Ана Феррейра

Амадора. Та, что любит…

Тогда сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал. И сказал Господь: не вечно духу Моему быть пренебрегаемым человеками; потому что они плоть; пусть будут дни их сто двадцать лет. В то время были на земле исполины, особенно же с того времени, как сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им. Это сильные, издревле славные люди.

БЫТИЕ VI, 2–4

Он

— Николь Кидман или Деми Мур?

— Что?

— Которую бы ты выбрал?

— Для чего?

— Для ночи любви… или среди дня…

— И я обеим нужен?

— Они с ума по тебе сходят.

— А я должен выбрать одну…

— Кто тебе больше нравится?

— Николь Кидман или Деми Мур?

— Кого из них?

— Николь Кидман.

— Конечно. Жюльетту Бинош или Винону Райдер?

— М‑м‑м… Жюльетту Бинош.

— Миру Сорвино или Джулию Робертс?

— Миру Сорвино.

— Мадонну или Шерон Стоун?

— Мадонну.

— Кейт Мосс или Гизеллу Бюндхен?

— Кейт Мосс.

— Мне больше нравится Гизелла Бюндхен.

— А мне Кейт Мосс.

— Лаура на нее немножко похожа…

— Ты думаешь?!

— Она так думает…

— Ничего похожего. Тома Круза или Кияну Ривза?

— Ты же отвечаешь!

— Нет, теперь твоя очередь… Тома Круза или Кияну Ривза?

— Ну, ладно…

— Ну так Тома Круза или Кияну Ривза?

— Кияну Ривза.

— Брэда Пита или Джонни Деппа?

— Джонни Деппа.

— Брюса Виллиса или Антонио Бандераса?

— Брюса Виллиса!

— Лени Кравица или Максвелла?

— Обоих.

— Выбери одного.

— Кравица.

— Раи или Эйлера?

— Эйлера я не знаю…

— Эйлер из «Пальм», Сын Ветра — его часто показывают…

— Пожалуй, Раи.

— Майка Тайсона или Холлифилда?

— Майка Тайсона.

— Вуди Алена или Стивена Спилберга?

— Вуди Алена.

— Боба Дилана или Боба Марли?

— Не припомню его лица… Боба Дилана, пожалуй…

— Билла Клинтона или Билла Гейтса?

— Клинтона.

— Принца Чарлза или Фиделя Кастро?

— Ни того, ни другого.

— Выбери одного, а то оба тебя изнасилуют.

— Тогда Фиделя…

— Малуфа или Саплиси?

— Конечно, Саплиси.

— Тони Рамоса или Веру Фишер?

— Веру Фишер.

— Анжела!!

— Ты спросил — я и ответила…

— Улисса или Флавиу?

— Друг не считается.

— Считается. Так Улисса или Флавиу?

— Может, назовешь кого получше?

— Получше?! Алешандри?..

— Да он же не просыхает!

— А Андре?

— Ничтожество! Надоел он мне…

— Зря ты так думаешь. Алешандри или Андре?

— Тебя.

Он притворяется, что не расслышал. Рисует звезду на обложке блокнотика…

— Кроме Лауры, кого ты еще любил?

— А что?..

— Интересно!

— Я любил только тебя.

— Врун. Расскажи о своей первой любви…

— Я уже рассказывал.

— Тогда о второй…

— Не помню.

— Которую ты соблазнил…

— Ни в коем случае.

— Обожаю, когда рассказывают, как соблазняют.

— Тогда почитай книжку или сходи в кино…

— Я же тебе рассказываю про всех, кто у меня был…

Он смотрит на дверь, скрестив руки.

— Я знаю достаточно, больше ничего не хочу знать. Это меня не возбуждает.

— Не похоже. Вон что у тебя в штанах…

— Да, встал.

— Был у меня один любовник, который дарил мне только такие подарки, которые действуют на воображение…

— Очень интересно!

— Я умирала от возбуждения, представляя других женщин с ним…

— Пощади меня, я не хочу этого знать.

— Я тебя обожаю!

— А я тебя…

— Последний, кто у меня был до тебя — самая большая моя ошибка. Но с ним было хорошо… Сказать, как его зовут?

— Как хочешь.

— Я никак не хочу.

— Вот это меня и бесит.

Он идет к двери. Потом возвращается. Обхватывает мне лицо ладонями и впивается долгим поцелуем, не сомневаясь, что от постели нас отделяют всего несколько шагов. Я продолжаю.

— Мне ужасно хочется знать о тебе все‑все — каждую секунду твоей жизни.

— Лучше пользоваться мгновением — в нем так всего много…

Он сгребает меня в объятия, сжимает так, что не вырваться, и трется о мое тело.

— Не скажу, как его зовут.

— Лучше скажи, а то я совсем дураком себя чувствую. Кто же этот подонок, с которым ты была в последний раз?

— Ты его знаешь.

— Ну, говори!

— Андре!

— Черт! Ты была с Андре?

— Это же было до тебя. И все было нормально.

— Нормально?!

— Ну да, это же до тебя было…

— Ладно, извини.

Он встает и смотрится в зеркало.

— Когда?

— Недели две назад.

— Черт!!

Он сует руки в карманы брюк.

— Ладно… Кто еще?!

— Никого, успокойся.

— Нет, говори! И пошли их всех подальше, чтобы я успокоился.

— Любовь проходит… Это же глупо.

— Любовь?! Так ты любила Андре?

— Любила, страдала, потом перестала.

— Хватит.

Он садится на кровать и снимает с меня блузку, лижет мне соски…

— Одних я хорошо помню, других не очень, некоторых забыла…

— Не хочу этого знать.

— Некоторых помню по запаху, по вкусу…

— Перестань.

Он снимает с меня трусики.

Дон‑Жуан

Я умею говорить только о любви.

Проснувшись, я услышала незнакомую мне прежде музыку. Не знаю, взаправду это была музыка или это было во сне. Сна я не помню, но проснулась я влюбленной… это была музыка любви, и он появляется под белым потолком моей спальни. Он прикасается ко мне. Дон‑Жуан в поисках идеальной женщины, и она — это я.

Между соблазнителями и бабниками большая разница. На этот счет у меня теория — я собираюсь писать об этом диссертацию. Бабник хочет обладать всеми — соблазнитель хочет встретить любовь. Бабнику важно количество — соблазнителю качество. Соблазнитель — романтик, а бабник — просто подонок. Соблазнитель по‑настоящему глубок… Дон‑Жуан — это соблазнитель. Буду звать его Дон‑Жуаном. Он всегда приносил розу, похищенную из вазы у матери или с работы… я никогда не спрашивала, откуда розы, но знала, что они краденые. Перед тем, как заняться сексом — обязательно запоминающаяся прогулка. Он непременно хотел, чтобы она запомнилась — да, так оно и бывало… Когда мы в первый раз были близки, на мне были голубые трусики. Я и не думала, какие надеть — голубые, черные, белые… Эти простые, уже не новые голубые трусики, которые я стащила у Вероники, ему страшно понравились.

— Ты такая красивая в одних голубых трусиках…

— У меня есть и других цветов.

— Но без трусиков лучше.

— Ладно…

Я их сняла, и он приник ко мне губами и языком. Мне было мучительно сладостно, и я умоляла, чтобы он вошел в меня.

— Я хочу…

— Спокойно…

— Пожалуйста!

— Подожди немножко…

— Я хочу сейчас!

Мне казалось, что я умираю от наслаждения, и если бы он этого не сделал, настал бы мне конец. Он вошел в меня спокойно, целиком, до самого конца. Так разворачивалась наша эротическая симфония… Andante, allegro moderato, потом адский галоп…

Мне все время кажется, что я слишком много говорю.

Точно не припомню, когда мы увиделись впервые. Он говорит, что в Страстную пятницу в ресторане неподалеку от радио. Я работала ведущей на радио и каких только передач не вела: как оставаться красивой, мода, гороскопы, а еще в моих программах читались любовные истории, присланные слушателями. Они пользовались успехом, сюжет у них был цветистый, а девица, которая их читала без особого выражения, была какая‑то странная, зато обладала очень чувственным голосом. Эта передача, которая называлась «Солнце в зените», была самой продолжительной и выходила в эфир с понедельника по пятницу от полудня до двух часов. Платили прилично.

Я предпочитала обедать после передачи, когда ничто не отвлекало и не беспокоило. Очень уютно было в полуфранцузском‑полуитальянском ресторане рядом с радио, где подавали отличные салаты. Когда я приходила, он уже уходил. По крайней мере, пару раз мы встречались, когда я приступала к закуске, а он доедал десерт. То он сидел в одиночестве, то со стриженой брюнеткой, то с блондинкой, от которой несло духами, то с каким‑то парнем с эспаньолкой. Я тоже бывала в различных компаниях — Лурдинья, Андре, Эужения, Висенте… Мне всегда безумно хотелось продолжить беседу, завязавшуюся в коридорах радио — только не в этот день. Он тоже сидел один, а вместо тарелки перед ним лежала большая раскрытая книга.

Я сижу за своим столом у окна, он поднимает глаза и просит счет у того же официанта, который принял у меня заказ, и снова смотрит в книгу. Какой красивый… Будь здесь Лурдинья — наверняка решила бы, что он бабник… Я‑то знала, что это соблазнитель. Дон‑Жуан. Он смотрел на женщин — они ему явно нравились, — но со мною он был не таким, потому что и я не такая, как они.

Тропической зной. Кондиционера в ресторане не было. Вентиляторы колыхали скатерти на двух столах, в том числе на том, где сидел он — и я увидела, что на нем бермуды. Какие коленки! Они мне безумно понравились… Мне и в голову не приходило, что от пары коленок может так подняться кровяное давление. Я решила переключиться на книгу. Попыталась разобрать заглавие, но тут он захлопнул книгу, не заложив страницы. Я увидела, что это «Божественная комедия». У меня дома была эта книга и даже, судя по обложке, то же издание. Мне принесли еду, а ему счет. Он заполняет чек, но не трогается с места. Я начинаю есть, а он не трогается с места. Мне хочется посмотреть на него, но я ограничиваюсь картиной на стене. Надо сказать, что изображала она склонившуюся над книгой Франческу, которую вот‑вот одарит запретным поцелуем ее деверь Паоло… Всякий раз, когда я хоть на долю секунды задерживала взгляд на этой картине, мне вспоминались двое братьев, которых я любила. Николау и Никодемуса. Особенно Никодемуса. А он все сидит на месте.

В «Божественной комедии» Данте встречается с Франческой в аду.

Ясное дело! Он ищет повода познакомиться и наверняка заговорит о картине или о книге… Боковым зрением замечаю, что он смотрит на меня, и скольжу взглядом по стенам, по людям, по столам и стульям, по двери, по его коленкам и по нему самому. Отвожу взгляд, Боже мой! Он созерцал мой обед, словно картину. «Франческа да Римини» — копия с картины Уильяма Дайса — справа от меня. Жую, а он умоляюще глядит на меня… Я допила кока‑колу и решила сделать встречный шаг — так ведь обычно поступают. Беру книгу, притворяюсь, что читаю, делаю бессмысленные пометки — а он сидит, как сидел. Набираюсь смелости и пристально смотрю на него. Он глядит на меня со смущенной улыбкой… Наконец поднимается. Я облегченно вздыхаю.

— Можно присесть?

— Можно, если объяснишь, почему ты на меня так смотрел…

— Хотелось познакомиться. Извини…

— Я думала, ты меня с кем‑то спутал.

— Ни в коем случае. Тебя ни с кем не спутаешь.

Его коленки тоже не спутаешь. Я помолчала, он тоже.

— Я все время тебя тут вижу. Знаю, что ты работаешь на радио, и слушаю твои передачи за обедом. И все их слушают.

— Да знаю, у меня есть постоянные слушатели.

— Хорошая передача. Умная, с юмором… Я тоже сделаю заявку на любовную историю.

— Можешь вручить прямо мне.

— Нет, я как‑нибудь по почте…

Какой формализм! Он встает и протягивает мне руку.

— Очень приятно с тобой познакомиться.

— Мне тоже.

Я в последний раз гляжу на его коленки. Он берет книгу и уходит.

«Божественная комедия». Раза три или четыре я ее искала, да так и не нашла. Я была уверена, что у меня дома есть эта книга. Сколько раз я ее листала, перечитывала отрывки из «Ада»… Встреча Данте с Франческой, которая осуждена за любовь… Николау и Никодемус. Я ощущала себя немножко Франческой, когда любила обоих братьев. «Когда‑нибудь я все‑все расскажу Дон‑Жуану», — думала я, пока искала книгу. Да, я любила обоих. Изменила я Николау. Никодемус был как Паоло. У меня уже был Ромео, Джеймс Бонд, Че Гевара, Кунг‑фу, Дон‑Жуан… «Божественная комедия». Ее не было ни у матери, ни у братьев. Я подумала, не позвонить ли друзьям, которым давала книги, но решила, что это не дело. Кто брал книги, должен возвращать их без напоминания. Люди не ангелы, да и ангелы, наверное, не без слабостей… Я заметила несколько чужих книг на моих полках… Да ладно: пара коленок — это всего лишь пара коленок.

Дон‑Жуан необыкновенно изящно вошел в мою жизнь. Осмотрительный молодой человек — не из тех, кто действует нахрапом. Он был безупречен с моими сослуживцами, обсуждал с ними передачи, задавал вопросы, чтобы произвести на меня впечатление, и больше ни разу не появился ни со стриженой брюнеткой, ни с надушенной блондинкой. Лурдинья изменила бы свое суждение о нем — выходило, что он не бабник, а очень интересный молодой человек… Я была очарована, особенно после того, как он поиграл на фортепьяно в ресторане. Музыка любви… Он разжег мое воображение, а потом исчез. Прошел месяц. Я спрашиваю официанта. «Он все разъезжает…» Вот, оказывается, почему его нет. «Он забыл книгу на фортепьяно». Официант словоохотлив. Есть за что зацепиться. Просто ли так он оставил книгу?.. Ясно! Я попросила знакомого официанта принести книгу. Конечно… Это моя книга! Книга моей матери!

Ноги у меня подкосились. Я села. На фронтисписе — пятиконечная звездочка, которой моя мать помечала все свои книги — ее экслибрис. Полистала страницы. На сто девятнадцатой — сиреневая закладка, на триста пятьдесят седьмой — визитная карточка его отца: Мигел Фонсека. Откуда у него моя книга? Какой подлец ему дал ее? Я взяла под руку официанта и сказала, что это очень ценная книга и что дома она будет сохраннее. Он согласился без разговоров. Постоянный слушатель!

Целый день я размышляла. Может быть, он шел за мной и проник ко мне в квартиру… Замки‑то у нас ни к черту не годятся… Может, он вошел под видом разносчика пиццы, водопроводчика, электрика, что‑нибудь в этом роде… Может, подсматривал за мной в щелку, дурачок. Подслушивал, как я говорю сама с собой, смотрел, как я сплю… А сплю я всегда голая… А может, он приходил на какой‑нибудь праздник?.. Не может быть — я бы его заметила. Наверное, я кому‑то дала эту книгу, а тот дал ему… Нет… Может, я где‑то ее забыла, а кто‑то нашел, продал букинисту, а он купил… Чего только я не передумала! Настолько мне это было любопытно, что я целые часы проводила в бдениях. Наконец, потребовала назад книги, которые давала сто лет назад — и ни у одного из моих друзей «Божественной комедии» не оказалось. Это могла быть только моя книга. Вернее, моей матери. Я стала ждать. Дон‑Жуан вернется и раскроет тайну.

Он казался мне таким знакомым, таким похожим на кого‑то… У него даже был вид какой‑то знаменитости. И так хотелось опять увидеть его коленки…

Две ассистентки помогали мне подбирать любовные истории. Почти полтораста писем в день — и такие нелепые, что дальше некуда. В первую очередь ассистентки прочитывали те письма, которые отличались разборчивым почерком и непристойным содержанием, но я настаивала, чтобы они читали все подряд… То, что долгие годы я расшифровывала написанные в темноте записки матери, где она описывала свои сны, научило меня разбирать все, вплоть до врачебных рецептов, и поэтому иногда я выявляла перлы, пропущенные ассистентками.

Я созерцаю две кучи писем у меня на столе. Решаю, что начать надо с прочитанных. Нахожу несколько любопытных историй, потом еще две, которые привлекли мое внимание одинаковым почерком и одинаковым началом.

«Наверное, они знали друг друга в иной жизни, если таковая существовала. Вновь узнали они друг друга. Они условились, что он встретит ее в Страстную пятницу. Когда она вошла в этот небольшой ресторан, он понял, что получает наивысший дар в своей жизни — любимую…»

Среди выбранных писем мне попадается еще одно, уже третье, написанное тою же рукой и начинающееся точно так же. Ассистентки уже собирались выбросить его в мусор. Ясно, что эти три письма были написаны и присланы одним и тем же лицом. Первый абзац был одинаковым во всех трех, дальнейшее было различным.

Вкратце, дело было так:

В первом письме они влюбляются, женятся и всю жизнь проводят вместе в розовом домике.

Во втором варианте они просто смотрят друг на друга — и так проходит вся их жизнь. Только в старости они отдают себе отчет, что поезд ушел.

В третьем — они выходят из ресторана, проводят вместе бурную ночь и больше никогда не встречаются.

Написал их он. Дон‑Жуан. Никакого сомнения.

Ассистентки отобрали третье, подумав, что первые два — это просто копии. Некоторые корреспонденты присылали одну и ту же историю по два‑три раза. Я убедилась, что мои помощницы читали только начало писем. Только я смогла выбрать первый вариант.

Запыхавшись, я влетела в ресторан. За моим столиком сидел он. По‑прежнему красивый. Я улыбнулась и села. Он подарил мне розу (ее лепестки я храню до сих пор). Мы поговорили о жизни. Он так и не раскрыл мне тайну книги. Сказал, что взял ее в отцовской библиотеке и не обратил ни малейшего внимания на звездочку на форзаце.

— Все рисуют звездочки, — пояснил он, — звездочки, сердечки, квадратики, цветочки.

Черт побери! Не могло это быть простым совпадением… Какое разочарование! Я ожидала героического повествования, тщательного описания стратегии, разработанной для того, чтобы добыть мою книгу… Ничего подобного! Потом я подумала, что он начнет разговор о картине из ресторана и о встрече Данте с Франческой в аду, описанной в «Божественной комедии»… Не было и этого. Может быть, он еще даже не дошел до этого круга ада, а может быть, не знал, что это за мужчина и женщина на картине. Это уж я такая дура, что пытаюсь объяснить и связать всевозможные факты… Я готова была прийти к выводу, что он забавляется со мной, что все продумано, что карты судьбы он тщательно изучил и перетасовал — картина, книга, молчание… Нет. Быть может, он знаком с Николау? И с Никодемусом? Мир‑то тесен… Нет. Неважно, какая мне разница, мне просто хотелось видеть его, и он здесь… Так хотелось… Этой ночью мы не предавались любви, но, сев в машину, обнимались и целовались, как только могли.

Наутро Дон‑Жуан звонит, просит книгу, и я подавилась пирожком, узнав, что он уже в подъезде моего дома.

— Заходи.

Я открыла дверь. Он ничего не заметил. Я задыхалась, слезы текли у меня по щекам. Тут он понял, что мне что‑то не в то горло попало. Постучал мне по спине, поднял голову и руки, чтобы избавить меня от удушья. Вскоре я пришла в себя и выпила стакан воды.

— Прошло?

— Прошло.

— Теперь нормально?

— Нормально. Я уж думала, помру… Пирожком подавилась. Хочешь кусочек?

— Нет, спасибо.

— Извини, что так тебя принимаю…

— Мне не терпелось тебя увидеть.

— Хочешь соку, кофе?

— Хочу тебя.

Не сдержавшись, он стал торопливо целовать меня.

— Хочу тебя…

— Прямо сейчас?..

— Этому бесполезно противиться, иначе будет только хуже…

Он был совершенно прав. Из кухни — прямо в спальню. Он сбросил одежду, я тоже, оставшись в одних голубых трусиках. Как покраснел его вздыбившийся член! Как приятно сжимать его рукой!.. Он нежно вошел в меня, и мы оставались в той же позиции, пока не исчерпали всех своих возможностей. Обычно я начинаю спереди, глаза в глаза… Когда он в меня входил, лицо его было необыкновенным — рот приоткрыт, веки смежены… Ни в какой другой ситуации у него не было такого выражения лица. Я вздыхаю. Ему нравилось, когда я сверху, в позе наездницы. Анданте, аллегро модерато, адский галоп… Я обожала стоять на четвереньках, когда он кусал мне затылок. Мы почти всегда кончали в этой триумфальной и в то же время животной позиции, и его зубы вонзались мне в плоть! Я ощущала себя волчицей или львицей, или самкой тапира…

Но вскоре он сказал, что ему надо уехать за границу на пару месяцев. У его отца были дела в Майами, и он частенько наезжал туда. В последнее время ездил чуть ли не каждую неделю… Но звонил мне каждый день, где бы он ни был — вот как он меня любил. Я не собиралась перебираться в Майами, но побывать там хотелось, и я взяла отпуск на радио.

— Я взяла отпуск…

— Что, устала?

— Да нет, просто хочется съездить с тобой в Майами…

— Ты же говоришь, что тебе не нравится Майами…

— Зато мне нравишься ты…

— Но мне там будет не до тебя…

— Признайся, ты там будешь не один.

— Не совсем так…

— Ну, говори!

— У меня своя жизнь.

— Я тебе тоже не чужая.

Он ничего не ответил. Не счел нужным. Я поднялась, сказала, что схожу в туалет, и вышла из ресторана в боковые двери. И не обернулась. Остановила такси и поехала домой. Когда я вошла, телефон настойчиво звонил, но я включила автоответчик… Он — Дон‑Жуан, а я — не идеальная женщина. Я уменьшила громкость, чтобы не слышать, что он говорит, взяла ключ от машины и решила затаиться у подруги, которая живет в пятидесяти километрах от города, пока он не уедет.

Отпуск мой был плохо воспринят на радио, и руководство закрыло мою передачу. Я решила, что оно и к лучшему. Воспользовавшись этим, я круто изменила жизнь: переселилась в западную часть города, осветлила волосы, купила новую кровать и записалась на курсы фотографии и эстрадного танца. В том ресторане я больше не появлялась. Я изнывала от любви. Не один месяц проплакала. Больно.

Дон‑Жуан разыскал меня только года через три. Увидел мое имя в журнале, где я работала, и позвонил. Ясно, что я готова была бежать к нему навстречу. Но, сама не зная отчего, сдержала порыв, и сказала, что вышла замуж… До сих пор не могу объяснить своего поступка. Чего только со мной не приключалось! И мне изменяли, и сама я изменяла, и молча страдала, и причиняла обиды, то побеждала, то терпела поражение в любовных баталиях — но в случае с Дон‑Жуаном я решила просто устраниться. Поняла, что ничего у нас не получится… А о «Божественной комедии», которая вернулась в мою библиотеку, я и теперь не все знаю.

Желтая папка

Я все‑таки не какая‑то там сексуально озабоченная дамочка, для которой ничего в жизни нет, кроме секса. Нет — я романтичная, сентиментальная, влюбленная… Я убедилась, что миссия моя на этом свете — любить, мой немалый жизненный опыт — это прежде всего любовь, и для меня это Божие благоволение, если моя жизнь хоть чего‑нибудь стоит. Я не только дщерь Божия, но и внучка Ему. Когда пытаются объяснить человеческую личность средой или генетикой — это, по‑моему, сказки. У меня совсем другое. Чтобы меня постичь, необходимо выяснить мое происхождение.

Когда я была девочкой, во всем доме оплавлялись свечи, а мать моя вечно умывалась слезами. Она крепко обнимала меня, словно в кино, целовала и подолгу глядела в глаза, словно силясь увидеть в них глаза моего отца, которого никогда не переставала любить.

Нам обычно не всё рассказывают — везде есть семейные тайны. Ты можешь никогда не узнать того, что твои родители таят за семью замками.

Я всегда знала, что мои братья и я рождены от разных отцов. Мама рассказывала, что мой отец — не такой, как все… Он просто ангел. В моем свидетельстве о рождении вместо имени отца — ангельские письмена: черточка, крестик, черточка, крестик, черточка.

* * *

Как и все исполины, я была выношена всего за три месяца. Так, во всяком случае, говорила мне мать, и не только мне, а и тем, кто осмеливался спрашивать, кто отец этой девочки…

«Ангелы имеют пол, и тот, кого я любила, был более мужчиной, чем кто‑нибудь другой… Исполины — это дети ангелов и земных женщин, потому и беременность длится недолго… Сподобил их Бог такого дара… Библия повествует об исполинах…»

Злые языки рассказывали, что мама так туго стягивала живот, что умудрялась скрывать беременность до шести месяцев. Будь они прокляты, эти злые языки! И пусть никто не подумает, что я говорю об этом, чтобы оправдать распутство. Такова моя история — истинная или нет. Мой отец — ангел.

Я много размышляла об исполинах. Читала книги, смотрела фильмы, расспрашивала священников, пасторов, даже с кардиналом побеседовала. На самом деле никто ничего толком не знал о гигантах, которые населяли Землю до потопа и развратили ее. «Тогда сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал». Хитрецы пленились красавицами, а тем понравились ангелы, от которых они произвели новое племя — исполинов. Чувственных, настойчивых, могучих. Они были плодами любви сынов Неба и земных красавиц.

Я выше матери, до гиганта мне далеко. У меня, правда, гигантская храбрость и сексуальный аппетит. Может быть… Я пришла к выводу, что мать и не догадывалась, что значит жить с исполином под одной крышей, но у нее на все был готов ответ, и она говорила, что я просто очень развитая, утонченная… В общем, вешала лапшу на уши. И лишь когда подруги стали обзывать меня лгуньей, мама сообщила, что отец погиб в результате несчастного случая незадолго до моего рождения. Он был ангелом — вот Бог и призвал его к Себе. Я его не знала, но мне были известны малейшие подробности их короткого и безумного романа. Лакомый кусочек для романтиков, психологов… Даже теологи заинтересовались бы.

Мама была такая красивая! У меня уже было двое сводных братьев, когда муж променял ее на секретаршу только из‑за того, что она терпеть не могла анального секса. Это был конец! Мама плакала, не притрагивалась к еде, но через пару недель после того, как они расстались, возблагодарила Господа за то, что Он избавил ее от этого изменника и сексуального маньяка. Он чуть ли не сто раз пытался вернуться, просил прощения, умолял, присылал цветы, подарил кольцо, уверял, что будет заниматься только традиционным сексом… Но она не захотела — сказала, что «сердце у нее затворено и сама она как мрамор холодна». Это я вскоре прочла в ее неотправленном письме к отцу, которое обнаружила вместе с другими письмами и с записной книжкой в желтой папке, лежавшей на шкафу, под чемоданом, набитым зимними вещами. Мне страшно хотелось проникнуть в интимные тайны матери, которую я пыталась представить, глядя на нее. Воображала ее сны, которые она записывала под утро… Ей не нравилось, что я смотрю на нее так. Так — это когда я вспоминала желтую папку. Я и теперь помню кое‑что на память…

«Мне так недоставало любви — и когда ты притронулся ко мне, я была словно в лихорадке… Ты обнял и поцеловал меня, и твои руки скользили… по груди, животу и промежности…»

Когда я нашла папку, то глазам своим не поверила. Мать пишет о груди, животе и промежности… Грудь и живот — еще куда ни шло, но промежность… Я бы такого и произнести не посмела — это слово было запретным для меня… Промежность… Я многое узнала. О матери и об отце. Об их отношениях.

Все началось в кино. Лил дождь, и вся округа осталась без света. Фильм прервался в самом конце. У матери был карманный фонарик, который помог ей найти дорогу к выходу в зрительном зале, погруженном в темноту.

«Огромный зал казался пустым, я прошла его почти весь при слабом свете фонарика. И вот во мраке появился он. Я видела его каждый раз, когда показывали новый фильм… Мы еще не познакомились, но часто виделись, переглядывались… Потом стали здороваться, а еще через некоторое время у входа в кино начали обсуждать просмотренные фильмы… Он брал меня за руки, когда разговаривал со мной. Вне кинотеатра мы встречались только в мечтах. В тот день ты пришел, твердо решил противостоять гневу богов. Впервые мы оказались вдвоем в огромном кинозале! Он взял меня за руку. Мы пытались угадать, чем кончится фильм, и я ни с того ни с сего разревелась. С чего бы мне было плакать в день нашей первой романтической встречи? Виной, наверное, было полнолуние, а оплакивала я любую несчастную, неразделенную любовь».

Это было только начало…

«Мы вышли из кино и долго бродили в обнимку по старинному центру города».

Каждую среду — новый фильм о любви. Они встречались по средам.

«Какова наша судьба? Вопросы и ответы роились у меня в голове… Неспешная и все же несчастная любовь… Мы с тобой вздыхали и сами не знали, почему. Мне кажется, что я знаю тебя давным‑давно и что когда‑нибудь мы будем вместе…»

В письме сказано, что они уехали на Карибы. Хотя не исключено, что это просто название какой‑нибудь гостиницы, мотеля, пансиона…

«…и поехали мы на Карибы. Нам хотелось кричать от радости! Он меня любил, как никогда ни один мужчина… Мы провели ночь, открывая для себя целый мир в каждом новом ощущении… Глаза открыты, смотрим друг другу в глаза, не отрываясь — и никого, только мы вдвоем. Мой ангел и я. Ты и я… Любовь».

