ТАЯЩИЙСЯ УЖАС 2

С наступлением темноты…

Дэвид Кейз

КАМЕРА

После смерти тетушки Элен я унаследовал ее дом, поскольку кроме меня родственников у нее не было. Весть о ее смерти не особенно меня опечалила — я очень мало знал тетушку, да и доставшееся мне наследство не доставило много радости: дом представлял собой весьма древнее обветшалое, безобразное и в целом малосимпатичное строение. Допускаю, что в свое время оно смотрелось весьма неплохо, однако, после того как исчез ее муж, тетушка Элен долгие годы жила в нем совершенно одна. Она была немного помешанная и никогда не покидала пределов своего поместья. И дом, и старая женщина словно дополняли друг друга. Иногда ее можно было видеть на крыльце, где она стояла, чуть покачиваясь, и либо хихикала и посмеивалась, либо негромко постанывала, издавая какой-то монотонный, непрерывный звук, в котором было невозможно что-либо разобрать. Никто толком не знал, как глубоко ее помешательство, да и вряд ли это кого-нибудь волновало. Человек она была безобидный, так что все оставили ее в покое и в конце концов она тихо и мирно скончалась от старости. Таким образом дом перешел ко мне.

Как-то ненастным днем я отправился в поместье тетки, чтобы посмотреть, не пригодится ли мне что-нибудь из вещей, прежде чем продать дом с аукциона, однако так ничего и не подыскал. В принципе, уходить можно было уже после первых десяти минут осмотра, но дождь, как назло, зарядил с новой силой, а на мне был лишь легкий плащ, так что я предпочел переждать непогоду в доме. Делать было абсолютно нечего, и я принялся бродить по сырым и грязным комнатам.

На первом этаже я не обнаружил ничего, что заслуживало бы внимания. Открывая дверь в подвал, я предполагал, что хоть там найду что-то интересное, но с первых же шагов мне в нос ударила волна спертого воздуха и я ее тут же закрыл. Стало очевидно, что спускаться нет никакого смысла, и я поднялся наверх, где располагались спальни. В сущности, везде остался лишь каркас некогда существовавших комнат, за исключением той, в которой жила сама тетушка Элен. Там стояла кое-какая мебель, да и та сплошь поломанная и абсолютно непригодная. Я уже собирался уходить, когда по какой-то случайности выдвинул один из ящиков письменного стола. Именно там я и нашел эту тетрадь.

От времени она вся покрылась плесенью, порванную местами обложку подклеили лентой. Когда я открывал ее, переплет резко хрустнул, пересохшие страницы громко зашуршали. Они были чем-то перепачканы и изрядно помялись, однако текст все же можно было прочитать. Явно угадывался мужской почерк — мелкий, аккуратный, четкий. «Писала рука усталого человека», — подумал я. Внешне все это походило на дневник или какой-то журнал. Я прочитал одну или две строчки и уже собирался было снова засунуть тетрадь в ящик, когда мой взгляд выхватил еще несколько слов из одной строки. После этого я захлопнул тетрадь и, взяв ее с собой на первый этаж, уселся у окна. Света было мало, а страницы буквально ломались у меня в руках, но я все же продолжал читать этот необычный дневник… И не мог оторваться…

Я не мог оторваться, пока не прочитал его весь. Меня будто приклеили к стулу, позвоночник окаменел, а вся остальная моя плоть словно обтекала, струилась вокруг него. В комнате становилось все темнее, но глаза продолжали неотрывно скользить по строчкам. Где-то рядом барабанили и стекали по стеклу дождевые капли, небо сплошь затянули тучи, по неухоженной лужайке свободно гулял ветер. Что и говорить — подходящий для подобного чтения денек.

Вот что там было написано.

4 мая

Боже! Прошлая ночь была просто ужасной.

Она оказалась наихудшей из всех, которые мне доводилось переживать до сих пор, хотя надо признать, что я не очень хорошо помню, как было в прошлые разы. Надо было раньше начать вести эти записи, теперь мне это совершенно ясно. Но мне стоило немалых усилий вообще заставить себя вести этот дневник, начать описывать, кто я такой, — раньше у меня вообще не было для этого сил. Как бы то ни было, я абсолютно убежден, что прошлой ночью мне стало гораздо хуже, чем раньше. Возможно, именно по этой причине я и решил начать вести эти записи. Я чувствую, что мне надо каким-то образом извлечь из себя все свои ощущения. Меня все время преследует мысль: «Хватит ли сил, чтобы спуститься в камеру в следующем месяце?..»

Придется, конечно. В этом нет никаких сомнений, нечего даже раздумывать. Никаких оправданий не существует, их не может быть. Просто в следующий месяц надо будет все начать пораньше. В таких вещах никогда нельзя мешкать, иначе кто знает, что может произойти. Надеюсь, что смогу сдержаться, но… прошлой ночью я все же опоздал, мне так кажется. Мне не хотелось этого, но… знаете, это так трудно выразить словами. Когда я чувствую, что скоро все опять начнется, то становлюсь нервным, словно предвкушаю появление первых признаков, симптомов, а потом все смешивается в кучу, так что становится невозможно определить, как было в самом начале. Перемена начинается с вполне конкретных ощущений, а если я до этого основательно понервничаю, то она наступает еще до того, как я это осознаю. Меня это очень пугает. В дальнейшем надо быть предельно осторожным.

Сейчас я сижу у себя в комнате и стараюсь припомнить все, до мельчайших подробностей. Если вести дневник неаккуратно, то от него вообще не будет никакой пользы. Ни мне, ни кому-либо еще. Кстати, я пока так и не решил, должен ли кто-то увидеть все, мною написанное. В сложившихся обстоятельствах так трудно принять окончательное решение. Я знаю, что если когда-нибудь и решусь показать кому-то свои записи, то надо будет заранее позаботиться о соответствующих доказательствах. А это самое ужасное. Я не хочу, чтобы кто-нибудь подумал, что я и вправду сошел с ума.

Вчера вечером, сразу после, обеда, жена почему-то разволновалась. Мы сидели в гостиной, она все время искоса поглядывала то на свои часики, то на меня. Мне не понравилось, как она на меня косится, не поворачивая головы. Разумеется, я не вправе винить ее за это, поэтому и делал вид, что ничего не замечаю.

Меня страшит мысль, что придется снова спускаться, и я пытаюсь отогнать ее как можно дальше. Время еще было не позднее, небо светлое. Я сидел у окна, потому что таким образом мне всегда бывает проще определить, когда наступит мой час. Я делал вид, что увлеченно читаю газету, хотя на самом деле мне было глубоко начхать на все, о чем она могла сообщить. Вместо строк перед глазами плавала какая-то полосатая масса. Не думаю, что это было первым симптомом. В комнате горели все лампы, и я постарался сесть так, чтобы Элен не заметила, как я регулярно смотрю в окно. Мне не хотелось, чтобы бедняжка еще больше расстраивалась.

И все же я до сих пор помню то странное ощущение удовольствия, которое возникало у меня всякий раз, когда я перехватывал ее испуганный взгляд. В чем-то оно было сродни сексуальному удовлетворению, во всяком случае, так мне казалось. А впрочем, не знаю. Может это и в самом деле был первый симптом моего заболевания, а может — просто нормальная реакция мужского организма. Трудно сказать что-либо определенное — ведь я не такой, как все остальные мужчины. И все же, едва пережив это состояние, я почувствовал отвращение к самому себе, а потом понял, что пока ничего еще не началось.

Особо неприятным в такие моменты бывает осознание некоего контраста. Сидеть в уютной, ярко освещенной гостиной со всеми ее кожаными креслами и новым ковром, и в то же время знать, что должно наступить через час или около того… в этом был какой-то гротеск. Основную часть времени жить самой обычной жизнью, пытаться делать вид, что все совершенно нормально, — от этого моя перемена казалась мне особенно отвратительной. В такие моменты я начинаю буквально ненавидеть себя, хотя и понимаю, что это лишь болезнь и никакой моей вины в этом нет. Может и вообще нет ничьей вины, и все это — лишь порок одного из моих дальних предков? Не знаю. Как бы то ни было, я в этом не виноват. Будь это не так, я, наверное, покончил бы с собой…

Время от времени я бросал короткие взгляды в висевшее на стене зеркало в позолоченной раме — очень хотелось подметить хотя бы малейшие признаки, хотя сознание и подсказывало, что еще рано. Должно было быть рано, поскольку в противном случае было бы уже слишком поздно. Даже если бы мне удалось на начальных этапах сохранять контроль над собой, все равно жена пережила бы страшный шок. Сомневаюсь, однако, что мне вообще удастся совладать с собой в одиночку, когда я увижу, что это началось. Едва гляну в это нормальное, обрамленное позолоченной рамой зеркало и увижу, что…

Потому в моей камере вообще нет зеркала.

В девять часов я встал. За окном заметно стемнело. Жена быстро посмотрела на меня и сразу же отвела глаза. Я аккуратно сложил и положил на стул газету. Вид у меня был вполне нормальный и спокойный.

— Кажется, пора, — сказал я.

— Да, пожалуй, — ответила жена, явно стараясь скрыть прозвучавшее в голосе чувство облегчения.

Мы вышли в прихожую и по темным ступеням стали спускаться в подвал. Жена шла впереди.

Это была старая деревянная лестница с липкой, осклизлой стеной с одной стороны и перилами с другой. У нас вообще довольно старый дом, и хотя наверху я сделал хороший ремонт, подвал остался таким же древним и мрачным. В обычные дни, когда приходится туда спускаться, я почти не обращаю на это внимания. Впрочем, в сложившихся обстоятельствах это вполне понятно. В известном смысле мне кажется совершенно естественным, что подвал остался таким сырым и неухоженным — по крайней мере, это хоть как-то сглаживает контраст последних минут.

Ступени постанывали под нашими ногами. Снизу струился мертвящий воздух, словно спешивший нам навстречу. Неожиданно я почувствовал головокружение и одной рукой оперся о заплесневелую стену. Нога поехала вперед, и другой рукой я вцепился в перила Я устоял, хотя башмак соскользнул со ступеньки и с грохотом опустился на следующую. Жена обернулась на шум, лицо ее было ужасно: глаза почти белые, широко раскрытые, челюсть отвисла. Ей долго не удавалось взять себя в руки. Мне редко приходилось видеть на лицах людей выражение большего ужаса и страха. Разумеется, оно никогда не появляется беспричинно, хотя Элен должна бы знать, что уж от меня-то ей никак не следует ожидать каких-либо неприятностей, тем более вреда. И все же я не вправе винить ее за этот страх. Но меня задел охвативший ее ужас. Было отвратительно видеть на лице любимого человека это выражение потрясения, пусть и возникшее исключительно из-за меня. Наконец, гримаса кошмара исчезла. Элен улыбнулась, слабо, едва заметно скривив губы. Мне кажется, она сама устыдилась того, что показала свой страх. Я улыбнулся в ответ и тут же понял, что слишком затянул подготовительную процедуру. Рот показался мне каким-то жестким, а зубы чересчур большими, и я понял, что теряю над собой контроль.

Камера расположена в дальнем конце подвала. Я обогнал жену и сам распахнул дверь. Элен отошла чуть в сторону, я шагнул внутрь, обернулся и снова улыбнулся ей. Она была очень бледна, ее лицо почти светилось в темноте. Жена шагнула вперед, и мне почудилось, что она словно превратилась в плывущую бесплотную массу. Самой белой сейчас казалась ее шея, я даже видел просвечивавшие сквозь нее кровеносные сосуды. Затем я отвел взгляд от этих темных ниточек.

Элен изо всех сил старалась сделать вид, будто сожалеет о том, что ей придется запереть дверь. Возможно, так оно и было. Наконец она заперла ее, я услышал звук поворачиваемого в скважине ключа и стук тяжелого засова, вдвигаемого в скобу. Я прислушался: за дверью не раздавалось ни звука. Значит, она стоит там, снаружи, и ждет. Мысленно я представил себе картину — вот она стоит и со смешанным чувством облегчения и сожаления на фосфоресцирующем лице смотрит на запертую дверь. Затем до меня донесся совсем слабый звук ее шагов — это она поднимается по лестнице. Вот, наконец, захлопнулась наружная дверь в подвал, и мне почему-то стало жаль нас обоих.

Я присел в пустом углу и уткнулся лицом в ладони. Это было все еще мое лицо, хотя оно и стало намного жестче. Я знал — это продлится недолго. Мне даже кажется, что с каждым месяцем перемена наступает быстрее и протекает легче. Не так болезненно. Интересно, к добру это или нет?

Впрочем, об этом еще рано говорить, писать — тоже, тем более в деталях — слишком тяжело. Так же тяжело, как вообще войти в эту камеру, ибо мне прекрасно известно, какая агония меня ожидает…

Когда жена утром постучала в мою дверь, я был еще очень слаб. Но в остальном все было в полном порядке. Меня даже удивило, что уже наступило утро. Разумеется, в камере невозможно следить за временем — часов я туда не беру.

Элен не расслышала моего отклика на первый стук и потому прежде, чем отпереть дверь, постучала еще. Потом все же приоткрыла ее на узенькую щелку, и я увидел большой глаз. Заметив, что все в порядке, она широко распахнула дверь. Меня радует, что она соблюдает известную осторожность, радует, и одновременно ранит. Черт бы побрал эту болезнь!

Она не стала расспрашивать, как все было, потому что прекрасно знала: я не стану распространяться на эту тему. Интересно, испытывает ли она любопытство? Думаю, что да. К тому же ей неизвестно, что я веду эти записи. Тетрадь я держу в запертом ящике стола. Сейчас я сижу за этим столом и смотрю на деревья за окном. Сегодня все выглядит таким мирным, тогда как минувшая ночь скорее походила на кошмар, нежели на обычное сновидение. О, если бы это было всего лишь кошмаром! Мне кажется странным то, как возвращаются эти воспоминания, когда я снова становлюсь самим собой. Надо будет как-нибудь подумать над этим и попытаться описать. Хотя зачем? Ведь я до сих пор так и не решил, зачем вообще веду эти записи. Возможно, это своеобразная форма облегчения. И в самом деле, сейчас я чувствую себя гораздо более расслабленным. Что ж, пора отдохнуть по-настоящему. Мое тело ноет от боли, которую причинило ему то, другое существо. Ведь у нас с ним одно тело, и сейчас я весь буквально выхолощен. Надо пока отложить записи.

6 мая

Я размышлял о своей болезни. Весь вчерашний день я посвятил этим раздумьям. Мысли получаются путаные, потому что, когда я… становлюсь… когда я — уже не я, у меня как будто вообще пропадают всякие мысли. А если и остаются, то потом, когда я снова становлюсь самим собой, мне никак не удается их вспомнить. Полагаю, что в такие моменты мой рассудок работает как у животного, и у меня остается лишь смутное, самое общее впечатление о том, что я в действительности чувствовал. Как оно себя чувствовало. Не знаю, действительно ли я и оно — одно и то же, хотя у нас и единое тело. Как бы там ни было, но, когда происходит перемена, ни о каких мыслях не может быть и речи. Этим существом начинают руководить одни лишь инстинкты, а ведь они не очень-то вписываются в классическое представление о человеческом мозге. Так что же, мой мозг тоже меняется?

Впечатления остаются очень сильные. Я даже могу вспомнить их, причем настолько отчетливо, будто вызываю их снова. Однако все это имеет отношение лишь к чувствам того, другого существа, но отнюдь не к его поступкам или внешнему виду. Речь идет о восстановлении в памяти лишь эмоций, но никак не породивших их причин и обстоятельств. Но до чего же сильны эти эмоции! Всегда так трудно выразить словами подобные чувства, такие они сложные…

Пожалуй, чаще всего в такие моменты я испытываю некую потребность. Да, именно потребность, желание, к которому одновременно примешивается разочарование, досада. А иногда — жестокость, ненависть, страх, а то и похоть. Не думаю, что обычный человек способен ощутить и пережить нечто подобное. И особенно сильными эти эмоции оказываются именно тогда, когда в основе их лежит голый инстинкт, лишенный какого-либо рационального осмысления. Все исходит как бы изнутри и никак не связано с внешними действиями. Словно внутри этого существа загорается адский огонь, который толкает его на дикую жестокость.

Если же говорить о том, что происходит в действительности… Я смотрю на это без эмоций, объективно, как посторонний человек, оказавшийся в камере и наблюдающий все происходящее. (Упаси Бог, кому-нибудь действительно там оказаться! От подобного зрелища любой сойдет с ума… хотя, пожалуй, до помешательства дело не дойдет, поскольку запертый в одной камере с тем существом, в кого я превращаюсь, этот человек попросту не успеет лишиться рассудка.)

Я отчетливо представляю себе происходящее в камере. Вижу, как это существо кидается на обитые войлоком стены, разрывает их когтями, раздирает ужасными клыками. Оно опускается на пол, на мгновение приседает, после чего кидается снова. Им движет клокочущая внутри ярость, снова и снова с безумной страстью оно повторяет свои действия. Временами оно затихает, но лишь для того, чтобы накопить новый запас свирепого неистовства, после чего с новыми, еще большими силой и отчаянием бросается на стены, и бросается до тех пор, пока не обессилеет и не рухнет на пол — задыхающееся и выжидающее. Прошлой ночью оно кинулось на дверь, но та оказалась даже для него слишком крепкой и неприступной.

Интересно, слышит ли жена звуки раздираемых стен? Или же до нее доносятся — что хуже, намного хуже — звуки, вырывающиеся из его рычащей пасти? Трудно представить себе что-либо более мерзкое и отвратительное.

Вчера за обедом я заметил, что она наблюдает за тем, как я ем. Мы ели бифштексы. Я всегда любил их немного недожаренными. Но она смотрела на меня так, словно ожидала, что я наброшусь на мясо и стану как дикий зверь рвать его зубами. Возможно, она слышала… Какое счастье, однако, что она не может этого видеть! Да и сейчас ей понадобится несколько дней для того, чтобы оправиться… снова стать самой собой.

Я чувствую себя сейчас вполне нормально.

7 мая

Да, я чувствую себя совершенно нормально.

Внезапно до меня дошло, что я не вполне осознаю данный факт, хотя сделать это попросту необходимо. Если кто-то прочитает эти строки, то ему станет совершенно ясно, что о безумии здесь не может идти и речи. Ведь это не болезнь разума, нет, это — недуг тела, чисто физический порок. Именно он вызывает все эти телесные изменения. О самой перемене я пока еще не писал. Сделать это будет довольно непросто, хотя я и стараюсь смотреть на происходящее как можно беспристрастнее. Я вижу свои руки, тело, чувствую лицо. Видеть его я не могу — в камере нет зеркала. Я даже не знаю, смогу ли перенести, если память сохранит образ того, во что должно превратиться мое лицо. И, честно говоря, не уверен, смогу ли правдиво описать увиденное. Как знать, может однажды я прихвачу с собой в камеру тетрадь и стану писать до тех пор, пока хватит сил; буду описывать происходящие в моем теле изменения, покуда рассудок не откажется подчиняться мне… покуда тело будет оставаться моим.

Больше всего меня мучает вопрос: страдало ли когда-либо какое-нибудь другое человеческое существо от подобной болезни? Мне кажется, что я с большей легкостью переносил бы свои муки, если бы знал, что я не первый и не единственный. Речь идет отнюдь не о несчастном бедолаге, нуждающемся в чьей-то компании, нет, просто мне хотелось бы получить подтверждение тому, что все это присуще не исключительно мне и что во всех этих страданиях нет никакой моей вины. Я смогу продолжать терпеть эту пытку лишь до тех пор, пока буду точно знать, что не существует средства, способного остановить мою болезнь.

Я пытался отыскать упоминание о случаях аналогичного заболевания, перекопал массу литературы… Столько книг просмотрел, что у библиотекарши, будь она суеверным человеком, могли бы зародиться вполне определенные подозрения. Но она оказалась здравомыслящим человеком. Старая дева и к тому же толстая. Она считает, что ликантропия — это нечто вроде науки о бабочках. Одним словом, все мои поиски окончились ничем. Заплесневелые старые тома и толстенные фолианты в кожаных переплетах по вопросам психологии содержали в себе либо легенды и мифы, либо описания всевозможных помешательств. Детали некоторых случаев имели определенное сходство с моим, однако всякий раз их субъектом оказывался душевнобольной человек. Физических изменений при этом не наступало, хотя иногда бедолаги-сумасшедшие настаивали, что бывало и такое. И все же… должен же существовать некий базис, хоть какая-то основа для всех этих легенд. Ведь каждая сказка несет в себе элемент правды, и я должен верить в это, цепляться за это. Мне необходимо за что-то держаться.

Мой дед по отцовской линии родом с Балкан, откуда-то из Трансильванских Альп. Не знаю, имеет это какое-то отношение к моему случаю, но большинство легенд, как я слышал, исходят именно из этой местности. Поистине нездоровая местность. Я почти уверен, что моя болезнь носит наследственный характер. Подхватить ее я нигде не мог, поскольку всегда был человеком, ведущим размеренный и вполне добропорядочный образ жизни. Всегда и во всем я соблюдаю умеренность, не пью, не курю, не увлекаюсь женщинами, да и здоровье у меня всегда было отменным. Поэтому я и считаю, что это наследственный недуг. Вот и получается, что по какой-то иронии судьбы мне приходится страдать за прегрешения моих предков. Подумать только: какая ужасная насмешка злого рока, карающего невиновного за грехи виноватых.

Болезнь скорее всего передается с кровью, а точнее — с генами. Мне представляется, что сначала она была передана ребенку кого-то из них, затем долгое время пребывала в скрытом, латентном состоянии, переходя от человека к человеку на протяжении поколений, пока однажды — а такое случается раз в сто… возможно даже в тысячу лет… — появляется соответствующая комбинация генов, и в личности человека проступает соответствующая доминирующая черта. Потом она перерастает в тяжелое заболевание, становясь с годами, по мере старения своей жертвы, все сильнее и отбирая у тела, которое она разделяет с человеком, все его силы, разрушая его…

Я должен верить в это, и я верю.

Недопустима даже мысль о том, что я являюсь уникальным созданием, а тем более что я в какой-то, пусть даже косвенной форме, повинен в происходящем. Мне известно, что это проклятие родилось вместе со мной, подобно моим каштановым волосам или зеленым глазам, и что оно было предопределено прошлым — кто знает, сколько поколений назад? — когда один из моих предков совершил какой-то гнусный поступок и тем самым подцепил болезнетворные микробы. Из-за этого я ненавижу своих предков и одновременно благодарю судьбу за то, что это их грех, а не мой. Если бы я допускал, что подвергся этому заболеванию по собственной вине, то скорее всего просто бы сошел с ума, лишился рассудка. А я этого очень боюсь. Причем это вполне осмысленный страх, ибо болезнь, причиняющая мне все эти страдания, способна свести с ума кого угодно…

2 июня

На прошлой неделе я всерьез подумывал о том, чтобы обратиться к врачу, но потом понял, что об этом не может идти и речи. Разумеется, я всегда это знал, но сам факт, что такая мысль пришла мне в голову, свидетельствует о том, насколько отчаянно мое положение. Я готов ухватиться за соломинку, пойти на любой риск, лишь бы иметь хоть малейший шанс спастись. Но я знаю, что должен излечиться сам; любое лечение должно исходить только от меня самого.

Эту мысль подсказала мне жена, разумеется, исподволь. Она говорила что-то насчет психиатров, о том, что прочитала в газетах, одним словом, было какое-то весьма двусмысленное замечание, сделанное как бы походя, просто так, безо всякого повода. Что ж, ее хитрость сработала, и я действительно задумался над этим, хотя и понимал всю неосуществимость подобной затеи.

Больше же всего меня оскорбило то, что она упомянула не физиолога, а именно психиатра, хотя и не хуже меня знает, что это физическое заболевание. Я и сам не раз ей об этом говорил, однако она продолжает настаивать на своем. Да мне не поверит ни один доктор. Подумает, что я душевнобольной, и действительно отправит меня к психиатру. А тот тоже окажется совершенно беспомощным, поскольку возьмется лечить несуществующее заболевание. Единственное, что я мог бы сделать, чтобы доказать ей физическое происхождение моего недуга, это позволить стать свидетелем моей перемены, но на это я никогда не пойду.

При одной лишь мысли об этом я даже рассмеялся — да, впервые за долгое-долгое время расхохотался. Могу себе представить: я нахожусь в кабинете психиатра. Дело происходит ночью, да, именно ночью. Я лежу на спине на кожаной кушетке, а он пристроился рядом со мной на стуле. Только что я завершил рассказ о своем заболевании, а он внимательно слушал, время от времени кивая. Потом он начинает что-то говорить низким, доверительным тоном. У него внешность настоящего профессионала: лысая голова и очки в золотой оправе. Нога закинута на ногу, на колене лежит блокнот. Он говорит, но на меня не смотрит, взгляд устремлен в записи. Я тоже не гляжу на него, отвернувшись к окну. Вся сцена совершенно отчетливо стоит у меня перед глазами. Вот его дипломы в рамках на стене напротив окна, лунный свет играет на их золотистых печатях. Вокруг полки, уставленные огромными, тяжелыми томами, а слева большой стол. Я гляжу на все это, а потом снова перевожу взгляд на окно. Перемена всегда происходит быстрее и легче, когда мне видна луна, но отнюдь не тогда, когда я нахожусь в камере. И вот я чувствую: начинается! Доктор продолжает что-то говорить мягким голосом. Возможно, утверждает, что все это чепуха, и этого попросту не может быть, что это лишь плод моего воображения, иллюзия воспаленного сознания. Он даже поворачивается ко мне, чтобы особо подчеркнуть данную мысль. Смотрит мне в глаза, а его лицо… именно оно вызывает во мне смех… его лицо словно разламывается, разваливается на куски. Холодное, ученое, интеллигентное лицо будто растворяется в веках, превращается в примитивную, суеверную, искаженную ужасом физиономию одного из моих предков. А потом…

Не думаю, чтобы это действительно было так уж смешно, просто приятно снова услышать собственный смех.

3 июня

Сегодня вечером мне опять предстоит спуститься в камеру.

Меня охватывает страх, жене тоже страшно. Вчера я заметил у нее признаки повышенной нервозности. Да, она явно сдает. Опять намекнула, что мне нужно обратиться за помощью. Помощь! Да кто может мне помочь? Нет, она, похоже, не понимает. Или попросту вытесняет ужасную правду из своего сознания. Как знать, вдруг бы она предпочла, чтобы я действительно сошел с ума. В такие моменты я больше беспокоюсь не за свой, а за ее рассудок. Что касается меня, то, как я полагаю, хуже мне уже не будет, и я вполне смогу продолжать свое нынешнее существование, кстати, вполне сносное, если не считать одной-единственной ночи, которую я провожу в камере раз в месяц… Но как же я боюсь этой ночи, этой камеры! Даже когда я перестаю быть самим собой, меня буквально охватывает оцепенение от осознания того, что мы разделяем с ним одно и то же тело, что его эмоции и впечатления остаются во мне и потом ранят меня. Даже сейчас, месяц спустя, я могу восстановить в своем сознании если и не объективную картину того, как это существо передвигается и вообще действует, то, по крайней мере, его ощущения, глубоко засевшие во мне, подобно тому, как человек вызывает из прошлого воспоминания о сильной боли. Невыносимо думать о подобном будущем. Настоящее я еще как-то могу терпеть, но только не мысли о будущем. И если мне станет еще хуже…

Впрочем, возможно, мне станет и лучше. Это вполне вероятно. Болезнь может пройти сама по себе, тела выработают антитела; приобретут толерантность и иммунитет. Глядя в будущее, мне остается лишь надеяться, что настанет день, когда по прошествии месяца со мной ничего не произойдет и я пойму, что встал на путь выздоровления.

Разумеется, у меня не должно быть детей. Даже если я выздоровлю, о детях мне нельзя даже заикаться. Болезнь не должна распространяться дальше. Жена очень расстраивается — ей очень хочется иметь детей. Кажется, она не понимает, почему невозможен столь чудовищный акт. Думаю, она действительно предпочла бы, чтобы я сошел с ума. Иногда создается впечатление, будто она сомневается во мне… думает, что со мной что-то не в порядке. Ну разумеется, со мной не все в порядке, но я имею в виду… временами она, похоже, считает, что я и вправду сошел с ума. Вот оно! Я специально отразил это в своих записях. А может, я просто чересчур чувствителен?

У меня есть право на существование.

Признаюсь, я довольно нерегулярно вел в этом месяце свои записи. Поначалу я намеревался делать это ежедневно, но потом обнаружил, насколько угнетает меня это занятие, особенно когда писать почти не о чем. Мне бы хотелось почаще и подольше забывать обо всем, поскольку подобные мысли лишний раз напоминают, что ночь должна наступить снова. Сегодня вечером хочу взять тетрадь с собой в камеру. Запишу все, что смогу… возможно, мои записи представят для кого-нибудь хоть какую-то ценность. А может, получится сплошная мерзость. Но попытаться надо. Я обязан собрать как можно больше информации, ибо в этом моя единственная надежда, что когда-нибудь придет избавление.

А сейчас надо отдохнуть. Сегодня предстоит изнурительная ночь. Какой чудесный, ясный день, а ночь, я знаю, будет наполнена светом серебристых звезд. Нелегко заставить себя снова пойти в камеру.

3 июня (ночь)

Итак, дверь закрыта и заперта на засов. Я дождался, когда на лестнице стихнут шаги Элен и закроется верхняя дверь. И вот я один в своей камере. Чувствую себя хорошо. Сегодня я решил прийти даже чуть пораньше. Оставаться наверху дольше — значит рисковать. Хорошо, что мне в голову пришла идея взять с собой тетрадь — есть чем заняться. Все-таки лучше, чем просто сидеть и ждать.

Я пишу и слежу за своими руками, особенно за ногтями. С ними все в порядке. Пока ничего особенного не произошло. Пальцы у меня длинные и прямые, а ногти аккуратно подстрижены. Надо быть, максимально внимательным, чтобы не пропустить самые первые симптомы. Так хочется сохранить способность описать все в мельчайших подробностях.

В камере совсем нет мебели — иначе она вся бы оказалась сломанной. Я сижу в углу, подняв колени и положив на них тетрадь. Страницы кажутся немного пожелтевшими. Надо бы ввернуть лампочку поярче. Она висит на потолке в небольшой, затянутой проволочной сеткой нише. Сетка чуть погнулась, хотя я не помню, чтобы прикасался к ней. Скорее всего я действительно этого не делал. Впрочем, чтобы разглядеть камеру, света достаточно. Раньше я никогда к ней особо не присматривался. Наверное, все это время был слишком занят собой, чтобы смотреть по сторонам. Но сегодня у меня еще есть время…

Стены камеры бетонные, довольно, толстые. Дверь металлическая, с мощными петлями и засовами. Изнутри стены обиты мягким материалом, разумеется, обивали их мы с Элен. Трудно было бы объяснить подрядчику, зачем нам в подвале понадобилась обитая камера. Кажется, мы объяснили ему, что она нужна нам для собаки, хотя его это, насколько я помню, вообще не интересовало. На самом деле у нас нет никакой собаки. Они меня не любят. Я пугаю их. Мне кажется, что они чуют мою болезнь даже тогда, когда я прекрасно себя чувствую. Это лишний раз доказывает, что мой недуг чисто физического свойства. Однажды я даже прибил собаку, но то был злобный пес и мне ничего другого не оставалось.

Воздух в камере какой-то спертый, затхлый. Наверное, стены под обивкой отсырели и ткань начала гнить. Надо будет ее сменить. Хорошо бы сделать камеру поудобнее. Обивка в нескольких местах порвана, начинка вывалилась наружу, кое-где даже упала на пол. Наружный материал довольно прочный, толстый, но одновременно мягкий, на основании чего я полагаю, что мои… его… когти, должно быть, очень длинные и острые. Они способны проходить сквозь ткань обивки, как нож сквозь масло. Интересно, не ломал ли я ногти, когда раздирал эти стены? Надо будет покопаться в местах разрывов. Ведь это будет подтверждением, свидетельством реальности перемены. Займусь этим попозже, скорее всего что-нибудь удастся найти. Мне знакомо это чувство ужасной ярости, заставляющее существо бросаться на стены, знакома та невероятная сила, которой оно обладает, и мне кажется, что под воздействием этой силы даже столь мощные когти просто не могут не ломаться.

О, эти мерзкие когти! Я всякий раз вздрагиваю, когда вспоминаю о них, шевелящихся на концах тонких, скрюченных пальцев. То, как они отдирают и разрывают эту толстую обивку… подумать только, что они могут сделать с мягкой плотью! Представляю, что они способны сделать с человеческим горлом! Я весь дрожу, когда думаю об этом, и при мысли о происходящем мне едва не становится плохо. Но чувство это сохраняется. Оно словно ждет, чтобы его узнали. Я вижу, как эти пальцы сжимаются, сначала оставляя на коже маленькие, тоненькие следы, пока та не начинает расслаиваться, и тогда их кончики погружаются в булькающее, пульсирующее горло. Вижу, как когти, а потом и сами пальцы исчезают в нем, чувствую тепло крови, брызнувшей мне в лицо, ощущаю языком горячую, солоноватую кровь, вдыхаю ее запах, пока голова моя не начинает кружиться — тогда все исчезает и передо мной остается лишь искаженное лицо. Я вижу, как оно меняется, слышу, как в горле начинает закипать булькающая смерть, когда мои клыки… как я приближаюсь… мягкое горло… когда мои клыки… близко… мягкая, горячая плоть… и они погружаются в… в… и разрывают…

4 июня

Только что закончил починку тетради, пришлось воспользоваться клейкой лентой. Видимо, разорвал ее прошлой ночью, когда мне было плохо. Даже и не помню, как это получилось. Не думаю, чтобы сделал это умышленно, просто все, что оказывается в пределах досягаемости, обязательно становится объектом слепой, разрушительной ярости. Тетрадь оказалась разорвана не на ровные половинки и четвертинки, нет — ее разодрали в нескольких случайных местах. Обложка превратилась в лохмотья, но текст все же можно прочитать. Авторучка тоже оказалась сломанной как тростинка, пополам. Трудно даже представить себе столь неконтролируемую силу и энергию. Я всегда был достаточно крепким мужчиной, старался физическими упражнениями и соблюдением режима поддерживать форму, но та сила, которая появляется в момент перемены, не поддается описанию. Создается впечатление, что в такие мгновения изменяются все мышцы и сухожилия, причем они трансформируются не только снаружи, но и изнутри. Как знать, может у нас вовсе не одно и то же тело, а просто общий кусок мозга, который все и запоминает. А как все-таки приятно сохранять способность думать об этом существу как о некоей изолированной субстанции. И все же, никуда не деться от синяков и ссадин, указывающих на страдания, которые испытала моя плоть. Два тела попросту не могут существовать одновременно. Получается какая-то путаница. Это просто выше моего понимания, а ведь я, как и любой другой человек, сохраняю способность мыслить. Возможно, даже лучше других. Много ли наберется людей, способных перенести ту борьбу, которую веду я, и при этом не потерять волю, не лишиться рассудка? И я горжусь этим. Я не тщеславный человек, но не могу не гордиться силой своего разума!

О самой перемене я пока не писал.

Я помню, что чувствовал приближение ее начала, и вроде бы уже упоминал об этом, однако в тетради ничего не осталось. Несколько последних строк — сплошные каракули и закорючки, совершенно непохожие на мой почерк, и я думаю, что это симптом. Я писал, какие сильные руки у этого существа, но на этом все обрывается — неожиданно, посреди фразы. Наверное, при письме пальцы начали дергаться, поэтому и почерк изменился. Но о самой перемене, повторяю, там ничего не написано.

Вчера она прошла иначе. Не то, чтобы совсем, но все же иначе. Думаю, я достиг новой стадии, да и сама болезнь, похоже, меняется… возможно, модифицируется.

Это существо начинает больше думать. Или это я стал больше запоминать? Так или иначе, но на сей раз я запомнил не только впечатления, но и некоторые мысли. Помню ту же потребность, ненависть, досаду, но кроме того в памяти остались обрывки смутных мыслей. Не моих — его. И они оказались ближе к человеческим, чем вроде должны бы быть. Трудно представить себе человеческие мысли в столь чудовищном теле. Жуть какая-то. Я не хочу делить с ним свой разум. И все же помню, что оно что-то соображало, пытаясь найти способ выбраться из камеры. Припоминаю паузы, возникавшие между всеми его жестокостями, когда оно приседало и начинало вращать белесыми глазами, стремясь найти в стенах или двери хоть какую-нибудь брешь. Или оно старалось каким-то образом обмануть Элен и заставить ее открыть дверь? Впрочем, выхода отсюда, естественно, не было. Мы приняли все необходимые меры предосторожности, и даже если бы оно действительно обладало способностью мыслить, то и тогда не смогло бы выбраться.

Но эта его способность рассуждать явно свидетельствует о том, что в болезни произошли какие-то изменения. Возможно, существо становится более нормальным, более человечным. Как знать, а вдруг я и то существо, в которое я преображаюсь, сближаемся. Впрочем, едва ли можно с определенностью сказать, о чем все это свидетельствует: то ли болезнь одолевает меня, то ли я одолеваю болезнь. Я никак не могу определить, что это, дурной знак или добрый… От этого меня всего просто колотит, я весь покрываюсь потом, а желудок от страха сжимается в комок.

Сейчас я веду себя тихо, часто на несколько минут ложусь навзничь. Но на губах продолжает ощущаться привкус крови и пены, хотя я уже несколько раз почистил зубы. В прошлую ночь я искусал себе губы, они распухли и теперь побаливают. Причем все ощущения идут отнюдь не изо рта — мне кажется, что они глубоко засели у меня в сознании. Как отвратительно было просыпаться сегодня утром, в первый раз сглотнуть и знать, что не смогу почистить зубы до тех пор, пока Элен не выпустит меня отсюда. Мне показалось, что ожидание длилось целую вечность, и не было ни малейшей возможности хоть кому-то сказать об этом. Время словно замирает, когда оказывается запертым со мной в камеру. Несомненно, оно является вполне конкретным измерением, причем относительным в сравнении с другими измерениями. Кто знает, возможно, оно также подвержено воздействию со стороны болезни. Неплохо было бы провести какие-нибудь замеры, но как?

Я уверен, что прошлой ночью все продолжалось гораздо дольше.

Я это почувствовал. Может, мне это показалось, так как я сохранил больше впечатлений и воспоминаний, хотя жена сказала, что, когда сегодня утром в условленное время постучала ко мне, ответа из камеры не последовало. Обычно я всегда отвечаю и говорю, что, мол, все в порядке, и лишь после этого она отпирает дверь, но сегодня в назначенный час я не отозвался. Она говорит, что слышала… какие-то звуки… но ответа от меня так и не дождалась. Элен не объяснила, что это были за звуки.

Затем она поднялась наверх и прождала еще час. Могу себе представить, как она испугалась и забеспокоилась, гадая, что все это может значить. Бедная женщина. Она так меня любит, но не может до конца понять. Когда мы поженились, она ничего не знала о моем заболевании, и эта новость повергла ее в шок. Я благодарен ей за то, что она так стойко все переносит. Ведь она волнуется и страдает не меньше меня, правда, по-своему, по-женски.

Через час она снова спустилась в подвал и позвала меня. На этот раз я отозвался, и она открыла дверь. Она очень медленно ее приотворяла, я слышал даже дыхание, когда она впервые посмотрела на меня. Наверное, бедняжка едва не сошла с ума от страха. Вряд ли она боялась меня.

Я не помню, как она стучала в первый раз, и даже удивился, когда она сказала об этом. У меня сохранилось лишь смутное ощущение, будто я присел на корточки у двери, ноги напряжены, руки вытянуты вперед, словно я нетерпеливо дожидался, когда же откроется дверь. Но, повторяю, все это очень смутно, неясно, может быть и не в этот, а в любой другой раз. Я знаю, что никогда бы не стал подобным образом дожидаться прихода жены.

6 июня

Тревожная новость: в этот месяц все продолжалось дольше, чем обычно. Намного дольше. Я пытаюсь с самого начала воссоздать историю своей болезни, чтобы можно было проследить весь процесс ее развития. Я чувствую, что наступает какое-то изменение, и молюсь, чтобы оно стало первым шагом к выздоровлению. До сих пор мне с каждым следующим разом становилось все хуже и хуже. Может показаться, что поскольку в последний раз это продолжалось дольше, значит, являлось лишь новым шагом в прежнем направлении. С другой стороны, не следует забывать, что на сей раз я запомнил мысли этого существа. Раньше такого никогда не было — ни разу с того самого момента, когда начались все эти перемены. Это действительно может стать первым шагом в моем возвращении к людям, к избавлению от недуга. Ведь перемена могла растянуться во времени именно потому, что стала менее интенсивной. У меня просто в голове не укладывается, что мне может быть еще хуже, чем сейчас…

Возвращаясь мысленно к началу своей жизни, я вынужден признать, что не знаю, когда все началось.

Должно быть, процесс развивался постепенно. Я, конечно же, вспомню, тем более, если воспоминание нагрянет неожиданно, сразу. Более слабый и ущербный разум мог бы блокировать свою память, дабы не терзать себя подобными воспоминаниями, однако я достаточно силен, чтобы вынести и это.

