, сразу как поженились. У нас там родственников много, Лилька вон оттуда… — И бывший ученик бесцеремонно указал на меня. Пришлось вынимать ладони из карманов джинсов, представляться:

— Лиля. Можно на «ты».

Если честно, я панибратства очень не люблю, брататься и на брудершафт пить всегда отказываюсь. И мне приятнее, когда меня на «вы», и собеседнику плачу тем же обращением. Исключения для незнакомцев есть. Но нечасто.

Если только для своих. Мирским-то я первоначально «выкаю». Но тут случай особый. Мне очень надо было девочку Дашу на доверие развести, а то от нее такой болью и усталостью пахло, что я перепугалась.

— Ага, спасибо, — вежливо кивнула деточка. И сразу расплескала печаль словами: — Ой, а чего мне делать тогда?

— Чай пить, — стремительно произнес Гуня, разворачивая гостью от дверей по направлению к кухне. Я прям видела, как он от нетерпения дымится: живая мирская с сердечными неприятностями, да еще самостоятельно работать можно в первый раз, это же так интересно, мамочки мои. Вон как зыркнул на меня, чертенок. Почти умоляюще, чтоб я ему поработать дала, не вмешивалась, не лезла. Да я как-то и не стремилась особо.

Все-таки Сенина жена это, та самая разлучница, хоть и пострадавшая. Я ей постараюсь помочь, честное слово, но лучше пусть с ней Павлик повозится, а то я сейчас чего-нибудь напортачить могу. Не умышленно, а так, на уровне подсознания. Тем более что если отстраниться, то беда у девочки хоть и сильная, но несложная, ювелирной ловкости не требующая…

Обычно все. Разлюбила девочка мальчика, без измены, без ревности. Невкусно ей с ним стало жить. Бывает такое. Банальная история, да. Особенно если не знать, что тот мальчик, точнее уж мужчина средних лет, — это мой полюбовник Сеня, которого весь сегодняшний вечер будут звать Сережа и даже Серенький. Казенное какое имя. Прям как эти одноразовые бахилы.

— Да нет, вы понимаете, я ведь правда думала, что она ведьма. Сережа ведь не врет мне никогда, так и сказал, что ваша бабушка колдовать умеет, ему много помогала во всяких делах… — Наша гостья неуклюже вдохнула воздух, громко отхлебнула из сине-золотистой пиалы переслащенный чай и как-то вся ссутулилась, словно замерзла на пронизывающем ветру.

— Ну нашу баб-Лику как только не называют… добрые люди, — снова почти мяукнул Гунька, ерзая на кухонном диванчике по направлению к этой самой Даше. А я сидела напротив, косилась в окно, сравнивала наши с ней отражения. Ровесницы примерно, да. Хоть и не соперницы. Но от этого совсем не сладко.

В душе у Семеновой супруги сейчас такой компот творился, что я с ходу разобраться не смогла, ждала, пока она начнет рассказывать. Пока только самое свежее углядела. Оказывается, Павликово мяуканье нашу гостью к себе расположило, она Гунечку за этого посчитала… за гомосексуалиста, то бишь за существо неопасное, которого стесняться не нужно. (Ну это она правильно вообще-то, но Гуня тоже хорош, такой цирк с конями устраивает, одно слово — актер.) Кроме того, оказывается, она нас с Гуней и впрямь за родственников посчитала, мы, на Дашин взгляд между собой похожи… Но это не сильно важно. Главное-то в том, что Даша действительно за помощью к ведьме пришла. Больше ей было не к кому.

С ума сойти, а ведь я ей столько лет завидовала беспощадно…

— Он хороший, понимаете? Если бы Сережа плохим был… ну не знаю, кричал на меня или изменял, то мне бы легче стало, понимаете?

Еще бы не понимали. Хороший — это же как невинный. Такого обидеть — все равно что безгрешного младенца. Но вот безгрешным Семен точно не был, это уж я знаю.

— А он все терпит, меня терпит, успокаивает… он меня любит.

— А тебе неприятно это, да? — Гуня приобнял визитерку. Нежно так и всепонимающе, чисто по-гимназически, ага.

Даша не отодвинулась, только кивнула и завозила пальцем по настольной клеенке, вычерчивая знак «бесконечности» на одном и том же месте.

— Не знаю. Он же хороший, добрый, подарки все время дарит. Угадывает с ними всегда. Я иногда сама не знаю, что хочу, а он сразу определяет. Паша, я, наверное, дура какая-то, да? Я же сама о таком мечтала, понимаешь? Чтобы любил, чтобы защищал, чтобы я его уважала. Ну вот Сережа такой и есть. Он как из сказки, честное слово. А я… я даже пожаловаться никому не могу.

— Потому что на мужа жаловаться не принято? — подсказал ей Гунька.

— Потому что не на что на самом деле. Он ведь любит. И терпит все, и девчонкам моим так помогает. Если я от… от него уйду, они не поймут. Они ведь от меня зависят очень, им не расскажешь — не поверят, что мне с ним плохо может быть. Он же меня на руках носит. Честное слово, Паш. Мы с ним так и познакомились: я из библиотеки выходила, оступилась на лестнице, а он меня подхватил. Я сперва думала, что до травмопункта, а оказалось, что вот так… на всю жизнь.

Про то, как Даша с Семеном (а если точнее, то Семен с выданной ему невестой) познакомились, я прекрасно знала. Сама же Сеню в то утро из своей квартиры до той библиотеки проводила и потом полдня по району металась как оглашенная, представляя, что да как у него сейчас происходит. Я ведь и следила за девочкой немножко, и Сеню расспрашивала, и… Досье в Конторе посмотреть сумела, уломала на это безобразие Таньку-Грозу. Девочка как девочка, старшая из пяти сестер, родители есть, но лучше бы их не было — папаша тихий ханурик, а мать властная и грозная, эдакая Салтычиха районного масштаба. Дашка от нее не то что замуж, а в тундру бы сбежала, если бы решительности хватило. А так только и могла, что рвануть из этого своего не то Челябинска, не то Череповца поступать в Москву. С мыслью, что либо поступит и в общагу, либо не поступит и в петлю. Сенечка ее аккуратно очень взял, за сутки до того, как результаты экзаменов объявили, ампутировал большую беду. Ничего, там потом все вроде хорошо было: и в университет она через год попала, и сестренок из своей глухомани в столицу вытащила. Причем там главное не то, что в Москву, а что подальше от шизанутой мамашки. Хорошая работа, качественная. Сене потом за нее в Конторе благодарность… объявили.

— Он ведь и зарабатывает, и вообще. Мне так стыдно из-за этого. Девчонкам квартиру купил, чтобы они по общежитиям не мыкались. А это ведь даже не я, а мои сестры, понимаешь, Паш. Он ведь не обязан совсем… ну, Серенький в смысле. А он когда что-то хорошее делает, то у него как солнышко в глазах. Он сам как солнышко, горячий. Ну то есть теплый. Понимаешь?

— Понимаю, — проникновенно сообщил Гуня. — У тебя солнечный ожог в чистом виде. Перегрелась. В глазах темно и жить тошнотно.

Даша строго кивнула, будто соглашаясь с поставленным диагнозом.

— Ты тоже думаешь, что я зажралась, да? Но я правда не хвастаюсь, мне по-настоящему плохо…

— Да вижу я. — Гуня мазнул своей веснушчатой лапкой по напряженной деточкиной ладошке. Размял перед работой кисти. А она не заметила, заплакала.

Если бы я Дашу на той нашей шутовской свадьбе не видела, вообще бы не поверила, что она счастливой может выглядеть. Хотя у нее же вроде все есть: и квартира, и красота, и деньги, и работу ей Семен хорошую нашел. А главное… Она ведь с Сеней каждый вечер в одной кровати засыпает. Даже не в этом плане… не в интимном, а просто под боком, лицом в плечо или как-то слепившись в теплом объятии. У нее же вон сколько поводов для счастья: завтракать вместе например. Или, там, идти куда-нибудь вдвоем, сплетясь руками и словами. Или, например… Я даже не знаю, чего еще вспомнить из такого, мне недоступного. Потому что у Даши это все есть, но оно ей нужно примерно как рыбке зонтик или козе баян. Плохо это.

— А зачем тебе ведьма? — беспечно произнес Гунька. — Если муж хороший, а ты его не любишь, то это либо к киллеру, либо к психотерапевту… Или «Космополитен» почитать. Помога-а-ает…

— Чего? В каком плане… ты про что? — вспыхнула Сенечкина девочка. У нее новые слезы на глазах проступили, а заодно и все потаенные мысли. Не желала она Семену смерти, голубиная душа. Но и жизни тоже. Мечтала о том, чтобы он, например, однажды домой не пришел. Ну не умер, не под машину попал, а просто растворился бы в этом мире. Потому как у самой Даши сил не хватает от него уйти. Ну или чтобы она в него влюбилась в конце концов.

— Ну как про что? Одним Сережей сыт не будешь, правда, Лильк? — продолжал юродствовать Гуня. — Ты же к нашей бабе Лике за любовью пришла, да?

Даша кивнула неловко, а потом на Гуню уставилась какими-то почти влюбленными глазами:

— А она правда уехала? Ты так, как она, не умеешь, точно?

Гунька мотал головой и ухмылялся, готовя руки к работе: прикидывал, что и как сделать, чтобы на нашу девочку кто-нибудь другой запал. Неужели, бедолага, решил, что он сейчас срежет одним выстрелом обоих зайцев? Или обеих? В общем, чтобы и Дашу осчастливить, и меня с моим кавалером воссоединить? А я ведь Павлику про последние-то мысли не говорила. Ну да и не надо пока.

— Долго ли умеючи, а? — снова непотребно хмыкнул Гунечка. — Надо будет — научусь.

— В смысле? Поможешь? — затаилась девочка.

Я тоже затаилась, не понимая, как Гуня будет из ситуации выкручиваться: нам же про себя рассказывать толком нельзя.

— В том смысле, что это плацебо, в чистом виде, — отрапортовал Павлик, и я незаметно выдохнула. Вот молодец он у нас, понимает, что девочка неглупая, ей аргументированно все надо объяснять: — У тебя мужик суеверный. Во всякую фиготень верит и сам себя убеждает, что ему от этого лучше. Самовнушение в чистом виде. Даша свела пальцы в гроздь, почесала ею напомаженный рот:

— То есть… она не ведьма, что ли?

— Да шут нашу баб-Лику знает. К ней по жизни всякие кретины табунами шастают. Ну вроде твоего Сереги. Она им какой-нить сушеный мухомор впарит за бешеные бабки, они и счастливы. Потому что сами начинают верить, что у них все зашибись, ясно? — емко и кратко обрисовал ситуацию Гунька. И почти опасливо глянул на меня, не зная, как я отнесусь к новым подробностям своей работы. А красивая отмазка-то. Только Даше от нее поплохело:

— А как же любовь?

— А тебе ее что, мало? — озадачился Гунька. Реально озадачился. — Сама же говоришь, что Серый твой тебя любит…

— Ага, — грустно кивнула Сенина детка. — Любви хоть залейся. Но, Паш, ты понимаешь, она не моя. Как донорская кровь, понимаешь? Мне Серенький свою переливает, потому что у меня организм любовь вырабатывать не умеет. Ну ты извини, я как-то очень странно объясняю. Это ведь неважно, да?

Гунька кивнул, схватился за голову и долго возюкал пальцами по своей рыжей шевелюре. Я хоть чем была готова поклясться, что он аналогии проводит со своим положением, всем тем, что не происходит и не произойдет.

— Неважно. Ты все правильно объясняешь, я понял, — снова замурчал Гуня. — Ну бывает так, не встает у тебя на него… ну я не в смысле физиологии?

Даша кивнула, забыв покраснеть и всхлипнуть.

— Ну да… Я за этим и пришла. — И потянулась к сумочке.

Я и без того знала, что там лежит, помимо косметички с паспортом и книжки какого-то хитроумного Коэльо. Сенина фотография, прядь его волос и толстая пачка денег: она со своей кредитки все сняла, включая лимит, что-то там у банка одолжила вроде как.

— Чтобы тебя любить научили? — не поверил Гунька.

— Ну да. А то совсем нечестно, Сережа меня любит, а я его нет. Вот мне и надо было, чтобы меня приворожили, — жалобно улыбнулась наша девочка.

Я снова ахнула. Хорошо еще, что эти двое на меня не сильно внимание обращали: Гунька работал, окутывая Дашкину истерзанную душу уверенностью в том, что у нее все получится, а она ему свои проблемы доверяла, вроде как занозу из себя вытягивала, если чего не хуже. А я тут так… Не то как мебель, не то как Цирля. Но от кошавки и то больше толку, если между нами говорить.

— Тебя? К нему? — Павлик с места не встал, не глядя в ящике буфета маникюрные ножнички нащупал. Начал ими заусенцы подрезать, для пущего впадания в образ лучшего подруга, так сказать. Вот умничка моя, а?

— Ну да, а что?

— А ты думаешь, ему такое будет надо? — не своим каким-то голосом отозвался Гунька. Видимо, сейчас Старого цитировать начнет. Ну своими словами, естественно, так нашей Даше понятнее будет.

— А разве нет? — почти испуганно пискнула Сенечкина жена. И как-то даже сжалась слегка, будто ждала, что ее сейчас ударят. Не Семен, ясное дело, а та мамаша-стервозина. Вон уже сколько детка в браке живет, а привычку в себе не вытравила. Все время свою вину чувствует: за сделанное, не сделанное, подуманное, не подуманное. Даже за любовь. Тяжко ей.

Ну ничего, сейчас Гуня подправит — не столько жестами и чайком нужной консистенции, сколько правильными словами. Не иначе сам от Саввы Севастьяныча что-то подобное слышал. Потому и разъяснит правильно:

— Данька, так он же тебя любую любит, ты чего? Ему не жертвы нужны, а твое счастье. За фигом ты себя этим приворотом уродовать будешь?

Даша вновь затрепетала мокрыми ресницами, заговорила чего-то о непорядочности, о том, что Сеня ее облагодетельствовал как мог. В общем, достоевщина какая-то в чистом виде. Тоже мне, mademoiselle Мармеладова нашлась. Я только одного не могу понять: как Семен у себя под носом весь этот ужас и кошмар сумел прошляпить? Куда он смотрел-то, недоделок? Это ж Несоответствие в чистом виде, статья двенадцать-гамма, сроком до десяти лет. Ужас!

— Да не нужно ему так, Данечка… — снова замуркал Гуня. Уже и новое имя нашей детке выдумал, и чаек свежий заварил, и даже Цирлю усадил под самый бок. А мышонку Штурману что-то беззвучное шикнул, упросив сидеть в кармане свитера и не высовываться: оказывается, Даша мышиков боится, а ее сейчас отвлекать нельзя, пока мы с ней работаем. — Он ведь тебя не просто так любит, ты сама подумай. Он тебе пример подает.

— Какой?

— Да элементарный, Данечка, — Гунька так затрепался, что чуть девочке крылаткиного глинтвейна вместо чая не плеснул. Хорошо еще, что за окном снова бухнуло. Как раз Павлик вздрогнул, как проснулся: сообразил, что творит. — Он своей любовью тебя учит любить.

— Его?

— Да нет же, балда. Тебя. Ему надо, чтобы ты себя полюбила.

— Не понимаю, — изумленно выдохнула деточка и снова сморгнула слезы. Уже не горькие, а такие… детские. Словно она сказку смотрела, в которой все плохо было, а сейчас хорошо закончится, чудо произойдет и все спасутся.

— Давай-ка я объясню? Можно? — Я тоже вдоль стола передвинулась, отгоняя Цирлю и указывая Гуньке на расческу. Сейчас я кое-что детке растолкую про самоуважение, о котором сама не всегда помнила, да про то, что себя в уже совершенном винить не надо. Главное, верить в то, что больше подобных ошибок не сотворишь, это куда важнее. Ну, собственно, на одном таком разговоре можно девочку из отчаяния вынуть, это же психология мирских, классика жанра. Только, пока я с ней поработаю, Гунька детке незаметно волосы нужным гребешком расчешет, начисто выметет из головы чувство вины, пускай на освободившемся месте спокойствие прорастает.

Хорошая работа, ладная, Гуня в первый раз в жизни такое счастье творит, а я, очень может быть, что и в последний. Кто знает, чего там у нас сегодня вечером будет? Но мне сейчас даже про это не сильно страшно думать. Известно ведь, что нас работа всегда лечит. И наш страх снимает, и все остальное. Когда мирской из своего горя выздоравливает, мы вместе с ним поднимаемся, немножко молодеем, немножко крепнем. Даже если эта работа у нас последняя, лучше уж так сделать, чем никак…

— Он тобой гордиться еще будет, — клятвенно пообещала я Дашеньке. — Ты ведь этого хочешь, на самом-то деле?

— Ну да. Наверное… А вы… а ты как догадалась?

— А…а… — Я губами по воздуху зашлепала, не зная, как отбрехаться. А Гуня, стервец, воспользовался моментом:

— А Лилька любопытная у нас. Ей в людях копаться нравится. Типа как охотничий азарт. Вцепляется в тебя, как фокстерьер, и не отпускает, пока не разгрызет. Ты с ней поосторожнее.

— В каком плане? — сморгнула Дашенька.

— Ну в како-ом… Понравилась ты ей. Вон, смотри, как краснеет.

— А? Ой…

— Это у нас тоже… хих… семейное. Мы тут не только сушеными мухоморами, хихикс… интересуемся.

Ну, Гуня, ну, скотина такая! Ну доберусь я до тебя, паразитина! Сейчас бы придавила, да не могу: во входную дверь звонят. Теперь это точно Жека — потому как ее духами аж через стенку пахнет, вот честное слово.

— Иду уже, открываю! — пропела я и снова в коридор выдвинулась. В голове такой хаос был, что куда уж там первозданному.

Много чего я про Дашу знала: что любит, что не любит, какой помадой пользуется, каким голосом смеется, как в ресторанах стесняется еду заказывать, как одежду себе покупает — жадно, не глядя на цены, боясь, что больше потом не позволят. Я даже знала, в какой она позе засыпает, Сеня рассказал, что мы с ней в этом одинаковые. Он ведь с ней, правда, до первой брачной ночи ни разу, как и полагается в приличных домах. А если честно, то просто догуливал то, что нам с ним тогда оставалось. Вроде как, пока Спутник свою избранницу супругой в том самом смысле не сделал, это еще и не измена. Так что Сеня долго тянул с женитьбой. А я, ну как помешанная, его все время про невесту расспрашивала. Так ведь совсем не то, что нужно, выяснила-то. Может, знай я про Дашину жизнь заранее, своими бы руками ей Сеню передала? Мне-то что, я справлюсь, я крепкая, а мирской девочке помощь нужнее.

7

— Слушай, я тут, пока в метро ехала, такую фишку классную придумала, ты просто щаз вся упадешь, когда расскажу. Ты собачек в сумочках видела когда-нибудь?

— Где? В Москве?

— Ну не знаю, в кабаке, там, каком-нибудь или в салоне красоты… Когда сидит такая цаца вся из себя прекрасная, а у нее из сумочки собачка маленькая пырится? — Жека даже раздеваться умудрилась как-то громко, не говоря уже про манеру изложения. Я пожала плечами и попыталась объяснить Дуське, что у нас сейчас на кухне делается. Но не смогла перебить. — Ну вот, а я тут подумала, что можно новую моду ввести. Не на собачек, а на каких-нибудь обезьянок маленьких. Например, на мармозеток. Чтобы их точно так же с собой везде таскать… Они же мелкие такие. И не гавкают. И наряжать во все можно, даже от «Дольче и Габбана» например. Ну? — Евдокия разобралась со всяческими пуговицами и молниями, предстала передо мной в таком непристойно-прекрасном виде, что я снова как-то промолчала.

— Не получится, они замерзнут на фиг! — отозвался вместо меня Гунька. Прямо с кухни крикнул, но так… Не воплем, а протяжным капризным тоном.

— Кто?

— Мармозетки твои. Сперва замерзнут, а потом обгадят сумку. Негламурно.

Жека округлила намазюканный рот. Потом, забыв поправить открытую до невозможности блузку, засеменила к кухне. Приглушенно поздоровалась, узнав гостью, и снова вернулась в коридор.

— Ты мне чего не сказала, Лен?

— А когда? Ты же трещишь как пулемет, тебя не перебить.

— Ну… — Евдокия запнулась, начала одергивать подол юбки. К счастью, там сильно дергать было нечего — уж больно куцей оказалась Дуськина юбчонка: мало ткани, много ног и какие-то бусинки блестящие сбоку… Стразы, что ли? Или пайетки? Не вспомню. — Ну трещу. И чего теперь?

— Что, тоже страшно? — шепотом спросила я, кивая почему-то на входную дверь. Но Жека поняла: мы же из квартиры Старого сейчас все вместе отправимся… Понимаю, что на переговоры, а мысленно почему-то хочется сказать, что на передовую.

— Тоже. — Жека завладела оставленной у зеркала расческой. Не рабочим гребешком, а обычной массажкой, хотя ее гриву разве что лошадиным скребком причесать нормально можно.

Зеркало было по-холостяцки тусклым, узким, вдвоем мы с Евдокией плохо вмещались. Но вот выражения лиц до чего знакомые! Мамочки, ну вот правда, как у военных на карточке, где весь курс в день выпуска снимался. Я много таких групповых фотоснимков видела. Сперва обрабатывала в фотоателье, а потом их же в альбомах встречала — уже пожелтевшими и плохо пропечатанными, так, что половины лиц не видно. А те, кого можно разглядеть, — все еще улыбаются, хотя понимают прекрасно, что больше им такой группой не собраться никогда: прямо завтра всех их на фронт отправят. Ну вот и мы сейчас похоже смотрели.

Только вот наряды… У меня-то водолазочка с косыночкой, все скромно, а у Жеки тесная кофточка, из которой выпирает все ее народное достояние в обрамлении чего-то совсем уж кружевного, какая-то бархотка вокруг горла и расписные, как палехская шкатулка, глазищи. Про волосы я уже все сказала.

— Фигня, в общем… Отобьемся, — подмигнула мне и нашим отражениям Евдокия.

— Ты этим самым отбиваться собираешься? — Я не вытерпела, указала на непристойную блузку.

— И этим тоже… это теперь опять модно.

Я хмыкнула, понимая, что в вопросе «что теперь носят» Жеку не переспорю.

— Лен, ну сама подумай, в восемьдесят девятом, когда это писком сезона считалось, сколько мне лет было?

— Шестьдесят примерно? — шепотом предположила я.

— Ну даже если пятьдесят или семьдесят, — отмахнулась Дуська, — все равно не комильфо. Зато теперь отрываюсь. Не фырчи…

Да мне-то что. Сама же потом изноется, что ей холодно, или противно, или скучно — с теми, кого бюст интересует, а не интеллект его хозяйки.

Я и не фырчала, меня сейчас много чего другого заботило. И Жеку тоже:

— А чего она вообще у нас делает?

— Ей Сеня сказал, что к гадалке ходит. Вроде как ко мне, когда я еще старая была. Ну свадьбу нашу помнишь? Она же сюда с ним приходила, адрес вот не забыла.

— Угусь. И чего, она к тебе погадать приперлась?

Я кивнула. Тремя фразами рассказала суть проблемы. Евдокия зарделась — куда там ее розовой блузке:

— Вот скотина.

— Кто?

— Да Сеня твой, кто еще-то? Видит же, что косячит, и ни хрена не делает. Чуть девку не сгубил.

— Сейчас-то ей вроде получше, — заоправдывалась я, прислушиваясь к неуверенному деточкиному смеху над какой-то Гуниной непристойностью.

— Это сейчас. А как Сеню увидит, так и… бли-и-ин! — охнула Жека.

— Ты чего?

— Они же сейчас всем колхозом придут: Старый, Сеня и Фоня с Зинкой. Надо девочку отсюда побыстрее… Черт, у меня зарядка сдохла. Где телефон? Па-аш, телефон где у тебя?

Гунька не успел ответить — из кухни примчалась Цирля с трубкой в зубах. Не стала при мирской деточке летать, солнышко наше мохнатое.

— Ой, Паша, какая у вас киса умная. Вы ее дрессировали?

— Нет, это она думает, что мы с Лилькой дрессированные, команду «Жрать давай!» исполняем.

— Алло! Алло! — заголосила было Жека в трубку. — Вы где сейчас? А?

А я тем временем в кухню вошла. Улыбнулась вежливо: дескать, рада была встрече и все прочее, но вот ко мне пришли гости с визитом, а посему…

— Видишь, к Лильке ее баба приехала, им сейчас не до нас будет. Пошли, я тебя до метро провожу, что ли… — подыграл мне Гунька. Понимает, что мне сейчас за собственную честь вступаться не с руки, вот и тешится… Вырастили мы, ничего не скажешь… Одно слово, enfant terrible!

Даша на меня посмотрела с каким-то восторженным ужасом и засобиралась стремительно:

— Да не надо метро, я же на машине приехала…

— Ну, значит, до машины. — Гунька, вышколенный в свое время Старым, подал барышне руку, помогая подняться с шаткого кухонного дивана.

— Спасибо… за чай.

— Да не вопрос, ты давай не теряйся, что ли, — теперь Гуня лавировал в прихожей между тремя дамами и одной крылаткой, пытаясь всем угодить и ни на кого не наступить. Сейчас еще телефончик у деточки попросит, я просто уверена.

— У тебя номер аськи какой? — буркнул Пашка, воюя с гардеробной вешалкой. — Наизусть помнишь?

Детка назвала несколько трехзначных цифр, вроде на телефон не похоже, скорее на шифровку. Ну да и ладно. Павлик девочке плохого не сделает, нам бы ее сейчас отправить восвояси.

— Сигарет мне купи! Слышишь? Вот прям сейчас, срочно, ну пожалуйста! — надсаживалась Жека в телефон. А потом снова охнула: — Они уже в лифте поднимаются.

— Фигасе… — отозвалась я, чувствуя себя персонажем какой-то пошлой оперетки. Все куда-то спешат, все друг с другом сталкиваются, сплошная путаница, суета и ничего серьезного. Хоть бы ничего серьезного, а?

Все-таки не зря Евдокия три жизни назад была гимнасткой на трапеции: ногами она как-то быстрее соображала, чем головой. Сразу метнулась из коридора на лестницу, мелькнув колготами невыразимого цвета бордо — собиралась собой выход из лифта перекрывать. Можно сказать, прямо телом на амбразуру. Старого только к нам пропустила, а остальные так и оставались в тесной кабинке. Но нашей Дашеньке сейчас и одного Старого было достаточно.

Опять она как-то притихла, как под невидимым дождем намокла, пропищала звонким голоском (который меня на той фальшивой свадьбе раздражал неимоверно):

— Добрый вечер! С наступающим! Я тут… я уже ухожу…

Савва Севастьяныч был таким оборотом дела очень недоволен, но виду не подал. Поцеловал барышне ручку, представляясь, проследил за тем, как Гуня деточку одевает и сам в зимнее одевается, что-то там про шарф неразборчиво буркнул, а потом, словно невзначай, поинтересовался, как у Даши дела.

— Спасибо большое, все нормально. Ой, — тут она за моей спиной фикус в комнате углядела, — какая у вас елка… то есть вместо елки! Тоже бабушкин, да?

— Еще прабабушкин. Я тебе сейчас про него такое расскажу… — томно пообещал Гуня, утягивая гостью за порог. — Смотри-ка, лифт застрял! — выдохнул наш воспитанник уже на лестнице. Таким тоном причем, будто в несчастном лифте всякая непристойность происходила.

Старый даже усмехнулся — всего на секунду, впрочем. Потому что, если объект Спутника, то бишь самая любимая на свете женщина, говорит, что дела у нее «ничего», а не «хорошо», «отлично» или «лучше всех» — это четкий признак Несоответствия. Если не юридически, а по-простому, то дисквалификация Спутника в работе, полный провал поставленной задачи. Ой, Сенечка, ну что же ты так!

Я сперва думала, Семену одному за это влетит, а оказалось, что и мне тоже. Спасибо Савве Севастьяновичу, при всех нас позорить не стал, дождался, пока Фоня с Зинкой на кухню утопают, да и отвел к себе в рабочую комнату. Только там высказываться начал. Не кричал на нас, так сказал… тихо, отчетливо. По всему выходило, что Сене за такое десятка по Несоответствию светит, а мне, как соучастнице, лет пять.

Так что тут кричи не кричи, а от срока не спасешься. Тем более что Савва Севастьяныч не столько сердился, сколько печалился. Подвели мы его, а он еще и сам себя винил:

— Что же это вы, хорошие мои… Я сам старый дурак, надо было на вас рявкнуть в свое время как следует, чтобы не чудили, а я понадеялся… Думал, что не дети малолетние, сами разберетесь, себя сдержите, осадите как-то… А вы мне тут такое… кхм… такой кордебалет устраиваете.

— Да не устраиваем мы, — заоправдывалась я, — Сав-Севастьяныч, ну честное слово, на камнях могу поклясться, уже семь лет ничего такого… вы не думайте…

А Сеня молчал. Не помогал мне, просто стоял между мной и Старым и смотрел, смотрел… Как ребенок обиженный, что ли? Ну да, совсем как жена его Даша, они же супруги, у них взгляд одинаковый… Безнадежность и решительность в одном пучке, готовность себя обвинить. Ну если я хоть что-то в Сенечке еще понимаю.

— Неправда, — отозвался тут Сеня. Голос-то у него не мальчишечий давно, а все равно нервенно вышло, как у юнкера. — Думаем, Савва Севастьянович. Я про Лену думаю, а она про меня. Я чувствую. Ну вы же сами понимаете?

— Правда? — спросил у меня Старый. В глаза смотреть не стал, ну и на том спасибо.

— Правда.

Шесть букв в слове. На одну больше, чем «люблю». Так ведь и не люблю уже, наверное, это уже так, привычка — думать про Сеню. Все равно, что дырку от вырванного зуба языком задевать. И не больно давно, и не мешает уже, а перебороть это безобразие никак не получается. Если только язык отрезать, чтобы к запретному не тянулся. А язык-то живой, ему то больно, то нежно и мякотно…

Господи, как же Сеня пах привычно. Вкусно так, как целая коробка конфет с разными начинками… Хотя губы у него на вкус совсем не сладкими были, а чуть сигаретными, чуть кофейными, чуть хмельными… Даже Дашенькина утренняя помада немного угадывалась. Меня это и отрезвило. Так резко, что я мыкнула коротко, начала свое лицо от Сениных ладоней освобождать, а свой язык от этого долгожданного, временем выдержанного поцелуя.

— Ну вот так примерно, — отозвался Сеня.

И тут я наконец глаза открыла. Вот чудно — никогда ж в такой момент не жмурилась, не щурилась, свидетелей не стеснялась. А сейчас вот… Будто я сама глаза закрывала на все происходящее: не ведаю, что делаю, не виновата я ни в чем, это все так, натура моя женская, подлючая, ведьмовская… А самой-то мне такого уже давным-давно не надо.

— Так, значит, получается? — хрипнул Старый. Одну руку мне на плечо положил, другую Сене. Словно притормаживал нас, боялся, что мы друг на друга опять накинемся.

— Так, — подтвердил Семен.

— А ежели так, то чего же ты, Сеня, мне не доложился вовремя? Ну или в Контору? — рявкнул Савва Севастьяныч, и пальцы его на моем плече жестко сжались, будто это когти железной птицы были.

— Думал, что пройдет, — выдохнул Семен. — Оно ж не постоянно, а приступами. Как боль зубная.

Ну вот, вечно у нас с Сеней одни сравнения на двоих появляются единомоментно. Это ж в нем самое важное, не с колдовством связанное, а просто с личностью, с ним как с человеком, — умение чужой настрой чуять. Мыслить как дышать — одним ритмом. Или как писать — одним почерком. Только не буквы, а образы и ассоциации.

А я поняла, что опять глаза жмурю. Не могу я больше на Сеню смотреть. Не то чтобы стыдно или противно, а… неинтересно. Будто этот вымечтанный поцелуй не лаской был, а… вещественным доказательством того, что все прошло. Документальным подтверждением или этим… Ох, чего-то слово вспомнить не могу… А, уликой! Тем более что если по Несоответствиям, то мы с Сеней и вправду преступники.

Я так поиском ненужного слова увлеклась, что половину речи Старого прослушала… А он ведь снова не ругался, а нам, неразумным, объяснял, какой мы сами себе вред причинили.

— …как батарейки разряжаетесь. Пока у вас мысли друг о друге идут, вы чужие ловить не можете. Или можете, но не до конца. Считайте, что вам природой по правительственному телефону выдано, чтоб до вас любой нуждающийся дозвониться мог, а вы своими амурами всю линию заняли, у вас страсти кипят, а остальным короткие гудки идут. Все понятно?

— Никак нет, — опередил меня Семен. — Что нам дальше делать?

— Не вам, Сеня, а тебе и Лене. Тебе отдельно, ей отдельно. Не должно быть никакого «вам», или уж сразу давайте по Несоответствию уходите…

Я про такое думала. Не один раз и не два, а часто. Хоть и давно. Ну весь первый год после Сенечкиной свадьбы. Я-то ради него на такое была готова. Или мне только казалось, что была? Потому как сейчас…

— Не пойду я за тобой, Семен. Хочешь погибать — погибай, а я останусь. Мне… у меня работа, — прошелестела я.

Тихо, но четко так, без истерики. Без права отступать. Даже глаза разлепила, удивившись, что ресницы совсем сухие. Ну, посмотрела на Сеню и чего теперь? Хороший он, да. Но работа лучше. Без Семена я сумею выжить, уже смогла, а без себя, без своей сути…

— Ну вот… Сам все понимаешь, — подытожил мои фразы Старый. — Иди, Леночка, собирайся, сейчас отправимся. Работать будем, как ты и просила. А тебе я вот что скажу, лично… Не как старший по знанию…

Я дверь за собой плотно прикрыла и в сторону отошла, чтобы не подслушивать. А дальше по коридору двинуться не могла: не понимала, куда мне надо попасть и куда вообще иду.

— Савва Севастьянович, там уже такси внизу стоит, шофер вам сейчас звонить будет. — Гуня прямо в куртке в комнату вошел, будто вместе с нами собирался ехать.

— Ничего, такси — не поезд, подождет, — огрызнулась Евдокия, оглаживая юбку со всех сторон.

Старый тоже рукой махнул и продолжил начатое:

— В случае сигнала действовать строго по инструкции, никакой самодеятельности. Семен, ясно тебе?

— Так точно!

— Афанасий?

— Слушаюсь, вашвысблородь!

— Афоня, — выдохнул Старый, — завязывай паясничать, давай входи в образ, нечего… В общем, всем все ясно?

Мы как-то нестройно, но откликнулись.

— Группа прикрытия, на выход готова?

Семен с Жекой одномоментно подскочили с дивана. Сперва Старый еще сомневался, хотел Фоню на подстраховку взять, но… В общем, переиграли мы расклад. Прямо на схемке, изображающей ресторан, и переиграли. Схему Савва Севастьянович на тетрадном листке кое-как набросал, столики кривыми кружочками обозначил, а нас всех — пестрыми разномастными пуговицами из подвернувшейся коробки с рукоделием. То бишь нас пестрыми, а Веню с неведомыми коллегами — жесткими блестяшками от допотопной школьной формы. Откуда они в той пуговичной коробке взялись — мне неведомо. Понятно только, что с Веней как минимум еще двое придут, а уж сколько там их в прикрытии будет, науке неизвестно. Да и про троих информация неточная. Наобум предположили, исходя из показаний Артемчика-Скифа и каких-то еще источников. В общем, все сложно, все непонятно, все страшно. И интересно при этом, как в кино про себя отважную смотреть.

И это у меня, канцелярской тихушницы, такие мысли, а уж как себя актерствующая Евдокия вела, я вообще молчу. Ей только папахи не хватало, шашки наголо и Звезды Героя на непристойный бюст. Хотя его лучше ничем не прикрывать: Спицын-то мужик, а не что-нибудь. Когда за соседним столиком такая красотуля сидит, хоть и с кавалером, мысли хочешь не хочешь, а разбегутся в неправильном направлении. Но задача перед Жекой стояла совсем иная: при необходимости работать на поражение, а при полной отчаянности ситуации самой нас гасить, опережая противника с его бензином. Их с Сеней двое, а нас, переговорщиков, четверо. Успеют ребята. Если не повезет, конечно.

— Ну ладно, если всем все понятно, то тогда давайте, мои голубки, действовать. Да так, чтобы на летнем солнышке погулять, да и…

— Да что там с солнышком вашим, — перебила Старого Зинаида, — у нас новогодние каникулы на носу, нам подыхать нельзя, рук не хватает. Что у нас по работе, что у меня… — И наряд на себе поправила — строго, как форму.

— Тоже верно. Ну что, тогда, группа прикрытия, на выход. Как припаркуетесь, сразу два звонка — один мне, другой Павлу. Все ясно?

Сеня кивнул кратко, смотря не на меня и не на Старого, а все больше на фикус, а Жека вдруг к Гуньке подошла. Обнимать не стала, так, лбом в плечо ткнулась, прося прощения за всякое, совершенное по глупости, Гунька кивнул головой — так неловко, будто он картон сейчас глотал, — а потом Дуську по волосам погладил. Сжатой в кулак ладонью, на которой костяшки белели, будто фосфорической пыльцой присыпанные.

— Переговорная группа, задание всем ясно? Тогда через пять минут отход. Семен, спускайся вниз, заводи свою шарманку… что там у тебя нынче, «Рено»?

— «Бэха», Сав-Стьяныч, — поправил Сеня.

И машину уже сменить успел… Я в них слабо разбираюсь, но Сенечкин «БМВ» могла и по запаху узнать… наверное. Если бы захотела.

— Ну не суть важно.

Жека от Гуньки отступилась тем временем, пошла в коридор сапоги искать. А я, пока не забыла, заняла освободившееся место:

— Павлик, у меня там кот дома. Ну Клаксон, крылатка. Это Цирлин детеныш, я тебе рассказывала… Ты помнишь?

— Наверное… — Гунька сейчас поверх меня смотрел. Если бы он спиной о дверной косяк не опирался, то, наверное, шатался бы слегка. От напряжения. Трясло его. От одних только взглядов на Савву Севастьяныча, который тем временем пуговицы с нашего чертежа в карман пиджака зачем-то смахивал.

Батюшки мои, это даже не передать, как сильно Гунечка сейчас за своего учителя боится. У него ведь, кроме Саввы Севастьяновича, реально никого нет, просто я это после сегодняшнего рассказа все никак сформулировать не могла. Ну а чего: если час или полтора внутри Гунькиной жизни живешь, то и мыслишь примерно как он. А Павлик себе в таких вещах все никак признаться не может.

— Павлик? Ты про крылатика не забудь, ладно? Объясни ему все, хорошо? Ты же умеешь?

— Умею, объясню. — Гуня мне улыбнулся даже. А потом и посмотрел. — Только ты вернешься, поняла?