Такое бывает только раз в жизни.

«…я разделась, а ты сказал, что такой меня себе и представлял… Трусики мои спустились до колен и не давали раздвинуть как следует ноги. Я принялась стаскивать их пятками. Он целовал меня всю, его крепкие пальцы прикасались к моим потаенным местам, и это пробуждало во мне желание… Он погрузился взглядом в мои глаза и вошел в меня… Мы отдавались друг другу со страстью, на которую способны только боги. Нам были подвластны планеты… Движения рассчитаны. Единение. Оргазм… Одно мгновение которого стоило целой вечности без любви…»

Все эти записи она хранила в желтой папке. Моя мать!

Одна подробность: говоря о любимом, она упоминает его то во втором, то в третьем лице, ты и он. Это в обоих случаях мой отец. Мужчина и ангел.

Долго я представляла себе эту жаркую ночь, неповторимую любовь, какую мало кому выпало счастье изведать…

«Больше никогда! Как такое может быть, Боже мой?! Неужели моя любовь могла так закончиться?.. Как Бог мог такое допустить? Разве так поступают с людьми? Неужели я больше не увижу его глаз, его лица, не почувствую его руки в своей руке, не услышу его слов, его долгих бесед? Прошла среда — и больше я тебя не увижу».

Для такого фильма о любви явно недостаточно кинотеатра. Самое невероятное, что герои на этом не остановились — они продолжали встречаться в маминых сновидениях. Некоторые они записала в полусне и темноте, о чем свидетельствует сбивчивый почерк. Другие она записывала, уже пробудившись: разборчивый почерк, абзацы, скобки, датировка с указанием времени суток, размышления, соотнесение с фактами повседневной жизни. Эротика, страхи, наслаждения, чувство вины и прощения — и откровенные, яркие описания того, что они пережили между небом и землей.

«Я проснулась счастливая и мокрая, мне приснился мой ангел… Был праздник на одной фазенде. Я вышла из дома, загляделась на звезды — и вот появляется он и говорит, что пчелы придумали новый способ делать мед. Послышались чьи‑то шаги, и мы спрятались в каком‑то стойле. Поблизости раздавались голоса, их было все больше и больше, как будто все празднующие устремились к нам… Разговаривали они очень громко, а мы оказались в полной темноте и всё делали молча, ощупью и наугад… Он задрал мне юбку, спустил с меня трусики (точь‑в‑точь как во сне про самолет) и вонзил в меня свой прославленный меч. Во всех снах я физически ощущаю, как он входит в меня…»

Тут записано множество снов, я упомянула лишь некоторые… Невероятно! После отца у матери не было других мужчин. Правда, были претенденты, но она никем не интересовалась. Говорила, что уже познала настоящую любовь, и сновидения, пожалуй, больше услаждают ее, чем обычная плотская близость с простым смертным. Из ее записей видно, что возбуждалась она не только во сне, ее плоть была все еще не чужда желаний: она упоминает несколько мужчин, которые привлекли ее внимание. Но она твердо решила, что не будет больше ничьей, и ее плотские вожделения тут же рассеивались и вознаграждались лишь тогда, когда ее голова оказывалась на подушке.

Было бы жаль, если бы Бога не было.

От отца я унаследовала глаза и стремление к вечной и порабощающей любви. И все время я ощущаю эту запредельную любовь. Вот почему я такая, и оправдываться мне ни к чему.

Пробуждение

Я никогда не могу восстановить хронологической последовательности моих романов. Пыталась, но всякий раз останавливалась на полпути. Впрочем, начать, наверное, нужно с описания внутриматочных ощущений, но даже исполинам не под силу перенестись в столь отдаленное прошлое. И думать, что весь мир возник от соития… Все появилось из‑за соития отца и матери: и собаки, и кошки, и комары — всё по той же причине.

Из детских воспоминаний мне смутно помнится несколько эпизодов с братьями и сестрами, родными и двоюродными, когда нам пришла пора задумываться, чем мальчики отличаются от девочек… Ничего особенного — всё по‑детски наивно. Теперь‑то я понимаю, чего мне тогда хотелось — особенно после того, как обнаружила мамину желтую папку. Начинала я чуть ли не как лесбиянка. Наверное, не только я — все девочки целовались друг с другом, это нормально. Целовалась и я с четырьмя девочками с нашей улицы. Первой была Фернанда. Мальчики с их мячиками да солдатиками были мне не нужны — меня влекли другие игры… Фернанда мне уступила. Давай, говорю, вообразим какого‑нибудь артиста из кино. Так она и сделала. А мне хотелось кого‑нибудь более близкого и ощутимого… И я втайне выбрала отца соседского мальчика Даниэла. Пять лет подряд я представляла, как сплетаются наши языки. Потом купила учебник гипноза и приступила к активным действиям. Он был зубным врачом, его клиника располагалась на ближайшем углу.

Пятница. Вечер. Я дождалась, пока уйдет медсестра, и вошла. Меня всю колотило. Все зубы у меня успели смениться, но один молочный — правый верхний клык — никак не мог выпасть.

— Никак зуб не выпадает… А другой криво растет.

— Не надо спешить — выпадет.

— Лучше его вырвать…

— Ну, давай назначим время. Попроси маму завтра позвонить.

— А сейчас нельзя?

— Сестра уже ушла.

— Этот зуб мне мешает. Вы хоть посмотрите…

Он улыбнулся. Я с готовностью уселась в кресло и разинула рот.

— Прекрасные зубки. А с клыком ничего страшного.

Я знала, что кажусь ему хорошенькой… У меня уже выросли маленькие, но вполне заметные груди. На мне была облегающая белая водолазка и коротенькая юбочка, из‑под которой, когда я садилась, должны были виднеться трусики. Он засунул два пальца мне в рот… Я закатила глаза и принялась сосать крепкие пальцы этого мужчины в белом халате. Вспомнив книжку по гипнозу, я пыталась внушить ему, чтобы он полез мне в рот не пальцами, а языком.

— Поцелуйте меня. Поцелуйте меня.

Мне и говорить не нужно было — все было видно по глазам. Он, конечно, целовался не так, как девочки. Я унеслась в космос со скоростью света и, когда долетела до Плутона, почувствовала, что разум у него отключился… Черт возьми! Он оттолкнул меня.

— Девочка, уходи.

— Не уйду…

— Уйди, Христа ради! Видишь, распятие над дверью? Уйди отсюда!

Я снова попыталась загипнотизировать его, но не так, как сказано в учебнике: закатила глаза, раздвинула ноги. Ничто на него не действовало. Он говорил без умолку:

— Зачем ты это делаешь? Я же серьезный человек! Слезай с кресла и иди домой…

— Но почему?

— Потому что ты еще ребенок, черт тебя дери!!!

— Я уже не ребенок.

— Вот я с твоей матерью поговорю!

— А я ей скажу, что вы ко мне приставали.

— Черт возьми! Сгинь с глаз моих!!!

— Тогда поцелуй меня.

— Никогда!

— Тогда не уйду.

— Ну, это уже ни в какие ворота не лезет! Я тебя с лестницы спущу!

— Я люблю тебя.

— Чушь!

— Я давно тебя люблю.

— Перестань, девочка. Ты и не знаешь, что такое любовь.

— Я‑то знаю! А ты‑то знаешь, доктор Паулу? Знаешь, что такое любовь? Можешь объяснить, что такое любовь? Раз не можешь, то хоть почувствуй и расслабься… Что такое любовь?

Когда глазами ничего не добиться, учебник предписывает использовать слуховое восприятие, повторяя фразу, на которой основана ситуация. Но и это не помогло: расслабиться он не хотел.

— У меня сын твоих лет!

— Я на два года его старше.

— Найди себе ровню.

— Они все придурки.

— Не верю! Слушай, ты красивая девочка, просто прелесть! Но у нас с тобой ничего быть не может, поэтому прошу тебя, уходи. Пожалуйста!

Он казался таким искренним… Сказал, что я красивая! И просто прелесть! Я решила больше его не гипнотизировать, а тоже быть искренней и одержать победу в честной борьбе. И довольствоваться хоть чем‑нибудь… Я смиренно спросила:

— Можно, я пососу твой палец? Больше мне ничего не надо… Тогда уйду.

Моя искренность восторжествовала. Наконец он сдался. Сунул мне палец в рот, и я стала сосать. Сначала указательный, потом средний, потом безымянный… Радость победы была куда большей, чем удовольствие от сосания, и я ликовала, что добилась победы собственными силами. Я же красивая! Просто прелесть! А книжка про гипноз — просто дерьмо. Я положилась на интуицию, он не выдержал и сдался.

— Ой, девочка… — прошептал он, полез ко мне в трусы и влажными от моей слюны пальцами принялся ласкать мне киску, поросшую реденькими волосками.

— Я только посмотрю на тебя… девочка…

Он направил яркий свет на мои белые трусики, и бантик на них заиграл всеми цветами радуги…

Дебют!

В школе я влюблялась в лучших парней. Это были Нету, Клаудиу, Николау… Меня воодушевляло все: фильмы, книги, картины, статуи, весна, лето, журналы, грибы, спаржа, шоколад, мороженое, йогурт, птичка, бабочка, вьюнок, папоротник, спортсмены, поэты, подруги, мамина желтая папка, банкомат, гороскоп из газеты… Сердце мое радостно колотилось, и мне страшно хотелось целоваться в губы.

Я зашла к Николау, в которого влюбилась, но не застала его. Дома был его брат, на два года моложе и в три раза недоступнее. Спрашиваю, можно ли войти и подождать.

Мы уселись смотреть какой‑то матч по телевизору… Брата звали Никодемус. Он не сводил глаз с экрана, а я с него. Сначала я пристально изучала его черты. Братья похожи, но не очень. Губы, глаза, голос — одно к одному. Тут я подумала об их отце — не то что с вожделением, скорее с уважением. Так и хотелось преклонить колени и возблагодарить Бога за то, что есть такой мужчина, который к тому же произвел двух таких интересных сыновей. Я же не виновата, что они братья.

Я сняла блузку. Наконец‑то он взглянул на меня и разинул рот.

— Не знаю, что на меня нашло…

— Да просто жарко.

— Да не в том дело, что жарко. Просто захотелось. Извини.

— Тебе не за что извиняться, все в порядке. А будет за что, так я всегда тебя прощу. Мне очень понравилось…

— Не надо было мне заходить.

— Но мы с тобой вдвоем, и кое‑что случилось…

— Вот это да!

— Мне так хочется тебя потрогать…

— Ты посмотри, что у тебя в штанах!

— А что там, по‑твоему?

— Надо бы мне уйти, да сердце велит остаться…

Я приблизилась, и он стал тискать мне грудь. Я пылко его поцеловала, не ощущая себя Франческой, которая целовалась с Паоло, своим деверем.

— А как же мой брат?

— Я ничья…

— Ты с ума сошла!

— Не сошла… Сделай что‑нибудь…

— Не надо бы, но очень хочется.

— И мне хочется.

— Тише!

— А что такое?

— Бабушка спит.

— А если проснется?

— А если придут Николау с папой?

— Матч еще не кончился.

— Два — ноль!

— Я хочу…

— У тебя это уже было?

— Много раз.

Я солгала. Это было впервые. На диване и у меня на юбке остались кровавые пятна. Он это заметил, но все равно входил в меня все глубже.

— Неправда… у тебя это в первый раз… я знаю.

— Да… неправда.

— Мне так хотелось!

— I love you!

— Что ты говоришь?!

— Гол!

Значит, он был у меня первым. Ему так хотелось быть безупречным, незабываемым… Многие женщины с сожалением вспоминают свой первый опыт… А мне жаловаться не на что. Все было очень здурово, хотя все делалось второпях. Душа моя изнывала от блаженства. Мне хотелось, чтобы Никодемус весь вошел в меня. Я предложила еще раз.

— Ой!

— Тебе больно?

— Да… давай еще…

— Я так не могу.

— Пенальти!

— Ох, как хорошо…

— Гол!

Сан‑Паулу — чемпион. От криков бабушка проснулась. А мы, полуголые, растянулись на синем ковре. Бабушка закричала:

— Вот бесстыжие! Все отцу расскажу! Что это за девчонка? Она к твоему брату пришла, бесстыдник! А ты, потаскуха, пошла вон из моего дома!

— Да что тут такого…

— Замолчи и убирайся прочь!

Так я и сделала. Пулей вылетела. Бежала я, бежала… и плакала от радости! Вспоминалось мне кровавое пятно на диване… Чемпион! А я больше не девственница!!! Как будто я переместилась в иную атмосферу, в другое измерение. А он чемпион!!! Теперь все другое — воздух, краски, звуки, мое тело… Какое счастье!

Николау об этом не узнал. Я убежала. Он настаивал, долго искал меня… Я все‑таки была близка с ним — по глупости — но думала только о Никодемусе… В конце концов я призналась, что люблю другого — и больше у нас ничего не было. Он отступился. Мне хотелось быть с его братом.

Я вздыхаю.

Несчастный случай

Любовь, страсть, несчастный случай — все давно перемешалось в голове. Любовь может обернуться несчастным случаем, страсть может превратиться в любовь… В конце концов, я и сама не знаю, что есть что, но уверена, что история с Матиасом — поистине несчастный случай. Диву даюсь, как отложились в памяти все подробности, вплоть до малейшей.

Пять минут восьмого. Школа моя недалеко от дома, я туда ходила не торопясь и почти всегда опаздывала. Моим попутчиком все время оказывался мальчик в кепке — точный, как часы.

Какой‑то красавчик типа Шона Коннери катил на черной машине и пялился на меня. Он чуть не сбил женщину с ребенком на руках. Прошло несколько минут — опять он. Я застеснялась, взглянула на часы, притороченные к моему хрупкому, как у Золушки, запястью, ускорила шаг, понурила голову и поровнялась с мальчиком. Перед тем как перейти улицу, оборачиваюсь и убеждаюсь, что между мужчиной в строгом костюме и толстухой в косынке проезжает черная машина, заворачивает за угол… приближается… Мальчик уже далеко — только кепка с черно‑белой эмблемой виднеется. Шагаю, будто солдат — глядя только вперед, но боковым зрением различаю черную машину, которая движется практически с той же скоростью, что мои подкашивающиеся ноги. Я подумываю, не произвести ли поворот кругом и не понестись ли стремглав в противоположном направлении, но он наконец обгоняет меня — и вот он уменьшается, уменьшается, потом превращается в точку и пропадает из виду.

На другой день — все то же самое. Почти то же самое… На мальчишке была та же выцветшая кепка, а Шон Коннери три раза проезжал на своей машине.

Это повторилось и на другой, и на третий день… В пятницу машина остановилась. Так уж вышло, что я опаздывала больше, чем обычно, и с мальчиком не пересеклась.

Стекло в машине опускается, и красавчик в темных очках машет мне рукой.

— Куда идешь?

— Я‑то? В школу.

Голос у него грубее, чем у дяди Маркуса.

— Я тебя подвезу. Хочу с тобой познакомиться…

— Да я не знаю…

— Доверься мне.

— Не знаю…

Он открывает дверцу. Я снимаю ранец со спины и неумело протискиваюсь, а по спине у меня холодок… Он трогается, я кладу ногу на ногу, придерживаю руками ранец и ни о чем не думаю…

— А ты хорошенькая.

Только тогда я решилась на него взглянуть. Глаз его было не видно под очками.

— Как тебя зовут?

— Анжела.

Мне бы хотелось, чтобы меня звали Элена, или Элизабет с th на конце, или Лусилла с двумя л. Он подумал, что я соврала.

— Анжела… Давай вместе позавтракаем!

— Позавтракаем?!

— Ну да…

— Я уже завтракала, спасибо. Первый поворот налево… У меня экзамен.

— По какому предмету?

— По географии. Теперь направо…

Он замолчал и точно следовал моим односложным указаниям. Нажал на какую‑то кнопку — и загорелись голубые огоньки, машина погрузилась в чарующую музыку… Я бы могла услышать столько музыки, увидеть столько прекрасного, а потом выйти за него замуж и поселиться в красивом белом особняке… Могла бы даже стать кинозвездой и украшать собой журнальные обложки… Шон Коннери женится на молодой красивой бразильянке…

Машина тормозит. Красный свет.

— К экзамену‑то хорошо подготовилась?

Он, кажется, понял, что я наврала про экзамен. Ясновидящий, что ли?

— Плохо, очень плохо.

— Ничего не знаешь?

— Ничего. А завтракаю я дома.

Зеленый свет. Машина трогается.

— Завтра добуду тебе справку. Покажешь в школе и объяснишь, что у тебя было пищевое отравление или что‑нибудь такое. Ну, так как?

Я не ответила. Этот мужчина испугал меня, парализовал мою волю. От школы мы были уже далеко. Красавчик понял, что дело в шляпе, и затормозил у входа в гостиницу.

— Что, пойдем в гостиницу?! Я тут всегда останавливаюсь. Здесь превосходная кухня, тебе понравится… Анжела! Ты действительно очень красивая.

Швейцар в серой шляпе ловким движением открывает дверцу, и я понимаю, что пора вылезать из машины. Красавчик тоже выходит. Наконец он снимает темные очки. Оказывается, он вовсе не похож на Шона Коннери и гораздо старше, чем казался вначале, хотя у него не было ни сединки.

Должно быть, он постарше дяди Маркуса, решила я. Мне захотелось дать стрекача, влезть в какой‑нибудь автобус, в метро, хоть в вертолет и убраться куда подальше… Домой не тянуло. Можно было все же пойти в школу — я ведь опоздала только на первый урок! Но как же завтрак? Ни разу в жизни я не завтракала в гостинице наедине с мужчиной! Весь мой план побега мгновенно улетучился. Смешно было бы отказываться… А я даже не знала, как его зовут!!!

Словно угадав мои мысли, он задает вопрос:

— Ты не хочешь спросить, как меня зовут?

Да, действительно ясновидящий. Я решила больше ни о чем не думать.

— Сиру. Доктор Сиру Аугусту Моретти. Адвокат.

— Доктор Сиру…

— Для тебя просто Сиру.

Он был примерно моего роста. Если бы я надела свои черные босоножки на высоком каблуке, то оказалась бы выше его. Моретти, Сидни Шелдон, «Гнев ангелов», Мишель Моретти.

Мы вошли с лифт с зеркальными стенками, и я возненавидела свои линялые джинсы и кофточку с синими звездочками на воротничке и на манжетах. Детская одежда — изящества ни на грош…

Лифтер был в такой же серой шляпе, как и швейцар.

— Тринадцатый.

Лифт поднимается. Я опускаю голову. Коврик под ногами цвета морской волны с серыми буквами ОКП. Догадываюсь, что О — это отель, П — Палас, а К — скорее всего, королевский…

Тринадцатый этаж. Лифт останавливается, дверца открывается. Мы выходим и попадаем в широкий коридор с множеством пронумерованных дверей. Когда красавчик Сиру вставляет ключ в замок сто двадцать девятого номера, сердце у меня уходит в пятки… Он отворил дверь. Я вошла первой. Он просто хотел меня трахнуть — ясное дело — это я была ему на завтрак… На правой руке у него красовался перстень, обручального кольца на левой не было, но наверняка у него жена и дети, а может быть, и внуки… Трое внуков. Одному девять, другому семь, третьему пять лет — вот какие внуки.

Я внимательно осмотрела номер. Все меня смущало, особенно гигантских размеров кровать. Никогда я не лежала на такой кровати, хотя уже перебывала с разными парнями в разных местах. На улице, в гараже, в комнате, в машине… В машине у парня по имени Нету, с которым переспала накануне — несколько часов назад — в его холостяцкой койке, на простыне с желтыми цветочками, никак не сочетавшейся ни с полосатой наволочкой, ни с клетчатым покрывалом, от которого тянуло чихать. Он походил на греческого бога, но вкусом не отличался. Был неловок, плохо одевался и обувался, волосы у него были вечно взъерошены, и смеялся он как‑то странно…

Вижу в зеркале, что красавчик снимает рубашку… Вся грудь волосатая. Спина тоже! У Нету грудь безволосая, чистая, волосы только ниже пупка. И нет такого живота. На несколько мгновений мне показалось, что Нету — это единственная, большая и последняя любовь в моей жизни. Мне были дороги все его недостатки, я готова была тут же выйти за него замуж. Почему его здесь нет?!

Красавчик снял ранец у меня с плеч и протянул меню с теми же инициалами, что на коврике в лифте.

— Выбирай, дорогуша. Потом я отвезу тебя домой. Расслабься — я не сделаю ничего, что было бы тебе неприятно, так что не беспокойся… У тебя губки — словно клубничка, до чего поцеловать охота… Но я не буду. Обещаю. Ты шампанское когда‑нибудь пила?

— Да, конечно. На Рождество.

Он улыбнулся, набрал по телефону номер два, и через пять минут позвонили в дверь. Шампанское. Красавчик сунув в руку рассыльному бумажку в пятьдесят реалов.

Все‑таки он был довольно мил, и я скоро примирилась с его волосатостью. В нем оказалось мало от знаменитого актера, но довольно много от благородного разбойника. Это прибавило адреналина.

— За твою красоту как не выпить! А имя у тебя — как песня…

Он с хлопком откупорил шампанское, а я силилась понять, почему имя у меня как песня.

— За твою красоту!

Пузырьки приятно щекотали мне небо.

Красавчик снял ботинки, разлегся на кровати и подозвал меня, точно кошку.

— Кис, кис, кис… Поди сюда, присядь…

Я выпила еще глоток и села подле своего ухажера. Он принялся ласкать мне волосы… Я не сопротивлялась, и он стал гладить мне плечи и спину… Потом резко остановился, чтобы вновь наполнить бокалы.

— А теперь за что выпьем?

— За то, что ты красивая. Не беспокойся — я же не говорил, что хочу с тобой переспать… Просто пригласил тебя позавтракать, ты согласилась — только и всего… На завтрак у нас шампанское. Если хочешь чего‑нибудь еще…

— Мне совсем не хочется есть.

— Мне тоже. Я сыт тем, что смотрю на тебя. За твою цветущую красоту, за твой шарм, за твои прекрасные бедра… Если бы даже я их не разглядел, достаточно их представить, чтобы оказаться на седьмом небе от блаженства!!! Ну, выпьем!

Я засмеялась. Мне хотелось раздеться догола и побыть в одиночестве в этом прохладном номере. Хотелось попрыгать на кровати!.. Но здесь был красавчик, бесцеремонно тискавший мои груди. Голова шла кругом, и я ощущала, как холодок, пробегавший по спине, достигал сосков, когда к ним прикасались чужие, волосатые руки…

— Тебе нравится?

— Не знаю…

— Лучше снять кофточку и лифчик… Можно?

Я промолчала, но поскольку он читал мои мысли, то именно это и сделал.

— Красивая грудь…

Он стал целовать мне соски, я застонала — и тут все пошло‑поехало. Я сама расстегнула и сняла джинсы. Все плыло перед глазами. Хотелось еще шампанского, от которого душа у меня воспаряла, а тело требовало ласк… Я выпила еще бокал и увидела себя в зеркале в одних трусиках. Эти трусики раньше носила Сильвия, моя двоюродная сестра… У меня какая‑то мания — носить чужие трусики.

Я заметила, что то, что у него в штанах, сильно увеличилось в объеме… Он снял брюки и трусы — видно было, что он сильно возбужден. Петушок у него был меньше, чем у Давида, но больше, чем у Никодемуса. Он набросился на меня, как медведь, и больше не называл красивой, а красоткой, милашкой… Мне больше нравилось, когда он называл меня красивой — по крайней мере, я чувствовала себя непринужденнее… Он легонько покусывал внутреннюю поверхность моих бедер, потом полизал киску, от которой, должно быть, еще попахивало зеленым мылом. Я терпеть не могла это мыло, но мама все равно его покупала.

Я сжала его голову своими крепкими ляжками, потом широко раздвинула ноги… Он скользил языком по всем стенкам, выпуклостям и впадинам и после обхватил мою задницу и сказал: «Розовая попка». Я и сама знала, что она розовая — в зеркале видела. Я зажмурилась и стала думать обо всех мужчинах земного шара — от Силвиу Сантуса до мальчика в кепке… Передо мной проносились футболисты, политики, пловцы и те, кого я видала по телевизору, но ничего о них не знала… Самые красивые и самые неказистые… Остановилась на Майке Тайсоне. О Нету не вспомнила ни разу — как и о медведе, который меня сосал. Вдруг он останавливается, обхватывает руками мне голову — и я понимаю, что сейчас начнется самое главное. Я пыталась представить члены знаменитых и ничем не примечательных мужчин, но ничего не получалось — и принялась сосать тот, что передо мной, без особого воодушевления. Он не обиделся.

— Хочешь, я тебя еще немножечко полижу, мой ангел?

Я молча легла и раздвинула ноги. Он все начал сызнова. На сей раз мне захотелось посмотреть, как он это делает… Тут он остановился и, натянув презерватив, вошел в меня. При каждом толчке он стонал: «М‑м‑м!», а я вскрикивала: «Ой!»

Несколько раз он пытается поцеловать меня в губы, но я уклоняюсь. Член у него становится все агрессивнее, и мне хочется одного — чтобы все поскорее кончилось… Волосатые руки, грубый голос, яростные толчки… Злой он… Словно исполняет какой‑то мрачный обряд!

— Все хорошо, но я больше не выдержу, хватит…

— Выдержишь, милашка… Сама увидишь, что выдержишь!

— Хватит… пожалуйста…

— Я сейчас кончу, не беспокойся, я все сделаю как надо…

— Хватит!!!

Он не останавливается, действует еще яростнее… Я чуть жива… Думаю о набивном бикини, которое как‑то видела на витрине. Хочется закурить «Мальборо»… или хотя бы «Кэмел», если «Мальборо» не найдется. Я курю вообще‑то мало — только когда нервничаю или стесняюсь. И только. А теперь я и нервничаю, и стесняюсь — поэтому выкурила бы сразу две сигареты… Когда я меньше всего ожидаю, он обхватывает меня за талию и рычит, точно старый медведь. Я с облегчением подумала, что он кончил. Ощутила на себе гораздо бульшую тяжесть, чем ранец, который каждый день давил мне на спину. Наконец‑то мне удалось отвлечься от всех мыслей.

— Ты не кончила.

— Как это?!

— Ложись, мой ангел…

Он наклоняет мне голову, ласкает спину и проводит языком по «розовой попке». Я не противлюсь. Никто прежде этого не делал, даже Нету: он однажды сунул туда палец, я рассердилась, и больше он не пытался… я подумала о маме, вспомнила один из записанных ею снов — чуть ли не самый пикантный, где она повествует, как испытала одно из ярчайших наслаждений…

«…у меня захватывает дух, стоит только вспомнить тебя, мой ангел тьмы, как ты сжимаешь мне бедра и все ускоряешь движения… С каждым толчком звезда падала с неба, и мне хотелось еще, еще, еще… Я умоляла, чтобы ты вошел сзади…»

Но мать мечтала сделать это с отцом, который совсем не походил на этого медведя. Шампанское ударило в голову, но мне хватило смелости уйти, и я резко встала, взглянув на часы.

— Хватит. Я пойду.

— Нет уж, давай кончим.

— Да не хочу я больше!!!

— Хочешь, милашка, ты же не кончила…

— Кончила я!

— Вот увидишь, сколько приятного мы еще можем сделать… У тебя такая аппетитная попка…

Мне уже ничего не хотелось, но он удерживал меня силой. Я пытаюсь вырваться, но он‑то сильнее меня… Уж лучше уйти по‑хорошему и с умом…

— Мне надо в туалет.

Вот и выход! Он отпустил меня. Я взглянула на него, убедилась, что волосы у него крашеные, направилась в ванную и заперлась. Я совсем обалдела и от шампанского, и от секса. Включила горячий душ. Такого приятного душа я в жизни не принимала. Потом прочла молитву и вышла. Мне удалось взять себя в руки, и я чувствовала в себе силы заставить его отвезти меня домой.

Он все еще лежал. Я быстренько оделась, обулась, потом тронула его за плечо. Он даже не шелохнулся. «Мертвый, что ли?» — подумала я. Да, мертвый. Выстрел в затылок. Вся подушка в крови. Я приподняла простыню и увидела, что петушок у него все еще стоит. Чуть не расхохоталась. А что делать — не знала… Ох, как я перепугалась! Мне хотелось закричать и убежать… Я взяла телефон, набрала номер два. Хотела было сообщить о смерти доктора Сиру, но ограничилась вопросом, есть ли у них горячий бутерброд и попросила принести один в сто двадцать девятый номер. Когда я повесила трубку, мне почудилось, что потолок вот‑вот обрушится мне на голову.

Я подергала дверь. Заперта. Окна тоже закрыты. Отворила шкаф — никого.

Я накрыла его тело простыней и снова разделась. Мне все мерещилось, что он и мертвый читает мои мысли…

Зазвонил звонок, и я увидела себя в зеркале голой. Я завернулась в полотенце, из другого соорудила тюрбан и приоткрыла дверь, чтобы взять бутерброд. На чай, конечно, не дала.

От горячего бутерброда исходил приятный запах. На тарелке еще был положен зеленый салат и жареная картошка.

Я включила телевизор. Передавали мультфильм «Пиу‑Пиу и Фражола». Я села спиной к трупу и принялась за бутерброд, откусывая богатырскими кусками. Картошку тоже съела, а к салату и не притронулась. Когда с едой было покончено, захотелось кока‑колы, но я ограничилась остатками шампанского из бокала красавчика, который на поверку оказался совсем не красавчиком.