Если бы в те дни мне была известна вся правда, я, возможно, сумел бы предотвратить нынешние события. Сомнительно, конечно, но исключать этого нельзя. Вот только откуда же я мог знать все это? Я никогда не был суеверным ребенком и даже не верил в то, что… я есть. Не верил в Санта-Клауса, в сказки, в колдунов или эльфов, которые подкладывают деньги под подушку или вытаскивают у детей зубы. Мои родители никогда не увлекались подобной ерундой и с самого начала говорили мне одну лишь правду. Так, как же я мог поверить в существование… нет, не стану даже писать это слово. Я знаю, что делаю, верю, что существует преграда, которая защищает мои суждения, и надеюсь, что суждения эти верные. А раз так, то может ли в подобных суждениях таиться большая опасность, нежели в фактах, на которых построены эти суждения? И я избегаю упоминать это слово отнюдь не потому, что как какой-то слабак сознательно воздвигаю перед ним умственную преграду, скрывающую истину. Просто я не желаю заносить это слово на бумагу, вот и все. Я знаю его, думаю о нем, оно буквально пляшет у меня перед глазами, и я достаточно силен, чтобы осознавать его существование и потому не предпринимаю никаких усилий, чтобы отрицать это. Я прекрасно уживаюсь с этим знанием, поскольку уверен, что все это время, всю мою жизнь унаследованная мною болезнь сидела у меня в крови, разносилась по капиллярам моего тела, выжидая, таясь и становясь все крепче и сильнее, по мере того как рос я сам. Теперь-то мне все прекрасно известно, но мог ли кто-нибудь предсказать нечто подобное? Моей вины в этом нет.

Я всегда был довольно буйным ребенком. Часто сердился, поддавался вспышкам раздражения. Впрочем, таких детей много, эта картина встречается довольно часто. И при этом во мне не происходило никаких физических изменений… Не было и в помине каких-то признаков или симптомов. И все же… Эти вспышки ярости, когда я начинал драться с другими детьми или ломал свои любимые, игрушки… они, казалось, не имели никаких реальных причин. Они отнюдь не были результатом чего-то такого, что могло рассердить или расстроить меня. Казалось, они наступали беспричинно, в любое время, вне зависимости от того, был ли я счастлив или, наоборот, огорчен.

Припоминаю один случай, когда соседский мальчик одного со мной возраста, но меньше ростом, швырнул в меня камнем и попал в глаз. Было очень больно — он рассек мне кожу, по щеке текла струйка крови. Мальчик сильно испугался, потому что кинул камень просто так, безо всякой причины, а возможно, и потому, что я был сильнее и мог без труда дать сдачи. Но я не стал этого делать. И даже не рассердился, чем немало удивил его, поскольку он хорошо знал, как быстро я могу взорваться. Я просто посмотрел на него — кровь продолжала течь — но не испытал при этом ни малейшего гнева. Я помню даже, как слизывал языком скапливавшуюся в уголке рта тепловатую струйку. Кажется, я тогда от удара почувствовал легкое головокружение, но все же продолжал стоять, слизывать кровь и ровным счетом никак не реагировал. Тот мальчик, наверное, подумал, что я боюсь его, поскольку не даю сдачи, и с тех пор стал преследовать меня. Поджидал после школы, кидался камнями, толкался, а иногда даже пускал, в ход кулаки. Я никогда на него не сердился, никогда не пытался наказать его или причинить боль, да и вообще относился ко всем его выходкам без малейшей тени возмущения. После этого он стал повсюду хвастать, что, мол, ему удалось запугать меня, так что остальные дети тоже принялись подсмеиваться надо мной, хотя меня и это совсем не трогало. Меня вообще никогда не волновало, что обо мне думают другие люди. Это лишний раз показывает, сколь спокойно я вел себя даже в тех ситуациях, когда мог вроде бы и взорваться.

В другое время… без всяких видимых причин… Я припоминаю один случай. Дело было к вечеру, я играл со своей любимой игрушкой — заводным паровозом. Играл и чувствовал себя по-настоящему счастливым. А потом, совсем неожиданно, я поднял его и так шмякнул об пол, что он тут же рассыпался на части, а я продолжал бить и топтать его. Моя мать вошла в комнату и очень рассердилась, увидев, что я наделал, даже пригрозила никогда больше не покупать мне игрушек, хотя меня это тогда совсем не тронуло. Даже потом, на следующий день, я не выказал никаких признаков сожаления по поводу содеянного. Сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне кажется, что это просто была хорошая вещь, которую можно было разбить. И я рад, что сделал это. Я получил от этого удовольствие.

Эти два примера показывают все те особенности, которые отличали меня от остальных темпераментных детей. Теперь-то я понимаю, что эти вспышки были так же регулярны, как и мои нынешние приступы, хотя в то время у меня не было никаких оснований думать, что существует какая-то периодичность, некий ритм. Не возникало подобных мыслей и у моих родителей. Они, наверное, предполагали, что все это лишь причуды переломного возраста, и, как мне кажется, особо не тревожились за меня.

Свою мать я помню плохо. Пожалуй, она все время находилась как бы в тени отца. Зато он был крупный мужчина, с прямой спиной, широкими плечами и очень строгий. Это был религиозный и высоконравственный человек, и именно его я должен благодарить за то, что всегда вел правильный образ жизни, избегая всевозможных пороков. Он частенько читал мне наставления: голос у него был глубокий, один палец всегда нацелен мне в грудь, а слова несли весь опыт прожитых лет и, что более важно, учили меня, чего следует избегать. Я испытывал благоговейный страх перед ним, перед его знаниями, добродетелью и силой и всегда старался жить так, чтобы он мог мной гордиться. И кажется, что в целом я оправдал его надежды, если, конечно, не считать моего недуга. Едва ли можно представить себе, чтобы отец нес в своей крови зерна такой болезни, чтобы этот добрый и строгий человек передал ее, сам того не зная, своему сыну. Это лишний раз доказывает, что никакой моей вины здесь нет, раз даже такой прекрасный человек, как мой отец, не знал, что мог стать жертвой заболевания подобно тому, как стал ею я сам.

Я помню лишь один случай, когда отец был несправедлив ко мне и вообще повел себя крайне безрассудно. Это был тот самый единственный случай, когда он очень рассердился на меня. Я тогда убил соседскую собаку, но так и не понял, почему отец посчитал, будто мне нельзя было этого делать.

Собака принадлежала моему врагу — мальчику, который постоянно обижал меня. Имени его я сейчас уже не помню. Это было ничтожное создание, едва ли достойное того, чтобы о нем сейчас говорить. Но собаку его я хорошо запомнил. Это была крупная и злобная тварь, дворняга с большой примесью восточноевропейской овчарки. Она всегда была с ним, когда он приставал ко мне, а его колкие насмешки в мой адрес неизменно сопровождала рычанием, одновременно наблюдая своими желтыми глазами за тем, как он без конца мучил меня. Язык ее свисал из пасти, а морда подергивалась, словно она сама испытывала удовольствие, глядя на мои страдания. Одно время я почти не обращал внимания на его собаку, попросту игнорировал ее, как, впрочем, и ее хозяина, хотя если выбирать из них двоих, я, пожалуй, больше ненавидел все же пса. Теперь-то я знаю, как ошибочно утверждение, что собака якобы лучший друг человека. Скорее всего это глупое заявление сделали излишне сентиментальные и невежественные люди, которые сами стали жертвами обмана со стороны этих тварей. Эта же собака представляла собой особенно отвратительное отродье с омерзительной крапчатой шкурой и желтыми зубами. На меня она, правда, никогда не набрасывалась, но я твердо знал, что ей бы этого очень хотелось.

Как-то я возвращался домой довольно поздно. Наш дом находился в сельской местности в нескольких милях от города. Сейчас я уже не помню, что именно делал в тот момент, но было уже темно, когда я подходил к нашему дому. Должно быть, светила луна, поскольку все было хорошо видно. По пути домой мне надо было пройти мимо дома этого мальчишки — мы жили на одной улице. Можно было, конечно, обогнуть их дом, но тогда пришлось бы идти лесом, а у меня не было никаких оснований для выбора именно такого маршрута.

Итак, я шел мимо их дома, занятый собственными мыслями, когда неожиданно появился мой враг. Как и обычно, он стал бросать в меня камни, но я не обращал на него никакого внимания и продолжал идти своей дорогой. Один из камней попал мне в спину — было довольно больно, и я понял, что останется синяк. Я еще немного прошел вперед, но потом решил присесть у дороги. Я помню, что думал тогда об этом мальчишке и все гадал, почему он меня так ненавидит. Спустя некоторое время я тоже начал ненавидеть его. Раньше я никогда не испытывал к нему ничего подобного, наверное, это был результат обид и приставаний, в конце концов вылившихся в мою ненависть к нему. Чем дольше я сидел у дороги, тем больше скапливалось во мне ненависти. Я припомнил все обиды, которые он нанес мне, вспомнил, как он разбил мне голову — я тогда еще почувствовал вкус собственной крови. По какой-то причине воспоминание об этом привкусе подействовало на меня гораздо сильнее, чем тогда, когда все это случилось в действительности. Я знал, что он будет и дальше мучить меня, если этому не положить конец, а потому встал и пошел назад, к его дому.

Он стоял во дворе рядом с сараем. Увидев, что я приближаюсь, он поднял с земли камень и принялся выкрикивать обидные слова, по-всякому обзывать меня. Слыша эти непотребные прозвища, я почувствовал, как ярость наполняет меня, и впервые по-настоящему осознал, какой же он все-таки порочный человек. Даже непонятно, почему я до этого терпел его, как мог позволить, чтобы столь злобное существо досаждало мне. Так хотелось наказать его за все эти приставания, но еще больше покарать за то, какое жалкое, злобное и мерзкое существо он собой представлял. И к тому же сквернословил. В общем, он должен был получить по заслугам.

Я направился прямо к нему. Он насмехался надо мной до тех пор, пока я не оказался совсем рядом — лишь тогда до его слабенького, тугодумного сознания наконец дошло, что на сей раз все будет совсем не так, как обычно.

Он стал отступать, но я медленно приближался. Тогда он швырнул еще один камень и попал мне в лицо, хотя я почти не почувствовал удара. Он метнулся к сараю, и я оказался между ним и домом. Помню, как бегали его глаза в поисках помощи, как он искал пути к бегству… Я был гораздо крупнее и сильнее его — я вообще был самым крупным мальчиком из всех моих сверстников, — и он сильно испугался. Однако его страх уже не удовлетворял меня; по какой-то причине я почувствовал еще большее желание наказать его… Я знал, что он осознает приближающуюся кару, понимает всю свою порочность, и если бы возмездие миновало его, он мог бы подумать, что поступал совершенно правильно. Этого я допустить не мог. Я подходил все ближе. Он попытался улизнуть, но я даже и сейчас сохранил достаточно быстрое и ловкое тело, а уж в те-то годы вообще передвигался как кошка.

Я схватил его обеими руками за шею и стал пригибать к земле. Мальчишка попытался ударить меня, но я отмахнулся и упал на него. Он колотил меня своими маленькими кулачками, но я чувствовал, что для меня это все равно что комариные укусы. Я сдавил его шею руками, стараясь причинить боль посильнее, чтобы кара действительно соответствовала размерам содеянного, Я сжал руки, и глаза у него сделались очень большими. Я начал испытывать удовлетворение, хотя было ясно, что это лишь начало, что настоящее удовольствие еще впереди, причем чем сильнее я сжимал его шею, тем быстрее оно приближалось. Мне почудилось, что блаженное чувство устремляется от кистей к плечам, и растекается по всему телу. Он перестал бить меня, маленькие кулачки вцепились в мои запястья, но так ничего толком и не могли сделать. Я налег на него всем телом, продолжая душить его.

И в этот самый момент жестокая тварь накинулась на меня.

Я не видел, как сзади подкралась собака. Это была хитрая и злобная зверюга, так что о ее появлении я узнал, лишь когда она накинулась на меня. Пришлось отпустить мальчишку и сцепиться с псом. Сильный оказался зверь, но в честной схватке у него не было никаких шансов на победу. Я повалил собаку наземь и, подсунув руку под ошейник, резко повернул его, после чего продолжал выкручивать, пока тварь не начала задыхаться. Она зубами разорвала мне запястье, и кровь, стекая по руке, капала ей на шерсть. При виде крови меня охватило какое-то неистовство. Именно тогда я понял, как опасно это животное и как важно уничтожить его. Я еще раз повернул ошейник, и тот глубоко врезался в мохнатую глотку. Язык вывалился, и я, приподняв собачью голову, так шмякнул ее оземь, что она собственными зубами пронзила этот сварливый язык — теперь он едва ли когда затрепещет вновь.

А какой восхитительный взгляд застыл в этих собачьих глазах! Она уже почувствовала, что ей суждено подохнуть, знала, что придется поплатиться жизнью за свою злобу. Глаза ее вылезли из орбит и чем-то походили на желтки вкрутую сваренных яиц. При виде их меня обуял смех, однако долго смеяться я не стал, ибо это ослабило бы хватку. Я же не намеревался отпускать пса до тех пор, пока он окончательно не отдаст концы.

Когда я наконец встал на ноги, то обнаружил, что мальчишка уже очнулся и куда-то убежал. Наверное, скрылся у себя в доме. Можно было бы пойти за ним, но к тому моменту моя ненависть почему-то уже пропала. Возможно, я считал, что и этого наказания достаточно. Теперь-то я твердо знал — он уже больше не будет дразнить меня. Оглянувшись, я увидел, что при слабом лунном свете тело собаки похоже на дряблый, перепачканный маслом половик. Я же чувствовал себя просто великолепно. Что и говорить — доброе дело сделал. Я ощущал тепло и испытывал чувство удовлетворения, а потому повернулся и бодро зашагал домой. Рука начала болеть уже после.

Утром к нам пришел отец того мальчика, и у него состоялся разговор с моими родителями, после его ухода мне предстояли объяснения с отцом. Он сильно сердился. Я объяснил ему, что это была всего лишь самооборона, что собака пыталась убить меня, но он решил, будто я первый напал на того мальчишку, а собака лишь защищала своего хозяина. Даже мой отец попал под влияние всеобщего заблуждения, будто собака друг человека, преданное и верное существо, так что мне не удалось заставить его понять меня. Я показал ему прокушенную руку, но и это ничего не изменило. Казалось, он по-настоящему верил, будто я действительно хотел убить того мальчишку. Странно как-то все получалось.

Но это был единственный случай, когда отец повел себя несправедливо; кстати, спустя некоторое время он совсем забыл про этот инцидент. Зато в меня уже никто больше не бросался камнями, и вообще не обижали.

7 июня

Сегодня я встал пораньше, чтобы до обеда поработать над записями. Прочитал то, что накануне написал про собаку. Не думаю, чтобы это имело какое-то отношение к моему заболеванию. В конце концов, я убил ее, спасая собственную жизнь, и мне кажется, что так же поступил бы любой человек. Но это все же дает некоторое представление о том, сколь жестоким я могу быть, хотя обычно, в нормальном состоянии, проявляю достаточную сдержанность и терпимость. Поэтому я решил сохранить запись в том виде, в каком она получилась с самого начала, а теперь продолжу свои попытки докопаться до истоков болезни. Мне надо выбрать из памяти все события в их естественной последовательности и интенсивности, поскольку это может помочь мне угадать, какой будет очередная перемена.

В те молодые годы мои самые сильные впечатления неизменно оказывались связанными с лесом.

Мы жили в сельской местности в большом старом доме, позади которого простирался лес. В доме постоянно гуляли сквозняки, было сыро и холодно, и я не любил долго там оставаться. Зато мне всегда нравилось гулять по лесу — за исключением тех случаев, когда мною овладевали определенные чувства. В лес я любил ходить один и всегда ощущал себя в большей безопасности, когда рядом никого не было.

До сих пор перед моими глазами стоит однажды увиденная картина. Причем она всегда всплывает при свете луны. Днем она не такая яркая, не такая выразительная. Но возможно, это происходит и потому, что днем внимание отвлекают всякие посторонние вещи, и в результате ранее зафиксированные воспоминания уступают место непосредственным ощущениям. Зато ночью..! Только я до сих пор не могу понять, идет ли речь лишь об одной ночи или о нескольких, так похожих друг на друга, что они слились в одно воспоминание?

Я стоял на маленькой полянке, со всех сторон окруженной высокими соснами, на невысоком холме, у подножия которого притулился наш дом, в тот час окутанный густой тенью; виднелась его крыша с трубой, выделявшейся на фоне мрачного неба. Тут было темно, хотя верхушки деревьев казались белыми от лунного света, чем-то напоминая серебряные иглы.

Было очень тихо. Несколько мягких пушистых облаков огибали луну. Стоя на полянке, я почувствовал острое желание, испытал смутную, неясную потребность в чем-то. Это походило на весеннюю лихорадку, когда сидишь в школе и видишь за окном цветы и траву, — только гораздо сильнее. Мне хотелось что-то сделать, но делать было явно нечего. Возможно, именно тогда я впервые испытал сексуальное желание. Наверное, поэтому я снял с себя одежду — абсолютно все, даже ботинки и носки, и стоял между деревьями совершенно голый. Холода я не чувствовал, хотя и дрожал. Прямо сверху, между деревьями на меня падал столб света, вызывавший холодное свечение вокруг. Я просто стоял, откинув назад голову, широко разинув рот, глядя в небо и дрожа, словно каждый мой кровеносный сосуд, каждый нерв были заряжены электрическим током.

Не знаю, как долго я так простоял. Наверное, прошло некоторое время, потому что небо изменилось. А потом все внезапно прекратилось, исчезло, все желания улетучились, и я осознал, что стою и громко кричу. Даже не кричу… Скорее это походило на лай с завыванием. Наконец я умолк. Вокруг было очень темно и тихо, и я почувствовал себя как-то непривычно и странно: голый, одинокий, и даже как будто стыдящийся того, что только что делал. Мне думается, да, я действительно продолжаю считать, что это было нечто сексуальное. Но одновременно с этим я почувствовал большое облегчение. Я оделся и пошел назад к дому; весь остаток месяца прошел совершенно нормально. Все было прекрасно, я чувствовал себя полностью умиротворенным. Как я уже сказал, я не знаю, было ли это лишь единичным воспоминанием или же комбинацией многих ночей на протяжении многих месяцев. Наверное, я был тогда еще очень молод…

Я задумался над написанным. Нет все-таки у меня такое ощущение, что это был не единичный случай. Мелькают воспоминания о том, как я голый бегу по лесу, изредка припадая к земле и прячась за деревьями и камнями. Причем это очень ясные воспоминания, и возвращаются они точно так же, как действия того существа в камере, и совсем непохожи на обычные ощущения и эмоции. При этом нет такого чувства, будто я от кого-то убегал или прятался. Нет, в лесу, кроме меня, никого не было. Уверен я и в том, что никаких физических перемен также не происходило. Это абсолютно точно. И, как ни странно, я совсем не помню, когда же впервые произошла эта самая настоящая перемена или когда я в самый первый раз заметил ее наступление. Наверное, все это происходило очень медленно, постепенно, так что в памяти не осталось ни шока, ни потрясения.

Впрочем, мой мозг хранит воспоминание об одной перемене, но та произошла отнюдь не в лесу, а в моей собственной кровати. Наверное, это произошло уже позже. Я сидел тогда в постели и, согнувшись, разглядывал свои руки. Кровать стояла у окна, ярко светила луна, отчего все в спальне казалось черно-белым. Руки лежали на коленях, а над ними зависал столб лунного света. Я был совершенно голый. При этом особенно явственно я ощущал свою наготу спиной, как будто с нее содрали кожу: Я пристально всматривался в собственные руки. Наверное, это было уже не в первый раз, поскольку я точно знал, что именно ищу, что высматриваю.

Я помню, как начали расти ногти, как задрожали и стали припухать, словно вздыматься, ладони…

Сейчас я уже не помню, что делал потом.

8 июня

Хорошая у меня жена.

Немногим женщинам удалось бы вынести все то, что выпало на ее долю. По правде сказать, внешне она не особенно привлекательна. Допускаю, что и замуж за меня пошла она только по крайней необходимости, хотя надеюсь, что я ошибаюсь. Я верю, что она действительно любит меня. Конечно, иногда меня раздражает, что Элен не совсем понимает сущность моей болезни, но во всем остальном у меня к ней претензий нет. И ей следует знать, что я никогда не причиню своей жене ни малейшего вреда. Да и вообще не думаю, что я способен обидеть кого-нибудь. По сути я — застенчивый, мягкий человек, и, возможно, именно поэтому возникает столь трудный для понимания контраст, если женщина не осознает простого факта: недуг мой — суть физическое заболевание, от которого я временами становлюсь совершенно другим, подчас даже опасным. Но я уже научился должным образом контролировать себя и потому не причинил пока никому сколько-нибудь существенного вреда.

Я пообещал Элен, что сегодня вечером мы с ней куда-нибудь сходим. Как она обрадовалась! Вообще-то мы довольно редко куда-нибудь выбираемся. Я вообще не сторонник легкомысленного поведения и предпочитаю посидеть дома, но изредка можно позволить себе и развеяться. Элен всегда приходит в восторг от подобных мероприятий, хотя в принципе считает, что я прав, ограничиваясь двумя-тремя подобными вылазками в течение года. Сейчас она одевается. Записи продолжу потом, по возвращении, если, конечно, не будет слишком поздно.

Ну надо же! Кто бы мог подумать, что вечер обернется таким позором!

Мы только что вернулись, и Элен сразу же пошла к себе в комнату. Похоже, она на меня рассердилась. Мне в общем-то следовало бы хорошенько подумать, прежде чем выбираться куда-либо, чтобы угодить женским причудам. Женщины вообще мало что понимают в жизни.

Начать хотя бы с того, что весь вечер пошел наперекосяк уже тогда, когда Элен надела именно то платье, которое, как ей было прекрасно известно, я просто ненавижу. Это крайне неприличное платье, оставляющее плечи открытыми и превращающее ее в какую-то уличную девку. Я постарался довольно любезно намекнуть ей на это, однако она вздумала сердиться, хотя я сказал чистую правду. Почему женщины обижаются, когда слышат правду, а на обман так остро не реагируют? Этого я никогда не мог понять, хотя в данном случае то же самое, что сказал я, могло бы ей сказать зеркало. После стольких лет совместной жизни она не может не знать, что я не из тех мужчин, которые безо всяких на то оснований раздают направо и налево комплименты или которым безразлично, когда его жена одевается как самая настоящая потаскуха. Однако она все же настояла на своем — надела это самое платье — так что мы еще до выхода из дома немного повздорили. В конце концов я уступил, хотя теперь искренне об этом жалею. Должен был бы ведь знать, что это на весь вечер испортит мне настроение.

Как только мы вошли в ресторан и сели за столик, я тут же заметил, что несколько мужчин обратили на Элен внимание. Кажется, она об этом даже не догадывалась и сидела, счастливо улыбаясь и изредка оглядываясь. Не сомневаюсь: все подумали, что она выискивает, с кем бы пофлиртовать: О чем же еще можно подумать, когда женщина так одета? Я почувствовал себя оскорбленным, потому что отчетливо представлял себе содержание их мыслей. Она была похожа на самую настоящую проститутку, которую я только что подцепил на панели. На губах слишком много помады, а когда она села, колени заметно обнажились. Мне надо было бы сразу же встать и выйти, однако я подумал, как получится неловко, когда мое место будет пустовать. Тогда я дал себе слово, что сразу же по возвращении любым способом уничтожу это платье, чтобы оно больше меня не позорило. И надо же, как ни трудно себе такое представить, но бедная Элен, похоже, даже не догадывалась, какой переполох вызвала своим появлением.

Она такая невинная, совсем неопытная, все смотрела вокруг себя так, словно действительно наслаждалась атмосферой в ресторане, а я делал вид, что ничего не замечаю, хотя на самом деле, конечно же, все отлично замечал. Оказалось, что некоторые женщины были одеты столь же мерзко, а может и хуже, чем моя жена, и я понял, что это было отнюдь не то место, куда нам следовало пойти. Раньше мы никогда не были в этом заведении, хотя оно вроде бы имело неплохую репутацию. Одним словом, нас явно обманули.

На самом деле это оказался один из вульгарных, кричащих притонов с плюшем на стенах и свечами, претендующими на европейский шик, не говоря уже о диких наценках на весьма посредственную пищу. Я же в принципе ненавижу такие места и таких людей, которые пытаются изобразить из себя нечто отличное от того, что они на самом деле собой представляют.

Подошел официант и, встав за спиной Элен, чуть наклонился. Я был уверен, что он попытался заглянуть в вырез ее платья! Даже сейчас, когда я вспоминаю его сальную ухмылку, это приводит меня в бешенство. У него были маленькие усики и курчавые волосы, а сам он очень смахивал на иностранца, скорее всего на, итальянца. Говорил он с акцентом, хотя, возможно, просто притворялся. Я был вне себя от гнева, чувствовал себя подавленным, так что не стоит удивляться, когда я окончательно взбесился, увидев, что он принес совершенно не тот заказ!

Я вообще ненавижу чужую, иностранную еду и потому заказал обычный бифштекс с вареной картошкой без всякого салата. Когда же он принес мой заказ, то выяснилось, что бифштекс залит какой-то клейкой массой, к которой подан картофель в сметане и жирный масляный салат. Это меня просто взбесило. Помимо прочего я просто не мог всего этого съесть.

Наверное, мне все же следовало сдержаться, даже несмотря на то, что я был абсолютно прав. Пожалуй, действительно не следовало, как сказала потом Элен, швырять тарелку в лицо официанту. Однако я ни о чем не сожалею. Пора бы этим иностранцам хорошенько запомнить, что им никто не позволит вести себя как заблагорассудится и задирать других людей. Я действовал по велению момента и толком не соображал, что делаю. Одной рукой я приподнял тарелку и, когда официант все с той же отвратительной ухмылкой наклонился ко мне, швырнул еду прямо ему в лицо. Я считаю, что в сложившихся обстоятельствах я вел себя как настоящий джентльмен: не кричал, не устраивал сцен, вообще ничего не говорил. Просто бросил тарелку ему в лицо, и все.

А потом мы ушли. Нас никто не выпроваживал. Более того, полагаю, что меня даже зауважали за то, что я отстоял свои права. Однако мы все же ушли. Элен плакала, когда мы уходили, зато я держал голову подчеркнуто высоко и заметил, что все посетители ресторана смотрят в нашу сторону. Впрочем, если быть более точным, они смотрели на то бесстыжее платье, в которое была одета Элен. Некоторые хихикали, другие, казалось, сердились. Но я не обращал на это внимания и постарался с достоинством выйти из сложившейся ситуации.

Элен, кажется, так и не поняла, что все это произошло из-за нее, сразу ушла к себе и заперла дверь в комнату. Я слышал, как она поворачивала ключ в замке — наверное, специально хотела, чтобы мне было слышно. Что и говорить, все это отдает известным женским драматизмом, да и вообще ни к чему, поскольку я и так никогда не захожу к ней в спальню.

Как бы то ни было, этот вечер смог сослужить мне одну хорошую службу, поскольку убедил жену в нецелесообразности слишком частых выходов в город.

9 июня

Утром Элен продолжала дуться и какое-то время даже не разговаривала со мной. Я же чувствовал себя вполне нормально, хотя и продолжал вспоминать о загубленном вечере и том мерзком ресторане с его умопомрачительными наценками и отвратительной кухней. Потом она заметила, что вчера я взвился без всяких причин. Ничего себе: без всяких причин! И добавила, что это, возможно, был один из симптомов моей болезни. Это в середине-то месяца! В общем, ясно, что она так ничего и не поняла. Мне пришлось вцепиться руками в край стола и сдерживаться изо всех сил, чтобы не накричать на нее. Наверное, вид у меня был соответствующий, потому что она, не сказав ни слова, встала и вышла из комнаты. Надо признать, выглядела она неважно.

Я понимаю, что мне следовало бы посдержаннее реагировать на проявления ее тупости. В конце концов, здоровому человеку непросто понять такое. Для нее это было сильным ударом. Я часто задумываюсь, не выбило ли ее из колеи это потрясение? Не то чтобы совсем, конечно, но все же достаточно, чтобы время от времени совершать не вполне разумные поступки… вроде того привлекательного наряда шлюхи, который был на ней вчера или принимать мой неподдельный и вполне оправданный гнев за симптом заболевания. Что ж, мне, пожалуй, действительно следовало бы быть более терпимым к ней, бедняжке.

Поначалу, когда мы только поженились, наши дела шли отнюдь не плохо. Все испортилось намного позже, причем процесс этот нарастал постепенно и я вполне мог следить за его развитием и соответственно планировать конкретные шаги, чтобы не допустить нежелательных инцидентов. Тогда у нас еще не было камеры — я в ней не нуждался. Потом, когда такая потребность возникла, у меня появилось достаточно времени, чтобы построить ее.

Но перемены происходили и тогда, хотя и не столь явные, как сейчас. Раньше они никогда не были… полными, что ли. Внешне я продолжал походить на человека. Помню даже, как выглядел на самых ранних стадиях, когда еще не боялся посмотреть на себя в зеркало. Разве что лицо казалось небритым, вот и все, как будто целую неделю не брился. Зубы тоже удлинялись, правда не настолько, чтобы их нельзя было прикрыть губами, просто казались немного выступающими вперед. Вот с глазами дело было хуже. Это были уже определенно глаза животного, ну, во всяком случае на человеческие они походили мало. Но в целом во мне не было чего-то очень уж необычного, так что люди, которые не знали, как я выгляжу в нормальном состоянии, едва ли могли что-то заметить. Просто подумали бы, что повстречали какого-то на редкость безобразного типа, вот и всё.

В те дни я никогда не терял контроля над собой. И болезнь ни разу не захватывала меня целиком, она просто вспыхивала в организме наподобие лихорадки, но всякий раз я хотя бы отчасти оставался самим собой. Это было еще до того, как я рассказал обо всем Элен, и нам понадобилась камера. Возможно, мне вообще не стоило жениться на ней, не рассказав ей обо всем, но я же не знал, что мне станет хуже. А кроме того, я не думаю, чтобы это имело какое-нибудь значение — она все равно вышла бы за меня замуж! Несмотря ни на что.

В те вечера, когда все начиналось, я рано ложился спать и выключал свет. Разумеется, спали мы в разных комнатах. Я говорил Элен, что неважно себя чувствую, и она не докучала мне. В конце концов она, видимо, подметила регулярность этой хвори, потому что однажды отпустила довольно грубую шутку по поводу моих ежемесячных заболеваний. Пришлось прочитать ей суровую нотацию на предмет того, что женщина может, а чего ей никогда не следует говорить, даже своему мужу.

Мне становилось все хуже и хуже, и я понял, что лучше не рисковать. Я взял за правило раз в месяц вообще уезжать из города. Жене говорил, что это были деловые поездки, и она, похоже, верила. В ее поведении не было ничего подозритёльного, никаких вульгарных шуточек в мой адрес она больше не отпускала. Она знала, что я не из тех мужчин, кто может завести себе любовницу или раз в месяц устраивать веселенькую ночь, а потому верила мне и не задавала лишних вопросов.

Обычно я уезжал в какой-нибудь маленький городишко милях в тридцати или сорока от дома. Каждый раз это был новый город, где я выбирал маленькую дешевую гостиницу (дешевую потому, что там никто не обратит внимания на небритого человека) и проводил в грязноватом номере всю ночь. Как бы плохо мне ни было ночью, из номера я не выходил. А мне действительно бывало плохо. Временами так хотелось выйти наружу. Мне было нужно… нечто. Возможно, это была все та же потребность побегать голым по лесу. Но я сопротивлялся этому желанию, побеждал его и оставался в номере. И всегда запирал дверь изнутри. Лучше, конечно, было бы попросить запереть меня снаружи, но не мог же я обратиться с подобной просьбой к портье. Это вызвало бы подозрения. Так что приходилось целиком полагаться на свою силу воли. К счастью, я волевой человек, а потому мне это удавалось и, хотя временами бывало очень плохо, я все же справлялся с собой.

Позже, когда я понял, что состояние мое продолжает ухудшаться, пришлось заняться оборудованием камеры. Над этим планом я работал долго. Тогда-то и пришлось рассказать о болезни жене. Это было самым трудным. Элен нельзя назвать очень уж интеллигентной женщиной и потому поначалу она отнеслась ко всему как к какой-то шутке, не поверила мне. Да, она подумала, что я шучу. Но потом, когда пришел строитель и стал оборудовать камеру, смекнула, что дело действительно серьезное, и ей взбрела в голову мысль, что я схожу с ума. Разумеется, прямо она об этом никогда не говорила, но это можно было заметить по ее взгляду. Когда мы обивали стены камеры, она не переставая качала головой, словно мы оба занимаемся какой-то ерундой и попросту тратим время. Впрочем, все это вполне понятно. Я не вправе винить ее за то, что она поначалу чего-то не понимала. Теперь-то она уже многое знает и начинает соображать, хотя временами и допускает глупые, досадные ошибки и не может провести границу между физическим и умственным, нормальным и аномальным. На это требуется время.

Камеру мы оборудовали полгода назад. Я отправлялся в нее раз в месяц и Элен делала все, что ей полагалось делать, не задавая лишних вопросов. В целом, повторяю, можно признать, что она действительно хорошая жена, и если временами раздражает меня из-за недостатка интеллигентности и неспособности уловить суть происходящего, то, как мне кажется, это является вполне обычным делом в большинстве семей, где один из супругов по своему умственному развитию намного превосходит другого.

Итак, я удовлетворен своей женой. Надо будет только постараться более терпимо относиться к ее ошибкам. Я же никогда в жизни не причиню ей боль. И вообще никогда никого не обижу…

9 июня (вечер)

Я был не до конца честен, и это меня совсем не радует. Вообще-то в своих записях я стараюсь не кривить душой, но про один инцидент все же не написал. Речь идет о случае с пьяным в гостинице, о котором я должен рассказать, поскольку в противном случае вообще нет никакого смысла вести этот дневник. Надо описать и этот случай — в конце концов, не произошло ничего такого, за что мне следовало бы себя винить.

Все случилось, когда я в последний раз перед оборудованием камеры выезжал из города. Я уже давно подумывал о том, чтобы сделать такую камеру, но все откладывал осуществление этого плана из-за Элен, так как он означал хотя бы косвенное признание моей болезни. Полагаю, инцидент с пьяницей окончательно укрепил меня в намерении соорудить камеру. Он показал, что временами я могу становиться действительно опасным и не всегда могу полагаться на самоконтроль. В любом случае хорошо, что это случилось, поскольку в том, что касается меня, все получилось как нельзя лучше. В этом инциденте я абсолютно невиновен, а пьяница пострадал исключительно по причине своего порочного увлечения.

Это была весьма захудалая гостиница. Я хорошо запомнил, что она ничем не отличалась от всех тех заведений, в которых мне приходилось останавливаться раньше. Парадный подъезд представлял собой обыкновенную дверь, которая выходила прямо на улицу, над входом прибита вывеска. Кстати сказать, косо прибита. В коридоре лежал темно-бордовый ковер, истертый настолько, что в некоторых местах даже проглядывали нитки.

По коридору я прошел до самой лестницы. Место портье на самом деле оказалось обыкновенной нишей в стене, и мне пришлось несколько раз позвонить и подождать, прежде чем из комнаты под лестницей появился клерк. Он вышел, протирая глаза, в торчащей из брюк рубашке. Пройдя за стойку, он протянул мне регистрационную книгу и зевнул прямо в лицо. В общем, ужасный тип, и рассказываю я о нем для того, чтобы показать, какая это была гостиница и какие люди там могли останавливаться. В частности, тот самый пьяница. На мой взгляд, людям вроде, него лучше не жить, а прямо вот так взять и помереть.

Клерк отнюдь не удивился, заметив у меня на щеках отросшую щетину. Перед тем, как отправляться в подобные поездки, я всегда из предосторожности не брился пару дней — на тот случай, если кто-нибудь увидит меня во время приступа болезни. Ведь каждый может удивиться, если увидит, что у человека так быстро, буквально за несколько часов, растет борода. Это была одна из мелочей, о которых я никогда не забывал, а потому я уверен, что меня никто и никогда ни в чем не заподозрил. Редко кто думает о подобных мелочах в молодом возрасте, так что в кругу психиатров, узнай они обо мне все, подобная прозорливость могла бы стать легендарной.

Портье также не мог щегольнуть гладко выбритыми щеками и потому вел себя так, словно все постояльцы его гостиницы никогда не брали в руки бритву. Несмотря на то что у меня с собой был чемодан, он потребовал плату вперед. Я поднялся к себе в номер, запер входную дверь, выключил свет и лег в постель. Одежду снимать не стал. Окно было маленькое и очень грязное, выходило оно прямо на кирпичную стену, так что луны я не видел. Без нее у меня все протекает гораздо труднее и болезненнее, так что приходилось искусственно вызывать в своем воображении ее образ: большой желтый круг, висящий в черном небе. Как же мне хотелось уйти из этой крохотной грязной комнатенки! Помню, как я ждал и почти хотел наступления перемены, лишь бы поскорее покончить со всем этим. Несколько раз я вставал, подходил к окну, шагал по комнате, временами приближаясь к раковине, чтобы плеснуть в лицо немного воды. А потом, наверное, снова улегся в постель, потому что следующее воспоминание относится уже к полному преображению.

Я лежал на спине и метался, дергался, стонал, весь влажный от пота — даже простыни намокли. Их сероватая ткань скрутилась подо мной в жгут, одной рукой я держался за край кровати. Одной изменившейся рукой. Мне было очень плохо, все время казалось, что у меня сильный жар и галлюцинации. Но я был сильный и держался, ни на мгновение не переставая сознавать, что никогда еще мне не было так плохо.

Вот тогда-то я и услышал, как этот пьянчуга идет по коридору. Я всегда презирал пьяниц — людей, которые нуждались в искусственных подпорках и не могли испытывать без стимуляторов и наркотиков ни удовольствия, ни радости. Этот пьянчуга громко распевал какую-то песню, тяжело шагая по коридору. Я лежал совсем тихо, когда он проходил мимо моей комнаты. Наверное, он ошибся номером, потому что остановился у моей двери. Он попытался открыть ее — я слышал, как повернулась и заскрипела дверная ручка; а потом попытался вставить ключ в замок — я опять услышал, как он царапает и лязгает им.

Я лежал не шелохнувшись. Глаза мои бешено вращались, на губах клубилась пена. До меня доносились его ругательства и проклятия, и я ненавидел его. Никогда еще я не испытывал ни к кому такой ненависти, как к тому пьянице. У меня возникла чудовищная мысль… а что, если в этой жалкой гостинице он сможет своим ключом отпереть мою дверь? Что, если он откроет ее, войдет и увидит меня?

Страх и ярость охватили все мое существо. Я вскочил с кровати и кинулся к двери, прижался к ней ухом, прислушиваясь. До меня доносились его напряженное, дыхание и какое-то бессвязное бормотание. Я навалился на дверь, чтобы помешать ему открыть ее. При переменах я становлюсь необычайно сильным, так что он вряд ли открыл бы ее. Под прикосновением моих колючих щек и ладоней дверь казалась горячей и мягкой.

Потом он начал барабанить, подняв такой шум, что я стал опасаться, не разбудит ли это кого-нибудь из постояльцев. Тогда мог возникнуть никому не нужный спор, и ночной клерк мог потребовать, чтобы я открыл дверь и помог все уладить. Я молча ждал, хотя внутри у меня все кипело и бурлило, а он продолжал барабанить по двери.

Мне кажется, именно тогда я и открыл дверь.

Я не причинил ему никакого вреда. Но мне никогда не забыть того выражения лица, которое появилось у него при виде меня! Его глаза, рот, кожа… Он сделал шаг назад, и мне захотелось пойти за ним, хотя я и знал, что делать этого не следует. Не исключено, что я мог даже ударить его, хотя не помню ничего подобного. Но он как-то совсем неожиданно упал. Свалился и стал похож на кучу старых половиков, насквозь пропитавшихся запахом алкоголя, к которому примешивался слабый аромат крови.

Какое-то мгновение я стоял над ним, хватая крючковатыми пальцами воздух, пока наконец не взял себя в руки, захлопнул и запер дверь. Помню, как я прислонился к ней, стараясь отдышаться. Наверное, я сильно испугался, так как был уверен, что, когда он очнется, то сразу же позовет на помощь, и тогда они вломятся в номер, а потому прежде, чем они окажутся здесь, мне обязательно надо было завершить обратную перемену. Возможно, страх сыграл роль своеобразного катализатора, потому что уже совсем скоро я снова лежал на кровати, а когда открыл глаза, понял, что опять, стал самим собой.

Утром портье был очень возбужден. Как выяснилось, только что увезли тело. Он поинтересовался, не слышал ли я ночью странных звуков, на что я ответил, что вроде бы кто-то пел в холле пьяным голосом. Тогда он сказал, что одного из постояльцев гостиницы обнаружили мертвым у дверей моего номера. Я очень удивился и стал расспрашивать о подробностях. Было похоже, что мужчина скончался от разрыва сердца, так, по крайней мере, мне показалось. Клерк подтвердил, что он действительно был пьян и у него, видимо, не выдержало сердце. На виске у него обнаружили большой синяк, но это, наверное, от удара при падении. Вот и все, что случилось с тем пьянчугой в гостинице. Сами видите, что моей вины в этом нет, я не сделал ему ничего плохого.