— Хорошо, — неуверенно согласилась я. Хотела еще что-то добавить, но меня Афанасий плечом оттер:

— Пашечка-а-а! — заголосил вдруг Фоня клоунским вяком. — Пашулечка, родненький ты мой, у меня там дома пол-литра осталась, в тумбочке под телевизором, совсем без присмотра, сиротинушкой! Ты уж пригляди за ней, родненький ты мой! Не оставь без внимания голубушку-у-у!

Все расхохотались. Даже Цирля чего-то мрякнула на кошачьем.

— Гунь, чего она говорит? — спросила я вполголоса.

Гунька не ответил, только палец к губам прижал. Ох, он же свои способности скрывает, а я-то опять прокололась.

Но на мою оплошность никто сильно внимания не обратил, уж больно громко Евдокия из прихожей завизжала. Хорошо, хоть что «мамочка!», а не что понепристойней.

— Ну дурная ты… Это ж мыш, чего его бояться? — утихомирил ее Гуня, выгребая из Жекиной шпилечной обувки перепуганного визгом Штурмана.

— Сам ты мыш… Он же мне стельку прогрыз, паразит хвостатый.

— Скажи спасибо, что не каблук! И вообще, это на удачу, — поклялся Гуня. Мышика в ладони спрятал, с коленей поднялся и к Старому подошел.

Что они друг другу сказали, я не расслышала: опять за окном грохнуло. Изо всех сил и малиновым грозным блеском — как сигнал к началу наступления, честное слово.

Часть шестая

Вечная молодость

Сегодня метет. Со вчерашнего вечера

Скрип снега у всех на слуху.

А я продолжаю слегка недоверчиво

Гнать строчки, сюжеты, пургу.

Как белые крылья — блокнотные выжимки.

И перьями россыпи слов.

Взлетаем над лестницей или над крышами,

Над клавиатурой домов.

Ребро батареи — ребром карандашным.

Пробита одежды броня.

И сложно поверить, но это так важно —

Что грею не я, а меня.

1

— Да одноклассники гудят, наверное. Это теперь модно. — Зинаида перехватила мой недоуменный взгляд.

По сравнению с нынешней ресторацией наш злополучный «Марсель» выглядел благотворительной столовой для нуждающихся слоев населения. Но, несмотря на поздний час и страшноватые цены на кофе, вписанные мелком в зеленую гладь доски, народу здесь было предостаточно. Я сперва завертела головой, пытаясь углядеть давнего знакомца Венечку или хотя бы обнаружить Жеку с Семеном, но вместо этого отвлеклась на трогательную по своей контрастности картинку. За центральным столиком расположились четверо подвыпивших мужчин. Двое выглядели крайне респектабельно и посему вкушали полный ужин, третий (в поддельном шикарном галстуке и с абсолютно монмартровской бородой) ограничился горячим блюдом, а четвертый, совсем уж учительского вида, в обтерханном свитере, скромно прихлебывал кофе из сиротливой чашечки. Такая разница во вкусах и социальных статусах не мешала честной компании грохотать шутками на весь зал, шпынять молниеносного официанта (особенно старался «педагог», вкладывая в замечания весь свой профессиональный опыт и понимание, что покомандовать в таком заведении еще раз ему вряд ли удастся). Компания не забывала и всячески кадриться к восседавшей поблизости красотке Жеке. Наличие мрачного Сенечки близ Дуськиного декольте могучую кучку не смущало.

— Кто-кто это? — Я постаралась уловить мысли одного из хорошо упакованных людей. Но там хоть и ощущалась некоторая нервозность, однако замкнута она была на нашего якобы негодующего Сеню, какой-то не случившийся вовремя звонок и тот факт, что стейк ему все не несут и не несут.

— Одноклассники, — терпеливо повторила Зинка, прислушиваясь к диалогу Старого с распорядителем. — Они теперь так собираются, вроде бы модно.

Да? Ох, как же я от жизни отстала, нехорошо. Любопытный какой обычай у мирских, может, и мне попробовать кого-то собрать? Аккурат в мае сорок лет выпуска будет. В таких компаниях хорошо работается, все друг от друга случайной радостью подпитываются, легко показывают сокровенные мысли. Ах ты, мать честная, это я про Ликину жизнь подумала, ее студенческую молодость… А мне теперь нельзя, я ж вроде как умерла.

— А вот и наши, смотри. — Зинаида проследила взгляд Старого.

Он вместе с Афоней что-то дотошно выяснял у местного официанта (державшегося с таким вальяжным видом, что куда там горемычному ресторатору Артему). А мы с Зинкой якобы топтались у зеркала, приводя в божеский вид более чем скромные, по местным меркам, туалеты. Может, и зря Зинуля форму не надела? Хотя… Все-таки она урожденная Зубковская. Потому и юбка с повседневной кофточкой на ее малость поплывшей фигуре смотрятся так, что сидящие в зале барышни глядят на Зину недобрыми глазами. Особенно вон та, светленькая, старается. Ой!

Если бы я план зала заранее не видела, то наших сегодняшних собеседников точно бы не вычислила. Я как-то была настроена на то, что с сильно выросшим Веней заявится пара-тройка угрюмых сопровождающих, а за нужным столиком кроме самого Спицына сидела только трепетная дева примерно моих нынешних лет. Я ее даже не сразу узнала — уж больно сильно резануло по глазам количество нацепленных на mademoiselle украшений. Особенно резко выделялась трижды обвивавшая барышнину шейку цепочка, переливавшаяся красными и желтыми искрами — совсем как опалы с рубинами. Вроде бы я у «Сваровски» когда-то что-то похожее видела. Хотя нет. Ой… мамочки. Кажется, это не бижутерия, а настоящие… Мама.

М-да, ну и местечко мы для переговоров выбрали. Недешевое. Да шут бы с ним, мне сейчас надо барышню узнать, причем как можно быстрее. Ведь видела ее не так уж и давно. Явно на излете прошлой жизни — потому что в тот раз мне ее изображение запомнилось размытым из-за моей старческой близорукости. Да что же такое-то, а? Вроде я не в маразме… Ну, значит, точно камни действуют, мешают сосредоточиться.

— Зинуль, мне чего-то… У них там что нацеплено? — Я все еще вяло надеялась, что ошибаюсь. — Бижутерия?

— Нет, Лен, это не «Сваровски», — хихикнула Зинка, — это у них самооборона такая…

Я поежилась — от внутреннего страха. Словно опять в том сугробе оказалась. Потому что и про бензин мирские знают, и про камни…

— Да нерабочие они, — успокоила меня Зинаида.

Я и сама это понимала — умом, который сейчас тоже как-то съежился, словно замерз. А освободившееся место занял крупный, инстинктивный страх. Так-то нам камни вреда не сделают, если их на себя не надевать. Вон, Зинка до сих пор в сумке свое знаменитое блокадное кольцо таскает — я же слышу, как оно пахнет, и ничего. При этом у Зинаиды кольцо рабочее — спасшее три жизни и ставшее виновником трех смертей. То есть, может, на нем и побольше всякого висит, но обязательные условия соблюдены, это уже не просто бирюлька саму себя пугать, а мощное оружие. (У меня, кстати, одно аналогичное колечко с камушком несколько лет в аптечке лежало. Ну как запас снотворного, что ли. Думала, если уж совсем без Сени не выдержу, то надену на себя. Обошлось, однако.)

Так вот, Зинка рабочее кольцо с собой носит и хоть бы хны… А я при виде безделушек на неприятных мне мирских готова перепугаться вплоть до смены интимных частей туалета. А что их цацки? Это нашим детям камни нельзя ни в каком виде (влияют на юные организмы куда губительнее алкоголя). А нам, старым мочалкам, что с них будет?

Ну наденешь на пару минут — тошнота, головокружение и прочая интоксикация — совсем как при злоупотреблении горячительными напитками. Четверть часа в драгоценностях — это уже сбой дамского цикла или проблемы с мужской мощью. Серьезного вреда недозрелые камни не делают. Манечка, помню, чтобы в гимназии от экзаменов освободиться, семь минут с чужой камеей просидела. И чего? Был обморок с припадком, а больше никаких последствий.

Ну или вон сама Зинка, которой князь Кока сию бирюльку в свое время на пальчик нацепил… Она ее через четверть часа благополучно сняла, а на таинство брака с копией заявилась. И ничего, нормально, даже родила потом прекрасно. Отличный сын получился, хоть и эмигрант. Он нынешнюю жизнь где-то в Цюрихе подвизается. Не то спелеологом, не то энтомологом, а всю прошлую в Америке прожил, в роли слависта-переводчика и автора неких скандальных литературных текстов. Все-таки нашим в этом плане куда легче эмигрировать: первую жизнь худо-бедно ассимилируешься, зато следующую уже живешь полноправным гражданином новой страны. Взять, допустим, нашу Дорку… Покойную.

— Спицын. Вениамин Васильевич. — Меня мягким движением выдернули из буйного внутреннего монолога и начали усаживать за ажурный и, видимо, очень роскошный по нынешним временам столик. Да еще и руку при этом целовали… Целовал.

Со времен картинки, которую я увидела в мозгах того неудавшегося убийцы, бывший мальчик Венечка сбросил килограммов этак семь и обрел совсем холеный вид. Мне даже как-то неловко стало, что я его до сих пор мальчиком зову. А потом вдруг смешно — абсолютно без повода. Такой, знаете ли, смех без причины — не то предвестник истерики, не то, наоборот, символ безграничной юности, которая ничего не боится — ни смерти, ни предательства. Ибо с этими вещами не сталкивалась и думает, что уж кого-кого, а ее точно мимо пронесет.

— Здравствуй, Венечка. Узнал меня?

Спицын промолчал. Вздрагивать не стал, но взглядом слегка заметался. Так неопытно, ну просто как юнкер на первом свидании с курсисткой. Час от часу не легче. Мне же, если по-хорошему, то надо с ним серьезную беседу вести, а я… Ой, мамочки… Я его практически примеряю, как заграничный туалет — к себе. Как бы он со мной смотрелся да каким бы был. Вот чудно…

— …Севастьянович. — Старый предложил рукопожатие — резко, небрежно, так собаку с ладони засохшей сушкой кормят.

Фоня дождался, пока Старый поручкается со Спицыным, только тогда сел на место, отрекомендовался, успокаивающе погладил графинное горлышко — дескать, Сеня, Дуся, у нас тут все в порядке, начинаем работу, готовность «ноль».

Блондинистая особа рядом с Веней сложила ладошки лодочкой, продемонстрировав нам странный набор колец — аквамарин, сапфир, изумруд и почему-то хризолит, — и кратко отрекомендовалась:

— Софья Юрьевна. Но лучше без отчества.

Мы с Зинкой придерживались старых правил, молча дождались, когда джентльмены нас представят, и заодно поделили между собой гостей — мне, естественно, Спицына просматривать, Зине — смутно знакомую блондиночку.

— Ну так что, узнал? А я тебя сразу узнала… миленький. — Я сама не могла понять, что сейчас несу. Точнее — не несу, а несусь, как будто с горки съезжаю. В первую секунду еще страшно, но можно как-то притормозить, во вторую думаешь, что ничего, справишься, а в третью, булькая воздухом от ужаса, понимаешь, что все, ты сейчас ничего поделать не можешь, собой распоряжаться не в состоянии. Так и тут — первая фраза еще более-менее пристойная, а вот дальше… уже не затормозить: — Такой мальчик вырос… прямо конфетка. Петушок на палочке.

Веня моргнул глазами и приоткрыл рот, обхватил пальцами щетину на подбородке — не то себя хотел за волосы дернуть и удостовериться, что не спит, не то пресловутую челюсть придерживал.

— Вы, Лика… Степановна, тоже сильно изменились. Хорошо выглядите.

— А живой, Венечка, всегда хорошо быть.

Спицын промолчал, перестал тискать себя за подбородок, полез в карман — я не догадалась, а считала — за визитницей.

— Только, Веня, ты меня теперь Лилей зови, ладно? Мне так больше нравится.

Спицын снова кивнул. Мне как-то совсем смешно стало, абсолютно не к месту. Потому что обычно-то я молчу, киваю, а свое мнение излагаю, только если спросят, а сейчас… Как подменили меня, что ли? Тут же вон, ситуация сложная, все на нервах, а мне хиханьки и хаханьки. Мне… Организм до конца проснулся, вот. Решил, что ему сейчас двадцать три года, ну и выгнал из головы все старушечьи, осторожные, серьезные мысли. Вот такая вот Лиля, однако.

Не имя, а солнечный зайчик какой-то, весенняя капель. Хорошо мне Гунечка тогда подсказал.

— Благодарю вас. — Старый с чрезвычайной аккуратностью убрал в карман спицынскую визитку, потом вопросительно глянул на нас. Ну а чего глядеть, нет у нас карточек: у Зины не та работа, чтобы себя рекламировать, сам Савва Севастьянович вроде как пенсионер, я по малолетству не трудоустроена. Один Фоня за всех отдувается — белым прямоугольничком с псевдославянской вязью, вещающей о том, что он тут не абы кто, а прямо-таки генеральный директор охранного агентства «Черный орел». Тот самый орел, естественно, изображен был аляписто и небрежно, а посему мало смахивал на символ храбрости. Куда больше — на обычную железную птицу на весеннем току.

Визитка Веню удовлетворила. А вот тот факт, что Фоня после нее из кармана вынул пилочку для ногтей и сразу начал ею орудовать, довольно сильно напряг. Как-то в его представлении образ могучего охранника не вязался с присущей лишь… кхм… пидорасам маникюрной принадлежностью. Ну этой Фонькиной привычке уже лет сто будет, он с первой молодости так навострился, что теперь любую маникюршу может заткнуть за пояс. Вот странно, кстати: Гуня-то с Афанасием от силы пару раз пересекался, а ногти себе рихтует точно так же — движение в движение. А ведь это отнюдь не каждая женщина может скопировать.

— Очень… э-э-э… приятно.

Ну и правильно, пусть Спицын еще больше не понимает, чего от нас ожидать и кто мы есть на самом деле.

Вот он, бедолага, сидит пересчитывает собственные мысли: так скромный кавалер купюры внутри кармана вертит, прикидывая, хватит ли ему заплатить за ужин. На лице ясная улыбка, а в глазах такая же паника. Мы-то Спицына и его барышню просто опасаемся, а вот он нас действительно боится.

Так боится, что не притрагивается ни к чему из заказанных блюд. Соня спокойно ест, а этот кадр сглатывает слюну и вежливо смотрит поверх дымчатых колец свежего лука. Это, кстати, не я заметила, а Зинаида. Уже после того, как Старый официанту что-то по поводу меню буркнул. Мы сюда, естественно, работать пришли, но что-то для видимости взять все-таки нужно. Ой, чувствую, будет нам тут с местными ценами как в том студенческом анекдоте про три сосиски и шестнадцать вилок. Но это я зря так подумала: при появлении обслуги Спицын слегка оживился, начал рекомендовать закуски, попутно поясняя, что он просит нас чувствовать себя его гостями, а потому, мол, можно не стесняться и заказывать все что угодно.

Нам было угодно четыре чашки кофе и какую-то десертную чепуху по астрономическим ценам. А сам Спицын тем временем с тоской смотрел на нетронутое блюдо — пахучее, ароматное, все такое мясное, что просто… И вот это сейчас официант в помойку отнесет?

— Не греши, ешь нормально, — сурово сообщила Спицыну Зинка. У нее ведь еще со времен войны отношение к еде не выветрилось. Я просто стоимость того несчастного куска мяса подсчитывала, а Зина… Это же ленинградская школа. Зинаида еще в тридцатые годы в Ленпровысшкосоцколдмраке была чем-то типа мирской «красной профессуры», там же и в блокаду… В общем, понятно, что… — Не волнуйся, хотели бы отравить — давно бы это сделали.

Веня с преувеличенной легкостью взялся за нож.

Молчание за столом стало куда более аппетитным, но все равно непонятным.

— Так вы этими бусиками в ту ночь работали, милая моя? — неожиданно спросил Старый.

— Это в какую такую ночь? — неловко отбоярилась Венина спутница. Правильный ответ у нее с языка чуть не сорвался, его просмотреть можно было легко. Да, этими самыми. И в ту самую ночь, когда Дору вместе с машиной подорвали. Но при чем тут бусы — точнее все-таки ожерелье, из ядовитых опалов и смертоносных рубинов, — я никак углядеть не могла. Да, камни нам сильно вредны, но вот не взрываются они. Совсем. А Старого ответ удовлетворил. Будто не об отраве речь шла, а наоборот, о дефицитном и эффективном лекарстве.

— Вы, Савелий Севастьянович…

— Савва Севастьянович… — поправил педант Фоня, продолжая наводить красу ногтей.

Спицына это опять встрепенуло, притормозило, выбило из монолога. Примерно как шепот в театральном зале. Но он вывернулся:

— Вы, Савва Севастьянович, как-то не с того начали наш разговор.

— А его, Вениамин Васильевич, с любого места начать можно. Слова, они же как бусы. Правда, Сонечка?

Венина барышня строго кивнула — без малейшего стеснения, кстати сказать. Не любит, чтобы ею командовали?

— Другое дело, — по-старорежимному продолжил Савва, — что на первом же свидании дарить милым барышням оружие… Особенно если эти барышни обручены не с вами… это все-таки перебор. Такие подарки обязывают, Веня, — мягко пожурил он ошеломленного Спицына.

У этого сейчас такой вид был… ну просто ой. Жека за соседним столом аж закашлялась, испохабив порцию дорогостоящего салата. Можно подумать, что Венечка был гимназистом, случайно забредшим в настоящий дом терпимости и столкнувшимся там нос к носу со своим же учителем. А тот, игнорируя обстановку, начинает делать внушение: «Почему шинель расстегнута? Почему фуражки нет? Где бляха на ремне?»

Я даже как-то в красках это представила и не удержалась, фыркнула. Ничего себе я-Лилечка расту, а?

— Савва Севастьянович, вы слишком плохо обо мне думаете, — светски отозвался Спицын и слегка отодвинулся от своей Сони.

— Вы хотите сказать, что Софья Юрьевна сама предложила вам свои услуги?

— Именно так. Именно услуги и не более того, — отчеканил Спицын.

О чем они толковали, я не сильно понимала: никак не могла выгнать из мозгов мысли о похождениях юного Венечки в злачных заведениях, закрывшихся лет за пятьдесят до его появления на свет. Вот они, последствия нашего возраста: когда столько жизней живешь, то места, адреса, времена и лица путаются не хуже, чем шнуровка на корсете.

— Похвально. — Старый отчего-то склонил голову, аккуратно коснулся губами Сониной руки, а потом прицельно глянул ей в глаза: — Вы действительно хотели власти над… моими коллегами?

— Только над одной конкретной, — ничуть не смутившись, отозвалась Соня.

А я поняла, что мысленно перевожу этот странный разговор на гимназический французский: уж больно ровные у всех интонации и аккуратные слова. Можно подумать, что мы тут новую лексику отрабатывать собрались. Хотя кто Старого поймет… У него же логика… Вот как мирским нашу понять, так нам, Сторожевым, то, что иногда творится в голове у Старого, сложно осмысливать. Это последствия Черных времен, там же вообще другая идеология была, если честно. Ну вот, наконец-то я на что-то приличное отвлекаюсь, а не на то, в какой именно ситуации трогательная барышня Соня… кхм… могла принимать подарки от странного Спицына. И с кем, кстати, она хотела квитаться? Неужели кто-то из наших девчонок у нее в свое время жениха увел? Так мы же всегда мирских на место возвращаем — в семью, к невесте там… Аккуратно, чтобы никто не заметил, что мы их вообще брали. Это чей же такой косяк?

— То есть с вашей точки зрения, Сонечка, это было бы честно?

— Абсолютно, — ни на секунду не смутилась девушка. От нее мгновенно полыхнуло местью — застарелой, хорошо выдержанной в ненависти.

— Любопытно… Вы знаете, mа cherie, у вас прекрасные задатки Отладчицы, — улыбнулся Старый.

— И что это значит? — пожала плечами Соня.

— Пока ничего… — слегка растерялся Старый. — Я полагаю, что никого, кроме Вениамина Васильевича и еще двоих из присутствующих, вы раньше не встречали?

— Двоих?

— Ладно, потом это обсудим, — снова переменил тему Старый. — А то, как я понимаю…

— Это вы правильно понимаете, — кивнул Веня. — У меня к вам есть…

— …ряд перспективных предложений? — перебил его Старый. — Таких перспективных, что вы сами не знаете, что от нас потребовать: то ли компенсаций, то ли бонусов, то ли чего еще…

Вениамин сделал вид, будто ему все еще вкусно ужинать.

— …и что нам предложить в качестве оплаты? — снова улыбнулся Старый. — Веня, ну неужели вы думаете, что я торгую жизнями моих коллег?

— Вы их недооцениваете или переоцениваете? — спросила вместо Спицына Соня. Теперь ее можно было принять за бойкую интуристовскую переводчицу при зарубежном госте. Тот еще только вспоминал слова выученной речи, а девушка уже шпарила знакомую заготовку.

— Я ими не торгую, потому что этот товар очень давно не пользуется спросом, Сонечка. Господа, а вот и наш кофе.

«Лучше бы я вправду с того балкона тогда…» — как-то очень странно и довольно неожиданно подумала Венечкина спутница, вглядываясь в сидевшую за соседним столом Жеку. Взгляд у девицы был сейчас не по-хорошему тоскливый. И я четко поняла, сообразила-таки, что в нашу предыдущую встречу малопонятная mademoiselle смотрела на мир точно так же — будто не в ЗАГС на бракосочетание шла, а на какой-нибудь костер инквизиции. Такая же темень и безысходность в душе. И как же дико эта заполошная чернота сочеталась тогда с переливчатым, белым и невесомым нарядом невесты. Это ж ее, печальную лебедушку, Жека отваживала от неудачного брака своим крысиным обличьем. Неужели и тут мы ошиблись, не рассчитали процент личного вмешательства? Получается, что у нас сейчас не переговоры происходят, а просто какая-то работа над ошибками. Час от часу не легче.

Я обернулась, начала разглядывать людей, сидящих поблизости. Вон у того лысого жена изменяет, а он ради нее готов прямо сегодня пуститься во все тяжкие коммерческие грехи — лишь бы осталась, хоть не с ним, а с его финансами, ему без разницы. Вот у того… как бы его так обозначить… ну пусть чернявый будет… уголовное дело за спиной, статья не сильно хорошая, но без насилия и убийств, мы в такие вмешиваемся. Дородная дама с монументальным портфелем втирает своему визави про составление иска, а сама воет внутри себя, только молча — от того, что в выхоленной квартире ее совсем никто не ждет, кроме нарядных бутылок в баре. Через два столика мирно пили кофе маниакально-депрессивный психоз с раком яичников, дальше вкушали жаркое инфаркт миокарда с жертвой будущего ДТП и ее виновницей, к столу с подносом в руках мягко приблизилась хроническая невынашиваемость с отрицательным резус-фактором.

Наши ошибки — гипотетические или будущие — мирно ужинали в кругу таких же успешных собеседников. Совсем как пассажиры «Титаника», не ведавшие, что айсберг коснется их борта всего через несколько секунд. Впрочем, про «Титаник» лучше не надо — там было жесткое Несоответствие, тоже пример из учебника, потому как замешкались, не успели одного механика вовремя на работу принять. Но об этом в другой раз. А сейчас я снова повернулась к присутствующим и начала внимательно вглядываться в оживленного Спицына и задумавшуюся о чем-то девушку Соню: в свою и в Жекину ошибки.

2

— Ну что вы, Савва Севастьянович, — продолжил как ни в чем не бывало Веня, — вся сделка была бы заключена вполне законно. Ну, по крайней мере, ваши, так сказать…

коллеги меня в этом уверяли. Оч-чень, я бы сказал, аргументированно, — чего-то Спицын зачастил с вводными словами, перебирал их языком так, как другие четки пальцами крутят… для самоуспокоения, что ли?

— Аргументированно? — усмехнулся Старый.

— И аргументированно, и документированно… Слово «несоответствие» вам что-нибудь говорит?

Зинка заполошно охнула, а я неприличным образом икнула. О реакции Афанасия лучше было умолчать: в приличном месте так не выражаются.

— Весьма много говорит, многоуважаемый Вениамин Васильевич, — степенно отозвался Старый.

— Мне вот тоже. Дали, так сказать, ознакомиться с документом.

Я все еще ничего не понимала. А Савва со Спицыным заговорили краткими предложениями, прямо как два шпиона из телеспектакля.

— Давно практикуете, Веня?

— Достаточно.

— Источник, естественно, не раскроете?

— Не раскрою. Тем более что…

— Хвосты уже замели? — улыбнулся Старый.

— Ну разумеется. Вы же понимаете, в обмен на информацию я обещал определенные гарантии.

— А ваше слово — кремень? — еще более любезно осведомился Савва Севастьянович.

— Ну что вы, берите выше. Не кремень, а камень. Так сказать, на вкус и цвет дорогого источника информации.

— Дорогого… — опять усмехнулся Старый. — Если я правильно помню аппетиты такого источника, то… Веня, вас же могли пустить по миру с голой… ммм… в общем, без порток.

— Может, это того стоило… — улыбнулся Веня.

Я сейчас его глянула — осторожно, краем глаза. У Спицына азарт гудел во всех жилках вместе с уверенностью — сделка почти на мази, Старый сейчас выставит условия… О чем это он, а?

— Ну не скажите, Веня, не скажите. У меня такое ощущение, что вам подсунули товар не того сорта.

— Савва Севастьянович, это вы о чем? — не выдержала Зина.

Афоня тем временем вежливо кивал, вслушиваясь в пьяненькое бормотание сидевшего за соседним столом «педагога» — о том, что в нашем мире нет ни справедливости, ни правды, ни порядочности, ни демократии — ни черта… Интеллигентик каким-то образом учуял Афонину декадентскую душу, а потому обращался теперь к нему лично, хоть и на весь зал. Ну что его Фоня утихомиритъ-то не может? А то такой разговор интересный, а слушать неудобно.

— Ну, господа, — улыбнулся Старый, — видите ли, в чем дело… Веня, вы не против, если я объясню все сам?

— Не против, — ответила вместо Спицына красотка Соня. — Только кофе попросите еще.

— Афанасий, распорядись! — отмахнулся Старый и начал краткий экскурс в темное Венино прошлое и путаное настоящее. — Лет пятнадцать назад наш многоуважаемый господин Спицын попал в зону внимания Лен… Лики Степановны Субботиной, которую никому из вас представлять не надо. Правда, вам, — он кивнул на Веню с Соней, — я во избежание путаницы сразу могу пояснить, что Субботиных у нас сейчас две — мать и дочь, и обе практикуют, просто… э-э… немного разные вещи. Так вот, пятнадцать лет назад Леночка немного перестаралась, ну или так, по крайней мере, казалось господину Спицыну. А поскольку он в те времена был юношей начитанным, то сложить два и два — то есть связать разговор со странной маминой коллегой и неизвестно откуда взявшуюся полную антипатию к любой общественной активности — сумел довольно быстро. Другое дело, что вы, Венечка, были человеком науки и в потусторонние силы так быстро не поверили. Это вы, кстати, молодец, ибо природа наших сил не совсем такова.

— Савва Севастьянович, давайте об этом попозже, — снова скомандовала Соня, надиктовывая официанту заказ: — Два эспрессо, два десерта… Что у вас с десертом?

Официант почтительно перелистнул меню.

— Хорошо, давайте «Захер».

— Вы будете что-нибудь заказывать? — Теперь официант обратился к Старому.

— Афоня, распорядись, — повторил тот и продолжил рассказ: — Так вот, я не знаю, сколько лет вам, Веня, понадобилось на то, чтобы уверовать в наше существование, но дальше вы поступили весьма мудро… ну с мирской точки зрения, естественно.

— А что он сделал? — насторожилась Зинаида.

— Господин Спицын начал перебирать столичных… кхм… шарлатанов, выдающих себя за нас.

Мы, не сговариваясь, хмыкнули.

— Я думаю, там была масса забавных анекдотов? — уточнил Старый.

— Не то слово, — кивнул Веня.

— Отлично, расскажете при следующей встрече. Так вот, долго ли, коротко ли, но в какой-то момент Веня вышел на след одной нашей… кхм… коллеги. Думаю, медам и месье, никого из вас не удивит, если я скажу, что у Вениамина Васильевича были не самые благие намерения.

— Это как? — перебила я.

— Очень просто, Леночка… Видишь ли в чем дело, наше понятие «благодеяний» не всегда соответствует понятиям мирских. Конкретных мирских, я бы сказал…

— А-а, — кивнула я. — Ну понятно, когда алкоголику бутылку бьешь, то миру от этого польза, а ему самому — горе.

— А вы и бутылки бьете? — оживилась Соня.

— А не только их… — ответила Зинаида. — У нас, моя милая, знаешь, какие иногда оказии происходят…

— Девочки, это все потом, — прервал ее Савва, — так вот, Лена, господин Спицын понятия не имел, что то, что ты с ним тогда сделала, явилось, по сути, именно благим делом. Он был твердо уверен, что ты его, так сказать, сглазила, сделала… я прошу прощения… политическим импотентом. Ведь если бы не твое вмешательство, то…

— Да он и сейчас так думает, — горячо откликнулась я, отводя глаза от сосредоточенного и смущенного Венечки.

— Ну еще бы ему не думать. Ты же дозу на взрослого человека рассчитывала, а господин Спицын был на тот момент даже не подростком, а просто неполовозрелым юнцом, а потому последствия… кхм…

— Ой…

— Ага, «ой», — передразнил меня Веня. — Я на сборе дружины руку пытаюсь поднять, чтобы проголосовать, а она ни в какую, вплоть до вывиха. А на политинформации вместо доклада частушки матерные сами поются… А стенгазета… А как в комсомол вступать и заявление писать, а у меня вместо этого руки трясутся, словно у запойного… знаешь, что я в том заявлении понаписал?

— Не знаю… — растерялась я.

Веня глянул на меня обиженно, собираясь со словами. Я подсмотрела мысль и непристойным образом расхохоталась: оказывается, коварная Венина рука выводила на том листочке сочинения господина Баркова, причем даже с ятями и без многоточий в самых интимных местах. Кошмар какой! О чем я вообще думала, когда мальчика Веню пыталась наставить на путь истинный? Вот примерно о таком и ду… о Семене, в общем.

— Короче, Леночка, если бы не перестройка, то у господина Спицына был бы только один путь — в диссиденты. А ты понимаешь, чем это…

Я кивнула.

— В общем, моя дорогая, я так думаю, что кое-что мы с тобой должны будем исправить.

Спицын нехорошо оживился.

— Но об этом, медам и месье, чуть позже. Сейчас я наконец расскажу историю до конца. Так вот, как вы все понимаете, особой симпатии к госпоже Субботиной Вениамин не испытывал. А потому крайне хотел ее не просто найти, но и… восстановить справедливость…

Я не выдержала, хихикнула. Потому как та самая «политическая импотенция» — это, как яйца у кота, восстановлению не подлежит. Если уж кастрировали Мурзика, то аппарат ему обратно не пришьешь. Так и тут… Ой! Такое ощущение, что у меня сейчас мысли с другой скоростью движутся. Молодость, да… Это я уже не как Лика Степановна мыслю, не как вечная Леночка, а… Так вот ты какая, оказывается, Лиля… Знала бы сразу. Ой, чувствую, веселой у меня будет молодость…

— …наша с вами общая коллега поправить ничего не смогла, но зато предложила Вениамину некоторые другие услуги. Естественно, не забесплатно.

— Еще бы! — кивнула вдруг Соня. — Он мне потом чеки на ювелирку показал. Ну вы, ведьмы, и жмоты!

Старый отмахнулся, а я вдруг икнула. Поняла, наконец, что с точки зрения Вени «восстановить справедливость» — это не просто вернуть утраченные способности, но еще и отомстить. Мне. Мне!

Старый продолжил рассказ дальше — абстрактно и с шутками, подбадривая смущенного Спицына, осыпая комплиментами его спутницу и обращаясь к нам всем. Словно речь шла о пикантной истории, произошедшей во время пикника, а не о желании Вени меня убить. Или не меня, а любого другого из нас. Он, оказывается, думал, что та наша (а кто, кстати?) сестра морочит ему голову, и потому, покупая у нее благодеяния и удачу, все равно вынашивал план мести, вычислял, каким способом можно погубить честную ведьму, чтобы совсем насмерть.

Не то чтобы он этим занимался всю сознательную жизнь… Скорее так, это было что-то вроде Венечкиного хобби: когда есть желание, возможности, а главное — время, то он играл сам с собой в «сыщика-разбойника». Причем, как я поняла, Спицына куда больше интересовало, способен ли он вообще убить живое, хоть и не совсем человеческое существо, чем то, где именно мы водимся и как нас вычислить. Какая, миль пардон, достоевщина-то, однако.

— А зачем именно убивать? — честно удивилась я. Ну правда, как на уроке, когда надо придумать вопрос с нужным словом и услышать на него такой же канонический ответ.

— А затем… — запнулся Веня.

— Что этому идиоту кто-то сказал, что после ведьминой смерти все ее колдовство разрушается, — перебила нас всех Зинаида.

Надо нам с ней было объектами наблюдения поменяться: я вон неудавшейся невесте как хорошо душу потрошу, а Спицыну мне в глаза заглядывать сложно. Потому что, хоть и думает он сейчас известную мирским бредятину (ставшую, между прочим, главной причиной Черных войн), а по сути… действительно имеет счет ко мне. Но ко мне лично, понимаете? Дорку-то за что?

Но спросить об этом я тогда не успела.

Старый продолжил рассказывать про Спицына. Иногда сверял какие-то детали у Венечки (ну, например, про то, как именно он вышел на брошенную невесту и как убеждал ее в нашем существовании), но все больше шпарил сам, лишь изредка подглядывая в Венины глаза.

Я уж не знаю, с кем и какие дела Спицын проворачивал, но та наша Сторожевая (или Сторожевой?) так и не смогла убедить его в том, что мы все цельные, на злых и добрых не делимся, просто наше добро иногда так выглядит… с мирской точки зрения… какой-то несправедливостью. Впрочем, этот неизвестный коллега сумел-таки, помимо всего прочего, слегка почистить спицынские взгляды на жизнь. Заменил желание угробить весь наш род к нехорошей матери на более прагматичные планы: как-то с нами договориться о поставке благодеяний ему лично. Можно не постоянно, а так, вроде как по графику. И ради заключения такой сделки Спицын был готов отказаться даже от личных счетов, то есть — от меня. Какой, однако, скромный мальчик-то! Интеллигентный, милый, вежливый… прямо мамина гордость!

— Веня, а с чего ты взял, что мы вообще такими вещами занимаемся? — поинтересовалась я, перебивая хитрые рассуждения Старого.

— Какими?

— Ну собой торговать… — Я ойкнула, но продолжила: — Да еще по расписанию.

Веня сдержанно фыркнул.

— С того, что вы этим занимаетесь, — ответил он.

Я не поверила. Пощечину влеплять, конечно, не стала, но потребовала объяснений. Спицын улыбнулся, вынул из пиджачного кармана Фонину визитку, кратко на нее глянул и заявил:

— Я сейчас все объясню. Простите, господин Гусев, я не знаю, как вас по имени… Господа, прошу прощения, кажется, я подцепил вашу, Савва Севастьянович, манеру выражаться.

— Ничего-ничего, пользуйтесь на здоровье, — кивнул Старый.

— Анатолий, — рубанул Фоня. — Но лучше Рубеж.

— А по настоящему имени?

— Афанасий Макарович, — вновь представился Фоня куда более светским тоном.

— Благодарю. Так вот, если мы обратим внимание на часы нашего многоуважаемого Анатолия… Тьфу, Афанасия Макаровича, то сможем узнать не только московское время, но и массу всего другого интересного. Не так ли?

Афанасий насупился и сдавил воронку полотняной салфетки в кулаках так, что ткань натянулась и слегка затрещала.

— Деньги, значит, нельзя… вы себя презренным металлом предпочитаете марать?

Я охнула. Потому что на Фонины часы никакого внимания не обращала, ну не люблю я этот аксессуар, только рабочие и ношу на дежурствах. Да и сам Афанасий ими не особо хвастался, носил скромно и со вкусом, как простые «Командирские» или то Буре, которое у него имелось во времена службы в охранке. Ну я и думала, что это рядовой механизм, а не швейцарское чудо ручной сборки с каким-то «тублероном» или вроде того. Была бы это машина или, там, ну я не знаю, меха какие-нибудь, хоть кожаный портфель, хоть что-то другое, ну… может, я бы что и заметила. А так…

— Это наградные, — буркнул Афанасий.

Старый поморщился так незаметно, что я поняла — простой головомойкой, как тогда с Жекой, дело не обойдется.

Интересно, кому и что Афанасий сделал? Он же… ну Смотровой, ну на двух участках, ну в клубе вышибалой работает, следит, чтобы там никаких кокаинистов и прочих зельеварщиков не было… Если он что-то кому-то и сделал внепланово, так только хорошее…

— Вы, Вениамин, как всегда, путаете Божий дар с яичницей, а зеленое с квадратным, — отчеканил Старый. — Между благодарностью от чистого сердца и покупкой услуг существует не две, а примерно восемь разниц. Могу перечислить…

Фух… Мы все слегка выдохнули, а Фоня даже полыхнул щеками: понял, что шкуру с него сдерут, но не прилюдно, а кулуарно, вдали от мирских глаз. Сейчас Старому надо нас всех… как же это теперь называется у мирских? А отмазать.

Венечка от такой любезности почему-то отказался.

— В общем и целом, Вениамин Васильевич, я хочу сказать вам следующее. Хоть слухи о нашей коррумпированности, мягко говоря, преувеличены, отрицать факт ее существования я не буду, — скромно признался Старый. А я как-то ни к селу ни к городу вспомнила, как легко Савва Севастьяныч в свое время из обладателя комнатушки в Гнездниковском стал владельцем всей полнокровной квартиры. И как я сама… ой, ладно, смолчу пока. В общем, зарвались мы все…

— …и отрицать ваше право на компенсацию я тоже не могу.

Я нахмурилась: сейчас речь шла о той самой дозе вмешательства, которая досталась мальчику Венечке по моему недосмотру.

— …ни ваше, ни Софьи Юрьевны. Там, насколько я понимаю, была ошибка в расчетах?

Из всех присутствовавших за нашим столом на моей фальшивой свадьбе гуляла я одна. Жека с Сеней хоть и рядом, в паре шагов, а себя не выдают. Выходит, что отвечать мне:

— Там был форс-мажор, Савва Севастъяныч. В Контр… в документах это оговаривается.

Веня смотрел на меня почти ласково, но при этом растерянно. Мальчик мальчиком, честное слово. Я даже как-то сразу поняла, что Дуська в свое время в неопытном Гуне углядела. Как интересно, однако. И, значит, у него, у Вени, с Соней исключительно товарищеские, деловые отношения. Хм… А ничего так, что этот чудо-мальчик мою родную Дорку погубил? Или это все-таки не он, а?

Я снова перебила Старого:

— Pardonnez-moi, но… А взрывы, там… и все остальное. Это что было? Акция запугивания?