— Мне надо идти, — прошептала я ему на ухо, зная, что он не встанет, чтобы проводить меня.

Брюки покойника валялись на полу, и я решила пошарить у него в бумажнике. Денег было сто пятьдесят реалов полусотенными купюрами. Множество кредитных карточек. На них, как и на чековой книжке, обозначено имя: Луис Паулу Перейра ди Мелу… Соврал, выходит? Кто же он такой? За что его убили? Боже мой! Обвинят еще меня, чего доброго…

Я подняла простыню и взглянула на труп. Стала размышлять, кто мог быть убийцей, и увидела на полу, возле кровати, пистолет. Неописуемый страх овладел мною. Как в детективном фильме, я стала судорожно протирать полотенцем все, к чему могла притронуться. Потом села рядом с покойником и убедилась, что теперь моих мыслей он не читает. Ясно, что больше в этом теле никто не обитал.

Я прошлась по всем телеканалам. Прогноз погоды к вечеру обещал дождь. Новые приключения Пиу‑Пиу и Фражолы. Конкурс талантов. Тележурнал. Программа «Полдень». Передача про старателей из Серра‑Пелады. Рот у покойника приоткрылся. Пять минут первого. Рот у мертвеца открылся шире…

Я взяла вилку и нож и сунула в рот человеку, который звался Луис Паулу Перейра ди Мелу. Зеркало с подозрением посмотрело на меня, но я не обратила внимания. Сера‑Пелада. Пиу‑Пиу и Фражола. Шестнадцать самородков в хрустальной чаше.

Я вымыла руки и собиралась уйти. Но как пройти мимо тех двоих в серых шляпах? Придется рискнуть. Мне ни секунды более не хотелось глазеть на труп человека, который недавно мне говорил, что у меня розовая попка.

Выключив телевизор, я взяла ранец и хлопнула дверью этого холодного номера. Четверть первого. Кошмар отступил.

Я сказала лифтеру, чтобы он отвез меня на первый этаж, и всю дорогу молилась. Пиу‑Пиу. Передо мной расстилался длинный красный ковер. Я как можно неспешно пересекла холл. Ни одного человека в серой шляпе поблизости не оказалось. Наконец‑то я на улице! До дома доберусь автобусом.

Два дня спустя в газете поместили фотографию беззубого «красавчика». По‑настоящему его звали Матиас Алварес — крупный международный наркобарон. Полиция пока что не пришла к заключению насчет мотивов убийства. По причине вырванных зубов гипотезу о самоубийстве отмели сразу…

«…Служащие гостиницы, где было обнаружено тело, утверждают, что пострадавший вошел в сопровождении девушки с каштановыми волосами, которая через несколько минут покинула место происшествия…»

Под снимком — фоторобот подозреваемой. На меня ни капельки не похоже.

Сострадание

Отдаваться по принуждению — это ужасно. В такой ситуации желание женщины ничего не значит. Самый тяжелый, экстремальный случай — это, конечно, изнасилование. Жертву не просто принуждают — у нее нет выбора. Менее тяжкое принуждение встречается сплошь да рядом, и здесь жертвой может оказаться любая женщина: сестра, тетка, несчастная жена, неудовлетворенная любовница, старая дева, чувствительная проститутка… Такое в жизни случается.

Но отдаваться из сострадания — это еще хуже, чем по принуждению. Отдаваться из сострадания — это бесчеловечно. В этом случае женщина в центре внимания, а мужчина безраздельно предан жертве и почти всегда искренен. Но она‑то отдается не потому, что хочет, а просто из сострадания. Бедняжка… Вот оно, сострадание!

Я чувствовала себя отвратительно в облегающих брюках и в сапогах на высоком каблуке, когда мне приходилось ходить по этой огромной ярмарке электротоваров. После радио я некоторое время работала на модных показах, в рекламе и, наконец, на сезонных выставках. В этот раз мне досталось четыре стенда. В мои обязанности входило следить за образцами товара и координировать действия рабочих и продавщиц. Ярмарка длится пять дней. Как я была счастлива, когда стенд размонтировали и погрузили на два грузовика! Всё. Осталось только рассчитать рабочих, попрощаться со всеми — и конец. Мочевой пузырь у меня чуть не лопался, и мне срочно пришлось бежать в туалет. Писала я гораздо дольше обычного, и когда вернулась, все вокруг словно испарилось. Остался только Жозиас — молодой, расторопный рабочий, который обеспечивал свет и звук. В руках у него было два пластмассовых стаканчика. Он протянул мне один.

— Шампанское.

— Спасибо. Что, все уже ушли?

— Ага. Убегли.

Он неправильно произносил некоторые слова — с грамотой у него были нелады.

— Ну, до свиданья. Спасибо. Всего тебе доброго, Жозиас.

— Так чё, больше не повидаемся?

— Может, на другой выставке…

— Да я тут, это самое, тебе сказать чего хотел…

— Да, Жозиас?..

— Ты это, шибко фигуристая.

— Что?!

— Слышь, я давно тебе сказать хотел. Уж больно ты мне ндравишься. Обалденно.

— Жозиас, ты ведь женат, правда?

— Не‑а…

— Ну как же — у тебя обручальное кольцо.

— А хоть бы так.

— Ты и врать‑то не умеешь.

— Не, в натуре, я чуть разума не решился. У тебя и фигура обалденная, и это, как его, манеры…

— Сначала только фигура, а потом и фигура, и манеры…

— И фигура, и манеры, и личико, и голосочек… Я точно в тебя втюрился. Ну ты прямо прынцесса, ты, это самое, богиня…

— Иди домой, Жозиас. К жене.

— Щас пойду. Только уж больше мне тебя еще повидать охота.

— И думать об этом не смей.

— Это потому что я бедный, что ли?

— Нет! Потому что ты женат, и у меня тоже есть парень, и я люблю его…

— Да, оно конечно. Ты, это самое, прости.

— Все нормально.

— Мне уж больно повидать тебя охота…

Я протянула руку, он ее поцеловал. Попрощавшись, я поспешила к стоянке. На ветровом стекле моей машины оказалась китайская розочка. Я всплакнула. Неразделенная любовь всегда исторгает у меня слезы. Я еще плаксивее, чем моя мать. Я взяла цветок и допила шампанское.

Через неделю Жозиас все же решил со мной связаться через оргкомитет выставки. Я не ответила. Еще через несколько дней получаю цветы и звуковую открытку, заигравшую «Love me Tender» еще до того, как я распечатала конверт. Открытку я спрятала, и коллеги мои чуть не померли от любопытства.

В открытке было написано.

«Прынцеса!

Я тебе не как низабуду.

У мене все из рук валитца. Хочю еще стобой повидатца. Мой телефон 2343 5434 звони он служебный.

Ради Бога.

С уваженеем

Жозиас».

Прочла я это только дома. Письмо растрогало меня. Я решила позвонить этому простому, нескладному, но искреннему человеку, который был по‑своему красив, хотя и грубоват, и обладал удивительно чистой душой. Ведь он любил, обожал меня и просил ответа ради Бога и с уважением.

Я позвонила. Подошла какая‑то женщина. Я сказала, что хочу поговорить с Жозиасом, и она тут же позвала его. Не очень‑то приятно звучал его голос в трубке, не говоря о вопиющих грамматических ошибках. Хотела было я отказаться, но мое сострадательное сердце заставило меня принять его приглашение поужинать.

Когда я приехала, он уже ждал меня на углу. На нем была голубая рубашка с коротким рукавом и бежевые брюки непонятно из какой ткани. Он протянул мне розу.

Улыбаясь, он сел в машину. Я сохраняла полнейшую серьезность. Понюхав розу, я положила ее на панель управления.

— Куда поедем?

— Да куда хочешь…

— Куда бы ты отвез любимую девушку?

— Не знаю…

— Или жену, или кузину, или подругу…

— Не знаю.

— Куда ты обычно ездишь с семьей?

— В этот самый… В универмаг.

— В универмаг?! Превосходная идея. Так и сделаем. В какой универмаг вы обычно ездите?

— Ну, в этот, в нашем районе который. А мы с тобой, может, в какой другой съездим?

— Ясное дело.

Мы подъехали к универмагу, где прежде я не бывала. Назывался он Северный торговый центр. Выйдя из переполненного лифта, мы решили сначала перекусить.

— Что будем есть?

— Выбирай, прынцесса…

— Каждый выбирает то, что хочет…

Я посмотрела на суши и стала ждать, что он предложит.

— Я, это, пиццу, стало быть…

— Пиццу?!

— Ну да, ее. С сыром.

— Я, пожалуй, тоже.

Он сконфузился, и мы поели молча. Принесли счет. Он непременно хотел оплатить сам, и я едва удержалась от замечания, что он от семьи отрывает. Бедняга! Но я промолчала, потому что заметила, что он без обручального кольца. А это знак того, что мы должны на время забыть, что он женат. Мы доели пиццу, и он пожал мне руку.

— Ндравишься ты мне, ну прямо до невозможности!

— У меня же есть парень. А с тобой я согласилась встретиться… сама не знаю почему.

— Мне охота тебя увидеть безо всего.

— Ты же написал: «С уважением».

— Да, с уважением и есть. Я тебя и пальцем не трону.

К вечеру меня так и подмывало исправлять ошибки в его речи, но вскоре я притерпелась и даже иной раз сама уснащала свою речь его словечками.

Он уговаривал меня поехать с ним в «гостиницу на час» в Пиньейрусе.

— Мне бы поглядеть только. Пальцем не трону я тебя.

— А ну как обманешь?

— Матерью клянусь.

— Поклянись лучше отцом.

— Отца нету, прынцесса…

— Как это — нету?

— Ну, не видал я его ни разу. Не знаю даже, как звать…

— Документ у тебя есть?

— Чего это?

— Документ. Ну, удостоверение личности. Есть у тебя?

— Есть. И пропуск служебный есть…

— Покажи.

Он порылся в бумажнике и сунул мне документ. В графе о родителях — только имя матери. Я разразилась хохотом. Он сразу помрачнел и стал пережидать приступ моего смеха. Я объяснила, почему смеюсь.

— Исполин…

— Чего это?

До него не дошло, а мне было лень объяснять. Пока мы ехали в так называемую «гостиницу на час», я все думала, сколько же на свете исполинов, и пришла к выводу, что нет ничего страшного в том, чтобы раздеться догола перед мужчиной, к которому меня не тянет лишь потому, что он сын матери‑одиночки.

Гостиница оказалась простенькой. Администратор вручил нам ключ от тринадцатого номера, но Жозиас отказался и взял от двадцать третьего. В номере хорошо пахло. Все чистенько. Двуспальная кровать с хорошо проглаженными простынями, кресло, зеркало и телевизор. Очень прилично. В такой обстановке я чувствовала себя вполне непринужденно. Я сняла туфли. Жозиас уселся в кресло и уставился на меня.

— Ну что, мне раздеться?

— Да! Я только про то и думаю…

— А хватать меня не станешь?

— Не стану. Честное слово.

— Ну, ладно.

Легкомысленная девица начинает раздеваться… Снимаю сначала брюки, потом кофточку и каждый раз гляжу на него. Ровным счетом ничего не ощущаю. Снимаю лифчик. Он закрывает глаза, потом снова открывает и восхищенно улыбается. Отличное шоу! Театральным движением снимаю трусики. Забираюсь на кровать. Он сидит неподвижно, потом преклоняет колени передо мной — своей богиней. Да, это не театр — это алтарь. Но я прерываю обряд.

— Вроде всё.

— Ну, спасибо тебе огромное.

— Не за что.

Он встал с колен, а я уселась на кровати.

— Можно, я ножки тебе поцелую?

— Можно, но только ножки.

Я снова легла, а он принялся благоговейно целовать мне ноги. Потом стал ласкать колени и бедра… Когда я меньше всего ожидала и уже начала было заводиться, он ни с того ни с сего поднимается и пятится на несколько шагов.

— Давай‑ка уберемся отсюда.

— Тебе что, не понравилось видеть меня голой?

— Еще как пондравилось! Да вот боюсь — не выдержу.

Я перевернулась на кровати, чтобы он увидел мое тело в движении.

— Ну что, мне одеваться?

— Ах ты, прынцесса моя… По мне бы не надо, да лучше тебе одеться, знаешь…

— Отчего же?

— Да оттого, что мне точно не удержаться…

— А чего бы ты хотел, кроме как поглядеть на меня?

— Только то, что тебе бы пондравилось.

— Ты же знаешь, что у меня нет ни малейшего желания…

— Да знаю я. Пожалела ты меня, только и всего. Я и это знаю.

— Сострадание…

Он повторил:

— Сострадание…

Мне вспомнился Микеланджело. Нелегко представить этого человека в позе какой‑нибудь его статуи.

— Pietа! Жозиас, обними меня…

— Это как это?

— Да обними же меня! Сними рубашку.

Он повиновался. Снял рубашку и лег на меня. Я, наконец, вообразила статую Микеланджело, расчувствовалась и заплакала. Это был самый нелепый момент за весь вечер. От слез у меня выскользнула из глаза контактная линза, а рабочий подумал, что это осколок хрусталя.

— Ты святая! Господи, Царь Небесный… Вот сподобился я чуда! Ты взаправду святая.

— Откуда это у тебя?

— Да из глаза же из твоего! У тебя слезы хрустальные!

— Да ты что! Это моя контактная линза.

Я вставила ее обратно. Бедняга Жозиас насилу дышал.

— Ты уж сразу — святая…

— Я думал, это хрусталь, прынцесса.

— Вот принцесса — это лучше.

— День рождения‑то у тебя когда?

— А что?

— Да так просто…

— Девятнадцатого ноября. В день флага.

— Прости, но теперь мне точно невтерпеж.

— Жозиас!

Он обхватил меня, повалил на кровать и одним движением скинул брюки и трусы. Я не сопротивлялась.

— Я к тебе взаправду с уважением. Ты уж пожалей меня.

Я ощутила прилив сострадания и позволила этому мужчине утолить моим телом свою любовную жажду. Я была в полном его распоряжении. Бережно и благоговейно наслаждался он каждой частичкой моего тела. К счастью, за все это время он не проронил ни слова. Когда он кончил, я заплакала. Он вцепился в меня и принялся клясться и божиться, что сделает все, чтобы остаться со мной, что бросит жену, что будет учиться, что готов умереть за меня… Я молчала и только плакала. Три дня я мучилась оттого, что отдалась из сострадания. Pietа. Больше я никогда Жозиаса не видела, но много лет подряд он присылал мне в день рождения белые цветы.

Фокусник

Умственная работа — не для меня. Гораздо больше привлекают меня игры, спорт… Люблю танцевать, заниматься альпинизмом, ездить на велосипеде, кататься на коньках, выполнять упражнения на трапеции… Сходила я как‑то в цирк — программа называлась «Крылья желания» — и захотелось мне работать на трапеции. Записалась я на цирковые курсы. Научилась быстро. Годы занятий гимнастикой и родство с ангелами сделали свое дело — прыжки мне давались легко. Трех месяцев не прошло, как я уже взлетала в воздух под желто‑голубой брезентовый купол цирка Фавьеро. Мои успехи не остались без внимания со стороны дирекции, и меня пригласили выступать на трапеции вместо одной забеременевшей гимнастки. Я очень волновалась перед дебютом. Но все прошло отлично. Мне бурно аплодировали.

В цирке было много интересных молодых людей — особенно сыновья владельца, которые тоже работали на трапеции. Но никто из них по‑настоящему меня не привлекал. Я, правда, была один раз с младшим, но чисто из любопытства. Я ему понравилась, и он хотел снова затащить меня в спальный мешок, но я отказалась, потому что уже положила глаз на фокусника. Фокусник этот был женат на собственной ассистентке. Весь цирк был одной большой семьей, в которую и мне хотелось войти…

Большой силой фокусник не отличался, но был высок, худощав, хорошо сложен, немногословен и хорошо начитан. Взгляд у него был необыкновенно загадочен. Мне сразу показалось, что у него должно быть большое мужское достоинство, и я решила в этом удостовериться. Произошло это в Румынии — на родине графа Дракулы, не где‑нибудь… Там был ежегодный фестиваль, на который съезжались труппы со всего света. Дело серьезное — приезжали профессионалы высокого класса! Иной раз мне не верилось, что я очутилась в этом мире, лишенном границ и полном пурпура… Но это правда.

На мне было трико в серебристых блестках. Сидело оно хорошо, но слегка врезалось в попу. Я одернула лайкру. Он заметил. Частенько он на меня поглядывал. Хоть и искоса. Не знаю, как объяснить, но у него был как будто набор замаскированных зеркал, с помощью которых он наблюдал за мной, но стоило мне взглянуть на него, как он отводил глаза. Это меня заинтриговало. Глядя в невидимое зеркальце, он улыбался, но когда я на него смотрела, он становился серьезным. Так он меня и не посвятил в секрет своего фокуса и даже сказал, что я это все выдумала.

Фокусник показался мне очень интересным… Не то чтобы меня тянуло к мужчинам необычных профессий. Вовсе нет: у меня был адвокат, судебный исполнитель, зубной врач, банкир, банковский служащий, инженер, брокер, врач, учитель… Да и сама я кем только не была: учительницей, секретаршей, видеомейкером, гримершей, радиожурналисткой, фотографом, вокалисткой, танцовщицей. Была домохозяйкой, официанткой, булочницей. Еще была манекенщицей, моделью, стилистом, промоутером… рекламировала солнечные очки и стиральный порошок. Начала вести неплохую радиопередачу — жаль, что ее вскоре закрыли. Самый богатый мой сексуальный опыт пришелся на период, когда я учительствовала. Хотя профессия к этому, казалось бы, не слишком располагает. А может быть, именно поэтому.

Фокусник. Признаюсь, но на этот раз меня покорило именно его мастерство. Фокусник — это настоящий волшебник. Долго я пыталась угадать, что меня так влечет к нему. Фокусник. Я извлекла из шляпы некоторые секреты моей неотразимости, но некоторые оставила в рукаве…

По отражению в невидимом зеркале я определила, что он на меня пялится. Я поправила трико… Он улыбнулся, и сердце у меня возликовало. Я чуть было не сорвалась во время полета.

Закрытие фестиваля. Праздник. Вина льются рекой. Мы с фокусником обсуждали прочитанные книги. Я редко дочитываю бестселлер до конца, обычно бросаю на середине, но память у меня хорошая, и я отлично запоминаю целые эпизоды со всеми подробностями, не забываю и имен персонажей. Поэтому не так уж важно, чем кончается книга. То, что я удерживала в памяти, производило неизгладимое впечатление на моего волшебника. Мы всегда беседовали после представления или за обедом… Но в тот вечер он меня избегал — это чувствовалось. Несколько дней назад Жанлис — его жена и ассистентка в одном лице — косо поглядела на меня. Потом, правда, приветливо улыбнулась. Но я‑то не дура, чтоб не понять: она заметила, что ее мужа и меня тянет друг к другу. Я завязала разговор с испанскими артистами, чтобы держаться подальше от него, и увидела, как Жанлис входит в маленький шатер, где цыганки гадают по руке и на картах. Гадание длится полчаса. Денег не берут. Цыганки тоже участницы фестиваля. К ним целая очередь. Я, конечно, решила в очередь не лезть, но жена фокусника оказалась не в меру любопытной. Эта отважная женщина не побоялась отдать свою судьбу в цыганские руки. На время гадания полог шатра задергивался. Полчаса. Тут подошел фокусник и избавил меня от общества испанцев.

— Ты ангел — я знаю.

— Ты даже не представляешь, насколько это близко к истине…

— Близко к истине, говоришь?

— Я почти ангел…

— В краю вампиров ангелам нужна защита.

— Тебе уже гадали по руке?

— Нет. Долго ждать, тут очередь.

— Это точно.

— Хочешь прогуляться?

Мы покинули праздник и в обнимку пошли по улицам. Было темно. Мы целовались, как сумасшедшие. Трудно было сдерживать желание, накопившееся из‑за вынужденного воздержания во время репетиций. Мы перепрыгнули через ограду и вошли в пустовавший, как нам показалось, дом. Мне было и сладостно, и страшно: а вдруг мой фокусник превратится в вампира? Он, видимо, тоже вдохновился этим образом: все время целовал меня в шею, пока расстегивал брюки себе и мне. Надо было мне надеть юбку или платье…

— Мне так хочется быть с тобой!

— Мне тоже…

— Давно мне так не было хорошо ни с кем…

— Ты ведь женат…

— Именно поэтому.

— Полчаса.

— Это ты к чему?

— Да так.

— Возьми меня за член.

— Здурово…

— С тебя брюки никак не снять…

— Дай‑ка я сапоги сниму.

— Сапоги?!

— Да, а то как же я сниму брюки…

— Я тебе помогу.

— Мне хоть бы одну ногу высвободить…

Он помог мне снять левый сапог и высвободить одну ногу из брюк и трусиков. Холод был собачий, пришлось надеть жакет — хорошо, что сзади был разрез, это облегчило нам дело. Я оперлась ногой о пустую жардиньерку, и он вошел в меня сзади. Тут я потеряла равновесие и села прямо на его напряженный член.

— Как хорошо, что ты со мной…

— Я уж не думала, что так будет…

— А я думал. Знал, что нужно подождать, пока представится случай… Скажи что‑нибудь…

— Если я заговорю, то потом не остановлюсь, и мне трудно будет сосредоточиться…

— Да говори что хочешь и сколько хочешь…

— Я хочу тебя…

— Я весь твой…

— Укуси меня в загривок!

— Что я, вампир, что ли?

— Не в шею, в загривок…

— В загривок?

— В загривок… А‑а‑а…

Он вонзил зубы мне в загривок, и я моментально кончила. Он продолжал толчки. Я обхватила колонну и оказалась почти на весу. Он поддерживал меня за талию. Я кончила еще два раза. Чувствовалось, что и он вот‑вот кончит. И тут какой‑то замогильный голос произнес что‑то непонятное. Мы оцепенели. Уж не граф ли это Дракула?.. Конечно, нет! Это был вонючий старик, спина у него была покрыта одеялом, а в руках он держал куски оберточной бумаги. За ним стояли два мальчика и женщина — такие же оборванцы. Они говорили без умолку и размахивали руками. Мы поспешно оделись. По‑румынски мы не понимали ни слова, но и так было ясно, что это нищие, обосновавшиеся в заброшенном доме. Я не успела сунуть другую ногу в штанину — просто натянула сапог, и мы пустились наутек, а вдогонку нам неслись крики несчастных бездомных.

— Что это они говорили?

— А черт их знает! Лучше в это не вникать.

— Это их пристанище!

— Где их только нет, этих нищих…

— Я, кажется, трусики потеряла… хорошие были трусики… жалко!

— Ты что, хочешь вернуться и поискать?

— А, вот они! Я их и не снимала…

— Я почти кончил…

— Хочешь продолжить?

— Еще как!

— Да ведь пора возвращаться… Полчаса прошло…

— Я очень хочу кончить.

— Ну, раз хочешь…

Мы нашли темный переулок. Продолжить было нетрудно — мне ведь не мешали ни брюки, ни трусики. Дело в том, что на мне были черные трусики его жены, о чем он и понятия не имел. Несмотря на холод и на дурацкое происшествие с нищими, член у него стоял хорошо. Я раскрыла разрез на жакете, и мы продолжили соитие. Кончил он быстро. Я и так уже была удовлетворена, только у меня страшно замерзла попа.

— Ну, пошли…

— Сейчас, только штаны надену…

— Обопрись о меня.

— Мне сапог надо снять.

— Опять?!

— А то как же я брючину надену…

Я сняла сапог и просунула ногу в трусики его жены, потом в брюки.

(Обожаю носить чужие трусики!)

Вернулись мы в молчании и расстались у входа. Праздник шел своим чередом. Минуло больше получаса, а жена‑ассистентка теперь болтала с испанцами. Я схватила стакан вина и залпом осушила его. Фокусник направился в туалет — быстрый секс всегда оставляет запахи. Его жена‑ассистентка подошла ко мне…

— Мне сейчас гадали по руке.

— Ну и как?

— Мне понравились цыганки. Та, что мне гадала, говорит по‑португальски и по‑испански.

— И не лень было в очереди толкаться?

— Дело того стуит. Это полчаса, не больше…

— Я знаю…

— За полчаса можно многое узнать…

— Я, пожалуй, спать пойду.

— Цыганка сказала, что какая‑то женщина перебежала мне дорогу.

— Они всем это говорят.

— Моему мужу тоже?

— А я откуда знаю?

Я помахала испанцам и собралась ретироваться. Она схватила меня за локоть.

— Цыганка еще кое‑что сказала про эту женщину…

— Я в эти предсказания не верю.

— Я тоже не верила, пока не вошла в этот шатер. Я и представить себе не могла…

— До свиданья.

— Не знаешь, где найдешь, где потеряешь…

Сцена из мексиканского сериала. Я не дослушала эту бабу и поспешила скрыться. Прошла мимо шатров, даже не взглянув на цыганок. Напоследок я все же оглянулась и увидела своего фокусника, выходящего из туалета. Лицо у него было вполне свежим. Он меня не заметил, зато его ассистентка, не отрываясь, глядела мне вслед.

Я легла спать. Следующая неделя была у нас свободная, и я думала, как мне выпутаться из этой ситуации. Но минуло несколько дней, и ничего особенного не случилось. Фокусник с головой зарылся в книги, жена его больше ко мне не приставала, даже улыбалась. Все тихо.

Я собиралась уйти из цирка после гастролей во Франции, так что у меня оставалось три недели на размышление. Уйти я решила не из‑за него. Просто в один прекрасный день убедилась, что цирковая жизнь мне надоела. Мне наскучили и полеты под куполом цирка, и бродячая жизнь, и пурпурина, и брезент. Хотелось вернуться домой и снова засесть за мамин дневник.

Сердце у меня щемило, когда я проходила мимо фокусника с загадочными глазами, но приходилось держаться от него подальше. Его жена неотступно следила за мной и настроила против меня всю женскую часть труппы. Только гимнастка Сорайя продолжала дружить со мной. В ее фигуре было нечто такое, от чего мужчины с ума сходили, и не было города, где бы она не подцепила себе любовника. Она говорила на пяти языках, и рот у нее не закрывался от смеха. Мы очень нравились друг другу. В ней было мое спасение. Я зашла к ней.

— Неохота мне во Францию, но этот Рене…

— А мне нравится его друг.

— Так, понятно… Я с ними договорилась, что после представления прошвырнемся по ночному Парижу.

— Заметано.

Первое представление в Париже прошло великолепно. Я была в ударе, и мне долго аплодировали. Все мне завидовали, мой волшебник с гордостью поглядывал на меня, а французы, приятели Сорайи, ожидали нас в партере. Как мне хотелось романтической прогулки… Только мой фокусник да я… А здесь — никакой романтики. Так только, поразвлечься.

Французы устроили нам экскурсию по ночному городу. Потом все пошли в бистро, потому что помирали с голоду. Сделали заказ, и не успели нам принести закуску, как француз принялся щупать мою ляжку. Я не возражала. После десерта мы начали целоваться. Мне не понравилось целоваться с ним, но на его поцелуй я ответила. Язык у него оказался какой‑то шершавый…

Мы вышли из ресторана и поехали в ночной клуб. Мне хотелось потанцевать, но французу с шершавым языком вздумалось затащить меня на диванчик в темном углу. Я призвала на помощь Сорайю.

— Мне не нравится с ним целоваться.

— Ну так целуйся с другим!

— А от этого как отвязаться?

— Пошли потанцуем, а там ты смоешься!

— Ладно, пошли потанцуем!

Мы все отправились на танцпол, и я точно следовала всем указаниям подруги — немного потанцевала, потом смешалась с толпой танцующих. Потом пошла в бар, увидела за стойкой мужчину, похожего на моего Дон‑Жуана. Он заметил, что я смотрю на него, и поприветствовал меня, подняв бокал. Я улыбнулась и кивнула в ответ. Он подошел. Я поспешила предупредить его, что французским не владею, на что он ответил — наполовину по‑английски, наполовину по‑испански — что взгляды красноречивее всяких слов. Вблизи он не так походил на Дон‑Жуана, однако казался довольно аппетитным. Мы быстро исчерпали все лингвистические ресурсы, но много времени не понадобилось, чтобы мы поняли, что для двоих молодых людей разного пола приемлем только язык тела. Мы поцеловались. Этот‑то целовался нормально. Дыхание его участилось. Что‑то давило мне на бедро, и я тут же поняла, что у него эрекция. Мы сели на диванчик в темном углу. Я была в юбке — специально ее надела, предвидя что‑нибудь подобное. Он спустил с меня трусики и сунул палец в мою влажную дырочку. Произносил какие‑то непонятные слова, которые, однако, меня возбуждали. Я провела рукой по его напрягшемуся члену. Он что‑то сказал, и я без труда поняла, что ему хочется секса. Я была готова на что угодно — лишь бы избавиться от мыслей о фокуснике. Наплевав на все приличия, мы втиснулись в одну из кабинок женского туалета. Он без всяких церемоний овладел мною. Овладел, и всё тут.