11 июня

Боюсь, библиотекарша меня в чем-то подозревает! Эта мысль едва не повергла меня в шоковое состояние. Я никогда не считал эту женщину достаточно умной, чтобы быть способной что-то подозревать, однако сейчас понимаю, как я ошибался… Похоже, она принадлежит к числу тех глупцов, которые склонны верить в то, над чем умные люди попросту смеются. Но от этого она становится особенно опасной. Даже и не знаю, что теперь с ней делать. Разумеется, туда я больше не пойду, но если она уже заподозрила, меня… Да, задачка… Не хватало еще только пострадать от этой тупицы.

Первые подозрения в отношении ее возникли у меня, когда я сегодня зашел в библиотеку. Проходя мимо ее стола, я, как обычно, кивнул ей, она кивнула в ответ, и тут я увидел, что прямо перед ней в центре стола, на самом виду лежит календарь, словно она только что внимательно изучала его. Раньше у нее никакого календаря и в помине не было. Зачем же теперь он ей понадобился? Если бы она проверяла по нему, в срок ли возвращают выданные книги, то он бы всегда лежал на столе. И потом на книгах — на обложках или где-то там еще — и без того ставят всякие отметки. И я решил, что календарь ей понадобился, чтобы следить по нему за циклами начала полнолуния!

Такая мысль сразу пришла мне в голову, едва я увидел календарь, хотя полной уверенности в этом у меня тогда не было. Ведь сохранялся еще какой-то шанс, что она ни в чем не виновата. Я всегда оставляю за собой право верить в невиновность людей. Но потом, когда она пошла за мной в темную заднюю комнату…

В дальнем конце библиотеки, где хранятся толстые научные, фолианты, всегда очень тихо и мрачно. Этой комнатой вообще редко пользуются. Я искал какую-то старинную книгу, когда неожиданно появилась библиотекарша. В руках у нее была большая стопка книг, и она хотела намекнуть, что пришла поставить их на полку. Но ей не удалось ввести меня в заблуждение: она явно следила за мной. Когда я обернулся и внимательно посмотрел на нее, она покраснела, сказав какую-то глупость. Я не сводил с нее глаз, и тогда она как попало поставила книги на полки и поспешно вышла.

У нее такая отвратительная походка: зад все время подпрыгивает, как-то похотливо подскакивая. Да и сама она чересчур полная и выглядит довольно неопрятно. Старая дева, это ясно, хотя на самом деле не такая уж и старая. Я часто наблюдал, как молодые мужчины останавливаются у ее столика, чтобы поболтать, — при этом они всегда делают вид, что их интересует какая-то книга, тогда как сами так и норовят наклониться к ней поближе. Уверен, у нее есть какие-нибудь порочные привычки, а потому неудивительно, что ей так и не удалось выйти замуж. Впрочем, на девственницу она тоже не очень-то похожа. Но я боюсь, что она меня заподозрила. Опасный она человек, даже и не знаю, что еще ей вздумается предпринять…

Когда я уходил, она попыталась было вступить со мной в разговор. В библиотеке я пробыл недолго, о чем она и упомянула — просто так, лишь бы что сказать. Потом улыбнулась и снова покраснела — ей хотелось показать, будто она заинтересовалась мной совсем по другой причине. Я коротко кивнул и, не говоря ни слова, пошел впереди нее. Вплоть до самого выхода из здания я ощущал спиной ее взгляд. Я знаю, разговор со мной ей понадобился, чтобы побольше разузнать обо мне. Она только делает вид, прикидывается, будто хочет пофлиртовать, но на самом деле преследует совсем иную цель. Все это лишь маскировка. Что ж, она глубоко заблуждается, если полагает, что я из тех, кого может заинтересовать подобный флирт.

И все же нельзя полностью исключать, что она действительно хотела бы со мной познакомиться. Я знаю, женщины находят меня весьма привлекательным, хотя сама она явно порочна и наверняка имеет приятелей особого рода. Внешность у нёе гораздо невзрачнее, чем у Элен, так что если она действительно поставила перед собой такую цель, то опасаться нечего, хотя мне в принципе отвратительна мысль о том, будто какая-то женщина вздумает пофлиртовать с женатым мужчиной. Любая женщина, которой взбредет в голову подобная мысль, заслуживает смерти. Им нет места в этой жизни, они — порча нашего общества.

Возможно, будет лучше, если по пути в библиотеку я не стану нигде задерживаться, поскольку это лишь усилит ее подозрения. Надо будет поговорить с ней и постараться выяснить, как много она знает…

15 июня

Сегодня я опять был в библиотеке, и она опять попыталась вступить со мной в разговор. На сей раз я немного поговорил с ней, чтобы последить за ее реакциями. Трудно сказать, о чем именно она думала. У меня вообще небогатый опыт общения с женщинами подобного рода. Мне показалось, что она все же пыталась соблазнить меня. Как ни чудовищна эта мысль, но кажется, что это именно так. Я почувствовал облегчение, когда она не стала задавать никаких вопросов, которые могли бы свидетельствовать о ее подозрениях, но буквально весь извелся, наблюдая за ее поведением. При этом я сделал все возможное, чтобы она не заметила, как я на нее сердит. Мне стоило большого труда сдержаться и не закричать на нее, когда она вильнула бедрами и с застенчивой улыбкой наклонилась ко мне через стол. На ней был отвратительный облегающий свитер, глядя на который мужчина невольно задумывается над вопросом, что же заставляет женщину вести себя подобным образом? Календарь по-прежнему лежал на столе, но мне удалось изловчиться и заглянуть в него — даты полнолуния никак не были отмечены. Так что теперь у меня нет серьезных оснований опасаться ее, а сама она оказалась глупее, чем я предполагал.

Затем я прошел в отдел поэзии и притворился, будто увлеченно читаю какую-то книгу — я сделал это только для того, чтобы избавиться от этой женщины. Вообще же я ненавижу стихи. Не вижу в них никакой пользы. Но мне удалось перехитрить ее. Надеюсь, никто не видел, как я с ней разговариваю, поскольку от этого обо мне могло бы сложиться превратное мнение.

24 июня

Ну вот, сегодня библиотекарша наконец-то проявила свою подлинную сущность! Как я и предполагал, она оказалась вконец аморальной женщиной. Ничего-то она не подозревала по поводу моей болезни — ей просто хотелось соблазнить меня! Думаю, она уже не в первый раз предпринимает подобные попытки. Да, у нее определенно был навык в таких делах.

Сегодня днем она пошла за мной в заднюю комнату. Кроме нас в библиотеке не было ни души. Я не слышал, как она подошла ко мне сзади, пока что-то читал, с трудом вглядываясь в строки — между стеллажами было слишком мало света. Совершенно неожиданно она оказалась рядом со мной. От изумления я даже вздрогнул, а она захихикала, спросив, не напугала ли меня, и прежде, чем я успел ответить, сказала, что бояться не следует. Глаза у нее были порочные, ясно говорившие о ее желаниях. Блестящие глаза, от которых я не мог оторвать взгляда.

Смотреть в эти ужасные глаза было то же, что смотреть на мерцающее пламя… как в гипнозе. Но почему, почему порядочный мужчина оказывается очарован всем этим злом, этим пороком, не находя в себе сил отвести взгляд? Неужели ужас от созерцания греховности столь силен? Как я ни старался, я не мог оторвать от нее глаз, а это несчастное создание явно истолковало мое отвращение как проявление интереса.

Она подошла ближе и что-то сказала, даже не помню, что именно. Так, ерунду какую-то пролепетала и глупо улыбнулась. Наверное, спросила, почему я такой робкий и застёнчивый. Я не мог ей ничего ответить, у меня просто не было сил с ней разговаривать. Помню только, что я раскрыл рот, желая сказать, как презираю ее, но слова словно застряли у меня в горле. И тогда она протянула руку, прикоснувшись к моей руке. Ее пальцы заскользили по моей ладони — это показалось мне прикосновением самого дьявола. Ледяная ненависть метнулась от руки к самому сердцу, все вокруг словно исчезло: и книги, и стены растворились в красном тумане. Единственное, что я мог видеть; это лишь ее омерзительное лицо, приближающееся — ближе, ближе — к моему лицу.

Кажется, она хотела поцеловать меня, и поцеловала бы, если бы я ее не ударил. Я вроде бы не отдавал себе такого приказа — ударить, — то есть это было чисто рефлекторное движение. Инстинкт самосохранения защищает человеческую душу столь же рьяно, как и телесную жизнь, и я должен был во что бы то ни стало остановить ее. И я что было сил ударил ее по лицу.

Раньше я никогда не бил женщину, но о данном случае не сожалею ни минуты. Это создание не имело права даже называться женщиной, не могло именоваться человеком. Она олицетворяла собой проклятие жизни — эта раздутая паразитка, присосавшаяся к мужским телам!

Ударив ее, я повернулся и пошел прочь. Она не стала преследовать меня. Даже слова не сказала. Мне кажется, удар оглушил ее. Возможно, она даже упала. Не знаю, я не стал смотреть. Просто покинул библиотеку и пошел домой. У меня до сих пор дрожат руки. Мерзкое, конечно, было ощущение, никогда не смогу его забыть. Единственная моя надежда на то, что я сотворил доброе дело, своей силой и решительностью показав ей: не каждый мужчина готов пасть под натиском ее извращенных желаний.

24 июня (вечер)

Только что я пережил сильный шок. Надо же, какое невероятное совпадение. Я как раз закончил свои ежедневные записи в дневнике и пошел вниз, чтобы послушать по радио последние известия. Оказалось, кто-то убил ту самую библиотекаршу. Диктор сказал, что ее нашли между стеллажами в задней комнате библиотеки. От мощного удара у нее оказалась сломанной шея. Должно быть, все произошло в том самом месте, где она пыталась околдовать меня своими дьявольскими чарами. Скорее всего, все произошло именно при таких же обстоятельствах, что и со мной. Да, наверное, у нее была привычка приставать к мужчинам в этой самой комнате, неотвязно преследовать их своими бесстыжими притязаниями. Видимо, после того как я отказал ей, она сильно растроилась, отчаялась или, не знаю уж что там еще почувствовала — мало ли что испытывают похотливые женщины, когда сталкиваются с мужчиной, способным оказать отпор. В общем, мне представляется, что после меня она завлекла в свою ловушку кого-то еще и для надежности решила усилить натиск, — и надо же, какое совпадение, этот мужчина, убийца то есть, так же как и я, оказался истинно нравственным человеком, ответившим должным образом на ее гнусные домогательства. Убивать ее он, скорее всего, не собирался, хотя она и заслуживала смерти, и ударил, по-видимому, точно так же, как я, разве что самоконтроль у него оказался послабее моего и удар получился слишком сильный. Думаю, все именно так и случилось. Разумеется, я могу и ошибаться, однако, как бы там ни было, женщину эту мне ни чуточки не жаль. Даже к лучшему, что она умерла.

Элен тоже слушала новости и поинтересовалась, не в то же самое время я находился в библиотеке. Я сказал, что это произошло, наверное, вскоре после моего ухода, — естественно, я ни словом не обмолвился насчет моих предположений о случившемся. Ведь это лишь внесло бы дополнительную путаницу, так как я уверен, что жена не смогла бы по достоинству оценить личность убитой и только расстроилась бы… Она сказала, что мне надо сходить в полицию, поскольку я могу помочь следствию. Но если я никого и ничего не видел, чем я могу им помочь? Мне не хотелось вмешиваться, а кроме того к этому неизвестному мужчине я не испытываю ничего, кроме самой искренней симпатии. Разумеется, убийство — омерзительное преступление, но при определенных обстоятельствах и оно может быть оправдано. Когда по моральным принципам человека наносится столь сокрушительный удар, совсем нетрудно потерять контроль над собой и совершить нечто такое, что в нормальном состоянии не пришло бы ему в голову. Едва ли я смог бы объяснить это Элен. Она недостаточно умна, чтобы понять, что в определенных ситуациях буква закона оказывается попросту неверной. А потому я лишь сказал ей, что вряд ли смогу оказать правосудию какую-то помощь, с чем она согласилась.

Впрочем, я чувствую, что она все же подозревает меня в попытке уклониться от служения общественным целям.

Что ж, полиция, наверняка задержит того человека. Скорее всего он сам явится с повинной, когда как следует обдумает случившееся и поймет, что это было вполне оправданное убийство, точнее, обычная самооборона или преступление, совершенное при смягчающих обстоятельствах, а потому суд, когда выслушает его рассказ, не вынесет ему слишком сурового приговора. Пожалуй, как-то его все-таки накажут, ибо закон есть закон, хотя я лично считаю, что таким человеком следовало бы скорее восторгаться, чем наказывать. Вся его вина состоит в том, что он не смог сдержать себя, как я. Но, в конце концов, я ведь незаурядный человек и не вправе ожидать, что все остальные будут столь же волевыми и сдержанными.

27 июня

Сегодня утром за завтраком у нас с Элен состоялся довольно странный разговор. Какое-то время она явно собиралась мне что-то сказать, но никак не решалась. Я предположил, что это имеет какое-то отношение к концу месяца (а срок действительно приближался) или к камере, а возможно, к идее посещения доктора. Но это оказалось не так.

— Они все еще не поймали убийцу, — сказала Элен.

Она определенно имела в виду человека, убившего библиотекаршу. По-видимому, полиция пока не обнаружила никаких улик. Трудно, наверное, раскрыть непреднамеренное убийство, поскольку в нем отсутствует ясный мотив, а в данном случае, похоже, это вообще был посторонний человек, совершенно не знавший библиотекаршу. Я поймал себя на мысли, что не хочу, чтобы этого человека арестовали на основании всего лишь юридического закона, поскольку его деяние было продиктовано высшим законом морали и нравственности.

— Возможно, и вообще не поймают, — заметил я.

— А ты в самом деле считаешь, что тебе не надо сходить в полицию и сказать, что ты был там? — спросила она.

Я поинтересовался:

— Зачем?

— Ну… ты ведь был там примерно в то же время, что и убийца. Ведь ее убили еще до того, как ты пришел домой. Ты мог бы что-то рассказать им…

— Я уже сказал тебе: мне ничего не известно.

— Но ты ведь… ты не боишься пойти в полицию? — спросила она, глядя куда-то в сторону.

Не представляю, с какой стати это взбрело ей в голову. Чего мне бояться?

Я еще раз повторил, что ничего не знаю, и добавил, что, как я надеюсь, этому человеку удастся избежать наказания, поскольку библиотекарша, очевидно, была порочной и испорченной женщиной. Я не стал рассказывать Элен про ее «подходы» ко мне, хотя, мне кажется, она и сама догадалась, потому что очень странно посмотрела на меня, после чего встала из-за стола и вышла из комнаты. Странно как-то она вела себя. Наверное, все дело заключалось в ее воспитании.

Средние классы, как правило, придерживаются довольно странной идеи о том, что сотворенные человеком законы якобы обладают большей силой, нежели законы стоящего над ними существа. Просто в голове не укладывается, как могут люди быть настолько тупыми и легковерными. Как можно человеческими правилами подменять законы Божьи! Они не видят никакой разницы между законами и теми нормами, которые имеют отношение к конкретной ситуации; между вечными законами природы; Господа и морали и неустойчивыми, часто ложными законами, — которые создают люди в ущерб самим себе и другим.

Меня действительно волнует подобное положение вещей, тревожит, что предрассудки сделали все именно таким. Подумайте только, что будет, если окажется, что все это применимо и ко мне… Ведь меня станут презирать, ненавидеть, меня обязательно накажут, стоит им дознаться о моем несчастье. Власти наверняка сделают все, чтобы признать незаконным характер моей болезни. Но какая и кому будет от этого польза?

Болезни не подчиняются правительственным законам. Значит, меня признают преступником и я ничем не смогу себе помочь? Вот почему никто не должен знать об этом инциденте. Старые, почти забытые предрассудки, страхи и суеверия объединят свои усилия с мощью законодательных властей и в итоге уничтожат меня. Какой ужас! И самое главное: каждый человек сталкивается с подобным буквально на каждом шагу и неспособен что-либо предпринять против, такого положения. Как горько сознавать это!

Если бы я жил лет триста тому назад, сведущие люди по крайней мере признали бы мою болезнь, считались бы с нею и боялись бы меня. Сейчас же меня попросту поставят вне закона. Как хорошо еще, что я достаточно уравновешенный человек, ибо никто не смог бы предсказать, до чего кого-то другого довела бы вся эта людская глупость.

Особенно остро я испытываю подобную горечь, когда настает время спускаться в камеру. О, как же я ее ненавижу…

1 июля

Завтра мне предстоит снова спуститься в камеру.

Я пытался не думать об этом, даже перестал вести дневник, стараясь мечтать и размышлять о чем-нибудь другом, но ничего не получилось. Никак не могу избавиться от этих мыслей, они просто терзают меня. Кажется, я не смогу больше этого вынести. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, моя рука дрожит, а тело покрылось потом. Мне кажется несправедливым, что я так терзаюсь из-за своей болезни. И очень нечестно, что я вынужден страдать в угоду непонимающему, безразличному ко мне обществу. Не знаю, думаю я так только потому, что приближается мое время, или просто потому, что я прав. Но мне ясно одно: мысли эти могут перемениться, когда болезнь вступит в новый этап своего развития. Пока же голова моя работает безупречно.

А что, если сама камера ухудшает мое состояние? Раньше я над этим не задумывался. Иногда мне начинало казаться, что это именно так, но в подобном случае все оказалось бы очень близким к разумному объяснению, хотя, повторяю, всерьез я над этим пока не думал. Но факт остается фактом: прежде, еще до существования камеры, мне никогда не было так плохо.

Раньше мне удавалось сохранять самоконтроль. Даже в последний раз, когда я оставался на воле, в тот самый раз, когда того пьянчугу хватил удар, я смог удержаться. Смерть пьяницы стала главной причиной в решении о создании камеры, но когда я оглядываюсь назад и осознаю, что его гибель не имела ко мне ровным счетом никакого отношения, то понимаю, как фальшиво звучит этот довод. До меня доходит, что я действовал, не осознавая толком смысла своих поступков, не понимая, что камера может лишь усугубить мое состояние и еще сильнее наказать меня вместо того, чтобы исцелить. Теперь я уже всерьез задумываюсь над тем, не принесла ли камера мне больше вреда, чем пользы.

Это представляется вполне логичным. Мне всегда было легче, когда я видел небо, а едва заперев себя в этом подвале, я сразу почувствовал ухудшение. Нет, я просто отказываюсь что-то понимать. Надо будет хорошенько со всем этим разобраться.

Интересно, хватит ли у меня сил завтра не спускаться в камеру?

3 июля (утро)

Что бы я ни написал, едва ли слова могут передать мои чувства. Я просто в отчаянии. Я ненавижу себя. Да, я знаю, это не моя, вина, однако само по себе знание неспособно устранить весь этот стыд, смыть весь этот ужас. Мне кажется, что человеческий организм не в состоянии перенести подобное унижение, что сердце, мое разорвется, мозг расплавится, все воспоминания сплетутся в один клубок и в итоге я погибну. Но я все еще жив, хотя, думаю, было бы лучше, если бы я умер. Иногда я даже подумываю о самоубийстве. Как-то, достав бритву, я стал разглядывать голубоватые вены на запястьях и, наверное, покончил бы счеты с жизнью, если бы только вид крови не напомнил мне о случившемся, даже если жизнь покинет меня, я всегда буду помнить ту зловещую ночь… Нет, таким способом я не смогу покончить с собой. Будь у меня снотворные таблетки, я воспользовался бы ими, но у меня нет их. Никогда их не принимал, как вообще не одобряю употребление наркотиков.

Сейчас мне намного лучше. Я даже ненадолго прилег. Теперь, когда я немного передохнул, мысли мои вроде бы прояснились. Я здесь совершенно ни при чем, хотя самоубийство стало бы наказанием именно мне, а не той болезни, которая превратила меня в существо, совершившее ужасное преступление. Я просто сгораю от самоунижения и ненависти к самому себе. Если бы я тогда пошел в камеру… Но откуда мне было знать? Разве мог я даже предположить, что произойдет? Ведь я такой мягкий, добрый человек, а потому совершенно невозможно было подумать, что мое тело может быть использовано для… того, что случилось. Мне хочется взять тесак и отрубить себе обе руки, хочется вырвать зубы — вместе с корнями. Лишь одному Господу Богу ведомо, можно ли изменить прошлое настолько, чтобы никогда о нем не вспоминать. Я бы скорее уничтожил себя самого, чем позволил случиться чему-нибудь подобному. Но теперь поздно об этом говорить, что сделано, то сделано. Но мне так стыдно…

Сегодня, входя в дом, мне хотелось вести себя совершенно естественно, нормально. Я старался держаться так, словно ничего не произошло, хотя это было нелегко. Жена тоже ничего не сказала, хотя я и заметил на себе ее пристальный взгляд. Она не спросила, где я был всю ночь. Правда, я сам сказал, будто меня срочно вызвали по делам. Не знаю, поверила ли она.

Ни один из нас ни словом не упомянул и не обмолвился об этой ночи. Возможно, Элен решила, что в этом месяце ничего не случится или что я научился лучше контролировать свое состояние. А может… мне дьявольски неприятно писать про это, но ведь подобная возможность остается… может, жена полагает, что я про все забыл и что все это лишь плод моего воображения? Не знаю. Она вела себя так, будто все время хотела спросить о чем-то, но так и не спросила. Надо будет хорошенько обдумать это… позднее, когда мысли прояснятся. Мой мозг все еще словно объят пламенем, я неспособен думать ни о чем ином, кроме случившегося той ночью… я все еще вижу ее лицо… все, что я могу сделать, это без конца чистить зубы и выковыривать грязь из-под ногтей.

Рубашку, однако, пришлось сжечь.

3 июля (после полудня)

Об этом написано во всех газетах!

Подобная мысль даже не приходила мне в голову. Наверное, тревога и смятение настолько сильно охватили меня, повергнув в пучину мыслей о самом себе, что я напрочь позабыл об окружавшем меня мире. Естественно, все оказалось на первых полосах газет, хотя описали они все совершенно неверно!

Когда я спустился к обеду, Элен уже положила газеты на стол. Сложены они были так, чтобы в глаза сразу бросались заголовки статей. Она старалась не смотреть на меня, пока я читал.

Это и к лучшему, поскольку не знаю, смог бы я сдержать гнев и боль, охватившие меня. Ведь любой, даже самый сильный человек, способен лишиться самообладания. Уверен, жена знает меня именно таким, и остается лишь надеяться, что она сама поймет, как эти газетчики все переврали. Они изобразили все в гораздо более мрачном свете, нежели было в действительности, хотя, следует признать, реальная картина была весьма тягостной.

Они называют это делом рук сумасшедшего! Сумасшедшего! Жонглируют зловещими словами, а сами гоняются за мерзкой сенсацией, употребляют самые жесткие термины, не скупятся на гнусные выражения и приводят самые отвратительные детали.

И во всех газетах это преподносится как деяние некоего безумца. Между тем от газет требуется объективно подавать факты, а отнюдь не формулировать всякие теории, в которых они ничего не смыслят. Но нет же, они, похоже, настолько озабочены погоней за тиражами, что готовы писать любые пошлости, которые только взбредут им в голову.

Что за дьявольские изверги эти журналисты! Надо же, написали, будто преступление совершено на сексуальной почве! Это самое ужасное. Буквально все газеты написали, что девушка была обесчещена! Это ранит меня в самое сердце. Они зашли так далеко, что написали, будто одежда на ней была разодрана в клочья, бедра — сплошь исцарапаны, живот — вырван и превращен в сплошное месиво, что блузка с нее сорвана, белье превращено в лохмотья, а личные вещи исковерканы! Все факты подобраны с таким расчетом, чтобы создавалось впечатление, будто ее изнасиловали. Они не понимают, что если человек сопротивляется так, как она, то одежда просто не может сохраниться в целости и сохранности? Или у них не хватает фантазии и сообразительности ни на что, кроме сексуального мотива, и потому они готовы как угодно исказить факты, лишь бы продать побольше газет?

Я буквально взбешен! Меня переполняет ярость при одной мысли о том, что газеты могут проявлять подобную безответственность! А публика… ужасная публика… надеяться поднять тиражи за счет публикации скандальной лжи! Что случилось с нашим обществом, если мужчины и женщины наслаждаются, читая такое? Да разве может больной человек надеяться на выздоровление, если он существует в подобном окружении? Все это меня не просто обескураживает — я теряю надежду.

Газеты лежат у меня в комнате, похожие одна на другую. Заголовки немного отличаются, но суть остается та же. От «Сумасшедший растерзал девушку в лесу», «Злодейское убийство на сексуальной почве» до «Растерзанный труп на Любовной тропе». И нигде, ни в одной газетенке не высказывается предположение, что речь может идти о сугубо физическом заболевании. Они что, ослепли все? Боятся посмотреть правде в глаза? Или предпочитают иметь дело с душевнобольным, а не с невинным? Что я могу с этим поделать?

Мне приходила в голову мысль написать во все эти газеты, объяснить, как все произошло на самом деле, а заодно обрисовать сущность моего недуга. Разумеется, они бы с готовностью напечатали мои письма — опять же, чтобы поднять тиражи своих газет, — но кто может поручиться, что они не внесут в них никаких изменений и ничего не вычеркнут? Убежден, они постараются вытравить все следы правды, поскольку я уже успел убедиться, что верить им никак нельзя. Вот бы было хорошо, если бы редакторы всех этих скандальных газетенок посидели со мной в одной комнате… запертые в камере в ту самую ночь, когда все это происходит. Хотел бы я посмотреть, как изменятся их лица, когда они узнают правду, когда осознают, насколько порочны, злобны и лживы их публикации. Тогда бы я смог показать им все, чтобы преподнести урок правды и одновременно проучить, чтобы они пострадали за свои ошибки. Возможно, это не было бы настоящим наказанием, но они заслужили его. Они бы…

Не надо мне сейчас об этом думать. Я чувствую, как учащенно бьется мое сердце, как бурлит в жилах кровь. Видимо, это остаточная реакция после вчерашней ночи, какой-то побочный эффект моего заболевания. Не надо доводить себя до такого состояния, так я отступаю перед болезнью вместо того, чтобы объявить ей решительную войну. Впрочем, вполне можно понять, откуда у меня все эти переживания. Я был беспричинно оклеветан людьми, которым нет никакого дела до правды, людьми, которые сами заслуживают страдания и которым лучше было бы умереть.

Сейчас я слишком переполнен отвращением и гневом, чтобы продолжать свои записи. Позже надо будет написать им и аннулировать подписку на все газеты…

3 июля (ночь)

Я чувствую, что обязан рассказать о случившемся вне зависимости от того, каких усилий мне это будет стоить. Я должен описать все максимально объективно и правдиво. Это может помочь мне, принесет облегчение, позволит очиститься, но может и усугубить мое отчаяние… Мне не остается ничего иного, а там посмотрим, какой будет результат. Я должен доказать, что это был акт, совершенный больным человеком, а отнюдь не отвратительное преступление, в котором повинен извращенец. Ведь это ранит больнее всего — меня назвали извращенцем. Сексуальный извращенец! И надо же, из всей массы людей именно меня — надо же! — не поняли.

Надеюсь и молю Бога, что Элен не поверила всем этим публикациям. Вообще-то, она не особо сильна по части самостоятельного мышления и скорее склонна верить всему написанному, а не пытаться сформировать свою собственную позицию, и поэтому меня буквально бесит мысль о том, что она может подумать обо мне, прочитав все эти газеты и написанную в них ложь. Вдруг она поверит, что я действительно изнасиловал ту молодую женщину? Возможность того, что меня могут заподозрить в способности совершить подобный чудовищный акт, просто потрясает! Я бы возненавидел, люто возненавидел любого, кто поверил бы, что я способен на такое.

Я всегда был чист — и телом, и всеми своими помыслами. Даже в общении с собственной женой я постарался свести наши сексуальные отношения к минимуму. При этом я не чувствовал никакой вины, так как никогда не испытывал особой потребности в сексе, а если и занимался им, то только чтобы доставить удовольствие Элен. Мне кажется, она несколько гиперсексуальна, но мне удалось урегулировать и этот вопрос, и на собственном примере показать ей, что лучшей основой для здоровья и чистоты является воздержание. Излишнее увлечение сексом — такая же гнусность, как наркотики или пьянство.

Возможно, тот факт, что все произошло именно на Любовной тропе, создал у газетчиков ложное представление о случившемся. На самом же деле все оказалось чистым совпадением. Клянусь, я и мысли не имел каким-то порочным образом прикоснуться к ней. Даже после наступления перемены мои моральные устои остаются достаточно прочными, чтобы противостоять искушению, если, конечно, подобное вообще возникает. Впрочем, в данном случае оно не возникло, на него не было ни малейшего намека. Кстати сказать, на ее месте вполне мог оказаться мужчина. Сам по себе факт, что это была девушка, молодая и довольно смазливая, можно сказать даже симпатичная (во многом за счет дешевой косметики), не имеет никакого отношения к случившемуся. Могу поклясться и в том, что никогда и ни при каких обстоятельствах не совершу с женщиной ничего подобного.

Впрочем, если посмотреть на все это с другой стороны, я должен благодарить судьбу за то, что газеты так неверно все восприняли. Ведь это поможет сбить со следа полицию. Она станет искать сумасшедшего, сексуального извращенца, и очень мало шансов останется на то, что я попаду под подозрение. Ведь меня совершенно не в чем упрекнуть, и чем больше они будут пытаться распутать это дело, тем дальше от истины окажутся. В последней передаче по радио, в новостях, диктор намекнул, что возможно, существует какая-то связь между этим делом и убийством библиотекарши. Ну что за бестолковые, невежественные дурни! Как могло это взбрести им в голову? Нет, я, наверное, никогда не смогу их понять. Скорее всего, они бьются то над одним, то над другим делом, и там и там безуспешно, а потому полагают, что промахи следствия покажутся в глазах общественного мнения не столь явными, если удастся связать оба эти преступления. Что ж, значит до правды им не докопаться, это уж точно.

Я заметил, что все еще нё в состоянии объективно излагать факты — настолько раздражен газетными публикациями и потрясен воспоминаниями о той ночи. Но завтра опишу все как было.

6 июля

Наконец-то я дождался момента, когда почувствовал, что могу все спокойно описать. До этого я не доверял самому себе, но сейчас готов изложить все, что произошло той ночью, и убедительно доказать, как неправы были газеты.

В тот день я отправился на дальнюю прогулку. Из дома я вышел прямо после обеда, а потому до наступления темноты у меня оставалась еще масса времени. Элен, похоже, не догадывалась, что это будет за ночь, или просто подумала, что я ушел ненадолго. Во всяком случае, перед моим уходом она ни о чем не спросила.

У меня не было ни малейшего представления о том, где провести ночь, но я точно знал, что в камеру не спущусь. Сама мысль об этом стала мне невыносима. Кроме того, мне надо было выбраться из города, уйти подальше от людей. Рисковать я не мог. Я подумал… убедил себя… по-настоящему поверил, что именно уединенная обстановка камеры делала мои перемены в последние месяцы особенно мучительными. Будучи отрезанным от воздуха, неба и луны, я особенно ожесточенно воспринимал их. Кроме того, я допускал, что поскольку перемены протекают особенно интенсивно именно в затхлом помещении камеры, то и для самого их наступления также необходима камера. Теперь-то я знаю, что это не так и что степень интенсивности перемены отнюдь не связана с остротой мучений, сопровождающих ее наступление. К сожалению, тогда я почему-то уверовал в это и потому никаких особых неожиданностей и тем более опасностей не предвидел.

Некоторое время я бесцельно бродил по улицам, а затем, ближе к вечеру, стал удаляться от густонаселенных районов, идя на запад. Я никуда не спешил и шел ровным шагом. Очень скоро город оказался у меня за спиной, а сам я шагал по дороге. Это было широкое шоссе, мимо меня в дыму и пыли проносились машины. Это было очень неприятно. Сам я никогда не увлекался автомобилями и предпочитал ходить пешком или ездить на поезде. Возможно, я немного старомоден, однако не вижу в этом большого греха. В наш век праздности и лени это даже представляется мне некоей добродетелью.

Вскоре стало темнеть, у машин зажглись подфарники. Тогда я смекнул, что пора подыскать уединенное место, и свернул на первую же боковую дорогу. Она была узкая, без тротуара, и вела в северном направлении; по обеим ее сторонам росли деревья, а вдали виднелись густые заросли. Постепенно шум шоссе за спиной стал затихать. На этой дороге не было машин, хотя в пыли я все же разглядел несколько отпечатков шин. Понимаете ли, тогда я еще не знал, что не настало время машин, и уж тем более никак не мог предположить, что дорога эта ведет к той самой Любовной тропе. Подобные вещи мне вообще кажутся отвратительными, и потому я никогда не задумываюсь о них. Не сочтите меня наивным, мне прекрасно известно, какими делами занимаются в припаркованных машинах неженатые люди, но я и подумать не мог, что направляюсь именно к такому месту.

Я поднимался на холм. Дорога все время извивалась, и я шел, пожалуй, не меньше часа, не повстречав ни одной живой души. Несколько раз мне попадались собаки, которые рычали и скулили, а когда я делал резкое движение в их сторону, убегали, поджав хвосты и изредка оглядываясь в мою сторону. Собаки при виде меня всегда приходят в ужас, убегают даже самые злобные псы, обычно нападающие на почтальонов и разносчиков всяких товаров. Меня это искренне удивляет. Их хозяева тоже не могут понять, почему так происходит. Одна очень крупная дворняга с громадными зубами несколько секунд неподвижно стояла передо мной прямо посередине дороги. Я издал какой-то звук и двинулся в ее сторону, и она быстро убежала, причем вид у нее при этом был какой-то побитый. Мне это показалось настолько нелепым, что я громко рассмеялся.

Вскоре я очутился на вершине холма — дорога заканчивалась у какого-то карьера или котлована. Я не особенно разбираюсь в подобных вещах, но это место показалось мне заброшенным. Сгущалась темнота, и я решил немного отдохнуть, присел на камень и ослабил галстук. Взбираясь на холм, я немного вспотел, но сейчас, находясь здесь в полном одиночестве, приятно расслабился. На память пришли картинки детства. Я был почти уверен, что перемена пройдет довольно гладко и что я даже получу удовольствие, если, как прежде, побегаю по лесу. Я и предположить не мог, что встречу кого-нибудь. Все казалось пустынным и спокойным. Шорохи леса сильно отличаются от звуков города, они как бы становятся приятным фоном, сродни музыке. Мне было приятно сидеть, закрыв глаза, и я рассчитывал, что просижу так всю ночь и ничего ужасного не произойдет. Но тут подъехала машина.

Я услышал ее приближение еще задолго до того, как она появилась. Сначала мне показалось, что машина едет где-то рядом, но потом понял, что она приближается ко мне. Меня охватило раздражение. Так хотелось побыть одному, и почему кому-то понадобилось ехать именно к заброшенному карьеру? Я подождал еще немного. Убедившись, что машина едет в мою сторону, я поднялся со своего камня, углубился в лес, прошел несколько метров в сторону зарослей кустарника, где меня никто не мог заметить, и опустился на колени.

Земля подо мной была сухая и жесткая, от нее исходил густой запах. Еще не совсем стемнело, и из своего укрытия я мог разглядеть и грязную дорогу, и камень, на котором сидел несколько минут назад. Немного спустя показался автомобиль. Он подъехал к самому концу дороги и остановился. Я надеялся, что водитель, увидев тупик, развернется и уедет, но он этого не сделал и лишь выключил двигатель. Я страшно рассердился. У меня было такое ощущение, словно он въехал на мою территорию. Я смотрел на машину из-под раскидистых ветвей кустов, и тогда до меня стало доходить, что именно происходит.

В машине сидела девушка, точнее, двое мужчин и одна девушка. Я не очень хорошо различал детали происходящего, но слышал хихиканье, какой-то хруст и приглушенные голоса. Да, именно тогда я начал что-то понимать, и гнев мой еще больше усилился. Я крепко упёрся руками в землю, из моего горла вырвались какие-то звуки — мне так хотелось, чтобы они уехали, побыстрее скрылись отсюда. Ну почему бы им не уехать?

Но они не уезжали. Внезапно стало совсем темно, и прямо у меня над головой зависла луна, лучи которой слабо освещали машину, а я все так же сидел, и слушал эти бесстыжие звуки. Мне хотелось скрыться, убежать как можно дальшё и быстрее, но неведомая сила заставила меня остаться, так что я даже не мог сдвинуться с места. Я был не в состоянии отвести глаз от машины. Думаю, что именно в тот момент со мной произошла перемена, хотя я, разумеется, об этом даже не догадывался. И уже когда она завершилась, я все так же не оценивал ее как нечто реальное и объективное.

Наконец они вышли из машины! Девушка смеялась, она была очень возбуждена, одежда на ней была частично расстегнута. Она вышла и встала рядом с машиной, потом показались оба мужчины. У одного в руках было одеяло, которое он тут же расстелил на земле; другой поцеловал спутницу. Я видел, как терлись их губы, причем мне показалось, что ей это нравится. Нехорошая это была девушка, я это сразу понял. Я видел, как она сняла с себя платье и белье и легла на одеяло, после чего оба мужчины также опустились на него и… они по очереди… О, я не в силах писать об этом. Есть такие вещи, видеть которые не в состоянии ни один нормальный человек. Но они проделали с ней все это, а я продолжал стоять на корточках, уперевшись руками в землю, и наблюдать за происходящим…

Некоторое время я пытался сдерживаться. Возможно, тот ужас, свидетелем которого я оказался, загипнотизировал меня, и мой самоконтроль отчасти ослаб. Я выжидал, хотя мне так хотелось кинуться на эти отвратительные, мерзкие существа, наказать их, положить конец всем их гнусным действиям. Наконец, спустя много времени, оба мужчины насытили свою плоть, встали и начали одеваться. Девушка же продолжала улыбаться. Какое-то время она неподвижно лежала на одеяле и было заметно, как ей все это приятно, как она наслаждается проявлением своей же порочности! Я смотрел на нее, на ее дьявольскую кривую улыбку, на то, как она лежала, откинув голову назад и приподняв колени. Смотрел на ее горло, на изогнутую дугой спину и белые бедра. Все в ее облике казалось мне тошнотворным, гадким. Она была вся видна в лучах лунного света и не предпринимала ни малейшей попытки, чтобы хоть как-то прикрыть свою наготу. Ноги ее были раздвинуты, а рядом на земле валялось белье. Я никогда в жизни не представлял, что может существовать такой порок во плоти.

Затем произошло нечто странное. Не стану делать вид, что до конца понял, что именно. Оба мужчины сели в машину, они смеялись, а потом один из них высунулся в окно и что-то сказал девушке. Она изумленно посмотрела на них и тут же вскочила. Машина уже трогалась с места, и она попыталась заскочить в нее на ходу. Вид у нее был очень расстроенный, тогда как мужчины, напротив, казались довольными собой. Они поехали назад, потом машина повернула, а девушка бежала и бежала за ними, умоляя о чем-то. Но они все же уехали. Один из них помахал ей рукой из окна, а она посылала им вслед такие мерзкие ругательства, которые не осмелился бы повторить ни один истинный джентльмен. Наконец, она остановилась, глядя вслед машине, бормоча себе что-то под нос и упершись руками в бока. Слова, которые она произносила на бегу, мне не приходилось никогда раньше слышать, я даже толком не представляю себе, что они означали, хотя давно уже не мальчик. Но все они были каким-то образом связаны с сексом, так что даже в гневе своем она была омерзительна. В жизни своей я не встречал более низко падшей грешницы, чем эта женщина. Мне представляется, что мужчины, после того как насытили свою плоть, ужаснулись содеянным ими и уехали, оставив ее, чтобы таким образом наказать за соучастие в подобном надругательстве над природой. Другого объяснения случившемуся я найти не могу, хотя мне и непонятно, почему они смеялись, когда уезжали. Во взаимоотношениях между мужчинами и женщинами есть некоторые вещи, понять которые я не в состоянии. Но я отлично представляю себе, что такое плохо, а эта девушка явно была плохой и заслуживала наказания.

И все же я отнюдь не намеревался причинять ей какой-нибудь вред, я вообще не знал, что буду делать. Дождавшись, когда она пошла назад, к своему одеялу, я вскочил на ноги и вышел на открытое место. Она как раз нагнулась, чтобы поднять трусики. Я стал очень тихо подкрадываться к ней сзади. Она подняла одну ногу и стала продевать ее в трусики, но я, видимо, издал какой-то шум, потому что она резко повернулась и посмотрела в мою сторону.

Я даже не знаю, кричала ли она. Рот ее открылся, но никакого звука я не услышал. То ли она была слишком напугана, чтобы кричать, то ли у меня почему-то перестали слышать уши. Девушка сделала несколько неуверенных шагов назад, потом подняла руки, держа ладони обращенными в мою сторону. Трусики обмотались у нее вокруг щиколоток, страх на лице был неописуемый.

Я медленно пошел на нее, вытянув вперед руки и оскалив зубы. Когда я приблизился, она упала на землю. Взгляд ее ни на секунду не отрывался от моего лица. Даже когда я встал прямо над ней, она продолжала неотрывно смотреть на меня. Казалось, ее страх передался и мне. Я уверен, что хотел лишь напугать ее, но в страхе есть что-то такое… запах страха… он лишил меня контроля над собой. По запаху страх и кровь очень похожи. Я уже ничего не мог с собой поделать, и виной тому была она сама. Да, она сама приблизила меня к этому, точно так же, как до этого завлекла тех мужчин, чтобы они совершили с ней свои омерзительные действия. Я помню, что, когда увидел ее ярко светящиеся белые бедра, двигающиеся накрашенные губы, мне захотелось разорвать, сокрушить, уничтожить ее, вонзить свои когти в ее плоть, так, чтобы брызнула кровь, чтобы можно было покончить с этой бесовской жизнью.