— Ага, пресс-релиз, — непонятно согласилась Соня.

— Демонстрация военной техники на Красной площади… — бормотнул пристыженный Афанасий.

Я на него шикнула и спросила напрямую:

— И Дору вы тоже… чтобы продемонстрировать, убили?

— Леночка, да они даже не знают, что ее Дорой звали, — Зина придержала меня за локоть.

Спицын сидел прямо, крутил пухлыми губами веточку петрушки от давно остывшего мяса. Как луговую травинку, честное слово. Тогда, в НИИ, когда он к маме приходил и в библиотеке отсиживался, он ведь тоже все время что-нибудь жевал. Коржики из нашего буфета. Такие… в сахарной пудре.

— Да это все Веня, идиот… нервы у него не выдержали. Я свою ведьму искала, думала свихнусь, пока найду. Эту вашу мамашку обрабатывала до посинения, все само в руки шло, а он взял и проводника грохнул, — с досадой сообщила Соня. Можно подумать, что речь шла о каких-то служебных интригах, назначении на новую должность или даже графике отпусков.

— Какую мамашку? — вцепилась в непонятное Зинаида, а Старый тонко, по-утиному, крякнул.

— Огоньку не найдется? — К нам подчалил зыбкий интеллигент из-за соседского, одноклассничьего, стола. У них там дым валил из всех ушей и пепельниц, но он, смешной, почему-то обращался к нам. Не то заскучал малость среди напыщенных фраз, не то просто хотел высказаться о наболевшем и оттого обрушил на прикурившего ему Афоню трогательный в своем алкогольном откровении монолог.

— Какую-какую… сумасшедшую. Обо всем уже с ней договорились, с этой вашей, которая картавая, из подъезда выхожу, к ее машине идем. Тут Венька из сугроба на меня прыгает, я чуть не описалась…

— Понимаю, — сочувственно кивнула я. С настоящим сочувствием, честное слово.

— Я на асфальте, осколки сверху, дым столбом…

— Я же тебя прикрыл, — укоризненно заметил Веня.

— А ту тетку вместе с машиной грохнул… Ну чего она тебе сделала? — надула губы Соня. Можно подумать, что Спицын — ее старший брат, который из вредности сломал любимую игрушку. Даже нет, не любимую — из-за любимой не так переживают, — а просто куклу. Одну из многих.

— А это, — неожиданно вмешался топтавшийся возле Афони «педагог», — Веньчик себя так проверял: сумеет он своими руками ведьму убить или нет.

Где-то на барной стойке загрохотал кофейный аппарат, запрыгал шейкер, нож с чпоканьем расчленил лимон на дольки. Клацнул колокольчик у входных дверей. За соседним столиком переливалась звоном мелодия Жекиного мобильника. В руках у Сони очень громко вжикнула зажигалка.

Веня обхватил ладонями раскрасневшиеся щеки.

— Как видите, сумел, но не до конца, — трезвым голосом произнес нежданный гость. — Рука не поднялась, пришлось минировать машину.

— Вы кто? — осторожно спросила я.

— Схимник, — кратко ответил самозванец, усаживаясь напротив меня.

— Добрый вечер, Андрюша, — совсем не удивился Старый. — Я вас чуть позже ждал, мы тут еще не закончили разговор.

— Ничего, вы продолжайте, — сосредоточенно кивнул непонятно кто. И глянул на замершего у кассового аппарата официанта. Произнес шепотом, но четко, чтобы обслуга услышала: — Мятный чай. Как всегда.

3

— Позволите? — Андрей выдернул из-под спицынской тарелки Афонину визитку. Вчитался в крупные буквы. «Гусев, значит…» — Ваша? — Он настороженно глянул на Старого.

— Моя, — жестко отозвался Фоня. — Без вас там охрана не заскучает?

— Это одноклассники. Кажется, я вас перебил?

Старый мягко развел руками:

— Давайте и вправду заканчивать. В общем, Вениамин Васильевич, я не вправе принять ваше предложение, но крайне рекомендую вам подумать над моим.

Спицын зевнул, прикрыл рот ладонью, ухватил указательным и средним пальцами прилипший к нижней губе хвостик петрушки. По-мальчишески усмехнулся и шевельнул ладонью туда-сюда: сделал вид, что курит. И вправду, дите дитем. Ясноглазый, светленький, сосредоточенный и любопытный. Лет в десять он отрывал крылья бабочкам и был уверен, что это научный эксперимент. А сейчас смотрит на меня и представляет себе большой деревянный крест и кучу хвороста под ним. А к кресту иду я. Спасибо, что не ползу… Надо же, в какой страшненькой одежде он меня представляет. Балахон какой-то, что ли?

А глаза у Вени такие ясные-ясные. И ненависть чистенькая. Как тот неразбавленный бензин. Даже как-то… приятно? Спокойно мне, вот. Враг найден, сидит напротив, улыбается. Смотрит, как официант несет к столу тарелочки с «Захер-тортом», пытается угадать, как я буду кричать, когда хворост загорится, и каким окажется на вкус этот сказочный венский торт. Ты, Венечка, будешь разочарован, но фантастический «Захер» на вкус, цвет и прочий запах — это самый обыкновенный торт «Прага» времен твоего пионерского детства, рецепт-то слизан копейка в копейку. Только он теперь куда менее дефицитный, в этом вся и разница.

— А с чего вы взяли, будто я что-то приму? — улыбнулся Спицын. — Вы не исключаете варианта, при котором… э-э-э… я слегка подниму цену?

— Камни? — усмехнулся Старый.

— Да нет, жизни. — Спицын снова улыбнулся и мысленно подбросил хворосту в огонь.

— Ве-неч-ка! — почти мяукнула я. Даже не я, наверное, а юная девочка Лиля, которая четко знала, что никуда этот мирской от нее не денется. — Вень, хочешь, я тебе фокус покажу? Больно не будет.

Веня кивнул. Улыбка сделалась совсем ясной, костер затрещал сильнее.

— Оп-ля! — Я дождалась, когда на столе расставят все тарелочки с «Захер»-«Прагой». — Которая твоя?

Веня, не раздумывая, ткнул в самую дальнюю. Словно опасался, что я взорву десерт. И при этом мысленно разглядывал, как именно я шиплю от боли и пытаюсь подтянуть привязанные к кресту ноги.

— Ну что? Фокус-покус, фигли-мигли? — Я легонько размяла правую руку. Подмигнула всем присутствующим, сложила ладони шалашиком прямо над тарелкой. Улыбнулась. Тоже ясно так, нежно.

И здесь, в этом благополучном ресторане, и в тайных Вениных мечтах, которые вдруг оказались… э-э-э… куда более эмоциональными. Потому как костерок потух, крест превратился в металлический скользкий шест, руки у меня, разумеется, были теперь свободными, а под тем дурацким средневековым балахоном не оказалось совсем ничего. Хотя нет, чулочки можно оставить. Какие-нибудь, мм, розовые, вот! И улыбаться, улыбаться… Там, в мечтах дурацкого мальчика, и тут, за столом, глядя на остолбеневшего Веню. В облюбованной им тарелке теперь лежал коржик. Тот самый, за двенадцать копеек, со скорбными звездами сахарной пыльцы. А чтобы было понятно, в чем подвох, я превратила нежную фарфоровую утварь в казенную общепитовскую:

— А ты представляешь, Веня, если такое с деньгами твоими будет? Ну или с документами?

— Цирк-шапито, в чистом виде, — скучным голосом произнесла Соня.

Спицын, болезный, был больше близок к помешательству — сперва он смотрел на коржик не отрываясь, потом, через силу, дотронулся до несчастной выпечки так, будто та была какой-нибудь тухлятиной. Убедился, что коржик в порядке, и начал тыкать в него пальцем. Я не выдержала, пододвинула тарелку к себе, отломила кусочек.

— Вкусно, — соврала я. Ну не люблю я песочное тесто. — Кто-нибудь хочет?

— С удовольствием, — мягко отозвался Схимник. Голос у него был хороший, густой, как у породистого кота, наверное. И ел он очень красиво — сперва коржик, потом нежнейший торт — все равно ни Соне, ни Спицыну было сейчас не до того.

И если бедолага Веня что-то мекал и смотрел на меня со страхом, то Соня скрупулезно перечисляла условия сделки:

— А в моем случае размер компенсации будет больше или меньше? А когда вы будете осуществлять выплату? А можно какую-нибудь расписку?

— А что ты вообще хочешь? — заинтересовалась вдруг Зинка. Можно подумать, что они в магазин за платьем собрались.

— Сперва ту лярву придушить. А потом спросить у нее, за кого я замуж выйду.

— Женская логика, — хмыкнул Фоня.

— За него и выйдешь, просто второй раз, — раскололась я. Мы за сегодня уже столько всего нарушили, что одним пророчеством больше, одним меньше…

— Вы озверели? — Теперь Соня выглядела куда изумленнее того же Спицына. Но, в отличие от него, не растерялась, а наоборот, стала жесткой и собранной. — А в чем тогда ваша выгода?

Я хотела объяснить — про нелюбовь, благодарность к жениху, возникающие чувства и то, что собой никогда нельзя жертвовать: ни принципами, ни мечтами. Потом запнулась.

О Сонину уверенность, что ли. Поняла, зачем она впуталась в сотрудничество с малахольным Веней, и еще какую-то пока что неведомую мне авантюру:

— Не любишь, когда тобой командуют?

— Не люблю, когда логики не видно.

— Ну я же говорил, у вас прекрасные способности Отладчицы, — Старый перестал что-то шептать обескураженному Спицыну. — Вы понимаете, медам и месье, у Софьи Юрьевны обостренное чувство справедливости. Равно как и у вас. — Он глянул на молчаливого Схимника. — О законах развития этой справедливости я бы поговорил чуть позже.

Нашего согласия на это не потребовалось.

— Сейчас я предлагаю вам, — кивок на Веню, — и вам, — то же движение в сторону Сони, — немного повременить. Дождаться, скажем так, решения суда и по итогам выбрать форму компенсации… так сказать, валюту контрибуционной выплаты.

— А присутствовать на нем можно? — заинтересовалась Соня.

— Лично вам, Сонечка, совершенно необязательно, у вас всего лишь покушение, причем именно в качестве запугивания, а вот месье Спицын, увы, просто обязан там быть…

— Почему? — снова поинтересовалась Соня.

А Веня молчал так, будто его уже взяли в ученики, наложив оброк немоты. Я глянула на него внимательнее и зарделась. Все-таки переборщила моя Лилечкина сущность: не с коржиком, нет… с мысленным стриптизом. Трусы ему, что ли, высушить, пока мы еще за столом сидим.

— Потому что прецедентов с осознанным убийством ведь… моих коллег, — Старый посмотрел на некстати появившегося официанта с кофейными и чайными чашками, — за последние триста лет практически не было.

— Вы уверены? — подал голос Схимник.

— Да, Андрюша, абсолютно уверен. Подождите буквально минуту, я уже заканчиваю. Так вот, Вениамин Васильевич, в вашем случае ситуация осложняется тем, что мы уже вынесли приговор… тому самому… поставщику информации. Так что повлиять на происходящее или связаться с нами до определенного дня вы просто не сможете.

— Хотите чаю? — окликнул меня Схимник.

Я хотела отмахнуться, потом глянула на странного визави и согласилась. Проследила, как гость управляется с округлым фаянсом, почувствовала, как у меня жжет между лопатками — это наши, сидевшие за соседним столом в засаде, буравили взглядом. Вряд ли Жека, она смотрит куда осторожнее. Оборачиваться я не стала.

— Прошу вас. — Жесты у Схимника тоже были мягкие, котовые.

Чай оказался хороший, даже не жалко, что без меда. Только вот слишком горячий. Я позвенела ложечкой о белое нутро чашки, упросила напиток слегка остыть. Вот теперь все было в самый раз.

— …соглашайтесь добровольно, — уговаривал Спицына Савва.

— Как подписка о невыезде, что ли? — буркнул Веня.

— Нет, миленький, — засмеялась вдруг Зинаида, — как у Скифа, у тебя не будет… за него хоть поручились.

Я полыхнула щеками — обещала ведь за Веней присматривать, а сама сижу, разглядываю незнакомого мужчину, а Зина… ой… интересно, а про костер и шест она видела?

— Одной немотой за нарушение клятвы ты точно не отделаешься, — продолжала Зинаида.

Спицын недоумевал.

— Ну дружочек твой, которого ты попросил Таньку-Рыжую пристукнуть и который в нашего студента два раза стрелял? Не помнишь?

— Вы же все рыжие, — пробормотал Веня. — Рыжие, косматые, с рогами и копытами…

— Упс…

— Кажется, у парня крыша…

— А я предупрежда…

Старый перегнулся через стол, дунул Спицыну в лицо. Дождался, когда выражение Венечкиной физиономии будет напоминать то, которое бывает у спящих младенцев.

Потом с удовольствием ухватился за кофейную чашку — даже ладонью или ложечкой греть не стал, так махнул.

— Сонечка, надеюсь, с вами у меня проблем не будет?

— Все зависит от размеров компенсации…

— Ну что же… Сейчас вы убедитесь, что я никогда не нарушаю своих слов. И своих планов тоже.

Старый переставил чашки на столе, освободил себе кусок стола размером с папку для бумаг. Вынул из кармана горсть пуговиц — тех самых, что изображали нас и наших неведомых противников на схеме сегодня вечером. Выложил пуговицы кружочком. Строго посмотрел на Схимника:

— Андрюша, жаль, что вы в свитере. Мне нужна пуговица.

Схимник снова одернул якобы севшие после стирки шерстяные рукава. Заглянул под стол. То есть почти под стол. Неужели и вправду брючную пожертвует? Однако нет — у него под странным джемпером оказалась вполне приличная рубашка. Ой, а даже жалко как-то — я бы на возню с… хихикс… под столом поглядела бы. Но тут Схимник (или Андрюша?) зажал пальцами манжету и, не напрягая руку, отделил пуговицу от ткани — легко так, будто просто рубашку расстегнул. Я даже залюбовалась.

— Кидайте, — тихо приказал Старый.

Схимник кивнул, подбросил пуговицу — словно монету. Ухмыльнулся, глядя на то, как она аккуратно легла прямо в центр выложенного круга.

— Это зачем? — заинтересовалась Соня.

— Тссс… — отозвалась Зина. — Потом объяс…

Спицын негромко всхрапнул, хотя вроде бы продолжал сидеть с открытыми глазами.

— Это, Сонечка, ритуал такой… ну как игра. «Пуговичный король» называется, — усмехнулся Савва Севастьянович.

Ничего себе игрушечка, да? Я посмотрела на Схимника — он сейчас выглядел бледнее покойника — скулы так же натянуты и пальцы намертво сплелись. А в остальном… ничего… очень даже.

— Медам и месье, я сейчас барышне в трех словах ситуацию разъясню, а вы пока почитайте немного. Хорошо? Андрюша, вы посидите ровно, чтобы им удобнее было.

Схимник кивнул, не замечая, как с виска срывается холодный пот.

— Нас ваши друзья беспокоить не будут?

— Не будут.

— Вот и замечательно. Все, господа, можете читать. А вам, Сонечка, я это попробую рассказать словами. Вас ведь с Андрюшей Спицын познакомил?

— Ну да, я попросила.

— А о себе он мало что рассказывал?

— Венька?

— Да нет же…

— Андрей? Ну да, довольно мало. А что, это важно?

— Чрезвычайно важно. Я бы даже сказал, чрезвычайнейше. Так вот, Сонечка, семь лет назад на Волгоградском проспекте произошло банальное двойное убийство…

4

Я уж не знаю, как именно и зачем Старый рассказывал Соне эту историю, — когда мирского читаешь, то внешний слух притупляется, закрывает от тебя лишние звуки. Лично у меня то, что я могла прочесть у Схимника, довольно сильно сплелось с Гунькиным рассказом — вот ведь Пашка вроде предчувствия на десять из двенадцати сдал, а сегодня взял да и рассказал мне все вовремя. Хорошо так получилось, понятно.

Схимник от нас не скрывал ничего, выворачивал всю свою жизнь наизнанку, как шкаф во время обыска… только вот содержание там было такое, что куда легче всю историю изложить с точки зрения давно погибшего Данилы-Каменщика (Гунькиного отчима, бати Мити), он как-то посимпатичнее себя вел.

В общем, семь с лишним лет назад, весной две тысячи первого года, свободный Спутник Данила-Каменщик получил особое назначение. Объект спутничества — то есть будущая жена — особой проблемы не представлял, ибо и с женским алкоголизмом, и с безденежьем, и с трудными подростками Данила управлялся легко. Тем более что оных подростков было ровно одна штука.

До входа в семью Даниле выделили пару недель на ознакомление с ситуацией, разработку легенды и наши прочие служебные заморочки. Единственный затык был с финансированием, потому как в нашей родной Конторе испокон веку творился просто несусветный… бардак. А если учесть, что перед вступлением в должность Спутники не только обновляются, но и всегда меняют город (чтобы никто из знакомых не узнал), то воспользоваться мирскими связями и как-то где-то подкалымить Каменщик не мог. Московских Сторожевых он знал довольно плохо, внутренними раскладами не интересовался и куда больше думал не о служебных хитросплетениях, а о том, где бы достать денег, чтобы не являться к будущей супруге совсем уж босяком.

Короче говоря, кто-то из шапочных знакомых свел Каменщика с одним мирским (как раз со Схимником), готовым заплатить немаленькие деньги за банальную удачу. Насколько я поняла, Схимник срочно оформлял документы то ли на вывоз каких-то денег, то ли на ввоз партии товара. В любом случае, речь не шла о наркотиках или оружии, а потому сделка Контрибуции не противоречила. Данила сработал быстро и ювелирно, за сутки проставил печати и добыл все то ли справки, то ли еще какие бумаги, просто поулыбавшись чиновничьим хар… кхм… лицам, и посчитал свою миссию завершенной. Схимник стал обладателем драгоценного пакета документов, а Каменщик — вполне солидной по тем временам суммы, которая вполне годилась в приданое холостому сантехнику. (Тот факт, что вместо денег «полезный мужик» потребовал ключи от машины и немного бирюлек, Схимника тоже не удивил.)

Спустя несколько месяцев Схимнику снова потребовалась удача, но куда более крупного размера. Подробности сделки я решила не просматривать даже мельком, все равно ничего не поняла: с оружием, наркотиками, порнографией не связано — ну и прекрасно. Я бы сама, наверное, вот так халтурить бы не стала, но я женщина. Мне легче. А хороший Спутник всегда должен быть добытчиком, у них это свойство организма, мне Семен когда-то рассказывал… Кстати, надо будет Ростику про это напомнить, он же у нас не особо хозяйственный, а без этого свойства в Спутники не берут. Опять я отвлеклась, чуть не пропустила следующее воспоминание.

Вопреки нашей привязанности к цифре «три», Данила-Каменщик прокололся не на третьем поручении, а на шестом. Оно, как и все предыдущие, исходило от Схимника и было завязано исключительно на бумагах: не то надо было выиграть какой-то тендер, не то подписать контракт на поставку, не то что-то еще, такое же непонятное, но довольно приличное. Закавыка была в том, что оплатой за это и несколько предыдущих заданий должна была стать дарственная на квартиру. Потому как мыкаться в хрущобе с профессионально обожаемой женой-актрисой и пасынком переходного возраста Каменщику не особенно хотелось. Казенную «трешку» от прошлого спутничества он честно сдал Конторе, а вставать в нашу очередь на жилплощадь в столице было бессмысленно: в Москве конторская квартира освободилась бы как раз к тому времени, когда у Данилы (то есть уже бати Мити) появились бы правнуки от нынешнего брака.

В общем, сделка устраивала абсолютно всех, и, прежде чем ввести Каменщика в курс поручений, Схимник показал ему будущую жилплощадь.

Как это все пережил давно покойный батя Митя, я так и не узнала. А сейчас, за ресторанным столом, Схимник честно демонстрировал нам непонимание: потому как, войдя в квартиру (хороший дом, сталинка, центр Москвы, уже лет десять как здесь коммуналку расселили). Каменщик переменился в лице и помрачнел. Я бы на его месте тоже помрачнела: потому как считывать историю квартиры у нас умеют даже абитуриенты Шварца, а уж унюхать следы насильственной смерти, да еще множественной… Короче, ни история расселения коммуналки, ни дальнейшее использование жилплощади — начиная от кхм… работы с кредиторами и заложниками и заканчивая суровыми буднями подпольного борделя, — Данилу-Каменщика не порадовали. Особенно если учесть, что автором практически всех этих действ был сам Схимник. По-хорошему, при обнаружении подобных следов следует отписывать в Контору, получать зеленый свет и восстанавливать справедливость. Каменщик, может, так и собирался сделать, но не успел…

Для начала батя Митя имел неосторожность отказаться от своих обязательств. Причем, разумеется, сделал это со всем присущим бывшему гусару шиком и смаком — не только провалил столь ценный для Схимника контракт, но и легким движением руки натравил на бывшего работодателя не то налоговую полицию, не то еще какую-то неприятную организацию. Сам же тихо вернулся к спокойной Спутничьей жизни и сантехническим обязанностям.

В общем, с точки зрения Данилы-Каменщика, он сделал все, что мог. С точки зрения Схимника, происходящее нарушало все представления о справедливости и потому требовало ответных действий. Про результат этих самых действий мне уже рассказывал Гунька: ну, по крайней мере, то, что он видел. А сейчас Схимник в подробностях демонстрировал события семилетней давности: как они со Скифом вламываются в квартиру Гунькиных родителей, что там происходит, пока тот самый пасынок ведуна играет в карты в чужом подъезде, как этого сопляка черт приносит не вовремя. Все я увидела: и как мать (еще живая!), с ножом у горла, пытается уверить сына, что все в порядке (не зря Гунечка маминым актерским талантом гордился!), и как батя Митя успевает вышвырнуть куда-то пасынка и вернуться обратно, чтобы спасти жену… И как они потом умирают друг у друга на глазах, а Схимник со Скифом аккуратно готовят поджог, понятия не имея, что вот теперь, поливая вроде бы два трупа спиртом, они по-настоящему погубят потомственного ведуна, спасшего ценой своей жизни непутевого мирского подростка… ныне — очень перспективного специалиста.

— А вот потом, Сонечка, — перебил страшную картинку голос Старого, — пришли моя очередь и моя справедливость…

Я тяжело потрясла головой, проморгалась, всматриваясь в действительность. Кое-как нащупала на столе сигареты (вроде Афонины, крепкие), закурила, затягиваясь так сильно, словно вместо никотинового дыма вдыхала целебный кислород.

Сбоку от меня так же тяжело дышала бледная Зинаида. Спицын не шевелился, спал с открытыми глазами. Афоня все еще работал с воспоминаниями, его лучше было не отвлекать. Что уж там Савва Севастьяныч сейчас втолковывал Соне — я не слышала. Смотрела на Схимника — красивого, рослого, спокойного… Такого интеллигентного и вежливого, что и не поверишь, будто он… Ой, мамочки…

Зинка придержала меня за локоть, заставила хлебнуть холодного чаю. За соседним столом — не тем, где все еще ужинали знакомые Схимника, а нашим, где Дуська с Семеном, — кто-то сильно встрепенулся, готовясь оказать помощь. Зал тем временем пустел и затихал. Где-то за окном давно перестали сигналить сбивавшиеся в пробку автомобили…

А мы тут сидели, разглядывали простого мирского, сорока двух лет от роду, холостого, бездетного, вторая группа крови, резус-фактор положительный (и это можно не считывать, это так, татуировка), на счету которого было много-много чужих жизней, как в военное, так и в мирное время, и страшное, неотменное проклятие, выданное ему однажды Старым. «Чтоб тебе семь лет удачи не видать».

Схимник сидел ровно и неподвижно, будто фотографировался на важный документ. На светлой скатерти с шипением прогорала оторванная от его рубашки пуговица, оставляя после себя густой, черный, сладковатый дым. Интересно, что вместо нее видели мирские?

— А Гунька знает?

Этот вопрос задала не я. Не Зина, не Фоня, а все та же невозмутимая девушка Соня. Так легко спросила, будто давным-давно вращалась в нашем круге. Даже больше, наверное, — росла вместе с нами. Умирала, молодела, тихо скатывалась в старость и выбиралась из вечности. А ведь мирская, абсолютно точно.

— Нет. Ему рано, — отрезал Старый. Оглядел притихший стол и незаметно свистнул.

Мы продолжали молчать — каждый о своем и все по-разному — а над нашими головами покатился легкий незатейливый шум: хорошая такая беседа на семь голосов, три мужских и четыре женских, ровно по количеству собравшихся. Если официант или кто другой подойдет, так именно эту болтовню и услышит, не разобрав ни слова, но поверив в благонадежность и легкомысленность честного народа. Правда, вот нашим, тем, кто сидит за соседним столом, тоже ничего не слышно. Но, наверное, так сейчас надо?

— Ну что, Андрюша, бери короля…

Схимник шевельнулся незаметно и стремительно — будто ветер дунул или змея проползла. Красивые движения. Вот странно — он же убийца, причем такой… не случайный, осознанный, а я больше им любуюсь, чем его боюсь. Смотрю как на тигра в зоопарке, что ли? Да нет, тигр — он за решеткой, я от него укрыта. А тут вот совсем рядом, можно сплести ладонь с ладонью. Как же страшно… до восторга просто.

— Взял? — подозрительно ласково спросил Старый.

Схимник помотал головой: обгорающая пуговица рассыпалась на глазах, выпрыгивала из пальцев, крошилась в мелкую труху.

Я на своем веку такую штуку видела пару раз, но там мирские понятия не имели, зачем и почему им в такое сыграть предлагают. А Схимник, видимо, сообразил, что это все связано с держащимся на нем проклятием. Или просто почуял подвох. Скользнул рукой обратно, отпрянув от пуговичного круга. Свитер на правом рукаве у него теперь был влажным, словно пропитавшимся паром от горячего чайника, а сама кисть неприятно розовела. Ну хоть не пузырилась — а то я и такое видела.

— Прошлое — труха? — почти утвердился во мнении Схимник.

— Правильно, — кивнул Старый. А потом обратился к Соне: — А ты не замечала, голубушка, что у вас… в любой ситуации, когда вы вместе с Андреем на охоту… на нас охотиться выходили, что-нибудь обязательно наперекосяк шло?

— Хм… — Соня задумалась. — Так, ну, когда я ту заразу у больницы пыталась протаранить, то там коробка передач… Но, вообще, все получилось, кто же знал, что вас это не берет. Когда Скиф в первый раз стрелял, прямо у себя в кабаке, Схимника не было. И во второй раз тоже. Когда ту бабу гантелей по голове… тоже вроде удачно, но опять же вас не взяло.

Про мою историю Соня почему-то промолчала, перечислила другое:

— А вот вашего Гусева, — она махнула в сторону Афони, который, кажется, до сих пор что-то читал у Схимника в памяти, но уже не по работе, а так, для себя, — Андрей сам на бензоколонке… Полная лажа получилась. Таксиста я взрывала, нормально обошлось. Он выжил?

— Выжил, — поджала губы Зина.

— А в скорой сказали, что насмерть. Неважно. В общем, единственный раз, когда мне вашу… ту, рыжую, надо было сберечь, машина на воздух поднялась, спасибо Веньке. Схимник тогда как раз вместе со Скифом меня в подъезде ждали… Вы правы, сходится.

— Ну вот, это и есть «семь лет удачи не видать», — абсолютно серьезно сказал Савва Севастьянович. Можно подумать, что он лекцию читал по истории чего-нибудь, а не наши жизни разматывал. — Вот что бывает, если со своей справедливостью полезть в нашу.

Зоя пфыкнула сигаретным дымом Старому почти в лицо. Злобно как-то, но… красиво у нее получилось, я залюбовалась. Оказывается, я вообще весь вечер ее жесты наблюдаю — примерно так, как другие смотрят на заход солнца или журавлиный клин. Ну надо же! Женская природа? Опять внутри меня Лилька проклевывается? Как интересно.

— И что, он теперь свободен? — Соня глянула на неподвижного Схимника.

Над нашими головами мой голос вперемешку с Венечкиным обсуждал стоимость зимней резины для «Пежо». Подумать только, какие у меня с новым возрастом интересные интонации появились! Сама от себя не ожидала!

Схимник молчал. Не виновато или обреченно, а красиво и тяжело, с достоинством. Как будто у него, как у любого из наших, в памяти были и войны, и плен, и расстрелы, и… А ведь вправду были, только не разбросанные в столетиях, а спрессованные в сорок два года неспокойного мирского бытия.

— Ну как тебе сказать… Вот по нашим понятиям, по моей справедливости, то да, свободен… За Данилу-Каменщика и его жену мирскую… — Старый нахмурился, вспоминая, как звали Гунькину мать.

— Любу, — очень спокойно подсказал сам Схимник.

— Любовь Петровну, да. За них он свое получил… — благосклонно улыбнулся Старый.

Схимник не шевелился. Не радовался обретенному, не поминал прошлое. Ждал.

— А вот по их… по вашей справедливости… все еще впереди.

— Когда Гунька вырастет? — Это мы как-то хором сказали. И я с Соней, и Зинка, и Афоня. Немножко разными словами, но смысл был тот же.

А поверху в этот момент смех звучал: вроде как Зинаида нам какой-то пикантный анекдот рассказала. Хорошо, что окружающим смысл нашего шума неясен: а то мы тут смеемся, как целый гусарский полк, а лица у всех — как при звуках воздушной тревоги.

— Пусть попробует, — еще спокойнее отозвался Схимник. Потом наклонился над столом и задул угасающий пепел от пуговицы. А она была металлической, без единого клочка ткани или кожи, такая бы только расплавилась, если на самом деле.

Что «попробует»? Отомстить или вырасти? Я сейчас уточнять не стала, потому как понимала уже, что Схимника вижу не последний раз в жизни.

— Ну ладно. У нас еще на сегодня кое-какие дела есть… Ночь длинная, должны успеть. — Старый снова свистнул, снимая маскировочный шум и подзывая официанта. Затребовал счет и неприязненно глянул на осоловевшего Веню.

— Зачем его будить? — Схимник выложил на стол кредитную карту. И откуда он ее взял? Неужели из рукава?

Старый благодарить не стал. Вместо этого приподнял ладонь, словно подравнивая имеющуюся тишину, и легко произнес:

— Ну вот. С тобой, Андрюша, мы определились. Вениамин Васильевич, который нас всех прекрасно слышит, через минуту проснется, а по дороге домой все намертво забудет — до тех пор, пока мы его о решении суда не известим… У меня осталось буквально два предложения. Первое, Сонечка, лично вам.

— Слушаю.

Сейчас я бы ее не стала Вениной спутницей называть. Скорее уж сам Спицын прилагался к этой девушке. В качестве не то трофейной медвежьей шкуры, не то еще чего-то такого же роскошного, но непрактичного.

— Голубушка… А не хотите ли вы ко мне в ученицы?

На этот раз даже Схимник изумился. И это было так странно, что… что я больше ни на кого другого не посмотрела.

— Ну знаете ли… Руку и сердце мне уже предлагали. А вот такое…

— Вы не отказывайтесь сразу, вы подумайте, — без всякой лести сказал Старый. — Ну, скажем, до девятнадцатого числа.

— До Крещения?

— Ну где-то так. У нас как раз… ситуация слегка устаканится, можно будет спокойно порешать… разное.

— Хм… Это потому, что у меня чувство справедливости? — почти сразу поинтересовалась Соня. И мгновенно уточнила: — А оно у вас… как профессиональное качество? Как способности у разных пород собак?

— Можно и так сказать. Но дело не в этом. Родись вы лет на семьсот пораньше, из вас бы вышла прекрасная Черная ведьма. Потому что для вас куда вкуснее справедливости обыкновенная власть.

Кто из нас хмыкнул, а кто присвистнул — я не поняла. Но затихли мы мгновенно, и последнюю фразу Старого я расслышала вполне четко:

— А потому мне будет спокойнее, если вы окажетесь на моей стороне, а не наоборот.

— Хорошо, я подумаю. А вот и наш счет.

Схимник молча выложил кредитку. На соседнем стуле начал потихоньку ворочаться и потягиваться Спицын. Компания бывших Схимниковых одноклассников все так же сосредоточенно веселилась, делая вид, что их начальство находится с ними. По соседству Жека в пятый или в седьмой раз гоняла официанта, сомневаясь в своем выборе десерта.

Часы над барной стойкой отбили семь ударов вместо полагающихся двенадцати и притормозили.

— Ну вот что, Андрей. — Старый сгреб в карман использованные пуговицы. — Так сказать, в благодарность за ваш хлеб-соль. В подтверждение моих в отношении вас, Сонечка, намерений… и, скажем так, в качестве моральной компенсации Вениамину Васильевичу… ну за испорченный вечер, не больше… Предлагаю вам всем задать мне по одному вопросу.

— Это обязательно? — чуть смутился Схимник.

— Это желательно. Вениамин, я вас сразу предупреждаю, будущее я не озвучиваю.

— Скажите пожалуйста, — не раздумывая, спросила Соня, — а допустим… Михаил Афанасьевич… Он ведь тоже ваш… — Она запнулась, заглатывая четко видное слово «человек», и заменила его более размытым: —…Сотрудник?

Вопрос вроде бы был адресован мне, но я замешкалась, перебирая в памяти всех знакомых мне Михаилов, Матвеев, Максимов, Мирославов, Марков и Миронов — шут его знает, как могли изначально звать неведомого мне мужчину.

— Нет, солнышко, — очень печально отозвалась Зина. — Он мирским был. Хороший мальчик, но уж совсем мирской, там ничего поделать было нельзя. Евка, бедная, с ним билась-билась, чтобы он в нашу жизнь не лез… А-а! — Зинаида досадливо махнула рукой, отгоняя неприятные воспоминания о серьезной супружеской ошибке ее когдатошней приятельницы Евы. Я эту историю раньше помнила очень хорошо, но у меня с тех пор уже прошли две жизни.

— Жалко, — разочарованно выдохнула Соня.

— А как вы нас называете? — Аккуратно разбуженный Спицын честно дождался своей очереди.

— Вениамин Васильевич, ну неужели вы думаете, что мы зовем вас «подопытными кроликами»? Вы мирские.

— Как, простите? — по-настоящему изумился Спицын. — Церковное, однако, слово.

— Можно и так, — посуровел Старый. — Андрюша, голубчик, а может, вы мне что интересного скажете?

«Голубчик» сщипывал с манжеты свитера дорогостоящую пушинку, а оттого среагировал не сразу.

Но уж потом… такое спросил, что я аж хихикнула от неожиданности. Да и остальные удивились.

— Вам никогда не хотелось стать мирским?

— Хотелось, — абсолютно серьезно ответил Старый. — Только это, Андрюша, как у вас принято выражаться… не по понятиям.

— Нельзя уходить с поста? — понимающе кивнул Схимник.

Савва Севастьянович неопределенно пожал плечами.

— А может, вы просто властью не наелись? — очень спокойно предположила Соня. Все-таки странно, что кто-то может разговаривать со Старым про наши дела и при этом… ну не соблюдать субординацию. Не бояться его, если уж точно.

— А это, Сонечка, уже четвертый вопрос. Так сказать, лишний.

Вопросы были зряшные. Я этому не сильно удивилась. И без того понятно, что мы с нашими оппонентами видимся явно не в последний раз. Сегодня, судя по всему, у нас так… дегустация была, легкая закуска перед началом довольно страшненького пиршества. Вот потому наши визави и болтают о всякой чепухе, нагуливают себе аппетиты.

К вопросу об аппетитах, кстати: после того как официант возвратил Схимнику кредитку, тот вложил в кожаный конвертик такие чаевые, что мне стало неудобно и немного завидно. Может, и мне в официантки податься, пока я молодая и легкая? И деньги не за ведьмовское дело пойдут, и проблемы с мирских считывать удобно. Ага, Лилька, разлетелась… про Несоответствие забыла или как? Впрочем, официанткой и просто так работать можно, хотя и мучительно: когда видишь чужую беду, а развести не можешь, это такая тоска на самом деле. Будто эта же самая беда, только в три раза сильнее, тебя саму точит, или будто у тебя в руках новорожденная зверушка погибает.

— Ну что, — Схимник оглядел стол, — господа, так сказать, мирские, уходим.

Троица синхронно посмотрела на Старого, будто была готова к тому, что он им запретит вылезать из-за стола. Но Савва Севастьянович улыбнулся:

— Тут вы не ошиблись, Андрюша. Мирские всегда уходят первыми.

5

— Алло, алло! — Старый кашлял сквозь телефонные помехи. Я еще порадовалась, что сегодня вечер не сильно праздничный: завтра Савва Севастьянович в это время уже не прозвонился бы. Хотя… это по ощущениям мы всю ночь в переговорах провели, а на самом-то деле еще часа ночи нет, метро работает.

Старый так Сене и сказал про это самое метро. А потом начал в телефон гудеть, успокоительно и строго, — до Гуньки дозвонился.

— Результативно все получилось. А у тебя что? А операционный блок с балкона не фонит разве? А ты проверь. Как следует. Потом мне депешу на телефон пришлешь. А на территории что слышно? А кроме фейерверка? Та-ак, это ты молодец. Все, мой хороший… Спать иди. Ну вот так и иди. Сигнал есть такой — «отбой тревоги». Приказано выполнять. Вот. И тебе удачной ночи. Пардон, спокойной. Кошку воспитал? Ну тогда тем более молодец, операционный блок прослушай и иди спи.

— Алкашню прямо с балкона почистил, — скромно похвастался Старый. — Они на той стороне дома гудели, а Гуня уловил и на месте справился, молодец. У него рука плохо берет, но ведь получилось.

— Умница какая, — похвалила Гуньку Зинаида.

Я запомнила на всякий случай: если Савва Севастьянович этот комплиментец забудет, сама Гунечке его озвучу. Ну вот прям завтра, когда насчет Клаксона договариваться буду. Я со всей этой мишурой крылатика почти запустила, а надо бы озаботиться воспитанием. Пусть его Гунечка на днях обмяучит как следует: и про штору в ванной, и про расписные тарелки на стенах. А то…

— Афанасий, где там у тебя права были, ты говоришь? — Старый дождался, когда Фоня нас всех вперед пропустит и сам из этого шалмана выйдет.

Семен, кстати, тоже за правами полез, хоть его никто вроде и не спрашивал. Или я опять что-то важное проглядела?

Ну так и есть: Савва Севастьянович сейчас фотоизображения на документах местами менял. Я ему под локоть поглядывала, чтобы на Сеню лишний раз не смотреть. Жест-то для меня привычный, а смысл в нем совсем иной, не тот, что раньше был. Раньше я кусочек от чужого мирского счастья своровать пыталась, а теперь вот не хотела себя обнаруживать. Сейчас, когда все закончилось, сразу жить захотелось. Залпом! А Семен выглядит так, будто все переговоры ему еще только предстоят.