Вдруг какая‑то женщина стучится в дверь кабинки. Мне страшно, я хочу остановиться, а он — ни в какую, да еще предлагает оральный секс. Мне, понятное дело, не вырваться — этот тип думает, что ему все можно, хоть он и в женском туалете. Он настаивал, я сопротивлялась, хотела выйти, он меня не пускал и совал мне член в рот. Меня стошнило. Я не терплю, когда меня принуждают к оральному сексу. Просто ненавижу. Я ему сказала по‑португальски, что меня тошнит. Он вроде понял и перепугался, что меня вырвет прямо на него, и выпустил меня. Как я его возненавидела! Я вышла из туалета, вернулась на танцпол, и меня тут же закадрил лысоватый, но симпатичный мужчина. Наш танец содержал многозначительные намеки, и через несколько минут он уже начал целовать меня в губы, уже целованный до него двумя мужчинами. Ночь промискуитета. Этот целовался лучше всех. Мы продолжали свои странные танцы, пока обоим не захотелось пить, и мы пошли в бар. Он спросил по‑французски две бутылки газированной воды. Мы выпили и снова стали целоваться, не говоря ни слова. Мне было ясно, что он не глухонемой, только потому, что я слышала, как он говорил с барменом. Полный экстаз!

Он взял меня за руку, и мы вошли в какую‑то дверцу. Поднялись по лестнице в полном молчании, я впереди него. Лестница завершалась террасой с восхитительным видом, от которого наворачивались слезы. Мне снова вспомнился мой фокусник, но я продолжала целоваться со своим красавчиком. Он задрал мне юбку и стал кусать за ляжки… потом выпростал мне грудь из‑под лифчика и стал целовать соски. Когда он расстегнул брюки, петушок тут же подскочил — трусов на нем, оказывается, не было. Он сунул мощный фаллос мне в руку, я его сжала. Казалось, что у меня в руке ракета, готовая выстрелить. Он достал из кармана презерватив… Время пошло: пять, четыре, три, два, один, пуск!

Секс на крыше. Я кончила, любуясь парижскими огнями! Кончила только один раз, он тоже. Мы еще немножко поцеловались, привели в порядок одежду и вернулись на танцпол. Сорайя танцевала со своим французом. Она взяла меня под руку и потащила в туалет.

— Ты куда подевалась?

— Была тут с одним… Вернее, с двумя…

— Не ври! Друг моего Рене тебя повсюду ищет…

— Ну и черт с ним. Не понравился мне он.

— Ты что, была с этим лысым?

— Ну да… А до него еще с одним…

— Что‑то мне не верится!

— Мне и самой‑то не верится…

Мы долго дожидались, пока освободятся кабинки в туалете, а когда наконец вышли, моего красавчика нигде не оказалось. Голос мой был ему незнаком — он ведь слышал только мои стоны. Где я только его не искала — в баре, на диванах, на балконе, на танцполе… Я даже подумывала, не подняться ли мне на террасу, да сил уже не хватало взбираться по лестнице. И вдруг у меня на пути возник этот придурок с шершавым языком… Только его мне недоставало! Я повернулась и смешалась с толпой, но вдруг заметила, что какой‑то парень трется возле меня. Все здесь толкались, прижимались друг к другу, чтобы освободить проход, но этот — как‑то по‑особенному. Я даже почувствовала, что его член касается моей попки. Я обернулась и увидела его лицо… Оно оказалось знакомым! Клаудиу! Я когда‑то его любила — после братьев Николау и Никодемуса.

— Анжела!

— Клаудиу! Вот так встреча!

— Анжела!..

— Да я это, я!

— Да вижу, вижу! Неужели это вправду ты?

Мы орали, как ненормальные.

— Ты тут что, в отпуске?

— Нет, на гастролях! А ты?

— Живу я тут!

— Да ну?!

— Два года уже!

— Какой сюрприз!

— Чего?

— Какой, говорю, сюрприз!

А музыка гремит…

— Может, свалим отсюда?

— Не поняла.

— Это что, любовник твой? Или муж?

— Кто?

— Ну, который с тобой тут был!

— Не поняла!

— Ну так свалим отсюда?

— Да не могу я!

— Я тут тоже с девушкой!

— Ты не понимаешь!

Он одарил меня влажным поцелуем, потащил за колонну и стал щупать мне грудь, как будто нам было по пятнадцать лет.

— Мне раньше так хотелось этого…

— Чего?

— Потрогать твою грудь. Ты ведь не давала…

А мне вдруг захотелось взять в рот его член… Клаудиу был парнем, за которым все девчонки бегали. И мне хотелось, но я скрывала и по собственной глупости ни разу с ним не переспала, хотя до него у меня было с полдюжины парней. Ему надоело, и он променял меня на Валькирию — дурнушку, которая давала всем без разбору… Злые языки раструбили, что в постели она была просто королевой, а уж кончала как… Они долго были любовниками. Мне, конечно, это не нравилось… А теперь член у него уже стоял. Я сжала его фаллос рукой и встала на колени. Он выпростал член, которого я никогда прежде не видела, и принялась сосать, вспоминая прошлое… Сосала я долго, и то больше целовала, чем сосала. Я встала, вытерла губы, и мы вышли из нашего убежища — из темного угла за колонной. Я пристально посмотрела на его расцвеченное огнями лицо. Он очень изменился, стал совсем не похож на прежнего Клаудиу. Я снова вытерла губы. Улыбнулась. Он тоже улыбнулся и стал несмело щупать мне грудь. Легонечко. Кто‑то приблизился. Уж не Валькирия ли?! Я обернулась и застыла от неожиданности. Клаудиу тоже посмотрел, не выпуская моей груди… Я потупилась. Женщина заговорила с ним по‑французски. Это, конечно, была не Валькирия, но уж очень походила на нее, словно сестра‑близняшка, двойник или клон. Я увидела, что молния на брюках у него расстегнута и виднеется влажный член. Он это заметил и застегнулся, да так, что псевдо‑Валькирия и не заметила. Она приблизилась ко мне. Я думала, она отвесит мне оплеуху, но, к моему изумлению, псевдо‑Валькирия тоже потянулась к моей груди, стала ее ощупывать, точно врач, и заговорила по‑португальски, хотя акцент выдавал в ней француженку.

— Хороша… Но у меня лучше. Хочешь потрогать?

Я не стала. Клаудиу попрощался. Уходя, они так громко болтали, что едва не заглушали музыку.

От Сорайи и ее французов я отделалась. Решила уехать, но на выходе боялась напороться на машину француза с шершавым языком. Поэтому рассудила, что лучше взять такси. Расплатилась кредитной карточкой и ушла, ни с кем не попрощавшись.

Я попыталась изъясняться на довольно плохом французском языке, но таксист оказался итальянцем. Красивым итальянцем. Я призналась, что я бразильянка. Он тут же сказал, что обожает бразильянок, мечтает съездить в Бразилию и очень любит кофе. Я тоже. Мы остановились, чтобы выпить эспрессо. Он проявил удивительную любезность — заплатил за кофе, открыл дверцу машины, денег за проезд не взял, зато впился в меня поцелуем и полез рукой под подол. Мы имели друг друга прямо в такси. Итальянским я не владею, но понимала все, что он говорил и, в порыве сладострастия, стонала по‑итальянски:

— Dio mio! Dio santo! (Боже мой! Святый Боже! (итал.)

Он протянул мне визитку с адресом и телефоном.

Уже светало. Я вспомнила о своем фокуснике и отворила дверь гостиничного номера. Постель Сорайи оказалась нетронутой, из чего я заключила, что она потащилась к своему французу, но стоило мне сбросить туфли, как в дверь постучали. Мне так хотелось рассказать о Клаудиу и о таксисте‑итальянце! Ночь абсурда!

Я отворила дверь, и ноги у меня подкосились. Это был фокусник!

— Мне нужно было увидеть тебя…

— А если тебя жена здесь застукает?

— Да ну ее к черту!

— Погоди. Я сегодня уже была с мужчиной.

— Мне нужен не только секс.

— А что еще?

— Да мало ли…

— Ты не знаешь, где я была…

— Ну и где же?

— Тебя там только не хватало.

— Мне нужно было тебя видеть.

— А мне надо принять душ.

— Перебьешься. Ты у меня из головы не выходишь.

Без душа мне не обойтись. После четырех незнакомых мужчин… Нет. Никогда! Надо бы еще и зубы почистить… Я увернулась от поцелуя и заперлась в ванной. Быстренько приняла душ. Вышла словно заново родившаяся, готовая к любовным фокусам, на какие мой фокусник был способен.

Я помнила отличный секс в пристанище нищих, но разве что‑нибудь заменит постель! Кровать в номере была односпальная, но мы превратили этот узкий прямоугольник в океан наслаждений. На другой день мы повторили все эти фокусы, и так продолжалось до конца гастролей. Он приходил устрашающе часто. Однажды заявился три раза за один день — утром, днем и вечером. Сорайя уже стала сердиться, что ей без конца приходится выходить из номера… Так продолжалось изо дня в день, до последнего представления, когда занавес опустился.

Я пришла в ужас, когда он признался, что подмешивал жене в еду и питье снотворное, чтобы можно было сбежать… Сбежать?! Да, сбежать. Так и сказал. Действительно, после снотворного бедняжка насилу держалась на ногах во время представления. Это еще куда ни шло. Но зачем он произнес слово сбежать? Я ничего не ответила, но стала избегать встречи с ним и, когда турне закончилось, ушла из цирка.

Телефон мой у него был, так что разыскать меня ему не стоило труда. Несколько раз мы встречались, сходили в кино, в ресторан, все было нормально, спокойно — но совсем не то, что в цирке. Куда подевалось все волшебство, все очарование? И глаза у него уже не были такими загадочными… Теперь уже сбежала я.

Она

Однажды я влюбилась в женщину. Когда мы познакомились, на дворе был май — месяц невест и матерей… Крис, Динью и Маркиту потащили меня на концерт Веруники Майя, которая лишь недавно приобрела известность, и публика на все лады расхваливала ее чудесный, с широчайшим диапазоном голос. Мои друзья прикололи мне на блузку фирменный значок. Маркиту был ее модельером, и после концерта мы пошли к Веронике в гримерку. Вероника радостно смеялась и сияла от счастья… Раздав всем, кому надо, автографы, наша звезда пригласила всех нас к себе в гости. Возле звезды терлась хорошенькая блондинка.

Не прошло и часа, как подали ужин. Собралось двадцать три человека. Пили красное вино. Подняв бокал, Вероника взглянула на меня.

Мы проболтали весь вечер. Хорошенькая блондинка была явно не в духе и зевала всякий раз, как Вероника на меня смотрела или заговаривала со мной… Мало‑помалу гости стали расходиться. Крис ушел вместе с фотографом, Маркиту прикорнул на диванчике, и я оказалась наедине с нашими амфитрионшами да с Динью, который болтал так громко, что способен был заглушить целую толпу. Хорошенькая блондинка, которая была не в духе, совсем уже скисла. Она поцеловала Веронику в губы и поплелась вверх по лестнице, ведущей в спальню. Динью мне уже осточертел. Я попыталась разбудить Маркиту, но он так прилип к дивану, что отодрать его не было никакой возможности. Я села на пуфик, который тут же завибрировал. Вероника взглянула на меня.

— Нравится пуфик?

— Ужасно…

Я ощутила, как кровь бросилась мне в лицо… Вибрация вселила в меня непреодолимое желание обхватить Веронику руками и ногами… Она, по‑видимому, почувствовала это и намекнула Динью, что он здесь лишний. Я услышала, что его голос удаляется. Закрыв глаза, я стала обдумывать положение. С женщиной? Ни за что! А почему бы и нет? Все равно никто ничего не узнает… Я ведь натуралка и никогда не интересовалась женщинами. Но ведь Вероника не такая, как все… Мне хотелось только поцеловать ее в губы. Только в губы… Что же меня влечет — она или неизвестность? Не знаю. Ведь я не маньячка какая‑нибудь — просто хочется. Из любопытства. А люблю я мужчин. Обожаю мужчин. Вероника… Ну и ну! А может, оно и к лучшему…

Тут я почувствовала, что кто‑то тронул меня за коленку. Это была она — Вероника.

— Пожалуй, тебе удобнее будет в спальне…

— Нет, я вызову такси.

— Ни в коем случае.

Она присела рядышком, посмотрела на мое ухо, похвалила мои сережки, а потом спокойно меня поцеловала. Я обняла Веронику и ощутила дрожь ее тела. Я никогда не целовала женщин, разве только девчонок в детстве — Фернанду, Рафаэлу, Ану‑Кристину и Бьянку.

Она расстегнула мне блузку, сняла с меня лифчик и провела нежным языком по моим затвердевшим соскам. Мне захотелось последовать ее примеру… взять в рот ее сосочки… Сосать женскую грудь действительно очень приятно. Как счастливы младенцы!.. В полузабытьи Вероника ласкала меня своими нежными руками. Сердце у меня забилось, дыхание участилось. Мы обе завелись одновременно.

— Вероника!

Голос доносился сверху. Это была давешняя блондинка. Вероника вскочила, схватила мою блузку и лифчик и потащила меня за собой. Через потайную дверь мы, крадучись, вышли к гаражу и влезли в машину…

— Я хочу тебя… но не здесь.

— Понимаю.

— Ты… живешь одна?

— С матерью и братьями.

— У тебя подруги когда‑нибудь ночуют?

— Иногда… Редко.

— Можно, я у тебя переночую?

— Понимаешь, какая штука… Не так все это просто.

— Почему?

— Мой брат — твой убежденный фанат.

— Тогда другое дело… Тут поблизости есть небольшая гостиница.

— Время‑то позднее… Давай встретимся завтра.

— А я сейчас хочу!

— Завтра.

— Ладно. Подброшу тебя до дома.

Через десять минут мы уже были у моего дома. Свет везде выключен. Мы поцеловались. Стекла машины запотели от нашего дыхания… Я разделась догола. Казалось, Вероника пристально рассматривает мое тело. Я кончила раз, другой, третий… Вздохнула.

Скоро рассвет. Нужно было проникнуть в дом, пока никто не проснулся. Я вылезла из машины голая и босая. В дом вошла на цыпочках, чтобы никого не разбудить. Вдруг кто‑то включил свет. Оказалось, это мой младший брат.

— Выходит, Роналду не соврал, что он тебя натянул. А я‑то защищал тебя, как дурак…

— Ты о ком?

— О Роналду из бара. Он сказал, что оттрахал тебя.

— Вот гад! Это он все врет!

— Это ты с ним сейчас была?

— Да тихо ты!

— Я тихо говорю. Это ты врешь. Что ты голая домой вернулась? Где он тебя трахнул? В подворотне, что ли?

— Заткнись! Никого со мной не было. А разделась я, просто чтобы не шуметь… И никого не разбудить… Хватит на меня пялиться!

Никогда я не видела брата таким спокойным, а он никогда не видел меня безо всего. Вдруг он хладнокровно, расчетливо, словно садист или профессиональный палач, заломил мне руки за спину и прошипел:

— Что за сукин сын тебя оттрахал в подворотне твоего дома?

— Я же сказала! Я разделась, чтобы не шуметь!

— Это просто смешно!

— Отпусти меня, идиот! Я правду говорю. Я была в гостях вместе с Маркиту! Спроси у мамы!

— Тебе еще хватает наглости отпираться? Шлюха ты подзаборная! Я не верю ни одному твоему слову!

— Я разделась, чтобы маму не разбудить! А до дома меня подруга довезла, представь себе!

— Врешь ты все!

— А с подругой моей ты рад‑радешенек будешь познакомиться! Такая она красавица!

— Врешь!

— Я вру?! Маркиту — ее модельер. Это Вероника Майя.

— Ну и сильна же ты врать! Другой такой вруньи я отродясь не видал.

— Да не вру я! Она взаправду привезла меня домой! Я была на ее концерте. Можешь посмотреть билет! И телефон ее записан, можешь хоть сейчас позвонить…

— Ты настолько изолгалась, что сама готова поверить в свои россказни.

— О‑о‑ох!!! Ну ты дурак. Что ты хочешь от меня услышать?! Что она лесбиянка? Что она целовала меня в губы и сосала груди и между ног?.. Что она всю меня вылизала и одними только пальцами удовлетворила меня больше, чем ты — мамашу своего дружка Тиагу?

— А ну, заткнись!

— Думаешь, я не знаю, что, когда ее мужа дома нет, тебя так и тянет туда? Ты и уроки из‑за этого прогуливаешь… Это‑то я знаю…

— Кто тебе нагородил такую чушь? Тот, кто тебя отымел?

— Пусти мне руки! Ну и разговор у нас… До чего мы докатились!

— Да уж, черт побери!

— Вероника Майя. Вот ее телефон. Только не говори, что от меня, а то мне стыдно, что у меня брат такой придурок.

Он позвонил. Видимо, подошла блондинка. Брат сказал, что звонит Саул из Парижа, извинился за столь ранний звонок и получил ответ, что Вероники нет дома, что она развозит друзей по домам и через несколько минут вернется.

Брат повесил трубку и сунул бумажку с номером телефона в карман.

У нас был бурный роман с Вероникой Майя. Я даже напросилась к ней в вокальную группу и сопровождала ее во многих турне. Эта знаменитость сделалась моей лучшей подругой. Бывало, она спала со мной в одной постели под носом у мамочки… Никто ни о чем не догадывался, а братишки мои наперебой пытались ее соблазнить.

P.S. Двое моих братьев и мои отношения с ними заслуживают отдельной главы.

Пронзенные стрелами

Мое знакомство с Луисом оказалось роковым. Он был женат на Саре, подруге моих друзей. Вместе с Луисом она посетила премьеру оперы, которую сочинил Фернанду. Это была любовь с первого взгляда, в которую я прежде не верила… Когда я спускалась по лестнице, направляясь к выходу, я оступилась и, чтобы не упасть, схватила его за локоть… Он поддержал меня.

— Извините.

— Ничего.

— Я оступилась…

Спускаюсь дальше. Следом за мной — Луис и Сара. У выхода из театра обмениваемся быстрым взглядом. И тут мне чудится, будто что‑то кольнуло в спину. Подношу руку к груди… Острие стрелы! Все вокруг чинно обсуждали оперу и никто не заметил, что со мной творится неладное. А я сделала вид, что ничего особенного не произошло… Никто не заметил, что в меня попала стрела. Луис смотрел на меня. Сара это заметила, обернулась и взглянула на лестницу. Я последовала ее примеру. На тот самом месте, где я оступилась, сидел прелестный ангелочек с луком в руках, улыбался и посылал мне воздушные поцелуи. Я снова поднесла руку к простреленной груди, перепугалась и расплакалась. Все подумали, что меня растрогала опера. Луис улыбнулся, мы попрощались и разошлись. В спине у него тоже торчала стрела… Он, оказывается, тоже искал меня целую вечность.

Ни разу я не видела Сару в сопровождении мужчины, но знала, что она замужем. Разговор наш всегда ограничивался несколькими фразами. Я бессознательно избегала более тесных контактов, не изливала перед ней душу и поняла причину лишь тогда, когда познакомилась с ее мужем. Интуиция редко меня обманывает.

Второй раз мы повстречались на каком‑то торжестве. Только тогда нас официально представили. Взгляды наши встретились, и мне захотелось обнять его, но мне хватило смелости лишь взглянуть на ангелочка, порхавшего возле танцпола. Он посылал мне поцелуи, как и всем, кто отваживался взглянуть на него. На этом торжестве я увидела несколько человек, тоже пронзенных стрелами.

С Луисом мы стали видеться чаще. Он мало, очень мало говорил со мной — ведь столько народу толпилось вокруг… Проходит год, потом другой, третий… За это время я успела дважды побывать замужем и сменить нескольких любовников. А он оставался с Сарой.

Минуло четыре года.

— Сара с Луисом разводятся, — как‑то сообщила Жулия.

Для меня это было как гром среди ясного неба.

— Он ушел из дома вечером… Вернулся только под утро.

Я не знала, что и сказать…

— Она звонила мне утром.

Я знала, что он любит меня.

— И сказала, что он любит другую женщину.

Меня! Наконец‑то ничто ему не помешает свободно глядеть мне в глаза, обнимать и целовать… Он никогда не целовался с Сарой при мне. Меня уже распирало от любопытства… Жулия продолжала делиться новостями, полученными из первых рук.

— Саре стало известно, что у него есть другая.

Как это — другая? У моего Луиса?! Другая? Роняю вилку, официант несет мне новую. Я благодарю и поднимаюсь. Знать бы, какая стерва увела у меня любимого… Я возненавидела свою неведомую соперницу, которая, наверное, была красотка типа Мэрилин Монро.

Я спустилась в туалет. Чуть не разбила зеркало, увидев собственное отражение. Мне хотелось вернуться, чтобы крушить всё без разбора — тарелки, стаканы, стулья, срывать со столов скатерти и биться головой об стену. К Саре я его не ревновала — вообще считаю, что ревновать глупо — но я бы умерла, если бы увидела, что он занимается любовью не со мной. Мне стало так горько, что во рту пересохло, перед глазами все поплыло, кровь застучала в висках, и мне захотелось поскорее добраться до дома, упасть на кровать, уставившись в белизну потолка.

Новую любовницу Луиса звали Камила. Она работала журналисткой. Симпатичная, даже хорошенькая, совсем не похожа на Мэрилин. Они прогуливались под ручку. Луис на меня и не взглянул. Я не ревновала — мне даже показалось захватывающим увидеть его с другой женщиной… После нее наверняка появятся еще две или три, и только потом, быть может, он станет моим навсегда… Все время я идеализировала наш роман. Должно быть, он окружал себя женщинами, чтобы скрыть, что именно я стала причиной его развода. Зато потом, по крайней мере, через год, к всеобщему изумлению, мы будем вместе. Самое невероятное, впрочем, я услыхала из уст Андре за несколько минут до того, как Луис вошел в мою жизнь. Андре сказал, что я никогда никого по‑настоящему не любила, а всё ждала, когда встретится родственная душа. Честно говоря, я всегда считала, что родственные души и все такое — это просто чушь. Никогда я не верила в сказочного принца, и когда любила, жила лишь сегодняшним днем, зная, что на смену этой любви придет другая. Ясно, что некоторых мужчин мне хотелось любить вечно, вместе встретить старость и так далее. Но меня всегда ужасала мысль, что я могу повторить печальную судьбу своей матери. Такое ведь тоже бывает! Сам того не ведая, Андре предсказал мне будущее, утверждая, что настоящая любовь у меня впереди. С чего он это взял? Должно быть, вообразил, что он‑то и есть моя настоящая любовь… Но стоило мне оглянуться — и я увидела Луиса.

У меня никогда не было привычки торопить события. Я решила спокойно ждать, пока Луис пресытится холостяцкой вольницей. Но вышло так, что я познакомилась с божественно сложенным негром, американским танцовщиком, отчего матка у меня точно взбесилась. Я ни разу не спала с негром — разве что с мулатами, с метисами — но этот показался мне прямо‑таки ангелом из черного дерева. Я как будто обезумела. Была у меня подруга, у которой чуть ли не все любовники были неграми. Среди них был знаменитый певец, баскетболист и еще какой‑то верзила с копной курчавых волос… Она говорила, что в постели с ними никто не сравнится, ни один белый. Она считала себя знатоком негров, а я — азиатов. Когда‑то я спала с японцем и с китайцем. Было очень здорово с обоими. Россказни о том, что у восточных мужчин маленькие члены — это чистейшая выдумка, могу засвидетельствовать. А еще у них такая гладкая, бархатистая кожа… Так вот, я начала рассказывать про своего негра — бога танцев… Его точеная фигура, его мышцы, его член заставили меня забыть обо всем на свете. Недели на две, по крайней мере. Говорили мы только по‑английски, даже в постели. Я стала говорить по‑английски даже во сне. До того я увлеклась танцовщиком, что подумывала, не перебраться ли мне в Америку. Я даже осветлила волосы и хотела было сделать силиконовую грудь, но, опасаясь, что она потеряет чувствительность после операции, решила, что ни к чему мне тягаться с девушками на обложках.

Роман мой быстро стал достоянием общественности. Поговаривали, будто я собираюсь замуж. Тут‑то мне и позвонил Луис:

— Анжела?

— Да, это я…

Я узнала его голос, хотя редко узнаю голоса по телефону, но его голос ни с кем не спутаешь. Мне стало страшно…

— Луис?!

— Анжела! Как живешь, как у тебя дела?

— Все хорошо…

Он помолчал несколько мгновений. Я тоже не знала, что говорить, хотя сказать хотелось очень многое… Он первым нарушил молчание.

— Я звоню, чтобы проститься…

— Как это — проститься?!

— Ты, говорят, уезжаешь…

— Я? Нет…

— Уезжаешь из Бразилии…

— Да нет же!

— Ты ведь замуж собираешься?

«Если бы собралась, то только за тебя», — хотела я сказать, да так и не сказала.

— Замуж я не собираюсь и никуда не уезжаю…

— Не уезжаешь?

— Нет!

— У тебя есть дела сегодня вечером?

— Есть, но можно отложить.

— Можно, я за тобой заеду часов в девять?

— Конечно, можно!

Звонил Луис!

Звонил Луис!

Звонил Луис!

Звонил Луис и без обиняков пригласил меня поужинать… Я ушам своим не поверила… первым делом я предложила подруге сходить куда‑нибудь с моим танцовщиком. У меня это получилось настолько естественно и непринужденно, что неделю спустя они поженились, уехали в Америку и счастливо живут по сей день. Чего только в жизни не бывает…

Я посмотрела в зеркало, не сомневаясь, что Луис — это и есть та самая настоящая любовь, которую предрекал Андре… В глубине души мне не хотелось, чтобы это было так. Подобные истории не для меня, и они отбирают столько времени!.. Я решила, что это исключительный, небывалый случай — и тут увидела чуть приметный шрам от стрелы на груди.

Я приняла горячий душ, после которого мастурбировала дольше, чем обычно. Я всегда мастурбирую в душе, и не было случая, чтобы я не кончила хоть один раз. О том, чем я занимаюсь в душе, пора бы написать целый учебник.

Я натерла все тело сахаром — этому научила меня одна подруга. Это не только омолаживает кожу, очищая ее от омертвевших клеток, но и погружает в сладостную истому… После сахара — шампунь, кремы, мыло и, наконец, душ. В своих фантазиях я обычно не представляю того, в кого влюблена — мне и так хорошо. Но, принимая душ перед встречей с Луисом, я воображала именно Луиса, а не кого‑нибудь еще. Я отрегулировала напор воды и направила ручной душ прямо на клитор… И, представляя перед собой Луиса, довела себя до экстаза.

Выйдя из ванной, я обругала последними словами часы, которые подвели меня не в первый раз. Захотелось улечься на кровать в ожидании телефонного звонка, а там можно будет пригласить его зайти, затащить в постель и повторить с ним все то, что я выделывала в ванной, только не в воображении, а на самом деле!

Зазвонил телефон. Это был он. Я сказала, что выхожу. Мне хотелось предстать перед ним во всей красе, долго думала, но ограничилась тем, что слегка надушилась. Пока я спускалась на лифте, мне привиделся чернокожий ангел с моей подружкой. У меня не оставалось сомнений, что им уготовано долгое семейное счастье.

До чего красив мой Луис! Он ожидал меня, стоя у машины с распахнутой дверцей. Поцеловал меня в щеку. Мы сели. Он захлопнул дверцу, крепко сжал мне руку и долго глядел в глаза, не проронив ни слова. Я поняла, что и мне лучше помолчать — для разговоров у меня целая жизнь впереди.

Мы поехали в бистро, где я прежде не бывала. Никто нас там не знал. Мы так увлеклись беседой, что не заметили, как остыл наш ужин. А на десерт — поцелуи, поцелуи, поцелуи… Нам пришлось уйти. Мы спустились по лестнице и продолжали целоваться на улице. Два шага — и долгий поцелуй. Почти полчаса нам понадобилось, чтобы добраться до машины, припаркованной в нескольких метрах от бистро…

Подъехали к его квартире. Несколько лет я представляла себе первую близость с Луисом. С упоением думала об экзотических местах, умных беседах, развевающихся платьях и таком эротическом белье, какое ему и не снилось… И все же в мои планы не входило отдаться ему с первого раза. Я всегда была против этого, хотя бывали случаи, когда я нарушала свои правила. В случае с Луисом мне точно следовало бы сдержаться. Он закрыл дверь, а я побоялась раздвинуть ноги. Он предложил мне вина, но я ограничилась кока‑колой. Я решила воздержаться от спиртного, чтобы не распускаться… Лучше уж кока‑колы. Он последовал моему примеру.

— Это какое‑то дежа‑вю! Как будто я не впервые с тобой…

Эти слова эхом отдались у меня в голове.

— Может, я это просто придумал… Я ведь давно о тебе думал, тебе и невдомек…

— С каких это пор?

— С тех самых, как ты оступилась в театре…

— Ну и память у тебя!

Мы помолчали. Обоим стало ясно, что молчание затянулось.

— По‑моему, мы впервые наедине…

— Любовь с первого взгляда.

— Что ж мы так тянули?

— У нас не так, как у других. Мы можем не видеться десять лет, а нам будем казаться, что видимся каждый день. Мы всегда вместе, даже когда в разлуке. Мы — одно целое.

— Ты и вправду моя последняя любовь!

— Значит, ты всегда меня будешь любить?

— Это ничего не значит.

— Чего ты боишься? Что тебя волнует? Собаки лают, а караван идет…

— Я тебя боюсь. Вернее, не совсем тебя…

— Я тоже боюсь твоего взгляда, твоих слов, твоего рукопожатия… Есть такое дело… Ну и что?