Тогда я и прыгнул на нее.

И все это время она смотрела мне прямо в лицо, пока ее глаза не подернулись пеленой. Мне показалось — она необычно долго сохраняла сознание.

Не помню, что случилось потом, не знаю, сколько времени просидел на четвереньках над ее трупом или что делал с ним. Наверное, если газеты все же правильно описали состояние ее тела, я какое-то время оставался там. Но кроме этого они почти все переврали, и я очень рад тому, что смог сейчас описать, как все было на самом деле. Теперь хоть в одном месте написана правда.

Да, это правда, именно так все и произошло.

20 июля

За последние две недели я ни разу не притронулся к дневнику. Даже не читал его. Думаю, что описанием последней сцены я крайне переутомил себя, так что надо было освободить мозг от последствий болезни и на некоторое время расслабиться. Как все-таки плохо, что современная цивилизация оставляет человеку так мало времени для расслабления. Мне еще повезло, что я, в отличие от некоторых безумцев, никогда не имел привычки гоняться за деньгами, успехом или так называемым счастьем. Разумеется, я не стал бы возражать, если бы все это у меня так вот вдруг оказалось, однако и не опечалюсь, если останусь без ничего. В конце концов, я достаточно мужественный и разумный человек, хотя мне надо было бы появиться на свет на несколько сотен лет раньше. Впрочем, я не жалуюсь. Никогда не любил хвастать, но мне почему-то кажется, что когда-нибудь я смогу установить гармоничные отношения с собственной болезнью, научусь относиться к ней так же, как к любым другим сторонам своей жизни. Если на то пошло, это ведь всего одна-единственная ночь в месяце, так что страдать мне приходится не чаще, чем двенадцать раз в году. А ведь могло бы быть и хуже, гораздо хуже.

Повсюду бродит масса болезней, просто они общеизвестны и их воспринимают как должное, тогда как мой недуг остается уникальным и потому кажется намного более ужасным, чем он есть на самом деле. Во всяком случае, моя болезнь не столь страшна, как, скажем, рак, проказа или полная слепота. Пожалуй, лишь собственное тщеславие заставило меня относиться к ней с повышенным вниманием, а потому я очень рад, что смог отбросить подобные мысли и начать относиться к ней так, как она этого заслуживает. Если это испытание было ниспослано свыше, чтобы испытать меня, то уж тем более нельзя ударить лицом в грязь. Я сейчас счастлив как никогда, потому что впервые за все это время ощущаю ясность мыслей и отношусь к своему пороку так же спокойно и ровно, как привык относиться ко всем другим вещам. И агонию свою я воспринимаю так, словно это некая разновидность удовольствия, ну, или, по крайней мере, относительного счастья. Я научился сосуществовать со своей болезнью точно так же, как привык мириться с жестокостью общества или с дефицитом интеллекта Элен.

Я в очередной раз перечитал все, что написал о событиях той ночи. Все объективно и точно и, надеюсь, помогло мне лучше познать самого себя. При этом я обратил внимание на одно обстоятельство, которое совсем недавно встревожило бы меня, а сейчас лишь позволяет, лучше понять и узнать… В описании того, что произошло, я постоянно упоминал самого себя, называл себя самим собой, а не тем существом, в которое преображаюсь. Понятно, что слова эти были лишь средством защиты, и я использовал их только из боязни посмотреть правде в глаза.

На самом же деле оно и я — единое целое. Мы представляем собой одно естество, пусть с отличиями и нюансами, но в принципе — одно и то же. Теперь я могу откровенно признать этот факт, что, естественно, не может не свидетельствовать о высокой организации моего мышления. Вот только не знаю, мой почерк изменился потому, что я так напряженно пытался припомнить все подробности своего превращения, или потому, что теперь мне так удобнее и легче писать? Впрочем, какова бы ни была причина, я лично считаю это добрым знаком, хорошим симптомом, который свидетельствует о моей искренности и полной раскованности. В конце концов, это была необычная ночь… экстраординарная… и поистине странно, что запомнил я ее как-то по-особому, не так, как те ужасные ночи, которые провел в камере. Надо будет подождать и посмотреть, как все пройдет в этом месяце, когда я снова спущусь к себе в подвал. И дневник обязательно возьму с собой — времени у меня будет достаточно. Оставаться снаружи слишком рискованно, хватит уже всяких несчастных случаев. Но… я почти уверен, что в данном конкретном случае все сложилось как нельзя лучше.

Возможно, кому-то это покажется бессердечным, но ведь именно такими обычно представляются многие верные мысли. Так вот, только задумайтесь, скольких молодых людей могла бы обесчестить эта женщина, скольких она бы ввергла в пучину греха, порока и разврата… Что ж, пожалуй, я спас немало человеческих жизней. А уж ей-то, понятное дело, самое лучшее было умереть. Зачем таким существам вообще жить? Такая молодая, а уже успела погрязнуть в скверне, и никогда в своем падении не смогла бы обрести счастья…

Надо же, как только мне в голову могли прийти мысли о самоубийстве на следующий день после случившегося?! Как это эмоционально, как непохоже на меня. Зато сейчас со мной полный порядок, и за последние две недели я чувствую себя гораздо лучше, чем раньше. Трудно найти этому объяснение; я словно обрел нечто… как будто внезапно достиг, добился чего-то такого, к чему, сам того не подозревая, давно стремился. А в сущности ничего не изменилось. Во всяком случае, я ничего не замечаю. Это должно было быть нечто неуловимое, словно я устранил из своего сознания тревогу, о существовании которой даже не подозревал. Наверное, шок от событий прошлой ночи взорвал некую преграду, существовавшую в моем мозгу. Определенно, это как-то взаимосвязано. Я не в состоянии пока до конца разобраться в собственных мыслях и эмоциях, но какая-то связь явно существует. Не скажу, чтобы это было новое ощущение, просто я достиг следующей стадии удовлетворения. Помню, что испытывал нечто подобное в дни далекой юности. Чем-то это похоже на те чувства, которые я пережил, когда разбил свою любимую игрушку; очень близко к моим переживаниям, когда я пристукнул того злобного пса, что напал на меня. Действительно любопытный феномен. Как странно, что три совершенно разных события способны вызвать такие схожие чувства. Мне лично это представляется весьма интересным…

28 июля

Вот и приближается мой день. Я совершенно спокоен, нахожусь в прекрасной физической форме, сознание мое ясно, я веду праведную жизнь и, раз уж мне предстоит пострадать еще одну ночь, едва ли стоит роптать и жаловаться. Правда, очень досадно, что жена ведет себя так странно. Весь этот месяц мне казалось, что она как бы отстранилась от меня. Как знать, возможно, Элен все же поверила некоторым из тех лживых публикаций в газетах и теперь сердится на меня, хотя прямо она мне об этом ничего не сказала — ни слова. Теперь об этом пишут уже не на первых полосах газет — поступили новые скандальные истории, другая ложь, — хотя каждый день помещают небольшие заметки о ходе расследования. Всякий раз повторяют, что арест близок, но я только посмеиваюсь. Надеюсь, что они не арестуют невиновного человека, а с другой стороны, если подобное и случится, то это наверняка будет действительно настоящий извращенец, повинный в гораздо более мерзких преступлениях, чем мое, так что особенно беспокоиться на этот счет не стоит. И наказание за чужой грех не покажется ему несправедливым, коль скоро сама жертва небезгрешна. Что же до меня… и человека, который убил, библиотекаршу… то тут я не чувствую за собой никакой вины.

29 июля

Сегодня, возвращаясь домой после обычной дневной прогулки, я увидел выходившего из нашего дома строительного рабочего. Снаружи стоял грузовик, и мне показалось, что он принадлежит той же компании, которая оборудовала у нас в доме камеру. Я спросил об этом Элен, но она лишь взглянула на меня и сказала, что никакого рабочего не было. Поначалу я крайне удивился, а потом, на какое-то мгновение задумался: «Не изменяет ли она мне?». В самом деле, поведение ее было весьма странным, нервным каким-то. Впрочем, сама по себе эта мысль слишком ужасна, и я должен раз и навсегда выбросить ее из головы. Грех подозревать собственную жену.

Тогда я стал гадать, в чем же дело? Наверное, она решила как-то усовершенствовать мою камеру, возможно, заказала новую обивку или ввинтила более яркую лампочку. Больше ничего не приходило в голову. Естественно, ей хотелось сделать сюрприз, чтобы у меня поднялось настроение, когда я войду в камеру. Пожалуй так оно и будет. Надеюсь, у нее хватило ума найти какое-то логичное объяснение и растолковать рабочему, когда он зашел в камеру, зачем нам понадобилась эта обивка на стенах. Ведь даже у самых тупых строительных рабочих иногда возникают всякие мысли… Возможно, они даже газеты иногда читают. А что, черт побери, почему мы не можем иметь камеру с обитыми стенами, кто может лишить нас этого права?

Потом я подумал, что этот человек приходил, чтобы установить более крепкие замки на двери. А Элен все это время была такая странная… отстраненная. Может, она чем-то напугана? Бедняжка. Я понимаю ее. Надо будет постараться помягче обходиться с ней, более терпимо относиться к ее слабостям. Пожалуй, надо будет каким-то образом выразить ей свое чувство. Может, сегодня вечером зайти к ней в спальню? Она так радуется всякий раз, хотя я давненько уже этого не делал. Впрочем, сама виновата. Не даст ни малейшего намека, а я ведь иду на это исключительно ради нее. А вдруг она тоже поняла, что лучше всего — долгое воздержание?..

30 июля

Элен очень сильно изменилась.

Ну кто способен по-настоящему понять женщин? В глубинах самой простой и лишенной воображения особы существуют потаенные места, проникнуть в которые не дано никому. Я считаю себя не менее проницательным, чем любой другой мужчинами полагаю, что умею строить логические умозаключения, однако отказываюсь понимать, в чем причина всех тех изменений, которые произошли в моей жене. И началось это отнюдь не вчера, хотя с особенной силой проявилось именно прошлой ночью. Можно допустить, конечно, что для этого вообще не существует причин и атомы женского мозга перемещаются в полнейшем беспорядке. Впрочем, мне ненавистна эта мысль, поскольку лично у меня всегда имелась хорошо организованная жизненная концепция.

Но я не отвергаю и иных возможностей. У меня вообще не должно быть предубеждений, поскольку замкнувшийся в себе разум лишится возможности вынести все те превратности жизни, с которыми сталкивается человек в моем положении. Меня ничуть не удивит, если я узнаю, что являюсь единственным человеком, когда-либо страдавшим от подобного недуга и все же сохранившим здравый ум. Возможно, это звучит несколько тщеславно, но человек всегда должен отдавать себе отчет в собственных достоинствах, чтобы уметь ими как следует распорядиться. Впрочем, я никогда не отличался особой гордыней.

Вчера вечером я зашел к ней в комнату. Она легла пораньше, а спустя некоторое время пришел я. Но на сей раз все оказалось совершенно по другому. Едва я открыл дверь спальни, как она села на постели, подтянув одеяло к самому подбородку и глядя на меня широко раскрытыми глазами. Мне даже показалось, что все это время она лежала и ждала, когда я приду. Само по себе это довольно странно. И то, как она смотрела… это очень походило на страх. Когда я прикоснулся к ней, она вся сжалась, ничего не сказала и лишь продолжала дрожать, всматриваясь в мое лицо. Мне было ненавистно видеть выражение ее глаз, как будто она думала, что перемена произойдет именно сейчас. Наверное, просто перепутала дни, но как она могла подумать, что ошибусь и я? Как может моя собственная жена бояться меня? Это или результат тех гнусных публикаций, или же у неё не осталось сил от перенесенного напряжения, страданий и переживаний за меня. Такое вполне может быть. По мере приближения очередного спуска в камеру она всегда меняется. Я слышал, что люди часто переживают за своих любимых, страдают за них. Бывает, что мужчины испытывают физическую боль, когда их жены беременны. Вполне возможно, что это как раз тот самый случай. Лично я предпочитаю объяснить все это именно так, поскольку очень неприятно думать, что она действительно боится меня.

Когда мы поженились, Элен поначалу проявляла повышенную чувственность, даже страстность. Я бы сказал, даже слишком большую возбудимость, что заставило меня несколько раз призвать ее к сдержанности. Женщина не должна столь безудержно отдаваться плотским удовольствиям. Допускаю, что человеку может быть приятно испытывать радость от интимного акта, но разве можно этим злоупотреблять?

Как-то Элен вздумалось самой проявить инициативу в этом деле, потом она вдруг повадилась спрашивать, не собираюсь ли я заглянуть к ней в спальню. В итоге мне пришлось в достаточно твердых выражениях прочитать ей нотацию на эту тему. Впрочем, едва ли стоило винить ее: она была невинна, малоопытна и совершенно не понимала, сколь порочно себя ведет. Уверен, что столь открытым выражением своего чувства она лишь пыталась доставить мне удовольствие, однако мне кажется, что молодая женщина должна сердцем чувствовать греховность подобного поведения. Хотя, разве я ей судья?

Я никогда не пытался изображать из себя моралиста — просто я достаточно нравственный человек, который хочет показать другим людям, как надо жить. Мне, конечно, приходилось проявлять в отношении Элен некоторую жесткость, однако делал я это исключительно ради ее же пользы.

Так вот, прошлой ночью все оказалось совершенно иначе. Она не проявляла ни малейшей настойчивости и была явно обрадована, когда все кончилось и я стал собираться к себе. На протяжении всего акта она неотрывно и очень странно смотрела на меня, так что я даже почувствовал некоторую неловкость. Я вообще сильно смущаюсь всякий раз, когда совершаю брачный акт, но в этот раз сложилась особенно непривычная ситуация. Не то чтобы неудобно, нет… я даже не знаю, как выразить это ощущение, просто почему-то у меня было очень тревожно на душе. Мне бы не хотелось, чтобы она и впредь смотрела на меня подобным образом. Это в чем-то сродни страху… Не знают что это… просто при этом я всегда чувствую… представляю… какие-то смутные, неясные вещи. Это очень трудно описать, чтобы было понятно. Где-то, прямо под поверхностью моего сознания теснятся всевозможные неясные предметы, вещи, явления — смутные, туманные, темные и неприятные. Иногда даже опасные. Тайные образы — вот, пожалуй, самое точное определение.

31 июля

Завтрашнего дня я жду с обычным страхом и отвращением, хотя на сей раз к этому примешивается и некоторое любопытство. Мне интересно, каким образом события прошлого месяца подействовали на мою болезнь. Весь июль я пребывал в безмятежном настроении. Мне удалось настолько хорошо примирить себя с самим собой, что я не удивлюсь, если обнаружу в своем недуге определенные изменения. Прошедший месяц мог оказаться своеобразным катализатором и изменить сущность химического процесса… возможно, изменить его к лучшему. Впрочем, что бы ни случилось, я все перенесу исключительно стойко.

Я бы рассказал Элен о своих надеждах, не веди она себя столь отчужденно и странно. Впрочем, пока я сам во всем не разобрался, лучше этого не делать.

Что пользы от ложных ожиданий и надежд?

Вот и сегодня утром она опять повела себя довольно своеобразно.

Я прошел в холл, чтобы взять перчатки, а когда обернулся, то увидел, что она из-за угла смотрит на меня. Да, виднелся только краешек ее лица, который сразу же спрятался. Я подошел и спросил, не нужно ли ей чего, но она сначала пробормотала что-то невнятное, вроде того, что не знает, собираюсь ли я спускаться в подвал или нет. С чего бы ей интересоваться этим? Ей известно, что я ненавижу камеру и без крайней нужды никогда не спускаюсь в нее. Когда я разъяснил ей это, она заметно успокоилась, так что я склонен приписать ее поведение избыточному перевозбуждению, нарастающему по мере приближения моего времени. Может, она опасается, что оно настанет раньше обычного и что мне придется провести в камере больший срок, возможно, даже не одну ночь? Я понимаю, насколько это взволновало бы ее, и осознаю, что она действительно заботится обо мне. Но с другой стороны, это свидетельствует и о том, что она полностью неспособна понять сущность моей болезни.

1 августа

Сегодня меня буквально распирает от избытка энергии. После обеда я совершил длительную прогулку быстрым шагом, остановившись у детской площадки, чтобы посмотреть, как играют ребятишки. Мне показалось, будто я, как и они, наслаждаюсь жизнью, и меня охватила такая жалость, что у меня никогда не будет детей! Они беззаботно веселились, а я стоял и скорбел, что когда-нибудь они подрастут и будут вынуждены столкнуться с жизненными проблемами. Мое детство было отнюдь не безоблачным, по крайней мере, в воспоминаниях оно не кажется мне особенно счастливым, если не считать отдельных моментов. Однако я не завидую другим, поскольку именно мое детство позволило мне вырасти в достойного мужчину, и теперь я могу окинуть мысленным взором всю свою жизнь и не найти в ней ни малейшего эпизода, о котором следовало бы жалеть. Все, о чем я скорблю, произошло отнюдь не по моей вине, оно было предписано свыше, еще до того как я появился на свет. Какое же это неописуемое блаженство, когда человек может оглянуться на свое бытие и представить его как единый последовательный процесс, в котором нет ничего, за что он должен испытывать стыд, что омрачало бы его прошлое; знать, что вся его жизнь была именно такой, какой он ее и замышлял, имея в виду, конечно, лишь те обстоятельства, которые он мог сам выбирать.

Я уже почти жду наступления сегодняшней перемены и практически уверен, что в ней будет какое-то отличие… Или это лишь потому, что сейчас я не нуждаюсь ни в каких отличиях, ибо я уже не столь мрачно и пессимистично оцениваю перспективы развития своего заболевания? Надеюсь, что то существо, в которое я трансформируюсь, будет отличаться такой же уравновешенностью.

1 августа (ночь)

Итак, дверь заперта. Элен поднялась наверх, и я остался в камере один. Сегодня Элен проявила ко мне особую любезность и приготовила мои любимые блюда: простую и здоровую еду, а потом все время о чем-то смущенно болтала, старалась быть веселой, как-то отвлечь меня от того, что вскоре должно случиться. В общем-то я благодарен ей за эти мелкие и жалкие потуги противостоять тому, что выше ее сил. Я решил, спуститься пораньше, чтобы у нее не было причин для беспокойства. Я боялся, что она станет нервничать, испугается, и мне захотелось разделить с ней эту муку… заранее представить себе картину того, как все это будет происходить.

В камере я не обнаружил никаких перемен, но был уверен, что какие-то нововведения она все же осуществила, хотя замок оставался прежний, да и обшивка стен была все так же изодрана. А может, она приглашала рабочего только для того, чтобы он прикинул смету предстоящих расходов, а сами работы начнутся лишь в следующем месяце? Надо было заранее позаботиться о том, чтобы ввернуть лампочку поярче — писать очень неудобно, а по углам вообще темно. Если…

Я только что сделал ужасное открытие и сейчас просто неспособен обдумать его значение. Холодная острая боль пронзила мой позвоночник, а тело буквально обратилось в лед. Я сидел и писал, потом посмотрел на стену и… там, в стене была дыра! Совсем маленькая, так что поначалу я даже не заметил ее. Она располагалась в углу, рядом с дверью, но размеры ее все же позволяли заглянуть внутрь камеры… Раньше ее там не было, а кроме того на полу осталось немного бетонной пыли, и мне все стало ясно: ее проделали совсем недавно. Так вот зачем приходил строитель… Но с какой целью жене понадобилась эта дыра? Что вообще на нее нашло? С чего это она совершила подобную гнусность? Да она с ума сошла! Ей захотелось заглянуть в камеру, после того как произойдет перемена! Но зачем ей это? Это не поддается осмыслению, это чудовищно. Одна лишь мысль о том, что она увидит меня… увидит, как я превращаюсь… в кого-то, во что-то, непохожее на человека…

Я присел у стены, в которой была проделана дыра, так, чтобы меня не было видно снаружи, и долго не мог решить, как быть дальше… потом, когда переменюсь. Ведь то существо неспособно или просто не желает мыслить логически, оно иррационально, а потому не станет вот так сидеть, чтобы его никто не увидел. Я подумал было заткнуть дыру рубашкой, но боюсь, что она вся превратится в клочья, когда процесс достигнет решающей стадии. Или жена попросту вытолкнет ее какой-нибудь палкой. Я абсолютно бессилен что-нибудь сделать. Она увидит меня!

Я просто не нахожу себе места от ужаса, кажется, что меня вот-вот вырвет. Голова идет кругом. Почему Элен сделала со мной такое? Или это просто нездоровое любопытство? А может, у нее имеется какой-то порок, извращение, о котором я раньше даже не догадывался? Возможно, она до сих пор сомневается во мне и желает убедиться, получить дополнительные доказательства, что я не сумасшедший и не выдумал все это? Не знаю. Одна лишь мысль о том, что она будет наблюдать перемену, ужасает меня. Ведь одному Богу известно, какое воздействие может оказать на нее подобное зрелище. Мне остается надеяться лишь на то, что она отнесется к этому, как к болезни, и что столь жестокая правда не лишит ее рассудка. Впрочем, рассудок у нее и так не слишком силен, и я боюсь… Я видел выражения лиц людей, которые наблюдали меня после перемены. Тот пьяница… девушка… В их взглядах застыло безумие, а Элен такая слабая… Я замечал выражение страха в ее глазах даже тогда, когда был вполне нормален. После того как она прочитала всю эту ложь в газетах, эту гнусную ложь про расчленения и терзания… той ночью, в постели… и тот страх, от которого ее лицо светилось словно луна, дергалось и трепетало — я наблюдал весь этот ужас, понимал, что он не ослабевает, не исчезает, и видел… Я чувствую… Чувствую, что нельзя оставлять человека наедине с таким страхом… Как я смогу снова посмотреть на нее после того, как… когда стану нормальным… когда…

Я услышал, как хлопнула верхняя дверь.

Похоже, она спускается в подвал…

2? августа

Наверное, уже утро. Со мной все в порядке, только я совершенно выбился из сил. Одежда разорвана в клочья. Скоро спустится Элен и откроет дверь. Сможет ли она взглянуть мне в глаза после вчерашней ночи? Я умолял ее уйти, но она даже не ответила, просто смотрела в камеру и ждала. Мое возбуждение ускорило процесс перемены, которая наступила раньше, чем обычно, и тогда я полностью потерял самоконтроль. Элен все видела. Я ненавижу ее! Ненавижу за то, что она сделала. Просто сгораю от ярости, стыда и ненависти! Когда она откроет дверь, мне придется мобилизовать всю свою волю, чтобы сдержаться и не ударить ее. Хотя она заслуживает хорошей оплеухи. Даже большего заслуживает. Никакое наказание не покажется слишком суровым за то, что она натворила. Она усугубила, сделала мой недуг намного тяжелее, чем раньше. Я отлично помню, как метался, цепляясь за стены, пытаясь выбраться наружу, разодрать края дыры, а она все это время стояла там, по другую сторону несокрушимого барьера, и наблюдала. Она чудовище, злодейка, дьявол! Нет таких слов, которыми можно было бы назвать ее…

Август

Число я не знаю, нет никакой возможности определить, сколько сейчас времени. Все кажется вечностью. Записи меня больше не интересуют: к чему они мне теперь? Да и чернила в ручке почти кончились. Лампочка едва светит, так что скоро я окажусь в полной темноте. Я бы мог писать собственной кровью, но кажется от этого будет мало проку… И потом, я не выношу вида крови, слишком о многом она мне напоминает. И все же хочется написать еще хоть что-нибудь — это мой единственный союзник в борьбе с безумием. Я могу перетерпеть голод, жажду, но угроза потери рассудка для меня невыносима.

Никак не пойму, почему она так со мной поступила? У меня больше нет к ней ненависти, я просто не могу понять ее. Иногда она спускается и смотрит в дыру. Раз в день, раз в неделю… Сейчас я уже не знаю. Мне все равно. И ничего при этом не говорит. Я пытаюсь заговорить с ней, но она не отвечает. Иногда издает какой-то странный звук, похожий на фырканье. Мне кажется, она сошла с ума. Когда я начинаю умолять ее — она уходит…

?

Так хочется есть…

Попробовал жевать обивку со стен, но из этого ничего не вышло, только еще больше захотелось пить. Свет уже почти не горит. Писать, правда, можно, если встать прямо под лампочкой. Да и в глазах все время двоится. Я сильно ослаб, постоянно кружится голова. Наверное, никогда уже больше не смогу писать.

Теперь ясно, что именно здесь мне суждено умереть. Я смирился с этой мыслью. Но если это действительно так, то произойдет это не по моей вине. Я не заслужил подобного конца. Перенося в своей жизни все эти страдания, я всегда оставался абсолютно невинным человеком. Страдал за грехи предков, и вот — умираю из-за безумия собственной жены. Это несправедливо, но я не возражаю. А сейчас надо лечь! Я уверен, что больше писать будет нечего.

Наверное, наступила ночь. Я укусил собственную руку…

Вот что было в тетради, которую я обнаружил в ящике тетушкиного стола. Там было исписано еще несколько страниц, но почерк оказался совершенно неразборчивым. Возможно, человек пытался писать в темноте или хотел сделать какие-то пометки. Особо я в них не вчитывался.

Медленно закрыв тетрадь, я уставился на ливший за окном дождь. Временами раскатисто громыхал гром, под напором ветра поскрипывал старый вяз, ветер гонял по небу облака. Где-то залаяла собака. Посидев так некоторое время, я встал и положил тетрадь в карман плаща. Время было позднее. Я прошел в холл и открыл дверь, ведущую в подвал. Мне надо было спуститься туда. Я чувствовал некоторую неловкость, но все же намерения своего не изменил. Воздух там был густой, спертый, как в склепе, но я все же стал спускаться по ступеням.

Камера, как и было написано в тетради, располагалась в углу подвала. Я шел по бетонному полу и слышал необычно громкий стук собственных шагов. Дверь была закрыта на засов, но я, не задумываясь, отодвинул его. С громким скрежетом он отъехал в сторону, на пол посыпалась ржавая пыль. Я попытался открыть дверь, но та даже не шевельнулась: значит, помимо засова была заперта еще и на ключ. Замок выглядел массивным, а дверь — очень прочной. Я прошел в угол и сразу отыскал дыру в стене — края ее уже начали осыпаться. Я заглянул внутрь, но толком ничего не разглядел — там было темно, потом повернулся и спокойно пошел назад. Я был преисполнен намерения отыскать ключ от камеры, он наверняка находится среди тетушкиных вещей. Едва я наступил на верхнюю ступеньку, она неожиданно подломилась и, чтобы не упасть, мне пришлось прыгнуть. Уже стоя на полу в холле, я чуть не потерял равновесие и неожиданно бросился вперед, выскочив через входную дверь прямо под дождь. Не могу сказать, что я трусливее любого мужчины, а кроме того в отличной спортивной форме и достаточно силен, но в тот день я бежал как угорелый и остановился, насквозь промокший, лишь удалившись на порядочное расстояние от дома. Плащ так и остался в холле.

Прошло немало времени, но с тех пор я так больше и не побывал в доме, который унаследовал от тетушки Элен. Впрочем, когда-нибудь, наверное, побываю. Меня часто мучает любопытство: что сейчас в том подвале? Разумеется, там нет ничего, что могло бы причинить мне вред, ведь все это было так давно. Да и сама тетушка, конечно же, не раз заходила туда, иначе как же у меня оказалась бы эта тётрадь. Я внимательно просмотрел старые газеты и нашел сообщение об одном нераскрытом убийстве, очень похожем на то, про которое писал ее муж. А может, я и ошибаюсь. Разумеется, он был сумасшедший и все это лишь плод его воображения. И все же… Мне так хочется узнать, что же именно видела тетушка Элен, когда в ту ночь подглядывала за ним? Поняла ли она тогда, что он лишился рассудка и именно поэтому оставила его там? Или увидела что-то еще? Что-то такое, отчего сама сошла с ума?

Этого мне, пожалуй, не узнать никогда. Не думаю, чтобы она вела собственный дневник. Впрочем, меня это и не волнует, во всяком случае не очень. Сам я никогда не отличался особым суеверием, но все же решил, что у меня не должно быть детей.

Видите ли, тетушка Элен была мне родней по браку, а кровно я был связан с ее мужем. Тетрадь так и осталась у меня, и я иногда перечитываю ее, пытаясь докопаться до истины. Иногда я читаю ее долгими белыми ночами, когда луна такая круглая и яркая и мне нечего делать кроме как в полном одиночестве сидеть у окна.

Живу я один. Можно было бы завести собаку, но животные меня почему-то не любят, а собаки так просто боятся. Мне бывает так скучно. Пожалуй, я тоже начну вести дневник, чтобы хоть чем-нибудь заниматься по ночам, а то просто сижу вот так, смотрю на луну, разглядываю собственные руки…

Дэвид Райли

С НАСТУПЛЕНИЕМ ТЕМНОТЫ

1

В глазах окружающих Элиот Уайлдермен никогда не выглядел человеком, отличающимся неуравновешенностью характера, которая порой в минуты жестокого отчаяния толкает людей на самоубийство. Даже у его квартирной хозяйки миссис Джовит не возникало ни малейших подозрений, что он способен наложить на себя руки. Да и с чего ей было это подозревать? Если на то пошло, Уайлдермен был далеко не беден, отличался завидным здоровьем, добрым нравом и вообще снискал себе симпатии большинства жителей старомодной деревушки под названием Херон. Поселившись в таком уединенном селении, как эта деревня, он заслужил репутацию простого и вполне приятного человека, всегда способного найти общий язык с ее отставшими от жизни и во многом деградирующими обитателями.

Могло показаться, что за последние двести лет своего существования цивилизация старательно обходила Херон стороной. В любом другом месте такие дома, которые встречались здесь на каждом шагу и в которых жили не окончательно еще впавшие в скотство и маразм люди, посчитали бы трущобами: это были старинные постройки с обветшалыми фронтонами, высокими остроконечными крышами, странными тротуарами, чуть ли не на целый метр возвышавшимися над мостовой, и покосившимися дымоходами, напоминавшими искореженные пальцы, уткнувшиеся в бездонно-мрачное небо.

Несмотря на все эти явно отталкивающие стороны Херона, Уайлдермен, приехавший в деревню в начале сентября, пребывал в достаточно бодром настроении. Вселившись в предварительно заказанную комнатенку на третьем этаже одинокого постоялого двора, именовавшегося гостиницей, он довольно быстро освоился, и вскоре после этого его часто можно было видеть бродящим по обдуваемым пронизывающими ветрами окрестным холмам, заросшим жесткой подсыхающей травой, или заходящим в гости к разным людям, с которыми он в своей ненавязчивой и тактичной манере вел долгие разговоры на темы особенностей местного фольклора. Судя по его поведению, можно было предположить, что он вполне доволен ходом своих научных поисков, так что очень скоро его рукопись по проблемам антропологии пополнилась массой новых фактов и занимательных подробностей.

И все же, где-то в самых потаенных уголках сознания, он оставался не вполне доволен проделанной работой. Чувство это не достигло пока особой остроты, чтобы доставлять ему серьезное неудобство и отбить охоту к дальнейшим исследованиям или хотя бы просто испортить настроение, однако оно все же присутствовало и определенно давало о себе знать. Подобно крохотной соринке в глазу, оно постоянно досаждало ему, настойчиво нашептывая в самое ухо, что здесь что-то не так.

Прожив в Хероне всего месяц, Элиот накопил столько материала, что его количество само по себе постепенно стало трансформироваться в новое качество, поэтому оставалось сделать лишь самую малость, чтобы рукописный труд достиг состояния готовности. Не переставая удивляться тому, что смог достичь гораздо большего, нежели рассчитывал перед приездом в Херон, Уайлдермен все же решил, что может теперь немного расслабиться и уделить больше времени изучению этой суровой, но странно очаровавшей его местности и заселяющих ее жилища обитателей, чему, как ему казалось, он прежде уделял недостаточно внимания.

Многочисленные друзья не раз рассказывали ему, что Херон и сам по себе представлял подлинный кладезь архитектурных построек XVII и начала XVIII веков, к числу которых позднее добавились лишь несколько отдельных зданий более современной эпохи. При этом, разумеется, имелись в виду отнюдь не ветхие лачуги, хотя и они каким-то странным, почти извращенным образом вызывали его живейший интерес. Ни одно из этих сооружений не могло предложить их обитателям даже малейшего намека на комфорт; о канализации и вентиляции не могло идти и речи, а если они и существовали, то в крайне запущенном состоянии. Небрежно сложенные из грубо отесанных бревен, эти домики были снаружи покрыты плесенью, а изнутри насквозь пропитались сыростью, смешанной с удушающим запахом пота. Одним словом, единственное, на что годились эти постройки, так это на ночлег, да, возможно, на чахлое укрытие от непогоды.

Между тем была у всех этих хибар и еще одна общая, объединявшая их черта — все они были снабжены тяжелыми деревянными дверями, укрепленными изнутри полосами кованого железа и запиравшимися либо на мощные засовы, либо на крепкие замки. С учетом же того, что внутреннее убранство домов едва ли могло привлечь внимание даже самого непритязательного вора, Элиота искренне удивила столь неожиданная тяга жителей к явно избыточной защите от постороннего вмешательства.

При первой же удобной возможности Уайлдермен спросил одного из их обитателей — толстого, почти опустившегося мужчину со спутанной бородой и хитрым, подозрительным взглядом, которого звали Абель Уилтон, — в чем причина всех этих грандиозных мер безопасности. Однако, несмотря на то, что между ними к тому времени сложились довольно неплохие отношения и Уайлдермен нередко угощал Абеля напитками и табаком в обмен на информацию о местных легендах, все, чего ему удалось добиться от этого доходяги, сводилось к нескольким сбивчивым фразам типа того, что жители боятся диких животных, которые «прячтся п-лесам, бегат п-холмам, а п-нчам спускатс в деревн и разбойничт».

Вместе с тем неожиданный прищур глаз и очевидное нежелание говорить на эту тему выдавали его с головой, хотя Элиот из тактических соображений сделал вид, что принял подобное объяснение, а потому воздержался от дополнительных вопросов. «В конце концов, — подумал он, — что пользы от прямых, хотя и вполне обоснованных обвинений людей в неискренности и лжи?» В итоге он лишь накличет на себя неприятности, вызовет раздражение, а то и озлобленность односельчан Уилтона, которые, несмотря на все свое дремучее невежество, оставались крайне обидчивыми людьми.

Спустя некоторое время после того как Уайлдермен подметил столь странную особенность окраинных жилищ Херона, от его внимания не ускользнуло то обстоятельство, что укреплены буквально все постройки, в которые он заходил, — на дверях красуются мощные замки и засовы. Более того, столь же крепкими запорами снабжены и оконные ставни, хотя на окнах установлены еще вполне надежные решетки. Предприняв очередные попытки разузнать причины столь повышенной предосторожности, он вновь и вновь слышал путаное бормотание насчет диких зверей и воров, но все так же испытывал явное недоверие к подобным объяснениям. Он еще как-то, с очень большой натяжкой, мог поверить в воровскую версию, даже несмотря на очевидную нищету внутренней обстановки лачуг, но при чем здесь дикие животные, когда за время всех своих долгих и ставших почти регулярными прогулок по окрестным холмам он не замечал даже малейшего намека на существование какого-то зверья, во всяком случае такого, которое могло бы представить опасность для человека? В конце концов он пришел к выводу, что любые новые попытки разобраться в этой загадке принесут, скорее всего, столь же скудные результаты, а потому решил прекратить расспросы в надежде найти другие пути решения этой проблемы. Возможно, подумал Элиот, именно она-то подспудно и не давала ему покоя все эти дни.

Где-то в середине октября — а Уайлдермен стал теперь более внимательно присматриваться к своему окружению — он впервые заметил одно довольно странное обстоятельство: с наступлением темноты ни один житель деревни не покидал своего дома. Элиот тут же поймал себя на мысли, что и он сам с самого начала жизни в Хероне также не выходил на улицу после захода солнца, хотя это получалось, естественно, как-то непроизвольно. В самом деле, поначалу он не придавал этому никакого значения — темнело тогда поздно — но по мере того как день становился короче и в него все безжалостнее начинала вползать ночная мгла, столь необычная особенность поведения жителей деревни не могла не привлечь его вниманий, создав тем самым еще одну загадку, над которой ему предстояло поломать голову.

Впервые он подметил эту странную привычку обитателей Херона, когда однажды вечером попытался выйти наружу и обнаружил, что обе двери гостиницы наглухо заперты. Он в раздражении бросился наверх к миссис Джовит — престарелой женщине с сероватым лицом, седыми волосами, пальцами, чем-то походившими на иголки, и коричневатыми зубами, которые почти не были видны на фоне сумрака гостиной, где она сидела и вязала шаль. Войдя к хозяйке, он прямо с порога без лишних слов спросил, почему так рано заперли двери.

На какое-то мгновение женщина, казалось, лишилась дара речи от подобного наскока; она тотчас же отложила работу и повернулась к нему. За эти несколько секунд лицо ее побледнело настолько, что стало походить на восковую маску, а глаза, как тогда и у Уилтона, зловеще прищурились. «А может, — подумал Уайлдермен, — она лишь пыталась таким образом скрыть свой дикий страх, чуть пробивавшийся сквозь подрагивающие веки?».

— На ночь мы всегда закрываемся, мистер Уайлдермен, — наконец проговорила она тягучим голосом. — Всегда запирались и всегда будем запираться. Такова наша традиция. Возможно, вам она кажется глупой, однако дело обстоит именно так. Да и что делать ночью на улице? Никаких развлечений там нет, а кроме того, это может быть небезопасно. Мало ли кто бродит там по ночам? Я имею в виду не только животных, которые могут убить вас во сне, но и обитателей бараков — не стану, конечно, ни на кого указывать пальцем, но будьте уверены, они не раздумывая вломятся сюда и заберут все, что у меня есть. Потому и приходится запираться.

После таких слов Уайлдермен почувствовал, что спорить с ней будет трудновато, разве что ради чистого упрямства, но портить отношения с хозяйкой ему никак не хотелось. Он не раз ловил себя на мысли, что на самом деле жители деревни лишь терпят его присутствие и могут в любой момент поставить его на место, а то и просто побить, зная, что за это им ничего не будет. Правосудие было в Хероне весьма малопонятным словом, напоминая собой лишь пережиток прошлого и завися в основном от родственных связей и неприкрытого подкупа, — это еще в лучшем случае, а в худшем и наиболее типичном, — от готовности того или иного человека на личную месть. При мысли об этом Элиоту пришла на память некогда существовавшая в Европе практика дуэлей, хотя в данном случае, как он полагал, проблемы чести и достоинства, видимо, отнюдь не играли главной роли.

Убедившись в том, что совсем не страх перед дикими животными руководил действиями миссис Джовит, запиравшей с наступлением темноты все двери, он почувствовал еще большую решимость проникнуть в эту будоражившую его тайну.

На следующее утро, специально поднявшись с рассветом, он бесшумно спустился по лестнице и увидел хозяйку, торопливо отпиравшую входную дверь. При этом женщина была настолько поглощена данным, видимо, непростым занятием, что даже не заметила постояльца.

Справившись наконец с последним замком, она осторожно приоткрыла дверь и устремила на улицу напряженный взгляд. Похоже, не заметив ничего настораживающего, она широко распахнула ее и наклонилась, чтобы поднять стоящее на обшарпанном крыльце эмалированное блюдо. Охваченный любопытством, Элиот попытался разглядеть, что на нем лежит, но успел заметить лишь смутный красный мазок или пятно, хотя это вполне могло оказаться игрой зрения, схватившего отблеск луча солнца, которое только-только начинало всходить над холмами.

Не успела миссис Джовит обернуться, как он проворно взбежал на второй этаж дома, после чего, нарочито громко ступая, снова спустился по лестнице и пожелал хозяйке доброго утра. После коротких, но обязательных фраз насчет погоды, он вышел наружу, окунувшись в еще прохладное, но приятно освежающее утро. По узким улочкам плавали остатки тумана, и прорывавшиеся сквозь него лучи солнечного света подобно каплям расплавленного золота играли на стеклах распахнутых окон.

Медленно шагая по щербатым мостовым, он невольно обратил внимание на то, что перед дверями других домов тоже стоят тарелки и подносы, некоторые из которых разбиты, а осколки валяются в канаве, пролегающей посередине улицы и упирающейся в забитую илом и мусором решетку.

Внезапно Элиот понял, что на этих блюдах лежало мясо, сырое мясо, на что ясно указывали оставшиеся на них кроваво-водянистые разводы и пятна. Но зачем же буквально каждый обитатель деревни оставлял за порогом столь дефицитную еду, когда сами они, особенно обитатели зловонных лачуг, жили впроголодь? Подобное поведение, в реальности которого у него не оставалось никаких сомнений, показалось ему крайне нелепым. Зачем, зачем они выставляли наружу еду и, главное, кому она предназначалась? Животным, из страха перед которыми жители деревни не решались по вечерам выходить из дому, вместе с тем явно приманивая их, предлагаемой пищей? Полнейший абсурд! Кроме того, ему было достоверно известно, что жители Херона не отличались особой любовью ко всякому зверью, скорее даже наоборот. Как-то раз ему довелось увидеть, что осталось от одной собаки — а это была весьма свирепая помесь волкодава с овчаркой, — которая принялась однажды субботним утром приставать к прохожим на рыночной площади. Ее изуродованное, искромсанное, окровавленное тело, с которого местами даже отслаивалась шкура, стало почти неузнаваемым под ударами десятка или больше тяжелых сапог, с возмущением и ненавистью втаптывавших ее в булыжную мостовую. Но тогда почему же эти люди, питавшие лишь неприязнь и презрение к своим собственным животным, проявляли столь неожиданную благосклонность к опасным и таинственным зверям?