Я почти угадала. Как Старый Фонину физиономию на Семеновы права прилепил и подождал, когда Сенино изображение на бумагах Афанасия приживется, так сразу и заговорил. Мы-то все это время молчали, курили. Даже я пару затяжек сделала. А Жека отказалась — она, оказывается, пачку с лишним уговорила в ходе наших дипломатических изысков. Теперь вот стояла, свежим воздухом затягивалась через кашель, мешая слушать Старого.

— …к утру вернем. Хочешь, сам документы чисти, хочешь — Афанасия попроси. Сами разберетесь.

Сеня спросил неразборчиво что-то. Вроде ему какое-то одолжение требовалось:

— …а разве нет?

Старый помрачнел:

— Тебе про Несоответствие напомнить или не надо?

Если бы меня Зинка за локоть в сторону не оттянула, я бы и дальше все слышала. А так только наблюдала издали. Как Семен плечами пожимал и ключи от своей машины протягивал. Я тогда не разглядела, а сейчас воздухом поперхнулась: авто Сеня сменил, а вот брелок оставил. Простенький такой, но с изыском: крупная черепаха, а на ней маленькая сидит. Мой презент, давнишний очень. Тогда у нас только-только приличные нэцке появляться начали. Не подделка, а настоящие, импортные. Я этих черепах сама на чистую дорогу заговаривала — чтобы ни пробок, ни происшествий, ни гаишников, ни гололеда, ни утечки бензина. Ну я в машинах не сильно понимаю, но все, что знала, — все в игрушку вложила. Наверняка Семен потом что-то подправлял, я же не автомобилист. Но это неважно, ведь черепахи на месте. С виду скромные такие черепашки, а по сути — это схема одной позы, не особо пристойной, но для нас двоих памятной. Мне даже неловко стало. Я же в свое время на кухне в окно не просто плач наружу выпускала, но и всякую памятную мелочь швыряла. Полегчало, хоть и не сильно. А тут вот оно как. Хотя… Может, Сеня к черепашкам просто привык. Ну вещь-то на удачу сделана, такое выкидывать не сильно полезно (у меня после той швырятельной эскапады за ночь года три лишних набежало). Кто знает, в общем…

— …делать? Я Дашу обратно не приклею? — тревожился Семен.

Фоня ему сразу какую-то непристойность буркнул. О том, какими именно физиологическими субстанциями можно к барышне приклеиться. Вроде умный же человек Афанасий, а такое гнет. Вот интересно, а в нашей ситуации он тоже что-то похожее говорил или нет?

Семен на Фоню так глянул, что я своих мыслей устыдилась. Обернулась спиной, начала девчонок слушать. А там и слушать нечего: Жека кашляет с присвистом, Зинка своему мирскому супругу отзванивается. Он у нее ко всяким внеурочным дежурствам привычный, а в супружеской верности ни на секунду не сомневается… Я даже не знаю, это он сам и по любви, или это Зина над ним поработала?

В общем, мне тот мужской разговор все еще слышно было.

— Ну сам посуди, мы впятером в машину не влезем, — глупо оправдывался Фоня.

Семен вроде молчал.

— Явку тебе надо писать, — бухнул Старый. — Контора завтра до семи, сам знаешь. Если отпустят тебя — доложись, если нет…

«Если нет» — это страшная вещь на самом-то деле. Означает, что Семена жена дома настолько не ждет, что его ухода в Контору не заметит. Ну пока Сеня в своей профнепригодности будет каяться, кто-то из конторских успеет его девочку послушать. Если сумеет она три раза за это время про Сеню хорошее подумать, то оправдают его. А если наоборот, то… Это дисквалификация, стопроцентная.

Ох! У меня сейчас пальцы заломило — как от перегрузки, когда ночной обход слишком тяжелым выдается. Если бы эта Сенечкина жена не сегодня пришла, а сразу после свадьбы или, там, когда… ну когда она все это первый раз почуяла, то… Мы бы оба с ним тогда с работы полетели. Он за измену — недопустимо такое, я за сотворение умышленного зла. Оба!

— Он не… — развернулась я неудачно, асфальт-то скользкий. Покачнулась, но не упала. Только руками взмахнула и дальше продолжала размахивать: — Мне тоже тогда надо! Он же не один был!

Старый не удивился. Но ладонь поднял, меня приглушая:

— Ошибаешься, Леночка…

Голос у меня теперь тихим стал, ну так я поближе пододвинулась. Люблю я сейчас Семена или не люблю, главное, что вот так — нечестно. Не должен он один из-за меня… из-за нас…

— У тебя пятерка под вопросом! — дернула меня Жека. Она сейчас тоже хрипела, но не умышленно, а сигаретно. — Ты куда рвешься, дура?

Я про свои огрехи сама знала. Но та пятерка — то бишь пять лет по Несоответствию — могла быть, а могла и не… Как Старый бумаги в Контору отпишет, да как мы с этим соглашением разберемся. А у Сени-то прямо завтра…

— Ты вдова, тебя отмажут, — это Зинка. Она меня чуть вперед подтолкнула. Привыкла, видимо, на своей милицейской работе к таким показаниям или чему еще. А может, профессиональное сработало: они с Сеней вместе в Ленинграде в ту войну выживали. Это вам не любовь, это на все жизни…

— Я тоже тогда завтра… — прохрипела я.

Все-таки хорошо, что час поздний да мороз довольно звонкий: вокруг мало народу было. Тишина. Переулок пустой, только на перекрестке фары мелькают да на обочине Сенина машина капелькой сигнализации подмигивает.

— Я сам, — отмахнулся Сеня. Ладонью повел по воздуху — будто снег с невидимого стекла счистил, вернул мне голос. — Не надо, я сам.

Я обиду в себе почувствовать не успела, а он добавил сразу же:

— Спасибо.

Вот как хочешь это, так и понимай.

— На метро опоздаешь, — спохватилась Зинка. Меня в спину пихать перестала, а к Сене придвинулась. Зашептала доверительно: — Лучше орхидеи… что она любит у тебя?

Вот он как скажет сейчас: «Розы бело-палевые», — что мне тогда делать?

— Ландыши… — отозвался Сеня таким голосом, будто у него точное время вопрошали.

— Ну так давай, делай. — Зинка разве что снег под фонарем вытаптывать не начала. Честно старалась помочь, за меня мою работу делала. Я бы и сама могла сейчас цветы из ниоткуда вырастить, землю утеплить и один квадратный метр весны развернуть, да только вот… Ну видела я Семенову девочку, там не поможет это.

Сеня тоже видел. Потому и Зинаиду притормозил:

— Не надо. Пока до метро дойду, они…

— Ну дома тогда… У тебя цветет в подъезде что-нибудь?

Глупый вопрос. При определенном раскладе можно и в банке с закисшими бычками букет отрастить — просто по времени это чуть подольше будет.

Старый Зину тоже осадил:

— Всё, девочки, разговоры потом, давайте в машину, времени мало. Афанасий, ключи взял?

Фоня утвердительно бормотнул.

— Завтра мне доложишься… Если что изменится, — это Савва Севастьяныч уже Семену говорил. Тот кивал, следил за тем, как машину с сигнализации снимают. — А за сегодняшнее, Семен, ну сам все знаешь… Завтра же отзвоню в Контору, выражу благодарность за смежную помощь.

Пользы от той благодарности — примерно как от картофельного пара при раке легких. Но иначе нечестно было бы.

Семен плечами пожал:

— Если что… Вы меня в курсе дела оставьте? Если совсем не… или оправдают, то я всегда.

— Естественно, — кивнул Старый. — Сам знаешь, в этой ситуации каждые руки…

Семен знал. Но проговорил другое:

— А интересный у этих мирских расклад сегодня получился. Вроде все выложили, а туз у них в рукаве.

Это он Схимника имел в виду или что иное? Не поняла я, а спросить не смогу.

— Да-а, мой дорогой, — задумался Савва Севастьянович. — Про расклад ты хорошо подумал. Классика жанра в чистом виде. Особенно если эту троицу вспомнить. Я бы даже сказал — тройку.

Голос у Старого сейчас окреп, словно в нем не громкость, но притяжение усилилось. Словно мы намагниченные были.

— Тройка, шестерка, туз, — четко произнес Старый. Будто детскую считалку вспоминал или прозвища новые прилеплял.

— Так семерка же, Савва Севастьянович, — вскинулся было Фоня, тот еще доморощенный пушкинист-любитель.

— Да нет, любезнейший, да нет. Шестерка. Сажайте дам в авто…

Фоня совсем уж по-строевому вытянулся, щелкнул каблуками, сбивая тротуарный снег в складки, распахнул дверь машины — будто птичье крыло расправил. Из салона мягко повело незримыми духами — чистыми, как девичий шепот. Аж до звонкости.

От меня до Семена — ровно шаг. И до машины столько же.

Зинка на заднее сиденье вминается медленно, а Жека у дверцы почти пританцовывает, словно барабанит своими каблуками по промерзлому асфальту.

А я стою… секунду, вторую. В глаза Сене смотреть не хочется — он как приговоренный сейчас. Даже просто взглянуть на него трудно. Можно подумать, что мне на лицо не снег налип, а все эти годы.

Часто моргаю.

— С наступающим? — Не хочу, чтобы он мне отвечал. Что бы ни сказал — все в прошедшем времени получится. И сама себя перебиваю: — Пусть у тебя в следующем году все хорошо будет.

Толку в этих моих словах — как в подарочной обертке, под которой подарка нет. Ну у нас с ним точно нет.

Снова смотрю под ноги — там все следы спутались, от Афониных камуфляжных ботинок, шипованных, как та резина, до точек и тире — это у Жеки так подошвы шпилечных сапожек пропечатываются.

А потом рисунок начинает меняться: это я к машине иду. И еле сдерживаюсь, чтобы уши ладонями не закупорить.

— И тебя с Новым годом!

Ну хорошо, отпустил, значит.

Я думала, в машине Сеней будет пахнуть, а тут только духи да освежитель воздуха. Да Жекин табак — не от сигарет, от ее шубейки.

— Все нормально? — тихо шипит Евдокия, выворачиваясь из-под натиска Зинкиного масштабного пальто.

Все правильно. Только нечестно как-то. Я же Семена не просто оставила, да еще в такой момент, я его… Он там один остался, а я со своими мечтами. Сама от себя не ожидала, да… Но это ведь не от меня зависит, это природа свое берет. Она пустоты не терпит. Если Евдокии такое рассказать, она в жизни не поверит. В первые пять минут. Потом расспрашивать начнет — с таким видом, будто она в моих мыслях обживается. Так что я промолчу пока:

— Савва Севастьянович, а куда мы едем-то? По домам?

Старый с переднего пассажирского обернулся. В лицо мне глянул — с готовностью подлечить, если помощь потребуется. Успокоился и ответил уже вполоборота:

— По домам, Леночка, нам еще рано. У нас еще одно дело есть…

И такой адрес назвал, что я не поверила. Сперва тому, куда именно едем. Потом подозрениям Старого. Точнее — приговору. Мы же сейчас казнь вершить будем…

6

У Марфы в гостях я оказывалась редко, хотя были мы с ней, по нынешним столичным меркам, практически соседями. Но уж больно меня Марфин лифт невзлюбил — как ни приеду, он вечно то застревает, то ломается, то очередные жильцы-квартиранты в нем свои пожитки перевозят, то бультерьер хозяев на прогулку тащит, то пьяненький туда-сюда катается, пытаясь справить немудреную нужду. А однажды я и вовсе парочку спугнула. Видимо, кто-то из них кнопку «стоп» в суете локтем задел. Это я знаю, о чем говорю, мы с Семеном однажды тоже так… дотерпеть не могли. Ну да ладно, я о другом.

Нашего Старого лифт, по-видимому, просто испугался. Потому как доставил нас стремительно, не скрежеща невидимыми канатами, не мигая лампочками и не застревая в своей шахте как неотложка в пробке. Это порадовало: у меня хоть возраст и новый, а все равно на последний этаж пешком подниматься не хотелось.

Хотя лестницы у Марфы в доме красивые — чистенькие (а ведь консьержки нет, да и дворник не каждый день полы моет), в цветах (растут себе при люминесцентном освещении как огурцы в теплице), с пестрыми половичками, расписными картинками и без оскорбительных интимных надписей. А главное — на каждой площадке есть отдельный балкон для любителей покурить. И сигаретным духом не пахнет, и вид красивый, особенно с последнего этажа.

Понятно, что Марфа подъезд, да и весь микрорайон держит в стерильности, как собственную кухню. Но это живая стерильность, не казенная.

Вон на площадке и снежинки из салфеток трепещут, и шарики елочные на ниточках с перил свисают, и пальма в кадке мишурой облеплена — еще, наверное, Марфина дочь Анютка перед отъездом наряжала… Даже дверные коврики, и те пушистые какие-то, как махровые полотенца после душа.

А вот квартира… Обычно входишь и с порога уют чуешь. У нас, в принципе, у всех он есть, ведьме иначе нельзя, рабочее положение обязывает, но тут, если с обычными нашими жилищами сравнивать, разница будет как между комнатой студентов-первокурсников и родительской квартирой, которая в воспоминаниях о детстве снится. Будто попадаешь в ту обстановку, которой, может, и не было никогда или не воссоздать (даже если дом сохранился, так все равно и мебель иная, и чашки в сервизе побились, и обои переклеены). Как в детство входишь.

Я подозреваю, что это из-за Анечки. У Марфы дочка способная получилась. Про наше ремесло не ведает толком, маленькая еще, а все равно кое-что уже может. Картинки рисует, цепочки какие-то бисерные плетет, в кукол играет. Не в нынешних, длинноногих и знойных, а в бумажных, с толстыми пачками пестрых нарядов. Сейчас это вроде бы старомодно, таким девочки не увлекаются… ну кажется мне так, а она вот играет. Я в тот раз была в гостях, так мне Анечка весь вечер кукол показывала и их легковесные платья, сложенные в жестянку из-под печенья.

А сейчас жестянка в коридоре, на тумбочке — крышка съехала, и вся нарисованная роскошь наружу торчит, будто у Анечкиных бумажных кукол настоящий обыск был. Наверное, Марфа дочку в дорогу провожала, а банка в багаж не влезла. Я на секунду Анины слезы прямо в воздухе почуяла. А потом и Марфу разглядела — и впрямь заплаканную, с измятым лицом, тоже словно на досмотре побывавшим. Нелегкий перелет, видимо. Да и в квартиру войти нелегко — здесь ведь каждая мелочишка, каждый фантик случайный про ребенка напоминает.

Я все никак не могла понять, почему я про Марфину дочку в прошедшем времени думаю, хотя с ней все в порядке должно быть. А Старый тем временем с Марфой здоровался.

Непривычно так, скупился на слова:

— Чая нам предлагать не надо, так дай войти.

— В рабочую? — равнодушно спросила Марфа — словно мы и впрямь ее обыскивать явились или даже лишние комнаты реквизировать, вместе с мебелями и драгоценностями. Прям революционная пятерка какая-то: я, Жека, Зинуля, Старый и Фоня. И Марфа — шестой, на полдороге из кухни в комнату.

Старый откашлялся раскатисто, словно перед застольной речью, а потом почти смутился:

— Нет, не надо туда. Так, в кухню… Только, Мариночка, ты меня, любезнейшая, извини, я у тебя мебель немного передвину.

Кухонька у Марфы и впрямь не то чтобы очень просторная, вшестером нам тесно будет, особенно если разговор пойдет. О чем именно беседовать станем, все подозревали, но как-то по-разному, вслух никто не говорил. Выстроились гуськом, в затылок друг дружке, и встали смирно, ожидая, пока Старый свой порядок наведет.

Вообще, помещения раздвигать довольно просто, но, если отвлечься, можно и мебель заодно растянуть в ширину. И если от удлиненных табуреток вреда еще никому не было, то вот с содержимым шкафов и ящиков могут быть проблемы. Пространство же обратно медленно сдувается, примерно как воздушный шарик; никогда не знаешь, что за это время потребоваться может. Ну хорошо еще, если это холодильник; там колбасный хвостик до килограмма «докторской» удлинился, или помидор размерами и формой дыню-торпеду стал напоминать. А одежда? Висело у тебя в гардеробе платье сорок шестого размера, а гардероб «поплыл» вместе с пространством, и вот тебе готова размахайка, растянувшаяся до пятьдесят четвертого. Или документы в ящике. Мне-то повезло, я такие навыки редко использую, а вот к Анечке из Северного (Аделаиде нашей бывшей) как-то выросшие ученики пришли. Весь выпуск или нет, но человек так двадцать. Она комнаты чуток подправила к их приходу, а потом не знала, что делать, — две стопки проверочных тетрадей разбухли в ширину до классного журнала, а паспорт и вовсе размером с альбом для фотографий стал.

Но Старый такие вещи ювелирно делает — кухоньку чуток надул, две табуретки в лавочки удлинил, а больше ничего и не трогал.

Мы расселись вежливо, прям как на поминках, что ли… Или на девичнике — с одного ребра стола женский пол, с противоположного — мужской. А Марфина табуретка на торце, между нами. Старый ее не тронул.

Марфа все-таки зазвенела чашками, двинулась по кухне, метя пол узкой длинной юбкой. Так в мое время девочки одевались, в подражание модной «грешнице» Ахматовой.

Ей бы еще свежевыпущенный томик «Четок» в руки — его б сейчас бестселлером назвали. Но у нее вон на стиральной машине настоящий молитвослов лежит и книжка Александра Меня, вся в закладках. Марфа в нынешнюю — Мариночкину — жизнь очень верующая стала. Словно подстраховывалась: если дочку ведьмовская работа не убережет, то пускай этим мирской Бог занимается.

— Не надо нам чаю, — снова поправил Старый. Очень вежливо, словно Марфа — ученица-отличница, спутавшая самые элементарные знания на устном экзамене. Вроде как подбадривает, а на самом деле ругается: «Что же ты, дорогая моя, меня сегодня подвела?»

Марфа застыла, руки над горячим заварочным чайником сплела — будто он котенком был, а она его от собачьей стаи спасти хотела. Потом вернулась на табуретку, как за гимназическую парту после «единицы». Затряслась мелкими слезами.

На подоконнике сразу цветы ожили, вечный звон. Они редко в квартирах приживаются, боятся мирского присутствия. А у Марфы вот такие пышные обычно были, с черными колокольцами, что один в один как уличный репродуктор. Только вот в них не военные сводки, а музыка разная… Что вместо них мирские видят — я даже и не знаю. Может, герань какую, а может, и вовсе икебану: вечный звон ведь в вазу сажать надо, в болотистую воду, как из-под стухшего букета. Только она засахаренным вареньем пахнет. А цветы названивают что-нибудь приглушенно, как соседское радио за стеной.

Сейчас вот старенькую мелодию завели, шарманную: «Разлука ты, разлука, чужая сторона…» Прям детством запахло и уличными представлениями. Ну я же говорю, у Марфы обычно так в квартире и бывает. Но вот не сегодня.

— Хорошо. Я тогда… Сразу рассказывать, да?

Марфа-Мариночка приткнулась на табуретке этой позорной, а мы на случайных лавках сидим: ну вправду, как дети малые перед шарманщиковой ширмой. Представления ждем.

— Сама расскажешь или помочь? — прокашлял Старый. Чего-то Савва Севастьяныч все дохает и дохает, прям с того вечера, как у Гуньки экзамен был. Небось курить снова начал, греховодник. Вот про чужой табак мне сейчас легко думалась, а о том, для чего мы сюда приехали, — с трудом. Мысли против течения плыть не хотели.

— Не надо. Сама, — кивнула сквозь плач Марфа. Потом на иконы глянула, осенила себя молниеносным росчерком, голову на столешницу уронила, как на крышку гроба, и вновь затряслась.

— Ну сама так сама. — Старый приподнял ее за плечи. Легонько, будто Марфа бумажной куколкой была. На белой скатерти следы от капель затемнели — выпуклые, прямо как вышивка.

— Афанасий!

— Да, Сав-Стьяныч! — отрапортовал бывший околоточный на командный голос.

— Телевизор в квартире найди и сюда доставь!

— У Анюты… в детской там… — пояснила Марфа заискивающе.

— Найдем сейчас, не хлопочи, побереги голос. Решила сама — значит, сама.

Жека почти вдвинулась мне в бедро, пропуская на кухню Афанасия: телевизор оказался небольшим, с запылившимся стеклянным монитором. Выдернутый из розетки шнур болтался, как хвост у мертвой кошки.

— Она в компьютер больше, а этот так. Только пыль протирать.

Старый не слушал. На нас смотрел:

— Евдокия, ты себе блюдце под пепел возьми. А то сама изведешься и другим слушать не дашь. — И блюдце ей протянул. Золотисто-голубое, от «мадонновского» сервиза. — Лена, чай заварился. Себе налей и Афанасию, больше никто не хочет. Мед в холодильнике возьмешь, на дверце.

Я поднялась, захлопотала. Странно было: все равно что в квартире усопшего на поминальный стол накрывать. Хотя Марфа с нами еще сидела, смотрела, как Фоня над телевизором, выставленным в середину стола, суетится: его же не просто включить надо, а настроить на канал, где вместо изображения такая серая крупная пыль. Чтобы смотреть не мешало потом.

— Зинаида, сумку свою из прихожей принеси. Пригодится.

Зинка кивнула. Она здесь нормально смотрелась, как на работе. А мы с Жекой, по бокам от нее, — ну прямо понятые.

— Все у нас готово, механик?

— Так точно, вашвысблоро… Сав-Стьяныч.

— Тогда давай ко мне поближе, сейчас посмотрим.

Колдовство с изображением раньше сильно трудным было, пока мирские телевизор не изобрели. Сейчас-то все просто: включил ящик, пультом щелкнул и смотри себе чужую жизнь. Разрешение хорошее, звук чистый, запахи, правда, резкие, а ощущения слегка западают. Но это капризы в чистом виде: особенно если вспомнить, сколько сил было нужно, чтобы вот так же передачу отладить, но в зеркале или в ведре с темной водой. Как с колодцами работать, я уже и подзабыла, а с проточной водой, наверное, и Старый теперь не управится. Избаловала нас техника.

Зато и видимость ясная: будто всю жизнь на мир Марфиными глазами смотрела, а не только в тот вечер, когда Доры не стало.

Часть седьмая

То, что нас не убило

То, что нас не убило и сделало нас сильнее,

Сдохнет само и в муках. А мы ему в этом поможем.

Правда, потом узнаешь, как все внутри коченеет.

Но это стоимость мести. Она не бывает хорошей.

Она не бывает бесплатной. Просто платишь не сразу,

А позже, лет через много, когда все вокруг другое.

И хочется отвертеться. Но с местью — совсем без мазы.

По давнему уговору она придет за тобою.

И это без вариантов. Упреки и прочие просьбы

Застынут где-то внутри, между спиной и сердцем.

И ночью безадресно просишь: «Верните обратно глобус.

Этот фальшивый. Меня на нем подменили в детстве».

1

Тень лежала на стене немного неровно, сбивалась влево, заваливалась. Рука сама потянулась поправить, но притормозила в паре сантиметров от пестрых цветочных обоев: будто тень была горячей и Марфа побоялась обжечься. На самом деле, разумеется, Марфа замешкалась из-за Анечки. Привыкла исправлять такие вещи сама и как можно быстрее, чтобы ребенок не заметил ничего странного, а теперь никак не могла привыкнуть, что у них все по-другому:

— Ань! Анют, будешь тень выпрямлять?

В детской сразу что-то скрипнуло и зашуршало. Сквозь стены Марфа видела неплохо, но сейчас подглядывать не стала. Просто предположила, что, скорее всего, шелестит большой бумажный дом для вырезанных кукол. Аня начала его склеивать еще до осенних каникул из всяких картонных упаковочных пакетов с красивыми картинками и прочей разноцветной макулатуры — ей мама Ира в тот приезд притащила много разной шелупони. В том числе и глянцевых конфетных коробок — с содержимым и без. Работа у мамы Иры такая, ей больные почти постоянно приносят эти чертовы конфеты, а она их отдает Анечке, не жадничает. У мамы Иры внуков нет и не предвидится, а к детям она хорошо…

— Анют, ты там где застряла? Сейчас сама все загашу, у меня времени в обрез!

Анечка захлопала тапками по коридору, явилась на кухню, с интересом посмотрела на перекосившуюся тень. На часы тоже глянула, но с меньшим удовольствием: без десяти десять уже, скоро спать. Жалко, что сейчас понедельник, самое начало рабочей недели. Марфа куда больше любила заниматься работой по выходным, когда есть возможность немного себя побаловать, улечься попозже, поваляться подольше… В будние дни с этим трудно. Ну только если Анину школу прогулять — кроме нее, ребенка туда некому водить, а иногда так не хочется вставать в несусветную рань. Пропустить бы, а?

Марфа, наверное, так бы и сделала, будь она школьницей. А вот Анечка… Такое ощущение, что у нее дисциплина в крови или в организме — как у других музыкальный слух. Сама вовремя ложилась, сама вставала по будильнику, сама готовила завтрак. Сама грела ужин, если Марфа затягивала обход по району. Даже готовить уже что-то начала — тоже сама. И это в семь лет с хвостиком! Точнее — с двумя белобрысыми косичками, несовременными до ужаса, но Анечке шло.

— Мам, а можно я сама? — Анюта протянула пальцы к тени и точно так же одернула их, Марфиным же жестом, тютелька в тютельку.

— Ну давай. Сама так сама. — Марфа нахмурилась, скрывая в ворчании гордость. Только вчера Анюте показывала эти тени, учила не столько поправлять, сколько искать двойные и тройные, те, что по-научному называются «оттенками», а на языке Сторожевых именуются ложными и наоборотными. Анечка как-то все очень быстро поняла, Марфа даже не успела объяснить до конца.

Тоже странно: Анины школьные успехи Марфой давным-давно воспринимаются как что-то само собой разумеющееся, вроде дождика осенью или рассвета утром, а вот тот факт, что Анюта на лету схватывает тонкости материнского ремесла, удивлял. Ну это с непривычки, времени прошло слишком мало, — Марфа всего неделю назад объясняла дочке про их работу, а обучать чему-то начала буквально позавчера. Если честно, то хотела начать занятия в каникулы, чтобы у девочки мирская наука не путалась с их знаниями, но Анечка настояла. Она вообще была упрямая. Не настырная или хабалистая, а сосредоточенная, терпеливая.

— Спасибо. — Аня отмахнулась от материнской ладони, встала поудобнее, разминая руки круговыми движениями. Выпрямилась, отбросила косички за спину, чтобы не мешались, и застучала пальчиками по воздуху, будто играла в машинистку или пианистку, — поправляла первый раз в жизни кривую тень на стене. Умница растет.

Марфа так про дочку всегда думала: «умница», вслух тоже говорила, хоть и не часто, а вот домашнего прозвища у Ани никогда не было, как-то не получилось. Все прозвища остались в прошлой жизни, отошли Марику-комарику… А Аня вот «доченька» и «умница», что у Марфы, что у мамы Иры. И у учителей с соседями тоже.

Только вот на соседское: «Марина, у тебя не дочка, а чудо какое-то, просто волшебный ребенок», — Марфа никогда не улыбалась и не благодарила. Потому что ведьмовская дочка никакой другой просто не может быть. А еще казалось, что все Анечкины достоинства — это будто компенсация такая, за Марика. Хотя, какой у Марика был характер, понять сложно, у грудных младенцев он пробивается не сразу, примерно как зубки. Три зубика у Марика выросло, а больше не успело…

— Мам, посмотри, я все правильно делаю? — Анечка шкрябнула указательным пальцем по обоям, подправляя тень так, будто та была размякшей от тепла восковой свечой. Тень теперь скособочилась немного вправо, но совсем несильно.

Марфа не успела указать на ошибку: Аня сама увидела, где оплошала, придержала тень ладошкой левой руки, снова поправила прозрачный контур пальчиком, сделала его теперь уже совсем ровным, будто след отбрасывала не незажженная свечка, а гранитная стела, обелиск павшим воинам.

— Ладонь к стене плотнее придвинь, кисть расправь, спину не напрягай… Вот. Умница. — Марфа щедро улыбнулась, а потом полезла в кухонный ящик за зажигалкой, затеплила, наконец, третью свечу, ту, что с двумя тенями — прямой и кривой. Марфа давно не зажигала такие свечи просто для себя. Клиентам жгла, а на себе экономила. Словно ждала торжественного повода. Вот и дождалась — подросла Аня. Преждевременно, правда, ну что поделаешь.

Конечно же, мама Ира, как всегда, оказалась права: надо было Анюте немного раньше рассказать о таких вещах. Даже не столько про работу, сколько про предназначение, про суть ведьминской души. Но Марфа не могла. Несколько раз заводила странный, путаный разговор, а потом обращала его в ерунду. Язык не поворачивался.

Это все равно, что объяснять, откуда дети берутся и почему у них дома папа не водится. И если про папу еще с грехом пополам мекалось что-то правдивое: «Он был очень хороший, но мы не сошлись характерами», — то проблемы полового созревания Марфа обходила по широкой дуге, как осторожная кошка собачью конуру. Ничего не получалось объяснить: видимо, потому, что в самой Марфе интерес к мужской половине населения замер и затух, словно бы зацементировался. А без этого объяснение получалось скучным и сухим, как правила пешего перехода проезжей части. Вот хочешь не хочешь, а скажешь спасибо детскому садику и школе, там теперь и такие премудрости тоже обсуждают. Не как уроки полового воспитания, а сами детишки между собой, Аня однажды говорила.

А вот про колдовское Анюте никто не мог рассказать… Мама Ира, правда, предлагала свою помощь, но Марфа в первый раз за эту жизнь пошла наперекор и запретила. Даже поругалась с мамой Ирой, бросила телефонную трубку. Разумеется, потом перезванивала и извинялась, но от своего не отступила. А зря… мама Ира плохого не посоветует. Другое дело, что она сама, кажется, не сильно понимала, как правильно объяснить ребенку про непостижимое, да еще в таком возрасте. Своим девочкам мама Ира ничего лет до пятнадцати не говорила, но они у нее были погодками, всегда между собой шушукались и за мам-Ириной спиной все знали. Сперва Маня краем уха какую-нибудь глупость цепляла, затем Лена пыталась ей несусветное объяснение найти. Так и секретничали втайне от матери, самообразовывались как могли. Повезло маме Ире.

Вот если бы у нас свои детские сады или школы были — ну вот как у разных диаспор или общин в столице — тогда да, было бы легче, не пришлось бы объяснять такое, учительница им бы все рассказала. Ну или сверстники между собой… А не выходит: в этом возрасте ведьмовские дети от мирских не отличаются, заводить такое учреждение абсолютно нерентабельно, особенно если учесть численность несовершеннолетних потомков колдовского рода. Ну это уже из диссертации кусок, сколько лет назад защищала, а вот вцепилась фраза в память: как только речь заходила о педагогике, у Марфы в голове словно мыльные пузыри лопались — пустыми нарядными фразами автореферата. Так вот, известно же, что у нас профильное образование начинается со среднего специального, аналога того, что раньше у мирских называли ПТУ, но ведь туда поступают уже совершеннолетние, в двадцать один год, но лучше все-таки постарше…

Так что просвещать Аню пришлось самостоятельно. Марфа при этом краснела, комкала слова и платок в руках, перебирала то пальцы, то четки, утирала пот и чрезвычайно мучилась, будто двоечница, мямлившая скучный невыученный урок. А Анечка, наоборот, совсем не волновалась и не удивлялась.

Теперь свечка горела ясным, каким-то промытым огнем, тени по стенам стелились ровно, воск оседал медовыми каплями. Анечка посмотрела на пламя, сдвинула брови вопросительным заборчиком:

— Ма-ам? А это для чего?

— Да так… для души.

— Ее чистить надо, да?

— Кого? — Марфа рассеянно улыбалась, разглядывала нежные, какие-то зефирно-розовые капли.

Шестьдесят лет назад таких свечей — стройных, ароматизированных, блескучих и гладких на ощупь — не существовало. Были серые шершавые цилиндрики с кривыми фитилями, оплывавшие в жестянки чуть ли не из-под немецкой пайковой тушенки… Может, и в них — этого Марфа не помнила. Зато ей очень четко вспоминались три тени на щелястой законопаченной стене. И как огонь двоился на глазах — один настоящий, а другой — тот, что отражается в стекле. А за стеклом поочередно то метались бестолковые мартовские хлопья, то трещал случайный колючий град, то моросило невидимыми каплями.

Фаддей старался не задерживаться, торопился с обходами, но все равно к его приходу свеча успевала догореть до половины, а то и до одной трети. Марфа не ругалась, ждала напряженно и ласково — одной рукой подпирая щеку, другой поглаживая налитой живот, в котором жил и не ведал ничего плохого Марик-комарик.

А толку-то ругаться на Фаддея, если он обходил оба участка, на правом и на левом берегу Западной Двины. Начинал путь от колокольни краеведческого музея и там же заканчивал, стараясь не пропустить по дороге ничего важного. Ни на кого другого переложить свою работу Фаддей не мог: по тогдашним нормативам толком не восстановленному после войны белорусскому городку полагалось ровно двое Смотровых, один Спутник и один Отладчик. Спутник был местным, хоть и из поляков, появившимся в этих краях еще при Александре Освободителе, Отладчицей оказалась желчная и довольно пожилая по тем временам Ирка-Бархат, будущая мама Ира, а Смотровых в город прислали по распределению из Шварца… Их с Фаддеем и прислали, разделив территорию городка неспешной рекой и выдав вчерашним студентам бодрые напутствия вместо ордеров на жилплощадь или хоть коек в местном общежитии. Комнату у первой хозяйки они сняли вместе исключительно из соображений экономии, зато уже у второй — как законные молодые супруги, ожидающие скорого потомства.

Марфа так и помнила ту весну: одно сплошное ожидание. Сама не могла понять, чего она больше всего ждала. Наверное, всего и сразу: ясного неба, нормального самочувствия, отреформированных денег по пятым числам — в обтерханной книге Зощенко про Миньку и Лелю, Фаддеевых ночных возвращений с работы и уютных теплых шевелений в слишком упругом, арбузно-гладком животе. Последние как раз хорошо совпадали: Фаддей шуровал ключом в немудреном замке фанерной двери, а Марик отчетливо пинался где-то под сердцем, словно целовал душу еще не сформировавшимися губами. Происходило это все, как правило, за полночь — раньше Фаддей не мог управиться с двумя хозяйствами — со своим и с ее, Марфиным. Точнее, по тем временам — Маргаритиным. Тогдашнее имя было вызывающе-нежным, немного старомодным и воздушным — как перелицованное, но вполне добротное платье из трофейного отреза цвета беж.

Платье Марфа помнила, пожалуй, лучше всего: как подрезала его в подоле и расставляла по бокам, а уже потом, после рождения Марика, ушивала обратно. Ничего другого вспоминать не хотелось. Особенно как спустя еще несколько месяцев сухая, почерневшая не меньше нее самой Ирка (схоронившая в войну старшую — но ведь взрослую, пожившую! — дочь) запретила Марфе-Маргарите обивать тканью этого платья детский гроб…

— Кого чистить, Анют?

— Душу, — почти нетерпеливо повторила Анечка. — Покажешь, как это? Ну, ма-ам?

Свечка затрепетала испуганно, словно почуяла что-то неладное. Говорят, трехтеневые свечи действительно не умеют гореть при Черной работе, сами тухнут и не разгораются. Марфа не пробовала, а вот мама Ира… Пришлось вежливо погладить теплый воск негнущимся указательным пальцем — примерно как почесать за ухом хозяйскую кошку в очень важных гостях.

— Нет.

— Ну я же уже все знаю… Ну мне же интересно!

Горячий воск лип к коже, обжигал, совпадал по цвету с напрягшимися пальцами… Аня истолковала материнское молчание на свой лад. Прекратила канючить, обогнула угол стола, затеребила край голубой клеенки.

— Ну хорошо… А когда я вырасту — то научишь?

— Не научу. — Марфа хлопнула в ладоши над пахучим свечным сталагмитом, сбила огонь.

— А по-че…

— Аня, я не научу не потому, что я вредная, а потому, что души не чистят. Все ясно?

— Все, — разочарованно выдохнула Анютка. Снова свела брови обиженным заборчиком — так стремительно, что рука потянулась прижать дочку поближе. Только вот Анечка такую сентиментальность не позволяла — ни себе, ни матери.

— Тогда тапочки надень, — строго отозвалась Марфа. Получилось жестковато, но убедительно, не хуже, чем у мамы Иры.

2

Все-таки Анечка… она такая. Вроде своя, родная, деточка, умничка и кровиночка, а вот… даже нужного слова не подберешь… Отстраненная, что ли? Непонятная. Характером явно не в Марфу и не в никогда не виденного папу. А ведь он действительно был неплохим: честным, пресным, правильным и полезным, как диетический творог. И выбирали они его и впрямь как на рынке в молочном ряду.

Да что там характер… Даже внешностью Анютка почему-то напоминала маму Иру — она Марфиной дочке хоть и крестная, так ведь не по крови родная. У мамы Иры блеклая прозрачная красота на любителя, немного русалочья, подернутая илом времени и грузом очередной жизни, у Аньки красоту пока не разобрать, черты лица как в объективе смазанные… Но вот рот такой же рельефный и крупный, Губы уже сейчас хороши, никаких помад не надо, чтобы такие подчеркнуть, сами к себе притягивают. Только вот сейчас Анечка их сложила обиженным бутоном, провела кисточкой тоненькой косицы себе по щеке и ушла в детскую комнату.

— Ань, помогать мне будешь? Я тут работу работаю.

Молчит. Вроде и не на что обижаться, а все равно куксится, обвиняет мать неведомо в чем. Ну как Ирка, честное слово. Ну и… Сама ведь себя наказывает, дурочка: Марфа ей собиралась кое-что по профессии показать, объяснить про забей-траву и просеянное добро, рассказать, для чего они нужны, в какой пропорции их смешивать и как распылять. Ну ее… Может, еще оттает?

Марфа посмотрела на полотняный мешочек с семенами, вздохнула, отодвинула его подальше, вытащила из настенного шкафчика совсем другие коробочки и свертки: это уже не по работе… это так… ну халтура, в общем. Времени, сил и возраста на нее уходит, мягко говоря, куда больше, чем на профессию, но…

Понятно же, что у Сторожевых, как при том проклятущем социализме, всякий труд почетен и полезен, но на нынешнюю зарплату Смотровой не то что себя с дочкой не прокормишь, а даже по территории на маршрутке нормально не наездишься. А девочка растет. И требует не только витаминов и внимания, но и многого другого. Хорошо, конечно, что мама Ира рядом и готова в любую минуту оказать как моральную, так и не очень поддержку. Но ведь… ну раз у нее в долг возьмешь, ну другой, а на третий уже рука не повернется, непорядочно.

«Бедная, но гордая, да?» — Ирка не насмехалась, она сочувствовала. Не уговаривала, не обижалась, просто однажды четко объяснила, что Марфа своими отказами ставит ее в очень неудобное положение, мешает творить добро и отравляет все удовольствие от денег. Потому что Ире очень некомфортно быть обеспеченной, когда близкому человеку не на что купить ребенку килограмм мандаринов.