А то, что мой принцип не отдаваться с первого раза пошел прахом. Я отдалась ему. На той же неделе он переехал ко мне. Мы занимались любовью и больше ничем. И днем и ночью — делали перерыв только для еды, сна и разговоров… Я бросила работу. Он тоже. Мы похудели, отдалились от мира, и ничто нас не заботило. Мы пытались вернуться к активной жизни — да ничего не получалось: с утра до вечера только любовью и занимались. В конце концов невыполненные обещания и неоплаченные счета заставили нас расстаться. Мы оба так решили. Это было мучительно, но иного выхода мы не видели. Казалось, нам не жить друг без друга. А вот расстались.

Безымянный

Я устроилась гримершей — сначала в одной фирме, потом на киностудии. Завалились мы как‑то в одно место, где, по уверению хозяев, подавали возбуждающие блюда, а на мягких диванах пылко целовались парочки.

Луис не выходил у меня из головы. Я знала, что лучше мне освободить сердце для нового романа. Музыка к этому вполне располагала, но никто из сослуживцев меня не интересовал. Ни под каким видом. Но за соседним столом сидел красивый брюнет, рядом — еще трое, а с ними три блондинки. Я пошла танцевать… Он посмотрел на меня и присоединился. Мы протанцевали два танца. Во время третьего он крепко обнял меня за талию и плотно прижался ко мне. Обожаю танцующих мужчин! Мы целовались на танцполе, а потом, не спеша, в обнимку двинулись к выходу.

Жил он неподалеку. Раздеваться мы начали еще в лифте. Он отпер дверь и повалил меня на диван. У него был аквариум с двумя черными рыбками. Кругом полумрак, горела лампа, освещающая аквариум.

Я задрала платье, сняла трусики и стала действовать без всяких прелюдий. Ни сорочки, ни чулок решила не снимать. Он вошел в меня и сначала двигался глубоко и размеренно, а потом перешел к быстрым и мелким движениям, словно кролик, и, наконец, вернулся к глубоким проникновениям.

— Анжела, как мне хорошо с тобой…

Я спокойно разглядывала аквариум. Ему было известно мое имя, а я и знать не знала, как его зовут. Да и знать‑то не хотела. Мы оба принялись глазеть на рыбок, а мне все вспоминался один мамин сон…

«Я погружалась в тихое озеро, совершенно голая. Вынырнула, чтобы набрать воздуха, а он — прекрасный и тоже голый — подхватил меня под руку и повлек к огромному посеребренному луною валуну. Мы обнялись, поцеловались и снова нырнули. Мы были как две рыбки. Соитие наше было неповторимым…»

Долго ли я блуждала взглядом по аквариуму — сама уж не помню. Обернувшись, увидела, что парень в изнеможении лежит на диване. Во сне он казался еще красивее. Я осторожно поднялась, схватила одежду и сумочку и бесшумно вышла из квартиры. Умения бесшумно передвигаться в полумраке мне не занимать. Удивительно, как громко шуршит одежда в темноте… Оделась я уже в лифте — большого труда это не составило. Трусики сунула в сумочку. Ни номера квартиры, ни этажа запоминать не стала — помню только, что жил он довольно высоко. Выйдя из дома, на фасад смотреть не стала — прошла два квартала и лишь тогда оглянулась.

Мне потом доводилось бывать на этой улице, но как зовут этого красавца — до сих пор не знаю.

Божий человек

Не каждая моя любовь была реализована. К сожалению. Вот одна грустная история.

Поздно вечером в субботу — а точнее, в воскресенье под утро — зашла я, по обыкновению, в закусочную пропустить рюмочку. Собираясь расплатиться, обнаружила, что сумочки у меня нет. Такое случалось не впервые. Кассир‑португалец вышел из себя.

— Как опять? Да сколько можно!!!

— Простите… Черт побери! Я, наверное, оставила ее в такси… А у меня там все документы!

— Сеньора, вы мне больше пятнадцати реалов должны!

— Во‑первых, сеньорита. Во‑вторых, должна я вам всего восемь восемьдесят.

— Ничего подобного!

— Да я же помню — восемь восемьдесят.

— Да нет же! Это только на прошлой неделе вы мне столько задолжали!

— Я вам завтра заплачу двадцать. Устроит?

— Ну уж нет!

И тут перед моими очами предстал добрый гений, вручивший кассиру две десятки.

— Это за девушку.

— Господи, Царица Небесная! Спасибо. Я вам верну, клянусь.

— Не клянитесь.

— Да я верну. Я в такси сумочку забыла.

— Забудьте об этом.

— Не забуду.

Он божественно улыбнулся и ушел, не взяв сдачи. Я ощутила себя принцессой… Вот это мужчина! Красивый, благородный, элегантный, в строгом светлом костюме… Я тут же влюбилась.

Рассвело. Я пошла за ним следом. Он вошел в дом, над дверями которого красовался транспарант: Бог есть любовь. Оказывается, это пастор шел к своему словесному стаду.

В ту пору я еще воображала себя бессмертной и верила, что старость — это еще не конец пути.

— Аллилуйя! — возгласил бы ты.

— Аминь! — отозвалась бы я.

Я стала посещать все богослужения. Целую неделю изучала Библию только затем, чтобы в воскресенье порадовать своего Божьего человека. По большому счету, наши теории соприкасались. Для него рай — это где‑то наверху, для меня — заключенное в четырех стенах пространство, где можно уединиться вдвоем навечно.

Как же мне быть? Как мне любить Божьего человека? Он что, Песнь песней Соломоновых читать мне станет? Я смутно представляла себе его тело в моих объятиях и святой поцелуй, полный любви, который ввергнет его в грех, в плотские утехи и во множественный оргазм наших душ. А почему бы нет? Он же не католический священник, а протестантский пастор, так что заниматься любовью ему не возбраняется. К тому же он женат, у него сын двух с половиной лет. Мальчика зовут Матеус. Это ли не доказательство, что с детородными функциями у него все в порядке! Значит, он испытывает и возбуждение, и эрекцию, и эякуляцию… Жену его зовут Луиза. Я куда красивей, чем она, но я для него — прихожанка, и только.

В мои планы не входило разрушать семью. Вера моя возрастала с каждым днем, я становилась все утонченнее и трансцендентальнее и была уже готова разделить его с женой, с детьми, с прихожанами, с Богом…

Я поставила его фотографию на место святых, талисманов и оракулов на моем маленьком домашнем алтаре, положив тем самым предел своему религиозному эклектизму. Жизнь слишком коротка, быстротечна, и всё хочется попробовать, испытать… Чтобы избрать веру, нужно ознакомиться по меньшей мере с пятью конфессиями, а потом остановиться на одной… Библия стала для меня всем.

Я очистила алтарь. Выбросила всё, даже камешки. Оставила только Священное Писание да фотографию Божьего человека.

Я решила взять его штурмом и надела карминное платье, в котором мне всегда везло. Вниз поддела прозрачные розовые трусики и черный французский кружевной лифчик. Волосы распустила, губы оставила ненакрашенными.

Все пели. Когда я вошла, он взглянул на меня. Он был уже на амвоне. Я проплакала почти все богослужение. Он спросил, что со мной.

— Ничего страшного. Это самое… Трудно объяснить. Сердце не в порядке.

— Болит, что ли?

— Да нет…

Вот и представился случай признаться ему в любви! Как мне хотелось его поцеловать! Но не здесь же…

— Заходите в гости… Я живу неподалеку, дом желтого цвета, квартира сто два.

— Сто два?

— Жду вас. Приходите.

Другие прихожанки отвлекли внимание пастора. Не оглядываясь, я спустилась по лестнице.

Дома я быстренько привела себя в порядок и стала ждать, ждать, ждать… Он не появился. Я бросила посещать богослужения. В закусочную больше не заходила. Хватит! Вскоре я вспомнила, что люблю праздники, друзей, весь мир…

Однажды он все же пришел. Как‑то в воскресенье часа в три пополудни раздался звонок. Это был он! Пастор пришел спасти заблудшую овечку! Я наспех почистила зубы, оставила дверь полуоткрытой и скользнула в еще теплую постель. Он вошел.

— Здравствуйте!!!

— А, вы здесь…

Он включил свет. На нем был тот же светлый костюм, что и в день нашего знакомства… Сердце у меня учащенно билось…

— Почему в церковь больше не ходите?

— Не могу.

— Отчего же?

— Оттого что по субботам мне никак не встать с постели.

— Так вы больше не хотите?

— Чего не хочу?!

— Посещать богослужения…

— Я хочу быть женщиной, а не просто прихожанкой.

Он рассмеялся и посмотрел на прикрывавшую меня простыню. Видя мои очертания, он явно догадывался, что я голая. В этот момент я почувствовала, что он возжелал меня. Он мог бы сдернуть с меня простыню и увидеть то, что лишь смутно представлял, но не отважился — это же Божий человек. Он отвел взгляд от простыни и поглядел мне в глаза, потом в затворенное, не пропускавшее дневного света окно… Я выпила таблетку витамина С, растворенную в стакане воды.

— Когда‑нибудь я вернусь в церковь. Но не сегодня, не сейчас. Теперь не хочу, не могу.

— Не можете?

— Мне трудно объяснить… Неужели сами не понимаете?

— Понимаю.

Он увидел свою фотографию у меня в изголовье и сказал, что его ждет жена.

Я повернулась в постели. Под простыней снова обозначились мои формы. Он увидел их, поднял голову и снова поглядел мне в глаза.

— Я помолюсь за вас.

Больше ему нечего было мне сказать на прощанье. А я ведь женщина, а не овечка какая‑нибудь… И я расплакалась.

На месте преступления

Наконец‑то я вышла замуж. Супружество мое длилось три долгих года. Познакомилась я с Густаву на каком‑то безумном празднестве, пошла к нему домой и вышла оттуда только спустя несколько дней… Когда он посмотрел на меня во время праздника, мы оба поняли, что долго будем вместе. Об этом мы потом сказали друг другу.

Поцелуй наш был незабываем — как будто Густаву сам научил меня целоваться. Продолжение не заставило себя ждать.

— Я хочу тебя…

— Я тоже…

— Начинай ты.

Он обожал, когда начинала я. Начинать — значило испытать блаженство в полной мере. Сперва только кончик языка отправлялся в круговое путешествие по гладкому и влажному желудю. Потом я принималась сосать, как теленок, используя только язык и верхнюю губу. Тут начинали действовать мои руки. Правая скользила по его телу, а левая сжимала основание фаллоса. Не оставались без внимания и яички. Я осторожно брала их в рот — оба одновременно. Вот как я начинала… Как это делается, я прочла в журнале, а сосать по‑телячьи научилась сама.

Густаву тоже был глубоким знатоком всех моих дырочек. Он знал каждое местечко, прикосновение к которому доводило меня до экстаза, до исступления… И так — ежедневно.

Спустя два года ему вздумалось ревновать и подозревать меня. Все мужчины стали в его глазах моими потенциальными любовниками, подруги мои казались ему бесстыдницами и вертихвостками, а в гостях я, по его мнению, только и делала, что флиртовала… и я чувствовала себя все более скованной, неуверенной, загнанной… Я стирала, гладила, готовила, ухаживала за цветами, смотрела телесериалы, записывала кулинарные рецепты из передачи для женщин… хоть я и сделалась образцовой домашней хозяйкой, ревность Густаву становилась все болезненнее. Он подозревал портье, сторожа, водопроводчика, электрика… Я знала, что это необузданное чувство не имеет ничего общего с любовью — хотя бы уже потому, что целовались мы все меньше, предварительные ласки становились все привычнее и скучнее, а сексом мы занимались от силы раз в две недели. Во время наших нечастых соитий я чувствовала, что мысленно он пребывает где угодно, только не в нашей комнате, и воображает себе любую женщину, только не меня. Тогда кого же? Я решила разузнать. На другой день я тайком пошла следом за ним…

Небольшой четырехэтажный дом. Он позвонил, ему открыли. Тысяча противоречивых мыслей промелькнули у меня в голове. Надо было что‑то делать, но что? Ворваться в дом? Закричать? Бросить камень в окно? Нет! Сделаем иначе. Узнаем, не сдается ли квартира. На домофоне оказалась кнопка с надписью «Консьерж». Я позвонила. Он открыл.

— Скажите, пожалуйста, не сдается ли у вас квартира?

— Двадцать второй номер. Третий этаж.

— Окнами на улицу?

— Нет, во двор. Там, правда, пыльновато…

— Сколько там комнат?

— Две. Вот вам ключ.

— Сколько стоит?

— Узнайте в агентстве недвижимости.

— Теперь вот еще что… А с окнами на улицу нет?

— Нет. Только эта.

— Третий этаж?

— Да. Там шкафчик есть на кухне.

Я увернулась, чтобы он не увязался за мной.

— Ключ потом вернете.

— Конечно… Спасибо.

Консьерж скрылся за узкой дверцей, а я пошла вверх по лестнице со смешанным чувством страха и любопытства, силясь представить свою соперницу. Прежде чем вставить ключ в замочную скважину двадцать второй квартиры, я прислушалась. Из соседних квартир доносилась только музыка да звяканье кастрюль.

Войдя в пустую квартиру, я сразу отправилась на балкон. Если бы я не бросила курить, то теперь бы точно закурила, чтобы скоротать время… Он явно подозревал, что я занимаюсь теми же делами, что и он — оттого‑то и ревнует. Глядя на меня, он как будто смотрел в зеркало: знал, что изменить — не просто так…

Я повернула голову влево и посмотрела на соседний балкон. Там рыжая толстуха кормила зеленого попугая, а тот все повторял: «Попка дурак!»

Я посмотрела наверх. Этажом выше на балконе справа какая‑то блондинка задергивала занавеску… Наверняка она! Блондинка! Ощутив жгучую ненависть ко всем блондинкам на планете, я вышла из квартиры и поднялась на следующий этаж.

Судя по расположению балкона, она жила в тридцать второй квартире. Я ясно услышала эротический вокализ. Дернула за дверную ручку. Заперто. Я позвонила. Через несколько секунд блондинка отворила.

Я ворвалась в квартиру и помчалась прямо в спальню. Передо мной предстал голый мужчина. Но это был не мой муж!

— Извините, я, кажется, ошиблась дверью…

— Иди сюда, Кабри!

Сзади подошла блондинка и обхватила ладонями мою грудь.

— Кабри! Вот так сюрприз!

— Ах ты, сладенькая… Смотри, Самсон, какие у нее сисечки.

— Вы что, с ума сошли? Я же говорю, что ошиблась дверью!!!

— Раз уж ты зашла, красотка, так расслабься. Тебе будет очень хорошо… Раздевайся.

— Вы меня не поняли!

— Да не парься ты, тут и понимать нечего…

И блондинка принялась целовать мне шею, а ее дружок — снимать с меня блузку. Не успела я опомниться, как оказалась безо всего в объятиях этой парочки.

— Я ошиблась квартирой!

— Как от нее приятно пахнет!

— Ага… Ну прямо кошка мартовская…

— Кабри, полижи‑ка ей киску…

Я махнула рукой и представила им делать со мной все, что заблагорассудится… Он вошел в меня с ее помощью. В это время она меня целовала, сосала мне грудь и вовсю работала пальцами… Как это они всё знали! Я возненавидела себя за то, что мне это приятно… Интересно, Густаву тоже этим занимается? Он бы и представить себе не мог, какое это было бы для меня наслаждение!

— Сколько ты ей заплатишь, Кабри?

— Ты ее снял, ты и плати…

— Это не я…

— Сколько раз вам говорить: я ошиблась квартирой, никто меня не звал.

— Да ну?!

— Я сюда вошла вслед за мужем. Хотела его застукать на месте преступления.

— Твой муж сюда зашел?!

— Да.

— Ну, мало ли с кем он может быть…

— Тут не меньше тридцати девочек живет…

— То есть как это?

— Почти весь дом ими заселен, красотка.

— Это, можно сказать, дом любви.

— Значит, Густаву спит с проституткой?

— Да вроде того…

— Нормально! А мы подумали — ты тоже из них…

— Перестань.

— Лучше, красотка, если он предпочитает профессионалку. Проблем меньше…

— Тебе понравилось?

— Королевское наслаждение!

— Мне пора идти!

— На, возьми денежку.

Парень протянул мне две бумажки по пятьдесят реалов.

— Я не шлюха!

— Возьми, возьми…

— Будь я шлюхой, заработала бы больше…

— Здесь больше вряд ли заработаешь.

— Вон оно что! Значит, этот подонок тут за сотню может развлекаться сколько влезет?!

— Да, моя лапочка! Может за сотню, может за полсотни, а то и за десятку…

— А есть и за тысячу, и за пять тысяч… Те девочки, что внесены в каталог, дороже берут.

— Доступный секс.

— Правда?

— Денежку‑то возьми.

— Не хочу. Быть шлюхой — не мое призвание. Я не профессионалка.

— Но очень талантливая!

— Дождись своего кобелька на улице. Время обеденное. Все торопятся закончить свои дела… Может, еще застанешь своего мерзавца. Всыпать бы ему по первое число, раз он такую красавицу не ценит.

— Не говори так, Кабри…

— У тебя совсем другое дело, Самсон. Жена‑то у тебя мало того, что дура, а еще и уродина к тому же.

— Да нет, она ничего…

— Все равно. Ты не виноват.

— Так что, твоя жена ни сном, ни духом не ведает, что ты здесь?

— Конечно, нет, красавица.

— Ну, дальше ехать некуда…

— Приведи себя в порядок и иди себе. Ты ни в чем не виновата.

— Сейчас пойду.

— Иди с Богом.

— Всё было очень хорошо. Здорово у вас получается!

— Правда?

— Еще как!!!

Кабри поцеловала меня в щечку, отворила дверь, и я выскочила в надежде поймать Густаву… Сбежав по лестнице, я позвонила консьержу, вручила ему ключ от пустой квартиры и стала ждать на другой стороне улицы… Прошло минут десять — и вот он распахивает железную застекленную дверь. Он меня заметил. Я кинулась к нему и изо всех стал стала бить его в лицо, в грудь… Он закрывался руками.

— Сколько ты ей заплатил? Сколько?

— Перестань! Ничего же не было! Я тебе все объясню…

— Сколько ты заплатил шлюхе? Сотню?

— Да что ты городишь? Это любовница Уилсона!

— Врун! Свинья! Я убью тебя…

— Прекрати!

— Подонок!

— Мне просто нужно было передать кое‑что Уилсону…

— Заткнись!

Он меня поцеловал. Давненько он так не целовал меня… Насладившись поцелуем, я вспомнила, что шлюхи не целуются. Те, с кем я целовалась — это необычная парочка.

— Мне нужно опять на работу.

— А я домой пойду…

— Так это любовница Уилсона…

— Шлюха?

— Не то чтобы шлюха…

— Как звать‑то ее?

— Ванесса. Позвони ему! Позвони, раз мне не веришь…

Я притворилась, будто поверила. А ночью у нас был отличный секс. Густаву старался изо всех сил. Через несколько дней после этого случая я, разбирая его бумаги, обнаружила визитную карточку частного детектива. Видимо, его обуревала навязчивая идея нанять детектива, чтобы следить за мной — хотя изменял‑то мне он.

С этого дня я совсем забросила домашние дела. Больше палец о палец не ударила. Ни готовкой не занималась, ни шитьем… Надоело мне быть домохозяйкой. Густаву сказал, что я сумасшедшая, и ушел от меня.

Жеребец

Случалось, что мне не хотелось просыпаться… Никакого желания работать, никакой любви, делать решительно нечего.

На автоответчике полно сообщений. Два — из агентства недвижимости, один — от Жулии, а от Вероники — ни одного… Просыпаюсь от первого звонка — и больше не спится, но и вставать тоже неохота.

— Одиннадцатого числа — презентация нового компакт‑диска.

Битых два часа валяюсь, уставившись в потолок, и думаю обо всякой всячине. Кругом темно, хоть глаз коли, только потолок белеет, будто экран в кинотеатре. Пытаюсь вообразить, какие события могли на этом экране развернуться. Неплохая идея!

Когда во второй раз позвонили из этой чертовой недвижимости, я взглянула на часы и вскочила с кровати, словно по сигналу боевой тревоги. Времени‑то уже сколько! Я помчалась в душ. Черт побери! Открыла кран. От горячей воды поднялся густой пар. Проклятье! Я пялилась в зеркало, пока мое отражение не померкло и не пропало… потом сняла старую, поношенную ночную рубашку и осталась голой, прекрасной и беззащитной. Душ — это прекрасный стимул, чтобы начать новый день, который, впрочем, клонился к вечеру. Я отдалась душу и совсем забыла, что спешу.

— А я ведь и раньше целовалась с женщиной…

— Да ну?!

— С соседкой, когда была маленькой…

Первая моя встреча с Вероникой состоялась после презентации ее самого удачного диска. Об этом я уже рассказывала. Впоследствии мне еще доводилось целовать женские губы, но дальше этого дело не шло. Когда я снова встретилась с Вероникой, мне показалось, что на всем свете нет никого, кроме нас двоих. И не то, чтобы мне хотелось начать всё сызнова, заметьте. Видно, просто что‑то осталось недосказанным между нами… Я вспомнила Веронику, и сердце у меня заколотилось. Позвоню‑ка я ей сегодня!

От горячего душа я слегка разомлела. Кожа на пальцах у меня сморщилась от воды. Я выключила душ. Мои движения сделались быстрыми и стремительными. Значит, недвижимость. Через десять минут я уже была в лифте, который, к счастью, оказался свободен, и вскоре выбежала на улицу. Уже в машине я пожалела, что не надела лифчик, но возвращаться было поздно. Черт возьми!

Движение было, как всегда по пятницам. Хоть сигналь, хоть ругайся, хоть поезжай в объезд — всё без толку. Поэтому в агентство я приехала в девятнадцать часов девятнадцать минут — не раньше и не позже. Дверь закрыта. Я долго держала нажатой кнопку звонка. Вышла какая‑то уродина.

— Мне нужно сюда.

— Приходите завтра. Все уже ушли.

— А Суэли?

— Она‑то давно ушла.

— Мне обязательно нужно заплатить за квартиру сегодня.

— Этим занимается только Суэли.

— Да что такое! Неужели больше не к кому обратиться?

— Приходите завтра.

Я провела рукой по влажным волосам, посмотрела на пасмурное небо и уже собиралась повернуться и уехать. Но тут в дверях показался мужчина в черном костюме. Он прошел мимо меня и отворил дверцу машины — такой же черной, как его костюм. У меня созрел план.

— Это кто?

— Хозяин здешний.

— Сам Бог мне его посылает.

Я подбежала к машине, уже готовой тронуться с места, и несколько раз постучала в стекло… Стекло опустилось.

Баба‑уродина поглядела на меня, нехорошо захихикала и с заговорщическим видом закрыла дверь.

— Сеньор, будьте добры! Понимаете, какое дело… Мне нужно оплатить задолженность за квартиру.

— Это не ко мне.

— Я знаю, что это к Суэли, но она уже ушла! Вы же тут хозяин, я знаю. Помогите — вы же можете.

— Приходите завтра.

— Да не могу я прийти завтра! Мне еще за месяц пени набегут. Можно, я вам заплачу? Пожалуйста…

Он ничего не ответил, но видно было, что я ему понравилась. Он отворил дверцу. Я села, чуть не плача…

— Сделайте для меня исключение!

— Агентство уже закрыто, да и я уезжаю…

— Ну пожалуйста!

— Выпейте со мной кофе, а там поговорим.

— Кофе? Только не кофе — я и так нервничаю…

— А как насчет пива? В жару‑то неплохо…

— Вот пива я бы выпила.

Он заметил, что я без лифчика. Я это сразу поняла.

— Тут есть бар неподалеку…

Он закрыл дверцу, и машина выехала на улицу.

— Извините, нам надо решить наши дела.

— Ладно… А как вас зовут?

— Анжела.

— А меня Давид Алмейда.

— Анжела Коста.

— Анжела Коста — руки, ноги, груди… Какие груди!

Он невольно произнес свои мысли вслух, но, перехватив мой взгляд, снова принял официальный тон.

— Когда вы в последний раз платили?

— Месяц назад, с опозданием… Я за четыре месяца должна.

— За четыре?!

Машина затормозила. Давид вышел и собрался было отворить мне дверцу, но я его опередила. Такой любезности я не ожидала…

Всего два столика оказались свободными. Он выбрал столик в углу, возле окна. Подошел официант.

— Пива.

Пару минут мы молча глядели друг на друга. Наконец принесли пиво — холодное, как Вероника.

— За ваше здоровье!

— За мир и любовь, за успех и идеи!

Мы чокнулись и выпили. Я поставила кружку на стол, открыла сумочку и достала чековую книжку.

— Можно вашу ручку?

— Да бросьте вы!

— Я хочу заплатить прямо сейчас.

— Нет, сейчас не надо.

— Но почему?

— Нехорошо как‑то…

— Что нехорошо?! Это же просто смешно…

— Давайте потом, ладно?

— Вы прямо как святой Экспедит — заступник отчаявшихся…

— Выходит, вы — отчаявшаяся, а я — святой?

— У меня есть его образок. Вчера подарили. Смотрите. Правда, на вас похож?

Он взглянул на образок и заржал, как жеребец, показывая все свои белые крупные зубы… Я представила, как бы он мог укусить меня в загривок, словно кобылу.

— Анжела…

— Что, Давид?

Разговор продолжился лишь после того, как официант принес нам по третьей кружке пива.

— Расскажите немного о себе… Чем вы занимаетесь?

— На данный момент я художница.

— Чудесно!

— Чудесно владеть агентством недвижимости…

— Не говорите глупостей… Это сплошной стресс…

— Стресс — это когда за квартиру не уплачено, а из недвижимости звонят и угрожают.

— Так вы картины пишете?

— Хочу написать святого Экспедита… Будете мне позировать?

— Смотря сколько заплатите за позирование…

— Да нисколько… Наоборот, я думала вам его продать или обменять на что‑нибудь…

— Может, и столкуемся. А коней вы не пишете?

— Коня я вчера написала.

— Да неужели?! Обожаю коней. И какого же коня вы написали?

— Такого, которого вам ни в жизнь не оседлать.

— Я‑то любого коня оседлаю. Они все меня слушаются…

— Да? И морской конек?

— Ну, морской конек, положим, нет…

— Так вот морского конька я и написала.

— У вас, должно быть, хорошо получилось.

— Сколько сейчас времени?

— А что? У вас свидание?

— Не совсем… Позвонить надо кое‑кому…

— Любимому? Или мужу?

— Ну… Кое‑кому, кого люблю, но безответно…

— Да кому в голову придет отвергать такую необыкновенную женщину, как вы? Сумасшедший, должно быть…

— Сумасшедшая.

— Сумасшедшая?!

— Сегодня презентация ее компакт‑диска. Для меня это повод позвонить… Да вы наверняка ее знаете — ее все знают… Вероника Майя! Обожаю ее до безумия…

— Так вы — фанатка Вероники?

— Нет, я была в нее влюблена, у нас даже кое‑что было… А теперь чувство ко мне вернулось.

Он замолчал. Жеребец‑производитель превратился в мула, в мерина… Из‑за моего признания этот жеребец помрачнел и даже как‑то осунулся.

— Извините, мне, наверное, не стоило об этом рассказывать. Я, должно быть, хлебнула лишнего…

— Да что вы! Я же понимаю.

— Ничего вы не понимаете! Вы понимаете только в конях, в домах, в квартирах…

— Может, и не понимаю. Но, по‑моему, это возбуждает, когда две женщины…

— Возбуждает?! Что за чушь! Все это очень печально. Она и знать меня не хочет. А сегодня есть возможность позвонить ей! Презентация компакт‑диска — отличный повод… Как вы думаете?

— Ничего я не думаю. Я и не знал, что Вероника Майя…

— Лесбиянка?

— Да… И о вас я этого не думал…

— Отчего же?

— Оттого, что вы такая хорошенькая, обаятельная, привлекательная… Мужчины, небось, по вам сохнут.

— Она лучше многих мужчин.

— Но у нее кое‑чего нет…

— Все у нее есть.

— Да ну?

— Петушок здесь — не самое главное.

— Видела бы ты, какой у меня…

— Сколько пива вы выпили?

— Кружек пять, что ли… Я хочу тебя.

Я промолчала и почувствовала, как у меня твердеют соски. Хорошо, что я без лифчика!.. Слова я хочу тебя прозвучали очень мужественно… Я принялась разглядывать его плечи, шею, точеные руки, пальцы, подбородок…

— Очень глупо, что вы хотите со мной переспать. Я уже спала с этим придурком — любовником певицы…

— Не думай об этом. Поедем ко мне — тогда увидишь…

— У нас с вами ровным счетом ничего общего, уважаемый владелец агентства недвижимости. Вы — моя полная противоположность.

— Оно и к лучшему.

— Тогда вот что… Я должна ей позвонить?

— Ты должна меня поцеловать.

— Поцелую, если ответите. Так звонить мне или не звонить?

— Не звони.

— Не звонить?!

Восемь кружек пива. Я обхватила его лицо ладонями и поцеловала… Он погладил мне волосы, словно конскую гриву, и крепко поцеловал. У него участилось дыхание, у меня тоже. Я увидела, что у него вся кровь приливает к пенису.

— Пойдем отсюда.

— Одолжите мне мобильник.

— Это еще зачем? Официант! Принесите счет.

— Я все‑таки позвоню… Можно?

Одиннадцать кружек пива. Он прижал свою ногу к моей. Я сдержанно положила руку ему на колено, провела по бедру и притронулась к возбужденному члену. Он зажмурился и протянул мне мобильник. Я набрала номер.