Впрочем, он отнюдь не питал особых надежд на то, что хоть один из них с готовностью даст ответ на столь мучительный для него вопрос. На памяти были неоднократные, но от этого не ставшие удачными попытки расспросить их о причинах появления на дверях и окнах всех этих запоров и засовов. В общем, Уайлдермен постепенно пришел к выводу, что существует лишь единственный способ попытаться приподнять завесу, скрывавшую тайну, и заключался этот способ в том, чтобы самому подглядеть, кто же приходит за едой.

Начав готовиться к ночному бдению, он вернулся в свою комнату и провел остаток дня за разбором сделанных ранее записей и дополнением одной из глав будущего научного трактата.

Вскоре стало темнеть, улицу заполнил густой туман, который стал проникать даже в комнату, растекаясь по ней мутной дымкой. Он распахнул окно — решеток и мощных запоров на нем не было: третий этаж все-таки! — и стал молча проклинать эту белую завесу, хотя и не терял надежды, что она все же не помешает ему удовлетворить жгучее любопытство.

Наконец солнце окончательно скрылось за затянутыми туманом холмами, и почти сразу же послышались характерные звуки — люди приоткрывали двери своих домов, но каждый из них при этом хранил гробовое молчание, не проронив ни слова. До него донеслось лишь приглушенное постукивание тарелок о тротуар, после чего двери поспешно захлопывались и накрепко запирались. Наконец, утопающую в тумане улицу окутала полная тишина. Могло показаться, что жизнь вообще прекратилась. Единственное исключение — каминные часы, стоящие в его комнате и монотонно отсчитывающие секунды и минуты.

Внезапно что-то привлекло его внимание.

Взглянув поверх обшарпанного подоконника вниз, он поначалу не смог ничего разобрать — улицу застилал густой туман. И все же он заметил, что по мостовой передвигается какое-то существо или существа. При этом они издавали странные, пугающие звуки, совсем непохожие на приглушенный шорох диких кошек или собак, вышедших на тропу ночной кровожадной охоты. Нет, доносившиеся до его слуха звуки казались совершенно незнакомыми, чем-то походя на посвистывающий скрежет ползущего животного, вяло передвигающегося по булыжной мостовой.

Вот с шумом перевернулась и, ударившись дном, загрохотала по улице оловянная тарелка, пока наконец не остановилась у края высокого тротуара прямо под окном гостиницы Элиота. Он еще больше вытянул шею и увидел темное, похожее на тень существо, массивные очертания которого выплыли из тумана. На несколько секунд снова воцарилась тишина, пока существо это не обнаружило пищу и не принялось пожирать ее.

Собравшись с духом, Элиот Уайлдермен закричал так громко, как только хватило сил, — ему хотелось отпугнуть странное создание. Едва эхо его крика заметалось между домов и, уткнувшись в стоящую в конце улицы церковь, начало затихать, наполняясь с каждым новым отголоском все более и более жалостными и трогательными нотками, как опять наступила тишина. Но лишь на мгновение. Тут же он расслышал шорохи, явно исходящие от ползавших внизу существ — их становилось все больше, — которые приближались по улице, оставляя тарелки со «своей» едой и устремляясь к гостинице миссис Джовит.

В этот самый момент послышалось их дьявольское, омерзительное из-за своего явно нечеловеческого происхождения, наполненное самыми гнусными чувствами похихикивание, в котором словно воедино смешались ненависть, похоть и, столь удивившая Уайлдермена, ненасытная алчность. И так отчетливо обозначились все эти эмоции в слабых, нечетких шорохах, доносившихся снизу, что Элиот почувствовал, как где-то в глубине его сознания начинают подниматься волны лихорадочной паники, а лицо покрывается каплями пота. Выждав момент секундной внутренней борьбы, он издал повторный крик и сам услышал, как сорвался от страха его голос.

Тут же снизу, со стороны основания дома, послышался слабый скрежет, словно какое-то тяжелое тело пытается преодолеть шаткую преграду.

На улице появлялись все новые тени, которые, извиваясь, подкрадывались к гостинице и скреблись о ее стены. Содрогаясь от бившей его неистовой дрожи, Элиот наконец понял, зачем нужны были все эти засовы и замки и почему никто из жителей Херона с наступлением темноты не заговаривал и не покидал своего дома, умышленно создавая вид, будто деревня обезлюдела, Но теперь вся маскировка рухнула — они знали, что он здесь, они услышали его!

Уайлдермен схватил со стола тяжелый фолиант в жесткой обложке и швырнул его вниз, стараясь попасть хотя бы в одного из ползающих существ. И действительно попал — раздался звук, как будто в грязную лужу упал большой камень, сменившийся похрустыванием, словно ломались тонкие, хрупкие кости, попавшие под острые края переплета. И сразу же зловещие шорохи переросли в мощное, нарастающее крещендо отвратительного ликования. Пронзительный вопль, столь же нечеловеческий, как и все остальные звуки, но несущий в себе гнусные отголоски агонии и ужаса, эхом заметался вдоль темной улицы. И все же несмотря на то, что крик этот мог бы разбудить даже мертвого, ни в одном из окружающих домов не зажегся свет и никто не выглянул наружу, чтобы хотя бы узнать, в чем дело. Все ставни и двери остались запертыми.

Неожиданно налетевший, хотя почти сразу же угасший порыв слабого ветерка успел чуть разогнать клубы плотного тумана, так что Элиоту удалось получше разглядеть ночных визитеров. На какое-то мгновение ему показалось, что он видит странных животных, какие-то гибриды, но затем понял, что это нечто необычное. Это были не люди, но и не звери, это было что-то совершенно противоестественное, дикое порождение того темного мира, в котором они обитали и из которого пришли сюда. Согбенные, с мощными спинами, тяжело нависавшими над низко опущенными и прижатыми к груди головами, они медленно волочили свои тела, изредка подтягиваясь на тощих, скелетообразных руках за стены домов. Когда чудовища поднимали их, устремляясь ввысь, к лившемуся из комнаты Уайлдермена рассеянному свету, он видел их белесую, лепрозную, покрытую крошащимися струпьями и словно изрытую гниением кожу. Их сужающиеся гангренозными обрубками пальцы медленно и как-то болезненно сжимались и разжимались, покуда налетевшие невесть откуда клубы тумана в очередной раз не поглотили их в своей непроглядной, призрачной мгле.

Вновь полускрытый белесым саваном, Элиот успел заметить, что тени стали сходиться в одном месте, которое с каждой секундой очерчивалось все более отчетливо и ясно. И неожиданно, словно в приступе всепоглощающего, обжигающего страха, он осознал, что именно происходит, — медленно, совсем вяло, но неуклонно они забирались друг на друга, образуя живой бугор, вершина которого тянулась к его окну.

Он швырнул в них еще одну книгу, потом еще и еще, с каждым разом вкладывая в бросок все больше отчаяния и ярости, но несмотря на то, что тома обрушивались на их вздымавшиеся головы всей своей тяжестью, живой холм продолжал расти. А из самых отдаленных глубин утопавшей в туманной мгле улицы в сторону гостиницы продолжали подползать, волочиться новые тени.

Уайлдермен в панике отпрянул от окна, захлопывая ставни, плотно затворяя рамы, щелкая запорами. Почувствовав внезапный приступ тошноты, он метнулся в угол, где на столике стоял таз с водой, и там его желудок отчаянно вывернуло наизнанку.

Хихиканье за окном становилось все громче, ближе. Неистовое в своем невообразимом омерзении, оно с каждой секундой переполняло Элиота отчаянно нараставшим чувством ужаса. Спотыкаясь на нетвердых ногах, скованных напряжением борьбы с усиливающейся паникой, он все же добрел до стоящего в центре комнаты письменного стола, сел на стоящий рядом стул, судорожно вцепившись в его край, и устремил невидящий взгляд на забранное ставнями окно. Лицо его сводили судороги, а глаза все яростнее и жестче пытались вглядеться в жалкую твердь стекла… предчувствуя и страшась конца этого ожидания — их неизбежного прихода.

А снаружи продолжало доноситься все то же невнятное, дьявольское, нечеловеческое хихиканье, становившееся все громче, пока его неожиданно не сменил звук царапающих дерево когтей. Ставни задрожали, потом затряслись, едва удерживаясь на разболтанных петлях, и, казалось, готовы были вот-вот рухнуть внутрь комнаты. И в конце концов рухнули…

Мириады зловещих, вожделенных воплей мигом заполнили комнату. Сначала они смешались с безумным криком, воплощавшим в себе весь человеческий ужас, отчаяние и агонию, но постепенно стали заглушать его, словно заслонять собой, пока наконец на первый план не выплыли новые звуки — звуки разрываемой плоти, клацанья зубов, чавканья…

2

На следующее утро, когда ленивое солнце вознеслось наконец над верхушками сосновых лесов на горизонте, двое постояльцев миссис Джовит взломали дверь комнаты Уайлдермена, поскольку все попытки хозяйки комнаты достучаться до него закончились безрезультатно. Пока мужчины били и ломали дубовые панели, она стояла сзади, дрожа от страха при воспоминании о ночных воплях, которые доносились в ее комнату, где она лежала с открытыми глазами, переполненными безумным страхом. Судя по красным глазам постояльцев и застывшему на лицах обоих мужчин выражению тревоги, спать им тоже не пришлось.

Наконец дверь поддалась и со скорбным скрежетом завалилась внутрь комнаты. Мужчины застыли на месте, почувствовав отвращение и подступившую тошноту, а миссис Джовит издала протяжный крик.

В комнате царил полнейший беспорядок: всюду валялась поломанная и перевернутая мебель, на которой виднелись глубокие царапины, простыни были изодраны в клочья. Среди окровавленной мешанины обрывков книг, рукописей, обломков карандашей и лоскутьев ткани лежали останки человеческого скелета, части которого валялись по всей комнате.

3

Несмотря на то, что обстоятельства смерти Уайлдермена никоим образом не наводили на мысль о самоубийстве, именно такой вердикт по данному делу был вынесен судебным дознавателем — жителем Херона, — торжественно огласившим его четыре дня спустя под тускло освещенными сводами деревенской управы.

Вопреки отчаянным попыткам многочисленных родственников Уайлдермена получить разрешение проститься с телом покойного, все они были отклонены судьей, а тело по его же указанию было поспешно предано земле на местном кладбище неподалеку от деревни. Свое решение судья мотивировал тем, что, поскольку покойный решил покончить с собой, утопившись в протекавшей поблизости реке, а тело его было выловлено лишь спустя неделю, оно за это время пришло в такое состояние, лицезреть которое не рекомендовалось даже ближайшим родственникам.

— Постарайтесь запомнить его таким, каким он был при жизни, — сказал морщинистый старик, нервно протирая очки в металлической оправе, — а отнюдь не таким, каким он стал после смерти.

Тем временем незамеченный посторонними визитерами церковный служка завершил свою обычную повседневную работу, разровняв и уплотнив рыхлую землю на свежей могиле на диковатом и мрачном кладбище, после чего прочитал себе под нос никому не нужную молитву и отправился домой ужинать.

Брюс Лоувери

НАРОСТ

Отца моего убили еще в американо-канадскую войну, так что мне приходилось помогать матери, которая работала на полставки в публичной библиотеке нашего маленького городка. Вернувшись вечером домой, она подолгу разговаривала со мной — это стало ее привычкой. Чаще всего речь шла о посетителях библиотеки, хотя иногда в эту тему вкрадывались впечатления от того или иного лекарства, которые она принимала, и их воздействия на ее самочувствие.

А началось все в тот самый преотвратный 2021 год. Целую неделю мать хранила несвойственное ей молчание. Лицо ее выражало беспокойство; иногда она отрывала глаза от вязанья, а может, это было чтение, и долго-долго как-то странно смотрела вдаль. Мне показалось, что именно тогда она особенно начала беспокоиться о своем здоровье, тем более что ей было под шестьдесят. Впрочем, я не сомневался, что, когда придет время, она мне обо всем расскажет. Следовало признать, что она очень ценила уединение, так что, несмотря на раздиравшее меня любопытство, я старался молчать.

Наконец, однажды вечером она подняла на меня долгий, встревоженный взгляд и заговорила — впервые за долгое время:

— Сынок, мне хотелось бы узнать, что ты думаешь по поводу… по поводу того, что уже давно тревожит меня.

Всю свою жизнь, что я помнил мать, она постоянно беспокоилась о своем здоровье, хотя никогда не обращалась к докторам. Что и говорить, все домашние, соседи и даже я нередко посмеивались над ее страстью заполнять тумбочку рядом со своей кроватью всевозможными пузырьками, ампулами и таблетками. При этом она всякий раз с упреком выговаривала нам, что, дескать, никто не может знать, насколько сильно она больна и как тяжел ее недуг. Я понимал это так, что все эти меры предосторожности были не чем иным, как ежедневной процедурой, призванной поднять бодрость ее духа.

— Примерно неделю назад, — промолвила она, — я заметила у себя на коже какую-то припухлость.

Я тут же выразил готовность осмотреть причину недомогания, но она, как я и предполагал, категорически отказалась. Дело в том, что, родившись в 1962 году, моя мать всей душой ушла в восторженной обожание воскресших в те времена викторианских достоинств. За все двадцать семь лет своей жизни я ни разу не видел, чтобы она хотя бы частично обнажила «неподобающую» часть своего тела. И что характерно: несмотря на почти хроническую боязнь подцепить какую-нибудь болезнь, она сохраняла столь же целомудренное поведение даже по отношению к врачам.

Одним словом, она отказалась даже описать свою «припухлость» — только размеры и все. По ее словам, размеры ее были немного больше горошины, а располагалась она слева, сразу под нижним ребром.

— Как это началось?

— Откуда мне знать?

— А к доктору ты обращалась?

— Нет, — отрезала мать. — Мне страшно. Ты же знаешь, как я боюсь докторов.

— Ну да, конечно. Хотя, должен тебе сказать, ты всегда волнуешься из-за пустяков.

Сказав эти слова, я попытался, тем не менее, хоть отчасти скрасить улыбкой ее тягостное настроение. При этом меня, откровенно говоря, в гораздо большей степени волновало состояние ее рассудка в связи с этим прыщиком, нежели физическое состояние.

— Так что, именно из-за этого ты и хмурилась всю эту неделю? Брось, все пройдет само собой.

И все же, я не мог не заметить, что с каждым днем мать все более мрачнела.

— Но что же я могу поделать? Она же растет! Прошло каких-то два дня, а она уже похожа на крупный шар!

Я попросил ее позволить мне взглянуть на этот странный нарост, но, как и предполагал, мать отказалась.

— А так болит, когда прикоснешься, — призналась она, чуть поглаживая кончиками пальцев свой бок. — Надо, конечно, кому-то сказать, но так стыдно…

— Чепуха. Пора наконец показаться доктору.

— А вдруг от этого будет еще хуже? — хныкающим голосом проговорила мать. — Или диагноз установят не тот.

В те времена у нас в городке было всего три доктора, но я заверил мать, что по крайней мере один из них обязательно о ней позаботится.

Получилось, однако, так, что ни один из них так и не принес ощутимой пользы, впрочем, как я впоследствии узнал, никакой их вины в этом не было. Каждый из них утверждал, что никогда в жизни не встречался ни с чем подобным. Двое из них прописали какие-то мази, чтобы уменьшить зуд, а третий вообще отказался лечить, заявив, что больную надо показать специалистам в Чикаго.

Я не на шутку встревожился и решил — надо ехать. Мать, конечно, протестовала и говорила, что мы не можем позволить себе таких расходов. Я тогда работал банковским клерком и уверил ее в том, что мои накопления предназначались как раз для таких экстренных случаев.

В подобных препирательствах мы потеряли немало времени — около двух недель. Нарост, походивший на какую-то опухоль, увеличился в диаметре более чем на десять сантиметров. Сейчас он заметно выпирал даже из-под блузки.

На работе я объяснил сложившуюся ситуацию и меня в порядке исключения отпустили. По настоянию матери я представил хозяину лишь самое поверхностное описание ее недуга.

В течение всего нашего долгого путешествия до Чикаго мать не переставала жаловаться на боли:

— Теперь болит уже не переставая. Словно что-то сосет, всасывает меня внутрь.

Первую ночь в Чикаго мы провели в отеле. Я отчетливо слышал ее судорожные метания по постели; дважды за ночь просыпался от сдавленных, пронзительных криков.

— Знаешь, я стараюсь не ложиться на эту сторону, — сказала мать. — Но иногда забываюсь и вот… О, это так мучительно — словно какие-то иглы вылезают из этой проклятой опухоли или что это там!

Мать положили на обследование в одну из лучших частных клиник Чикаго. Я с самого начала понял, что лечение будет долгим и весьма дорогим. К счастью, владелец больницы, весьма образованный и с виду похожий на иностранца мужчина, предложил мне оставить мать на правах пациента благотворительного общества. Меня удивил этот его жест, однако он тут же пояснил свою мысль:

— Ее случай — поистине уникальный!

К счастью, мне удалось найти номер в расположенном неподалеку дешевеньком отеле. По настоянию матери мне оформили круглосуточный допуск в ее палату, хотя подобная милость показалась мне весьма дурным знаком. Тем не менее я старался быть с ней рядом как можно чаще.

От врачей я не получал вообще никакой информации. Мне казалось, что они даже сердились, когда я приставал к ним со своими расспросами, и всякий раз отсылали меня прочь. Я неоднократно видел, как они заходили в палату, где лежала мать, и выходили оттуда с явно озадаченными выражениями лиц.

— Все это очень серьезно, — как-то поспешно и даже уклончиво говорили они мне, — но мы скоро прооперируем ее и она пойдет на поправку.

— Но когда это будет? — спрашивал я, на что мне всякий раз отвечали, что пока еще не сделаны все необходимые исследования и анализы.

Была сделана масса рентгеновских снимков, и мне удалось краем уха услышать, что на них запечатлено, хотя сами пленки мне, естественно, никто не показал. Как оказалось, с одной стороны опухоли располагались какие-то гранулоподобные образования, сгруппированные хаотичным образом. Кроме того, снимки показали, что внутри тела матери происходит развитие двух организмов неизвестного происхождения. Один из них изредка совершал некие судорожные, спазматические движения, после чего вновь неподвижно замирал. Должен признать, что я и сам начал замечать слабое подрагивание выступавшей из-под простыни припухлости. Другой организм оставался неподвижным, однако постоянно увеличивался в размерах и уже стал походить на крупную грушу. Вот и все, что я знал, поскольку, повторяю, никто со мной толком не разговаривал.

Как я понял, врачи намеревались взять крошечный кусочек опухоли, чтобы исследовать его под микроскопом. Нечего и говорить о том, что мне было категорически отказано присутствовать при самой операции, так что я был вынужден удовлетвориться ожиданием в соседнем помещении. Неожиданно я буквально подскочил на месте: раздался пронзительный крик, сменившийся глухим, надсадным плачем. Я смекнул, что местная анестезия оказалась весьма неэффективной. После этого им пришлось усыпить мать, чтобы довершить начатое.

Постепенно опухоль достигла размеров крупной дыни и стала простираться от левой груди до верхнего края тазовой кости. Я был поражен темпами, с которыми происходил этот рост, причем не мог не заметить, что чем больше она становилась, тем быстрее увеличивалась.

Меня продолжало мучить любопытство, и я в очередной раз попросил мать разрешить мне осмотреть ее. Ее глубоко, оскорбила сама постановка подобного вопроса, после чего я дал себе зарок никогда больше не касаться этой темы.

Шло время, и я терзал себя бесконечными вопросами: «Когда же они прооперируют ее, когда?» Мать же исходила бесконечными криками и плачем. Я не оставлял попыток хоть что-нибудь узнать от врачей, которые повторяли, что операция состоится скоро, но отказывались назвать мне точную дату. Мне не оставалось ничего другого, как бродить возле дверей их кабинетов в надежде услышать хотя бы обрывки фраз. Впрочем, это практически ничего не дало мне, так что я предпринял попытку «подловить» главврача, когда он будет один. Такой случай представился, и я встретил его в коридоре. Мне показалось, что он либо раздражен, либо стесняется чего-то. При этом он сказал, что, дескать, его профессия запрещает разглашать сведения подобного рода. Я было запротестовал, но он промолвил:

— Помните лишь одно: мы делаем все, что в наших силах. Пусть даже вы ее сын, — добавил он, — но и для ее пользы, и для вашей будет лучше задавать как можно меньше вопросов.

Его слова вселили в меня настоящего тревогу, и я стал делать всякого рода предположения. Несмотря на подобное настроение, я старался всячески подбадривать мать, и мне было поистине невыносимо видеть в ее глазах один и тот же вопрос, который иногда срывался и с ее губ: «Почему? Почему?» Но еще тяжелее было слышать, как она просит меня уйти, предварительно сказав:

— Мне надо поспать… И я очень не хочу, чтобы ты видел меня такой.

Я всем своим естеством чувствовал, что ей бы хотелось, чтобы я остался рядом с ней, как-то успокоил, приласкал ее, и мне стоило немалых усилий хоть как-то отвлечь ее от постоянных мыслей об опухоли.

— Я не могу думать ни о чем другом — постоянно чувствую боль и думаю о ней! — жалобно приговаривала она, неотрывно глядя на выпиравший из-под простыни бугор.

— Но, мама, с этим же ничего не поделаешь. Постарайся подумать о чем-нибудь приятном. Вспоминай о прошлом.

— О прошлом? Странно, я не так давно лежу в этой больнице, а уже почти забыла, что значит быть здоровой. Мне начинает казаться, что я всегда была больна.

Недуг заставлял ее дугой изгибаться на постели, корчиться от спазмов невыносимой боли.

— Меня словно всю раздирают на куски, боль отдается в самых кончиках пальцев — от рук до ног. И все время одно и то же мучительное ощущение, будто что-то сосет меня, вытягивает последние соки. Когда я рожала тебя, то думала, что на свете нет большего мучения, но тогда это продолжалось не более получаса, ровно столько, сколько требовалось, чтобы добраться до больницы. Сейчас те муки кажутся мне сущей безделицей, почти удовольствием…

Меня всего передернуло.

— Мама, я бы не хотел, чтобы ты делала подобные сравнения…

Прошло немного времени, а опухоль уже распространилась на весь бок и часть живота, так, во всяком случае, я мог судить по выпуклости, проступающей из-под простыни. Я конечно же допускал, что оставалось нечто, скрытое от моих глаз. Верхним краем нарост достигал ключицы, а нижним вторгался в начало бедра. Иногда мне даже казалось, что я вижу, как ткань словно подрагивает или чуть шевелится, хотя остальное тело вокруг нее оставалось совершенно неподвижным.

К этому времени мать стали столь интенсивно накачивать наркотиками и успокоительными средствами, что она почти не узнавала меня. Приходя к ней вечерами, я еще в самом начале коридора слышал ее стоны и плач. Затем я тихонько приоткрывал дверь, шепотом обменивался парой фраз с ночной сиделкой и уходил.

Как-то, еще не успев зайти в палату матери, я едва не столкнулся с главным врачом. Увидев меня, мать с исступлением закричала:

— Я поправлюсь! Я выздоровела!

Впервые с момента начала болезни мне довелось увидеть ее улыбающейся, даже смеющейся — и это несмотря на мучившие ее боли.

— Они собираются прооперировать меня! Я скоро поправлюсь!

Шли дни, однако конкретные сроки операции так и не были назначены. Я снова стал наступать на них со своими расспросами, но в ответ услышал знакомые доводы насчет того, что надо разобраться кое в каких деталях и что им, дескать, необходимо выяснить, готова ли мать перенести подобную операцию. Плюс ко всему им понадобилась дополнительная информация о том, как развивается опухоль.

Я видел, что с каждым днем настроение матери падает. Опухоль между тем продолжала расти.

Меня неотрывно преследовала мысль о том, что я должен хоть как-то взглянуть на этот нарост. Я ненавидел себя за это дешевое, примитивное любопытство, но, как ни старался, не мог выбросить эту идею из головы. К тому же меня беспрестанно терзала мысль, почему доктора тогда сказали, что не сообщают мне никаких подробностей ради моей же пользы.

— Что же со мной будет? — стонала мать, отчаянно дергаясь на постели. — Как ты думаешь, я выкарабкаюсь?

Взгляд ее искал мои глаза. Едва ли кто-то знал меня лучше, чем она, и потому мне стоило немалых усилий скрыть от нее свои мысли.

— Ну конечно же, тебе станет лучше. Я сам слышал, как об этом говорили врачи, — говорил я, наивно полагая, что подобная отговорка действительно сможет ее успокоить. — Приободрись, через несколько недель мы уже будем дома.

— О как бы мне этого хотелось! — воскликнула мать, и на лице ее появилась вымученная улыбка.

Однажды вечером, когда я сидел рядом с дремавшей в своем кресле медсестрой, меня заставил похолодеть пронзительный вопль, сменившийся частым, каким-то захлебывающимся дыханием.

— Она растет! — кричала мать. — Она становится еще больше!

Ночная рубашка, которую мать когда-то сама сшила себе специально на несколько размеров больше, чем требовалось, — ей казалось, что так удобнее, — под давлением выступавшего из тела, нароста натянулась настолько туго, что потребовалось ее срочно снять. Естественно, медсестра предложила мне выйти из палаты.

Мать беспрерывно стонала и тихонько плакала, голова ее металась по подушке. И все это время в ее взгляде отчетливо читался один и тот же мучительный вопрос, который она словно адресовала невидимым силам высшей справедливости: «Почему? За что? Ведь я за всю свою жизнь не совершила ничего такого, что могло бы оправдать хотя бы пять минут подобных страданий!»

Время от времени я замечал, как она непроизвольно тянулась рукой к набухающей опухоли. Несколько секунд ее пальцы легонько касались поверхности нароста, словно пытались прощупать, что там внутри, потом она судорожно вздыхала и отдергивала руку.

— А я-то надеялась, что все это — лишь дурной сон, — с отчаянием в голосе бормотала она. — Думала: прикоснусь, а она пропала. Но нет, она все там же, и с каждым днем становится все больше.

Мать умоляла, докторов, чтобы они немедленно прооперировали ее, а те лишь уклончиво уговаривали потерпеть еще немного, мол должен приехать специалист именно по таким заболеваниям. При этом они неизменно заверяли ее в благополучном исходе лечения и призывали не терять надежды.

В больнице появились новые доктора, которые, как я узнал, прибывали из Нью-Йорка, Европы и других частей света. Главврач всех их заводил в палату матери, чтобы показать опухоль; меня на это время выпроваживали в коридор. Мать беспомощно жаловалась мне, что ее «демонстрируют, как какого-то урода». Ей, правда, объясняли, что это делается исключительно ради ее же пользы, так что в конце концов она смирилась.

Шло время, и я постепенно понимал тщетность всех моих попыток не только самому взглянуть на опухоль, но и просто разузнать о ней побольше. Мать тоже толком ничего о ней не знала, поскольку с ней разговоры на эту тему не велись. Впрочем, какие-то крохи информации мне все же удалось собрать.

Получалось так, что опухоль словно бросила вызов лучшим специалистам со всего света. Они проводили свои долгие, бесчисленные совещания, однако, изредка встречая их в коридоре или в палате, я по их нерешительным, смущенным взглядам замечал, что ни к какому конкретному выводу они так и не пришли. Им потребовалось минимум две недели для всестороннего обсуждения и изучения болезни, поскольку они хотели принять во внимание любую, даже самую маловероятную возможность. Из архивов памяти извлекались казавшиеся почти знахарскими способы борьбы с теми или иными разновидностями опухолей, поражавших когда-либо человеческий организм. Однако такого случая не мог припомнить ни один из них, более того, по-видимому, его не знала и вся история медицины. В подобных условиях, конечно же, можно было понять их нерешительность и сомнения перед началом какой-либо операции.

Я стыдился собственного любопытства и благодарил судьбу за то, что мать не могла прочитать моих мыслей. Однажды днем доктора в очередной раз собрались для консультации в помещении лаборатории. Стараясь действовать как можно тише, я осторожно повернул дверную ручку и приоткрыл дверь — буквально на пару сантиметров. До меня сразу же донесся гул возбужденных голосов. Несколько бородатых, похожих на иностранцев мужчин в старомодных костюмах и чудных повязках на шее, которые обычно называли галстуками, с головой ушли в изучение толстых фолиантов, прильнули глазами к окулярам микроскопов, листали всевозможные схемы и таблицы. Из их слов — а говорили они преимущественно по-английски — я смог понять, что в этих таблицах содержалась информация об опухоли: ее цвет, размеры, плотность и динамика роста. Однако они пока так и не могли прийти к какому-нибудь определенному выводу относительно природы двух гранулоподобных образований, отчетливо видимых на рентгеновских снимках. В качестве рабочих версий обсуждались варианты неизвестной доселе разновидности рака, последствий от воздействия радиоактивных осадков, космических лучей и даже лунного вируса, однако все они были отвергнуты как несостоятельные. Сам я мало что мог почерпнуть из всех этих дискуссий, так что после этого подслушивания любопытство мое не только не уменьшилось, но даже, наоборот, значительно возросло.

— …а корневая система располагается глубоко и хорошо разветвлена, — услышал я слова главврача. — Таким образом, операция, и в этом нет никаких сомнений, лишь ускорит смерть. Разумеется, в первую очередь мы обязаны принимать во внимание интересы самого пациента, но с другой стороны — рискуем исказить важнейшую научную информацию, если не сказать больше — вообще лишиться ее. Иными словами, я полагаю, что едва ли целесообразно вмешиваться в естественный процесс роста новообразования…

Я аккуратно и тихо прикрыл дверь, поймав себя на мысли о том, что слово «естественный» в данном случае звучит по меньшей мере странно. Тем не менее я лишь убедился в том, о чем догадывался и раньше, а именно, что они и не собираются оперировать мать и она фактически обречена. Впрочем, к подобной новости я отнесся достаточно спокойно, так как понимал, что смерть лишь избавит ее от мучений.

Мать же продолжала плакать, стонать и все время повторяла одни и те же вопросы: когда же состоится операция, когда они вырежут эту опухоль и когда наконец прекратятся боли. А боли были, похоже, нешуточные, поскольку врачам приходилось все время увеличивать дозы впрыскиваемого морфия. Кроме того, аппетит матери достиг поистине фантастических размеров.

Я отчетливо различал возвышавшийся из-под простыни бугор нароста. В последние дни он рос особенно быстро: утром — одно, вечером — заметное увеличение; а утром следующего дня — еще увеличение на несколько сантиметров.

В области живота она возвышалась на добрых сорок пять сантиметров, а по мере приближения к горлу и ступням постепенно сходила на нет. Теперь опухоль достигла уже рук и ног, в первую очередь левых. Я предчувствовал, что к следующему утру она подступит к шее и мне удастся впервые увидеть ее край.

Мать тоже это поняла, хотя ни один из нас напрямую не касался этого вопроса. На другой день я обнаружил, что она попросила установить ширму между кроватью и стулом, на котором я обычно сидел. Я пытался протестовать, но она объяснила:

— Хватит с меня и того, что врачи и сестры постоянно с головы до ног рассматривают меня. Но чтобы ты, мой единственный сын, тоже видел это — нет, не бывать этому. О Господи, за что ты послал мне такое наказание?!

И правда, всю свою жизнь мать вела себя столь безупречно и непорочно, что я готов был допустить, что и чрезмерная добродетель способна прогневить Бога.

И все же я осмелился запротестовать против ширмы, хотя, и понимал, что рискую сильно обидеть мать. Она неожиданно уступила и перегородку убрали, но всякий раз, когда я входил в палату, мать натягивала простыню, закрываясь с головой. Таким образом, все, что я мог видеть, это выступающий наружу громадный бугор, который изнутри подрагивал и шевелился. Я брал руку матери в свои ладони, хотя разговаривали мы очень мало. Она почти постоянно пребывала в состоянии оцепенения, измученная непрёкращающимися болями и оглушенная чудовищными дозами морфия. Но несмотря на все это, она неизменно натягивала простыню на голову и не снимала ее до тех пор, пока я не выходил из палаты.

Как-то, однажды утром, меня поразила царившая кругом тишина, Лишенная привычных стонов матери, палата, казалось, погрузилась в царство невыносимого безмолвия. И я понял, что она была больше не в состоянии говорить, и только беспрерывно, с отчаянием сжимала мою ладонь, словно пыталась что-то сказать. Мне кажется, она продолжала настаивать на немедленной операции. Я снова, в который уже раз переговорил с врачами, однако добился все того же неутешительного результата.

— Не беспокойся, мама, — успокаивал я ее, — они скоро начнут подготовку к операции. А потом ты пойдешь на поправку, снова будешь работать в библиотеке, увидишься со своими старыми друзьями. — Иногда мне даже казалось, что эти слова помогают снять хотя бы малую толику ее чудовищного напряжения.

Вскоре мать потеряла способность нормально есть, и я понял, что вот-вот наступит конец. Я опасался, что врачи перейдут на внутривенное питание и тем самым лишь продлят ее агонию, но этого не случилось. Очевидно, они предпочли не вмешиваться в то, что сами же называли «естественным» ходом развития болезни.

Время тянулось невыносимо медленно. На следующее утро в палату пришла еще одна медсестра — явно на подмогу первой. Я сразу смекнул, что конец близок. Сестра постоянно делала какие-то записи в своем блокноте. При виде меня мать неизменно натягивала простыню, закрываясь с головой, и меня невольно поражало, что у нее еще оставались на это силы. Меня до глубины души трогала ее забота о том, чтобы не ранить мои сыновние чувства собственным видом. Теперь мне не составило бы большого труда откинуть простыню и удовлетворить свое давнее желание, но я устоял перед соблазном, поскольку не мог ослушаться ее воли.

Однажды мне показалось, что я замечаю, как под простыней отчаянно что-то бьется, видимо опухоль. К этому времени мать уже не протягивала мне руку и не пыталась сжать мою ладонь. Косвенным путем я установил, что наряду с биением сердца в материнской груди врачи обнаружили еще один источник пульсирующих сокращений. Иными словами, один из двух загадочных органов в ее теле начал биться самостоятельно.

Спустя семь или восемь часов дыхание матери неожиданно стало убыстряться, становиться более глубоким, энергичным… а затем так же внезапно прекратилось. Я зарыдал, испытывая облегчение и жалость одновременно, — слава Богу, ее страдания подходили к концу.

После долгой паузы внутри опухоли почувствовалось отчаянное движение. Забегали врачи, все стали о чем-то возбужденно перешептываться. Главврач некоторое время молча глядел на подрагивающую массу, после чего резко приказал мне выйти из палаты.

Я успел сделать лишь несколько шагов, когда тишину нарушил громкий, какой-то хрипловато-хлюпающий звук, долгий и совершенно неестественный. Мне хотелось остаться, однако доктор почему-то рассердился и повторил свой приказ, добавив, что делает это исключительно ради моей же пользы. Позднее я все же потребовал от него необходимых разъяснений. Тщательно подбирая слова — опять же, как он сказал, ради моего собственного благополучия, — он объяснял мне, что тот самый грушеобразный орган внутри материнского организма оказался некоей разновидностью легкого. Со смертью матери он предпринял попытку спастись и, когда она перестала дышать, перешел на собственное дыхание. «Разумеется, — добавил он, — долго это продолжаться не может. Как только иссякнут источники питания, он неизбежно погибнет».

Той же ночью я пробрался в клинику. Несмотря на плотно обитые двери палаты, я мог различить тяжелый хрип дыхания опухоли. Вдох получался долгим, каким-то вымученным, тогда как выдох был совсем коротким и легким. Я смекнул, что примешивавшийся к дыханию громкий хрип скорее всего вызван наличием какой-то слизистой преграды для воздуха.

На следующий день рано утром я продолжил свое расследование. Я заметил, как двое санитаров уводят от палаты матери ночную сиделку: проходя мимо меня — ее шапочка нелепо съехала набок, — она пристально посмотрела мне в глаза и неестественно ухмыльнулась. Позже я узнал, что прибывшая ей на смену утренняя сестра застала свою предшественницу стоящей перед кроватью: женщина неотрывно смотрела на опухоль и при каждом очередном всасывающем звуке в такт ему кивала головой.

Теперь все пребывали в состоянии напряженного ожидания — когда же настанет конец этой агонии. Вскоре хрипы действительно пошли на убыль. Прибыл главврач и стал готовиться к вскрытию, чтобы завершить подготовку необходимых медицинских заключений. Я обратился к нему с просьбой хотя бы в последний раз взглянуть на останки, однако когда уже после вскрытия увидел его лицо — бледное и вконец расстроенное, — то сразу же понял, что и сейчас моя просьба будет отвергнута, естественно, «ради моей же пользы».

Было принято решение, что ни одно постороннее лицо не должно ничего узнать о случившемся, а потому в обход всем традиционным процедурам даже владельцу похоронного бюро не разрешили сопровождать пустой гроб в больницу. После того как останки погрузили в деревянный ящик, я отдал необходимые распоряжения, чтобы на следующий же день его отправили домой. В качестве средства транспортировки я избрал тот же поезд, которым мы с матерью приехали в больницу. Таким образом, я почти смирился с мыслью, что мне никогда не доведется взглянуть на опухоль.

Кстати сказать, я даже толком не знал, когда именно скончалась моя мать, а знать это мне просто полагалось, хотя бы для того, чтобы выбить правильную дату на надгробном камне. С этим вопросом я обратился к доктору, и мы долго выбирали с ним между тем моментом, когда перестали раздаваться хриплые вздохи самой опухоли, и временем, когда они заглушили дыхание моей матери. В конце концов мы сошлись на последнем варианте.

Мне предстояло провести еще одну ночь в Чикаго. Получилось так, что я смог заметить, в какую палату отвезли тело матери. Прошло несколько часов, а я продолжал лежать в своей постели и, неотрывно глядя в потолок, сокрушенно вздыхал по поводу того, что я, ее сын, так и не узнаю, отчего скончалась давшая мне жизнь женщина. Наконец я принял решение, что просто обязан увидеть эту опухоль. Вооружившись фонарем, я двинулся по коридору. В ночное время обслуживающий персонал в больнице был невелик, так что я практически без труда пробрался к гробу.

В комнате царил полный мрак, однако я не решался включить свет. Когда я отодвинул крышку гроба, мне в нос ударил странный запах — он совсем не походил на вонь разлагающегося тела, а скорее напоминал аромат грибов. Я тут же почувствовал острый позыв к рвоте, который преодолел с огромным трудом. При этом я старался дышать исключительно ртом, прикрыв его платком, и только таким образом смог, хотя бы отчасти, предотвратить тошнотворное воздействие вони.

Даже сегодня тот неуважительный к матери жест, которым я направил луч фонаря внутрь гроба, переполняет меня отвращением к самому себе. Мне было безмерно стыдно, что я нарушил последнюю волю родительницы. И все же уже ничто не могло остановить меня.

Внутри гроба я увидел громадную массу, завернутую в то, что показалось мне широченной простыней. Мне даже показалось, что я ошибся, так как если раньше ее можно было сравнить с некоторого рода тугим шаром, то сейчас из нее словно выкачали воздух. Я потянул простыню на себя, но она оказалась словно прочно приклеенной. Я потянул сильнее и наконец оторвал ткань — на какое-то мгновение она потянула массу за собой, потом отделилась и плюхнулась назад с чавкающим звуком.

Взглянув наконец на предмет своего неизбывного интереса, я понял, что заставило ночную сиделку лишиться рассудка. Мне даже пришлось на мгновение прислониться к стене, чтобы перевести дыхание. Потом я снова посмотрел на то, что лежало в гробу. Масса была лишена даже малейшего намека на форму, и я невольно задумался над тем, куда же они положили тело матери. Дело в том, что я не видел ничего похожего на голову, ноги, руки или тело. А вдруг они положили сюда только опухоль, а мать лежит в каком-то другом месте? В самом деле, я видел перед собой лишь громадный сгусток желатинообразной «дрожалки», и больше ничего. По-видимому, они положат тело в гроб после того, как завершат все необходимые исследования, тогда как сейчас в деревянном ящике лежали лишь останки опухоли, в чем у меня не было в тот момент никаких сомнений.

Снаружи мягкая масса была покрыта чем-то тонким и блестящим, отдаленно напоминавшим кожу; цвет этой пленки изменялся от переливающегося перламутрово-серого до почти прозрачного бутылочно-зеленого. Вблизи от поверхности более светлой части массы проходили бесчисленные фиолетово-черные вены, некоторые из которых в диаметре достигали двух-трех сантиметров. Чуть наклонившись, я в свете фонаря разглядел, что и зеленоватая часть массы представляет собой не что иное, как тугое переплетение громадного количества тончайших кровеносных сосудов, многие из которых по толщине не превышали крохотных жилок на листьях обычных растений, и все они брали свое начало от более крупных фиолетово-черных артерий.