Ну вот такая у нас мама Ира, золотое солнышко: в следующий раз она предложила Марфе не деньги, а возможность их заработать. Ничего противозаконного, честное слово. Если то, чем они занимаются, переводить на эквивалент экономических понятий, то получится что-то вроде «реализации излишков». Они ведь Контрибуцию (ну «Двустороннее соглашение о выплате материальных и моральных контрибуций, подписанное 25 августа года…», впрочем, это сейчас не так важно) просто обходят, не переступают…

Так вот, ни мама Ира, ни Марфа ни один нормативный акт своими действиями не нарушали, ни Контрибуцию, ни родные Заповеди не презирали и под Несоответствие не попадали.

Это уже сама Марфа может подтвердить, не зря она в нынешней мирской жизни до рождения Анечки работала юристом. Удобная профессия: всю нашу документацию теперь можно разложить по полочкам, случись что — аргументированно обосновать, что они обе невиновны, ибо действовали хоть и в корыстных (что недоказуемо) целях, но творили добро, и только добро, как и положено честным ведьмам.

В общем, поразмыслив и посоветовавшись (все больше с толстыми справочниками, чем с живыми людьми), Марфа согласилась на нынешнюю подработку. Опять же, если судить объективно, то как раз эта халтура и стала основным Марфиным делом, а смотровые обязанности отступили на второй план, хоть и выполнялись честно и по совести. Просто не всегда вовремя.

Семена в ступке сейчас дробились звонко и привольно, подпрыгивали от ударов, разлетались бодрой мелкой пыльцой, опаляя Марфину кухню отдушкой всяких благих намерений. В принципе, работа как работа: те же самые благодеяния, финансовая и жизненная удача, многолетний брак по взаимному согласию, излечение от тяжких, дурных или интимных болезней, долгожданные беременности и прочие мероприятия, зарегистрированные в любом производственном плане. Просто немножко по другому тарифу, ну и материал оплачивает заказчик. Мама Ира худого не посоветует — в том числе и странных клиентов.

Мама Ира такими вещами занималась не первую жизнь и знала тонкости: с кем иметь дело, сколько и чем брать, а главное — когда остановиться. В позапрошлой жизни, правда, за удачным мужем, от дел отдалилась. Зато в Гражданку, и особенно в НЭП, снова вышла на рынок, причем сразу завязалась с очень нужными людьми — у нее как раз тогда Ростик в первую молодость входил, на это требовались особые средства. Мама Ира (тогда еще просто Ирка-Бархат, известная мирским спекулянтка с Хитровки) работала осторожно и очень ювелирно, имела потрясающий нюх на неприятности и никогда не зарывалась. Когда вышло постановление, она и вовсе затихарилась, уехала на периферию, оставив сыну неуплотненную квартиру на Садовой. На себя мама Ира почти ничего не тратила, в любую минуту была готова оказать детям вещественное вспоможение, но пригодилось это не всем, хотя у нее их было трое…

Перед самым началом войны, уже окопавшись в своей провинции, она умудрилась устроить Ростиньке перевод на хорошую работу — технологом. Чем там Ростик занимался конкретно, Марфа не любопытничала — хотя догадывалась, что мама Ира ходила по краю: все тогдашние заводы были в лучшем случае двойного назначения, в худшем — и вовсе военные, а участие в производстве оружия, пусть и самое косвенное, по Янинскому протоколу шло за нарушение Контрибуции. Но, как оказалось, мама Ира рискнула с умом. Потому что, хоть у Ростиньки специального образования имелось «хрэн да малэнько», как говорила тогдашняя его подружка-украинка, которая и писала за Ростиньку все бумаги по технической части, зато в цеху никогда ничего не случалось, древнее оборудование работало как часы, а продукция проходила госприемку практически вся. Так что в сорок первом, когда на призывные пункты отправляли всех без исключения мужиков, главный технолог завода буквально вымолил Ростю, и вместо окопов тот поехал в Ташкент, где и проударничал на трудовом фронте до самой Победы.

Девочек Ира тоже хотела устроить куда побезопаснее, но опоздала. Старшая, Маня, погибла в одну из первых киевских бомбежек в горящем доме, а младшая, Ленка, сперва окопалась где-то в тылу, а потом начала от родной матери воротить нос: поверила всяким слухам, которые про маму Иру распускали.

Ну еще бы: если ведьма, помнившая Черные времена, умудрилась выжить в оккупации без особого ущерба для здоровья, сил и красоты, то, естественно, она немецкая подстилка, если не сказать чего похуже. Маму Иру аж с наполеоновских времен сильно недолюбливали (по схожей причине, кстати сказать, потому как она из столицы в двенадцатом году не бежала, в отличие от многих), так что за ее спиной языками чесали только так.

Сама Ирка (ну золото же, правда?) даже в этом бойкоте умудрилась найти положительные стороны: чем меньше наших горит желанием с ней общаться, тем легче творить… ну, скажем так, сверхурочное добро. Потому и Марфе в свое время запретила рассказывать про то, что они общаются, — еще тогда, в позапрошлой жизни, сразу как Марика похоронили.

Марфе-Маргарите после нежданной гибели сына все казалось пустым и ненужным. Мама Ира от нее тогда просто не отходила, сперва заставляла есть и спать, потом жить. А когда уже совсем невмоготу было, поделилась парой таблеток из своего тогдашнего фельдшерского запаса, отправила обновляться раньше времени. Между прочим, Ира взяла преступление на себя — дескать, выписала снотворное, раз женщина в таком нервном расстройстве, но не рассчитала дозу. В конце сороковых время было мутное и хлопотное, на происшествие с Марфой-Маргаритой никто особого внимания не обратил, а со своей репутацией мама Ира давно уже перестала считаться.

Близкими подругами они стали куда позже, а в следующих жизнях сперва просто не теряли друг друга из виду. Впрочем, дружить с Ирой (это же Ира!) для Марфы действительно слишком большая честь. Шестьдесят лет близко знакомы, две последние жизни бок о бок прожили (просто там разница в возрасте сейчас лет в двадцать, вот Анютка и думает, что Ирка, хоть она теперь Ираида, — это Марфина приемная мама), а у мамы Иры все равно своих секретов вагон и маленькая тележка. Кто у нее в клиентах был, что она для них делала — никогда не скажет. У Марфы пару раз были нехорошие подозрения, но про такое даже подумать было стыдно… Тем более что к самой Марфе приходили исключительно в поисках благих намерений.

Ну вот как завтрашняя дамочка, например, — сразу по телефону за полтора часа кратко объяснила все свои проблемы, назвала условные фразы, уточнила адрес, пару раз перенесла время и слегка подивилась Марфиным тарифам (не рубли, не евро, не доллары, а золото девятьсот восемьдесят пятой пробы, а уже потом, если все выгорит, то и камушки). В общем, не клиентка — а одно сплошное удовольствие. И анамнез хороший: бесплодие лет семь, запойный муж и диабет у мамы на фоне непрекращающегося невроза у всей семьи. Такую красавицу в нормальный вид приводить сложно, но очень интересно, тем более что бесплодие Марфа и бесплатно может убрать, бонусом, потому как барышня, можно сказать, оптовый поставщик неприятностей. Где таких мама Ира находит — еще большой вопрос, но они все подготовленные звонят и насчет цены никогда не торгуются.

Надо будет на завтра еще одну барышню перенести, а то у Анечки скоро каникулы начнутся, она дома окопается, не даст нормально поработать с клие… Хотя почему не даст? Она же теперь сама уже немножко ведьма, так что пусть смотрит, учится. Главное, чтобы языком никому не трепала. Но ведь Марфа и без того ни с кем толком не общается. Правда, вот Ленку-Амебу видела на днях, родную дочку мамы Иры, но это так… Не знакомство, а смех и грех. Ну и когда ту же самую Амебу в светлый путь провожали, то там тоже… Ну это же не дружба, не приятельство, а симуляция чистой воды, хорошие манеры и салонный этикет. А вот так, по-настоящему, ближе мамы Иры у Марфы точно никого и никогда не будет, потому что ей Ирка и подруга, и сестра, и мама, и семья в одном флаконе. Подумать смешно, но Марфа даже к Ростику маму Иру ревновала, совсем как малое дите, честное слово.

— Мам, а коты правда настоящие? — Анечка неслышно вошла в кухню (опять без тапочек, да?), приоткрыла дверцу холодильника, затаилась, задала вопрос не сразу.

— Настоящие, — Марфа молола добро на скрипучей ручной меленке.

Кофейная мельница выглядела богато и солидно, с отделкой под старину, но на деле, увы, оказалась бестолковой китайской штамповкой — ручка все время сбивалась и проворачивалась, попадала по пальцам. И без того на улице зима и мороз, к рукам надо относиться как можно бережнее, а тут еще эта жестянка капризничает. Так что на дочкин вопрос Марфа ответила почти с раздражением, хотя внутри себя довольно сильно удивилась.

Голос у Анюты сейчас был тихий, но не капризный или обиженный, а немного таинственный, припорошенный налетом секретных девчоночьих тайн, как шарлотка сахарной пудрой. Совсем детский голос, как раз по Анечкиному возрасту. Тоже непривычно. Аня ведь даже почти не удивилась своему ведьмовству, приняла страшную материнскую новость благосклонно и с достоинством — так, будто была принцессой в изгнании, наконец дождавшейся приглашения на полагающийся ей по праву трон. Только раз дала слабинку, спросив: «А ты можешь мне наколдовать волшебные краски? Чтобы я кукол из бумажных сделала настоящими?» — и по правде огорчилась, узнав, что на такие чудеса родная мать почему-то не способна.

У самой Марфы минуты просвещения вызвали совершенно неописуемый восторг, хотя она была на тот момент гораздо старше. Ну что поделаешь, разные поколения, разные времена. Да и воспитание тоже — покойный папа о сем событии говорил куда торжественнее, убедительнее и спокойнее, хотя на тот момент историческая и экономическая обстановка в стране оставляла желать лучшего, Крымская кампания была в самом разгаре. Не исключено, что папенька вообще тянул бы с информацией до ее, Марфиного, совершеннолетия, но, увы, дела государственной важности и забота о судьбах Родины… — как бы ни топорно звучали эти слова в нынешнюю эпоху.

В общем, papa-Naryshkin расстарался в нужный момент, а сама Марфа в аналогичной ситуации снова комкала платочек, теребила засаленные четки и неловко давилась казенными словами — из воспитательной брошюрки, выданной в соцотделе Конторы. Если уж говорить начистоту, то заготовленную речь она скомкала, покраснела как институтка и сунула дочке под нос вышеупомянутую брошюрку, порадовавшись, что та тоненькая и с иллюстрациями, Анечка справится быстро. Аня и вправду легко совладала с книжонкой и собственными эмоциями: задала вопрос про волшебные краски и на этом утихомирилась. Мама Ира сказала потом, что это мог быть шок, надо быть настороже.

— А посмотреть на них можно? — Аня хрустнула чем-то свежим и сочным, не то парниковым огурцом, не то упругой хурмой, — Марфа так и не повернулась, сосредоточившись на паскудной меленке. Где-то на антресолях лежала допотопная гэдээровская кофемолка, но ее еще надо было доставать и промывать, а на часах уже половина одиннадцатого. Ой! Старому же звонить…

— На кого? — снова задумалась Марфа.

— На коть… на котов.

— Аня, выйди из кухни, пожалуйста. Мне надо сделать один звонок, мы с тобой потом все обсудим.

— По работе?

— Что?

— Ты будешь звонить по работе?

— А что?

— Тогда звони при мне, я ведь все знаю. — Оказывается, Анютка грызла лакировано-желтый болгарский перец, бликовавший на свету каплями минеральной воды: помыла его, умница. Хотя чего другого от Ани ожидать.

— Мам, ну не стесняйся… При мне все можно, я своя.

— Аня, ты со мной в обход пойдешь? — заувиливала Марфа. Сейчас Аня уйдет из кухни переодеваться, можно будет спокойно соврать начальству. Лгать про Анины болезни Марфа не боялась, — Анютка же апельсиновая, они ж с мамой Ирой будущему папаше закинули в самый ответственный момент зернышко. К «апельсинкам», как известно, болячки не липнут, и тяжелые недуги у них проходят легче обычного. Так что обманывать Старого было почти забавно. А вот говорить неправду под контролем Аниных удивленных глаз — как-то неловко.

— Нет, не пойду. Я вчера там была, там холодно, — пожала плечами Аня. Убрала недоеденный перец в холодильник и осталась стоять на месте. Как часовой на посту, честное слово. Надо было все-таки с ее папой познакомиться чуть ближе — чем генетики не шутят, вдруг занудство и вправду передается по наследству?

Пришлось отступать в ванную и лепетать вранье под шум душевой воды и Анин речитатив из-за двери:

— Мама, если ты куришь, то, пожалуйста, не кидай сигареты в унитаз, он испортится.

3

Марфа всегда брала с собой на обходы блокнот — даже в те времена, когда в бумажной промышленности наступал бесповоротный кризис. Как-то выкручивалась, разрезала пополам старые тетради и писала в них поперек строчек, сшивала суровой нитью укороченные альбомные листы, придумывала что-то еще, но без этой вещи на дежурство не выходила. Блокнот и острый простой карандаш (хоть грифельный, хоть химический, ручка на морозе может отказать) — набор рабочих инструментов, таких же, наверное, как скальпель у хирурга.

При нынешнем рыночном укладе проблем с записными книжками не было, но Марфа по старой привычке экономила, брала в газетном киоске на углу дешевые крошечные книжечки на пружинке — невыносимо ярких цветов и кукольных размеров. Сплошь исписывала их мелким четким почерком, берегла бумажное пространство. Не то чтобы не доверяла памяти, скорее немного перестраховывалась, немного коллекционировала происходящую жизнь. Раз в неделю Марфа кропотливо и с удовольствием вбивала информацию в компьютерные таблицы, радовалась аккуратным строчкам, с удовольствием подбирала информацию для квартальных отчетов. Изображала из себя аналитика — сама с собой играла в героиню многосерийной книжной эпопеи про столичных милиционеров, а заодно извлекала из миниатюрных блокнотиков в крикливых обложках немалую пользу.

Сегодня блокнотик можно было вообще не вынимать из кармана: Марфа шла привычным маршрутом и смотрела все больше под ноги, а не на густые заоконные огни. Иногда посвистывала в зябкую тьму — будто подзывала к себе невидимую собаку, иногда вынимала из карманов руки, разминала их — прямо в перчатках, косилась на рабочие часы. Было холодно и довольно безнадежно. Конечно, не так, как в ту осень сорок восьмого в затертом разрушенном городке, но тоже не шибко весело. Если бы не строгий Анин взгляд, гарантирующий расспросы из серии: «Мама, а почему так рано? Ты что, не выполняешь свою работу?» — то Марфа бы спустила обход на тормозах. Прошлась бы под окнами четырех самых проблемных квартир и вернулась обратно: ставить тесто на завтрашнее угощение к зерничному чаю, выращивать в цветочном горшке кой-какую травяную мелочовку, варить микстуру из кошкиных слезок… Ленке-Амебе она тогда соврала, сказала, что успокоительное нужно для Ани, но на самом-то деле эту горькую бурду пила сама Марфа, а дочка-второклассница совсем не нервничала и смотрела на мир очень спокойными, хоть и слишком взрослыми глазами.

На углу у круглосуточного Марфа притормозила. Дежурно глянула сквозь высокую стеклянную дверь, дождалась, когда у кассы нарисуется относительно перспективный алкаш, и четко, одной левой, перепрятала ему заначенные на бутылку деньги. Покосилась на часы, прикидывая срок действия финансовой амнезии — до вечера пятницы или лучше сразу до воскресного утра?

Судя по организму, алконавт мог продержаться еще пару дней на одной чистой досаде и поиске пропавших десятирублевых сокровищ. Крышей, конечно, не поедет, но маниакальное состояние на него лучше было бы навесить. Будет понимать, что деньги где-то рядом, так что просто жгут ладонь, но до нужного срока их не найдет, станет видеть вместо своих серо-зеленых червонцев то квартирные счета, то справки из домоуправления. В общем, какие-то никчемные бумажки, от которых толку ноль, а выбросить нельзя. А выкинет или порвет — ну и шут с ним, с убогим. Пара дней в трезвости еще никому не повредили. Зато теперь можно отойти от гнусной витрины и честно вписать себе в блокнот полагающееся по нормативу благодеяние. До конца квартала Марфе не хватало еще полусотни мелкомасштабных поступков, так что мужика можно было бы немного попасти, если он, конечно, с ее участка, а не заехал, скажем, к кому-то в гости водку пьянствовать и дисциплину хулиганить.

Для перестраховки и чтобы не спугнуть объект, Марфа честно зарулила за угол и продышалась, входя в нужный ритм. Четко представила себе грязно-палевую дворнягу с ближайшей стоянки, закрыла глаза и сунула под язык замусоленную таблетку валидола: почему-то в последние месяцы перекидываться было тяжело. Давление постоянно скакало, температура поднималась, а женский цикл давал такие сбои, что, не будь Марфа уверена в своей чистоте, наверняка бы потрусила в аптеку за тестом на беременность. Но иначе не получалось: по последнему кварталу у нее оставались неизрасходованными не то шесть, не то семь часов собачьей жизни, и их оптимальнее всего было спустить на алконавта или еще какого упыря, чтобы в Конторе к отчету никто не прикопался.

Как оказалось, она абсолютно зря мучила себя валидолом и месила когтистыми лапами вонючую грязь: мужчинка, опечаленный разлукой с облюбованной бутылкой, наверняка не заметил бы не то что унылую собаку или неприметно одетую женщину странных лет, но и, наверное, аквалангиста в полной боевой выкладке, если бы тот поперся сейчас за ним по пятам. Объект сперва уныло матерился и выворачивал карманы у магазинной витрины, потом сухо сплюнул в паре сантиметров от Марфиной настороженной морды, потоптался на пустынной остановке, сунулся было в теплое нутро троллейбуса, а лишь затем еще более уныло поплелся в сторону метро. Марфа послушно трусила за ним, пытаясь углядеть время на фонарных часах и злясь на себя — надо было еще у кассы прочитать пьянчужку как следует, выяснить место проживания и планы на вечер, а то на ходу и в собачьем темпе это получалось скудно и обрывочно.

На третьей от ее дома остановке мужчинка как-то совсем сник, уселся на заледенелый край скамейки и начал методично сплевывать на асфальт сквозь раззявленные колени. Марфа для приличия понюхала запаршивленный бок урны, а только потом поставила передние лапы на скамейку, просительно заскулила и глянула объекту в глаза.

— Что, Бобик, и тебе хреново?

«Красногвардейская», кажется… или «Орехово»… Тьфу ты, мать моя женщина… Это к Таньке-Грозе поближе, вот пусть она с таким и возится. Как же тебя, холеру, сюда занесло?

— И мне хреново, Бобик. А знаешь, что, Бобка, в нашей собачьей жизни главное?

Марфа вежливо склонила морду, но при попытке себя погладить зарычала и оскалилась, демонстрируя не по-собачьи белые зубы (керамика при перекидывании не всегда совпадала с нужным оттенком).

— Ну тихо ты… знаешь, Боба, знаешь, потому так и рычишь.

В мужчинкиной плешивой голове противно зудела мысль о том, что жизнь у него и впрямь дерьмовая, раз уж даже бродячая псина принимает за врага. Пришлось поджимать хвост, жалобно тявкать и терпеть грубые касания заскорузлой руки — ровно до тех пор, пока алкоголик не дотумкал, что при нынешнем раскладе ему надо либо в петлю головой, либо завязывать к чертям и опять съезжаться с Вичкой, хоть та его и запилит до гробовой доски.

Мысль о никогда не виданной, но суровой Виктории была последней, которую Марфа считала у объекта. Ну раз за этим обрубком есть кому присмотреть, то задачу можно было считать выполненной. В метро этого козломордого сегодня с боями, но все-таки пропустят, а у нее уже лапы подмораживает, их потом хорошим кремиком надо будет смазать перед сном. Так что давай, друг мой ситный, топай восвояси, все равно в маршрутку тебя никто на шару не посадит, а ночи сейчас холодные. Где бы тут перекинуться поспокойнее и побыстрее, а? Может, в тех кустах? Хоть они и тесные, но зато грязи поблизости нет.

Прежде чем завертеться волчком и обернуться нормальным человеком, Марфа честно использовала несимпатичные кусты по их главному назначению. Собаке жить легко: у нее весь мир — один сплошной туалет и то, что там находится.

Нехорошо стало возле самого дома. Сперва Марфа даже подумала, это потому, что от нее до сих пор пахнет непромытой собачьей шерстью. Потом притормозила, огляделась по сторонам в поисках случайного бомжа. Не нашла и мрачно перекрестилась, понимая, что неизвестно откуда взявшуюся тревогу (а тухлятиной воняла именно она, тоской тянет совсем по-другому) разгребать придется ей самой.

Возиться с чужими неприятностями Марфе не хотелось зверски: у нее и без того на сегодняшний вечер было запланировано много разных дел, как по хозяйству, так и не очень. И церковные тряпки, опять же, надо было отгладить, а то с утра, до прибытия клиентки, можно не успеть.

Амплуа с экипировкой ей в свое время подобрала, разумеется, мама Ира, объяснив, что воцерковленность нынче в моде и что у многих слоев населения (в том числе и у клиентуры) куда больше доверия к блаженненьким и юродивым, чем к психоаналитикам и прочим специалистам. Марфа послушно облачилась в черную макси-юбку и платок небеленого льна, сходила на пару литургий, воскресила в памяти позабытые с гимназических времен ритуалы и честно отыграла перед первой же страдалицей все, что требовалось. Мама Ира, изображавшая на тот момент жаждущую аудиенции толпу, после ухода мирской одобрительно улыбнулась, сказала, что Марфа умничка, и сама побежала в ломбард сдавать оставленное клиенткой обручальное кольцо.

Церковный образ, кстати сказать, оказался на редкость удобным, так что Марфа из него почти не высовывалась, создавая себе в глазах соседей репутацию «малость чокнутой, но вообще хорошей бабы».

Так что теперь, учуяв тревогу, Марфа свернула пальцы левой руки в двойной кукиш, а правой начала вершить неистовые крестные знамения. Принюхиваться и искать источник тревожной вони ей это, разумеется, не мешало.

Плохое шло из родного подъезда, с самого верха. Марфа судорожно, как в блистер с нужными таблетками, вцепилась в мобильник, услышала Анюткино недовольное: «Мама, перестань нервничать и лучше сама смотри по сторонам», — выдохнула, снова перекрестилась и начала медленно подниматься по лестнице на свой последний этаж. Шут его знает, на какой лестничной площадке беда, но в лифте угадывать сложнее, легче уж самой, ножками, все проверить и отсмотреть.

В районе десятого примерно этажа тревогой завоняло так, что Марфа не выдержала, замотала лицо краем оренбургского платка, прекрасно понимая, что от неминуемой работы такая уловка не спасет. Снова взялась за мобильный телефон, но у Иры аппарат был вне зоны действия. Жалко, конечно, потому как со вчерашнего утра не говорили, но… Да и чего бы Марфа ей сказала? «Ирочка, что-то мне тревожно?» Понятно, что мама Ира ее обругает и успокоит — одной фразой, наотмашь. Но ведь неудобно… У мамы Иры полно своих забот, у нее был тяжелый день. Она, в конце концов, на мирской работе выматывается так, что… К тому же сейчас, когда Ростинька, паразит, уехал и слова не сказал, Иру саму хотелось утешать и беречь. Она, конечно, не разрешала, отмахивалась от жалостливой Марфы с ее дурацкими причитаниями. Получалось очень неловко. Так что Марфа подержала серебристое тельце телефона в ладони, убрала его обратно в карман и разочарованно поплелась вверх, навстречу неведомой вонючке.

Персональное Марфино несчастье сидело на балконных перилах между шестнадцатым и семнадцатым этажами и вид имело затрапезный и очень женственный. Марфа чуть отступила назад, мягко прислонилась к дверному косяку, пропуская на общественную лоджию свет с лестницы, и начала мысленно вписывать объект в протокольные бумаги.

Пол — женский. Возраст средне-молодой, двадцать — двадцать пять лет, рост метр шестьдесят — метр шестьдесят пять, телосложение худощавое, волосы русые, внешность славянская, особые приметы отсутствуют, ярко выраженного состояния алкогольного опьянения не наблюдается, суицидальные наклонности оценены на десять по двенадцатибальной шкале Сычевой и Зиммера, на момент обнаружения (23.00–23.10 15 декабря 2008 года) объект находился на перилах балкона между этажами (расстояние до земли… Сколько же тут метров-то? А холера его знает…) дома по адресу: Москва, улица академика Ко…

К плотному запаху тревоги теперь круто примешивался спиртной дух. Даже не водка, а уж совсем какой-то шмурдяк, чуть ли не этиловый спирт в неразбавленном виде. Марфа подумала, что стоит прямо сейчас выронить у девчонки откупоренную, но не распробованную бутылку, вписать себе лишнее благодеяние, а уже потом разбираться с остальными проблемами, но тут объект зашевелился и начал перекидывать вторую ногу наружу.

— А почему с высоты, а не через петлю? — поинтересовалась Марфа, придерживая мысленное продолжение: «И какого лешего ты именно на моем участке завелась?»

Девка не стала вздрагивать, но притормозила. Лягнула воздух тупоносым грубым башмачком и вцепилась свободной рукой в заледенелые гипсовые перила. Руки у нее, что удивительно, были в перчатках — неужели не боится, что из шерстяной ткани выскользнет бутылка?

— Господи, ну вам-то какая разница? Шла бы ты… куда идешь.

Марфа неодобрительно покачала головой и начала медленно креститься, подбирая подобающие штатной ситуации слова. Работать с суицидниками она не сильно любила, но премировали за них вполне порядочно, а вот при летальном исходе штрафовали по Несоответствию только так. Пришлось растолковывать неразумной мирской банальные истины. Тем более что первая фраза легла на девчонку хорошо, вызвала слабое удивление, хотя Марфа ни про какой психологический эффект не думала, а просто брякнула со злости то, что вертелось на языке. Потому что впереди тесто, стирка, глажка и семена, а тут эта дуреха со своей несчастной любовью.

— Детонька моя, это грех, очень большой. Ты там будешь мучиться, а здесь близкие с ума сходить. Себя не жалко, но о них ты…

— Ой, ну вот об этом только не надо, а? — Суицидница презрительно скривилась, всматриваясь в Марфин пуховый платок и струящуюся юбку. — Ну идите уже, а? Что вы мне тут мораль читаете?

Впрочем, в интонациях юной кретинки как-то поубавилось звонкой злости и появилась дремучая тоска, пахнущая уныло и непроходяще — как давно не стиранное постельное белье, засаленные волосы или загостившийся в холодильнике рыбный суп недельной давности.

— Детонька, так, может, тебе меня Господь послал… — сладко заскулила Марфа. — Ты мне никто, я тебе никто, а грех на душу брать не хочется…

Вот это точно — ни выговор от Конторы, ни штраф за провороненную гибель по несчастной любви Марфу абсолютно не грели. Пришлось напрягаться и вспоминать основы ситуативных переговоров. Ну и всматриваться в девчонку — насколько уж позволял жидкий лестничный свет.

В первом приближении плескались две убогонькие мысли. Первая: «Ну, Славик, ну, сволочь, что ж я из-за тебя уродоваться-то должна всю жизнь?» Вторая мысль была потяжелее. Осклизлая и унылая: «А вот как чебурахнусь сейчас отсюда, так все и кончится. Господи, как же оно мне надоело».

Мысль была знакомой дочерна, как какой-нибудь предмет, постоянно мелькавший перед Марфиными глазами в одной из прошлых жизней. Но Марфу-Маргариту из точно такой же серой слизи в свое время выдернули двенадцать ровненьких, беленьких, кругленьких таблеток, которые ей чуть ли не с ладони скормила Ирочка. А эта мирская пустельга выбрала себе какую-то совсем уж неуютную и некрасивую смерть.

— Да мне-то что до вашей души, а? О моей кто-нибудь подумал, что ли? — взвилась девчонка, поворачиваясь всем корпусом к молитвенно-благостной Марфе. — Жить не дали, так теперь еще и сдохнуть мешаете, да? Суки вы блаженные!

Теперь можно было разглядеть тонкие, ровнюсенько выщипанные брови, мягкие следы помады на искусанных губах, дыбом встающую челку — густую и расчесанную, как у сумочной собачки. Даже донесся запах сильных, карамельно-барбарисовых духов… Такая ухоженность лишь подтвердила уровень опасности, подняла девчонкины шансы на смерть по шкале Сычевой и Зиммера с десятки на все полноценные одиннадцать.

Марфа хорошо помнила, как сама прихорашивалась и наряжалась перед той давней смертью, завивала волосы на газетные бумажки и прыскалась Ирочкиными трофейными духами в граненом пузырьке — собиралась на свидание к смерти и очень хотела ей понравиться. Девчонка, по-видимому, тоже была из таковских. Только вот, в отличие от Марфы-Маргариты, снявшей с себя перед смертью не только обручальное колечко, но и дешевые сережки со стеклярусом, эта красотуля решила унести с собой на тот свет все содержимое шкатулки. В ушах у девчонки недобро горели рубины в дурацком мельхиоре, под перчатками просматривались толстостенные кольца неведомо с чем, а под курткой-обдергайкой (судя по тому, какая у Марфы началась сухость во рту) явно висела еще какая-то драгоценная пакость. Хорошо хоть, что куртка застегнута на молнию — эффект от украшений все равно идет, но так хоть спокойнее работать.

— А ты сама о себе подумала? За что ж ты так себя не любишь-то, детонька? Это как же ты себя обижаешь? Тебе Господь испытания дал, это ведь как лекарство, горькое, но полезное, а ты его выплевываешь… Стыдно! — заквохтала Марфа.

Убегаева, значит… Софья Юрьевна… Год рождения — тысяча девятьсот восемьдесят седьмой. Хм, а выглядит-то постарше. Следить за собой надо, кретинка малолетняя. Вот и не будут тебя бросать в день свадьбы.

Кретиническая Софья Юрьевна блажила о том, что, знай она того, кто ей присобачил все эти испытания, своими бы зубами загрызла насмерть, а потом бы еще пристрелила для верности. Потому что, чья бы там воля ни была, а так пакостить другим людям никто не имеет права.

Марфа снова слащавила в ответ, строго следя за тем, чтобы не назвать объект по считанному имени и не покрыть сочувственным матом раздолбая Славика и весь мужской род в придачу. Надо было как-то заканчивать эту всю бодягу, потому как ноги у Марфы не казенные, в спину мерзко дует сквозняк, а домашние хлопоты за нее эта дурында точно не сделает.

— А что он сделал-то?

— Кто? — осеклась девчонка.

— А тот, кто тебя так обидел… — Марфа запнулась, фильтруя девчоночью информацию. Было там что-то очень нехорошее, связанное почему-то не с пресловутым Славиком, а совсем с другим мужчиной — крупным, обстоятельным, медлительным и вполне так ничего… ну если с Сонькиной точки зрения.

— Кретины… все они кретины, понимаете… — буркнула Соня. — Только вы мне не говорите, что это тоже грех, а то… — И снова брыкнула воздух, возвращая первую ногу с неземной высоты на замусоленный балкон.

Снизу раздался протяжный сигнал автомобильного клаксона, перекрыл еще какие-то девчонкины слова, вроде бы о сволочах или даже мудозвонах.

С этим утверждением Марфа была согласна до такой степени, что больше не стала скулить и крестить зимний воздух. Сейчас, когда по Сычевой-Зиммеру на девчонке получалась семерка, если вообще не шестерка, можно было не трещать о расплате за тяжкие грехи, а со вкусом метелить противоположную половину мирского и колдовского рода.

Жаль только, что отпустить придурочную Соньку восвояси не позволяли правила. Девчонку сейчас полагалось согреть, высморкать из нее все эти дурацкие мысли, прокачать зерничным чаем и уж только тогда выпроводить откуда пришла. А чай, кстати сказать, у Марфы не казенный, а первосортный, южного помола… Эх, зря она после сегодняшней клиентки чайник споласкивала. Заварила бы по второму разу, ничего бы с этой пустельгой не стало, не принцесса.

— Грешно так говорить, детонька, только ты права… — Марфа зашепелявила чего-то чуть ли не про искушенного змеиным яблоком Адама и мяконько подманила девицу поближе к себе. Пусть топает в Марфину квартиру без разговоров и смотрит в глаза, дает ознакомиться с причинами попытки суицида.

В муторной истории и впрямь мелькала неудавшаяся свадьба, жених, которого гражданка Убегаева ни капельки не любила, тот самый дородный хмырь, который не собирался брать ее в супруги, белоснежное платье стоимостью в Марфину сторожевую зарплату за полтора или даже два года и бурая жирная крыса, забившаяся за каким-то лядом под этот невестин подол.

Сонька послушно лупала глазами и шла вверх по лестнице, к самой Марфиной квартире. Марфа топала позади, прислушиваясь к букету эмоций и усмехаясь иронии судьбы. Потому как девчонкино имя в переводе с древнегреческого означало то ли «мудрость», то ли «жизнь», а казалось, что перед Марфой легонько ступает строгая и беспощадная смерть.

4

Бутылку непонятного хрючева девка прихватила с собой. Вцепилась в нее куда сильнее, чем в балконные перила, и намертво отказалась оставлять в коридоре вместе с курточкой. Ну, по-хорошему, ей сейчас и впрямь полагалась рюмка — за начало новой жизни. Да и Марфе тоже — за ударно выполненный план по крупным благодеяниям. В принципе, если бы не Анютка, которую полагалось с утра пораньше конвоировать в школу, то она бы все-таки пригубила рюмку-другую коньяковского — благо что мама Ира в любой момент могла принести взамен распечатанной бутылки новую.

Дурацкими докторскими благодарностями у Ирочки были забиты все кухонные шкафчики, кроме того одного, где сияла обыденная столовая посуда. Раньше, когда паршивец Ростик еще жил дома, можно было не беспокоиться за судьбу текилы, которая сразу попадала в его заботливые лапы, а теперь мама Ира всерьез опасалась, что буфетные полки не выдержат и прогнутся под тяжким алкогольным гнетом. Марфа в тот раз выбрала себе две красивые пузатые бутылки — не столько пить, сколько декорировать сервант… Ирочка все пыталась навязать ей заодно какое-то неимоверно коллекционное марочное красное, но безуспешно. Вино пускай блохастые крылатки лакают, в них, говорят, как в бочку, сколько ни вливай — все мало. Алкаши мохнатые! Пару жизней назад Марфа относилась к тварюшкам полояльнее, но потом мама Ира (она ведь доктор, она в этом понимает!) в подробностях рассказала, сколько всякой инфекции разносят эти бестолковые создания.

— Куртку куда вешать? — толкнула ее в бок Соня.

Марфа молча распахнула дверцы встроенного гардероба, заглянула в детскую, прекрасно понимая, что Анечка давно легла спать, а потом предложила гостье безразмерные пляжные шлепки — те самые, которые она на всякий случай споласкивала после каждого клиента.

Белобрысая пустельга переобулась и на пару секунд застряла у зеркала, поправляя неприятно сверкающие украшения. Помимо массивных, отдающих совковой сферой обслуживания колец (аквамарин, изумруд, дешевенький хризолит и нагло сияющий сапфир), на Соне мрачно покачивались похожие на удавку бусы в три ряда — опалы и рубины, самые нехорошие камни. Можно подумать, что девчонка замужем за каким-нибудь восточным шейхом, который имеет обыкновение вышвыривать своих жен из гарема по принципу «в чем была». Неужели дуреха не понимала, что первый же обнаруживший ее дворник без зазрения совести снимет с нее все эти цацки? Ой, мирские, пустоголовые они все какие-то…

Марфа честно понадеялась, что гостья уложится в сорок — сорок пять минут. Даже подумала о том, что можно предложить Соне чаю, а самой быстро поставить тесто: если девчонка в шоке (а он должен наступить, по-другому не бывает), то она не обратит внимания на странные напевы, которые сейчас прозвучат над разделочным столом. В крайнем случае этой пигалице можно будет промыть память — лишним глотком зерничного чая или дополнительной рюмкой того мам-Ириного роскошества.

Но все сразу пошло сикось-накось. А Марфа еще, дуреха, не пожалела свежей заварки, сыпанула в чайничек все нейтрализующие и очищающие мозг травинки-пылинки.

Проблемная Сонька в ответ на приторное: «Пей, детонька», — отрицательно мотнула головой:

— Сил нету.

Еще и из рук ее поить, скажите на милость! Не прямо сейчас, а через пару минут, чтобы не вызвать подозрения настойчивостью. Работать с клиентками всухую, без поддержки отваров и правильного теста, Марфа не сильно любила, берегла молодость и силы — ей еще Анечку поднимать, мало ли что. Но сейчас приходилось надеяться только на память собственных рук и крепкость слов. А это будет слишком жирно для обычного бюджетного клиента. Ну да ладно…

Раскаянием или стыдобой (как это зачастую бывает у неудачливых суицидников) от Сони не пахло. А вот яростные запахи, включая хорошо очищенную ненависть, распознавались на раз. Работать с такими состояниями было сложно, но довольно интересно. Марфа как-то даже потеплела немножко, простила неудачливой невесте истраченный впустую чай и сожранное время.

— У вас курить можно? — рявкнула вдруг Соня.

Сама Марфа при клиентах никогда не дымила, чтобы не выпадать из образа, но им, выложившим на стол золотой аванс или блестящий гонорар, позволяла и сигареты, и многое другое. А с этой истерички толку как с козла молока.

— Что ты, милая моя, это же грех! — укорила Марфа.

Соня брезгливо поморщилась и убрала обратно в нагрудный карман кофточки плоскую коробку с пестрым, попугайским «Собранием», затем завела руки за шею и отстегнула крючок переливчатого ожерелья — словно выпустила его на свободу. Оправленные золотом камни замелькали в ладони — это горе-невеста начала наматывать на руку драгоценную нить. Замотала запястье — как забинтовала — потом стала разворачивать ювелирную красоту обратно.

Камни нехорошо блестели, хотя и были сравнительно молодыми, чистыми, лишенными влияния (из-за отсутствия обязательных трех жизней и трех смертей в своей истории). В общем, выглядели не просто вызывающе, а как-то даже и по-хамски. От них сильно тянуло чем-то вроде сырости, сквозняка или того озноба, который охватывает заболевающих гриппом. В общем, глаза бы на такое не глядели. Или глядели бы, но… в качестве гонорара за некое благополучно совершенное благодеяние особо крупного масштаба, как-то: предотвращение авто- и железнодорожных, промышленных, химических, биологических и ядерных катастроф, несчастных случаев, торговли живым товаром, покушений на убийства, сексуальных домогательств по отношению к несовершеннолетним и заведомо недееспособным… Стоп. Самоубийство, кстати, под такое толкование тоже попадало. Именно как убийство себя. Так что можно было попытать счастья, намекнуть мирской на то, что без Марфиной помощи лежать бы ей сейчас на асфальте с размызганными мозгами и без ювелирных безделиц. А коли так, то можно и отблагодарить…

Такие разговоры требуют хирургической сложности и психологической достоверности, без чая их исполнять проблемно. Марфа отодвинулась от раковины, на которую опиралась эти несколько молчаливых минут, подошла к неподвижной, словно заметенной дурными мыслями девице, ухватила чашку с исцеляющим чаем и кратко двинула Соньке фарфором в зубы:

— Давай, детонька моя, согревайся.