— Вероника? Ну что — сегодня твой день!.. Ты уже там? Вероника! Поговори со мной… Не можешь?.. Ладно, ладно… Всех тебе благ, любовь моя. Слушай, я тут в баре с одним другом детства. А женщину, с которой я целовалась, когда была маленькой, зовут Фернанда. Вот что я хотела тебе сказать. А еще мне очень хочется с тобой повидаться, Вероника!

Я выключила телефон и положила на стол. Закрыла глаза, чтобы не глядеть на владельца агентства недвижимости.

— Мне надо идти… Официант! На посошок!

Выпили мы молча. После последней кружки я словно обезумела, сама себе целовала руки и ласкала низ живота…

— Она меня с ума сведет… Сводит с ума ее тело, ее поцелуи… У нас был такой хороший секс! Она все делает очень хорошо. Мне казалось, что мы с нею одной жизнью живем… Она из головы у меня не идет. Какой у нее язычок! А какие руки…

— Мне тоже хочется тебя пососать…

— Заткнись!

— Могу не хуже, чем она. Ты только скажи, как тебе нравится, и я все сделаю, как ты захочешь…

— Да посмотри, на кого ты похож…

— Посмотри лучше ты на мой член. И потрогай… Прости, если не хочешь, то я в тебя не войду. Только пососу. И ты кончишь столько раз, сколько пожелаешь…

— Как ты груб! Жеребец. Возьми этот чертов чек за квартплату.

— Да плевать мне на чек! Извини, я выпивши…

— Я тоже.

— Ты же сама начала… Сказала, что Вероника тебя сосет и доводит до безумия.

— Я этого не говорила.

— Говорила! А еще говорила, что она тебя лижет.

— Этого я тоже не говорила.

— А еще говорила, что она тебя доводит до экстаза языком и пальцами…

— До экстаза она меня доводит одним только взглядом.

Эта фраза больно его задела. Он взглянул на официанта и снова попросил счет. Как же так? Ведь он мужчина, жеребец, мачо — и какая‑то бабенка разглагольствует о своей любви к другой женщине… Пенис у него пульсировал. Надо было что‑то делать, изменить тактику.

— Прекрасная у вас, наверное, любовь…

— Когда счет‑то принесут?

— Хочешь, отвезу тебя к ней?

— А если она не одна?

— Ты тоже не одна!

— С тобой, что ли? Ха‑ха!

— Что «ха‑ха»?

— Да она со смеху помрет! Ха‑ха!

— Надо мной, что ли, смеяться станет?

— Нет, надо мной.

— Потому что ты со мной? А ревновать не будет?

— Ни в коем случае.

— А если бы ты приехала с женщиной?

— Вряд ли… Ладно, забудь. Моя машина возле твоего агентства.

— Да? Вот и хорошо.

— Твоя взяла. Поедем к тебе.

Двенадцать кружек пива. Допили молча. Поехали прямо в агентство. Моя машина все еще стояла там. Ему захотелось показать мне своих коней. Я решила, что это занятно, и вошла. Мы поднялись по лестнице просторного дома и вошли в его кабинет. Я прыснула со смеху. Сколько коней! Плакаты, гравюры, скульптуры, подковы, медали, трофеи… Мне нужно бы было спасаться бегством — он принялся кусать меня, будто дикарь, и срывать с меня одежду… Но из‑за выпитого пива я оказалась беспомощной, и он засадил мне огромный, словно у дикого жеребца, член, которым очень гордился…

— Хорошо тебе?

— Хорошо.

— Тебе так нравится?

— Да… Хорошо.

— Тебе правда нравится, что у меня большой член?

— Да… Мне хорошо.

Хищный, неукротимый, он полностью вошел в меня. Я чувствовала себя изнасилованной, но удовлетворенной. Он отправился в душ, а я тем временем заполнила чек за квартиру и оставила на его столе.

Не помню, как добралась до дома. Веронике я так и не позвонила, даже не вспомнила о ней. Вспоминала только, как по мне галопом прошелся жеребец. Ни на другой, ни на третий день он мне не позвонил, я ему тоже, и только зуд во влагалище не давал мне забыть о нем… Через неделю мне позвонила Суэли из агентства недвижимости и сказала, что будут составлять акт о моем выселении за неуплату. Как я обрадовалась! Я увижу его! Ворвусь к нему в кабинет разъяренная, а он меня свяжет… Наверное, он будет в строгом костюме и полосатой или клетчатой рубашке… Сперва‑то он показался мне неинтересным, но после двенадцати кружек пива…

Я приняла медовую ванну и оделась. Сначала мне хотелось надеть узкую юбку и уложить волосы, но потом я передумала и оделась как обычно. И как в тот день…

Чтобы скоротать время, я решила купить газету и прочитать свой гороскоп. Еще я купила журнал с объявлениями и тестами.

Способны ли вы соблазнить мужчину своей мечты?

1. Вы не одна им интересуетесь. Вокруг него вьются женщины. Вы…

а) будете добиваться своего — вы же современная женщина.

б) сделаетесь лучшей подругой любовницы его лучшего друга.

в) будете ждать, пока он сделает первый шаг.

г) будете посылать ему анонимные романтические письма.

д) другое.

2. Вы заметили, что он обращает на вас внимание. Вы…

а) вызываете его на беседу.

б) притворяетесь, что не замечаете его.

в) строите ему глазки и лукаво улыбаетесь.

г) напишете ему письмо.

д) другое.

3. Наконец, первая встреча. Он вам предлагает остаться у себя… Вы…

а) предлагаете поехать в мотель.

б) начинаете зевать и говорите, что завтра вам рано вставать.

в) назначаете новое свидание, потому что никогда не отдаетесь с первого раза.

г) приглашаете его зайти на ваш сайт.

д) другое.

4. У вас был прекрасный секс. На другой день вы…

а) звоните ему с утра и спрашиваете, не снились ли вы ему.

б) не подойдете к телефону.

в) будете ждать его звонка.

г) позвоните, но положите трубку, как только он подойдет.

д) другое.

Там было еще вопросов двадцать. Я заполнила этот дурацкий тест, но ответ, оказывается, должен был быть только в следующем номере. Я выругалась, прочитала еще раз гороскоп и поехала в агентство. Не обращая внимание на дурнушку‑секретаршу и пройдя мимо Суэли, я поднялась по лестнице и направилась прямо в кабинет к жеребцу.

Он был у себя. Я захлопнула за собой дверь. Он встал, обнажил крупные зубы и указал мне на стул.

— Я много думал о тебе…

— Что ж не позвонил, раз много думал?

— Я много думал о тебе, потому что из‑за тебя у меня большие убытки.

— То есть как?!

— У агентства серьезные трудности по вине неплательщиков, а ты пять месяцев не платила за квартиру.

— Не пять, а четыре! И я заплатила! Чек оставила у тебя на столе.

— Я его порвал.

— Порвал?!

— Мне хотелось тебя видеть.

— Очень хорошо, тогда вычеркни меня из списка неплательщиков…

— Все решает мой адвокат. Денег‑то много у тебя в банке?

— Не очень.

— Можно, я укушу тебя в загривок, в спину?

— Нельзя.

Он запер дверь и всю меня искусал. Я отдалась, словно кобыла во время течки. Кончая, я заржала, глядя на коней. Вот уж действительно кобыла!

Мы пытались продолжить наши отношения, но неудачно. У нас оказались совершенно разные представления о жизни. Делить, впрочем, нам было нечего, но секс у нас был чисто животный, скотский. Мы встретились еще три или четыре раза, потом мне надоело. В отместку он взбрыкнул и вышиб меня из квартиры, словно копытом. Жеребец, что с него возьмешь!

Луис

— Камерон Диас или Мила Йовович?

— Ах, нет…

— Скажи… Кто из них тебе больше нравится?

— Обе хорошенькие.

— Ну, выбери одну! Считаю до трех… Раз, два, три… Выбирай!

— Мила Йовович.

— Виктория Абрил или Сьюзен Сарандон?

— Виктория Абрил.

— Джина Дэйвз или Дэрил Ханна?

— Джина Дэйвз.

— Изабель Аджани или Ким Бэсинджер?

— Для меня лучше всех — ты…

— Так все‑таки Изабель Аджани или Ким Бэсинджер?

— Изабель Аджани.

— Мэрилин Монро или Рита Хэйворт?

— Мэрилин…

Очень трудно рассказывать про Луиса, потому что слова бессильны выразить чувство, завладевшее мною, словно ураган. Это притом, что я сама старалась сделать наши отношения обыденными.

Я всегда умела вовремя уйти, прекратить отношения — но это совсем не то. Я люблю Луиса, а он — как вольный ветер: то здесь, то там…

Сначала им заинтересовалась моя подруга Крис. Дорогая моя… Много лет мы не виделись, но однажды она позвонила, и мы возобновили дружбу, словно никогда и не расставались. Дорогая… Мы вспоминали прошлое, делились планами. Крис сгорала от таинственной страсти, и несколько недель подряд мне приходилось выслушивать, что с ней приключалось, что она делала, что надевала…

— Я была в черной декольтированной кофточке.

— Знаю…

— Я глаз не сводила с него, а он с меня. Потом он пошел в ванную…

— А дальше что?

— А дальше все было очень здорово.

И вот Жулия созвала гостей. На этой вечеринке должно было выясниться, в кого влюблена Крис. Я думала, это мог быть кто угодно, и вот моя подруга показала мне свою новую пассию…

— Вот он! Не смотрит! Погоди…

— Где?

— Погоди… Вон тот, смотри, в белой рубашке, с девушкой в голубой блузке… Сейчас подойдем к нему… Ты и вообразить не можешь…

Я вздрогнула. С девушкой в голубой блузке был Луис. Ай да подруга!.. Крис обменялась поцелуями с Луисом и с девушкой, я помчалась вслед за официантом, чтобы не оказаться лицом к лицу с любимым.

— Крис, ты что, с ума сошла? Это же мой Луис!

— Я не виновата. Всякое в жизни бывает, дорогая…

— Такого быть не должно! Ведь я люблю его, Крис!

— Я давно хотела тебе сказать…

— Так ведь не сказала же!

— Мы почти семь лет не виделись…

— Неужели поэтому?

— Нет, не поэтому! С ним я тоже долго не виделась. Это началось только теперь…

— Ты с ним была?

— Еще нет.

— Еще нет?!

— Я думала, ты о нем и не вспоминаешь…

— Да разве можно его забыть?!

— Извини! Не знаю, что и сказать‑то тебе. Я люблю его…

— И не его одного, уж я‑то знаю!

— Это — совсем другое…

— Как видишь, не только мы с тобой в него влюблены.

Как тесен мир! Опять Луис у меня на пути. Новая встреча потрясла меня. Он куда‑то отвел девушку в голубой блузке, а когда вернулся, праздник был уже в полном разгаре. Он сел за наш столик, между Крис и мною, и завязалась беседа… Крис пошла танцевать, а мы все говорили, говорили… Долго говорили!

Он поцеловал меня. Крис это увидела, подошла и попрощалась. Вскоре мы тоже ушли, предвкушая райское наслаждение. Ночь была теплой. Нам хотелось встретить рассвет там, где мы никогда не бывали, в каком‑нибудь городе, которого нет на карте. В машине у Луиса оказалась карта штата Сан‑Паулу. Целый час мы ехали в молчании, нежно лаская друг друга, потом свернули на какую‑то дорогу, которую пересекала другая, проселочная. Эта дорога привела нас на место, откуда виден Олимп, орбиты планет и мириады звезд.

Луис всегда придавал важное значение предварительным ласкам. От его поцелуев и прикосновений ликовала каждая клеточка моего тела… Он обладал редкостным умением вызывать множественный клиторальный оргазм, проделывал изумительный ритуал языком, а потом наслаждался мною, словно сладким ядом. Тысячу раз мне чудилось, что я умираю от беспредельного наслаждения. А он вошел в меня только после третьего оргазма.

— Хочешь сейчас?

— Очень хочу…

И он сделал это так, что мне опять показалось, что я умираю от блаженства. Я вздыхаю. Вот так всегда. Не хочу говорить ни о Луисе, ни о Крис.

Плюшевый мишка

Жайме был отъявленным вруном. Я ему нравилась, но как только он начинал врать, ему было не остановиться. Мне казалось, что он из тех мужчин, которым не хватает уверенности в себе, и поэтому они живут в вымышленном, параллельном мире. Когда мы были вместе, я не сомневалась, что он держал еще двух или трех любовниц. А поскольку официальной любовницей была я, то именно мне суждено было стать жертвой измены…

Он находил любой предлог, чтобы уклониться от встречи со мной. Пытаясь обеспечить алиби, он три раза в год ходил на день рождения к племяннику — я уж не говорю о бесконечных собраниях и неожиданных командировках. Женщины, которые ему звонили, по его словам, были добродушными толстухами и высохшими, как мумии, тетками. Врунов я знаю как облупленных, так что не верила ни единому его слову. Для меня не было тайной, что он мне изменял и при этом ничего не мог с собой поделать. Но мне казалось, что его ложь мне даже нравилась, поэтому секс у нас был первоклассный. Сначала его отлучки были для меня хуже пытки, но потом я притерпелась к его вранью и к тому, что он постоянно меня дурачит. Я была как будто ослеплена, но сквозь это ослепление прорисовывалась истина, которую я и боялась, и желала: Жайме мне изменяет. Всякий раз, когда мы бывали близки, я возбуждалась, воображая Жайме с другой женщиной, и наслаждалась при мысли, что каждая из них испытывала то же, что и я… Кого я только не воображала — актрис, подруг, домработницу, кассиршу из банка. Хотела было предложить ему любовь втроем — но наяву я не выдержала бы, если б он при мне тешился с другой, проникая в ее плоть… Нет уж, лучше ограничиться фантазиями.

Я подвезла его до аэропорта и поехала домой. Перед сном попыталась позвонить ему и спросить, как он долетел, но мобильник у него оказался отключен. Наверное, что‑то случилось… Этим что‑то наверняка была другая женщина! Мне все стало ясно. Спать расхотелось. Я выключила свет и стала глядеть на подаренных им плюшевых мишек. Их было двенадцать. Я обняла белого медвежонка и расплакалась, как все брошенные женщины. Частенько я его подозревала, но, когда он приходил, начинал говорить ласково, как киногерой, и обязательно приносил романтический подарок. И тогда я в очередной раз готова была поверить, что мои подозрения — это плод моей разгоряченной фантазии или злонамеренных вымыслов завистливой подруги‑интриганки.

Однажды я его застукала с какой‑то девицей в галантерейном магазине. В этот момент я зашла в аптеку и увидела, как он вошел в магазин, а она закрыла за ним дверь. Я вышла из аптеки в неутешном горе. Подошла к затворенным дверям галантереи, услыхала учащенное биение собственного сердца и приглушенное хихиканье парочки, занимающейся черт знает чем в двух шагах от меня…

Я замолотила кулаками в железную дверь. Сразу собралась толпа любопытных в предвкушении захватывающего зрелища. Давешняя девка отворила дверь, и появился Жайме, яростно потрясая двумя свертками и громовым голосом увещевая собравшихся, чтобы каждый из них занимался своим делом. На одном из свертков был тот же фирменный знак, что и на дверях магазина: хитрюга хотел меня убедить, что просто зашел купить носки. Я‑то понимала, что это не так, но он схватил меня за руку и стал клясться и божиться, что любит меня, что с этой дурнушкой у него ничего не было. Мы пошли ко мне домой. В другом свертке оказался голубой мишка — свидетельство еще одной измены… Тут меня словно озарило. Двенадцать мишек означают двенадцать женщин. Каждый из них знаменовал измену! Вот оно что! Эту медведицу он купил, когда натянул Бетти! Он всё отрицал, но я‑то знаю… Мишка в клетчатом галстуке — это психологиня из семьдесят первой квартиры. Об остальных ничего не знаю, но наведу справки. И пусть все они одуреют со страху, когда в газетах и по телевидению каждый раз будут сообщать об очередной жертве маньячки. «…Все девушки обнаружены в обнимку с плюшевыми медведями. Одной из них удалось спастись. Она сообщает, что убийца — молодая женщина белой расы, умная и красивая!!!» Сначала убью их, одну за другой, потом — его. Как я тебя ненавижу! Потом скроюсь и присоединюсь к бездомным бродягам, у которых нет ничего — ни любви, ни радости, ни желания жить.

Мысли роились у меня в голове. Я лихорадочно размышляла, как напасть на след женщин, которые, может быть, спали с Жайме. С моим Жайме…

Стрелять в них не буду — шума много. Лучше ножом! Кухонным ножом.

Плюшевые мишки таращили глаза от страха, но их улыбочки выдавали соучастие в прелюбодеянии. В порыве ненависти я сбросила их всех с полки на пол.

Я включила радио. Передавали печальную музыку, от которой мое истерзанное сердце еще больше заныло. Я бросилась на кухню и взглянула на комплект ножей. Схватила самый большой. Пожалуй, подойдет…

Утерев слезы, я выпила сока маракуйи и вернулась в комнату, сжимая в руке нож. Нанесла удар каждому из двенадцати мишек, которые по‑прежнему ухмылялись, потом вымыла и без того чистые руки и вдруг сообразила, что у меня есть ключи от его квартиры.

Соваться в чужую жизнь мерзко. Но нет ничего унизительнее, чем знать, что тебя обманывают, что тебе изменяют, и при этом ощущать свое полнейшее бессилие. Мне нужно было конкретное, документальное подтверждение, чтобы убедиться, сколь глупо и жалко мое положение. Отлучка Жайме располагала к молниеносным действиям.

Я подождала, пока откроется дверь парадного, и вошла так, чтобы портье меня не заметил. Лифт остановился на первом этаже. Черт побери! Вышли супруги с четырнадцатого этажа. В эту секунду мне стало ясно, что им много чего известно. Ведь они жили как раз этажом ниже Жайме. «Брошенная!» — без труда читалось в их сочувственном взгляде. Значит, с четырнадцатого. Супруги выходят из лифта и здороваются со мной. Им‑то хорошо.

Жайме ни сном ни духом не ведал, что у меня есть ключ от его квартиры… Он однажды забыл его у меня в машине, а я ему ничего не сказала.

Ключ не поворачивался. Значит, с той стороны был другой ключ. Выходит, кто‑то дома. Не может быть!.. Сердце у меня заколотилось. Я подошла к черному ходу и сквозь щель увидала свет. Он, оказывается, дома! Никуда не улетал! А я‑то, дура, еще подбросила его до аэропорта!

Дверь черного хода оказалась незапертой. Я открыла и вошла на цыпочках. Туфли и сумку оставила в прихожей и выглянула в окно, в ночную тьму. Тут мне стало ясно, что я не люблю Жайме. Моя любовь к нему сродни или болезни, или пороку, или выдумкам, на которые он был горазд. Теперь я не сомневалась, что наши отношения были попросту фарсом, который, правда, основывался на прекрасном сексе — я, правда, не уверена, был ли бы этот секс так хорош, если бы при соитии я не воображала своих соперниц. Да и он меня не любил. Ему просто нравились мои дырочки да страстные содрогания, нравилось бывать со мной в гостях, разговаривать со мной — но разве это любовь? По‑настоящему я любила только двоих, и силком я их не удерживала. Наоборот — ушла от них, чтобы очарование не пропало и чувство не угасло.

То, чего я больше всего боялась и одновременно желала, было в нескольких метрах от моих глаз, застилаемых безумною ревностью. Внимательно прислушиваясь, я различила два мужских голоса. Вот уж чего я никак не ожидала! Жайме оказался геем — вернее, бисексуалом. От изумления я чуть не налетела на кухонный стол. Жайме действительно любезен со всеми и потому способен соблазнить кого угодно.

Я глубоко вздохнула и пошла по коридору, для чего‑то считая шаги. Двадцать четыре шага отделяли меня от двери, за которой Жайме лежал в постели с другим мужчиной. Дверь в комнату оказалась приоткрытой, и я видела сквозь щель, как они самозабвенно предавались утехам. Я затаила дыхание. Оба они были очень хороши собой, но у меня не было ни малейшей охоты присоединиться к ним — скорее наоборот… Впрочем, если бы там очутилась женщина, я ощутила бы то же самое, кроме крайнего изумления.

Они целовались и улыбались, нежно ласкали друг друга. Не осталось и следа ни от моей ненависти, ни от любви, которая и любовью‑то, по большому счету, не была. Всё. Конец. Я и слезинки не пролила.

Вернувшись в прихожую, я обула туфли, взяла сумку, вышла через черный ход и вызвала лифт. Перед тем как уйти, я зашла в гостиную, закурила сигарету и включила на полную мощность реквием Моцарта — самую подходящую для такого случая музыку.

Они, должно быть, перепугались, а потом догадались, что здесь побывала я — по дымящейся, испачканной помадой сигарете, оставленной в пепельнице.

На диване я заметила пакет, в котором был огромный плюшевый мишка. Явно для подарка.

Важное дело

Он кричал и размахивал руками. У него был идеал революционера, убежденность пророка и сверкающие глаза Че Гевары.

Движение за ликвидацию кладбищ в черте города. Лично я была против — хотя бы потому, что знала, что моя мать частенько туда наведывается. Она никогда не говорила, где похоронен мой отец, рассказывала, что он превратился в свет — но я‑то знаю, что на кладбище она сиживала часами. Носила книги, цветы, сигареты. Я тайком следила за ней.

Среда. Она начала собираться, а я забралась в багажник, где было темно, как в могиле. Заднее сиденье я оставила незакрепленным, чтобы потом можно было проникнуть из багажника в салон.

Мама сильно надушилась. Каждую среду она прихорашивалась и говорила, что едет по важному делу.

Я молила Бога, чтобы она не открывала багажник. Все вышло по‑моему. Меня, правда, подрастрясло на ухабах, поворотах и спусках. Потом машина затормозила. В багажнике было темно, хоть глаз выколи, и ничего не слышно, потому что как раз надо мной размещались два динамика. Джеймс Тэйлор. Мама включила музыку, но я все же услыхала, как хлопнула дверь. Я немножко подождала, решила сосчитать до пятидесяти, но остановилась на тридцати трех и опустила сиденье, чтобы вылезти, но, к моему ужасу, мама возвращалась с букетом лилий. Я быстро залезла обратно и затаилась в темноте. Потом помолилась, чтобы мама не включала Джеймса Тэйлора, но из багажника Бог меня не услышал. Ехали мы еще минут пятнадцать, потом машина остановилась и Тэйлор умолк. Я досчитала до пятидесяти и вылезла.

Кладбище. Выйдя из машины, я увидела, что мать с букетом лилий в руках входит в ворота, последовала за ней и очутилась лицом к лицу с плачущим ангелом, склонившимся над холодным мрамором… Красивое кладбище. Мать завернула за угол. Я ускорила шаг, свернула в том же месте незаметно для мамы. Глядела во все стороны — но тщетно. Кладбище было обширным, и битый час я блуждала среди холодных надгробий. Впрочем, мама тоже раньше шести по средам домой не возвращалась. Поиски мои заняли часа два. На моем скорбном пути попадались любопытные фигуры. Одна женщина останавливалась перед четырьмя или пятью могилами и тихонько беседовала с усопшими. Еще я обратила внимание на прыщавого белокурого подростка в белой рубашке с кружевным воротничком и манжетами, черном пиджаке, застегнутом на все пуговицы, черных брюках, высоких сапогах, с распятием на груди, с четками в руках. Могильщики были одеты в синие комбинезоны.

Издали я наблюдала за похоронами. Какая‑то женщина в некотором отдалении следовала за процессией. Опираясь на надгробия, она рыдала, словно лишилась безнадежно любимого человека. Я продолжила путь, размышляя, как все люди, о жизни и смерти. Думала о том, сколько народу каждый день рождается и умирает, о Короле Льве, о жизненном цикле, о моем отце‑ангеле и о том, кто мог бы поверить в эту глупую сказку… Было время, когда мне прискучили эти дешевые выдумки, хотя я частенько смотрела фильмы про любовь ангелов и земных женщин. Смотрела в надежде узнать что‑нибудь о матери и убедиться, что фильмы все‑таки основаны на художественном вымысле. Пора кончать со всеми тайнами. И я приперла маму к стенке.

— Хочу знать, кто был мой отец.

— Ты же знаешь.

— Мама… ну сколько можно? Скажи хотя бы, как его звали?

— Черточка, крестик, черточка, крестик, черточка!

— Это же смешно! Я хочу знать, кто был мой отец! Говори!

— Он был американец.

— Американец?!

— Американец.

— Из Соединенных Штатов, что ли?

— Да. И хватит с тебя.

— А как его звали? Ты сама‑то знаешь? Или у тебя он не один был? Подумай и скажи! На кого из них я похожа?

— Замолчи! Имей же хоть каплю уважения ко мне! Я‑то хорошо знаю, кто твой отец.

— Скажи хотя бы, как его зовут. Обмани, но скажи.

— Имя из четырех букв.

— Какое же?

— Джим.

— Джим?

— Он разбился на самолете. Тела не нашли. Он ангел. Вот и всё.

— А фамилия как?

— Фамилии не знаю.

— Как это не знаешь?

— Не то Джонс, не то Смит…

— Это просто смешно!

— Ну, не знаю. Тем рейсом летели Джим Смит и Джим Джонс.

Тут она разрыдалась и разговор наш кончился. Я не поверила ни единому ее слову и решила до всего докопаться сама.

— Анжела!

— Что, мама?

— Анжела… Я принесла цветов твоей бабушке. Сегодня годовщина ее смерти.

— А где ее могила?

— М‑м‑м… Вон там. Я тебе как‑нибудь покажу. Да ты, наверное, и сама уже видела. Там два ангелочка по бокам, помнишь?

— Нет.

— Что ты здесь делаешь?

— У моей подруги Ро умер отец. Я и пришла на похороны.

— У Ро?

— Это моя одноклассница. Помнишь ее?

— Нет. Отчего он умер‑то?

— От сердца.

— Молодой был?

— Нет. Сорок семь лет.

— Совсем еще молодой! Что же ты мне ничего не сказала?

— Не хотелось говорить об этом за столом.

Мы вернулись домой и больше ни словом не обмолвились о нашей случайной встрече на кладбище. Я держалась этой версии, пока не обнаружила красную папку. Из ангела мой отец превратился в американца. Хотя в каком‑то смысле оставался ангелом — ведь его тела не нашли… American Angel. Я решила, что лицо у него — как у дядюшки Сэма.

Мать продолжала благоговейно посещать кладбище каждую среду. Я по‑прежнему следила за ней, да так и не выяснила, на какую могилу она ходила. Однажды она все‑таки отвела меня на бабушкину могилу, но оказалось, что это бабушка тети Риты…

Я бы никогда не поддержала этого движения, если бы меня не очаровал его лидер. Глаза у него сверкали, словно у Че Гевары… Он обладал таким красноречием и такой силой убеждения, что я примкнула к его движению, не очень‑то разобравшись в его целях.

— Этот мир нужен живым! Мертвым он ни к чему…

Я затесалась в толпу протестующих и даже помогла распространять листовки.

Дело обстояло примерно так. Они предлагали префектуре ликвидировать все кладбища в черте города и возвести на их месте культурные центры. Останки всех умерших предлагалось перенести на новое, современное, образцовое кладбище. Дело безнадежное, что и говорить. Инициатива исходила от группы студентов‑архитекторов и молодых художников.

Префект предложения не принял, и я отправилась вместе со всеми в ближайший бар.

Че был просто прелесть. Мне было совершенно ясно, что все его речи — несусветная чушь, однако ловила на лету каждое слово, каждый жест… Оно подошел, чтобы познакомиться с новой последовательницей.

— Вы пришли с кем‑то из нашей группы?

— Нет, я одна.

— Вы за наше движение?

— Я вообще за движение.

— За любое?

— Я видела воодушевление.

— А знаете, чего мы добиваемся?

— Да. Вы хотите превратить кладбища в культурные центры. Только не добьетесь вы этого.

— Значит, вы не согласны?

— Кладбища мне нравятся — это же наша история.

— Я знаю. Но они занимают место, которым могли бы пользоваться живые…

— Не надо мне ничего объяснять.

— Вы считаете, что это все ерунда.

— Именно так я и считаю.

— Я объявлю о роспуске движения.

— И объявлять не надо — оно уже самоликвидировалось. Вы только взгляните на своих друзей…

Демонстранты распивали пиво, чокались, смеялись. Парочки целовались. Радость и веселье! На самом деле им всем, как и мне, хотелось лишь одного — движения. Никакого важного дела… А для меня самым важным делом было покорить черные глаза того, кто заварил всю эту кашу. Я развернула свои знамена, подняла крепкий кулак и встала на борьбу за Че Гевару.

— Значит, вам нравится движение вообще?

— Очень!

Из бара мы пошли на квартиру к Че. Туда подтянулось несколько руководителей движения. Они курили какую‑то отраву и обсуждали фараонский проект какой‑то многофункциональной мегастудии.

Лидер устроил мне аудиенцию в своем кабинете. Прядь волос ниспадала ему на правый глаз.

Мы поцеловались, и тут же его руки заскользили по всему моему телу. Он снял белую майку, под которой отчетливо вырисовывалось брюшко, и штаны, из‑под которых появился вставший, напрягшийся член. Мы легли на кровать. Он помог мне снять брюки, блузку сняла я сама. Он попытался снять с меня лифчик, но расстегнуть застежку без моей помощи так и не сумел. Потом я сняла чулки, а он снял с меня трусики.