Меня охватило подозрение, что, сдергивая простыню, я каким-то образом сдвинул, а то и вовсе перевернул лежавшую в гробу массу, поскольку сейчас передо мной лежало нечто такое, что было напрочь лишено каких-то отличительных признаков: где верх, где низ, что спереди, что сзади. Оно вообще не имело сторон. Но как же я мог перевернуть такую махину, даже не прикасаясь к ней? Что ж, иного выхода у меня не было и, собрав волю в кулак, я заставил себя пойти на этот шаг. К моему удивлению слизистая, липкая пленка, покрывавшая массу, выскользнула у меня из пальцев подобно гигантскому полуразложившемуся садовому слизняку. Смесь трех чувств — обоняния, зрения и осязания — оказала на меня ошеломляющее воздействие, и я снова почувствовал приступ тошноты.

Наконец, я снова принялся давить на матово-переливчатую массу, машинально перемещая руку то вперед, то назад, то из стороны в сторону, пытаясь ухватиться за что-нибудь, хотя бы относительно твердое, чтобы перевернуть лежавшее в гробу студнеобразное месиво. Вблизи от полупрозрачной поверхности я нащупал несколько довольно жестких, хаотично сгруппированных объектов. Я почти не сомневался, что это и были те самые гранулоподобные образования, о которых упоминали врачи. Поднеся фонарь ближе, я увидел, что они чем-то напоминали зубы, хотя было в них что-то звериное, да и по размерам они явно превосходили человеческие. Я продолжил поиски какой-либо надежной опоры, однако моя рука все так же бесцельно блуждала внутри липкой массы. К тому времени я был практически уверен в том, что тело матери лежит в каком-то другом месте. Ведь не могли же кости скелета так быстро раствориться в этом «желатине», какова бы ни была его природа!

Меня все время подташнивало от ужасного омерзения, но остановиться я уже не мог. Я должен был продолжить начатое. Сунув руку еще глубже, я наконец нащупал кончиками пальцев что-то относительно жесткое, и уже через секунду вся липкая масса оказалась перевернутой, что сопровождалось отвратительным, чавкающе-хлюпающим звуком. Оказалось, что моя рука наткнулась на длинный шов, который наложили после вскрытия. От резких толчков и перемещений небольшое количество фиолетово-черной жидкости стало просачиваться наружу через оставленные иглами маленькие дырочки.

Тогда я смекнул, что, поскольку обычно вскрытие начинается с грудной и брюшной полости, — это должен быть верх. Хотя абсолютно ничто больше не подтверждало такого вывода. Луч фонаря метался из стороны в сторону, пока я пытался отыскать хоть какое-то напоминание о матери — остатки глаз, носа или рта. Ничего — лишь сплошная, комковатая, покрытая хитросплетениями сосудов вязкая масса. Неожиданно я наткнулся на странное отверстие, располагавшееся как раз по центру зашитого разреза. Очевидно, это была та самая дыра, хрипловатое причмокивание которой лишило рассудка бедную ночную сиделку. По краям она как бахромой была окружена бледно-лиловыми тонкими лоскутами, трепет и колебания которых вызывали тот самый странный, характерный звук.

Мой взгляд скользнул чуть в сторону, и к своему отвращению я обнаружил рядом с этой своеобразной ноздрей громадный глаз. Сначала я его не заметил, потому что он был наполовину скрыт переливчатой кожицей и плотной сетью кровеносных сосудов. По своим размерам он походил на блюдце от кофейной чашки и мало напоминал человеческий. В частности, у него не было радужной оболочки — только зияющее черное отверстие, очевидно зрачок. Если бы опухоль продолжила свое существование, то этот глаз наверняка бы пробился через тонкие покровы и вышел на поверхность.

Следующим моим открытием, повергшим меня в немалое изумление, были три небольших бугорка или отростка, располагавшиеся, насколько я мог судить, где-то в левой нижней части массы. Внешне они походили… да что там походили, это действительно были… кончики пальцев ног моей матери. Тогда я понял, что серьезно заблуждался, полагая, что они отделили опухоль от тела.

Я принялся энергично отыскивать еще какие-нибудь подтверждения своей догадки и на правой стороне массы нашел четыре таких же отростка. Один из них оказался достаточно длинным, на нем даже сохранился кусочек ногтя, по изящной овальной форме которого я окончательно убедился в том, что он принадлежал моей матери. Именно на кончиках пальцев ног была особенно хорошо различима граница между нормальной человеческой плотью и опухолевидным новообразованием. Смерть остановила медленное, но неуклонное наступление тоненьких, зеленоватых капилляров, которые подобно плющу на стене дома ползли, оплетая человеческое тело. Наверное, я так и не смог бы определить, где находилась голова матери, если бы не обнаружил в верхней части массы несколько клочков седоватых волос…

Мать оказалась первым человеком, у которого обнаружили это странное заболевание, но уже через два года эпидемия распространилась очень широко, и опухоль направо и налево косила бесчисленное количество людей.

Ричард Мэтесон

ЖЕРТВА

Амелия вернулась домой в четырнадцать минут седьмого. Повесив пальто в стенной шкаф в холле, она с небольшой коробочкой в руках прошла в гостиную, села на диван и принялась развязывать ленточку, одновременно скидывая туфли. Деревянная коробочка чем-то походила на миниатюрный гробик. Амелия сняла крышку и улыбнулась. Более уродливой куклы ей еще не приходилось видеть: худое, похожее на скелет тело, слишком крупная голова, рост чуть меньше двадцати сантиметров. Она была вырезана из дерева. Выражение лица наводило на мысль о лютой злобе — оскаленные острые зубы, полыхающие огнем глаза. В правой руке зажато копье, чуть превосходившее по длине саму фигурку. Все тело куклы от плеч и до колен обвито тонкой золотой цепочкой. Между телом куклы и стенкой коробки лежал крошечный бумажный свиток, который Амелия вынула и развернула. На нем от руки было написано: «Тот, который убивает», а чуть ниже приписано: «Беспощадный охотник». Прочитав записку, Амелия улыбнулась: Артуру это понравится.

При мысли об Артуре она невольно посмотрела на телефон, стоявший на столике рядом с ней; немного подумав, она вздохнула и положила коробочку рядом с собой на диван. Поставив телефон на колени, она набрала номер. Ответила ее мать.

— Привет, мам, — сказала Амелия.

— Ты что, еще не выходила? — спросила мать.

Амелия старалась отвечать как можно спокойнее.

— Я понимаю, мама, сегодня вечер пятницы… — начала она. Но закончить фразу не смогла.

На другом конце провода стояла гробовая тишина. Амелия закрыла глаза. «О мама, пожалуйста…», — подумала она и с трудом сглотнула.

— Видишь ли, мам, речь идет об одном человеке, — наконец выдавила она из себя. — Его зовут Артур Бреслоу. Он работает учителем в школе.

— Значит, ты не приедешь, — сказала мать.

Амелию передернуло.

— Видишь ли, мам, сегодня у него день рождения. — Она открыла глаза и посмотрела на куклу. — А я уже пообещала ему, что мы… что мы проведем этот вечер вместе.

Мать продолжала молчать. «Впрочем, — подумала Амелия, — сегодня все равно в кино не идет ничего интересного. Мы могли бы сходить завтра вечером».

Мать не произнесла ни слова.

— Мам?

— Значит, даже вечером в пятницу ты не можешь приехать к матери.

— Мам, но я же бываю у тебя по два, а то и по три раза на неделе.

— Вот именно — бываешь. А между тем, у тебя здесь есть своя комната.

— Мам, только давай не начинать снова. «Ведь я уже не ребенок, — подумала она. — И хватит обращаться со мной как с неразумным дитятей!»

— И давно ты с ним встречаешься? — поинтересовалась мать.

— Около месяца.

— И за все это время ничего мне не сказала?

— Я все время хотела тебе рассказать. — Амелия почувствовала, как кровь с силой пульсирует в голове.

«Нет, головной боли у меня не будет», — сказала она себе и посмотрела на куклу. Казалось, та неотрывно наблюдает за ней.

— Мам, он действительно хороший человек, — произнесла она.

Мать ничего не ответила. Амелия почувствовала, как у нее напряглись мышцы живота. «Ну вот, значит, и пообедать сегодня толком тоже не удастся», — подумала она.

Неожиданно она заметила, что все тело ее как-то съежилось, наклонившись над телефоном. Она заставила себя выпрямиться. «Мне уже тридцать три года», — сказала она себе, протянула руку и вынула куклу из коробочки.

— Посмотрела бы ты, что я приготовила ему в подарок, — произнесла Амелия. — Я купила его в антикварном магазине на Третьей авеню. Это настоящая зунийская культовая кукла, очень редкая. Артур страстно увлечен антропологией. Вот поэтому я и купила ее.

Трубка продолжала молчать. «Ну и хорошо, — подумала Амелия, — не говори».

— Это особый охотничий амулет, — продолжала она, изо всех сил стараясь, чтобы голос ее звучал ровно. — Как мне объяснили, внутри этой куклы заточен дух зунийского охотника. Ее специально обвязали золотой цепью, чтобы не позволить духу выбраться наружу. — Все это она говорила почти машинально, одновременно поглаживая цепочку дрожащими пальцами. — А зовут ее «Тот, который убивает». Видела бы ты ее лицо. — Она почувствовала, как по щекам потекли теплые слезы.

— Ну что ж, желаю приятно провести время, — ответила мать и повесила трубку.

Амелия посмотрела на телефон, услышав громкие короткие гудки. «Ну почему всегда так получается?» — подумала она, опуская трубку на рычаг и отставляя в сторону телефон. В комнате сгущались сумерки, все предметы казались словно размытыми, двоящимися. Она поставила куклу на край кофейного столика и заставила себя подняться. «Надо принять ванну, — подумала женщина. — Потом мы с ним встретимся и чудесно проведем время». Она пересекла гостиную, машинально повторяя про себя: «Чудесно проведем время». Впрочем, она прекрасно знала, что это уже невозможно. «О мама!» — подумала женщина и, в бессильной ярости сжав кулаки, пошла в спальню.

А в гостиной, кукла неожиданно свалилась с кофейного столика — падала она головой вниз, и наконечник копья вонзился в ковер, а ступни ног нацелились в потолок.

Тоненькая золотая цепочка начала медленно соскальзывать на пол.

Когда Амелия вернулась в гостиную, почти стемнело. Она разделась и была сейчас в одном махровом халате. В ванной из кранов лилась вода.

Сев на диван, она снова поставила на колени телефон. Несколько секунд женщина не отрываясь смотрела на него, потом с глубоким вздохом сняла трубку и набрала номер:

— Артур?

— Да, — ответил мужской голос.

Амелия знала этот тон: приятный, но уже явно что-то заподозривший. Слова застряли у нее в горле.

— Твоя мать, — наконец произнес Артур.

И снова Амелия ощутила в животе что-то тяжелое и холодное.

— Сегодня наш с нею вечер, — начала объяснять она. — Каждую пятницу мы… — она замолчала, явно выжидая; Артур тоже молчал. — Я тебе уже говорила.

— Да, я помню, ты говорила.

Амелия потерла пальцем висок.

— Значит, она продолжает указывать тебе, что и как ладо делать? — спросил Артур.

Амелия напряглась.

— Я не хочу больше мучить ее, — сказала она. — Когда я переехала от нее, она так сильно переживала.

— Мне тоже не хотелось бы оскорблять ее чувства, но скажи, сколько раз в году у человека бывает день рождения? Ведь мы же заранее обо всем договорились.

— Я знаю. — Она снова ощутила знакомый спазм в желудке.

— Ты что, в самом деле намерена позволить ей управлять тобой? — спросил Артур. — Даже когда речь идет об одной-единственной пятнице в году?

Амелия закрыла глаза. Губы ее беззвучно шевелились. «Я не могу ее мучить», — продолжала думать женщина. Сглотнув, она произнесла:

— Она ведь моя мать, Артур.

— Ну что ж, ладно. Извини меня. В общем-то, я ожидал чего-то подобного, но… — он на секунду умолк. — Извини, — повторил он и спокойно опустил трубку.

Амелия долго сидела в полной тишине, если не считать коротких гудков в трубке. Очнулась она, лишь когда громкий голос проговорил: «Повесьте, пожалуйста, трубку». Сделав так, как ей было сказано, Амелия поставила аппарат на столик. «Значит, мой подарок не пригодился, — подумала она. — Теперь дарить его Артуру нет никакого смысла». Она протянула руку и зажгла настольную лампу. «Завтра надо будет отнести куклу обратно», — сказала она себе.

Однако куклы на кофейном столике не оказалось. Заглянув под него, Амелия увидела лежащую на ковре золотую цепочку. Соскользнув с дивана и встав на колени, она подняла ее и положила в коробочку. Самой куклы под столиком не было. Наклонившись еще ниже, Амелия зашарила рукой под диваном.

И тут же вскрикнула, резко отдернув руку. Выпрямившись, она повернулась к свету и осмотрела ладонь. Прямо под ногтем указательного пальца что-то застряло. Поморщившись от боли, она вытащила крошечный странный предмет — это оказался наконечник кукольного копья. Амелия и его бросила в коробку и поднесла ко рту палец. Потом она, уже осторожнее, продолжила поиски под диваном.

Куклы нигде не было. С усталым стоном встав на ноги, она принялась отодвигать один край дивана от стены. Тот оказался неожиданно тяжелым. Ей вспомнился тот вечер, когда они с матерью ходили в мебельный магазин: сама Амелия хотела обставить квартиру современной датской мебелью, но мать настояла на этих тяжелых, кленовых изделиях — кстати, тогда они были на распродаже. Кряхтя, Амелия наконец отодвинула диван от стены, потом вспомнила, что в ванной льется вода, и подумала, что надо ее выключить.

Женщина стала внимательно осматривать освободившуюся часть ковра и внезапно заметила древко копья. Куклы рядом не было. Амелия подняла палочку и положила ее на кофейный столик. «Наверное, она застряла под диваном, — подумала Амелия, — наверное, двигая диван, я и ее задвинула глубже».

Ей показалось, что сзади раздался какой-то звук, словно что-то небольшое передвигалось быстро и легко. Амелия обернулась. Звук тотчас же прекратился. Она почувствовала неприятный холодок, словно скользнувший по спине к ногам. «А, это „Тот, который убивает“, — с улыбкой проговорила она вслух. — Он сбросил с себя цепь и сбежал…»

Неожиданно она замолчала. Из кухни определенно доносился какой-то шум — звук был металлический, резкий. Амелия нервно сглотнула. «Что там происходит?» — подумала она. Пройдя через гостиную, она подошла к двери в кухню, зажгла свет, потом заглянула внутрь. Все вроде бы было на своих местах. Взгляд неуверенно скользнул по кухонной плите, по стоявшей на ней кастрюле с водой, переместился на стол и стул. Все шкафчики закрыты, на месте и кухонные часы, вот маленький холодильник с лежащей на нем поваренной книгой, картинка на стене, подставка для ножей, прикрепленная к стенке шкафа…

Нет маленького ножа.

Амелия тупо уставилась на вереницу ножей. «Не глупи, — сказала она себе. — Просто ты убрала его в шкаф, вот и все». Зайдя на кухню, она выдвинула ящик стола, где всегда лежали вилки и ложки, — ножа не было.

Следующий звук заставил ее резко опустить глаза. Она судорожно вздохнула. Постояв несколько мгновений будто парализованная, Амелия наконец нашла в себе силы подойти к кухонной двери и заглянуть в гостиную, все время чувствуя, как бешено колотится сердце. Неужели все это ей лишь пригрезилось? Нет, она была уверена в том, что заметила какое-то движение.

— Да хватит тебе, — опять вслух проговорила Амелия и пренебрежительно фыркнула. Ничего-то она не видела.

Лампа на другом конце комнаты внезапно погасла.

Амелия буквально подпрыгнула на месте, больно ударившись локтем о косяк двери. Не сдержав крика, она схватилась левой рукой за ушибленное место и на мгновение закрыла глаза, сморщившись от сильной боли.

Открыв глаза, она принялась вглядываться в почти черный мрак комнаты.

«Ну давай, — сказала она про себя, явно стараясь приободриться. — Три каких-то дурацких звука плюс перегоревшая лампочка — это еще не основание для идиотских…»

В то же мгновение она отбросила эту мысль. Надо же выключить воду в ванной! Женщина бросилась из кухни в холл, одновременно растирая ладонью горящий от боли локоть.

Послышался новый звук. Амелия замерла на месте. Что-то передвигалось по ковру в ее сторону. Она оцепенело посмотрела вниз.

«Нет, все в порядке», — пронеслась в мозгу мысль.

И в тот же момент увидела это: быстрое движение возле самого пола. Она заметила блеск металла — и в ту же секунду новая боль обожгла ее тело, на сей раз у правой лодыжки. У Амелии перехватило дыхание, она лягнула темноту ногой. Новая боль — женщина почувствовала, как по коже стекает теплая струйка крови. Она повернулась и бросилась в холл.

Ковер под ногой загнулся, и она ударилась о стену — боль в лодыжке молнией пронзила все тело. Уцепившись за стену, чтобы сохранить равновесие, она пыталась отыскать какой-нибудь другой, более надежный предмет, но, не найдя его, неуклюже завалилась набок. Грудь ее сотрясали рыдания — уже от страха.

Новое движение — черное на почти черном фоне. Боль в левой лодыжке, потом снова — в правой. Амелия закричала. Что-то полоснуло ее по бедру. Она откинулась на спину, потом вскинулась наугад, едва опять не упав. Ей надо было на что-то опереться, руки судорожно метались из стороны в сторону. Левая рука неожиданно коснулась стены, создав некое подобие опоры. Резко повернувшись на месте, она бросилась в темнеющую спальню, захлопнула за собой дверь и, задыхаясь, навалилась на нее всем телом. Что-то с силой колотило по двери с другой стороны — что-то маленькое, совсем рядом с полом.

Амелия вслушивалась, стараясь дышать как можно тише, потом осторожно подергала ручку двери, чтобы убедиться, достаточно ли надежно она заперта. Звуки с другой стороны прекратились, и женщина медленно побрела к кровати. Тело качнулось, стукнувшись о ее край. Рухнув на постель, она потянулась к телефону и привычным жестом поставила его на колени. «Кому же ей позвонить? В полицию? Там подумают, что она помешалась. Матери? Но та слишком далеко».

В свете, проникающем из ванной, она начала набирать номер Артура, когда дверная рукоятка начала поворачиваться. Палец застыл на месте. Она смотрела в пространство комнаты. Щелкнул язычок дверного замка. Телефон соскользнул с коленей. Она услышала, как он глухо ударился о ковер, и в это мгновение дверь в спальню распахнулась. Что-то свалилось с ручки на пол.

Амелия упала на спину, поджимая под себя ноги. Темная фигурка проворно двигалась по ковру в ее сторону. Женщина не могла отвести от нее взгляда. «Все это ложь», — подумала она, и тут же напряглась, почувствовав, как что-то тянет за край покрывала. «Значит, она ползет сюда, к ней! Нет, — снова подумала она, — это неправда. Куклы не могут двигаться». Взгляд ее был неотрывно прикован к краю кровати.

Наконец появилось нечто, отдаленно напоминающее крошечную головку. Потрясенная женщина резко извернулась и с криком соскочила с кровати по другую сторону от фигурки. Быстро добежав до ванной, она снова захлопнула за собой дверь, задыхаясь от боли в лодыжках. Едва ей удалось запереться изнутри, как что-то снова с силой ударилось в нижнюю часть двери. Амелия слышала звук, чем-то напоминавший ей скребущуюся крысу. Потом снова все стихло.

Она повернулась к ванне — вода подбиралась к самому краю. Быстро заворачивая краны, она увидела, как несколько капелек крови скатились по руке и упали в воду. Амелия выпрямилась и открыла ящичек с медикаментами, висевший над раковиной.

У нее перехватило дыхание от ужаса, когда она увидела на шее глубокую рану. Дрожащей рукой она прикоснулась к ней и словно очнулась, почувствовав боль в руках. Опустив глаза, она увидела, что на обеих лодыжках остались следы порезов, кровь стекала на кафельный пол. Амелия заплакала, не отрывая руки от раны на шее и чувствуя, как кровь просачивается между пальцами и стекает к запястью. Сквозь пелену слез она взглянула на свое отражение в зеркале.

Особенно ее поразило то, что сейчас на нее смотрело олицетворенное воплощение покорности, забитости, ошеломленной готовности сдаться противнику. «Нет», — подумала женщина. Она потянулась к дверце шкафчика, открыла ее, вынула пузырек с йодом, марлю и лейкопластырь. Опустив сиденье унитаза, она осторожно уселась и принялась открывать пробку пузырька. Это оказалось отнюдь не простым делом, однако с третьей попытки ей все же удалось добиться своего.

Обжигающая боль от соприкосновения йода с раной на лодыжке едва не заставила ее снова разрыдаться. Стиснув зубы, Амелия принялась бинтовать ногу.

Неожиданный звук заставил ее повернуть голову в сторону двери. Она увидела появившееся в зазоре под дверной панелью лезвие ножа. «Значит, — подумала Амелия, — она пытается даже снаружи достать меня. Наверное, полагает, что я стою у самой двери». Все это ей показалось нереальным, чуждым, абсолютно нелепым. «Тот, который убивает», — внезапно всплыла в мозгу маленькая записка. — «Беспощадный охотник». Женщина неотрывно смотрела на дергающееся лезвие ножа.

«Бог мой», — думала она.

Поспешно добинтовав ноги, Амелия встала и, глядя на себя в зеркало, промыла салфеткой рану на шее. Ее она также обильно смазала йодом, превозмогая жгучую боль.

Новый звук заставил ее резко обернуться, сердце опять заколотилось как бешеное. Подойдя к двери, она чуть наклонилась и прислушалась. Внутри замка раздавался какой-то позвякивающий металлический скрежет.

Кукла пыталась отпереть замок.

Амелия медленно отошла от двери, не отрывая взгляда от ручки. Она пыталась представить себе положение куклы. Наверное, та уцепилась одной рукой за ручку двери, а другой, сжимающей нож, отчаянно ковыряется внутри замка. Картина показалась ей чудовищной. Женщина почувствовала ледяное покалывание в затылке. «Нельзя пускать ее сюда, никак нельзя», — подумалось ей.

Из горла ее вырвался хриплый крик, когда она увидела, что блокировавшая дверной запор кнопка выскочила. Инстинктивно протянув руку в сторону, Амелия сорвала со стойки полотенце. Ручка начала поворачиваться, щелкнул язычок замка, и дверь стала медленно открываться.

Неожиданно, подобно молнии, кукла ворвалась внутрь. Двигалась она так быстро, что Амелия не успевала следить за ней. Резко взмахнув полотенцем, она с силой ударила по кукле, словно та была громадным клопом, — деревяшка отлетела к стене. Женщина накинула на нее полотенце и, превозмогая дикую боль в лодыжках, побрела к выходу из ванной; широко открыв дверь, она снова оказалась в спальне.

Почти дойдя до двери в холл, Амелия неожиданно рухнула на ковер — лодыжка все же не выдержала — и зарыдала от нового приступа боли. Сзади послышался шорох. Неловко обернувшись, она увидела появившуюся в дверях ванной куклу, которая передвигалась подобно гигантскому прыгающему пауку. В падающем из ванной луче света женщина заметила блеснувшее лезвие ножа. Сама кукла пока находилась в тени, но передвигалась очень быстро. Амелия стала поспешно отползать. Оглянувшись, она увидела распахнутый платяной шкаф и кинулась к нему, цепляясь рукой за ручку.

И снова боль — ступня словно заледенела. Амелия закричала и упала на спину. Потянувшись рукой вверх, она схватила пальто и резко дернула его на себя. Тяжелая ткань свалилась прямо на куклу. Женщина наваливала сверху все, до чего могла дотянуться. Кукла оказалась погребена под ворохом блузок, юбок и платьев, и Амелия навалилась всем телом на эту шевелящуюся кучу одежды. Наконец, с неимоверным трудом ей удалось встать на ноги, и она поспешно заковыляла в холл, почти не замечая доносившегося из-под груды одежды шороха. Едва не упав на дверь, она отперла замок и надавила на ручку.

Дверь не сдвинулась. Амелия протянула руку к задвижке, потянула ее. Опять ничего не получилось. Женщина изо всех сил вцепилась в задвижку и с ужасом обнаружила, что она покорежена. «Нет, — пробормотала Амелия. Значит, она в ловушке. О, Боже! Она принялась колотить по двери. — Помогите! Пожалуйста, помогите! Помогите!»

Снова звук из спальни. Амелия повернулась и бросилась через гостиную. Рядом с диваном она рухнула на колени, нащупала рукой телефон, но пальцы так дрожали, что она была не в силах набрать нужный номер. Ее сотрясали рыдания, неожиданно она резко повернулась и сдавленно вскрикнула. Кукла бежала через холл — бежала к ней.

Амелия схватила с кофейного столика пепельницу и швырнула в куклу. Следом полетели ваза, деревянная коробка, статуэтка. Ей так и не удалось попасть в куклу — та подскочила к ней и принялась колоть ножом ее ноги. Ничего толком не соображая, Амелия упала спиной на кофейный столик. Перекатившись на колени, она встала и опять бросилась к холлу, попутно швыряя в куклу все, что попадалось под руку, — стул, столик, лампу. Подбежав — если это можно было назвать бегом — к шкафу, она быстро заскочила в него и плотно захлопнула за собой дверцу.

Амелия накрепко вцепилась в торчащую изнутри ручку. Волны горячего дыхания заполнили шкаф. Неожиданно под кромку двери пролезло лезвие ножа, и женщина закричала от нового приступа боли — острая сталь вонзилась в палец ноги. Она откинулась назад, выпуская ручку из онемевших пальцев. Халат распахнулся, она чувствовала, как по груди стекает струйка крови. Ноги свело от невыносимой боли. Она закрыла глаза. «Боже, помогите же мне, хоть кто-нибудь помогите!» — металась в мозгу единственная мысль.

Она напряглась, почувствовав, как снаружи тянут дверь. Кожа ее мгновенно заледенела. Не может же эта кукла быть сильнее, чем она; такого просто не может быть. Амелия еще крепче вцепилась в ручку. «Пожалуйста», — думала она. Качнувшаяся голова слегка задела стоявший рядом с ней на полке чемоданчик.

Новая мысль разорвалась в ее мозгу. Придерживая дверцу правой рукой, она принялась шарить в темноте левой. Чемоданчик оказался не заперт. Сильным рывком она распахнула дверцу — та ударилась о стену. Кукла свалилась и откатилась в сторону.

Амелия вышла, распахнула чемоданчик, опустилась на колени, держа чемоданчик на манер раскрытой книги. Все ее тело было напряжено, глаза — широко распахнуты, зубы — крепко стиснуты. Кукла бросилась вперед, и женщина тут же ощутила, как она тяжело ударилась о дно чемоданчика. В ту же секунду Амелия захлопнула его, заперла и отшвырнула подальше от себя. Наконец она могла позволить себе хоть чуточку перевести дух. Чемоданчик пролетел через холл и сильно ударился о стену. Амелия с трудом начала подниматься на ноги, стараясь не замечать отчаянных, прямо-таки бешеных ударов, толчков и скрежета, доносившихся из чемоданчика.

Включив в холле верхний свет, она подошла к входной двери и снова попыталась отодвинуть засов. Тот показался ей безнадежно перекосившимся. Она повернулась и пошла обратно в комнату, поглядывая на свои ноги. Бинты размотались, обе ноги были покрыты потеками подсыхающей крови, хотя в некоторых местах порезы еще кровоточили. Она потрогала рукой шею — рана была еще влажной. Амелия сжала дрожащие губы — надо как можно скорее добраться до врача.

Взяв из кухонного стола маленькую пику для колки льда, она вернулась в холл. Неожиданно ее внимание привлек скрежещущий звук, доносившийся со стороны чемоданчика. У нее перехватило дыхание. Из стенки чемоданчика торчало лезвие ножа, которое двигалось на манер миниатюрной пилы. Амелия неотрывно смотрела на него. Ей показалось, что все ее тело превратилось в каменную глыбу.

Она доковыляла до чемоданчика, встала рядом с ним на колени и с отвращением наблюдала за движениями ножа. Лезвие было в крови. Она попыталась схватить его пальцами левой руки, потянула к себе. Лезвие дернулось, рванулось в сторону, и она с криком отдернула руку. На большом пальце появился глубокий порез, по ладони медленно потекла кровь. Амелия прижала палец к халату. Казалось, она сходит с ума.

Поднявшись в очередной раз на ноги, она добралась до двери и снова принялась возиться с задвижкой. Ей никак не удавалось сдвинуть ее с места ни на миллиметр. Раненый палец начал болеть. Она подсунула под край засова кончик пики для льда, пытаясь оторвать его от стены. Послышался хруст металла — пика сломалась. От неожиданности Амелия поскользнулась и едва не упала. Она понимала, что у нее нет времени, совсем нет. Женщина окинула пространство комнаты взглядом, полным отчаяния.

Окно! Она может вышвырнуть чемоданчик в окно! Она даже представила себе, как он летит в вечерней темноте. Бросив пику на пол, Амелия метнулась к чемоданчику.

И тут же замерла. Кукла уже успела просунуть наружу голову и плечи — в стене чемоданчика виднелся широкий разрез. Амелия стояла и наблюдала, как кукла выбирается наружу. Ее снова будто парализовало. Извивающаяся кукла также смотрела на нее. «Нет, — думала женщина, — этого просто не может быть, все это не так». Наконец кукла высвободилась и спрыгнула на пол.

Амелия быстро повернулась и бросилась бежать к гостиной. Правая нога наступила на осколок фарфора; женщина почувствовала острую боль в пятке, потеряла равновесие и, чуть повернувшись в сторону, неловко рухнула набок. Кукла тут же подскочила к ней, и перед глазами Амелии сверкнуло лезвие ножа. Отчаянным, диким взмахом руки она отшвырнула куклу, а затем, корчась и постанывая от боли, в который уже раз поднялась на ноги, добралась до кухни и плотно закрыла за собой дверь.

Плотно, но не до конца — что-то мешало двери закрыться. Амелии показалось, будто в мозгу у нее кто-то истошно завопил. Опустив глаза, она увидела нож и крохотную деревянную руку. Рука куклы застряла между дверью и косяком! Амелия всем телом навалилась на дверь, превозмогая сопротивление с противоположной стороны. Раздался негромкий хруст. Яростная улыбка растянула ее губы, и она с новым приступом неистовства навалилась на дверь. Звучавший в мозгу вопль стал еще оглушительнее, перекрывая звук ломаемого дерева.

Нож в двери безвольно опустился, словно сжимавшая его рука обмякла, и Амелия, встав на колени, снова потянула на себя лезвие. Она увидела, как деревянная ладонь разжалась и отпустила нож. Издав какой-то сдавленный звук, она заставила себя встать и бросила нож в кухонную мойку. В этот момент дверь с силой ударила ее по боку — кукле удалось сокрушить преграду.

Амелия отскочила в сторону и, схватив стул, швырнула его в куклу. Та, в свою очередь, совершила маневр и, уклонившись от летевшего предмета, стала с другой стороны подходить к женщине. Амелия схватила с плиты кастрюлю с водой и кинула ее во врага — металл с грохотом стукнулся об пол, вода залила куклу с головы до ног.

Она внимательно смотрела на деревянное чудовище. Кукла прекратила преследовать ее — она пыталась добраться до раковины, одной рукой цепляясь за малейшие выступы и зазубрины на мойке. «Ей необходимо снова овладеть ножом, — смекнула Амелия. — Она опять хочет завладеть оружием».

Внезапно до нее дошло, что надо делать. Отступив на несколько шагов к плите, она открыла духовку и до отказа повернула ручку регулировки газа. Ее слух различил глухой хлопок пламени в духовке, она повернулась, намереваясь схватить куклу.

Амелия невольно вскрикнула, увидев, как кукла начала метаться, изворачиваться и наносить удары, ее безумные прыжки заставляли женщину что было сил бегать из одного конца кухни в другой. И снова в ее мозгу раздался тот же вопль — наконец она поняла: это кричал сидевший в кукле дух. Наконец ей удалось кончиками пальцев схватить куклу, — но она поскользнулась и неловко упала на стол, потом исхитрилась повернуться, рухнула перед плитой на колени и швырнула куклу в духовку. С силой захлопнув металлическую дверцу, она привалилась к ней спиной.

Дверца едва не срывалась с петель. Амелия давила то плечом, то спиной, скользя ногами по полу и стараясь упереться в противоположную стену. На оглушительные стуки куклы она старалась не обращать внимания. Взгляд ее упал на струйку крови, пульсирующую из пятки. Ее ноздрей коснулся запах горящего дерева, и она закрыла глаза. Дверца становилась все горячее. Амелия решилась осторожно изменить позу. Толчки и удары молотом отдавались у нее в ушах. Вопли молниями пронзали мозг. Она знала, что сожжет себе спину, но не могла ни на мгновение ослабить нажим на дверцу. Запах усиливался. Нога страшно болела.

Амелия посмотрела на висящие на стене кухонные часы — без четырех минут семь. Она неотрывно глядела на красную секундную стрелку, медленно двигающуюся по кругу. Прошла минута. Кошмарные крики у нее в мозгу стали ослабевать. Она неловко пошевелилась, намертво сцепив зубы от жуткой боли в спине.

Прошла еще одна минута. Удары и толчки прекратились. Внутренние вопли стали еще тише. Вся кухня плавала в клубах серого дыма, вонь стояла невообразимая. «Ну что ж, — подумала она, — теперь-то кто-нибудь обязательно заметит. Теперь, когда все кончено, они обязательно придут к ней на помощь. Впрочем, так всегда и бывает».

Она стала постепенно отодвигаться от раскаленной дверцы, готовая в любой момент, если это потребуется, снова надавить на нее всем телом, потом повернулась и встала на колени. Смрад, исходивший от обуглившегося дерева, вызвал у нее тошноту. Но ей обязательно надо было убедиться, что все кончено. Она протянула руку и откинула дверцу духовки.

Что-то черное и омерзительно вонявшее бросилось на нее и, вместе с хлынувшим ей в лицо нестерпимым жаром, она почувствовала, как в мозгу снова возник тот же дикий крик — на этот раз это был крик победителя.

Амелия встала, выключила духовку, протянула руку к одному из кухонных ящиков, извлекла из него щипцы для льда и вынула почерневшую головешку, которая некогда была деревянной куклой. Бросив ее в раковину, она открыла воду и поливала обуглившуюся деревяшку до тех пор, пока та не перестала дымить. Потом она прошла в спальню, пододвинула к себе телефон и, сняв трубку, стала набирать номер матери.

— Мам, это Амелия, — сказала она. — Извини, что я так себя вела. Мне бы хотелось, чтобы этот вечер мы провели вместе. Конечно, сейчас уже немножко поздно… А ты не могла бы приехать ко мне и мы куда-нибудь сходим? — Она выслушала ответ. — Прекрасно. Значит, я тебя жду.

Повесив трубку, она вернулась на кухню, подошла к стойке с ножами и выбрала самый длинный, затем отодвинула задвижку на входной двери — та теперь двигалась совершенно свободно, — отнесла нож в гостиную, сняла халат и нагая, со сверкающим лезвием в руке, исполнила охотничий танец, пляску боевого торжества, радости предстоящего убийства.

Потом она уселась в углу, скрестив ноги.

«Тот, который убивает» сидел, скрестив ноги, в углу и в полной темноте поджидал свою жертву.

Крис Мэсси

ЗАРИСОВКА ИЗ ЖИЗНИ

Я выехал на велосипеде из своего дома в Уитби, преисполненный безудержного энтузиазма молодости, и пустился в путешествие, маршрут которого был предварительно тщательно разработан: сначала вдоль морского, побережья до Блэкпула, затем через холмы и предгорья вернуться на равнину и по ней снова подкатить к своему родному Йоркширу.

Путешествие началось великолепно. Где-то между десятью и одиннадцатью часами утра я ритмично накручивал педали велосипеда, окидывая взором безбрежные просторы неподалеку от устья Темзы. День выдался светлый, и я со всей отчетливостью лицезрел окружавшие мое меланхоличное одиночество заболоченные низины, которые изредка оглашали своими причудливыми криками неведомые мне болотные птицы.

За день воздух основательно прогрелся, так что я в конце концов ощутил на собственной шкуре, то бишь коже, как трудно ехать на велосипеде в гнетущей, лишенной малейшего дуновения ветерка атмосфере. Пот струился по голове, стекал на лоб, забирался за уши и вконец промочил расстегнутый воротник моей тенниски. Настроение постепенно ухудшалось: поездка в общем-то не оправдала моих ожиданий, оказалась малоинтересной и довольно утомительной, так что, двигаясь по казавшейся бесконечной уединенной тропе, я почти не находил какой-либо заинтересовавшей меня детали ландшафта, на которой мог бы остановить взгляд.

Близился вечер, с наступлением которого я связывал вожделенные надежды на освежающую прохладу, тем более, что неподалеку были и река, и море, однако, как это не раз случалось за последние дни, сумрачный воздух не принес никакого отдохновения и лишь сгустился, угрожающе сжав меня со всех сторон. Временами мне даже казалось, что я своим телом разрезаю какую-то вязкую, плотную субстанцию, что в общем-то было не так уж далеко от реальности из-за выползшего из болот низкого, густого тумана, отчего даже в свете фонаря я не видел дальше, чем на несколько метров.

Впрочем, все эти невзгоды были не столь значительными, и я мог бы довольно свободно продолжать свое путешествие, если бы не мучившая меня жестокая жажда. Особенно удручало то, что время было уже довольно позднее, а я практически не имел шансов найти работавший придорожный трактир, если таковой вообще встретился бы в столь негостеприимной местности.

Мне, наконец, надоело безостановочно крутить педали, постоянно думая о воде и ночном отдыхе, так что я слез с велосипеда и пошел пешком, ведя его рядом. Вокруг на мили простирались довольно опасного вида болота, и я, плотно окутанный туманом, стал вполне отчетливо осознавать предательские масштабы пустынных просторов здешних мест.

Липкий, теплый туман ощутимо мешал идти, так что пришлось сбавить ход. Я основательно устал, очень хотелось спать, особенно — пить, а кроме того, досаждала неопределенность дальнейших перспектив путешествия. Но особенно меня раздражало то, что все это время я, по сути дела, находился в непосредственной близости от одного из наиболее густонаселенных городов мира, где в любой момент можно обрести столь долгожданный покой — и вот, оказавшись в этой унылой местности, я почувствовал себя путником, затерявшимся в безбрежных просторах Сахары.

Теперь я казался себе глупым, отчаянно проклинал собственную самонадеянность, с каждой минутой истощавшую терпение. Меня стала откровенно злить эта дурацкая затея — отправиться в путешествие по такой нелепо устроенной стране, какой мне сейчас представлялась Англия, и я искренне досадовал на одиночество. Мне и раньше приходилось пускаться в подобные вояжи, но в компании одного или нескольких спутников, и я успел заметить, что, как ни приятно было человеческое общение, в пути две головы оказывались далеко не всегда лучше, чем одна, а постоянные споры у развилки дорог могли испортить любое самое радужное настроение от велосипедной прогулки. Вместе с тем я не мог не признать, что и нынешнее одинокое существование стало действовать мне на нервы. Не знаю почему, но я всегда принадлежал к числу тех странных людей, которые начинают испытывать неудобство, попросту нервничать, находясь на широких, плоских, открытых пространствах, и хотя в столь поздний час я практически ничего не мог разглядеть вокруг, мне казалось, что чувство это буквально пронзает меня, неотрывно давит на мозг.

Я уже смирился с мыслью о том, что здесь на целую милю вокруг не найдешь ни одного дома, когда к собственному безграничному облегчению неожиданно разглядел сквозь туман справа от дороги ярко освещенное крыльцо дома, а чуть повыше — сияющие окна, за которыми угадывалась залитая светом комната.

Обрадованный неожиданным открытием, я энергично двинулся в этом направлении и вскоре обнаружил, что дом стоит совсем недалеко от тропы. Найдя калитку, я прислонил к ней свой велосипед.

Дорожку к дому окружали высокие вечнозеленые деревья. Последние пятьдесят метров, отделявшие меня от главного входа, с отчаянной резкостью напомнили мне, как сильно истомился я без воды — чувство жажды воспринималось, как самая настоящая и к тому же жесточайшая пытка.

«А вдруг я не найду там воду?» — пронзила меня отчаянная мысль.

Передвигаясь по этой не столь уж длинной дорожке, я безостановочно думал о пинтах, квартах, галлонах холодной как лед влаги, вытекающей из глубокого колодца, и мое воображение рисовало картины неистовой жадности, с которой я залпом осушу ее всю.

Подойдя ближе, я разглядел за оконной занавеской гротескно большие очертания головы и плеч человека. Тень неожиданно скользнула вниз, словно человек резко нагнулся или присел. Я позвонил в странного вида старомодный колокольчик — надо было дернуть за веревочку. Дом наполнился звоном, который, разносясь вибрирующими волнами, потихоньку затихал, превращаясь в разрозненные колебания, пока наконец не смолк совсем.

Смущенный, я стоял и чувствовал себя круглым дураком. Мне почему-то вспомнилась картинка из далекого прошлого: я, еще совсем ребенок, стоял, как теперь, и просил воды; меня приветливо встретила добрая женщина, которая утолила мою жажду, а потом преподнесла в подарок два сочных яблока. Впрочем, сейчас я был уже далеко не ребенок, да и время было позднее.