«Детонька» резво мычала и отфыркивалась, тряся капризной челкой. Марфа вдруг вспомнила, что на балконе эта дуреха сидела в тоненькой куртке, сквозь которую проглядывалось полное отсутствие каких бы то ни было денежных купюр, а сумку Соня тоже почему-то не носила. Видимо, готовилась умереть неопознанной — без денег, документов, мобильного телефона и ключей от квартиры. И без записки, что совсем уже как-то непорядочно.

— Давай, моя золотая, ам! Не за маму, не за папу, а за… Тебя как зовут, детонька?

Соня стремительно пискнула свое краткое, птичье имя. Но от чая вновь отказалась, расплескав содержимое кружки частично по столешнице, частично по пушистой кофточке. Пришлось отступать и даже несколько извиняться.

Но экс-невеста сперва махнула рукой, потом сказала: «Вам ваш Бог простит», — а потом все же выкатилась из-за стола в ванную комнату, замывать ароматное чайное пятно. Рубиново-опаловая нить свернулась на столе длинной тощей змеей, даже не укрылась в тени все той же неприятной бутылки. Так лежала. Поддразнивала.

Марфа еще успела подумать, что лет тридцать назад у нее имелась похожая кофточка, но куда лучше. Потому как куплена была не в бутике, торгующем турецко-китайской шелупонью, а в «Березке» на Ирочкины чеки. По всем нормативам эти бумажки (равно как объявившиеся куда позже акции и прочие ваучеры) к купюрам не приравнивались, а потому брать их у мирских можно было вполне свободно. Более того, в те времена, когда за иностранную валюту давали немалые срока, всевозможные импортные деньги тоже считались отнюдь не деньгами. Но осторожная мама Ира все равно предпочитала тогда брать оплату дефицитом, а на голодном рубеже восьмидесятых и девяностых и вовсе талонами.

Потом в ванной загудел криво подогнанный кран, Марфа как-то сразу вздрогнула, подумала, что надо было закрыть дверь в Анечкину комнату, но вместо этого снова глянула на камни. Еще нерабочие, ничего сильнее простуды не вызовут, даже если их примерить на секунду. Но лучше уж не примерять, а оценивать. И не дома на кухне, а у мам-Ириного ювелира. Попробовать, что ли?

Перерыв в разговоре получился знатным, а сама беседа не задалась, так что можно было начинать работу с любого пункта, с любой зацепки. Другое дело, что из ванной Сонька вернулась совсем какая-то ощипанная: видимо, начала уже себя грызть за чуть не сделанную дурь. Марфа устыдилась своих коммерческих мыслей, снова зажурчала чайничком, досадуя, что не успела воспользоваться девчонкиным отсутствием и сыпануть кое-чего в чашку. Впрочем, надежда на такой вариант еще оставалась: если горе-невеста все же хлебанет из своей бутылки жутковатого пойла. Забей-трава со спиртом сочетается не очень, зато растворяется быстро, полторы минуты уже, считай, прошло, так что…

— Может, тебе рюмку дать? — Марфа мягко постучалась в девчонкины одинокие мысли. Сильно туда заглядывать не стала, так, намекнула замороженной Соне, что та сейчас как бы в гостях находится, там долго отмалчиваться неприлично.

Несложившаяся невеста снова помотала головой. Дескать, «а зачем?». Впрочем, это относилось не к рюмке, а к жизни вообще. Какого-то смысла и сил в ней явно не предвиделось.

Марфа даже пожалела, что запретила курить на кухне. Про камни и гонорар уже толком не думала, злилась. Не на девчонку, а на себя. За то, что сточила профпригодность, расслабилась, забыла, как работать в такой ситуации. Нет, ну понятно, что драгоценные бирюльки отвлекают и мешают сосредоточиться: примерно как громкий визгливый разговор над ухом в тот момент, когда ты пытаешься что-то вспомнить. Но это ведь не оправдание. И мама Ира потом Марфу за такие промахи ой как не похвалит, и самой перед собой очень неловко. Будто Марфа сейчас с помощью этого бестолкового молчания обкрадывает и без того несчастливую девицу. А несчастье у разработанного объекта, с точки зрения любой Сторожевой, это же… ой, сравнивать страшно даже. Ну как врачебный промах из серии «ножницы в кишках забыли».

Марфа так расстроилась, что сама чуть не тяпнула зерничного чаю. Потом судорожно закрестилась — с такой силой, будто собиралась закатить самой себе пощечину, — и рубанула:

— Ну вот что, детка… Ты сейчас себя сильно не ругай. Ну ошиблась с решением, бывает. Тебе не себя жалеть нужно, а ошибку исправлять. Как исправишь, так у тебя сразу все нала…

— Какую ошибку? — Соня вроде как выглянула из своих мрачных мыслей. Словно дверь на секунду приоткрыла.

— Ну, детонька, мне-то откуда знать, что у тебя произошло? — соврала Марфа, четко унюхавшая девчонкину ненависть к самой себе — застарелую, двухмесячной примерно давности. Потом вроде бы эта ненависть слегка сменила адресата, но ни меркнуть, ни уходить из девицы не спешила. А ведь это как тромб или нарыв, только куда хуже. Надо прорвать. — Расскажи немного?

Марфа уже не подпирала собой раковину, а сидела за столом. Не напротив горе-невесты, а совсем рядышком, коленка к коленке. Мама Ира так приучила работать — на расстоянии вытянутой руки, чтобы при необходимости можно было за спиной у мирского кой-какие движения спокойно совершить. Сейчас Марфа не торопилась закидывать девчонке руку на плечо, не хотела спугнуть. Сидела ровно и прямо, готовясь к сбивчивому, облепленному подробностями рассказу — про то, как непутевая девочка Соня любила одного, но замуж пошла за другого, который позвал… а тут крыса, а свадьбу отменили. А она как будто обманщица, поэтому и с замужеством не полу… Стоп! Так будет, наконец, девчонка что-нибудь рассказывать или Марфе так и придется всю дорогу тянуть воспоминания из Сонькиной памяти?

— Я тебя ни в чем винить не собираюсь, тебе трудно было, тяжело… — поторопила рассказчицу Марфа.

Но чертова Сонька молчала как нанятая. Хоть выясняй все ее проблемы по методу Тыка. Тыка и этого… второго забыла. А, Данилова, вот!

Диагностировать самосознание методом Тыка и Данилова было в моде лет двадцать назад. Старшее поколение Сторожевых на эти хитроумные шуточки не поддавалось, а вот в среде Марфиных сверстников сей сомнительный способ пользовался очень большой популярностью. Да что там они, если к Тыку-Данилову прибегала даже сама мама Ира. Впрочем, после одного инцидента она резко отказалась от использования модного способа расчетов и начала действовать по старинке. Дело было так: семнадцать лет назад маму Иру слезно вызвонил к себе один очень высокопоставленный и выгодный знакомый. Обещал все земные блага в тогдашнем эквиваленте (сошлись на иномарке для Ростиньки), лишь бы Ирочка помогла.

В чем именно должна была заключаться помощь, знакомец не произнес: метод Тыка и Данилова предполагает отсутствие прямого вербального контакта с носителем информации. Мужик просто поговорил о жизни, пожаловался на печень, болящую после каждого подписания договора, а потом, положив на колени трясущиеся руки, пробормотал что-то вроде: «А еще, Ираидочка, у меня ну такая задница, вы бы только знали… такой гемор образовался». Мама Ира, хоть и не была ни разу проктологом, но зловредный геморрой у клиента углядела только так. Известно же, что почему-то про проблемы, связанные с этой или прямо противоположной частью тела, объекты мужского пола распространяться не любят ужасно, хотя заплатить за исцеление от недуга готовы куда больше, чем за подсидку начальства или оптимистичное завершение контактов с налоговиками.

Мама Ира призадумалась, послушала обычные жалобы на дурное начальство и косоруких подчиненных, клятвенно пообещала, что та самая задница рассосется к двадцать первому числу, деликатно обозначила расценки на лечение (клиента приятно удивившие — он явно думал, что хвори обойдутся ему дороже) и начала работать.

Спустя буквально пару дней клиент позвонил Ирочке в ужасе и бешенстве и стал требовать не пойми чего. Ира несколько опешила, так как чётко знала: геморрой у клиента уже рассосался. Как оказалось, идиот мирской имел в виду нечто совсем иное, и вот буквально прямо сейчас его пришли арестовывать генералы из какого-то там Главного управления налоговых расследований. Ирочка — на ее памяти генералы несколько раз арестовывали сиятельных особ, министров и других больших людей, и кончалось это обычно очень скверно — чуть не заработала преждевременное омоложение, вытравляя из клиентовой памяти информацию о себе: прямо вручную, по телефону. За день постарела лет на пять, зато сохранила для Ростиньки феерический по тогдашним временам «Мерседес» и четкое предубеждение, что Тыком-Даниловым пускай пользуются мирские шарлатаны, а разумному существу эти новомодные выверты ни к чему.

— Козлы они все, — Сонька наконец-то открыла долгожданную Америку, настроила себя на разговор. Даже уселась поудобнее, откинулась на спинку стула, ухватила пальцами снятое украшение, начала обвивать его вокруг бутылочного горлышка.

Марфа обрадованно закивала, понимая, что работы тут осталось минут на сорок с лишним. Четверть часа — девице на истерику, чуть побольше, — Марфе на вечные истины о том, что все, что нас не убило, сделало нас куда сильнее (это как про Божье испытание можно говорить, так и про любое другое). Каких-то особых премудростей для такого не нужно, мирской психотерапевт с подобным тоже бы справился. Только не за один сеанс, а за десять или двадцать. Все ведьмовство лишь в том, что психологическая помощь (сейчас это так называют, раньше именовалось куда проще) оказывается экстерном, на очень высокой скорости. Без травок и всего остального тут сложно работать — примерно как без обезболивания, но тоже можно. Марфа сразу подуспокоилась, отбросила в сторону неприятные мысли о своей профнепригодности и вновь посмотрела внимательными глазами на струящуюся по бутылочному телу золотую нить.

— Козлы и уроды, — проникновенно повторила Соня, — думают, что если им все можно, то надо вот так… Взять человека и как куклу — сегодня поцелую, а завтра отшлепаю, сломаю и на помойку выброшу… Как мусор, понимаете?

Плохо дело, когда объект себя начинает отождествлять с такими предметами… Мусор там или какое средство личной гигиены. Нехорошо.

Последнее слово Марфа произнесла вслух и с вполне искренним сочувствием. Но девица этого толком не заметила, раскаляясь от эмоций. Вот и хорошо, согреваться начала, а то на улице сегодня холодрыга. Рюмочку бы ей еще тяпнуть, там уже давно все в бутылке растворилось, хорошо подействует, ну да ладно…

Марфа снова попыталась вытянуть хоть какие-то конкретные подробности произошедшего, но в ответ на все расспросы слышала пока только общие всхлипы и недоумения:

— Ну почему именно я? Почему мне такое, за что?

Пришлось отворачиваться и морщиться, обращаясь к холодильнику: может, у кого другого истерики мирских и вызывали жалость, а то и почти умиление — как детское горе из-за улетевшего шарика или плохой сказки, но не у Марфы точно. Потому что «такое» — это когда с ребенком… что-нибудь. Сперва кажется, что ничего страшного, а вот потом… Когда секунду назад Марик у тебя на руках гулил и пытался ухватить сосок, а потом как будто икнул легонечко и перестал дышать, совсем. А ты сидела, не шевелилась. Все понимала и не верила, пыталась напоить молоком — даже простое материнское от всего помогает, а уж такое, как у вас… Оно должно было помочь, просто обязано. Ты поэтому так и сидела, не выпуская Марика из рук, — до самого возвращения Фаддея, надеясь, что он придет, возьмет сына подержать и все исправит. Так сидела и сидела, напевая одну и ту же колыбельную без начала и конца. Даже потом, когда прибежала Ирка и начала кричать на Фаддея страшными словами, все равно надеялась, просила потише и продолжала петь — чтобы Марик услышал, ожил…

Вот это и есть «за что», «почему» и «зачем жить дальше», детка. А не эти твои…

— Ну я же как неживая, понимаете? Зачем жить, если они все равно придут и все отнимут, испортят…

— Детонька, так нельзя.

— А как можно? Мне по одной щеке вмазали, а я другую должна подставить? Так, что ли?

В теологических вопросах Марфа была не сильна, ибо клиентура до них обычно не добиралась. Потому постаралась снова задать наводящие вопросы:

— Да кто ж тебя так, детка? Что тебе сделали?

Сонька перестала всхлипывать, вновь начала вертеть в пальцах дорогостоящую побрякушку, заговорила куда тише и жестче, сортируя эмоции:

— Жизнь они мне испортили. Сперва свадьбу, а потом…

— Мужчины? — благосклонно посочувствовала Марфа.

— Да откуда ж я знаю, мужчины они или кто, я не проверяла! — Соня зашлась в истерическом кашле, потянулась к сигаретной пачке в нагрудном кармашке.

Марфа разрешающе махнула рукой, понимая, что метод Тыка-Данилова опять подвел, показал совсем не ту проблему, на которой девчонка сейчас замкнулась. Не в свадьбе дело… Или в ней, но не в женихе. Да уж, сейчас действительно сложно понять, кто там мужчина — даже среди своих, проверенных столетиями, чего говорить о мирских-то.

— А вы зачем пепел в блюдце стряхиваете? — Анечка прошла по коридору совсем неслышно, хотя вроде была в тапках. Неужели ей мама Ира про «кошачий шаг» объясняла? Так рано же, его до полового созревания не очень рекомендуют; тем более что осанка и походка тоже…

— Анют, ты чего не спишь? — задумчиво отмахнулась Марфа.

А Соня детский вопрос и вовсе проигнорировала, клюнула по сигарете указательным пальцем, обрушив пепел в фарфоровую белизну.

— Я есть хочу. — Анька распахнула холодильник, начала досмотр кастрюлек и пластиковых контейнеров, вытянула огурец и сразу же потащила его мыть. Сейчас разрежет пополам, посолит и сжует вместе с ломтем бородинского. А потом еще зубы будет чистить, так сразу к себе не уйдет. Это минус пять минут примерно. А потом еще столько же на то, чтобы гостью обратно на разговор настроить. Вот ведь все неладно сегодня, а?

Анютка действовала сонно, но ловко, бесшумно. Только нож стучал об доску да тонкие косички мотались вдоль мяконькой пижамной спины. Анечка их теперь не расплетала на ночь, а наоборот, стягивала потуже и смачивала, чтобы наутро вились. Старый способ, абсолютно несовременный вроде бы, зато природный, куда полезнее, чем все эти химические… Марфа за последние шестьдесят лет ни разу ни тушью, ни помадой, ни румянами, ни краской для волос не пользовалась, хотя даже Ирочка ей иногда что-то такое вручала. Не хотелось. Будто вся женственность там осталась…

— Ну нельзя же так по-скотски, вы понимаете? — как-то жалобно отозвалась вдруг Соня. Видимо, по неопытности и бездетности решила, что семилетки ничего в этой жизни не смыслят и при них можно спокойно обсуждать взрослое. Ну по-скотски так по-скотски.

— А зачем вы пьете? Это плохо. — Анютка отвернулась от разделочной доски. Поджала пухлые губы, разглядывая гостьину бутылку, потом цапнула со стола солонку и снова занялась своим огурцом — только косички с радужными резинками полоснули воздух.

— Понимаю, — извиняющимся голосом отозвалась Марфа. — Ань, ты тут долго готовить собираешься? Бери свой огурец и брысь в постель.

— В постели будут крошки, — Анютка отпилила себе горбушку, начала раскладывать на ней длинные огурцовые дольки. Вот ведь… в маму Иру, честное слово. Не характер, а чугун.

— А раз понимаете, то… Сами же говорили, что ошибки исправлять надо, правда? — странно улыбнулась Соня. Будто проснулась сейчас. И глаза заблестели, и движения из сонных стали медово-кошачьими. Будто не-невеста нашла в Марфиных топорных рассуждениях какой-то промах и теперь была готова вытащить его на всеобщее обозрение, покрыть Смотровую-халтурщицу несмываемым позором, поставить на свое место все ведьмовское племя.

Девчонка так и подумала — «ведьмовское племя» и «свое место». Марфа даже решила, что это она сама ослышалась, отвлеклась на Анечкин бубнеж о вреде алкоголя и табака. Потом уже стало не до сомнений. Потому что Анютка как-то по-детски, перепуганно пискнула: «Мама!» — и неуклюже дернулась, выронив на пол любовно собранный бутерброд.

А еще бы не дернуться, если вроде бы сонная, аморфная Соня вдруг приподнялась с места, оттеснив Марфу к стене, взметнула руку с драгоценной цепочкой и накинула ее на Анечкину шею — как удавку.

— Она же задохнется, ты что? — охнула Марфа, насмерть забыв, что детям соприкосновение с камнями вредит куда сильнее, чем взрослым ведьмам. Не в дыхании дело, а в способностях.

— Как задохнется, так и воскреснет… Как этот ваш… который пидор. Тихо-тихо… что ж ты дергаешься-то так, детонька, — передразнила Соня Марфино сюсюканье и потянула за концы ожерелья сильнее, касаясь камнями живой Анечкиной кожи.

5

— Мамаша, ты поосторожнее! У меня ж тут спирт в бутылке. — Соня кивнула в сторону того самого неопознанного шмурдяка. — А зажигалку ты видишь, правильно?

Марфа открыла рот и тяжело мигнула, обозначая согласие.

— Мамочка, я пить хочу! Очень-очень!

— Детонька, тебе же сказано: ти-хо. По-русски понимаешь или тебе на латыни сказать?

— А ты умеешь?

— Отстань. В общем, мамаш, ты же рыпаться не будешь, правда? Найдешь ту суку, которая мне свадьбу сорвала, я с ней побеседую, а тебя отпущу. И тебя, и детку. Все ясно?

Марфа снова приоткрыла рот. Даже шевельнула языком.

— Ма-ам…

— Ну что ты челюсть-то роняешь? Давай соображай скорее. У тебя же ребенок мучается, не видишь, что ли?

Марфа видела, да. Только это сейчас и могла разглядеть: Анечкины губы, цепляющие воздух так, будто он был чем-то ломким и острым. Марик так тоже глотнул — один раз всего, этого ему хватило, а Аня… Анечка, да. Чужая, сухая, вредная, роднее не бывает, упертая до невозможности, доченька, единственная, смысл жизни и спасение.

— Маам! Мамочка! — Анютка крутнулась, пискнула сдавленно, попыталась вырваться, но осталась на месте — у Сони между коленей. Руки за спиной, а на шее эта гадость — прямо поверх пижамки.

— Что… что сделать нужно? — Марфа была готова рухнуть на колени, но пока не шевелилась, боясь раздразнить противника лишними движениями.

— Ну ты же ведьма? Посмотри на меня, узнай, — усмехнулась бывшая невеста.

— Кто? Да с чего ты взяла, деточка? — как можно убедительнее залепетала Марфа, разбрызгивая вокруг очередные крестные знамения. — Я блаженненькая немножко, это есть, не отнять, но не…

— Мамаш, ну вот кому ты мозги компостируешь, а? — перебила ее Соня. — Я же про тебя знаю больше, чем ты про меня…

— Что? Откуда?

— Ну какая тебе разница? — Соня чуть-чуть потянула за концы цепочки, и Анютка снова сдавленно пискнула.

— Ну чего ж ты хочешь-то от меня, а? Скажи уже наконец, не мучай ребенка…

— Я тебе скажу, а ты меня сейчас в жабу… или в крысу, да?

— В какую крысу?

— А хрен тебя знает, в какую. Если на видео сперва баба есть, а крысы нет, а потом наоборот, то…

— Так не я это была, не я! Чем хочешь тебе покля… ну как тебе доказать?

— Да не надо мне ничего доказывать, мамаш.

— Маа-ам… мама… — Аня выдавала какие-то странные гримасы, как дите перед зеркалом — хотя никогда себе подобного не позволяла, даже в самом младенчестве.

— А что тебе надо? Отпусти Аню, я все тебе сделаю, что хочешь… — Марфа чуть не ляпнула «бесплатно», но осеклась. Потому как нынешняя ситуация — это уже было понятно — явно подходила под «происшествия, зафиксированные во время несения сторожевой службы». О таком придется отписывать в Контору, если вообще не демонстрировать какой-нибудь комиссии. Рядом с этой мыслью встрепенулась еще одна, маленькая, неразборчивая, — о том, что надо бы и вправду отзвонить, позвать на помощь, хоть как-то дать знать о том, что здесь и сейчас происходит. Вот зря она в свое время послушалась маму Иру и не завела себе крылатку: а ведь еще сто лет назад эти блохастые паршивки как миленькие доставляли любую тайную переписку, а теперь… Но мысль, как встрепенулась, так и затихла, словно ее, как и Анечку, начали пережимать золотой удавкой.

— Мама, я пить хочу! — Анютка снова попыталась взбрыкнуть, высвободить кулачки, расцарапать гостье рожу, но не смогла — камни, хоть и не активированные, а все равно неприятные, вызывали раздражение и сонливость, как будто затягивали Анютку в начало болезни.

— Сейчас, доченька, сейчас… — Марфа выскользнула из-за стола, рухнула на колени. — Вот давай я тебе клятву дам, на чем хочешь поклянусь, что любую просьбу выполню, а ты Аню отпустишь.

— Прямо совсем-совсем любую? — Сонька снова потянула за золотую нить — как жилы из Марфы вытягивала.

— Да.

— Даже если убить кого-то попрошу?

Рубин прижался к Анюткиной коже, прямо под синей жилочкой. Аня вякнула что-то мгновенно осипшим голосом — цепь чуть съехала, открыла розоватый след от рубина — значит, камни уже нагреваться начали.

— Даже если попросишь.

— Ну… я вот даже и не знаю… — хихикнула вдруг Соня. — Разве можно ведьминой клятве верить.

— Мам, оно жжется!

Мам… Нынешняя мысль царапнула сухой льдинкой в горле — маму Иру бы сюда на подмогу.

— Жжется тебе, детонька? — снова засюсюкала бывшая невеста-суицидница, косясь на бутылку с опасным пойлом. — Это ты мне хорошо напомнила. Умница, крошка, возьми с полки пирожок. Значит, так. Хочешь, чтобы я дочку отпустила, возьми бутылку, вылей на себя. Соврешь — я спичку брошу. У вас с этим строго, правда?

Марфа снова поперхнулась, будто уже сейчас глотнула неведомой спиртовой настойки. И про огонь мирская знает, и про камни. Нет выхода. Не у нее, а у Анечки, у доченьки, у…

«Марик!» — словно шевельнулось что-то внутри. Как в те времена, когда сын был жив, стучался внутри живота, находился под ее защитой.

— Правда! — Марфа встала, потянулась к неопрятной бутылке, нюхнула горлышко, поразившись тому, как хорошо пахнет удобренный забей-травой паленый спирт.

— Кретинка… Вот кретинка-то, — жалобно застонала над моим ухом Жека. — Нет, ну это ж надо, а… Овца несчастная! Бутылкой этой дуре по кумполу, и вся любовь!

— А ты бы догадалась сразу… вот прям сразу, да? — заоправдываласъ я. Мне такая версия в голову не приходила. А вот штука, которая в просторечии именуется «шило в…», в одном месте, в общем… Ну та, которой мы ресторатора Артемчика в «Марселе» к месту пригвоздили, — очень даже. Это ведь реально одной левой рукой делается, пары секунд должно хватить — и все, мирская как повязанная, сосредоточиться ни на чем не сможет, а из сведенных судорогой рук цепочка вылетит. Анечка же умная девочка, вон как о ней Марфа хорошо думает. Сообразила бы, что к чему, если бы посильнее и постарше была. Она даже сейчас, в воспоминаниях, нервничала куда меньше матери — то ли надеялась, что ее спасут, то ли в ней интерес перевешивал отчаянность момента.

— Ну… знаешь, ну вот такой медузой размазанной точно бы не сидела! — Евдокия переломала пополам нераскуренную сигарету. — Хоть тушкой, хоть чучелком… Что ж она так подставляется-то, калека!

Марфа молчала так, будто ее с нами вообще не было, будто она вся по ту сторону телевизора осталась.

— Девчонки, ну дайте посмотреть спокойно, а? — одернула нас Зина.

Старый молчал, а Афоня чуть ли не плевался себе под нос, мешая последние ругательства с какими-то своими вариантами решений.

Тут изображение запузырилось слегка, словно мы все это в луже наблюдали, и начал накрапывать дождик.

Марфа лицо ладонями закрыла: щеки пылают, а пальцы бледнющие, и сквозь них слеза выступила, как кровь сквозь бинт. Правда, прозрачная.

— В телевизор смотри! Смотри, я кому сказал, — рыкнул вдруг Старый. И нам походя пояснил: — Это она сейчас такое… Сами все увидите…

Марфа руки на столешнице сложила, как примерная ученица, затряслась немножко, но свою сущность дальше показала.

— Нет, погоди… — Соня, кажется, слегка ослабила хватку. Или показалось? По крайней мере хуже Анютке не становилось: дышала с присвистом, как тяжко простуженная, но не стонала и в забытье не впадала. Разве что обмякла слегка, почти облокотилась о жесткие Сонины колени. (На общественном балконе было темно, а в кухне их маскировала скатерть, Марфа не обратила внимания… а сейчас сообразила, что ноги у лженевесты крепкие, как у наездницы или спортсменки. А ведь такой безвольной выглядела, прям как Ленка-Амеба, средняя дочка мамы Иры.)

— Мама!

— Я здесь, Анюточка, я здесь… Что делать? — всполошилась Марфа и посмотрела на преступницу с такой надеждой, будто та была ей доброй советчицей и давним другом.

— Поставь бутылку на место. Вот молодец. Мне тебя просто так гнобить бессмысленно. — Ожерелье снова чуток натянулось. И сразу же опало. Словно резинка на дурацком мячике-раскидае.

Марфа сосредоточилась, ожидая нового приказа, медленно глянула незваной гостье в глаза. Как-то опять отвлеченно подумала, что в школу Анютка завтра явно не попадет, вон, уже без четверти двенадцать, не выспится ребенок. Так что, когда эта вся шушера закончится, Марфа возьмет да и нарежется дорогущего коньяка, по самые брови упьется и забудет это все.

По всему получалось, что девка сама еще не выбрала, что творить дальше. Но варианты обдумывала как-то странно, без единого упоминания того, что предполагала делать. «То ли „Берлин“ выбрать, то ли „Канны“. А ведь я не боюсь, вот возьму и выберу. Правильно Схимник про такую власть говорил, куда там оргазму, господи ты боже мой! Гы! Оргазм, блин, головного мозга. Танцы со смертью… Зря Венька сам не попробовал, наркошам каким-то все поручил. И они ни хрена не сделали, и он пролетел, как та фанера. Не знал Венька, что теряет. А я теперь сильная, да… Сама ведь от себя не ожидала, правда? А Венька — дурак. Дурак и трус, да… Так все-таки, что дальше выбрать — „Канны“ или „Берлин“. Или уж сразу „Амстердам“? А ведь я смогу…»

Что скрывалось под географическими названиями, Марфа поняла не сразу, уцепившись за сладко знакомую мысль о том, что неизвестный Веня трус, дурак и кто-то там еще по непонятному поводу. Презрение к мужикам цвело в Соне таким прекрасным и знакомым цветом, что в другой ситуации Марфа бы с удовольствием переменила тему разговора, расположила к себе собеседницу. А сейчас…

— Ну вот смотри… Ты же мысли читать умеешь, да? — Соня как-то очень ласково улыбалась.

Марфа пожала плечами.

— Да не прикидывайся, умеешь. И читать, и внушать. Я, пока на твоем дурном балконе сидела, сама чуть не поверила…

— Во что?

— Ну ведь, деточка, никого убивать нельзя. Ни себя, ни… — Соня передразнила фирменное Марфино квохтанье. — В общем, ты молодец, хорошо постаралась. — Сейчас девица ее почти подбадривала, хвалила. Не так, как мама Ира, но похоже. И Марфа чуть не улыбнулась в ответ, но тут Анечка снова захрипела жалобное:

— Мама, я пить хочу, очень.

— Сейчас, доченька, сейчас… — Теперь Марфа не радовалась, а почти плевалась ненавистью. Будь ее воля, порвала бы эту чуть не помершую тварь на куски. Да только вот…

— В глаза мне смотри! Я сейчас свадьбу стану вспоминать, а ты соображай, кто из твоих… кто у вас крыса. Поняла? — Соня снова взялась за концы пресловутого ожерелья. Намотала их на запястья, дергая Анютку то к себе, то от себя при каждом движении.

— Поняла.

— Как сообразишь, скажешь, кто это есть и как его достать. И пока не достанешь, я твою дочку не отпущу.

Марфа снова кивнула, думая о том, что час-другой Анютка в дурацком ошейнике выдержит, а вот потом… Дура! Дуреха мякинная! Девка-то тоже устанет, вырубится, ослабит внимание. Тогда…

— Слушай, мамаша, ты так громко думаешь, что у тебя на морде все написано! Меня отключишь — другие нарисуются. У тебя на лестнице двое и один внизу, в машине. У всех микрофоны.

— Врешь, — неуверенно дохнула Марфа.

— Не вру, — почти улыбнулась Соня. А потом, не повышая голоса, сказала, обращаясь к расписной сахарнице: — Веньчик, дай сигнал? Два зеленых и один красный.

Сахарница угрюмо молчала, зато за окном скорострельно отозвались огоньки ракетницы — как два изумруда и один рубин — гремучая смесь.

— Ну что, поверила? Так что ты, мамаша, головой подумай. Я же добрая, ты ж понимаешь… Меня свалишь, так сюда мальчики подтянутся.

Гостья забалаболила какой-то ужас, Марфа ее толком не слышала, стараясь дышать в одном ритме с Анечкиными хрипами и разглядывая почему-то валяющийся на полу бутерброд. Узкие огуречные дольки уже начали увядать — жалко. Овощи зимой куда дороже, даже если на рынке…

— Ну чего, готова?

— Да.

— Тогда давай работай, что ли…

В Сониных воспоминаниях сразу же замельтешили ковровые дорожки ЗАГСа, пахнущий кожаным портфелем салон лимузина и негнущийся лепесток фаты. На секунду промелькнула мысль: «Работаю вариант „Канны“, как и договаривались», — и унеслась дальше, затягивая Марфу в поток банальных девичьих воспоминаний.

— Дуська это.

— Кто? — Соня трясла головой не хуже больной болонки, но цепочку так и не отпустила.

— Дуська-Гадюка, Евдокия Озерная. Сейчас Жекой зовут.

— Так Дуська, Жека или Евдокия? — огрызнулась бывшая невеста, громко подумав о том, что прозвище Гадюка неизвестной заразе очень даже подходит.

— Это одно и то же. — Марфа сейчас смотрела, как на Аниной шее всплывает второе красное пятно — следом от передержанного горчичника. — Рядом с ней Ленка-Амеба, дальше Сенька-Стриж, Гуня, а пятую не знаю. Она вообще мирс… случайно оказалась.

— Ну хрен бы с ней, — отмахнулась Соня и резко повела рукой, вновь натягивая цепь. Марфа проследила за движением, понимая, что разорвать цепочку можно, но сложно, — Анечкина кожа слишком близко, вдруг зацепит? — Ты мне Дуську достаешь, а я тебе дочку возвращаю, поняла?

Марфа растерялась. Понятно было, что к Жеке-Гадюке у невесты свой счет имеется, и одним чаепитием с мятными пряничками разговор не обойдется. Но для приличия и очистки совести стоило бы…

— Где ж я тебе ее возьму?

— Это ты меня спрашиваешь, мамаша? Если бы я знала, сама бы давно…

— Мамочка, я писать хочу!

— Ничего, потерпишь. Давай шевели мозгами, не травмируй ребенка.

— А меня ты как нашла? — снова заосторожничала Марфа.

— Молча, блин. Не фиг было объявления в Интернете давать.

Про загадочный «Интернет» Марфа понимала плохо, знала, что это какое-то массовое издание, вроде очень-очень многотиражной газеты, в которой каждый может публиковать что угодно, но в глаза не видела. А вот мама Ира в свое время дождалась, пока Ростинька обучится им пользоваться и заодно научит ее. Но вот объявления… первый раз про них слышала, честное слово. Мама Ира ведь клялась, что только друзья друзей и знакомые знакомых к ней приходят, что ж это…

— Ты давай ищи свою Дуську, я тебе потом все расскажу если хочешь.

— Мама, я писать… очень-очень…

— Я найду! Ребенка освободи, я тебе что хочешь…

— Ну понеслась косая в гору, опять двадцать пять. Вот заладила, а?

Марфа сама цапнула спиртовую бутылку:

— Хочешь, давай вылью, только…

— Тьфу. Я ж тебе сказала — я не хочу, чтобы ты сейчас…

— Ну на меня камни перевесь, я не сбегу, вот чем хочешь поклянусь.

— А чем ты можешь?

— Камнями, — честно ответила Марфа. — На любом кольце.

Про последствия клятвы она тараторила быстро, понимая, как сейчас изнемогает Анечка. Но не соврала ни разу, ей даже в голову такое не пришло. А ведь клятва на кольцах — это все, последняя стадия Несоответствия. Ее вообще мирским приносить нельзя. Но тут-то речь шла об Анечке, будущей ведьме, наверняка перспективной и талантливой, как же может быть иначе. В общем, о доченьке.

Так что Марфа подождала, пока в ее сторону скользнет по столешнице колечко с изумрудом. Хоть и нерабочее, а для клятвы вполне подходящее. Сама его поймала, сама нанизала на обручальный палец. Сама же забормотала древнюю, еще времен Заповедей, речь, хоть и переведенную на современный русский, но все равно торжественно звучащую:

— Крестом и нулем…

Анечка больше не ныла, только дрожала и пританцовывала, вытягиваясь в струнку, слушая, как мать обещает довести начатое дело до конца, оставляя в залог свою способность благотворить и работать. То бишь — всю свою ведьмовскую суть.

6

— Выключено у нее, — плачущим голосом откликнулась Марфа.

Соня молчала, сидела на том же месте, не меняя позы. На неудобной гостевой табуретке примостилась Анечка — хрупала новым огурцом, куталась в надетую поверх пижамы материнскую кофту. Смотрела на гостью и раз за разом тянулась к высокой полулитровой кружке правильного чая. А Марфа курила одну сигарету за одной, поочередно вызывая в телефонной памяти одни и те же номера: Дуська, домашний Старого, Ленка-Амеба, Дорка-Кошатница. Маме Ире звонить не решалась, не хотела привлекать к ней внимания. Так и давила поочередно все четыре надписи. У Старого занято, у Ленки с Дуськой абонент вне зоны действия, уже, наверное, отключили перед собранием, сволочи, а рыжая Дорка трубку не берет. Небось разрядила телефон или дома его забыла. А ведь еще без пары минут двенадцать, собрание не началось. Если б знала, что так будет, обязательно бы поехала, прям вприпляску. И Анечку бы с собой. Вот если сегодня все закончится, то завтра же в Инкубатор…

Мысли о ведьмовском сейчас думались плохо, через силу. И это уже не говоря про то, как Марфа себя чувствовала, — полностью без своих сил, куда хуже чем голая или умершая. Словно всю себя ампутировала, включая запахи и мысли. Сидела, давила на клавиши, не понимая, зачем ей это надо. Знала только, что будет сейчас звать к телефону Дуську, а потом слезно умолять, чтобы приехала: одна не одна — это не Марфина печаль. Ее дело — устроить встречу, а уж что там на ней будет… Вот ведь правду Сонечка говорит, козлы и уроды. Испортили девочке свадьбу неведомо зачем, а теперь из-за них невинные ведьмовские дети страдают. Сама бы эту Дуську-Гадюку придушила бы, вот честное слово.

— Абонент выключен или находится…

Соня услышала, снова кивнула, мол, давай-давай, набирай дальше. Марфа снова надавила на кнопку, даже не посмотрев, чей именно номер сейчас вызывает. Главное, что Анечка сейчас травками отпивается, это в первую очередь нужно растущему организму. Сейчас чаек, потом ванна с травками, а потом, когда Дуськина визитерша уедет на свое рандеву, надо будет немедленно отправить Анечку в постель, чтобы отоспалась. А самой с утра позвонить в «Аэрофлот», заказать два билета до Ханты, без обратных. И Ирочку предупредить только. А то вдруг и у нее такое же, а?

Марфа не выдержала, прервала краткое бибиканье, набрала маму Иру. Там тоже абонент недоступен, хотя они каждый вечер перед сном хоть на полслова соединялись, если вместе не были. Может, и у нее…

Марфа нажала «отбой», потянулась к Анечке, чтобы плеснуть той в кружку еще кой-какие капельки, и вздрогнула от нежной трели — это мобильный аппарат ожил сам, не дожидаясь хоть чьих-нибудь ответов.

— Марфушенька?

Тьфу ты, Дорка-Кошатница, не Дуська. Но это тоже хорошо: они же сейчас триумвиратом ходят, козы: Дорка, Ленка и Дуська. Прям как гимназистки перезрелые.

— Алло, да.

— Марфушенька, ты извини, что я не стала брать трубку, у меня тут был очень опасный разворот на этом вашем гололеде. Ты представляешь, я сижу себе на собрании, оно уже почти началось, и тут этот дурак рассказывает Гунечке анекдот про пингвина, и я соображаю, что моя Брыкса… Сейчас, секунду, подожди, мне тут кто-то сигналит!

Идиотка. Кретинка клиническая. Чтобы тебя с твоими брыксами в лепешку бы расплющило…

— В общем, ты представляешь, я совсем забыла сказать Рахеле, что Брыкса…

— Подожди! Евдокия сейчас с тобой?

— Так я тебе же объясняю, ну меня слушать надо было, я же в дороге, мне надо выехать на проспект Мира, а я не могу понять, куда мне поворачивать в этой вашей Москве…

Сука шизанутая.

— Дорка, где Евдокия?

— Ну где она может быть, разумеется, на собрании, она же нормальная женщина. Это я тут как подорванная пытаюсь на него не опоздать, а мне еще обратно… В общем, ты мне объясни, если я рядом с твоим домом, то куда мне поворачивать, чтобы выехать в сторону Леночки, у меня там записная книжка и…

Марфа бы сказала куда, но вместо этого швырнула трубку. А потом снова схватилась за телефон, теперь уже вызывая поочередно трех абонентов: саму Дуську-Гадюку, Старого и Ленку. Надо им сказать, что Анечке плохо, нужна помощь. И не соврет, и клятву не нарушит. Анюте же и вправду плохо, а эти-то нормальные люди, должны понять. Они не то что полоумная кошатница, которая ради своих блохастых чучел готова посреди собрания туда-сюда мота… Стоп!