— А такое движение ты поддерживаешь?

— Целиком и полностью.

В половых движениях равных ему не было. Ни одна из моих эрогенных зон не осталась обойденной. Наши с ним движения радовали его больше, чем любое общественное движение, которое могло бы кардинально изменить жизнь всего населения планеты Земля. Я делала легкое движение бедрами и одновременно сокращала влагалищные мышцы, рисуя восьмерку или знак бесконечности… Его это сводило с ума. Это движение было достигнуто после множества демонстраций и реформ наших сексуальных позиций.

Мы не только сексом занимались — еще ходили в кино и в парк. Он так любил сливочное мороженое… Вот что произошло: исчерпав все сексуальные ресурсы, мы стали верными и неразлучными друзьями. Как будто мы все время что‑то искали, к чему‑то стремились — не знаю, как и сказать…

Попробовали мы было снова заняться любовью… Ничего не получилось! После первого же поцелуя мы повалились на пол от смеха. Что же — мы только друзья!

Сосед

Его дом справа от моего. Между нами — всего несколько десятков метров. Он жил на пятнадцатом, я — на семнадцатом этаже. Но у меня был балкон, занавески, я жила двумя этажами выше, и мне было всё видно.

Он жил один, одевался со вкусом и имел привычку есть яблоки, сидя у окна спальни. Он притворялся, что не видит меня, иногда действительно не видел, зато я видела всё.

Дело было летом. Мой сосед, растворив окна настежь, занимался гимнастикой — без рубашки, в плавках, иногда в семейных трусах… Мне хотелось разглядеть его поближе. Я купила бинокль. Он уходил из дома часов в девять и возвращался только к вечеру. Перед уходом всегда надевал строгий костюм и повязывал галстук. При дневном свете я обозревала его квартиру. Комната у него была хорошо обставлена, хотя мебели было немного. Цветов он не разводил и животных не держал. Книги по правоведению, уголовный кодекс, классики литературы и философии — что бы я делала без бинокля! — стопки журналов, фотографии в рамках — понятно, чьи, — газета на стеклянном столике, спортивный бюллетень.

Вывод: адвокат, организованный, начитанный, любит футбол.

Еще два окна… Первое окно — в кабинет: виден компьютер.

Вывод: пользуется Интернетом.

Второе окно — в спальню. Видно тумбочку, неприбранную постель и краешек комода. На стенах — ни картины, ни гравюры. Судя по голубоватому мерцанию, там телевизор.

Вывод: постель не прибирает — значит, аккуратностью не отличается.

Больше ничего разглядеть не удалось. Кухня, ванная и прихожая выходят на другую сторону.

По понедельникам, средам и пятницам он надевал спортивный костюм. Он был домовитее, чем я, но по вторникам и субботам дома не ночевал, а возвращался под утро, иногда с девушкой — всегда с одной и той же. Я уже узнавала ее фигуру и волосы…

Вывод: отличается верностью и постоянством.

16 января, вторник. Он пришел поздно, с любовницей. Занимались любовью в гостиной, при зажженном свете. Я все видела из своей ложи. Он сильный, мужественный. Она восторженно улыбалась, и мне было радостно глядеть на нее. Кожа у нее белоснежная, волосы каштановые с рыжиной, по всему телу — веснушки, точно звездочки, длинные ноги, развитая грудь, явно не силиконовая. Он смуглее, чем она, и волосы у него темнее. По тому, как они себя вели во время соития, нетрудно было представить их ощущения. Он ненасытен, но деликатен. Поцелуи у него нежные и ласковые.

Они сменили позу. Он сел на диван, она примостилась на корточках сверху, выделывая бедрами сначала круговые, потом продольные движения. А я бы на ее месте делала еще и винтовые, сверху вниз, от вершины обелиска к его основанию. Глядя на них, я не мастурбировала, но трусики у меня намокли. Вдруг он посмотрел на меня. Не знаю, как он меня заметил — нигде в моей квартире свет не горел — но примерно через неделю у него на окнах появились занавески, чтобы мне неповадно было подсматривать.

Вывод: благопристоен. Себе на уме.

29 января, четверг. Я решила действовать иначе. Созвала гостей — человек десять‑двенадцать. Среди них — один венецианец. Вообще‑то он бразилец, но живет в Венеции. Стеклодув, красивые вещи из стекла делает… Когда все разошлись, мы остались вдвоем. Начали на балконе, кончили у окна моей спальни. В этот момент я смотрела на задернутые занавески на окнах соседа. Через несколько минут он появился в окне с надкушенным яблоком в руке.

Летнее утреннее солнце. Осмотрев свою загорелую кожу, я решила принимать солнечные ванны на балконе. Развалившись в кресле, я отдавалась царственному светилу. По моим расчетам, ему должны быть видны мои бедра, колени, руки, бюст и, может быть, голова, а из окна гостиной — мои ноги целиком. Он все прятался за занавесками, а я стремилась проводить побольше времени на балконе, наслаждаясь солнцем и ветерком. Недели через две у меня появился бронзовый загар. К сожалению, с солнечными ваннами мне пришлось покончить, потому что соседи подали жалобу, что я‑де оскорбляю общественную нравственность! Об этом мне сообщили повесткой… Зато я была очень рада узнать, что группа молоденьких девушек вступилась за мои, а заодно и за свои права. Они оказались в ничтожном меньшинстве, но все же их голоса ускорили реконструкцию солярия и строительство довольно сносного бассейна.

6 февраля, вторник. Сосед пришел домой один. Я выключила в квартире свет, кроме ночника. Спустя некоторое время он поднял занавеску в гостиной. Волосы мокрые, вокруг бедер — полотенце. Выпил виски со льдом и поглядел на мой балкон.

7 февраля, среда. Я протерла линзы бинокля и подошла к окну своей спальни. Портрета на полке больше нет, а на стеклянном столике — раскрытая телефонная книжка и бинокль! Он что, тоже за мной подсматривает?!

8 февраля, четверг. Он уселся на диван и развернул газету, потом что‑то посмотрел в двух записных книжках и посмотрел на мой балкон. Сложил газету, поднял трубку и набрал номер. В это мгновение зазвонил телефон у меня! Я вздрогнула, подождала немного и взяла трубку. Он повернулся спиной, так что по его губам ничего прочесть было невозможно.

— Алло.

— Алло. Я хотел бы поговорить с Денизой.

— У нас таких нет. Вы ошиблись номером.

— Извините.

— Ничего.

Я положила трубку и снова посмотрела в бинокль. Он все еще был ко мне спиной… но вот повернулся. Положил трубку и снова набрал номер. На этот раз мой телефон молчал, но он куда‑то дозвонился и разговаривал минут сорок, если не больше. Во время разговора все время трогал себя. Поглаживал волоски на ноге, проводил рукой по животу, по груди, дважды поправил полотенце вокруг бедер… Наверняка это он звонил мне только что! Как бы мне хотелось иметь бинокль помощнее, чтобы убедиться, что в его телефонной книжке на букву «С» значилась Соседка и мой номер телефона!

Я попыталась найти его телефонный номер в справочнике. Позвонила по двум номерам на пятнадцатый этаж, но ни один из них не был занят. Значит, это не его номер — ни тот, ни другой. Мое внимание привлекло имя Дениза Ф. Грамелу. Она жила в сто сорок второй квартире моего дома. Я позвонила по ее номеру. Занято. Я захлопнула справочник, включила свет и пошла на балкон. Он все еще говорил по телефону… С другой соседкой? И тут я подумала об уйме времени, которое я потратила, наблюдая за ним, о том, как мы с венецианцем напоказ занимались любовью на балконе, о солнечных ваннах, о куче денег, которые я угрохала на бинокль… А он болтает с другой соседкой и при этом подсматривает за мной!

Он положил трубку и подошел к окну. Я облокотилась о балконные перила и, оценив положение, уткнулась в бинокль. Смотрела во все стороны, только не на него. Пусть он знает, какие мощные у меня линзы! Все же отважилась бросить мимолетный взгляд на его окно и, должно быть, разинула рот от удивления, когда заметила, что и он пялится на меня в бинокль. Смех, да и только! Он подсматривал за мной, а я за ним. Я продолжала наблюдение, он тоже… Телефонный звонок. Это мой брат, который всегда звонит в самый неподходящий момент. Когда я вернулась на свой наблюдательный пункт, сосед уже ушел, оставив бинокль на стеклянном столике.

Я несколько раз пересекалась с ним в булочной, в супермаркете… Вблизи он выглядел совсем иначе. Мы даже не здоровались, но всегда улыбались друг другу, обмениваясь взглядами сквозь линзы бинокля.

Примечание. Он фотогеничен.

Переливы

Случались у меня и любовные неудачи, от которых долго кровоточило сердце. Не то чтобы я боялась любить, а просто решила вычеркнуть из моей жизни мужчин и некоторое время пожить в одиночестве… И он появился в каком‑то безумном сне. Мы с ним виделись несколько раз на вернисажах, на выставках… Мне нравились его работы, но на автора я никогда не обращала внимания… И вот мне приснилось, что мы вдвоем, обнаженные — у него в мастерской. Я позирую, сидя на столе. Он меня облизывает. Слюна у него разноцветная, а язык — словно шпатель… А пенис — как будто кисть, разбрызгивающая краску по всему моему телу. Я проснулась и, по маминому примеру, записала сон. Стала смотреть на этого мужчину другими глазами.

Как‑то раз он позвонил мне и пригласил на свою выставку. Слово за слово — и мы договорились поужинать вместе. Самое удивительное, что я совершенно не помнила его лица — ни во сне, ни наяву.

Он заехал за мной, и мы отправились есть устриц. Без конца болтали, целовались. Он довез меня до дома, и мы очутились у меня в постели…

Сон был красочнее, но настоящая кисть — лучше, а поцелуй — приятнее, чем последующие свет и тени. И он пришел не с пустыми руками! У него было полно презервативов, так что секс у нас был безопасным и спокойным. Кончили мы одновременно. После недолгой паузы начали все сызнова.

— Как мне хорошо…

— Тебе нравится? Скажи…

— Очень…

— Ай!.. Ты уж совсем.

— Улетаю…

— Уже кончаешь?

— Да… А‑а‑а…

— Как ты здорово кончаешь…

— …

— Опять кончаешь?

— И еще не раз, если так будешь продолжать…

Я кончила еще пять раз. В последний раз — вместе с ним, и потом, обессиленные и насытившиеся, еще долго целовались.

Он ушел, а меня обуял сон в пастельных тонах. В два часа он звонит и говорит, что у него идея. Я испугалась, что он предложит мне стать его женой. Сердце у меня в пятки ушло… Но у него и в мыслях не было жениться. Он задумал одно произведение искусства.

Намечалась выставка в Нью‑Йорке. Я продлила заграничный паспорт и села в самолет, на котором были холсты, скульптуры и я. Я выставлялась, но не продавалась, и длилось это целую неделю. Я оказалась самой обсуждаемой работой на выставке, меня поместили на обложку каталога, воспроизводили на журнальных и газетных полосах, даже в «Нью‑Йорк таймс».

Живая статуя. Работа называлась «Переливы». Художник нанес мне на тело и на волосы перламутровую краску, сделал специальное освещение и выставил меня живьем на цветном фоне. Когда я двигалась, краска на моем теле переливалась. Великолепная работа! На месте, где я была выставлена, оказалось все необходимое. Я ела, читала, смотрела телевизор… Даже туалет был — единственное место, где оказывалась почти что в уединении: публике видны были только моя голова и ноги, и прочие части тела скрывались за черной перегородкой.

Неделя в Нью‑Йорке, мегавыставка, супергалерея… Я была единственным произведением искусства, которое уходило на ночь и возвращалось утром. Секса у нас больше не было. Он был профессионалом высокого класса и стал относиться ко мне как к своему творению. В последний день выставки я безумно понравилась одному американскому миллионеру, и он предложил семьсот тысяч долларов за «Переливы». Но это была любимая работа художника, ей цены не было, и потому она не продавалась.

Повелитель ночи

Было время, когда мое воображение населяли недоступные существа: конькобежец, в которого я была несколько недель влюблена, потом один седовласый мужчина, с котором я все время встречалась в супермаркете, несколько голливудских актеров и, наконец, блистательный повелитель ночи!

Нас было трое красавиц — Жулия, Кристина и я.

Мы обо всем договорились по телефону: сначала в кино, потом в «Династию» — самый новый и самый отпадный бар в городе. Нашли в справочнике. Ни одна из нас не возлагала никаких особых надежд на этот вечер — хотя бы потому, что стоящих мужчин редко встретишь в такое время…

Жулия, которая вышла замуж немногим более года назад, считала, что ее любовь — одна на всю жизнь. Черное платье.

Кристина, убаюканная последним гаданием на таро, твердо верила карточным предсказаниям: к ноябрю она должна кого‑то встретить, а значит, к такой встрече нужно быть готовой в любой момент. Коричневая мини‑юбка, высоченные каблуки, грудь, выпирающая из тугого, готового разорваться лифчика. Много лайкры.

Я в ту пору переживала разочарование. Три последних романа, более или менее продолжительные, окончились полным крахом. К тому же я еще сохла по Луису. Я пошла с подругами просто так — развеяться. Я похудела, мне было холодно. Черные брюки, белая кофточка, серый жакетик…

Бар оказался переполнен — ни одного свободного столика.

— Только наверху.

— Почему?

— Мест нет.

И вот три девицы поплелись на верхний ярус, где их красота явно окажется невостребованной, но — кто знает? — может, найдется свободное местечко. Но и верхний ярус был переполнен. Я стремглав понеслась к единственной свободной банкетке с вращающимся сиденьем.

Потом поменяемся, — сказала я, утешая не столь проворных подруг, и взглянула на парня и девчонку, совсем еще подростков, прислонившихся к колонне. У обоих на зубах были скобки для исправления прикуса, и когда они целовались, сыпались искры.

— Винца, что ли, возьмем?

— Нет. Вино тоску нагоняет.

— Тогда пива, — выпалила Кристина. — По жаре пивка хорошо выпить.

Жулии было все равно — она ничего не пила. Ну что ж — пива так пива. Пиво пили многие. Официанты сновали с подносами, уставленными кружками пива, которые тут же сменялись пустыми кружками. Бармены за стойкой непрерывно наполняли кружки.

Столики располагались между стойкой и небольшой эстрадой, где с четверга по воскресенье играл ансамбль. Но поскольку был понедельник, ансамбля не было, а играло радио. Передавали бразильскую музыку, прославившуюся на весь мир.

Бар был летним, и всем нам хотелось насидеться тут всласть, пока сезон не закончился.

— Я звонила Луису…

— И сделала большую глупость.

— Пора тебе с ним покончить.

— Бедняжка…

— Ну, звонила, и что?

— Подошла женщина…

— Может, сестра?

— Нет у него сестры. Брат есть.

— Может, домработница?

— Домработницу Сиду я узнаю по голосу.

— Может, просто знакомая?

— Она говорила спросонья…

Я почувствовала, что у меня дрожит подбородок. Это не ускользнуло от внимания Жулии, которая поспешила сменить тему.

— Что‑то пиво долго не несут…

Я дала волю слезам. Былого не вернуть, так что тут рассуждать! В отличие от Кристины, в карточные гадания я не верила. Страдаю от любви — значит, страдаю. Если совсем невмоготу — иду в аптеку и покупаю снотворное по рецепту двухлетней давности, который специально храню для таких случаев.

— А кто пиво‑то заказывал?

— Действительно, кто?

— Я не заказывала.

— Я тоже.

— И я нет… Молодой человек!

Молодой человек — брюнетик за стойкой — кивнул другому молодому человеку, который тут же положил на столик три картонных кружка и поставил на них три кружки пива. Мы чокнулись.

— За здоровье!

— За здоровье.

— За любовь!

— За успехи.

— За мир…

— За счастье!

— За процветание…

— За идеи!

Казалось, что кружки подняты напоказ… Меня так и подмывало высказать во всеуслышание свои желания… Луис! Мне был нужен только Луис.

— У него другая женщина. Несколько месяцев подряд — все тот же голос. Он любит другую…

— Может, и не любит.

— Я хочу умереть…

— Прекрати!

— Правда, хочу… Наплевать мне на всё! Пулю в лоб, чтоб не мучиться…

— Перестань!

— Вчера я вообразила себя в больнице, на пороге смерти — и вот входит Луис… Подходит ко мне и роняет скупую мужскую слезу…

— Такие фантазии приходят только в пятнадцать лет!

— Я о таких глупостях отродясь не думала.

— Я была совсем слабая… но красивая! Красивая, незабываемая, незаменимая для него…

Жулия легонько притронулась к Кристининой руке, и я увидела, что кто‑то ее заинтересовал. Это был Бету. Мне он был безразличен. Я прочла Кристинины мысли: Хорошо целуется, но он просто бабник. Карты говорили не о нем… Но ничего, до ноября еще далеко, он появится… Кристина помахала ему рукой, он улыбнулся в ответ, давая понять, что свободен, подошел и обнял ее. Стало ясно, чем для них кончится вечер.

— У Крис, похоже, всё в порядке.

— А как же молодой человек, который появится в ноябре?

— Так еще же октябрь…

— А вот мне, кроме Жулии, никто не нужен.

У Крис и Бету что‑то не клеится. Он, как учитель истории, начинает нудно комментировать последние решения конгресса. Разговор поддержала только Жулия — она ведь экономист — но, заметив скучающий взгляд Крис, перевела беседу на фестиваль танца. У Кристины, танцовщицы, появилась возможность блеснуть. Она помнила имена всех участников и получила приглашение на все три дня фестиваля.

— Боже мой…

— Что случилось?

— Смотри!

— Куда смотреть?

— На дверь.

— Боже мой!!!

Должно быть, это был Он. Я мгновенно забыла о своих страданиях, и из холода меня бросило в жар. Сердце у меня кровью обливалось, стоило мне вспомнить бессонные, безумные ночи, когда я убивалась по мужчине. Луис? Никогда!

Жулия уставилась в кружку. Ей самой не верилось, что она замужем:

— Выходит, Жука — это не тот мужчина, что мне нужен.

Кристина уже не смотрела ни на Бету, ни на кого другого:

— Вот кто должен был появиться в ноябре!

Я решила, что навсегда вычеркну из памяти Луиса.

Черные волосы и глаза. Белая кожа. Одет элегантно, нарядно. Такого красавца свет не видывал! Не такой, как, скажем, из модных журналов. Нет, это что‑то совсем другое…

Оглядывая бар, на несколько мгновений он остановил взгляд на нас, потом что‑то сказал официанту.

— Ждет, наверное, кого‑нибудь.

— Да ну?!

— Или кого‑нибудь ищет…

— Меня.

Этого самого Бету уже как будто не существовало. Никто его не замечал. Он попытался вновь привлечь внимание Крис, но она даже не смотрела в его сторону. Он встал и вернулся за столик к друзьям.

Теперь эстрада уже не пустовала. Она оказалась единственным местом, куда официант мог поставить столик для повелителя ночи, который сел, сантиметров на двадцать возвышаясь над всеми.

— Прямо не верится!

— Тебя, а то кого же!

— Это он должен был появиться в ноябре!

— Да почему в ноябре? Хоть бы и в марте, апреле, мае…

— Повелитель ночи.

Мне хотелось, чтобы он меня заметил. Всем женщинам в баре хотелось того же, но его лица не было видно из‑за огромного меню. Мне хотелось броситься к нему, поцеловать и бежать с ним куда‑нибудь на край света на всю оставшуюся жизнь. Я готова была стирать, гладить, готовить на него… Всё бы я делала играючи и с радостью.

Официант поставил перед ним бокал вина и столовый прибор.

— Ужинать будет.

— Один, что ли?

— Наверное…

Спустя несколько минут он уже ел салат — разноцветный, словно мои мечтания…

— Попробую заговорить с ним.

— Не получится.

— И не пытайся.

— Схожу‑ка я в туалет…

Я прошла между столиков мимо того, с кем жаждала провести не только вечер, но и всю оставшуюся жизнь. Но он даже не взглянул на меня. И вообще ни на кого не смотрел. Казалось, он глядит в пустоту и созерцает нечто невидимое для простых смертных.

Туалет оказался занят. Ожидая, пока он освободится, я смотрелась в зеркало и привела в порядок прическу. Я вспомнила мамин сон, как она со своим ангелом занималась любовью в туалете на самолете…

«…Я ворвалась в самолет, уже готовый взлететь. Пронеслась мимо двух стюардесс в черных костюмах. Те улыбнулись и предложили мне стаканчик смородинного напитка. Все пассажиры почему‑то пили смородинный напиток. Я поглядела на незнакомые лица, зашла в туалет и заперлась. Там уже ожидал меня обуреваемый вожделением мой ангел. Я хотела что‑то ему сказать, но он затворил мне уста поцелуем. Он задрал мне платье, спустил с меня трусики — и мы занялись любовью в тесной кабинке, пока самолет воспарял в небеса…»

Я снова дернула за ручку, и до меня донесся шум спускаемой воды. Дверь распахнулась, и вышли две сопливые блондиночки с вытаращенными глазами.

Выйдя из туалета, я посмотрела на эстраду с чувством, что пропустила самое главное. Он доедал салат.

— Я уверена, что это он.

— Это ничего не значит. Просто добрая душа, которую Бог послал мне, чтобы я забыла Луиса.

— Это мужчина всей моей жизни.

— Какой красавец…

— А как сложен…

— А какие руки…

— У него, должно быть, большой член.

— Я бы с ним кое‑чем занялась…

— По лицу видно, что это он хорошо умеет…

— Он и руками много чего может сделать. Гляди, как он вилку берет…

— Я бы его всего зацеловала…

— А я бы ему давала до изнеможения…

— Всё, что он захочет.

— Да он на нас и не смотрит!

Бармен за стойкой всё видел и слышал. Двое мужчин слева засмеялись нервным смешком. Бету поглядывал на Крис, уже в компании пышнотелой брюнетки.

Мы все заказали еще пива. Но тут случилось неожиданное.

— Он счет попросил!

— Не может быть!

— Уходит…

— Боже мой, ну кто же этот мужчина?

— Судя по его рубашке с отливом…

— Наверное, собрался к какой‑нибудь потаскухе.

— А может, возвращается с презентации.

— А что такого есть сегодня в городе?

— Да мало ли…

— Может, он на фестиваль идет! Значит, он танцовщик!

— Он не здешний.

— И не глядит ни на кого…

— Может, он голубой?

— Нет.

— Я тоже думаю, что нет.

— Ни в коем случае!

— Может, он русский? Или англичанин?

— На янки явно не похож…

— До чего стильный!

— Я его хочу.

— Оставайся‑ка ты со своим Бету.

— С каким еще Бету?

— Жди своего ноябрьского. Этого я нашла. Это мужчина всей моей жизни.

— Если одна из нас с ним останется, остальные две должны поклясться, что и близко к нему не подойдут. Договорились, Крис?

Мы расхохотались, а он тем временем платил по счету.

— Нет…

— Он же уходит!

— Если бы я подошла к нему и сказала, что его лицо мне знакомо…

— Спроси официанта, часто ли он здесь бывает.

— Сама спроси!

— Я его самого спрошу.

— Не посмеешь.

— Странное дело! Притащился сюда, заказал столик, расселся на эстраде, как у себя дома — и ничего вокруг не замечает.

— А может, он актер? Сыграл моноспектакль под названием «Ужин»…

— Почему же тогда нет освещения?

— А для чего? Он сам весь светится.

— Он и вправду не от мира сего!

— Да нет же! Красивый одинокий мужчина пришел поужинать, а теперь уходит. Куда, хотелось бы знать?

— Вот он встал.

— Обожаю мужчин, уверенных в себе.

— Красивый, наверное, член у него…

— Интересно, он женат?

— Колечка не видать…

— Да, действительно…

— Хоть бы узнать, как его зовут!

— Фелипе.

— Нет. Улисс.

— Эдуарду.

— Должно быть, у него русское имя.

— Николай…

— Дмитрий!

— Иван.

— Алексей…

— Алексей?

— Алексей!!!

Я позвала его, но он не услышал. Вышел из бара и канул в ночь.

На фестивале танца его не было. В «Династии» я его больше не видела. И вообще нигде.

Жулия осталась при муже, хотя все время вспоминала, что где‑то есть мужчина ее жизни.

Кристина ждала своего суженого до последних чисел ноября, но он так и не появился, а в декабре она познакомилась с Тьягу.

Я больше не убивалась по Луису и вообще ни по одному мужчине. Убиваться я готова была только по повелителю ночи, которого — не сомневаюсь! — зовут Алексеем.

Возвышенная любовь

Уходить вовремя я умею, но здесь дело совсем другое… Он говорил, что любит меня, а мною движет лишь страсть. Моя страсть была ему ненавистна — он хотел завоевать мою любовь. Еще он говорил, что я кажусь ему слабенькой, даром что хочу, чтобы меня считали сильной, и ему хотелось меня защищать. Говорил, что я сказочно красива, и что мое сердце должно принадлежать только ему. Любой женщине приятно такое слушать, и я без конца повторяла это про себя…

Вот она, любовь!

Любовь. Искала, да не нашла. Нет этого слова в моем словаре! Даже в самом полном, на который я когда‑то подписалась и собирала по тетрадке. Как же так?! Твердый переплет, слов не одна тысяча! Оказалось — не хватает одной тетрадки. Хотела было я позвонить в издательство, да всё откладывала, а потом и вовсе забыла… И вот — не повезло именно слову любовь! У меня дома было еще два кратких толковых словаря португальского языка — один карманный, другой издан в начале двадцатого века, с пожелтевшими страницами и старой орфографией. В них я отыскала слово любовь, но оба определения показались мне неясными и неполными. К тому же словари были не мои — один дедушкин, другой брата. В моем словаре слова любовь нет. Может, неспроста? Может, удел мой — одиночество? Я воскресила в памяти свои последние любовные отношения и пришла к выводу, что всякий раз я становлюсь сложнее, пугливее, циничнее, себялюбивее, наглее и всё страдаю от одиночества.

Позвонила я в издательство, а там сказали, что помочь ничем не могут: словарь вышел пять лет назад, и разрозненные тетрадки давно уничтожены. Значит, мой словарь обречен остаться без любви, но я‑то нет! Мне безумно захотелось позвонить Луису. Уже двенадцать лет я его не видела…

Все эти годы мы неоднократно старались встретиться, но то я отказывалась накануне, то возникало какое‑нибудь препятствие… Мы жили порознь и молчали. Но расставаться — это совсем другое… Трудно поверить, но когда откладываешь какое‑нибудь дело, оно в конце концов так отдаляется, что рискует превратиться в миф.

Замужем я была трижды — за Густаву, за Артуром и за Луисом. Я не говорила об Артуре — о короле, который и меня хотел короновать… Мы венчались в церкви — это был единственный союз, освященный благими правилами христианского вероучения. Платье на мне было как у средневековой принцессы. Эстафету мою подхватила Жулия, которая вышла замуж в том же году. Артур и я! Мы были счастливой парой только в медовый месяц, который провели в Египте. Стоило нам вернуться, как стало ясно, что наш брак оказался ошибкой, но вокруг свадебных торжеств было столько шуму… Грандиозное застолье, подвенечное платье, множество подарков и полный дом гостей… Расстаться сразу после медового месяца было бы просто смешно. Поэтому мы продолжали жить вместе, и в конце концов он без стеснения стал приводить в дом любовниц, а я — любовников. А однажды устроили ужин с нашими партнерами, а после ужина — партию в триктрак и шахматный турнир… Если бы мы любили друг друга — не быть бы нам столь образцовой парой. Он ходил на рынок, я — в супермаркет; он готовил завтрак, я — ужин. Мы расстались только из‑за того, что Артур влюбился в рыжую ревнивицу, которую не устраивал наш формальный союз. Она меня ненавидела, старалась не здороваться со мной и всегда бросала телефонную трубку, когда я звонила… Нашему счастливому единению настал конец. Мы, правда, поцапались из‑за семейного альбома — каждый хотел его заполучить, чтобы через много лет было что показать внукам.

Я еще раз взглянула на словарь, мне стало тоскливо, и я позвонила Луису. Услыхала его голос на автоответчике, но сообщения решила не оставлять. Наша любовь — моя по крайней мере — была подобна дремлющему вулкану. Извержение могло произойти неожиданно, в любую минуту. Вскипит, переполнится — и польется беспощадная лава, опустошая всё вокруг. Ничто не удержит гнев и стремительность пробудившегося вулкана. Я ударилась в тоску и, чтобы успокоиться, поставила последний диск, подаренный мне Луисом. Потом долго плескалась в душе и оделась так, как в день нашей последней встречи: синие вельветовые брюки и белую кофточку с длинными рукавами, которую некоторое время использовала как пижаму. Брюки оказались тесноваты, а кофточка до того заношена, что едва не разваливалась. Я пела, плясала, плакала. Решила выпить ради такого случая красного вина, и за полчаса выдудела полбутылки.

Захотела я написать любовное письмо — не по электронной почте, а такое, как писали в старину: на шелковой надушенной бумаге, синими чернилами, а на конверте — марка со штемпелем… Как мне хотелось выплеснуть любовь, накопившуюся в истерзанной груди!