Звонок прозвенел, однако из дома не донеслось ни звука. Снедаемый отчаянной жаждой, я позвонил еще раз и вновь услышал протяжный, отдающийся эхом звон колокольчика. На этот раз мне повезло — на лестнице послышались шаги. Спустя секунду дверь резко распахнулась и из темноты — поскольку в прихожей свет не горел — раздался голос:

— Что вам нужно?

— Я заблудился в тумане, — пробормотал я, — и мне очень хочется пить. Не могли бы вы дать мне воды?

Человек несколько секунд задумчиво стоял, словно в моих словах был скрытый смысл. Я с трудом смог различить его громадную фигуру — речь шла не просто о росте, но и о плотном торсе и могучих, широких плечах. В нем было намного больше метра восьмидесяти, причем это было заметно даже сейчас, когда он стоял, наклонив голову и сгорбившись. Его длинные руки безвольно свисали вдоль туловища, придавая всему облику некоторое сходство с обезьяной.

— Входите, — сказал он, — проходите к свету.

Я пошел за ним, а он, указав на дверь, добавил:

— Заходите в дом и подождите меня. Я скоро вернусь и принесу вам то, что вы просите.

Комната, в которой я очутился, была очень слабо освещена, отчего могло показаться, что меня снова окружили сумерки.

Это было довольно просторное помещение, однако с очень скудной меблировкой. Несмотря на то что оно явно служило гостиной или столовой, в центре его стоял письменный стол, а неподалеку — разрозненно и в беспорядке — три виндзорских стула. Никаких картин на стенах, и вообще, в комнате отсутствовали предметы, призванные создать не то что удобство, а хотя бы намек на уют. Мне почему-то даже показалось, что помещение это вообще пустует, а встретивший меня человек — только смотритель.

Он вернулся через несколько минут, держа обеими руками тяжелую чашу. Увидев, что я продолжаю стоять посередине комнаты, он прошел прямо ко мне и сунул ее мне прямо в руки — мы словно поменялись с ним местами, и я сжал ее так же, как и он, несколько секунд назад. Охваченный мучительной жаждой, я все же не мог не заметить; как она несуразно, велика. Заглянув в нее, я увидел на дне темное пятно, которое не могло быть ни чем иным, кроме осадка мутной грязи.

Я поднял на хозяина дома озадаченный взгляд и в этот момент смог наконец-то получше разглядеть его лицо. Громадные размеры этого человека наводили на мысль о горилле, и я вполне допускал, что и лицо его подтвердит это впечатление.

Однако я оказался не прав.

Он носил бороду, способную придать любому, даже самому омерзительному, лицу облик почтенного достоинства. Густые брови нависали над глазами, отчего те были практически не видны на дне глубоких глазниц. Длинный, чуть загнутый книзу нос подчеркивал выражение меланхолической задумчивости, рот скрывали густые усы.

— Вы, очевидно, ошиблись, — проговорил я, указывая на воду.

Он сразу же протянул свои громадные ручищи и забрал у меня чашу. Не произнеся ни звука, он вышел из комнаты, и я услышал, что он спускается по лестнице.

Меня охватила тревога, хотелось уйти из этого дома даже в отсутствие хозяина, а может — именно по этой причине, так как в тот самый момент, когда он протянул мне сосуд, я разглядел выведенное на его глазурованном глиняном боку, написанное крупными буквами слово «СОБАКА».

Несмотря на мучившую меня жажду, я все же сразу понял, что этот невоспитанный гигант полностью утратил в своем одиночестве какое-либо представление о нормах человеческого общения, если предложил мне напиться из собачьей миски, да к тому же еще и грязной. Но не успел я поставить точку в своих размышлениях, как он снова появился в комнате, на сей раз с кувшином и стаканом.

Поставив их на стол, он кивком предложил мне сесть. Я опустился на стул, а он присел по другую сторону стола и поднял голову — я увидел его тусклый, лишенный выразительности взгляд — и сделал неожиданное заявление:

— Вы позвонили один раз, потом еще, а между этими звонками у меня умерла жена. Я был у нее наверху, поэтому и не смог вам сразу открыть.

Он проговорил это самым простым, будничным тоном; голос его имел приятный глубокий тембр, а тщательное построение столь бесхитростных фраз свидетельствовало о достаточной культуре этого человека.

Я не сразу нашелся, что ответить. Между теми двумя звонками мне почему-то подумалось о той доброй женщине, которая угостила ребенка стаканом холодной воды и двумя сочными яблоками, и надо же, именно в этот момент скончалась неведомая мне жена таинственного незнакомца. До сих пор не понимаю, почему это обстоятельство показалось мне преисполненным странности, давило неведомым страхом. В тот же миг я и сам себе показался всего лишь назойливым, незваным гостем.

— Приношу свои самые искренние извинения, — проговорил я, поднимаясь со стула. — Какая ужасная новость. Нельзя было подобным образом врываться в ваш дом, но я и правда не знал… Мне пора уходить, и большое спасибо за ваше гостеприимство.

Он тоже встал, быстро подошел к двери, намного опередив меня, и поднял руку — его жест говорил, что он просит меня снова сесть.

— Не уходите, — сказал он. — Мне приятно ваше общество. Кроме нас с вами в доме никого нет, а для меня это как-то непривычно. Возможно, вы удивитесь, действительно, для человека моего возраста это могло бы показаться странным, но сегодня я впервые увидел, познал, как смерть настигает… человеческое существо… Кроме того, сегодня утром умерла ее любимая собака.

— Вы хотите сказать, что ваша жена скончалась через несколько часов после того, как умерла собака? — сам не зная зачем, спросил я.

— Да, — кивнул он. — Жена очень любила, более того, боготворила ее.

— Ваша жена скончалась скоропостижно? Я хотел спросить, вы не ждали такого конца?

— Почему же, ждал. И жена и собака давно болели, сильно болели, — он сделал небольшую паузу, после чего продолжил: — Разумеется, ожидая конца, я никак не мог предположить, что он наступит именно сейчас, сегодня, хотя, повторяю, она долго болела. Я был очень внимателен к ней, делал все, чтобы она, находясь в постели, ни в чем не испытывала неудобства. Вот и сейчас, когда вы позвонили в дверь, я был у нее. Рассудок мой блуждал где-то в дебрях психологии. Со мной так часто бывает. Вдруг накатывает что-то, и мы оказываемся совсем не здесь, а где-то в другом месте, наш разум словно плавает во времени. И кажется, что все это — лишь иллюзия жизни, рассудок как бы временно пребывает в ней, а потом либо возвращается назад, в прошлое, либо, напротив, устремляется вперед, чтобы познать будущее. Но неожиданно мы встречаемся со смертью — и все кончается.

Слова его показались мне слишком метафизическими и путаными, а потому я не сразу нашелся с ответом, только кивнул и снова сел за стол. Мне показалось нелепым, что я стою посередине комнаты и слушаю подобные речи. Он также сделал шаг и сел на свой стул.

— Надо же, она умерла между вашим первым и вторым звонками, — зачем-то повторил он. — А я тем временем ухаживал за ними обеими. После ее кончины я стал заниматься собакой.

— А что это была за собака?

— Овчарка, — ответил он. — Одно из тех серо-черно-косматых существ, к тому же со странными белесыми глазами, которые порой кажутся незрячими — но это далеко не так!

— Да-да, понимаю вас, — механически проговорил я, поскольку в этот момент меня охватило гнетущее своей необычностью странное ощущение нереальности всего происходящего.

Он сидел передо мной в позе застывшей беспомощности — взгляд то замирал на моем лице, то соскальзывал в сторону двери.

— Когда умерла собака, я хотел, конечно… но мне так и не удалось скрыть это от жены. Она беспрестанно спрашивала меня, где собака, заставляла, умоляла принести ее к ней. Вот и сейчас она лежит там, у нее в ногах.

— Вы хотите сказать, что ваша жена скончалась, а дохлая собака лежит у нее в ногах? — недоуменно переспросил я.

Я хорошо понял, что он сказал, однако это потрясло мое воображение.

— Она сама хотела, чтобы я положил ее туда, — сказал он. — Более того, она попросила, чтобы их и похоронили в одном гробу.

— Но ведь ни одно человеческое существо не… — начал было я.

— Знаю, — проговорил он. — Знаю не хуже вас. Но такова была ее последняя воля, а сам я не могу похоронить собаку. Не могу набраться смелости и убрать ее с кровати.

— А может, — проговорил я, чувствуя, что складывающаяся ситуация начинает серьезно действовать мне на нервы, — а может, вам сейчас надо быть там, наверху, хотя бы для того, чтобы… чтобы убедиться, действительно ли она умерла?.. И потом, мне и правда надо идти. Видите ли, у меня назначена встреча…

Неожиданно мне пришла в голову еще одна мысль.

— А почему бы вам не пойти к врачу? — требовательно спросил я. — Я могу прислать к вам первого же доктора, который встретится мне по пути. Как называется ваш дом?

Он явно не торопился с ответом.

— Мне надо все хорошенько обдумать. Вы даже не представляете себе, что значит жить в одиночестве. Просто существовала некая связь, соединявшая их и позволявшая им оставаться живыми. Так зачем мне снова подниматься туда? Я сделал все, что от меня требовалось. Вот завтра пойду в деревню — который уж год хожу туда, чтобы купить мяса и овощей, — тогда и доктора, может, позову.

— Может?! — почти закричал я. — Вы не можете, а должны это сделать!

— Ну что ж, значит, должен, — спокойно согласился он.

— Прошу меня простить, — проговорил я поспешно, и слова эти показались мне какими-то лишними, донельзя нелепыми.

Хозяин дома ничего не ответил — только уперся локтями в стол и спрятал лицо в ладонях.

— Мне надо идти, — в очередной раз проговорил я. — Спасибо за воду.

Он ничего не ответил, даже не поднял головы.

Я вышел из комнаты в темный коридор, очень тихо открыл и закрыл за собой дверь. Пробравшись сквозь заросли вечнозеленых деревьев, я отыскал свой велосипед. Уже трогаясь с места, я услышал за спиной какой-то топот, сопровождавшийся рычанием. В следующее мгновение я почувствовал, как какое-то крупное животное сильно толкнуло меня в бок, едва не столкнув с седла. Резко дернув руль, я направил луч фары в сторону морды этого создания и увидел пару яростно горящих глаз.

Это была собака. Овчарка.

Она опять попыталась броситься на меня, но я, сняв с педали, махнул одной ногой в сторону этой морды, целясь по носу, однако промахнулся и вместо удара получился лишь слабый толчок, так что зверь совершенно не пострадал. Оскалив зубы, он бросился на руль, фара выскользнула из держателей, упала и погасла.

Я смекнул, что собаке пока не удалось цапнуть меня и прежде, чем она приготовилась к очередному броску, я уже энергично накручивал педали, хотя еще примерно с милю слышал за спиной топот ее лап.

«Наверное, еще одна овчарка», — подумал я тогда.

И тут мое тело неожиданно содрогнулось, причем настолько сильно, что велосипед наклонился и я едва не упал. Я тут же понял, что собака здесь совершенно ни при чем — все дело в том странном человеке с нечесаными волосами и спутанной бородой, который сам был во многом похож на овчарку.

Добравшись наконец до дому, я никому не рассказал о случившемся и до настоящего времени храню эту историю в себе. Время от времени я мысленно возвращаюсь к ней, стараясь хоть как-то понять или объяснить события того вечера, однако они и по сей день остаются для меня загадкой.

Альфред Ноес

ПОЛУНОЧНЫЙ ЭКСПРЕСС

Это была старая потрепанная книжка в красном клеенчатом переплете. Двенадцатилетним подростком он нашел ее на верхней полке отцовской библиотеки и, вопреки существовавшим в доме правилам, взял к себе в спальню, чтобы читать при свечах, когда весь дом, построенный в стиле елизаветинских времен, погружался во тьму. Все это именно так представлялось молодому Мортимеру. Его спальня была маленькой клетушкой, в которой он мог с помощью припрятанных на этот случай огрызков свечей воздвигнуть оплот перед надвигающейся тьмой, тогда как все остальные обитатели дома, напротив, с готовностью воспринимали ее приход. Словно по контрасту со впавшими в ночное беспамятство взрослыми, его молодой мозг в эти часы испытывал приливы особой активности и бодрости. Тиканье дедушкиных часов внизу, в холле, стук его собственного сердца, глубокое, затяжное «а-а-ах…» прибоя на далеком берегу — все это наполняло его ощущением беспредельной тайны. Когда он читал, мягкий звук ударявшегося о стену над свечой мотылька подчас заставлял его всматриваться и вслушиваться в темноту так же, как обитатели лесов останавливаются, завороженные хрустом ломающейся ветки.

Старая потрепанная книжка странным образом зачаровывала его, хотя он так до конца и не мог ухватить нити излагавшегося в ней сюжета. Называлась она «Полуночный экспресс», и была в ней на пятидесятой странице одна-единственная иллюстрация, взглянуть на которую у него не хватало мужества. Она пугала его.

Молодой Мортимер никогда не понимал, почему она оказывает на него такое воздействие. Он был впечатлительным подростком, но отнюдь не неврастеником. Тем не менее пятидесятой страницы он избегал так же, как шестилетним мальчиком сторонился темных углов на лестнице, или как идущий по пустынной ночной дороге взрослый, единожды обернувшись, продолжает шагать дальше, не находя в себе смелости обернуться еще раз. В сущности ничего особенного, что могло бы объяснить его исступленный ужас, на этой картинке изображено не было. Главное, пожалуй, что ее отличало, — это почти полная, темнота. Ночь, пустая железнодорожная платформа, освещенная тусклым светом одинокого фонаря, на пустынном и одиноком полустанке где-то в дальнем уголке страны. На платформе стоял человек: темная фигура почти под самым фонарем; лицо повернуто в сторону разверзшейся черной пасти туннеля, который по странной причине вызывал в воображении впечатлительного подростка ощущение ужаса. Казалось, человек прислушивается к чему-то. Поза его была напряженной, словно он ждал наступления какой-то страшной трагедии. В той части текста, которую мальчик прочитал, не содержалось даже намека на изображенную сцену, на весь этот кошмар наяву. Он был не в состоянии преодолеть завораживающей тяги к этой книге, равно как не мог найти в себе силы в одинокой тишине ночи взглянуть на картинку. Он даже сколол две соседние страницы длинными булавками, чтобы случайно не открыть книгу именно на этом месте. Потом он решился прочитать ее от начала до конца. Но, как и всегда, лишь дойдя до пятидесятой страницы, заснул, а содержание прочитанного за ночь стерлось из сознания, поэтому в следующий раз он опять начал читать с самого начала, и все повторилось.

Он вырос и напрочь забыл и об этой книге, и об иллюстрации. И вот однажды, незадолго до полуночи, он оказался на одиноком полустанке, ожидая поезд. Едва часы начали бить полночь, он вспомнил, все вспомнил, словно пробудившись после долгого сна…

Под тусклым светом единственного фонаря на длинной, едва различимой в ночи платформе он увидел темную, так хорошо знакомую ему одинокую фигуру. Человек стоял, повернувшись в сторону зиявшего черным чревом туннеля. Он напряженно и выжидающе прислушивался к чему-то — точно так же, как тридцать восемь лет назад.

Однако сейчас, в отличие от детства, Мортимер не испытывал страха. Он подойдет к этому человеку и вглядится в его лицо, которое доселе было скрыто от него. Прежде чем заговорить, он извинится и заговорит, возможно воспользовавшись предлогом опоздания поезда. Для взрослого человека это совсем нетрудно. Но, сделав первый шаг, он почувствовал такое напряжение, будто ему что-то мешает. Спокойно, но, чувствуя пробудившийся неясный инстинкт былых времен, он направился к темной фигуре под фонарем, прошел мимо нее, резко обернулся, чтобы заговорить, и увидел… не вымолвив ни слова, не находя в себе сил заговорить…

Это был он сам — смотрящий на самого себя, как в кривом зеркале, вперивший взгляд в собственное побледневшее лицо, вглядывающийся в собственные глаза, живой…

Сердце его затрепетало, готовое оцепенеть от парализующего тока. Его охватила паника. Он повернулся, судорожно дыша, споткнулся и бросился бежать по платформе, через пустынный зал ожидания, по освещенной лунным светом дороге, проходившей за зданием станции. Здесь его окружила сплошная темнота, освещаемая только светом далеких звезд.

На секунду остановившись, он разобрал в тишине слабое эхо шагов — бегущий за ним споткнулся о порог зала ожидания. И тогда он всецело, без малейшего чувства стыда, отдался обуявшему его страху и бросился бежать, обливаясь холодным потом, как охваченный ужасом зверь, по длинной белой дороге, окаймленной бесконечными вереницами тополей, похожих на переговаривающиеся друг с другом привидения, в какую-то бесконечную даль. Где-то за спиной эхом отдавался топот ног бегущего за ним человека. Мортимеру даже показалось, что тот бежит не особенно быстро, но неуклонно догоняет его. Вдали он увидел маленький белый коттедж с двумя темными окнами и дверью, который чем-то напоминал лицо человека. Он подумал, что если сможет вовремя добраться до него, то наверняка обретет там желанное убежище, а значит, и безопасность.

Слабый, но неумолимый звук шагов продолжал раздаваться за спиной, когда он наконец поднялся, задыхаясь, на высокое крыльцо и всем телом толкнул дверь. Она была заперта. Ни звонка, ни молотка, чтобы постучать, на двери не было. Тогда он принялся изо всех сил колотить в нее кулаками, пока не почувствовал боль и не увидел на руках кровь. Ответа пришлось ждать слишком долго. Наконец до его слуха из-за двери донесся звук тяжелых шагов. Неторопливо заскрипели ступеньки лестницы, также неторопливо кто-то стал возиться с замком. Наконец перед ним предстала высокая темная фигура, сжимавшая в руке огарок свечи. Человек стоял так, что невозможно было рассмотреть ни его лица, ни фигуры; кроме того, к своему ужасу, он обнаружил, что голова его обмотана чем-то вроде савана.

Не было произнесено ни слова. Человек посторонился, пропуская его, и запер дверь. Затем, также молча, человек кивнул и стал подниматься по изогнутой лестнице — свет свечи отбрасывал на белые стены и потолок причудливые, искаженные тени.

Они вошли в комнату, где ярко пылал камин. По обеим сторонам его стояли кресла, а между ними — маленький дубовый столик, на котором лежала старая, потрепанная книжка в темно-красном клеенчатом переплете. Казалось, гостя давно ждали и успели тщательно подготовиться.

Человек указал ему на одно из кресел, поставил свечу рядом с книгой и, не говоря ни слова, закрыл дверь.

Мортимер взглянул на свечу — она показалась ему знакомой. Запах плавящегося воска восстановил в памяти маленькую комнату в старом елизаветинском доме. Дрожащими пальцами он взял книгу. Он сразу же узнал ее, хотя содержание полностью стерлось из его памяти. Та же чернильная клякса на титульном листе; он зашелестел страницами, охваченный ужасом воспоминания, дошел до пятидесятой, которую когда-то в детстве сколол булавками. Булавки сохранились, и он прикоснулся к ним — те же тонкие острые гвоздики, которые его детские пальцы так давно вонзили в бумагу.

Он открыл книгу на первой странице с твердым намерением наконец прочитать ее до конца и узнать, о чем же там шла речь. И хотя в детстве он ничего не понял, сейчас он все же надеялся, что, смысл содержания станет для него ясным.

Книга называлась «Полуночный экспресс», и, едва он прочитал первый абзац, до него стало доходить — медленно, завораживающе, пугающе.

Это был рассказ о человеке, который, будучи ребенком, давным-давно нашел книгу с картинкой, которая очень пугала его. Потом он вырос и совершенно забыл про книгу, но как-то, однажды ночью, стоя на пустынной железнодорожной платформе, он оказался в той самой ситуации, которая была запечатлена на иллюстрации. Он решил подойти к одиноко стоящей фигуре под фонарем, узнал ее, и его охватила паника. Ему удалось укрыться в одиноко стоящем у дороги коттедже. Его проводили наверх, где он обнаружил книгу и наконец решил прочитать ее от начала до конца. Эта книга тоже называлась «Полуночный экспресс»; в ней говорилось о человеке, который, будучи ребенком, давным-давно… И так далее, и так далее. Выхода не было.

Но, когда рассказ по третьему разу подошел к описанию придорожного коттеджа, его медленно стало охватывать страшное смутное подозрение. Возможно, выхода действительно нет, но можно хотя бы попытаться вникнуть в детали этого странного круга, этого устрашающего колеса, в которое он попал.

Никаких новых деталей он не обнаружил. Они постоянно там присутствовали, просто он не придавал им особого значения. Вот и все. Странное и пугающее существо, которое вело его по изогнутой лестнице, — кто и что Это?

Было в этой истории нечто, ускользавшее от него. Странный хозяин дома, приютивший его, примерно одного с ним роста. Могло быть так, что он тоже… — и именно поэтому он прятал свое лицо?

В тот самый момент, когда он задал себе этот вопрос, до него донесся звук поворачиваемого в замочной скважине ключа.

К нему направлялся хозяин дома, отбрасывая в мерцающем свете свечи причудливую, страшную тень на белые стены.

Он сел лицом к нему по другую сторону от камина.

С отвратительной небрежностью, словно женщина, убирающая с лица вуаль, человек приподнял руки, чтобы снять скрывавший лицо саван. Мортимер знал, чье это будет лицо. Не знал лишь, живое или мертвое.

Оставался только один выход. Когда он бросился вперед и вцепился руками в горло своего мучителя, его собственное горло оказалось в таких же жестких тисках. Крик, вырвавшийся из их глоток, был неразличим, а когда стих последний сдавленный хрип, в комнате воцарилась такая тишина, что можно было расслышать тиканье дедушкиных часов внизу в холле и глубокое, затяжное «а-а-ах…» прибоя на далеком берегу, как и тридцать восемь лет назад.

И все же Мортимеру удалось бежать. Возможно даже, он успел на тот полуночный экспресс.

Это была старая, потрепанная книжка в красном клеенчатом переплете…

Рене Моррис

УЛЫБКА МЭНСОНА

Ночь раскинула над миром свое черное бархатное покрывало. Тысячи звезд, словно россыпь драгоценных камней, засверкали над притихшей землей. Маленькое облако на мгновение закрыло лик луны, но быстро отдернуло свою завесу, отчего по сонным полям пробежали жутковатые тени, а пересекавшие их тропинки и заросли живой изгороди снова обрели привычное дремотное спокойствие. Это была самая обычная ночь, ночь, за которой последует утро, как естественное продолжение жизни. И все же существовал человек, для которого именно эта ночь должна была стать последней. Так распорядилась судьба, которая, подобно игроку, охваченному азартом прежних удач, продолжала делать все новые и новые выигрышные ставки. Сколь фатален бывает последний туз в колоде? Во всяком случае, этой ночью должны были вскрыть последнюю карту Мэнсона.

Пожелав миловидной темноглазой девушке спокойной ночи, он со счастливым сердцем повернулся и зашагал в сторону дома. Ночь выдалась светлая, да и до дома было совсем недалеко. Вскоре он свернул с дороги на тропинку, бежавшую через поля. Не омраченный дурными мыслями, он шел, наслаждаясь ночным воздухом, далекий даже от подозрения, что может зародить столь дикую ненависть в сердце другого человека. Его и в самом деле озадачило бы подобное обстоятельство, поскольку постоянно ведя жизнь праведника, он никогда сознательно не вступал в конфликт с интересами других людей.

Рассудок влюбленного редко подчиняется законам логики. Когда же любовь идет рука об руку с ревностью, то порой подобный симбиоз наполняет человеческую душу такой страшной ненавистью, с которой не способен совладать даже здравый смысл. И тот молодой человек, речь о котором пойдет в дальнейшем, был бессилен бороться с этим наваждением. Мэнсон должен умереть — эта единственная навязчивая идея завладела всем его существом. И именно эту ночь он выбрал для осуществления своего желания.

Итак, Рутлэнд — долговязый, неуклюжий парень с лицом землистого цвета. Всякий раз, когда судьба поворачивалась к нему спиной, в нем помимо воли появлялось что-то жестоко-звериное. В эту же ночь он явно решил породниться с самим дьяволом. Сидя на корточках, он притаился за раскидистым кустом, росшим рядом с мостиком, по которому должен был пройти Мэнсон — пройти в последний раз в своей жизни.

Преисполненный отчаянной жажды смерти, он выслеживал свою жертву. Лишь легкое подрагивание больших рук да непроизвольное подергивание мышц лица выдавали его состояние. Рутлэнд весь превратился в зрение и слух. Горящие глаза зорко всматривались в ночной мрак.

Вот оно! Скоро Мэнсон перестанет докучать ему; он положит конец своим страданиям. Звезды над головой, то мерцая, то неожиданно вспыхивая, словно подчеркивали безбрежность черного покрова. Они будто смотрели на мир бесчисленными глазами преисподней.

Со стороны тропинки послышался тихий свист. Рутлэнд напрягся. Секунды казались вечностью — и снова тишина. Полная тишина. Вот опять где-то вдали… шаги и ритмичное постукивание трости им в такт. Это он. Сердце Рутлэнда отчаянно заколотилось, костяшки пальцев правой руки побелели, так сильно он сжал нож.

Он ждал его, и все же Мэнсон появился внезапно. Когда он поднимался по мостику, его тень — длинная и черная — дотянулась почти до самых ног Рутлэнда. Вот она замерла на месте. Чуть замешкавшись, Мэнсон пошарил в карманах пиджака, достал трубку, тщательно набил ее. На какое-то мгновение пламя спички высветило лицо, и Рутлэнд понял, что дождался именно того, кто ему нужен. Прислонившись к перилам мостика, Мэнсон глубоко затянулся и посмотрел на звезды. Сизые колечки таяли в темноте, наполняя ночной воздух ароматами табака. Рутлэнд невольно ухмыльнулся: «Покури, покури, дружок, другого раза у тебя уже не будет». В конце концов, даже преступники имели право на последнее желание перед смертью. Почему-то именно это обстоятельство придало ему силы, и он почувствовал себя спокойно. Да и сам Мэнсон, стоявший, опершись о перила, вдруг показался ему маленьким и смешным. Все должно быть проще простого.

Мэнсон хотел уже идти дальше, когда непонятное движение впереди приковало его к месту. Откуда ни возьмись, перед ним появился долговязый парень, пристально всматривающийся в его лицо. Странным было уже само появление кого-то в столь поздний час, однако особенно его встревожила поза этого молодого человека. Подобно громадной горилле, он стоял, слегка раздвинув ноги, опустив вдоль тела странно длинные руки. Лицо оставалось в тени, только словно через прорезь в маске поблескивал ряд белых зубов.

Он почувствовал, как кровь похолодела в жилах, однако решил не показывать своего страха. Шагнув навстречу незнакомцу, Мэнсон как можно спокойнее и четче произнес:

— Кто вы? Что это вам вздумалось пугать меня?

Несмотря на то что Мэнсон не мог разглядеть лица этого человека, он буквально ощущал исходившую от него ненависть. Более того, ему даже показалось, хотя особой уверенности не было, что он где-то слышал этот, голос.

— Что ж, и это можешь спросить, дружище. И я отвечу, что хочу забрать твою душу и отдать ее дьяволу. — Незнакомец зловеще засмеялся.

— А я вправе поинтересоваться, чем именно заслужил подобную участь?

Словно кто-то стер с темной маски светлую полоску зубов.

— Сам увел у меня единственную девушку, которую я любил, а теперь еще и спрашиваешь? — прохрипело в ответ.

Мэнсон решил, что парень, видимо, спятил, и потому постарался придать своему тону шутливый оттенок. Сама по себе встреча в подобный час и в подобном месте уже таила угрозу. Сейчас же он осознал, что над ним нависла реальная опасность. «Как убедить этого дурня в том, что он совершает ошибку, как?» Если даже уверенность в собственной невиновности не особенно успокоила его.

— Я вас не знаю. Что же до того, будто я увел у вас девушку, то уверяю вас, я вообще сейчас не встречаюсь с девушками. Вы явно ошибаетесь и принимаете меня за другого.

— Ты только не ври мне. Это все равно не поможет. Ведь ты сегодня виделся с ней.

— С кем?

— С Лорейн Петерс.

«Так вот оно что!» Действительно, в этот вечер Мэнсон спросил одну девушку, как ее зовут. Но ему и в голову не могло прийти, что она стала причиной подобной сцены. Он попытался рассмеяться:

— Да я ее почти не знаю. Только сегодня узнал ее имя. Да и с чего вы взяли, что я понравился ей?

— Понравился. Наслышался я уже разговоров о вас обоих. Только не видать тебе ее — уж об этом я позабочусь.

Мэнсон пытался собраться с мыслями. Ситуация складывалась неприятная.

— Вы все что-то путаете, я ей совсем не нужен.

Долговязый шагнул вперед.

— Не делайте глупостей, сами же убедитесь в моей правоте, только поговорите с ней. Я… — Его голос внезапно упал — в руке мужчины блеснул длинный нож.

Неожиданно оба рванулись друг к другу, словно их дернули за невидимую нить. Нож просвистел над головой Мэнсона. Он машинально взмахнул тростью и попал по руке нападавшего — нож упал на землю, исчезнув где-то в траве под ногами Мэнсона. Трость от удара тоже выскользнула из руки Мэнсона, и он, воспользовавшись моментом, ухватил нападающего за локоть и бросил через плечо. Не дожидаясь пока тот встанет на ноги, Мэнсон бросился бежать, но через несколько секунд удар страшной силы опрокинул его навзничь.

Руки Рутлэнда вцепились ему в горло. Каким-то нечеловеческим усилием Мэнсону удалось разжать их и оттолкнуть эту бешеную гориллу. Но почти тут же схватка возобновилась. Удар тростью, казалось, еще больше взбесил Рутлэнда, словно утроив его силы. Мэнсон же понимал, что постепенно слабеет. Теперь он уже не столько отвечал на удары, сколько пытался высвободиться. Пот градом катился по его лицу, застилая глаза, он боролся из последних сил.

Соперник был неутомим и, как Мэнсон ни старался, сильные руки врага все крепче сжимали его горло. Пальцы шевелились словно щупальца, подрагивали, тянулись друг к другу. Если им удастся сомкнуться, это конец, тогда у него не останется никаких шансов на спасение. Левую руку свела болезненная судорога. Силясь освободиться, он изловчился и нанес коленом резкий удар в пах нападающего. Пальцы долговязого внезапно ослабли, и Мэнсон метнулся в сторону.

Он уже почти вскочил, когда резкий рывок опять свалил его на землю. Темной змеей промелькнула тень от отлетевшей в сторону трости. Должно быть, падая, он ударился головой, потому что на несколько секунд в глазах все померкло, а когда он снова открыл их, то увидел сидящего на нем верхом Рутлэнда. Над головой словно что-то просвистело, потом до него донесся, будто издалека, непонятный писк — оказалось, что это кричал он сам. Сильнейший удар разворотил ему челюсть. Еще удар, и нестерпимая боль, волнами накатываясь на него, поволокла его за собой, куда-то в бездну. Но он все еще пытался отбиться, скорее по инерции, уже плохо понимая происходящее.

На секунду отступающая боль тут же нахлынула с новой си¬лой, неминуемо приближая агонию. Искаженное ненавистью лицо верзилы — и Мэнсон полностью отключился. Немного погодя он все-таки снова открыл глаза, но так и не смог понять, чья тень мешает ему увидеть столь прекрасное, звездное небо. Он вообще больше ничего не понимал, все ему казалось искаженным, странно нереальным. Откуда-то из темноты зазвучал тихий голос, почти шепот, но это не мешало ему осознавать значение каждого слова.

— Ну вот, Мэнсон, наконец-то настал твой последний час на этой земле.

Мэнсон широко раскрыл глаза, его тело невольно содрогнулось от увиденного. Сейчас его спасение было только в беспамятстве. Он все же попытался пошевелиться, увы; захотел что-то сказать — слова застряли в горле. Это был конец.

Смерти он не боялся, но все его существо молило об отмщении. Мысль эта пойманной птицей металась в закоулках затуманенного сознания. И в этот самый момент он осознал, точнее, почувствовал, что его желание осуществится. Внутри него все оцепенело, боль внезапно отступила, ему казалось, что он куда-то летит, испытывая величайшее, неземное блаженство.

Рутлэнд стоял над ним, сжимая в поднятых руках громадный камень, потом он отпустил его. Массивный булыжник с глухим стуком накрыл голову Мэнсона.

Дело сделано — его обидчик мертв. Рутлэнд тупо смотрел вниз, опустив плечи и свесив руки. Он не в силах был отвести взгляд от лежащего на траве тела. Внезапно Рутлэнд вздрогнул, словно что-то оборвалось у него внутри, подкатившая усталость и слабость вытеснили остатки гнева и раздражения.

Какая холодная ночь! А может, это холод, подкравшийся к его сердцу? Подобного страха он не испытывал никогда в жизни. Сейчас ему было страшно уже за свою собственную жизнь. Но сознание его оставалось ясным — надо где-то спрятать тело, чтобы оно отлежалось там до тех пор, пока полностью не сгниет, и тогда никто не сможет отыскать даже его следа.

Он огляделся. На добрых двести метров вокруг не было ни малейшей растительности, если не считать этого самого куста, отчасти прикрывавшего собой мостик. Пожалуй, на время, пока он не найдет что-то получше, сойдет и это. Едва ли кто-то еще вздумает идти этой дорогой. А ведь уже почти полночь. Он наклонился и сдвинул булыжник с головы Мэнсона. Увиденное вызвало спазм в желудке, его вывернуло наизнанку.

Из черепа, расколотого надвое, вытекало наружу сероватое, слизистое вещество. Тоненькая струйка крови бежала по пепельному лицу, глаза неотрывно смотрели на него. Это было не страшным мучительным бредом, а реальностью — да, да, Мэнсон улыбался. Эта улыбка смерти заставила Рутлэнда отшатнуться и тяжело опереться о перила. Его взгляд бессмысленно блуждал над уходившей вдаль тропинкой — все было тихо. Тогда он снова повернулся к лежащему на траве телу — Господи! До чего же страшным было ухмыляющееся лицо покойника. Его охватила внезапная паника, он с большим трудом удержался, чтобы не убежать.

Скорее, как можно скорее избавиться от чудовищного кровавого зрелища! Он ухватил труп за ноги и потащил в сторону кустов. Безжизненное тело оказалось тяжелым и неповоротливым. Он чувствовал, как ладони мертвеца цепляются за чахлую поросль, словно пытаясь ухватиться за что-то прочное. Бросив ноги трупа на землю, он огляделся в поисках подходящего места. У самого подножия насыпи Рутлэнд различил неширокую канаву. Он подошел поближе — трава там была достаточно густая, а кроме того, сверху низко свисали ветви кустов, как раз то, что надо. Это принесло ему некоторое облегчение, прибавило сил. Вернувшись к телу, он опять ухватил его за ноги, подтащил к краю насыпи, уложил руки мертвеца вдоль туловища и скатил его в канаву. Кое-как втискивая в нее плечи покойника, Рутлэнд невольно посмотрел на лицо Мэнсона — это был лик самого дьявола, глаза которого, как живые, пристально смотрели на своего убийцу. Рутлэнд быстро закрыл их, затем проворно сгреб несколько охапок ветвей и опавшей листвы и небрежно бросил на вытянувшееся тело. Все, дело сделано! Проведя дрожащей рукой по лбу, он обнаружил, что основательно вспотел.

Путаясь в мокрой траве, Рутлэнд быстро шагал вверх по склону. Добравшись до гребня насыпи, он обернулся и бросил прощальный взгляд на канаву. Чисто сработано, никаких следов происшедшего. Теперь надо выбраться из кустарника и ни за что не зацепиться — улик оставлять нельзя.

Выйдя на тропинку, он внезапно испытал необъяснимое чувство, будто за ним кто-то идет. Сомкнувшиеся над головой ветви образовали черный туннель, закрыв от него усеянное звездами небо. Где-то хрустнула ветка, он бросил через плечо нервный взгляд, уже почти готовый увидеть фигуру Мэнсона. Разумеется, это был лишь гнавший его страх. И все же, откуда этот звук? В такт его шагам раздавалось размеренное «клик-клик-клик» стучавшей о землю трости, казалось, даже темнота чуть вздрагивает при каждом ударе. Он зашагал быстрее, но и стук стал чаще. О Боже, он же забыл эту проклятую трость! Но где она? Сердце отчаянно забилось. Лучше вернуться назад и поискать — ведь кто-нибудь может случайно найти ее. Его непроницаемой стеной окружала темнота. Даже мысль о том, что опять придется вернуться в эту ночь шорохов и страха, привела его в отчаяние. Нет, вернуться туда он не сможет. Что угодно, только не это. Потом, когда рассветет, а на душе станет спокойнее, он придет и поищет ее. Вздох облегчения вырвался из его груди, когда показался конец тропинки. Ветви разомкнулись, пропуская серебристый свет неба, прохладный, наполненный ароматами земли и зелени воздух взбодрил его. Вслед за спокойствием пришли мысли о той девушке, ради которой он сегодня рисковал головой. Стоило ли вообще идти на все это ради нее? Он окружит ее такой любовью, будет так к ней привязан, что у нее попросту не останется иного выхода, кроме как полюбить его. Однажды он уже зародил в ее сердце страстную любовь к себе и потому был уверен, что сможет сделать это еще раз. Теперь его уже никто не остановит.

Лорейн спала. Он внимательно смотрел на неподвижно лежащую жену. Она пошевелилась и протянула руку:

— Мэл?

Постель рядом была пуста.

— Я здесь, дорогая, — ответил он.

— О, а я подумала, что ты опять где-то бродишь. Мэл, ты хорошо спал этой ночью?

— Разумеется, — проговорил он с легким раздражением. — Все в порядке, я просто проснулся и решил пойти чего-нибудь выпить. А почему ты спрашиваешь?

Лорейн выскользнула из постели, подошла к окну и встала рядом с мужем. Она нежно прикоснулась к его руке, но он даже не взглянул на нее.

— Извини, Мэл. Просто я беспокоюсь за тебя. Что-то ты не нравишься мне в последнее время. Может, сходить к доктору? Он пропишет тебе что-нибудь на ночь, чтобы лучше спалось.

— Со мной все в порядке, — его тон стал более мягким, а рука легла на ее руку. — Все отлично, просто отлично.

Лорейн чувствовала, что между ними существует что-то вроде тайны, и это ее беспокоило. Они были женаты уже три месяца, а он никак не решался на откровенный разговор с ней. Все чаще ближе к вечеру в его поведении появлялось что-то странное, он словно начинал кого-то бояться. По ночам она слышала, как он ходил по комнатам, — ему явно не спалось. Когда же под утро он засыпал, то беспрестанно ворочался с боку на бок или неожиданно садился, обливаясь холодным потом. И еще он почему-то всегда занавешивал окна в спальне, даже во всем доме, причем задолго до наступления темноты. Она понимала, что за этим что-то скрывается, но что?

Однажды женщина, похолодев от собственной догадки, осознала, что он попросту сходит с ума. В нем не осталось и следа былой веселости, временами она даже боялась его. Но почему он не покажется доктору?..

Рутлэнду снилось всегда одно и то же — глаза. Отчаянно вцепившись в подушку или одеяло, он старался защититься от них.

Теперь по утрам он чувствовал потребность прогуляться, и вскоре это вошло в привычку — побродить перед завтраком час-другой. Ему нравились утренние часы, он возвращался неизменно приободренный, даже счастливый, словно забыв о страхах, терзавших его по ночам.

— Пройдусь, — обычно говорил он, — прогуляюсь немного. Я ненадолго.

Он слышал, как она отзывалась с верхнего этажа, и вспоминал свои пустые обещания сходить наконец к врачу.

Тепло солнечного света словно осушало холодный, липкий пот ночи. И ничьи глаза не смотрели на него так пристально и страшно. В эти волшебные часы трудно было поверить в существование ночных страхов и видений, так мучивших его. Он снова чувствовал себя в полном порядке, хотя и знал, что что-то обязательно должно произойти. Он даже ощущал приближение этого. Но чего? Мэнсон мертв, и все же ночами ему казалось, что он где-то рядом с ним, причем только ночью, день уносил все его страхи. Внезапно он понял, что ему надо сделать, чтобы освободиться от этого гнетущего состояния, иначе действительно можно сойти с ума. Надо сходить туда и посмотреть, раз и навсегда разделаться с этими ночными видениями. В газетах писали про исчезновение Мэнсона, однако труп пока не обнаружили. А что если Мэнсон не умер? Нет, это невозможно, он же сам тащил по траве покойника. А если, несмотря ни на что, он жив, что с ним случилось? Где он? Боже, где же он?

Рутлэнд доказывал себе, что совсем не боится туда идти, хотя от одной этой мысли его желудок судорожно сжимался. И все же он решился. Неведомая сила — и вне его, и в нем самом — подстегивала, подгоняла, заставляла ускорить шаг.

— Доброе утро, Рутлэнд!

Он резко обернулся.

Это был один из приятелей по клубу.

— Не возражаешь, если немного прогуляемся вместе? Как говорится, составлю тебе компанию. Ты далеко собрался?