— Дорка, извини, это Марфа, мне очень надо…

— Ой, Марфушенька, как же у вас тут плохо со связью, ты только что отключилась. И с сугробами тоже плохо, просто отвратительно, я вот до сих пор сижу каким-то раком и даже не могу понять, что у меня сзади…

— Ты где сейчас?

— Ну я же тебе сказала, в сугробе возле стройки. У вас тут одни стройки и одни сугробы, ты бы зна…

— Мой дом далеко?

— Нет, не очень, если я вылезу и развернусь, то сделаю один маленький круг по площади, потом немножко по встречной и через десять минут могу приехать. Но только ненадолго, потому что мне надо межгород. А что у тебя слу….

— Ане плохо, мне помощь нужна! — рявкнула Марфа ржавым басом. Еще подивилась, что собственный голос, когда она без сил, бесцветным кажется, да и всех остальных неприятно слушать. А уж особенно…

— А вторая круглосуточная аптека есть на Брестском вокзале, я забыла, как он сейчас называ…

— Белорусский!

— Вот и хорошо, если я еще немного проеду по встречной, то буду на Новослободской, тут как раз недалеко, если хочешь, я возьму… что нужно деточке?

— Забей-траву! — ляпнула Марфа наобум.

— Мама, почему ты опять врешь? — зашипела Анюта. Голос у нее сейчас был осипший, а потому Дорка в трубке ничего не расслышала.

— Марфушенька, так ты знаешь, я уже не буду даже разворачиваться! У меня с собой есть аптечка, я вожу для Цирленьки и Клаксона то, что им… Ой, а ты видела Клаксончика? Я его Леночке к обновлению подарила, она была такая счастливая, это просто какой-то ужас…

— Дора, ты через сколько будешь?

— Минуты через четыре, если не через десять, у вас тут какой-то очень подозрительный светофор…

— Ну вот приедешь и все расскажешь.

— Ну хорошо, Марфушенька, я подожду. Хотя ты знаешь, я уже включила себе аварийку и стою…

Мобильник запищал, отрезая разговор и чужие эмоции. Марфа убрала палец с кнопки и замерла. Словно у нее и слуха тоже теперь не было. Ни тела, ни мыслей. Такого даже при обновлении не происходило — там хоть тоску чувствуешь, а сейчас… Как будто по Несоответствию лишили права на существование — на год, два, вечность. А ведь действительно могут, если Соня с этой лярвой Дуськой что-нибудь сотворит. Хотя… Вон как все хорошо обернулось: сейчас Дорка заберет несчастную невесту прямо в дом к Старому, там толпа народа, кто-нибудь обязательно сообразит, прикроет эту дурынду. А даже если и не прикроет, то… ожил же Севастьянычев выкормыш? Ну и Гадюка оживет, что с ней, непутевой, сделается. Ее вон и взрывали, и расстреливали — вон сколько бурных жизней было, а она отсыпалась и снова шла грудями трясти, бесстыжая!

— Мама, так ты почему так врала? Это ведь…

— Да чтобы тебя спасти, бестолочь! — рявкнула вдруг Соня, ссыпая кольца с пальцев в карман. — Мамаш, слушай, а хочешь я тебе какую-нибудь цацку оставлю? Я же знаю, ты без гонораров не работаешь?

Марфа не удивилась — эмоций-то нет сейчас, все они свернулись внутри камня на клятвенном кольце. Но Соня вроде бы в этом не разбиралась:

— А тебе сегодня одна метелка звонила, помнишь? Это я знакомую попросила, чисто чтобы уточнить. Мы ведь тебя не первый день пасем. Как сообразили, что ты сегодня никуда не потащишься, так и пришлось все переигрывать. Я же думала, что сяду тебе на хвост и поеду твою Крысу-Гадюку ловить. А ты дома окопалась.

Марфа кивала, не понимая половины слов: можно подумать, что она несколько суток не спала и теперь отключается на несколько мгновений в минуту, когда сознание мигает, словно неисправная иллюминация — аккурат такая, что висит в витрине круглосуточного магазина под окнами. Того самого, возле которого пару часов назад Марфа выпасала несчастного забулдыгу. Вспоминать про это тоже оказалось очень странно: как это, из человека в собаку? Так же не бывает, это ошибка приро…

— Ну чего, оставить?

— Да как хочешь. — Марфа пожала плечами, встала с табурета, двинулась к окну. Вроде все окна на зиму прокладывала ватой и проклеивала марлей, а все равно знобит. Вот, оказывается, как они себя чувствуют, мирские. Разницы в эмоциях… ой, вот так даже и не сравнишь. Ну как у детсадовского акварельного набора на шесть цветов и профессиональной палитры на семьдесят оттенков. Скудно, вот.

Сонька тоже шевельнулась, подобрала с пола увядший бутерброд, сунула в мусорницу. Потом глянула на Анютку, как-то даже покачала головой:

— Извини, детка. Вот веришь — мне не особо хотелось.

Анечка тоже мотнула светлыми косицами. Глянула на загостившуюся барышню:

— А кто такой «Славик-козел»? Тот, который тебя замуж не позвал?

Соня кивнула, ссыпая в карман горстку колец. Хотела что-то еще сказать — не Марфе, а Анечке. Мысли у девицы не считывались, но Анютка их углядела:

— Ты зря извиняешься. У тебя судьба такая, вот и все.

Соня бормотнула что-то невнятное — слова перекрыл пискнувший домофон. Анютка резво ускакала в прихожую и там переспросила:

— Ты чего сказала?

— Тебе сколько лет?

— Семь.

— А раньше сколько было?

— Шесть.

— Ну сейчас-то ты чего врешь? Вы же обнуляетесь!

— Обновляемся, — педантично заметила Анечка, подходя к домофону. — Доброй ночи, тетя Дора.

Марфа все это время смотрела в заоконный провал — как в мутный колодец с неживой водой, но ничего не видела. Даже Доркину машину проглядела. Вздрогнула не от домофонного звонка, а от Анюткиной фразы про судьбу. Немного не по себе стало. У обычных ведьмовских девочек такие предсказания после первых месячных приходят, а тут вот… Ой, рановато. Неужели заводная апельсинка помогла? Мама Ира говорила, что от них дети не только здоровенькие рождаются, но и одаренные, талантливые, наследующие все благие качества родителей, лучшие черты во внешности и особые способности. Хоть врожденную грамотность, хоть талант к иностранным языкам. А у Анечки вот предсказательное вылезло. У самой Марфы этого таланта с мышиный хвост, зато Ирочка… ой как странно, оказывается: даже когда внутри себя словно тяжело простуженная живешь, мысли про Анюту совсем не меняются. Ну материнство, оно, наверное, у всех в крови, это от сути живого существа и его долголетия не зависит.

— Слушай, мамаш… — как-то тихо поинтересовалась Соня. — А почему она Дора-то? Ты ж сказала, что Дуська вроде.

Вид у бывшей невесты снова был пришибленный — вот теперь она по-настоящему измоталась, причем как-то очень непривычно для себя самой. Марфа раньше такое много раз наблюдала: когда тихонькая, интеллигентненькая дамочка вдруг срывается где-то в продуктовой очереди и начинает голосить, а потом снова примолкает, извиняется.

— А это не она, Сонь, — равнодушно отозвалась Марфа. — Это ее лучшая подруга. Она тебя к Гадюке отвезет, я сейчас договорюсь.

— Точно? — тоже как-то очень вяло спросила гостья.

— Ну я же на камне пообещала…

— А, ну ладно.

Где-то в глубине подъезда гудел лифт, поднимая наверх Дору. За окном вновь затрещал фейерверк — не то сигнальный, от Сонькиных коллег, не то просто кто-то полуночничал и баловался. Ну какая разница? Марфа все больше вмерзала в мирскую оторопь. Стояла у окна, не шевелилась. Даже дышала как спящая.

— Мамаш, а тебя как на самом деле зовут? Ведь не Марина?

— Нет. Марфа.

— Хм… А вы правда по тысяче лет живете?

— Да нет. Обычно по четыреста. Потом сложно уже.

— Стареете?

— Устаем. Изнашиваемся.

— Понятно. А тебе сколько сейчас?

— Сто шестьдесят три.

— Хорошо выглядишь.

— Спасибо.

Звонок не успел зачирикать, а Анютка уже звенела ключами.

— Марф, слушай, а как же… У вас же на всю жизнь полюбить не получается, да? Тяжело потом или сразу забываешь?

— Не забываешь.

Дальше отвечать Марфа не хотела — даже несмотря на полное отсутствие эмоций. Махнула рукой, вглядываясь в полуосвещенное здание детской поликлиники: там в коридорах горел почему-то свет, вырисовывал темные контуры налепленных на стекла снежинок — гигантских, вырезанных чуть ли не из альбомных листов. Окон за ними было толком не разобрать. Совсем не похоже на переклеенные накрест окна, а что-то общее есть. Так всегда бывает, когда чудом спасаешься от смерти, а твоя жизнь кажется куда хрупче этих дурацких окон. И тебя толком нет, а окна вот, выстояли.

— И ты знаешь, Анюточка, у Цирли потом стали вот такенные крылья, потому что я вовремя сообразила, что кошавке надо кушать глинтвейн с гвоздичкой. А Брыкса, глупенькая кошавка, гвоздичку не кушает, вот поэтому у нее перышки на крылышках… Здравствуй, Марфушенька… У тебя детка уснуть не может?

Дорка вмелась в кухню прямо в шубе, с каким-то пакетом наперевес, сыпанула с кудрей неизвестно откуда взявшиеся снежинки. Звонко перечмокала всех, включая слегка изумленную Соню, и сразу же начала выкладывать на стол какие-то баночки, контейнеры, пакетики и прочую неразбериху из облупленной многомерной сумки. Потом притормозила, повертела в руках бутылку опасного спирта и принялась громко ворчать:

— Ой, девочки, вас ну просто некому пороть. Это ж надо, чем вы тут себя травить решили? Вот не будь я за рулем, я бы сейчас вам сварила такой глинтвейн, он ну так хорошо укладывает спать, ну просто сказки на ушко шепчет…

— Дорка, ты сейчас обратно к Старому?

— Ну вообще-то у меня уже десять минут как собрание идет, а я еще не отзвонила Рахеле, потому что телефон у Леночки на дверце буфета, а наизусть я…

— Дор, сможешь девушку подвезти?

— Если до метро, то даже без разговоров, а если…

— Ей Дуська нужна, — бесхитростно заявила Марфа. Как оказалось, в отрубленных эмоциях тоже есть своя… выгода, что ли? Девушке нужна Евдокия, а все остальное — это их с Евдокией личные дела, которые не имеют никакого отно…

— Ну что, по-вашему, я зверь какой-нибудь? Разумеется, довезу, но сперва мы заедем и позвоним Рахеле! Детка, сколько тебе нужно, чтобы собраться? Марфушенька, ты не обижайся, но чай я не буду. А вот ты себе завари, это настоящий, я покупала там у нас, здесь такой просто не привозят или за такие деньги, что лучше уже сразу пойти и удавиться…

Анютка заглянула в кухню из коридора и странно хмыкнула. Даже почти мяукнула.

— А ты, детонька, сейчас тоже попей чаю и ложись спать. Тебе еще рано думать о морщинах, но если не высыпаться, то…

— Спокойной ночи, тетя Дора, — вежливо прохрипела Анютка, потирая красное пятно на шее.

Дора прихватила невозможную сумку и вымелась вслед за Анечкой в коридор — не иначе провожать ребенка до кровати и шептать что-то на ночь.

— Правда довезет? — почти равнодушно уточнила Соня. Марфа кивнула, покосившись на некогда залитый чаем карман, в котором теперь помимо всего прочего лежало изумрудное клятвенное кольцо.

— Ну тогда спасибо. — Бывшая невеста улыбнулась, и Марфу жестко тряхануло: как будто она сейчас ввалилась с мороза в теплую комнату. Даже не в нее, наверное, а прямо в благоухающую, но чересчур горячую ванну. Тело заломило от переизбытка эмоций. Все сразу рухнуло — и пережитые страхи, и грядущие, и ненависть к дурацкой гостье, и жалость к ней же, и даже мысль о том, что неплохо было бы попросить вместо гонорара то кольцо.

— Ну ладно, девочки, давайте прощаться. Марфушенька, ты мне тогда завтра позвони, как разгребешься со всеми делами. Я тебе расскажу, что у меня получилось со свадьбой Лагмана. Ну я тут поженила своего кота… — осеклась Дорка, только сейчас сообразив, что странная Марфина гостья, оказывается, совсем мирская.

Марфа неуклюже подставила правую щеку под Доркин поцелуй. А заодно почему-то огребла такой же чмок в левую:

— Спасибо.

Бред какой-то, не иначе. Скажи ей кто сегодня вечером… То есть уже вчера вечером. Ой, мамочки! Доклад же надо Старому! Десять минут осталось, а она так толком и не успела со всей этой суетой.

— Дора, мне сейчас отчитываться надо, а тут еще…

— Все, я все-все поняла, мы уже уходим. Нет, Марфушенька, ты представляешь, я написала Леночке всю эту цифирь, ну как мы там у себя привыкли отчитываться, а только потом сообразила, что в документах один сплошной иврит. Я же лопну это все переписывать! — Дора подпрыгивала в прихожей, втискивая ногу в лакированный сапог.

Соня стояла рядом — такая притихшая, словно ее вообще тут не было. И хотя сейчас это оказалось почти без разницы, но та черная ненависть, которая еще вчера булькала в душе странной девицы, сейчас совершенно не прощупывалась, хоть чем диагностируй. Марфа обрадованно кивнула и полезла в куртку за блокнотиком — внести это благодеяние в общий файл она уже не успевала, придется зачитывать с листа. Зато есть чем отчитаться, а то ведь конец квартала, конец года. А про годовой баланс можно вообще молчать, это такое безобразие, против которого ни одно нормальное ведьмовство не сработает, даже у мамы Иры.

До отзвона Старому еще оставалось время: ровно столько, чтобы звякнуть Ирочке и обрисовать в трех фразах произошедшее. А уже потом, отчитавшись по работе, долго и со вкусом расписывать подробности этого сумасшедшего вечера. И заодно надо выяснить про Интернет. И еще про прослушку — неужели это правда? Странно только, что мобильник у Ирочки опять вне зоны действия, она так рано никогда не ложится, неужели придется на городской…

Анюта щелкнула за гостями замком, сгребла со стола пакетик с какой-то травкой для ванны, повертела в пальцах, начала разбирать надпись, путаясь в буквах-крючочках. Потом ушла к себе, зашуршала одеялом. А Марфа снова стояла столбиком у своего верного подоконника, не в силах оторвать пальцы от телефонной трубки:

— Ира? Какая Ира?! Девушка, мы спим уже давно.

Неужели ошиблась, набрала вместо шестерки два? Номера же столько лет назад сменили… Ну память у пальцев осталась, вот она, наверное, и подвела.

— Нет, девушка, вы все правильно набрали. Слушайте, мы сейчас с мужем подумали и поняли: вам, Ираида Львовна нужна, да?

— Да.

— Вы запишите номер, это ее подруга, Марина. Она тут, в Москве. Ираида Львовна нам сказала, что если с квартирными счетами или домоуправлением, то к ней, она разберется. Так вы ей тоже… четыре девять девять. Записываете? Я дикту…

— Спасибо, у меня уже есть. А Ира… Ираида, она где?

— Девушка, милая, да откуда… Да нет, не знаем. Ну на полгода, наверное, она же нам на полгода сдала… Так вы ее подруге позвоните, она наверняка знает, — и в эфир понеслись цифры ее собственного номера.

Незнакомая сонная мирская все тараторила и тараторила в трубку, честно пытаясь помочь. Марфа благодарила и не спешила нажимать кнопку отбоя. Не хотела отключать себя от такого знакомого абонентского номера, надеялась, что сейчас в телефоне прозвучит Ирочкин хриплый голос и она, Марфа, оживет обратно.

— И вам спокойной ночи. Простите за ночной звонок.

Подоконник казался незыблемым. Он-то точно не предаст, никуда не денется. Марфа снова взглянула в приподъездную хмарь. Вот на улицу вышла Дорка, вот Соня. Вот мигнула красной каплей сигнализация Доркиной машины, а вот из-за соседнего автомобиля или вообще из темноты вылетел какой-то непонятный человек, вцепился в неудачливую самоубийцу и повалил на асфальт — в ту самую позу, в которой она бы лежала, если бы все-таки разбилась. Дорка вроде бы оглянулась, потом махнула рукой, потянув на себя дверцу. Белый свет вспыхнул огромным пятном, что-то грохнуло и даже зазвенело, взметнулось и подернулось дымом.

Марфа этого не видела, вся ушла в слух:

— …этого абонента временно приостановлено. Обслуживание этого абонен…

7

Огонь покатился по темноте, начал разгораться страшным, но вдруг пропал. На экране узор полосатый высветился — будто у телевизора ни задней стенки, ни железной требухи не стало, а мы просто сквозь стекло на обои смотрим. Это Марфа от окна отошла. А потом спящая Анечка мелькнула. Дохнула на нас детским и сонным, одеяло сбрыкивая.

Тут Старый телевизор выключил. Вдавил кнопку на панели, а палец долго не убирал.

А Марфа все на экран смотрела — весь дальнейший разговор.

— Девочки, потом все обсудите. — Старый словно тишину наводил, хотя мы с места не двигались и рты не открывали. — Ну что я тебе на это все могу сказать, Мариночка. — Он как-то очень простодушно развел руками. Словно не Марфу, а себя во всем винил.

— Кабздец тебе, — откликнулся вдруг Фоня. Тоже так… отстраненно очень. Будто мы сейчас в карты играли или даже… нет, просто забивали обычного доминошного «козла», и у нас вдруг неожиданно образовалась «рыба».

— Молчал бы уж, — не сводя взгляд с телевизора, огрызнулась Марфа. — У тебя детей нет, ты не поймешь, — сообщила она своему отражению в мертвом экране.

— А ты объясни, может, я и пойму, — осекся вдруг Афанасий. Дернул жестким подбородком — будто он сейчас муху проглотил и теперь пережевывает.

— Дети, дети! Заладила тоже! — подключилась Зинка (все-таки в отличие от нас с Жекой, гражданских и тонконервенных, она на своей работе и не с таким сталкивалась). — У меня тоже сын есть, и что, я из-за него буду перед мирской козявкой на коленях ползать, да?

— А что мне с ней надо было делать, по-твоему? Стоять и смотреть, как она мою дочку убивает? — вопросила Марфа у телевизора. И ведь не притворялась, спрашивала на полном серьезе, не понимая, что она совершила не так. Неужели и вправду так вытравила из себя ремесло, что ни на секунду не усомнилась в содеянном? Ну вот что такой объяснишь?

Старый это тоже понял:

— Марина, ты не кипятись, еще успеешь… Камни еще не таких, как ты, обламывали, это все понятно. Перепугалась и перепугалась… бывает. Но ведь, Мариночка, золотая ты моя, неужели у нас с тобой другого выхода не было, чтобы вот так прямо сразу взять и поклясться на камнях? Ничего иного не придумывалось?

Марфа кивнула телеэкрану, наклонив строгую шею и забранные в косынку волосы — словно под топор подставлялась.

Я не знаю, о чем в тот момент думали другие. А я варианты просчитывала — как именно можно было невестин гнев притушить, не навредив дочке и сохранив ведьмовскую душу свободной. Клятва на камнях — вещь не то чтобы запрещенная, но серьезная. Раньше таким способом либо мирские ведьмам себя в залог отдавали в обмен на какую-то черную работу, либо сами наши сестры шли в господское услужение (в Европе этот термин до сих пор называют «вассальной службой»). В общем, с Черных времен такие вещи, может, всего раз десять и применялись — да и то в основном уже в мировых войнах, когда ведьма пробовала своим мастерством выкупить жизни подопечных мирских, оказавшихся в плену или где похуже. И то, кстати, не всегда сделки получались… А тут же три десятка вариантов было, хоть действительно бутылкой по башке. А Марфа ничего не вспомнила. Точнее — не захотела вспоминать, понадеялась на…

Вот сейчас мне про маму думать нельзя. А то совсем собьюсь. Лучше о чем-нибудь. Ну, например, про то, что Аня у Марфы умница, столько в камнях провела, и нормально… Не подвело ее апельсиновое здоровье, сохранило организм.

— А нас о помощи попросить? — возмутилась Жека. — Мы тебе что, чужие? А в волкодава перекинуться? А дочку в мышку перебросить? У тебя же руки свободные были, карамора!

— Кто? — по-настоящему удивилась Марфа очень тихим голосом.

— Карамора болотная. Это комар такой. Сам огромный, а укусить не может, — на полном серьезе растолковал Афанасий. — Ну вообще, ты знаешь, Евдокия права. У тебя вариантов было — как у меня пальцев на ногах. Савва Севастьянович, — очень быстро обратился он к Старому, — может, имеет смысл на ближайшем собрании провести ликбез? Действия в нулевых ситуациях, учебная тревога, туда-сюда?

— Подумаем, — кивнул Старый. — Марина, ты слышишь, что тут тебе добрые люди говорят?

— Слышу.

— Что скажешь?

— А ничего, — без раздумий выпалила Марфа. — Вас бы в мою шкуру!

— Это чтобы благодеяния на золото менять? — фыркнула Жека. — Нет, спасибочки. Я уж лучше как-нибудь сама…

— Лена, а ты чего скажешь?

А я опять молчала. И после увиденного в телевизоре, и после того, что было нынче в ресторане, и после Гунькиного рассказа, который звучал несколько часов назад, а казалось, что в другой жизни.

— Да не убивала я ее! — взвизгнула вдруг Марфа. — Пальцем не трогала жидовку вашу рыжую!

Жека жестко хлопнула в ладоши, и Марфа-Маринка сразу же схватилась за щеку. «Воздушная оплеуха». Такая же благоглупость как «воздушный поцелуй», только применяется куда реже. Хулиганская штучка. А ведь тогда даже и так можно было лженевесту привести в замешательство.

— Марина, я тебе сейчас в последний раз объясню, — устало сказал Савва Севастьянович. Мне его даже жалко было. Я в свою-Людочкину жизнь, когда в школе работала, точно так же с лоботрясами-второгодниками билась. А все без толку. — Что ты вызвала Изадору и попросила ее взять пассажира — не твоя вина. Никто не знал, что это верная смерть. И Соня твоя тоже не знала — если бы ты ее прочла внимательно, то это бы поняла.

— Ну вот, — обрадовалась Марфа, — вы видите.

— Погоди… А вот с клятвой… — Старый запнулся.

Мы молчали, не подсказывали. А что тут скажешь, если это такое Несоответствие, которому вообще оправдания нет. Причем Несоответствие в чистом виде — размер опасности не совпадал с ценой, которую Марфа за нее предложила. Причем ведь сама! Сама! Добровольно!

— Ну что вы ее мучаете-то! — всхлипнула вдруг я. — Не надо! Она же уже сейчас… все равно уже не понимает ничего, ну какая ей разница!

Марфа оборотилась на миг от телеэкрана, глянула на меня — как кипятком плеснула, честное слово. Ненависть. Думала, я ей казни так хочу. А я ее добивала из жалости.

— Ну что, крестом и нулем, значит… — пробормотал Савва Севастьянович. — Зина, сумочку открой свою.

Зинка к сумке потянулась, Жека с Фоней к сигаретам, а я к чаю, который уже от меда загустел и стал почти скользким, как шербет.

Савва Севастьянович сумку не принял. Заглянул внутрь — из Зинкиных рук. Языком цокнул:

— Какой у тебя там порядок. Прям как на работе.

Зинка улыбнулась горделиво, сквозь ситуацию. У нее же не ридикюльчик был, а почти портфель. Отделений больше, чем ячеек в камере хранения. И все так ровненько.

— Что там тебе князь Кока тогда дарил, помнишь? Вынимай, хвастайся.

Зинка нам и вправду на зимнем солнышке обещалась то колечко показать: со старинной помолвки, с блокадной зимы, с голубым алмазом… С камушком ведь кольцо-то.

Зина его потому и носила так — в пакетике прозрачном, как этот свой вещдок, чтобы на палец случайно не насадилось, если она в сумку вдруг полезет. Вместе с пакетиком на стол и выложила. На самый дальний край от Марфы. Пожалела ее напоследок.

— Давайте сюда, — прокашлял Старый.

Жека осторожно сдвинула пальцем пакетик по столешнице. Скатерть белую поправила — как подвенечный наряд на покойнице. Ровнехонько.

— Дальше, — командовал Савва Севастьянович.

До Марфы еще было далеко. Моя очередь двигать.

Мертвое я в руках держала, не раз. И оружие тоже: ту охотничью винтовку и пистолет Макарова. Ну и собирала кое-что, в эвакуации, на номерном заводе. И взрывчатое всякое в НИИ смотрела. И покойников обмывала.

А сейчас вот тронула — не пальцем даже, а кончиком ногтя. Медленно двинула пакетик. Кольцо в нем на самый край откатилось — как рыба в сети. Бликовало похожим золотом. Не хотело, чтобы его тянули дальше.

А Марфа ладошки поджала в кулаки и себе под мышки засунула, крест-накрест. Я сразу Гунькин целебный платок вспомнила. И то, как мы окна перед налетами заклеивали.

Пакет неловко шуршал. Я дрожащим пальцем так вела, будто азбуку Морзе на столе отбивала. Сигнал о том, что со мной обошлось. «Не мне! Не мне!»

— Дальше! — повторил Старый.

Скатерть сборилась густой волной, мешала движению. Складка ровно легла — как дорожка от моей руки к Фониной. Я пакетик ему прямо отшвырнула.

«Не мне! Не мое! Не я!»

Реакция у Афанасия хорошая: перехватил и Старому подал. Чуть ли не с поклоном. Но тоже без сантиментов, как Зинаида. Они же все-таки коллеги, хоть и в разных жизнях.

— Мариночка, хорошая моя. Ты мне ручку-то дай, — зажурчал Савва Севастьянович. — Не будет больно, лапочка. Это же не кровь из пальца брать, в самом-то деле. А ты и этого не боишься.

Марфа кивнула, запрятала пальцы поглубже. Взгляда с телевизора снова не сводила.

— Ну давай, не задерживай нас, Мариночка. Нас работа впереди ждет. У нас ее теперь больше стало.

Не знаю, как там девчонки, а я все хотела глаза закрыть, чтобы этого не видеть, но не могла. Марфа… Жалко ее, сил никаких нет, а ведь любопытно. У нас же казни редко бывают. Я ни одной, к счастью, за все жизни не видела, а вот маменька моя… Такого мне в детстве понарассказывала, что до сих пор вспомнить страшно. Хотя нет, не до сих пор. У меня ж две мировые войны были, после них все приглушенное. А потому сейчас любопытно. И еще страшно, противно и радостно. Что это не со мной.

— Я тебе ничего говорить не буду, Марина. Тебе это не нужно уже, дорогая ты моя… — Старый потянул Марфу за правую руку. Вроде ласково так, а на самом-то деле… Не вырвешься, как ни крутись.

Марфа, видно, не собиралась крутиться, хотела принять гибель с достоинством. У нее много смертей было, она опытная вроде. А все одно: мирское упокоение и ведьминская гибель — это очень разные вещи. Так что Марфа забилась, дергаться начала так, будто барахталась в своем вое, хотела из него вынырнуть.

Я сперва думала, она «мама» кричит. «Мама, мамочка!» Ошиблась.

Марфа сейчас про дочку:

— Аня-а-а… Аня-аня-анечка-а-а-а! Аня-а-а моя…

— Афанасий, помоги держать, — Старый словно анестезиолога на операции звал.

Фоня, я точно знаю, все никак себе простить не мог, что тогда в «Марселе» замешкался. Так что теперь стрелой из-за стола.

Обзор мне заслонил — я даже не видела сперва, на какой палец кольцо надевают, как Марфу-Марину венчают с гибелью. Все знают, что безымянный, а случись что, так и не сразу сообразишь.

Но Старый справился. Правда, кольцо не рывком насадил. Замешкался — ровно чтобы ответить:

— А что Аня? Хорошо все с Анной будет, обещаю тебе.

— Аня… до… дочечка-а-а…

— Марина, ты успокойся. — Старый перехватил перстень поудобнее — уж больно острым был тот княжеский алмаз. — Не думай больше о ней. Не нужно. Не было у тебя, Марина, никакой дочки.

…И кольцо надел.

Бывшая Марфа смотрела на него с мягкой, изумленно-детской улыбкой.

— Красивое какое. Спасибо за подарок, дядя Гриша. Это ведь прабабушкино еще?

— Прадедушкино, блин, — цыкнула Зинаида, провожая взглядом памятную вещицу. Жека приложила палец к губам. Но Марф… Марина нас не видела. Любовалась кольцом, на которое полминуты назад смотреть не могла без ужаса. Радовалась подарку, целовала Старого в обвисшие щеки и все называла и называла дядей Гришей.

Больно было это видеть.

А еще больнее, что я теперь другое видела. Это же ведьмы друг друга читать не могут, а мирскую женщину наша сестра всегда прочтет. Особенно если у нее в голове одна незамутненная радость от нежданного подарка.

Вот она какая теперь будет: Марина Владимировна Собакина, тридцати девяти лет от роду, не замужем, образование высшее юридическое, детей нет. Все у нее теперь станет хорошо: прописка московская, с работы из-за кризиса не сократили, родственники вот подарок на Новый год сделали, правда, она все никак не вспомнит, почему такой роскошный, но ей это и не нужно. И праздник уже скоро совсем, надо готовиться, вот она сейчас дядь-Гришу проводит и пойдет гостей обзванивать, уточнять меню. Удалась жизнь! И в новом году еще лучше будет, это примета такая. Наверняка замуж выйдет, а если нет — то и не надо, ей и без этого легко… Она ведь не помнит теперь ничего, бывшая Марфа. Так что ни по колдовству скучать не станет, ни по нам, ни по дочке. Аня же из ведьмовских, так что про нее тоже теперь позабыто. Только вот сны остались, правда редкие. Но это ничего, это подправить можно. Даже я могу, все-таки недалеко живу, так что район, наверное, мне на первых порах отойдет… Тяжело такое в одиночку, но я Старого попрошу.

— Иди, Мариночка, с тем платьем примерь… — отослал ее Старый.

Бывшая ведьма скользнула мимо нас легкой походкой. Будто сейчас не давние подруги здесь сидели, а просто чьи-то тени на обоях. Это шок постритуальный, через час-другой пройдет.

— Встаем, собираемся, — напомнил Савва Севастьянович. Оттеснил нас в коридор и принялся сворачивать кухню. Сдул пространство, снял с подоконника пакетик непросеянного добра, из шкафов какие-то пакеты повынимал. Фоня это все подхватывал, скидывал, не глядя, в черный мешок для мусора, который сейчас казался траурным.

Цветы шевельнулись странно — вечный звон все-таки, он без хозяев тяжело растет. Старый на вазу дунул, снова закашлялся: теперь вместо стеблей с репродукторами в горлышке гжельской росписи торчала пушистая ветка искусственной сирени. Яркая, лиловая в фиолет. У настоящей сирени соцветия тоже на рупоры похожи.

— Дядя Гриша, не входи, я еще не готова! — Марфа звенела из бывшей рабочей комнаты.

— Афанасий, — окликнул Старый, — она минут через пять уснет, на лестнице меня подожди. Сейчас комнаты с тобой зачистим, в четыре руки лег…

— Так точно, Сав-Стьяныч, — вытянулся Фоня. Чего-то он никак свою жизнь в охранке не может забыть. А ведь декадентом ему идет гораздо больше. Или он его в свободное от работы время представляет?

— Девочки, у подъезда нас подождите, мы быстро.

— Хорошо, — кивнула Зинка.

— Клумбу надо чистить?

— Спасибо, Евдокия, что напомнила, а то я как-то даже и позабыл.

— Забудешь тут…

Старый отмахнулся от Зинкиного сочувствия. А я к нему подойти боялась. Понимала, что ни в чем не виновна и что мне гибель, переход в последнюю мирскую жизнь, без права на обновление, не грозит. А все равно. Трудно.

— Трудно вам сейчас, да?

— Спасибо, Леночка. Я тебе потом об этом, хорошо? Давайте у подъезда ждите нас, мы скоро. По лестнице только идите — вдруг там какие памятки есть, балкон проверьте.

— Дядя Гриша, туфли мне серенькие принеси, они в шкафчике в той комнате.

— Сав-Стьяныч, а детскую подо что переделывать? Под спальню?

— Под гостиную. Знаешь, как?

— Там домик для кукол был… Такой, в нем лампочки горят, — подсказала я, — можно увеличить. Только сперва вещи Анины…

— Заберем, не волнуйся. Она их не увидит сейчас…

— А сама Аня? — Это мы почти хором.

— Ну я же пообещал, что хорошо… Девочки, вы еще здесь? Одна нога там, другая…

— В окно такси высовывается, знаю, — отозвалась Евдокия. Пальцы у нее тоже были поджаты — мы все боялись одного.

В коридоре Жека оступилась на своих пыточных шпильках. Вцепилась в тумбочку, сшибла крышку от жестянки. Рисованные кукольные платья запестрели на столешнице.

— Евдокия, — колыбельным голосом отозвался Старый, — коробочку себе возьми. Ты у нас модница, тебе пригодится.

Жека икнула тоненько и начала подбирать игрушечное богатство. Сложила стопкой, да и опустила в кошелек.

Эпилог

Праздники войны

Сказка про умную Эльзу

Т. J.

Девять вечера — время. Пора вылезать из постели.

Ждут в одиннадцать дома. Ты маме звонишь и не врешь:

«Я тут с мальчиком, так…» Ты как в сказке про умную Эльзу

Прибиваешь к мечтам несусветную, верную ложь.

На несвежем белье — словно клякса томата, «Blood Mary».

Ты уводишь с собой не уложенный к завтра портфель.

Лишний шаг — как по льду. И в вагонной колеблется двери

Отражение трех перепуганных, женственных Эльз.

После первого ты, закусив удила, улыбалась.

Раздвигала толпу и колени. Стонала взахлеб.

Понимала с утра, отряхнув чью-то тень с одеяла:

«Все проходят. И этот. Конечно же. Тоже пройдет».

Перед сном почитать… Не Гомером составленный список.

Не слонов, так мужчин, хоть их стадо куда меньше ста.

Умной Эльзе известно — конец этой сказки неблизок.

Эта чертова мудрость ее умудрилась достать.

Вот пятнадцатый. Был безбород, несмотря на тридцатник.

По дороге к тебе он и бритву, и щетку купил.

Обещал позвонить. Ты в ответ: «Да, окей, до свиданья».

И спустила все в мусор, услыхав, как спускается лифт.

А двадцатый был славный. Но робок и слишком послушен.

Он растаял, как ты и просила, невнятной весной.

Позабыв досчитать, ты роняешь себя на подушку.

Засыпаешь. Тебя обнимает твой тридцать восьмой.

Жили-были. С одним — две недели, с другим — год и месяц.

Имена повторялись, как адрес в квартирных счетах.

Словно формула «икс плюс один». Икс красив, но известен.

Икс сказал неизвестно зачем, что «все будет не так».

Ты молчишь: с несмышленым, с мужчиной, бессмысленно спорить,

Языком проверяешь рисунок захлопнутых губ.

Ты хотела подумать про завтра, но он не позволил.

Дура Эльза заткнулась. Потому что он был трубадур.

— А Старый Гуньке вчера в пятак заехал, ты представляешь? — Жека полюбовалась на собственное изображение в телевизоре и потянулась к зеркальцу, дабы сравнить былую красоту с актуальной.

— Зачем? Нервы, что ли, сдали?

— Да как тебе сказать… Это уже под утро было, когда ты отзвонила, что такси нормально довезло. А то бы я тебе сразу рассказала. В общем, мы сидим, у меня уже курить сил нету… ну ты представляешь?

— Угу.

— Ну и Гунечка чего-то про новогодние дежурства завел шарманку. Типа, что часа так в три после полуночи надо бы рейды по магазинам сделать. А то все на дозаправку потянутся, и начнется полный Бухенвальд.

— Так и сказал? — жалобно поморщилась я, представляя, как закорежило от такой формулировки Старого.

— Ну да… Тут Старый из-за стола встает и этому дурику в табло лепит.

— Ой.

— Да не то слово. — Жека ухватила пинцетом какой-то невесомый волосок близ левой ноздри. Тоже ойкнула, но потом довольно улыбнулась. — Сам ведь нарвался.

— Ну чего ты от Гуньки хочешь, он же еще маленький, — слабо заоправдывалась я, понимая, что и сама бы поступила похоже. А что уж говорить про Савву Севастьяновича, который погиб в апреле сорок пятого при взятии Кенигсберга.

Жека вслушалась в бормотание телевизора, отодвинулась от стола и стала протирать выпуклый экран вафельным полотенцем: чтобы телеизображение ее, прекрасной, стало чуть почетче. Переходить на модные плазменные экраны Евдокия отказывалась и потому таскала с одной съемной квартиры на другую допотопный «Рубин», вызывавший нездоровый интимный интерес у малознакомых кавалеров. Хотя, как именно можно было заниматься подобными вещами на деревянной телевизионной полировке, я представляла себе очень слабо.

— Те, кому посчастливилось работать на одной съемочной площадке с Лындиной, вспоминают Елизавету Петровну как человека неординарного, наделенного не только харизмой, но и великолепным чувством юмора, — меланхолично загнусавил старомодный телеведущий с культурного канала.

Жека поморщилась, прикрутила звук и начала массировать свежевыщипанную бровь мягкими движениями:

— Ленк, слушай… А вот ты, когда в собаку перекидываешься… Ну не срочно, а так, душевно, то у тебя какая порода выходит?

— Хм… ну колли вроде. А если злюсь — то в фокстерьера… — Я запнулась, вспомнив Марфину дворнягу. И то, как мы потом стояли у подъезда, потроша последнюю Жекину пачку, а сигареты выпадали из натруженных пальцев…

Нам же вручную пришлось все лестничные площадки перебрать, меняя у соседей представления о Марфе: кто в подъездную дверь войдет или выйдет — тот сразу позабудет, что у странной дамочки с последнего этажа была когда-то дочка. Конечно, Старый еще сам на Марфу одно свойство навесил. Так сразу и не опишешь… Ну что-то вроде новомодного фумитокса, которым отпугивают насекомых. Любой Марфин знакомец, попадая под эту «волну», вспоминал о гражданке Собакиной лишь то, что она сама помнила о себе нынешней.