Какими радостными были наши встречи! Начиная с самой первой… Мы встречались, отдавались друг другу — а души наши ликовали и воспаряли в воздух, кружились в танце, целовались и предавались любви подобно титанам, на глазах воодушевленной публики. Воодушевленной — в буквальном смысле. Это же были души! Даже когда у нас не было телесной близости, наши души сливались. И однажды случилось то, что не могло не случиться… Наши долгие беседы, наше соитие, наша музыка…

You do me, anyone with eyes can see…note 1

Он никогда не разбрасывал одежду по полу. Не мыл посуду и вообще домашними делами занимался мало, разве только лампочки вкручивал да кран чинил, зато очень любил расставлять книги, ухаживать за цветами, переставлять безделушки на полке… И обожал дарить мне книги и диски на свой вкус.

I do you, everybody knows it’s true…note 2

Ходили мы всегда в обнимку, иногда под руку. Привычка и рутина не отбила у нас охоту обниматься и целоваться. Двое влюбленных на всю жизнь. Нас тянуло друг к другу, точно магнитом. Даже за обедом и ужином, стоило нам отложить вилки или ложки, как пальцы наши переплетались… Случались, конечно, и ссоры, и конфликты — всякое бывало. Но возможность окончательного разрыва приводила нас в ужас, и мы с благородством, доходившим порой до смешного, прощали друг другу все грехи и больше о них не вспоминали… Бывало, что разгорался спор, мы хлопали дверью — и тогда казалось, что весь мир рушится. Но потом всё стихало, беседы продолжались, и мы стремились не вспоминать о ссоре, а если порой и вспоминали, то когда уже были в постели…

Day to day that’s the way our game is played.note 3

Новая встреча с Луисом грозила катастрофой. Я до того его любила, что мне уже хотелось, чтобы он исчез навсегда, а наша любовь оставалась бы вечной и возвышенной. Я уже говорила об этом… Так оно и вышло. Достаточно было одной встречи, чтобы все вернулось, и вулкан пробудился. Первая наша разлука длилась два месяца. Встретиться пришлось для того, чтобы поделить диски — почти все он забрал себе. Я предложила сходить в японский ресторан. Там есть отдельные кабинеты, где можно наговориться вдосталь, где я могла бы поплакать, а он — поцеловать меня… Я вздыхаю. Извержение началось, как только мы вышли из машины и направились к ресторану… Нам было невмоготу идти в отдалении друг от друга. Поэтому мы друг к другу прижались, но обниматься было нельзя, и ни он, ни я не знали, куда девать руки… Приветливо встретившая нас японка указала нам единственный свободный кабинет — номер девятнадцать. Наш кабинет. Мы разулись, уселись за низенький столик, и приветливая японка протянула нам меню. Я ужасно проголодалась. Он сказал, что и он тоже… японка приняла заказ и затворила дверь в наш маленький мирок. Он сидел спиной к двери, я — лицом к нему. Первые десять минут мы задавали идиотские вопросы, давали дурацкие ответы, что‑то мямлили и скользили взглядом по столу и по стенам.

— Новая блузка?

— Не то чтобы новая… А, вот! Я нашла твой перочинный ножик!

— Хорошо, очень хорошо.

За каждым глупым словом — скрытый смысл, за каждой фразой — подтекст. Голос сердца читается между строк.

— Я нашла перочинный ножик и шахматы.

(Ты представить себе не можешь, что в душе у меня творится, когда я тебя вижу…)

— Все хорошо.

(Вот бы расстегнулась пуговка у тебя на блузке…)

— А шахматная доска у меня теперь вместо телефонного столика…

(Как хочется тебя поцеловать… Боже мой!)

— Да, помню. Ничего. Другую доску достану…

(Пойдем домой… к тебе…)

— Ладно.

(Ладно.)

Не успела приветливая японка подать суши, как мы превратились в единое целое. Восточная женщина легонько постучала в дверь… Мы перестали целоваться, и Луис объявил, что пора ехать. Я положила суши на заднее сиденье. Мы не проронили ни слова. Я загляделась в окно, слушая, как ветер поет победный гимн. Ветер всякий раз возвращал мне Луиса.

Мы начали, едва переступив порог дома. Гараж. Он поставил машину и стал срывать с меня одежду, обнажая плоть, истосковавшуюся по его ласкам… В лифте вместе с нами ехала женщина в зеленой шали, которая избавила нас от своего общества и оставила наедине лишь на седьмом этаже…

Night to night that’s the way to love you right.note 4

Наша последняя размолвка произошла оттого, что я перепутала его имя. Я назвала его Андре. Он разозлился и исчез.

— Ты же знаешь, что Андре — это мой лучший друг.

— Что он был твоим любовником, я тоже знаю.

— А хоть бы и так!

— То, что ты меня назвала его именем — это уж слишком…

— Да не было у нас ничего…

— Не хватало только, чтобы во время оргазма ты заорала: «Ах! Андре!»

— Что за чушь…

— Тогда я буду звать тебя Вивиан, Барбара…

— Да зови как хочешь!.. Роберта, Фернанда, Изадора, Ребекка, Жасмин… Луара, Жудит…

Он взял пиджак и хлопнул дверью, когда я произнесла «Валерия».

You do me, I do you…note 5

Столько встреч и разлук, столько ссор и примирений, столько слов… Я вздыхаю.

Красная папка

У меня есть желтая и есть красная папка. В отличие от желтой, красную ни от кого не прятали — она всегда была в изголовье у матери. Любопытства эта папка у меня не пробуждала — в ней мать хранила счета, договоры, свидетельства… Никто туда не лазил, пока мать не уехала за границу и ей срочно не понадобился один документ. Она позвонила из Канады и сказала, что точно помнит: документ должен быть в красной папке. Папка была переполнена, и казалось, что резинка вот‑вот лопнет.

— Завтра обязательно вышли! А то меня отсюда не выпустят…

— Мама, ты же была на Сицилии!

— На экскурсии я познакомилась с одной канадкой…

— Знаю… Так я тебя хоть когда‑нибудь увижу?

— Увидишь. На Рождество.

— Ты уже два года это повторяешь.

— Обещаю, что на это Рождество приеду. Я столько подарков накупила — наверняка будет перегруз… У меня всё в порядке.

— У тебя подруга или друг в Канаде?

— Подруга. Шерил. Хочешь поговорить с ней?

— No, thanks… note 6

— Ты хорошо закрыла папку? Смотри, чтоб ничего не выпало! Там полно мелких бумажек…

— Все нормально.

— Осторожно, резинку не порви.

— Да выдержит резинка.

— Поцелуй от меня братьев. Я пришлю им открытки…

— Как я по тебе скучаю!

— Я тоже.

— Приезжай скорее!

— На Рождество. Я тебя очень люблю.

— И я тебя.

— Целую!

— Целую…

…Последняя открытка пришла с Сицилии.

После того как братья мои женились, я еще три года жила с мамой… В это время она серьезно занялась литературой. Поглощала целые собрания сочинений разных авторов, рискнула написать несколько монографий и, наконец, получила стипендию в Португалии. Ее пригласили на полугодичную стажировку в какой‑то португальский университет. Вся такая важная, она села на самолет и перелетела через Атлантический океан… Стажировка закончилась, и мама поехала к друзьям в Амстердам, потом в Милан, сообщила письмом, что летит в Непал… Ей оставалось только позвонить с Марса и попросить, чтобы я нашла родственников в Южной Африке…

Мама не ангел, но обзавелась крыльями и улетела.

Я положила трубку и решила еще разок заглянуть в желтую папку. Открыла дверцу шкафа, но не нашла там ни чемодана с зимними вещами, ни, тем более, папки. Значит, увезла с собой, решила я. Испугалась, что больше мне не придется перечитывать ее записок. А то, что запечатлелось в памяти, я могу и забыть…

Я закрыла окна и полила цветы. Это я делала раз в неделю. Мама предложила мне пожить у нее, пока она в отъезде, но я понятия не имела, что мне делать со своей мебелью.

Я въехала в свою бывшую комнату. Мать всё оставила так, как было при мне, только перекрасила желтые стены в белый цвет. В комнатах у братьев тоже всё осталось по‑прежнему. Я ощутила ностальгию по времени, когда жила здесь, и сжала в объятиях красную папку. Когда я собралась убрать ее обратно в тумбочку, ветхая резинка лопнула. Все важные бумаги вывалились у меня из рук, заплясали в воздухе и попбдали на пол. Счета, договоры, дубликаты, квитанции, приглашения на свадьбы и юбилеи, молитвы, образки, просроченный заграничный паспорт, свидетельства о рождении — мое и братьев, удостоверение избирателя, а дальше — газетные вырезки, газетные вырезки, газетные вырезки…

Я могла бы начать с красной папки. У меня было такое намерение, когда я рассказывала про Дон‑Жуана… Дон‑Жуан на коленях в мистической атмосфере… «Дон‑Жуан», «Божественная комедия», «Паоло и Франческа»… Непонятно. Русский салат. Греческая трагедия.

То, что мать рассказывала про отца, частично могло быть правдой. Значит, он погиб в авиакатастрофе… Но вот эту газетную вырезку она никогда мне не показывала… Зачем же мать ее прятала? Почему прятала?

«Все тела обнаружены. Никто из пассажиров не выжил. Опознание произведено родственниками…»

В списке погибших я не обнаружила никакого Джима, но другое имя привлекло мое внимание… Мигел — это же архангел Михаил! Это с ним была мама в полете? На обороте вырезки — кусок заметки о заморозках, которые нанесли ущерб плантациям на северо‑востоке штата. Заморозками мама отродясь не интересовалась…

Мигел Фонсека. Отец мой — ангел. Наверное, это его имя. Это имя и фамилия были мне знакомы. Я вскрикнула.

Мои братья

Нет ничего удивительного, что моя половая жизнь не обошлась без инцеста. Казалось бы, заголовок настоящей главы подразумевает, что речь пойдет об отношениях между братом и сестрой… Но это не совсем так.

В одном журнале по психоанализу я прочла, что кровосмешение между братом и сестрой случается чаще, чем принято думать. Процент довольно высок… В статье, помимо действительных случаев, говорилось об инцесте среди древнегреческих богов и богинь, а также у негритянских идолов… Это вносило поэзию в столь деликатные темы, и я, ощущавшая себя жалким червем, возомнила себя равной богиням.

Оба моих сводных брата, Педру и Паулу, всегда меня обожали. А вот их отец терпеть меня не мог. Долго этот человек терзал мою мать. Даже когда они разошлись, он, узнав, что мать беременна, чуть не избил ее. Ладно, хоть соседи вмешались! Господи, прости его!.. А все из‑за того, что матери он предпочел секретаршу, наторевшую в анальном сексе, и она, уж не знаю как, тоже забеременела, и через несколько месяцев после моего рождения на свет и появился мальчик Эдмунду — брат моим братьям, а мне не брат… Ничего себе семейка!

Педру, мой любимый старший брат, ласковый, красивый и умный, всегда помогал мне и в школьных, и в денежных, и в житейских, и в любовных делах… В шестнадцать лет я без памяти влюбилась в Клаудиу, за которым бегали все девчонки из нашего класса (я с ним встретилась во время парижских гастролей, когда работала в цирке). Я по нему с ума сходила, а Педру считал, что он того не стуит… С вечеринок я уходила вся в слезах, если видела, что Клаудиу целуется с какой‑нибудь девчонкой… На выпускном вечере я выпила лишку и чуть было по пьяной дури не призналась ему в любви. Мне словно глаза застлало — никого и ничего вокруг не видела, только его и эту девку! Педру крепко меня обнял и напевал мне что‑то на ухо. Он готов был на все, лишь бы я перестала психовать. А мне хотелось умереть… Я открыла дверцу машины и попыталась выскочить. Он удержал меня, но потерял управление и врезался в столб. Я еще больше разревелась. Врезавшись, он осыпал меня всеми ругательствами, какие только есть в португальском языке. Но когда испуг прошел, он нежно обнял меня и вытирал каждую слезинку, катившуюся у меня из глаз. Несмотря на аварию, двигатель не пострадал, хотя бампер был изуродован до крайности. Мы приехали домой, и он заварил мне чаю. А я всё ревела и сама не знала из‑за чего: то ли из‑за Клаудиу, то ли из‑за машины, то ли из‑за моей загубленной жизни… А может, из‑за того, из‑за другого и из‑за третьего.

Я выпила чаю и положила голову ему на плечо. Хотелось поцеловать его. Губы у него были пухлые, и девчонки считали, что его поцелуй неповторим.

— Хочу тебя поцеловать.

— Поцеловать?

— В губы и с язычком.

— Ты что, обалдела?

— А девчонки говорят, что ты классно целуешься!

Он надул губы, обнажил отличные зубы и погладил меня по головке, будто собачонку.

— Как это — классно?

— Вот это я и хочу узнать… Хватит тебе смелости?

— Нет.

— А есть желание?

— Нет.

— Ну, тогда просто братский поцелуй…

Он звучно чмокнул меня в щечку.

— Это поцелуй сводного брата?

— Чайку еще налить?

— Нет. Хочу поцеловаться со сводным братом.

— Иди спи! Завтра пожалеешь, что сегодня так напилась.

Так я и не узнала, что это за неповторимый поцелуй.

Другой брат, Паулу, не был столь снисходителен ко мне. Напротив, его раздражала моя манера одеваться и мои парни. Послушать его — так все они отпетые негодяи, которым просто хотелось попользоваться мною… Мне было совершенно непонятно, что значит попользоваться. Как будто это против моей воли! Дурачок! Когда Паулу был спокоен, он обращался со мной как с дефективной, а когда злился — как с бездельницей. Всякий раз, как я влюблялась, он места себе не находил от ревности. Превращался во вспыльчивого, необузданного дикаря и с удивительной легкостью устранял лучших моих ухажеров.

Он был ревнивец, а я — такая веселая… Мне хотелось, чтобы весь мир радовался вместе со мной. Я обожала танцевать и целоваться… Как‑то на карнавале забралась я на потешную колесницу, танцевала и без устали целовалась с татуированным парнем. И тут появляется Паулу и с видом собственника тащит меня домой…

— Не пойду!

— Пойдешь, как миленькая!

— Ты что, не видишь, что она хочет остаться?

— Тебя не спрашивают.

— Это мой брат… Все равно не пойду.

— Пошли домой!

— Она потом пойдет…

— Нет, парень, она сейчас пойдет!

Паулу грубо схватил меня под локоть и бесцеремонно потащил к лесенке, чтобы снять с колесницы. Я упиралась, но силы были слишком неравны. Татуированный парень заступаться за меня не стал, просто послал воздушный поцелуй.

— Дурак…

— Этот подонок просто хотел попользоваться тобой…

— Это же смешно! Ты тоже смешон! Вечно суешься в мою жизнь! Это невыносимо!

— Это для твоей же пользы, дуреха.

— Я сама о себе позабочусь! Я тебя ненавижу, зануда!

— А мне плевать…

— Ты мне осточертел! Еще брат называется… из‑за тебя ни один парень близко ко мне не подходит! Отвяжешься ты от меня когда‑нибудь? Сил моих больше нет!

— А у меня нет сил глядеть, как эти придурки трутся возле тебя…

— Ну так не смотри! Отстань от меня! Дерьмо вонючее…

— Может, я немножко резок…

— Немножко?!

— Да кровь у меня вскипает, когда я вижу, что какой‑нибудь гад готов тебя трахнуть…

— А если он мне нравится?

— Да что ты понимаешь!

— Это почему?

Тут я вспомнила, как я здесь же, на этой самой кухне, сидела с другим братом. Какие же разные у меня братья!

— Ты готова целоваться с кем попало.

— Не с кем попало, а с теми, кто мне нравится.

— Да этого татуированного ты отродясь не видела…

— Ну и что? Он мне понравился!

— Да ты с кем угодно пойдешь! Даже со мной, будь я понастойчивей…

— С тобой?!

— А ты сможешь меня поцеловать, как тех парней?

— Нет…

Я пододвинулась к нему и зажмурила глаза.

— Но ты можешь меня поцеловать…

Я приоткрыла рот, ожидая оплеухи. Но он поцеловал меня. Целовался он так же, как я целуюсь. Его поцелуй длился довольно долго. Я пристально посмотрела ему в глаза и пошла прямо в свою комнату. Больше мы не целовались, но после этого он стал уважительнее относиться ко мне. Хорошо это или плохо, но о поцелуе на кухне мы больше никогда не говорили… Это был братский, но какой‑то странный поцелуй. Всякий раз, когда я смотрела фильм или читала роман про инцест, я вспоминала этот поцелуй и думала о Паулу. После поцелуя я твердо решила, что более близких отношений с братом у меня быть не должно. Кровяные тельца не позволяют — ничего не поделаешь.

Однажды я грезила, что подхожу к Паулу, прикинувшись незнакомкой. Мы встречаемся на ярмарке. Пакет у меня рвется, фрукты катятся по земле… Он помогает их собрать. Мы идем в кафе. Потом наши встречи продолжаются. Будь он моим братом, я бы его узнала, хоть бы он всю жизнь в Японии прожил. Так же и Педру — в любом случае я бы признала в нем брата. Против кровного родства не попрешь.

«Мир тесен, в нем всего шестнадцать человек». Остальные тесно связаны с этими шестнадцатью. Кто‑то мне сказал эту глупость… Но поистине диву даешься, как порою в жизни повторяются события и пересекаются пути! Кажется, что на земле и вправду шестнадцать человек, не больше.

Мигел — это имя: Михаил Архангел.

Фонсека — это фамилия, которую носит Фернанду, мой Дон‑Жуан… Мигел Фонсека. Для меня это было как зуботычина, как удар в поддых или ниже пояса. Душа моя оказалась в нокауте. У меня перехватило дыхание, по телу побежали мурашки. Я ухватилась за дверную ручку и сделала глубокий вдох, чтобы не свалиться с ног.

Мигел Фонсека. Имя распространенное. Я лихорадочно стала перебирать в памяти имена, знакомые по документам, по страшным снам и по вожделенной действительности…

И тут я взвыла, как затравленная волчица. Имя Мигела Фонсеки было на экслибрисе «Божественной комедии» — на том самом экземпляре, где мама нарисовала свою пятиконечную звездочку… Дон‑Жуан говорил, что взял книгу из отцовской библиотеки… как же книга моей матери попала в библиотеку его отца? Теперь все встало на свои места. Или нет? Я прошлась по всем кругам ада, описанным Данте. Вергилий меня не сопровождал, Беатриче не встретила.

Мигел Фонсека — отец Дон‑Жуана. Отец у него, насколько мне известно, жив. Он занимался импортом и экспортом какой‑то продукции, и у него были филиалы в Майами, в Токио и где‑то еще. Я вспомнила, как пялилась на Дон‑Жуановы коленки. И тут сработал автоответчик.

— Анжела? Как дела? Анжела!

— Все очень хорошо!

— Я всё думал о тебе, пытался тебя разыскать… Так у тебя все хорошо?

— Все хорошо.

— Правду говоришь?

— Можешь не сомневаться.

— А что звонишь? Соскучилась или жалко меня стало?

— Звоню, потому что обнаружила странную вещь.

— Все‑то ты со своими секретами!

— Это серьезно… Твоего отца зовут Мигел Фонсека?

— Да, его так звали…

— Звали? Он ведь жив…

— Да нет — уж два года как помер.

— Два года?!

— Сердце не выдержало. Сидел у себя в кабинете, работал, все было нормально, и вдруг застонал и упал.

— Боже мой…

— Он был совершенно спокоен… Контора у него была напротив кладбища, он и говорил, что когда умрет, нужно будет только пересечь улицу…

— Напротив кладбища?!

— Да, и он заранее оплатил похороны и заказал гроб, чтоб не утруждать тех, кто его переживет. Представляешь?

— Потом поговорим. Сейчас мне пора кончать.

— Как же так?! Анжела! Погоди, что мы всё о грустном… Извини! Расскажи хоть, как твоя жизнь?

— Да какая у меня жизнь? Чушь какая‑то!

— А что такое?

— Я тут разбирала старые бумаги, газеты, журналы, книги…

— Нашла, небось, мою фотографию и вспомнила, что любишь меня.

— Ничего подобного, Дон‑Жуан! Я тут нашла в старой газете заметку об авиакатастрофе. Там сказано, что среди погибших — некто Мигел Фонсека…

— Эта авиакатастрофа и спасла старика…

— Спасла?

— Погиб другой Мигел Фонсека…

— Не может быть…

— То, что их спутали, помогло папаше отделаться от кредиторов и от любовниц… Хе‑хе…

— От кредиторов и от любовниц?!

От кредиторов и от любовниц… Хе‑хе… В глазах у меня потемнело. Я вздрогнула, бросила трубку и оцепенела. Не заплакала. Мною, должно быть, овладело отчаяние из‑за того, что этот человек наверняка был моим отцом, а Дон‑Жуан, следовательно, мой брат. Значит, я уже повинна в инцесте… Но меня угнетало другое… От кредиторов и любовниц. То, что в книге нарисована звездочка, ничего не значит — все рисуют пятиконечные звездочки, сердечки, цветочки, квадратики… Странным было лишь то, что человек этот умер два года назад, то есть именно тогда, когда у мамы выросли крылья.

Вывод: мама ходила на кладбище, чтобы возложить цветы на могилу двоюродной бабушки, которую очень любила. Не такая уж она глупая, чтобы всю жизнь оплакивать того, кого похоронили по ошибке, и не такая распутная, чтобы ходить через кладбище на работу к любовнику. Мигел Фонсека — имя распространенное. Дон‑Жуан мне не брат, значит, наша с ним связь — никакой не инцест. Согласно свидетельству о рождении, мой отец — действительно ангел. Его имя — х — х — невозможно ни понять, ни прочесть.

Довольно благополучный финал

В новейшем словаре португальского языка слово любовь было. Для меня, правда, это понятие несравненно шире. Чтобы сформулировать его, понадобилось бы страниц двенадцать — не меньше… Но мне это было уже без разницы. Важно другое — в моем новом, новейшем словаре есть слово любовь.

День рождения Луиса.

За обедом рассматриваю снимки, сделанные на его последнем дне рождения, который мы отпраздновали вместе. Как мы были счастливы! До чего мне хотелось обнять его, как тогда, и говорить о любви… О том, как хотелось узнать его еще ближе и сделать бесконечно счастливым… А если ему взгрустнется — присяду рядышком, постараюсь его утешить, развеселить… Так хочется рассказать о том, что творится у меня на душе, но как это выразить — не знаю…

Я вздыхаю.

Вспоминаю нашу полную, беспредельную близость, которая возвышает душу, вдохновляет поэтов и зажигает звезды.

Как тяжко в разлуке!

Я взяла телефон. Хотелось не только услышать его голос — хотелось его увидеть и притронуться к нему. Я положила трубку — у меня перехватило горло. Лучше, пожалуй, отправлю телеграмму.

Я оделась не совсем подходяще для солнечного дня: черное платье, туфли на каблуках. Даже губы накрасила…

Вошла в Гранд‑Отель, заказала люкс. Это был номер сто тридцать четыре — наш номер. Уселась на кровать, глубоко вздохнула, чтобы остудить вулкан. Ну что, придет?

Часы остановились, а сердце мое блуждало по аллеям печали.

Я растворила окно, чтобы в номер проник солнечный свет. Посмотрелась в зеркало и еще раз подкрасила губы. Можно было бы заказать шампанского, но каково будет, если он не явится! Придется пить в одиночку… Я ограничилась кокосовой водой из бара‑холодильника.

Три легких удара в дверь. Это он — Луис…

Я отважно встаю и отворяю двери рая. Язык прилипает у меня к гортани, дыхание перехватывает, глаза наводняются слезами. Луис, единственный мой! Моя любовь к тебе — это страница, которую я не в силах перевернуть… Будь у меня музыкальные способности — сколько песен я бы сложила…

Он вошел, затворил дверь, крепко обнял меня и подарил розу — алую, словно пламя моего вулканического сердца. Потом нежно поцеловал и повел туда, откуда небесные существа любуются закатом.

— Хиллари Клинтон или Маргарет Тэтчер?

— К чему это?

— Я ранена стрелой Амура.

— Я тоже…

Он снимает рубашку. Я сажусь на кровать.

— Так много хочется тебе сказать…

— Ну, говори…

— Всё скажу, дай только срок.

— Да нам и не к спеху…

— Как хорошо…

— С днем рождения!!!

— Для меня подарок — это ты. До чего ты прекрасна! Годы идут — а ты все такая же красивая.

— Мы с тобой одни…

— Сними платье.

— Я вся дрожу…

— Я тоже. Давай говорить глупости…

— Какого цвета у меня трусики? Угадай с трех раз.

— Красные.

— Ошибка.

— Черные.

— Неправильно.

— Белые.

— Нет.

— Голубые? Сиреневые?

— Всё. Не угадал.

— Сними платье.

Повинуюсь. А трусики у меня розовые.

— Как я истосковался по твоему телу… вообще по тебе… Как мне снова хочется быть с тобой вместе…

— Как я хочу тебя!

— Трусики розовые.

— Как любовь. Новенькие. Специально для тебя. Я их только что украла.

— Ты все еще воруешь трусики?

— Только трусики и ворую.

— Это серьезное отклонение…

— Когда‑нибудь докопаюсь до причины.

— Нет, это действительно серьезно. Вдруг тебя поймают за этим делом…

— Три раза уже ловили.

— Как это было?

— Первый раз — когда была маленькая. Мама все уладила. Я тебе рассказывала… Директор магазина пожаловался. Второй раз — в универмаге. Там было видеонаблюдение с записью. Меня отправили в участок. Переночевала я в камере, еще с двумя воровками. На другой день две мои подруги — одна адвокат, другая психоаналитик — сказали, что я страдаю клептоманией. Меня и выпустили.

— Участковому, небось, понравилось снимать с тебя показания…

— Понравилось, еще как.

— Что же ты ему наговорила? Что невтерпеж было? Что воровать трусики — твоя потребность?

— Ты как будто сам был на допросе.

— Как же тебе не стыдно, любимая! Хорошая моя… А что было в третий раз?

— Я же тебе рассказывала…

— Нет, никогда!

— Я уже не помню. Давно это было. Ты ушел…

— Это ты ушла…

— Третий раз было в Лос‑Анджелесе. Там я себя чувствовала как рыба в воде. Анжела в Лос‑Анджелесе! Пошла на аукцион, там продавали вещи Мэрилин Монро. Я не удержалась и стащила трусики, которые она надевала, когда снималась в фильме «Очаровательная грешница».

— Красавица!

— Охранник заметил… Меня отвели в соседнее помещение и обыскали с ног до головы, обшарили сумочку, раздели почти догола, но трусиков не нашли, и меня отпустили.

— Ловко!

— Это точно! В следующий раз надену трусики Мэрилин Монро. Знаешь, что я с ними сделала?

— Что же ты сделала с трусиками Мэрилин Монро?

— Я‑то не лыком шита. Увидела, что охранник меня заметил, побежала в туалет и подвязала волосы трусиками Мэрилин! Вышла из туалета — а трусики у меня в волосах. Охрана не догадалась. Решили, что задержали меня по ошибке.

— Ну, ты прямо героиня!

— Да, я не раззява…

Он хохочет, а я волнуюсь, и у меня ком в горле.

— Как смешно!

— А мне плакать охота.

— Не плачь, любимая!

— Мне не сдержаться…

— Не плачь! А вот я с тебя трусики сниму…

Он щекочет мне живот и снимает ворованные трусики. Любимый! Целует меня, как бывало, а когда входит в меня, все семь цветов радуги переливаются перед моими глазами. Желанный! Я вспомнила живописнейшее соитие морских улиток, которое показывали в фильме «Микрокосм». Незабываемо! У меня этот фильм есть на кассете и на DVD. Они соединяются в эротическом танце и сплетаются в изящных движениях, полностью сливаясь и растворяясь друг в друге… Красиво.

Я прижимаюсь к Луису и отдаюсь тайным желаниям вожделеющих, безумству запретных любовников и памяти о платонической любви. Сажусь на фаллос — и вместо слов с языка у меня срываются нечленораздельные звуки, словно при вавилонском столпотворении. Любовь! Бедра мои движутся под музыку. Мы покрываемся потом, а вместе с нами — и окна Гранд‑Отеля. Я, влюбленная одалиска, пляшущая до изнеможения перед султаном, и мое светило, не сходящее с орбиты, измышляет наше священное соитие, и наши толчки всё жарче, а я едва жива от наслаждения…

Новое начало незавершенной истории, которую Бог отложил на время, чтобы потом она вышла на свет Божий… Мы с Луисом, по милости Творца и по Его неизреченному Промыслу — и центр Вселенной, и средоточие моих разрозненных мыслей.

Но я, кажется, заболталась.

Вздыхаю.

Утро вечера мудренее.

Примечания

Note1

Ты меня имеешь — всякому понятно… (Здесь и далее перевод с англ. И. Ю. Куберского.)

Note2

Я тебя имею — каждый подтвердит.

Note3

День за днем играем — это так приятно.

Note4

Любимся с тобою ночи напролет.

Note5

Ты меня имеешь… Я тебя имею…

Note6

Нет, спасибо (англ.).

Content

Ана Феррейра
Амадора. Та, что любит…

Он

Дон‑Жуан

Желтая папка

Пробуждение

Дебют!

Несчастный случай

Сострадание

Фокусник

Она

Пронзенные стрелами

Безымянный

Божий человек

На месте преступления

Жеребец

Луис

Плюшевый мишка

Важное дело

Сосед

Переливы

Повелитель ночи

Возвышенная любовь

Красная папка

Мои братья

Довольно благополучный финал

Примечания