Сколько на такую работу сил уходит, я себе до этого представляла с трудом. И с трудом же помнила, как Савва Севастьяныч тогда выходил из подъезда: пошатываясь не хуже, чем мирской алкашок. Сел в куцый сугроб у тротуара и не шевелился несколько минут — пока к нему не подошла местная дворняга, та самая, с которой Марфа копировала себя — палевая псина, в чьих предках явно был голден ретривер…

Собака была настоящей, не перекидной — и Старый минут двадцать гладил ее по загривку, отогревая заледеневшие после работы пальцы. Жалел, что не может взять к себе, — Цирля и морской мыш с мирским животным вряд ли уживутся. Афанасий, которого после зачистки помещения трясло куда меньше, выжидал, когда дворняга освободится. Потом кратко прищелкнул пальцами: «Марго, домой», — и собаченция послушно заняла место на полу у переднего пассажирского кресла, позволяя Старому чесать себя по холке до самого дома.

— В колли? — Жека вклинилась в мои воспоминания с какой-то странной интонацией. — Понятно. А у Гуньки кокер-спаниель выходит. Рыжий такой, ты себе просто не представляешь… — нежно улыбнулась Евдокия. — Он мне тогда… осенью показывал.

Я запнулась. А Жека куда более бодрым тоном продолжила:

— Ну ниче… Сейчас его Старый после праздников в Нижний свозит теорию Козловскому сдать и пристроит мальчика… ну куда-нибудь. Я сразу успокоюсь, ты не думай.

Да я и не думала. Ну про Дуськин интерес. Я вспомнила, как Гунька сегодня уже почти на рассвете стрекотал клавишами, описывая под диктовку Старого все события прошедшей ночи.

— Давно мы столько косяков за сутки не огребали, — уловила мой настрой Жека. — Мне Старый потом сказал, что он всю веселуху с Марфой попробует как военно-полевой суд по бумагам провести.

— Думаешь, получится? — понадеялась я. Еще не хватало, чтобы Старый с должности слетел из-за всех наших неурядиц. Савве Севастьянычу такое… ну как гибель, честное слово. Нам непонятно с кем срабатываться, не в радость перемены, но Старому труднее.

Впрочем, о том, что после праздников всем нам придется несладко, мы с Жекой вспомнили почти хором. Я — про срок, который мне по Несоответствию светит. При самом оптимальном раскладе получалось два года условно, а при пессимистическом — пятерка в мирской шкуре. Бррр… Хорошо хоть, что, в отличие от Марфы, у меня моя память останется.

— Ничего… как раз выдохнешь, ребеночка родишь, я у тебя крестной буду, — утешила меня Евдокия. — И вообще, Ленка, у тебя хотя бы неизвестность впереди. А у меня что? Семейное счастье, блин!

— Кто?

— А ты думаешь, мне Старый Анькины игрушки просто так дал? — Жека указала на стоявшую на обшарпанном хозяйском холодильнике жестянку с нарядами от бумажных кукол.

— Нет? — Я в испуге подавилась догадкой. Неужели и вправду кому-то взбрело в голову навесить на непутевую Евдокию воспитание чужого ребенка. Да еще не мирского, а колдовского. Нашел кому, откровенно говоря. Наша Дуська чуть ли не ровесница будет Марфиной Анечке, если по характеру судить. А уж по уровню ответственности…

Жека пробормотала что-то совсем непристойное — хорошо, что в этот момент за окном заискрилась новогодняя пальба. Не люблю я, когда выражаются.

— Так что, сама понимаешь… Папа, дочка, я — дру-у-ужная семья.

— Какой папа?

— А ты что, Артемчика не помнишь? Он же завтра в полночь ко мне с вещами… Ну раз пошла такая сказка, то станет моим мужем, без вариантов. А Анька типа дочкой. Веселая семейка, маму вашу!

Я хмыкнула, представляя себе Жеку в роли любящей и заботливой хранительницы очага. Вслух не расхохоталась только потому, что у меня нежно затрепетал мобильник. Пришлось давиться смехом — пусть Жека думает, что это меня телефонный собеседник развеселил. А то она иначе обидится, с ней так нельзя. Ну а кто мне трезвонит-то, кстати?

— Привет, Ириновна! — Голос у Тимки-Кота был ясный, будто он мне не из Ханты-Мансийска звонил, а из соседней квартиры. Правда, вот дикция… Я сразу на часы покосилась — сколько у них сейчас? Выходило, что до Нового года по тамошнему времени еще час с гаком, а наш врачеватель уже наотмечался, причем так… Крепко.

— С наступающим, — осторожно откликнулась я, опережая собеседника. — Пусть у тебя праздники удачно пройдут. Чтоб мирские не досаждали, пациенты не огорчали, коты обогревали…

— Да какие там праздники, Лиль… — хмыкнул Кот. — У меня тут свои именины сердца… яблочного!

Я заинтересованно охнула, сообразив, что Тимофей, если что и отмечает сейчас, так только какую-то свою удачно решенную задачку. У них ведь до Инкубатора мирские праздники толком не долетают по причине отдаленности от крупных населенных пунктов, можно спокойно делом заниматься.

— Это чье сердце-то?

Жека оторвалась от экрана, приложила палец к губам — мол, мешаешь слушать, тут такое интересное… Даже громкость увеличила назло мне:

— О неподражаемом чувстве юмора Елизаветы Петровны Лындиной складывали легенды. Некоторые из них вошли в книгу воспоминаний об актрисе «Свет, камера, любовь», ставшую бестселлером уходящего года. Но большинство этих историй были известны поклонникам таланта Лындиной задолго до выхода книги. Например…

— Так что там с сердцем? — переспросила я, отступая в коридор.

— Я ж пацана нашего, ну, прежде чем со Старым в Москву отправить, на одну штуку проверить решил, взял срез кожи да малек крови, только сегодня результаты подтвердились. Ты понимаешь, Ириновна, что если рассматривать структуру ДНК с точки зрения…

Пришлось притормаживать. Мне бы по-простому лучше.

— Тьфу, самое вкусное мне обломала. Ну ладно. Лилька, ты помнишь, в какой ситуации яблоня на человеке плохо приживается?

— Ну не знаю, я ж не мирская, у них организм другой…

— Та-ак… Хорошо, переформри… переформулю… короче, меняю вопрос: на что яблоньку прививать плохо? — булькнул Тимофей. — С точки зрения ботаники…

Я задумалась — так сильно, что начала накручивать на палец бахрому от абажура — это у Жеки в прихожей такое бра висело, над прозрачным трельяжем. Отражение в трельяже выглядело легкомысленно, о генетике думать не желало. Но Тимофей так в трубке радовался…

— Ну не знаю… К березе, наверное.

— Тепло, но не горячо. Про дерево — это правильно. Ну думай, Лилечка, думай… Дерево это. Мы с ним часто работаем.

Я запнулась, застыла около бра — с недомотанной на палец махрушкой. Потом начала вслух перечислять:

— Дуб зеленый, лукоморский… Осина-иудушка… Яблочко от яблоньки… От осинки не родятся апельсинки…

— Умница ты моя! — взревел Тимофей котовым басом. — От нее, родимой.

— От осины? — изумилась я, припоминая, что у Гуньки же и в правду в сердце осиновый тампон находился. Дня четыре, не меньше. Ой, как интересно…

— От апельсина… Я на совместимость кровь с соком проверял… Он же у нас апельсиновый, оказывается.

— Гунька?

— Гунька-Гунька, кто еще-то… Случайный плод любви, так сказать.

Я снова запнулась. Что из этого выходило — я пока не понимала. Знала, что вроде бы среди детей, заведенных через апельсиновые зернышки, иногда наши появляются. Но шансы там… Ну один к ста тысячам, что ли? Или к десяти тысячам? Плохо у меня с математикой.

— Лилька, это грант Мюллера светит, в чистом виде! — буйно радовался Тимофей. — Ты понимаешь, что апельсиновых никто на это дело специально не проверял? Между Первой и Второй мировыми начали копать… Ну что я тебе объясняю? Ты монографию Данилова помнишь?

— Будем считать, что не помню, — перепугалась я.

— Так там гипотеза была, что у любой «апельсинки» наше ремесло в крови, просто не пробуждается, потому как никто ребенком не занимается нормально. Ну как с обычными способностями, если их не развивать…

— Мамочки!

Тимофей мурчал в трубку про германский грант Мюллера, на который можно претендовать с такими исследованиями, про то, что с материалами будут проблемы, — мы же координаты мирских, которым выдаем заводные зернышки, очень редко знаем, про какой-то переворот в генетике… Начал даже про разницу в ДНК объяснять, но я все прослушала. Потому что, если Кот прав, это же ужас что такое выходит. Такая вековая ошибка перед мирскими, что… Почему-то после всех событий последнего дня у меня мозг любую информацию воспринимал очень нервно. Будто примеривался — влетит нам за такое-то деяние или нет.

— В общем, числа десятого прилечу, мне тут Рыжую в Москву перевозить и Марфину девчонку, заодно все обсудим. Что там с Марфой вообще? Оклемалась?

— Нет, — сухо обронила я. Но Тимка-Кот будто меня и не расслышал. — Ладно, в общем, как увидимся, так и… Имей в виду, с меня бутылка!

— За что?

— За гипотезу. Если б ты мне тогда не предложила пацана поковырять на зависимость от мастера, я бы…

Батюшки мои, да если б я знала, что так будет, я бы в жизни ничего такого говорить не стала. Упросила бы Тимофея по-женски, надавила бы на жалость. А теперь что? Мировая революция местного масштаба?

— Ленка, ну где ты там? — рявкнула из кухни Жека.

— Тима, а ты кому-нибудь еще про это говорил?

— Нет, Ириновна, ты первая. По праву ассистента. Сейчас Старому буду звонить, а завтра с утра с Мюнхеном свяжусь. Как же эти праздники некстати, ты не представляешь.

Да не то слово. Я даже ответить толком не смогла, потому как за окнами Жекиной кухни завертелся многослойный салют всех цветов радуги.

— Это что там у вас?

— Петарды. Тима, я тебя прошу… я очень-очень прошу, не говори пока… Ну пожалуйста! Старому скажи, а больше пока никому не надо.

— А чего так?

— Он тебе сам объяснит, лучше меня. — Я наивно понадеялась на то, что Савва Севастьянович как-нибудь притушит Тимкин научный пыл. Я сейчас на это была не способна.

— Ой, Ириновна, чего-то ты темнишь. Ладно, тебе тут мои девушки привет передают.

— Танька?

— И Танька, и Анька-маленькая.

— Ой, ты им тоже. И Вареньке…

— Ну, Лилька, где я тебе Вареньку возьму, она в городе, на дежурстве. А мои девочки со мной тут сидят… Сейчас после полуночи на котах кататься будем, я тут сани сделал…

Мне стало завидно. До неприличия просто. Потому что ехать темной снежной ночью по лесу в санях, запряженных тройкой матерых котов — это ну просто… Вот помедлила бы я с обновлением на месяц-другой, так ведь…

— Ой, Тима, ну что ты мне душу травишь?

— Какая ты нежная у нас… Вот пусть у тебя в следующем году душа покрепче станет, тебе это надо, — на полном серьезе пожелал мне Тимофей. — Я ж тебе замочек не просто так дарил, сама должна понимать…

И этот про детей!

— Кто это был-то? — Жека вперилась в экран.

— Тимофей… — Я на всякий случай решила умолчать о предмете беседы, сменить тему. — Дусь, я тебе торт привезла, совсем забыла, он в прихожей стоит.

— Тащи сюда… — Евдокия махнула рукой, с умилением глядя в телевизор.

На экране тем временем промелькнул эпизод из всенародно любимой детской телесказки, в которой Жека сыграла злющую, но крайне обаятельную Бабу-ягу. Этот фильм уже лет тридцать крутили каждые новогодние каникулы, и по Дуськиному самодовольному виду было ясно, что фраза ведущего о «поколении, выросшем на сказочных персонажах Лындиной» ей крайне пришлась по душе. Впрочем, что касается курьезов на съемках того фильма… То любой из Сторожевых мог рассказать такое, что в жизни не снилось суетящемуся телеведущему. Потому как ситуация, в которой честная ведьма играет саму себя, — это уже анекдот, по умолчанию. А с Жениным талантом вляпываться в амурные и не очень неприятности… так вообще. Евдокия все жалела, что не может про это в мемуарах написать. Она все раскачивалась с воспоминаниями, раскачивалась… Да так и омолодилась, не успев создать книгу. Потом себе локти кусала…

Совсем недавно конфуз произошел: один ушлый кинокритик про ту Жекину жизнь, где она актрисой Елизаветой Лындиной была, написал книжонку. Дрянь редкостная, между нами говоря. Жека, пока читала, вся исплевалась и изматерилась: все там переврали, начиная от рожденных на театральных и съемочных площадках афоризмов и заканчивая послужным списком ролей.

А уж про амурные дела, так и вообще учудили. Можно сказать, оскорбили светлую память актрисы Лындиной. Я подробностей не помню, но Евдокия очень недовольна была тем, что у нее, по этой книжонке, список амантов в три раза меньше всамделишного оказался, да еще и неубедительный какой-то. Вот с режиссером Звякиным она в Гагры на недельку съездила, так из этого роман века сделали, а про главную пламенную страсть, каскадера Юрочку, даже не упомянули. Неудобно-то как перед ним, он же на кладбище к ее пустой ячейке колумбария до сих пор таскается, Жека сама проверяла.

Зато сейчас Евдокия сияет как масленичный блин — дескать, восстановили историческую справедливость, всех перечислили, кто ей был люб и дорог.

— Помнят меня, Ленусь. Мелочь, а приятно.

Я усмехнулась, прикидывая, не подрисовать ли телеизображению актрисы Лындиной густые чапаевские усы, а потом махнула рукой и отвернулась от экрана к шкафчику. Где-то тут у Дуськи такой чай был вкусный, не бергамотовый, не клубничный, а этот… с мятой. Тоже черный, но густой, даже без меда хорошо идет. Да и куда мне мед-то сегодня, и без того скоро все слипнется.

Жека, кажется, последнюю мысль слегка подслушала. По крайней мере оттяпала себе самый большой кусок «Праги», с густой шоколадной вязью. Тот самый, на который я глаз положила. Все-таки бесстыжая она! Вечно ей все самое вкусненькое надо.

Я хихикнула, стараясь не расплескать заварочный чайник, потом тоже взялась за нож. Эх, хорошо…

— Лен, — сладко выдохнула Жека, отскребая крем от блюдечка, — а чего ты вообще торт приволокла? Ты же на диете…

Я замялась:

— Да не знаю. Как проснулась — так и сладкого хочется, ну вот хоть повесься. Знаешь такое?

— Знаю, ага… Стресс это, Ленка. Стресс в чистом виде, от него калорий не бывает… — Евдокия разглядывала развалины «Праги», прикидывала, не откромсать ли себе еще. Потом мужественно срезала уголок от увесистой черно-бисквитной порции. — Уй, ну как же вредно, а. — И она почти заурчала, как кошка. — Лен, я чуть не забыла… Ты ж звонить хотела, ну? — Жека подтянула к себе салфетницу. Там у нее визиточки лежали, листовки всякие рекламные, еще какая-то бумажная ерунда. Вроде непорядок, а удобно. Вот выудила оттуда какой-то прямоугольничек. «Салон „Медея“. Косметология, гинекология, умеренные цены, опытные специалисты, анонимность гарантируется».

— Давай звони… Пусть хоть так, а тринадцатого мы тебя отметим…

Я снова замялась. Ну да, было дело, проспорила я Дуське это все: если до Нового года не распечатаюсь, то к врачу наконец схожу. Не хочется, если уж честно говорить, но…

Организм требует, девственницам работать тяжелее, изматываются чаще. Ну не хочется, а надо.

— Дусь, так у них же праздники, наверное….

— Ничего, на автоответчике запишешься, — отмахнулась Жека. Потом проглотила кусочек «Праги» и добавила: — А вообще, не должны. Я их контору хорошо знаю, там, как в скорой помощи, и по ночам работают.

Я пожала плечами, но цифры на телефоне набрала. Вслушалась в «Вальс цветов», как-то порадовалась, что он у них в трубке с начала звучит, а не с середины, не люблю я, когда классику кромсают, потом решила дождаться автоматического секретаря.

— Диагностическая клиника «Медея» приветствует вас…

Ну и ладно, сейчас запишусь, а потом не приду, тоже мне, проблема нашлась.

— Мне надо записаться на одну процедуру, на третье число… Я еще перезвоню.

Жека пнула меня под столом. Прямо по щиколотке. И жевать перестала, вслушиваясь в мое беканье.

— На какую именно? — отозвался телефон живым человеческим голосом. Хоть и пьяненьким слегка.

Я замерла.

— Ну я ж тебе говорила, они круглосуточные. — Евдокия цапнула сигареты.

— Алло?

Кусок торта дожидался меня на тарелочке. Осыпался черными бисквитными крошками на расписные розочки и тюльпаны, таял густым кремом… И ложечка так была кокетливо к блюдцу прислонена, что прям… ну вызывающе как-то. Соблазняет. Там, где мы ужинали вчера, совсем иная сервировка была, но это роли не играло. Потому как Андрюша с приборами именно так обращается. По старому этикету не сильно хорошо, а вот ему идет. И руки такие вроде сильные, а аккуратные, ложечка в них не кажется маленькой и неуместной, а просто держится. Ну не как оружие, конечно, а как… Хотя ему, наверное, и нож идет. Он же с ним умеет работать, да? Надо будет узнать.

— Алло, девушка… Вас на какую процедуру записывать? — курлыкнула незнакомка в аппарате. — Я не слышу, повторите, пожалуйста.

— На хирургическую дефлорацию, — нараспев протянула я и повесила трубку.

— Ленка! Струсила, да? — Жека разочарованно курила. — Эх ты, трусиха-колбасиха!

На экране тем временем передача плавно завершилась. Только что Жекина прошлая жизнь горделиво на зрителей поглядывала, щурила глаза и выдыхала слова памятной роли, а теперь там снег густыми хлопьями шел — «Ирония судьбы», самое начало…

— Не струсила. Сама решусь…

— Ты ж с ним… Вот только не говори, что опять в Семена… — охнула Жека. — Хотя, ты знаешь, с ним, в принципе… Он же как холостой уже сейчас…

— Да нет. — Я покрутила опустевшее блюдце. Гадать по такому неудобно, кто бы что ни говорил. Нам для работы квадратная посудина нужна, на четыре угла — север, запад, юг, восток. А это так, мирские выдумки. — Не Семен.

— Да? Ну и славно, отцепилась от мужика… — порадовалась Жека. Потом на «Прагу» глянула и добавила мстительно. — А вкусный торт-то… Вредный, конечно, но… Удовольствие того стоит.

Хорошо, что в прихожей звонок заголосил, спас меня от неудобного молчания. Пускай Жека с соседями потреплется, я как раз хоть улыбаться перестану. Ну так улыбаться, неприлично…

На пороге стоял букет. Серьезный такой кусок оранжереи, к которому невесть зачем прилагались ладные мужские брюки с начищенными ботинками. В ногах четко ощущалась неуверенность, а от цветов нахраписто пахло жареной свининой, той самой, что вовсю готовили Жекины соседи по этажу.

— С наступающим, — отозвалось ботаническое чудо серьезным мужским голосом. — С Новым годом тебя, Женечка.

— Евдокия Ольговна, — сварливо поправила Жека, запуская обе руки в собственные буйные кудри. — Кошмар какой… — рассеянно отозвалась она. А потом куда более жестко добавила: — Артемчик, ты стой, где стоишь, ладно?

Букет немедленно качнулся и сдвинулся в сторону, приоткрывая сосредоточенное лицо неудачливого ресторатора.

Я тоже выдохнула «кошмар» и попыталась оценить уровень опасности. Дуська, балда такая, даже огнетушитель в прихожей не держит, а еще дверь открывает кому ни попадя. Это что же нам сейчас в первую очередь надо — этого на пороге держать или все-таки самим где-нибудь в ванной баррикадироваться? И Старому звонить, срочно звонить Старому — если удастся пробиться сквозь слой его абонентов. Та-а-ак… Столбняк на «марсельца» насылать или сразу забывчивость — чтобы не помнил, куда и зачем он пришел?

— Да тихо ты… — Жека отмахивалась от каких-то нежных слов, которые букетоносец начал бормотать ей прямо в прикрытое кудрями ухо. — Артемка, ну что ты там застыл как заяц!

Неужели сейчас в квартиру впустит? Я стиснула кулаки, а потом начала их медленно разжимать, подготавливая пальцы.

— Давай-ка, друг мой ситный, цветуечки свои на порог, а сам на пять шагов назад. — Жека грудью прокладывала себе путь на лестничную площадку, тесня масштабного, но почему-то очень смущенного Артема.

Старому или за огнетушителем? Или хоть чайник с кухни принести, он хоть и горячий, но полный, удастся пламя…

Букет упал мне прямо под ноги, разметал белые и багряные лепестки по давно не мытому линолеуму.

— Ай, молодца! — послышался с площадки звонкий голос Жеки, а потом входная дверь захлопнулась. Я приникла к дверному глазку, сделав застенную громкость побольше. А потом, наоборот, потише. И сама как-то от двери попятилась. Только не в кухню, за чайником, а к трельяжу, чтобы понять, сильно ли у меня горят уши от услышанного и блестят глаза от увиденного.

— …чтобы на равных, — гулко шептал Артем сквозь Женины кудри и дверную обшивку. — Завтра так, как ты скажешь… а сегодня еще мое время, понимаешь…

— Заяц… — тоже шепнула Жека. — Какой же ты все-таки заяц еще, а?

Я ойкнула, срочно свинтила громкость и начала подбирать с пола цветы. Сейчас на лестнице существовала только одна угроза, — Дуськиному высокохудожественному макияжу, никаких других злостных намерений я у «марсельца» считать не смогла. А вот страх — первородный мужской, боязнь, что его сейчас оттолкнут и не пустят, благоухал куда сильнее оранжерейных дорогостоящих запахов. Я снова ойкнула и потащила увесистый букет в ванную, понимая, что Жеке и ее завтрашнему ученику сейчас явно будет не до цветущего чуда. Все-таки есть в современных мужчинах что-то такое… от предыдущих поколений. И понятно, что дважды убиенным Гунечкой Жека будет попрекать своего кавалера до самого конца его ученичества, но… Именно что попрекать, а не страдать от неразделенной тоски по чужеродному существу с непонятной, хоть и якобы женской душой.

— Только имей в виду… мне к одиннадцати на работу надо. — Жека возникла в прихожей первая. Артем не просто следовал за ней, а двигался неотрывно, обхватив своего будущего учителя за плечи и угнездив свой подбородок на Жекиной макушке. Я как-то попятилась, негодующе подумав про то, что в нынешних прихожих любой третий всегда лишний, невзирая на пикантность ситуации.

— Успеем, Евдокия Ольг… Женечка… Я тебе обещаю.

— Руки убери, — довольно жестко отозвалась Жека, выворачиваясь из нежных объятий.

Артем послушно, хоть и нехотя, убрал.

— А теперь их ковшиком сложи. Хотя… Ленк! Там тазик был в ванной, неси сюда. Или кастрюлю с кухни, только чистую.

Я подхватилась за тазиком, даже не успев обидеться, что меня гоняют по поручениям, хотя в доме теперь есть целый настоящий мужчина. Принесла голубой таз в неброский цветочек и честно застыла с ним на изготовку — так, будто в пластмассовой емкости уже высилась горка спелых яблок.

— Ага, спасибо, — Евдокия отошла от своего партнера на пару шагов. — Артем, ты кольцо вынимай!

— А? — удивился ресторатор. У него это чувство скоро совсем сотрется, но пока что оно есть. И оттого бывший «марселец» еще притормаживает и переспрашивает.

— А то, которое у тебя в нагрудном кармане лежит. Ты же понимаешь, что я такие вещи…

Артем больше ни о чем не спрашивал, вынул ювелирную безделицу. Без камней, кстати. Зато белое золото и какая-то тоненькая вязь на изнанке, надпись, что ли…

— Молчи, — упредила партнера Жека, перехватывая из его ладони невесомый ободок. — Без ювелирки, так мне все скажешь, честнее будет.

Артем кивал. Все-таки любил он Жеку, ничего не скажешь. Хоть и странной любовью, зато честной, от всей своей искалеченной души.

— А теперь, Скиф, лови, — захохотала Жека, удерживая кольцо большим и указательным пальцами левой руки. Поднесла его к губам и звонко фыркнула, словно надувая невидимый воздушный шарик. На кольце немедленно набух прозрачный золотистый пузырь чуть крупнее обычного мыльного, затрепетал неловко и поплыл в Артемовы ладони. Угнездился на сплетенных пальцах и сразу же потяжелел, превращаясь в елочный шар с прозрачной картинкой на золоченом боку. Артем неверяще взглянул на новогоднюю игрушку. Я подставила тазик.

— Быстрее давайте, — прикрикнула Жека, надувая следующий шар, — помельче, но поизящнее. У этого рисунок оказался не простым, а вдавленным.

— Ну кольцо же тает, вы что! — Евдокия вдыхала жизнь в третий стеклянный пузырь.

— Они небьющиеся, не бойся, — неизвестно зачем сказала я, звеня невесомой стеклянной ношей.

Колечка хватило ровно на дюжину украшений. Двенадцатое — уже из самого ободка, оказалось не елочным шариком, а стеклянным, со снежной метелью и маленьким домиком внутри. Я побаюкала новогоднее чудо на ладони, тоже на него дыхнула — так, чтобы метель улеглась, осела мягкими крупинками на лапках малюсеньких елей, а в окнах крошечного дома затрепетали огни. Артем, ставший теперь главным носителем тазика, смотрел на меня отнюдь не суровыми глазами.

— С наступающим… — как-то неловко отозвалась я, греясь о мирскую радость.

— Спасибо. Вас… тебя тоже, — поблагодарил бывший Скиф.

— И меня тоже. — Жека блаженно потянулась, косясь на верный трельяж. — Медам и месье, а где наш букет?

— Я в ванную отнесла.

— Ой, Ленусь, спасибо… Самое оно для елки…

Артем уже не удивлялся, только улыбался недоверчиво. Жека осторожно потянула на себя кромку голубого таза.

— Ну пошли давай. Заяц, ты же елку хотел на самом деле, правда? Чтобы совсем как в детстве?

Он кивнул и остался стоять на месте.

— Ну тогда давай, куртку хотя бы снимай, что ли. Пойдем, я тебе сейчас елку сделаю, ты ее в комнате установишь. Ленк, у нас чайник горячий?

— Горячий, — обрадовалась я. А потом развела руками. — Только вы не обижайтесь, но я сейчас уже убегать начну. Меня Клаксон дома заждался. Как раз, пока до дома доеду, пока с ним разгребусь, уже одиннадцать будет.

Жека виновато и очень счастливо улыбалась. Артем снова смотрел на шары в тазике. Так, будто было ему сейчас года четыре от роду, и он только-только научился считать и теперь никак не может поверить, что любой предмет может оказаться не только первым, но еще и пятым, седьмым и даже двенадцатым.

— У вас шампанское есть? — Маленький магазин располагался аккурат напротив Жекиного подъезда. Судя по тому, как взбудораженная продавщица расспрашивала покупателей о жизни и чего именно желала им в ответ на поздравления, здесь в основном отоваривались жильцы пары ближайших домов, аккуратно и своевременно обработанные Жекой. Никаких конфликтов, никаких нервных мыслей. Только ощущение близкой радости и чего-то хоть и волшебного, но нам, колдовским, непонятного. В общем, уютная очередь, даже жаль, что быстро закончилась: я только и успела, что сунуть себе в мобильник напоминалку. Про Жеку, естественно, на без четверти одиннадцать. А то, знаю я, как некоторые елку украшают… Как бы не уснули потом.

— Есть, но оно теплое, — продавщица кивнула на только что принесенный из подсобки ящик. — Будете брать?

— Конечно, буду, — обрадовалась я и полезла в карман за заранее приготовленными купюрами. Вместе с ними и мелочью цепанула что-то еще, явно не зернышко, а… Ладно, сейчас разберемся.

Это хорошо, что теплое, с теплым работать легче.

Расплатившись, я поправила сумку, упихнула в перчатку непонятный крошечный предмет и вышла из магазинчика с бутылкой на изготовку. Весело глянула в затемненные Жекины окна: судя по всему, до елки там дело не дошло и новогодние шары просто плавно кружили под потолком, освещая дом нежными бликами. Ох, Евдокия…

Я улыбнулась и прибавила шагу. Пересекла безлюдный двор, потом свернула на узкую тропку между заборами школы и детсада. Самое место — тут сейчас никого нет, даже собачников.

Я вдавила донце бутылки в скромный сугроб, осторожно содрала фольгу, смотала проволочку, отошла шагов на пять.

Сосредоточенно глянула на бутылку, вернулась обратно на тропу, махнула рукой и скомандовала:

— Пли!

Счастье рвануло из толстого зеленого горлышка вверх, взмыло высоко в заледенелое небо и уже там вспыхнуло золотистыми искрами, разлетаясь на удачи в делах, хорошее настроение, крепкое здоровье, настоящую любовь и прочие новогодние пожелания. Звездочки падали вниз, но не гасли, а оседали в снегу, мешаясь с искрящимися под фонарным светом снежинками.

Бутылка опустела. Я потянула было за горлышко, чтобы отнести ненужную посудину к ближайшей урне, и охнула: горячо! Как настоящий артиллерийский ствол, наверное. Надо бы перчатками обернуть, чтобы не обжечься.

Из левой перчатки мне под ноги вывалилось что-то неприметное и странно знакомое.

Тот самый ключик, подарок Тимки-Кота. Из тех, что полагается вешать нашим детям на шею или вручать ученикам в знак заботы и гордости.

Ну ребенка мне, наверное, все-таки рано. Или нет? В следующем году узнаю точно.

А все равно, надо будет Гуньку попросить, когда он ко мне в гости завтра приедет, чтобы поговорил с Клаксоном. Москва — город маленький, а летают крылатки хорошо. Пусть мне Клаксончик ту девочку найдет, которую я лет пятнадцать назад шоколадкой успокаивала. Чего-то мне кажется, что из нее выйдет неплохая ученица…

Вроде ее Алиной зовут, если ничего не путаю. А даже если и путаю, то крылатик точно разберется.

КОНЕЦ

Словарь общих и основных терминов

БИБЛИОТЕКА

Московского государственного

футуристического университета

им. Евг. Шварца

Читальный зал инв. № 129281

Методическое пособие по курсу лекций «Основы теории ведьмачества»

А. Основные термины

Ведьмачество — воплощение колдовских способностей на практике. Бывает материальным, психологическим, медицинским и т. д., в зависимости от специфики профессии.

Казнь — оговоренная Заповедями процедура уничтожения ведьмовской сути у Сторожевого или Сторожевой, совершивших оговоренное Заповедями преступление. Решение о казни принимается коллективным голосованием Клана либо всего ведьмовского населения административного округа (населенного пункта) на общем собрании. Казнь исполняется Старшим клана или Старшим всего ведьмовского рода данного административного округа при пяти свидетелях.

Контора — орган исполнительной власти, регламентирующий как трудовую, так и гражданскую деятельность Сторожевых. Совмещает функции государственной службы безопасности, конституционного, арбитражного и общего судов, Министерства внутренних дел.

Мирской (мирская, мирские) — мирное население, так называемые простые смертные, составляющие большую часть населения любой страны, материка, части света. О существовании Сторожевых большинству из них неизвестно. Мирской, тем или иным способом узнавший о существовании Сторожевых, может быть взят в ученики — по желанию ведуна или ведьмы, обнаруживших перед ним свою суть. Однако на практике чаще всего в подобной ситуации мирской подвергается кратковременной амнезии, касающейся всех событий, связанных со Сторожевыми, либо заклятию временной слепоты (немоты, глухоты — по выбору), срабатывающему после попытки мирского рассказать о существовании Сторожевых.

Отладчик — специальность Сторожевых, в чьи обязанности входит регулировка морально-этических отношений между мирскими, установление оговоренной Контрибуцией Справедливости.

Сберегательная книга — личный артефакт любого Сторожевого, находящегося при исполнении служебных обязанностей. По внешнему виду ничем не отличается от любого стандартного печатного издания. Согласно трудовому договору, заключенному между Сторожевым и Конторой, заработная плата ведуна или ведуньи поступает именно в сберегательную книгу в полном объеме по оговоренному тарифу в валюте того государства, на территории которого ведьма или ведун осуществляет свою деятельность. Купюры начисляются бухгалтерией Конторы и возникают между обложкой и титульным листом сберегательной книги. По желанию Сторожевого книга может быть заговорена на голос ее владельца или отпираться с помощью кодового слова.

Смотровой (Смотровая) — профессиональная специальность ведуна или ведуньи. В обязанности Смотровых входит патрулирование вверенной им территории (как правило, части города или небольшого населенного пункта) и сотворение Добра проживающим там мирским. Понятия Добра и Зла оговорены Контрибуцией.

Спутник — специальность Сторожевых мужского пола, в чьи обязанности входит непосредственный контакт с семьей (кланом) мирских, нуждающихся в особой поддержке. Специализируются на создании Счастья в отдельной ячейке общества. Внедрение в семью происходит посредством заключения супружеского союза с одной из представительниц семьи. В отличие от других Сторожевых, Спутник не может вступать в брак с ведьмой, т. к. подобное препятствует исполнению служебных обязанностей.

Спячка (линька) — естественный природный процесс омоложения ведьмовского организма, длящийся от сорока дней до двух и более лет. Естественная линька наступает в период, когда внешний мирской возраст Сторожевого равен 65–90 годам. Преждевременная линька наступает в случае внезапной мирской кончины ведуна или ведьмы, протекает с рядом осложнений. Срок продолжительности линьки напрямую связан с биологическим возрастом Сторожевого, особи старше 200–250 лет переносят линьку труднее. Считается, что на протяжении всех своих жизней (400–600 лет) среднестатистический ведьмовской организм омоложивается 7—10 раз. Злоупотреблять преждевременным омоложением путем добровольного ухода из жизни не рекомендуется.

Сторожевые — общее название всех живых разумных существ, обладающих полной ведьмовской силой, которая применяется согласно Контрибуции. Сторожевые по своей профессиональной специализации делятся на несколько кланов (групп), главными из которых являются Смотровые, Отладчики и Спутники. Отдельные представители Сторожевых осуществляют узкоспециальную и также оговоренную Контрибуцией деятельность (Попутчики, Фонтанщики, Замковые, Скорые Медицинские, Половые, Почтовые и т. д.). Деятельность Сторожевых регламентируется Конторой, оплачивающей их услуги согласно тарифной сетке.

Учитель (мастер) и ученик (ученица). Ученик — живое разумное существо ведьмовского или мирского происхождения, поступившее на профессиональное обучение к Сторожевому. Срок ученичества для мирского определен семью-девятью годами, для урожденного ведуна или ведьмы — пятью-шестью, в зависимости от способностей учителя и ученика. На период ученичества мирская особь обязана дать обет немоты (глухоты, слепоты). Не возбраняются учительско-ученические отношения между кровными родственниками, в том числе и супругами. По окончании периода ученичества испытуемый обязан продемонстрировать свои практические и теоретические знания перед государственной комиссией, после чего волен продолжить дальнейшее обучение в вузе или приступить к практической работе. Разрешено совмещать ученичество с обучением как в мирских, так и в ведьмовских учебных заведениях. Вопрос об отчислении из учеников, равно как и о смене мастера, решается особым заседанием государственной комиссии ближайшего высшего учебного заведения, а при его недоступности — Старшим административного округа. На период временной недееспособности учителя его обязанности могут быть переданы иному ведуну или ведьме с помощью специального ритуала.

Черные времена — период в истории существования Сторожевых с момента их возникновения по 1633 год нашей эры. Характеризуется негативным отношением Сторожевых к мирскому населению, делением ведунов и ведьм на конфликтующие между собой кланы (Смотровые, Отладчики, Спутники). В этот период Сторожевые не скрывали своей сущности, занимались ремеслом в открытую, взимая за свои услуги любую удобную для них плату, а также осуществляли негативную деятельность, наносящую умышленный вред здоровью, благосостоянию и умственной деятельности мирного населения. Официально Черные времена закончились после подписания Контрибуции, однако на практике на протяжении еще нескольких столетий среди Сторожевых встречались отдельные несознательные элементы, не желающие признавать новую идеологию.

В. Документация

Заповеди (Заповедная книга) — сборник нормативных актов, появившийся в период окончания Черных времен (не позднее конца XVII века). Нормативный акт, регламентирующий правонарушения и наказания в среде Сторожевых. Аналог Уголовного кодекса. Изначально существовал в рукописях, ныне распространен в печатном виде.

Контрибуция — «Двусторонее соглашение о выплате материальных и моральных контрибуций, подписанное 25 августа 1633 года» — действующий секретный документ, подписанный мирскими монархами стран Европы и Азии на тот период (в лице испанской инфанты Изабеллы Клары Евгении, короля польского и великого князя литовского Владислава IV, царя и великого князя всея Руси Михаила Федоровича Романова и др.) и двенадцатью Сторожевыми разной клановой принадлежности.

Согласно данному документу все ведуны и ведьмы, живущие на данный момент и родившиеся впоследствии на территории принявших соглашение государств, обязуются творить добро, и только добро по отношению к мирским, не обнаруживая факта своего существования, не распространяя информацию о себе и не предпринимая попыток подчинить кого-либо из них своей власти.

В свою очередь мирские, тем или иным образом узнавшие о факте существования Сторожевых, обязуются не препятствовать их деятельности и не вступать с ведунами и ведьмами в открытые конфликты. Уничтожение мирскими Сторожевых, равно как и наоборот, карается в соответствии с гражданским и ведьмовским законодательством.

Несоответствия — сборник законодательных актов, регулирующий социальную деятельность Сторожевых. Аналог Гражданского и Трудового кодексов у мирских. Вступил в силу после подписания Контрибуции. На территории различных государств отдельные статьи этого нормативного акта варьируются в зависимости от местной экономической, политической и религиозной специфики.

Примечания

1

Сейчас «Алексеевская». «Колхозная» — ныне «Сухаревская», «Площадь Свердлова» — «Театральная», «Площадь Ногина» — «Китай-город».

2

Наш маленький кошмарный ребенок (фр.).

3

Ну хорошо. Дорогая, как твои дела? (фр.)

4

Все в порядке, спасибо. Шофер — нормальный, говори по-русски, нечего кривляться (фр.).

5

Что у тебя получилось? Рассказывай давай! (фр.)

6

Имеется в виду автобиографический роман «Исповедь англичанина, любителя опиума».

7

Разумеется (фр.).

8

Ор Хадаш — игра слов. На иврите слово «ор» обозначает как «свет», так и «кожа». Зависит от начальной буквы — «алеф» или «айн». На слух это звучит одинаково: или Новая Кожа, или Новый Свет.

9

Dura lex sed lex. — Закон суров, но это закон (лат.).

Content

Лариса Романовская
Московские Сторожевые

Часть первая Смена караула

Часть вторая Яблочный Спас

Часть третья Кошкины слезы

Часть четвертая Железом по стеклу

Часть пятая Земля в ржавчине

Часть шестая Вечная молодость

Часть седьмая То, что нас не убило

Эпилог Праздники войны

Словарь общих и основных терминов

Примечания