Черт бы его побрал! Из всех знакомых — надо же попасться именно этому! Нет, от него так просто не отделаешься, иначе потом пойдут разговоры. Этому человеку нравился звук собственного голоса, и он был готов говорить часами. Но сейчас не стоило демонстрировать ему свою неприязнь. Он попытался ответить как можно более приветливо и сам поразился тому, насколько хорошо у него это получилось.

— Да нет, недалеко, — проговорил он. — Хотелось пройтись по полю.

— Отлично, — просиял его спутник. — А то как женился, так мы тебя совсем перестали видеть в клубе. Все спрашивают о тебе. Зашел бы как-нибудь вечерком, разумеется, вместе с женушкой.

— Мы редко выходим по вечерам, — максимально вежливо ответил Рутлэнд.

— Мы так и поняли, — сказал тот, коротко хохотнув. — Все ясно: молодожены и тому подобное…

Легкий толчок локтем и понимающий взгляд расстроили Рутлэнда не меньше, чем обуревавшие до этого тревожные мысли. С каждым шагом его голос становился все более монотонным. Так они прошагали десять минут — долгих десять минут. Внезапно его спутник резко остановился.

— Эй, привет! — крикнул он кому-то.

Отозвался женский голос. Через просветы в листве кустарника он увидел молодую женщину, идущую к ним по полю. На лице мужчины заиграла веселая улыбка.

— Слушай, старина, ты не будешь возражать, если я покину тебя? Знаешь, я как раз надеялся встретить здесь эту девушку.

Для Рутлэнда это было подарком судьбы, он даже ухитрился выдавить из себя улыбку.

— Ну что ты, конечно же нет. Рад был тебя видеть.

Он оставил парочку и вскоре ступил на столь хорошо знакомую тропинку.

Сомкнувшиеся над головой ветви деревьев заслонили солнце, и он внезапно почувствовал легкий озноб. Это была та самая тропинка, которая владела его сновидениями. Она была достаточно широкая, чтобы разглядеть простиравшееся впереди него пространство. Росший по обеим сторонам кустарник почти полностью заслонял собой стволы деревьев. Над головой высился купол зеленой листвы. Он почувствовал, как при звуке собственных шагов сердце его забилось чуть быстрее. Но уже у самой канавы Рутлэнду показалось, что оно остановилось. «Как же все это выглядит сейчас, через четыре месяца?» От мысли о гниющем человеческом теле его прошиб холодный пот. Он понимал, что четыре месяца не такой уж большой срок, но это не ослабило его страхов. Он было остановился, но некая сила неумолимо влекла его вперед, несмотря на мрачную перспективу предстоящего зрелища. Рутлэнд обошел канаву и остановился, внимательно оглядываясь. Кругом ни души.

Дрожащими пальцами он вынул сигарету и закурил, пытаясь хоть немного успокоить разыгравшиеся нервы. Затем, собравшись с духом, ступил на поросшую чахлой травой землю и сделал несколько шагов. Сейчас, при ярком дневном свете, все выглядело совсем иначе, и он опять невольно остановился. Почва под ногами была почти голоя, но чуть дальше, где начинался небольшой подъем, виднелись довольно густые заросли кустарника.

И вновь на него нахлынул страх — это та самая насыпь, именно она… Он хорошо помнил, что оттащил тело Мэнсона не очень далеко. Забравшись на вершину холма, он посмотрел на узкую полоску канавы. Ужас сковал его тело, он явственно ощутил присутствие Мэнсона. Даже воздух был наполнен его запахом. И там, внизу, в канаве, лежит мертвец — человек, которого он убил. Но почему он должен бояться его? Теперь-то он ему не страшен.

При одной мысли об этом на лбу вновь выступили капли пота, ладони стали липкими и влажными. Он почти предчувствовал, что вот сейчас Мэнсон встанет со своего ложа и, ухмыляясь, поднимет на него глаза. Рутлэнд заставил себя идти дальше. Это просто необходимо, только тогда к нему снова вернется нормальный, спокойный сон, надо только убедиться, что Мэнсон действительно лежит там.

Он спустился с насыпи и встал у самого края канавы. Куча набросанных веток была лучшим ориентиром — именно здесь лежит Мэнсон. Ему показалось, что силы покидают его, все существо Рутлэнда молило о том, чтобы он бежал, куда глаза глядят, только бы подальше от этого места, бежал, не оглядываясь. Но он знал, что должен остаться, иначе его нервы не выдержат еще одной ночи страшных сомнений.

Медленно, с отчаянно бьющимся сердцем, он наклонился и стал аккуратно снимать сухие ветки, складывая их на край канавы. Несколько секунд он стоял с закрытыми глазами, но затем усилием воли заставил себя посмотреть на дно ямы…

То, что он увидел, едва не лишило его сознания. Мертвый, с ввалившимися глазницами, Мэнсон улыбался ему. На лбу зияла громадная открытая рана, внутри которой, поблескивая, чернели сотни, тысячи безостановочно снующих муравьев. Остекленевшие глаза исчезли — на их месте в пустых глазницах поднималась и опадала муравьиная масса, словно маленькие тела насекомых слились в единое целое. На губах навеки застыла улыбка, а за пожелтевшими зубами нескончаемой черной лентой шевелились все те же муравьи. И лицо, совсем белое! Рутлэнду никогда не приходилось видеть подобной белизны. Боже! Вся голова Мэнсона была заполнена муравьиными полчищами!

Он качнулся и опустился на мягкую траву. Зрелище было столь ужасным, что он понял — избавиться от него невозможно, оно навсегда останется с ним, до самых последних дней его жизни. Он сидел, тупо уставившись в пространство, чувствуя подкатывающие волны тошноты. Что за сила заставила его прийти на это место и увидеть то, с чем не могли сравниться жесточайшие видения ужасов ада?

Рядом со своей рукой, опиравшейся о землю, он почувствовал какое-то движение. Невольно опустив взгляд, Рутлэнд тут же, как ужаленный, отдернул руку. По траве, прямо под его башмаками, тянулась тоненькая полоска проворно снующих муравьев, и он с ужасом обнаружил, что все они выползают из-под кучи сухих веток в канаве. Их раздутые чернее тельца живыми точками блестели в лучах солнца.

Рутлэнд почувствовал, как неведомая сила придавила его к земле, он не мог даже пошевелиться. А муравьи двигались все быстрее. Взгляд Рутлэнда был прикован к чернеющей ленте, значительно расширявшейся у края канавы. С медленно подкатывающим ужасом он понял, что все насекомые выползают из головы Мэнсона. Воздух над ямой, казалось, был наполнен присутствием мертвеца, и это ощущение усиливалось по мере того, как он вглядывался в извивающуюся по траве полоску ползущих к нему муравьев. Он откинулся назад, судорожно стряхивая этих тварей, потом резко вскочил и, спотыкаясь, кинулся бежать по склону.

На мгновение остановившись, он все-таки оглянулся. Муравьи отнюдь не пытались преследовать его, казалось, они что-то подбирают с земли, постепенно покрывая ее черной бисерной накидкой. Рутлэнд словно зачарованный смотрел, наблюдая за происходящим. Создавалось впечатление, что насекомые заполняют собой какую-то форму: вот медленно текущая черная масса разделилась посередине, потом еще раз, словно вылепляя контуры какой-то фигуры. Картина была жуткой, а сам он молил Бога, чтобы все это оказалось лишь сном, после которого наступило бы пробуждение. Но это был не сон, а зловещая реальность… Прямо перед ним на траве лежало тело Мэнсона.

Лорейн застала его в слезах, он пребывал в странном, почти невменяемом состоянии. С трудом уговорив мужа лечь в постель, она пошла к врачу, предварительно заперев дверь его комнаты. То, чего она боялась больше всего, все же свершилось, и сейчас ей хотелось лишь выяснить причину этого срыва, постоянно дававшего о себе знать. В тот же вечер приехал врач из местной психиатрической клиники.

— Я так рада, доктор Леннарт, что вы пришли. С Мэлом произошло что-то ужасное. Вы видели его сегодня утром? — Желая спасти мужа, она еще неделю назад договорилась, чтобы за ним постоянно наблюдали.

Доктор Леннарт плотно прикрыл за собой дверь.

— Вы заперли его в комнате?

Женщина кивнула.

— Дорогая моя, вам придется пройти со мной в полицию. Мне надо сообщить вам нечто весьма странное, даже страшное.

И тогда женщина поняла, что Мэла ей не спасти.

Ей казалось, что поездка эта никогда не кончится. Но вот машина резко затормозила, и она позволила проводить себя в помещение полицейского участка. Пока Лорейн пила чай, пытаясь сдержать или хотя бы унять нестерпимую дрожь, ей задавали разные вопросы. Она не понимала смысла происходящего…

Почему она здесь? Какое полиции дело до душевного заболевания ее мужа?

Как можно мягче ей объяснили, что этим утром доктор Леннарт обнаружил Рутлэнда — тот был на грани истерики. Когда к нему подошли, он как безумный бросился бежать через поле. Доктор Леннарт смекнул, что разгадка столь странного поведения может крыться в канаве, на краю которой сидел Рутлэнд. Тогда он осмотрел ее и в конце концов обнаружил тело Мэнсона. Не тратя времени, он связался с полицией и сообщил о своей находке. Тем временем Мэл кружным путем не замеченный никем вернулся домой.

Чуть позже его отвезли в психиатрическую больницу, где предстояло решить, сможет ли он предстать перед судом. Выяснилось, что на найденной недалеко от канавы трости Мэнсона остались отпечатки пальцев Рутлэнда. О том, что трость действительно принадлежала покойному, можно было судить по вырезанному на ней имени. Первоначально этой находке не придали особенного значения, но теперь имя бесследно пропавшего человека всплыло вновь. И вот Рутлэнд оказался запертым в палате и с нарастающим чувством ужаса ожидал приближения ночи.

От еды он отказался. Через высоко расположенные окна ему были видны звезды — эти беспрерывно наблюдающие за ним глаза. Он закрыл лицо руками, но от этого галлюцинации стали еще страшнее.

— Выпустите меня отсюда! — кричал он. — Выпустите, иначе мне конец!

Сидевший снаружи санитар жалостливо ухмыльнулся.

— Вот ведь бедолага, — едва слышно проговорил он.

Время тянулось бесконечно долго. Комната словно плавала в струившемся через маленькое окошко слабом лунном свете. Ему наконец удалось заснуть — сидя, склонив голову на плечо. Рутлэнду снилось, будто он снова оказался у той канавы и разглядывает муравьев… Боже, тех же самых муравьев! Он подошел ближе, одновременно чувствуя приближение невидимого Мэнсона, и… проснулся. Измученный, с разрывающимся от страха сердцем, он кинулся к двери, крича:

— Выпустите меня!.. О Боже, выпустите меня отсюда!

Санитар медленно подошел к двери, легонько постучал.

— Все в порядке, старина, ты здесь в полной безопасности. Ложись-ка и поспи пока.

Сказал и ушел. Рутлэнд попытался было докричаться снова, но бесполезно.

— Вы же знаете, знаете… он доберется до меня… — стонал он.

Его окутывала темнота ночи со всеми ее звуками и шорохами. Едва не сходя с ума от страха, он стал бродить от стены к стене, не решаясь поднять взгляд туда, к окнам, — оттуда на него смотрели звезды…

В палату проскользнул луч лунного света, чуть раздвинувший покров темноты. Он отшатнулся от него, словно тот мог причинить ему зло, но потом понял, что этот свет — хоть какое-то спасение от этой ненавистной ночи, и снова приблизился к окну. Мысли его помимо воли снова и снова возвращались к муравьям… И он заплакал, захныкал, как ребенок.

В дальнем конце коридора тихо беседовали два санитара. Неожиданно один из них поднял голову:

— Билл, ты ничего не заметил?

Его напарник повертел головой, всматриваясь в слабо освещенное пространство помещения.

— Нет, а что такое?

— Мне показалось, будто тень какая-то проскользнула.

Тот рассмеялся:

— Хотел бы я посмотреть на того субчика, которому вздумается проникнуть сюда ночью. Тебе просто померещилось.

Оба еще некоторое время прислушивались, но так ничего и не услышали и продолжили тихую беседу.

А по коридору тем временем медленно двигалась черная тень человека. Остановившись перед дверью Рутлэнда, она словно легла на пол и снова двинулась вперед. Голова тени проскользнула под дверь, затем просочились и все остальные части.

Рутлэнд был почти уверен в том, что кроме него в комнате находится кто-то еще — снова это извечное, зловещее присутствие.

Лицо его исказилось, взгляд заметался по стенам, пытаясь пронзить окружающую темноту. В палату снова прокрался луч лунного света, в бледном мерцании которого Рутлэнд увидел… черную фигуру, двигающуюся к нему.

— Нет, нет, нет! — завопил он, в отчаянии срывая голос. — Убирайся отсюда!

Он затрясся в рыданиях.

Тень приближалась. Он схватил с постели одеяло, пытаясь воздвигнуть на ее пути хоть какую-то преграду, но вскоре понял всю тщетность своих стараний. Разве можно остановить воздух? Тогда Рутлэнд вскочил на кровать и закричал. Заходясь в вопле, он уже чувствовал, как в тело его вонзаются сотни крошечных, микроскопических булавок. Он попытался закричать громче, но рот оказался забит копошащейся массой непрерывно снующих существ.

Прошло совсем немного времени и он рухнул на пол, с головы до ног накрытый шевелящимся саваном муравьев… а еще через несколько минут стихли последние стоны.

Утро выдалось теплое и солнечное, больничный персонал приступил к своим повседневным обязанностям. Санитар отпер дверь палаты Рутлэнда — поднос с едой, который он нес в руках, с грохотом упал на пол.

— Сюда, скорее, СКОРЕЕ! — сдавленно прохрипел он.

В коридоре раздался топот бегущих ног, дверной проем заполнили белые халаты, мрачно контрастировавшие с массивными черными дверями.

Перекрывая общий гомон, кто-то крикнул:

— Сестра, там скелет весь покрытый муравьями!

А где-то все так же улыбался Мэнсон.

Ч. Б. Гилфорд

БАБНИК

Том Партэн был бабником, каких свет не видывал. Таким уж он уродился. Подобный талант мог или помочь ему сколотить состояние, или стать причиной массы бед. В случае с Томом как раз имело место второе.

Том был высоким, широкоплечим мужчиной с подтянутым животом и крепкими, мускулистыми руками, которые так нравились женщинам, когда он их ласкал или обнимал. Да и лицом он явно не подкачал: это было мужественное, решительное лицо, немного смуглое, иссеченное прямыми складками морщин, из вороха небрежно зачесанных волос всегда выбивалась одна прядь, падавшая на левую бровь. Женщины считали, что это придает Тому мальчишеский вид.

Они валом валили в его магазин. Да и почему бы им так не делать? Во всем мире женщины составляют подавляющую часть покупателей, а в универмаге Партэна действительно можно было купить все, что душе угодно. Некоторые люди гадали, что заставляет Тома оставаться всего лишь торговцем. Это объяснялось двумя вескими причинами. Первая заключалась в том, что хотя дядюшка Тома и оставил племяннику наследство, мужчина всегда должен сам зарабатывать себе на жизнь. Вторая же причина была гораздо проще: на какой другой работе мужчина имел бы возможность шесть дней в неделю общаться с представительницами прекрасного пола?

Со своими обязанностями Том справлялся прекрасно. Как только женщинам приходила в голову мысль о покупке, они сразу же отправлялись в его магазин, стараясь задержаться в нем как можно дольше. Иногда их собиралось там с десяток, а то и больше, так что дамам неизбежно приходилось дожидаться своей очереди. Они задавали всевозможные вопросы относительно предстоящих покупок, болтали друг с другом, хихикали и вообще всячески пытались привлечь к себе внимание хозяина магазина. В те часы, когда торговля относительно затихала, случалось, что хихиканье доносилось откуда-то со стороны складских помещений, расположенных позади магазина.

В столь идиллическом существовании Тома Партэна был, пожалуй, лишь один-единственный изъян. У него была жена. Звали ее Мэг, она располагала собственным состоянием и была довольно миловидна. Люди поговаривали, что в тот день, когда она повела Тома в церковь, лицо его хранило странное, почти отсутствующее выражение. Возможно, он был пьян — Том действительно иногда прикладывался к бутылке. Во всяком случае, Мэг должна была располагать определенной властью над ним, чтобы заставить пойти на подобный шаг. В общем, так поговаривали.

У Мэг были рыжие волосы, однако она обладала должной выдержкой, а потому предпочитала не держать мужа на коротком поводке. До нее, конечно, доходили слухи о том, что иногда творится в подсобках магазина, однако она считала, что в определенной степени это способствует процветанию их бизнеса. Кроме того, за ней оставалось законное право на Тома, и это ее успокаивало.

Так продолжалось до тех пор, пока не появилась Одри Мэне. Впрочем, нельзя сказать, что она вот так взяла и появилась — скорее, она доросла до этого. Все это время она жила в городе, регулярно посещала магазин Тома, покупала всякую мелочь, возможно, изредка обменивалась с ним парой фраз, произносимых смущенным голосом, — одним словом, это была довольно неловкая девушка, которая, возможно, была все эти годы безумно влюблена в привлекательного мужчину. Но вот настал такой день, когда как по мановению волшебной палочки она превратилась в очаровательную маленькую женщину с блестящими черными волосами, большими глазами, гладкой кожей и стройной фигуркой, каких Тому еще не приходилось видеть в своей жизни.

Одри домогалась Тома; он нужен был ей не только для того, чтобы поболтать в дневное время о нитках и иголках или обменяться несколькими поцелуями в подсобке. Она хотела, чтобы он принадлежал ей всегда, во всем. И по тому, как Том глядел на нее всякий раз, когда она входила в магазин, забывая при этом обо всех остальных посетителях, в городе скоро смекнули, что назревает крупный скандал.

Это понимали все — кроме Тома. Том пребывал в блаженном неведении. Как всякий человек, который любит женщин, он совершенно их не понимал. Так, он никак не мог понять, почему ни с того ни с сего в его магазине завелась крыса.

Не много крыс, не всякие там грызуны, а просто одна-единственная крыса. Причем не из тех, которые рыщут где попало, а такая, которая, казалось, прекрасно знала, что делала. Данный факт не столько встревожил, сколько озадачил Тома. Дело в том, что еды в магазине не было — он торговал одеждой, обувью и посудой. Однако крыса бродила буквально повсюду, не таясь, и даже в дневное время. Даже Том понимал, что поведение этой крысы отличалось необыкновенной наглостью и смелостью.

Она появлялась из своей таинственной щели или норы, усаживалась прямо посередине комнаты и неотрывно смотрела на Тома. Тот тоже с удивлением взирал на нее, неспособный додуматься до того, чтобы взять метлу, ружье или что-нибудь подобное. Человек и грызун словно пожирали друг друга взглядами. При этом Том испытывал непонятное и довольно странное ощущение покалывания в спине — то ли от страха, то ли от изумления. Было в этой крысе что-то необычное, не умещавшееся в рамки обычной наглости и дерзости.

Возможно, все дело было в ее цвете — не сером или черном, не коричневом и уж конечно не белом. Нет, шкура зверька скорее была рыжеватой, что смутно напоминало Тому о… впрочем, это допущение вообще не лезло ни в какие ворота!

Они могли бы часами стоять вот так, вперив взгляды друг в друга, если бы не звон колокольчика, прозвучавший у входной двери, при звуке которого крыса поспешно скрылась. Пришла миссис Хэррингтон, которая чуть ли не час потратила на выбор нужной пары обуви. Все это время Том с тревогой думал о том, что в любой момент крыса может появиться снова и миссис Хэррингтон с диким воплем выбежит из магазина. Если представить себе живое существо, которого абсолютно не могли терпеть женщины, им, несомненно, была крыса. Один-единственный грызун был способен погубить весь его бизнес.

В воображении Тома возникла поистине ужасная картина. Большинство его покупателей были женщины. Если по городу пойдет молва о том, что в магазине завелись крысы, его владелец никакими чарами не сможет больше завлечь туда ни одно прелестное создание. Для Тома же бизнес означал отнюдь не только деньги — он являлся для него источником удовольствия.

К счастью, с миссис Хэррингтон все обошлось, Том огляделся. Крысы нигде не было видно. «Забудь о ней, — чуть нервно и с тревогой сказал себе. — Эта тварь сама уйдет, когда поймет, что здесь нечем поживиться».

В полдень, когда большинство обитателей города садились за ленч, появилась Одри Мэне. Том стоял спиной к двери и не слышал, как она вошла. Девушка на цыпочках приблизилась к нему почти вплотную и игриво укусила его за краешек уха.

— Одри, — сказал он, — лучше такими вещами здесь не заниматься. — На какое-то мгновение, увидев рядом с собой очаровательную Одри, он совершенно забыл про крысу.

— Но ведь никого же нет, — сказала она и все-таки поцеловала его.

Это был долгий, затяжной поцелуй. Наконец их губы разъединились, и Одри подняла на него взгляд сияющих темных глаз.

— О Том, я так тебя люблю;— проговорила она. — Люблю, когда ты обнимаешь меня своими крепкими руками, от которых у меня перехватывает дыхание; люблю, когда они скользят по моей спине, когда ты целуешь меня, целуешь, целуешь, — нет, оказавшись в твоих объятиях, любая девушка не может не потерять голову.

Неожиданно выражение ее лица изменилось: глаза широко распахнулись, рот исказился.

— Крыса! — пронзительно закричала она.

Том оглянулся. Прямо у него за спиной на одной из верхних полок сидела все та же тварь, ее крохотные черные глазки в упор глядели на них, маленькие острые зубы обнажились в злобном оскале.

Том схватил лежавший на столе стеклянный пресс для бумаг и швырнул его в грызуна. С такого близкого расстояния невозможно было промахнуться. Бросок достиг своей цели, и крыса громко пискнула, очевидно, от боли и страха. Том и Одри, словно завороженные, наблюдали за тем, как крыса пробежала вдоль полки, заметно припадая на правую переднюю лапу, потом наконец нашла какой-то потайной лаз и скрылась за вереницей скобяных товаров.

Том бросился за стремянкой, устанавливал ее то там, то здесь, пытаясь схватить крысу голыми руками, тогда как Одри продолжала громко плакать, изредка даже вскрикивать. Тогда он взял ее на руки, отнес в одно из подсобных помещений и запер за собой дверь на ключ, предоставив крысе хозяйничать в магазине.

Одри слабо всхлипывала в его объятиях. Если раньше у Тома и оставались какие-то сомнения относительно того, как женщины реагируют на крыс, то сейчас от них не осталось и следа. Все краски исчезли с милого лица девушки, ее глаза беспокойно метались из стороны в сторону, отчего сама она очень походила на полоумную женщину.

— Откуда взялась эта крыса? — испуганным шепотом спросила она.

— Не знаю. Раньше у меня никогда не водились крысы.

— Пожалуйста, избавься от нее.

— Обязательно, обязательно…

— Какая мерзкая тварь. Мне страшно!

— Ну что ты, не надо, не надо. — Он принялся покрывать поцелуями ее бледное лицо. — Крысы не нападают на людей.

Не успел он еще докончить эту фразу, как уже пожалел о ней. А что бы крыса могла сделать, если бы не испугалась людей? Во всяком случае, эта крыса совсем не выглядела испуганной.

— Забудь о ней, я что-нибудь придумаю, — продолжал уговаривать и успокаивать девушку Том. Но ему это явно не удавалось, так что в тот день поцелуи Тома не оказали на Одри должного воздействия.

— Это какая-то необычная крыса, — проговорила Одри, когда слезы на ее лице чуть подсохли. Теперь она немного успокоилась, и лишь встревоженный взгляд выдавал ее истинное состояние.

— Что ты хочешь сказать?

— Она похожа на ведьму, вот что.

Вот так считала женщина, и переубедить ее в этом едва ли удалось бы. Впрочем, она здорово испугалась, и ему очень хотелось успокоить ее. Для этого у него существовал один верный способ, но сейчас она не позволила бы ему даже пальцем к себе прикоснуться. Он попытался было отвлечь ее внимание какой-нибудь безделушкой, шарфиком, бусами, но все было бесполезно.

Когда Одри наконец выскользнула через заднюю дверь, Том облегченно вздохнул. Он был рад, что она ушла. Вернувшись в магазин, он снова принялся искать крысу, осторожно переставляя товары на полках, заглядывая во все углы, но так ничего и никого не обнаружил.

В тот вечер Том возвращался домой с надеждой на то, что, перенесшая боль от удара и получившая увечье, крыса навсегда покинула его магазин. На радостях он даже заглянул в пивную, где пропустил пару кружек в компании приятелей.

Переступив порог своего коттеджа, Том отправился на поиски Мэг, чтобы запечатлеть на ее устах супружеский поцелуй. Увидев ее, Том поразился странному виду своей молодой и полной сил жены.

— Ты поранила руку?!

Ее правая рука действительно была на перевязи.

— Что случилось? — Он потянулся было вперед, чтобы осмотреть травму, однако жена уклонилась в сторону.

— Да так, ничего… — она явно колебалась, хотя было ясно, что какое-то объяснение ей дать все же придется. — Копалась в кладовке, и мне на руку свалилась банка с вареньем.

Стеклянная банка с вареньем — стеклянный пресс для бумаг!

— Когда это случилось?

— Я как раз собиралась приготовить ленч.

Значит, в полдень! То самое время, когда обычно приходила Одри. Для столь практичного человека, каким был Том, подобное казалось просто невероятным. Он не верил в то, что крыса может действительно оказаться заколдованной, ведьмой, но доказательство было налицо. Мэг могла оказаться — и действительно оказалась — одновременно в двух местах, в образе крысы и в облике человека. Значит, он женился на ведьме!

Он отправился в ванную, чтобы помыть руки перед ужином. За столом он сидел, уткнувшись взглядом в тарелку и все время мучая себя вопросом, догадывается ли Мэг о его мыслях. В его магазине завелась рыжая крыса — она могла сильно расстроиться, увидев, как он целует Одри Мэне, — но на самом деле расстроилась не крыса, а Мэг, и что бы он ни сделал с крысой, то же самое случится и с Мэг… С этого момента мысли Тома потекли по определенному руслу. Ему не нужны крысы в магазине, будь то рыжие или самые обычные, и он должен избавиться от них.

Придя на следующее утро в магазин, Том имел вполне конкретный план действий. Оглядевшись, он нигде не заметил крысу, не появилась она и позднее, однако он решил не рисковать.

Первым делом он решил повсюду раскидать отравленную еду. Ведь даже крыса-ведьма должна питаться. Затем он приготовил и положил неподалеку от себя заряженные ружье, револьвер, а также принес из подсобки метлу и швабру. Последним пунктом плана было попросить у Макферсона на время громадного кота, которого звали Фиделис.

Кстати, последняя мера обернулась полнейшим фиаско. Едва переступив порог магазина, этот крупный, лютого вида черно-серый котище выгнул спину и собрался было предпринять немедленную атаку на отдел кухонной утвари, но затем, видимо, получше разобрал запах своей планируемой жертвы. Шерсть на его спине встала дыбом, он мерзко завыл и бросился вон из магазина, тут же шмыгнув в дыру в проволочном ограждении двора.

Именно тогда Том Партэн смекнул, с кем ему предстоит иметь дело. Ни один кот не поймает нужную ему крысу.

— Но что-то же я должен предпринять! — вслух произнес он.

Он сделал все от него зависящее. Повсюду разложил отравленную пищу, но она оказалась нетронутой. С оружием в руках несколько часов напролет ожидал появления крысы. Он был готов разрядить всю обойму своего ружья в стены магазина, но никого не увидел и ничего не услышал. И все же у него не оставалось никаких сомнений в том, что зловещий грызун продолжает скрываться где-то в помещении магазина.

В течение целой недели Одри не переступала порога магазина. Том был взбешен, он чувствовал себя очень одиноко, но так и не решился наведаться к ней домой. Скандалы ему были не нужны, поскольку они могли развалить все его дело не хуже любой крысы. Поэтому он решил занять выжидательную позицию.

В следующий понедельник Одри все же набралась смелости и заглянула к Тому. Она робко постучалась в заднюю дверь, и Том, который к тому времени весь обратился в слух в ожидании желанных звуков, немедленно впустил ее в магазин, предварительно заперев дверь между подсобкой и торговым залом.

Любовники бросились друг другу в объятия.

— О Том, — прошептала Одри, — я так по тебе скучала.

— Я тоже скучал по тебе, — проговорил он, покрывая лицо и шею девушки поцелуями.

Некоторое время они пробыли наедине. Колокольчик у входной двери помалкивал, словно посетители решили не мешать им.

— Ты избавился от нее? — наконец спросила девушка.

— От кого? — спросил он, хотя отлично понимал, о чем идет речь.

— От крысы.

— Ну, я не знаю, — пробормотал он довольно лживым голосом, и она это заметила.

— О Том, — проговорила Одри, снова ощущая дрожь во всем теле, — сделай что-нибудь, чтобы ее больше здесь не было. Ты ведь понимаешь, почему я тебя об этом прошу?

Он тупо покачал головой.

— Она хочет укусить меня!

— Ну что ты такое говоришь, Одри…

— Особенно мое лицо!

Том снова покачал головой, отказываясь верить в столь ужасную перспективу.

— Ну скажи, зачем кому-то надо кусать такое милое личико?

— Но ведь все дело именно в этом, разве ты не понимаешь? Она хочет попортить мое лицо — в клочья изодрать мою кожу своими острыми зубами, чтобы ты больше никогда не захотел взглянуть на меня. Том, твоя жена заколдовала эту крысу и послала ее сюда, чтобы наблюдать за нами, чтобы уберечь тебя и напасть на меня!

Все это Том прекрасно понимал. Действительно, в словах девушки был смысл. Мэг знала его слабость к хорошеньким девушкам, именно к хорошеньким и никаким другим. Да, Мэг могла бы пойти, на такое — постараться обезобразить лицо Одри.

Но о другой стороне этого дела, а именно о том, что Мэг не околдовывала крысу, а сама была этой крысой, Том решил не распространяться даже в порыве откровенности. К чему пугать ее еще больше, коль скоро она и без того напугана?

— Так ты ее не убил? — продолжала допытываться Одри.

— Я пытался, делал все возможное. Яд раскладывал, кота приводил, с ружьем сидел — бесполезно. А может, она сама ушла?

Одри с отчаянием покачала головой.

— Нет, не ушла. Она все еще здесь. Даже, сейчас она наблюдает за нами из какого-нибудь укромного места. Я не хочу, чтобы она изуродовала мне лицо! Я не хочу, чтобы меня покусали! Том, мы никогда не сможем больше видеться друг с другом…

Неожиданно она громко закричала — как и в прошлый раз, черты ее лица исказились, палец указывал куда-то за спину Тома. Он обернулся и в самый последний момент увидел промелькнувшую за бочкой пушистую, рыжеватую шкурку.

Том опрометью бросился за ней, готовый схватить ее голыми руками, стал раскидывать и опрокидывать бочки, коробки. Но крыса исчезла. Он снова обернулся, полный гнева и отчаяния:

— Одри!

Задняя дверь в магазин была широко распахнута — Одри и след простыл.

Том Партэн в очередной раз попытался трезво оценить ситуацию. Крыса была все еще в магазине. Она явно не собиралась отсюда уходить. И покуда она здесь, Одри ему не видать.

Пожалуй, впервые за все это время он серьезно задумался. Всех своих женщин Том брал отнюдь не смекалкой и сообразительностью, но в данном случае исключительные, крайние обстоятельства заставили его напрячь все свои мозговые извилины. И сам же пришел в ужас от результатов этих раздумий. Получалось, что он с самого начала все делал неправильно!

Наконец он привел мысли в порядок, четко определил, что надо делать, и приготовился к тому, чтобы привести свой план в действие. Посетителей в магазине не было, но даже если бы они и были, он выпроводил бы их. Он запер заднюю дверь, через которую недавно вышла Одри, затем отыскал в подсобке мешок из грубой дерюги, моток веревки и вышел в торговый зал. У дверей он на мгновение остановился и оглянулся.

Крыса явно была где-то здесь, прячась за горами всевозможных ящиков, коробок, бочек, мешков и свертков, бесшумно передвигаясь между ними на своих мягких лапах-и, возможно, даже чувствуя себя здесь как дома. А может, сейчас она просто сидела где-то, притаившись и наблюдая за его действиями, гадая, куда это он собрался на этот раз и что задумал сделать.

Он улыбнулся. «Ну ты у меня посмотришь, рыжая крыса, — беззвучно ответил он ей. — Посиди здесь некоторое время, а потом увидишь». Он поместил перед входом в магазин маленькое объявление с единственным словом «закрыто» и запер за собой дверь. Затем он перекинул мешок через плечо и пошел по главной улице города. Свернув направо, пересек несколько полей и дворов, пока наконец не достиг леса.

Сейчас он превратился в охотника. Том медленно шел вперед, внимательно оглядываясь по сторонам. Послеполуденное солнце медленно заходило за кроны деревьев, но Том сохранял выдержку. Он искал нечто особое и последовательно шел к своей цели.

Неожиданно он остановился. Улыбка озарила его лицо. Затем его походка стала еще более осторожной, крадущейся. Резкий рывок вперед — жертва сопротивлялась отчаянно, никак не желая залезать в мешок, однако Том все же победил. Быстро завязав мешок, он пустился в обратный путь.

В город он возвращался кружным путем. Никто не видел, как он входил в свой магазин. Смеркалось. Он отпер дверь и проскользнул внутрь. Свет не зажигал — лишь развязал мешок, перевернул его и вытряс содержимое на пол. После этого он столь же проворно покинул магазин, вновь заперев за собой дверь.

На секунду остановился и улыбнулся, явно довольный собой. Прислушался, но из-за дверей не доносилось ни звука. Тишина не вызвала у него беспокойства. Повернувшись, он весело направился домой, к Мэг. Дома ее не оказалось. Ее вообще нигде не было. На кухне не было ни души.

Чтобы окончательно убедиться, Том проверил все остальные комнаты, обшарил двор. Он тихонько звал ее снова и снова, но ответа так и не дождался. Мэг исчезла. Испарилась. Как если бы…

— Йи-и-и-и!!! — он не мог уже более скрывать своего восторга. Подпрыгивая, кружась, хлопая в ладоши и заливисто смеясь, он выскочил из дома и направился к своему магазину.

Перед дверью он, дрожа от возбуждения, раз пять ронял ключ, никак не попадая им в отверстие замка. Оказавшись внутри, Том поспешно включил, свет. Прищурившись и оглядываясь вокруг, он чуть не упал, споткнувшись об объект своих поисков.

В ней было больше двух метров, а в толщину она могла потягаться с мускулистым предплечьем Тома. В свете ламп ярко поблескивала черная спина. Лениво, совсем вяло змея приподняла голову, раздвоенный язык быстро появлялся и снова исчезал в открытой пасти. Сам сатана, живший в саду Эдема, имел такое обличье, а теперь его далекий потомок явно превзошел по силе этого «ведьминого» грызуна.

Внешний облик этого чудовища почти не претерпел изменений, разве что в самой середине длинного тела обозначилась как бы припухлость, да и то небольшая, примерно размером с крысу.

По городу упорно поползли слухи, что Мэг Партэн наконец осточертели амурные похождения ее муженька и однажды вечером она собрала свои пожитки и бросила его. Никто из них даже не догадывался о том, что произошло в действительности, — разве что Том мог знать об этом.

Разумеется, Том повел себя так, словно действительно переживал горькую утрату. Вскоре, однако, соседи и другие окружающие подметили, что постепенно он оправился от горя и стал открыто ухаживать за Одри Мэне. Ему пришлось уладить некоторые юридические формальности, в частности, договориться о том, что факт смерти Мэг Партэн официально засвидетельствован не был, поскольку отсутствовали необходимые доказательства. Однако в конце концов развод был оформлен, и Том обрел долгожданную свободу. Правда, даже несмотря на все эти ухищрения, скандала избежать не удалось, но Том был в общем-то приятным человеком, так что люди стали постепенно забывать его былые прегрешения. Одним словом, магазин его все так же процветал, а сам он в один прекрасный день женился на Одри Мэне.

Но сам Том оставался все тем же прежним Томом. Люди подобного рода редко меняются. Одри сидела дома, счастливая от осознания того факта, что стала его женой, а сам Том все это время проводил у себя на работе, окруженный многочисленными дамами. Разумеется, рано или поздно среди них выделилась одна, которую он стал замечать особо.

Звали ее Элен Харди. Это была молодая, крайне застенчивая блондинка. Как и все остальные женщины, она по уши влюбилась в Тома. Как-то однажды она в середине дня зашла в его магазин — кроме нее посетителей не было.

— Мистер Партэн…

— Привет, Элен.

— Мистер Партэн, я так давно присматриваюсь к этому ожерелью из жемчуга… Извините, не могла бы я его примерить — очень хочется посмотреть, идет ли оно мне.

— Ну конечно же. Позвольте я сам закреплю его на вашей шейке. Элен, я должен вам сказать, что никогда еще не видел такой нежной, мягкой, белой шеи, как у вас…

Однако едва он начал целовать эту изумительную шею, девушка издала пронзительный вопль. Ее расширившиеся от ужаса глаза были прикованы к одному месту: на одной из полок, прямо из-за двух шляпных коробок, появилось черное блестящее тело громадной змеи.

— Элен!

Но девушки в магазине уже не было. Том не побежал за ней. Вместо этого он посмотрел на змею, встретившись взглядом с ее крошечными немигающими глазами, заметил угрожающе-медленное сокращение лоснящихся черных колец тела.

— Одри! — вот и все, что он успел воскликнуть. После этого он вышел из магазина, и с тех пор больше его никто не видел.

Розмари Тимперли

ДЕРЕВЯННАЯ КУКЛА

Начало было самым обычным. С работы Алан пришел вовремя — вот уже несколько месяцев он служил в фирме, специализировавшейся на разрушении старых и ветхих зданий.

— Смотри-ка, что я нашел сегодня в погребе одного дома, — сказал он жене.

Джоан подняла взгляд: — Что это?

— Старинная кукла.

Предмет, который Алан держал в руках, лишь с большой натяжкой можно было назвать куклой — грубо обточенные деревянные голова и плечи, туловище без ног, и нигде ни намека на краску, ни следа прикосновения осторожного резца.

— Ей, наверное, не меньше ста лет, — сказал Алан. — Клавер-холл — мы как раз его сносили — в девятнадцатом веке был детским приютом. Видимо, одна из его обитательниц и была ее хозяйкой, — он кивнул на куклу.

— Странная какая… — Джоан взяла куклу и стала внимательно рассматривать. — Интересно, она представляет какую-нибудь ценность?

— Едва ли. Впрочем допускаю, что Альме она может понравиться.

Джоан рассмеялась. Их семилетней дочери, пожалуй, больше всего на свете не хотелось играть в куклы. Друзья и знакомые семьи часто дарили ей разные, подчас дорогие и по-настоящему красивые куклы, однако те вызывали у девочки лишь чувство неприязни. В конце концов все они обретали свое постоянное место на платяном шкафу, где с ними играли и забавлялись лишь солнечные лучи и пыль.

В этот момент девочка вошла в комнату. Она была маленькая, темноволосая, немного бледная, с большими карими глазами.

— Что это? — сразу спросила она, заметив в руках матери незнакомый предмет.

— Это старинная кукла, дорогая. Папа нашел ее на работе. Она тебе нравится?

Альма с интересом, словно это было диковинное животное, стала рассматривать куклу, потом протянула руку, потрогала деревянную головку, угловатые плечи.

— Нравится. Я могу взять ее с собой в постель?

— Ну конечно, дорогая. — Джоан была явно обрадована реакцией дочери. Временами неприязнь Альмы к куклам беспокоила ее — сама она ребенком очень любила играть в куклы.

В эту ночь Альма легла спать, положив рядом новую подругу. Уложив дочь, супруги весело и довольно посмеивались над происшедшей переменой в отношении ребенка к игрушкам.

Альма назвала ее Розалиной.

Однако спустя несколько недель умиление родителей заметно пошло на убыль. Альма, которая ни на миг не расставалась с Розалиной, и днем и ночью держа ее при себе, стала заметно более нервной, беспокойной, по ночам ее часто мучили кошмары. Джоан первой пришло в голову связать эту перемену в дочери с куклой.

— Что-то нездоровое есть в этой ее страсти ни на миг не расставаться с Розалиной. — заметила она однажды. — И потом, знаешь, мне совсем не нравится, что она каждую ночь кладет ее с собой в постель.

— Да брось ты, — отмахнулся Алан. — Она что, хоть раз ложилась спать, не укладывая рядом какую-нибудь игрушку?

— Ну, плюшевого мишку или там какую-нибудь действительно красивую куклу — это я еще понимаю, но это создание… Знаешь, я почему-то нахожу ее все более и более отталкивающей.

Едва она успела произнести эти слова, как из спальни дочери раздался пронзительный крик.

Джоан бросилась наверх.

Альма лежала на боку и явно спала, хотя губы ее слабо шевелились.

— Я не хотела никого обидеть, — донеслись до Джоан всхлипывания спящей дочери. — Только не мучай меня больше, пожалуйста!

Она решили не будить ребенка и лишь погладила девочку по голове.

— Все в порядке, милая, успокойся, все в порядке.

Так и не проснувшись, Альма наконец затихла.

Подошел Алан.

— Я хочу взять у нее Розалину, — шепнула Джоан мужу.

Медленно и очень осторожно она откинула край одеяла и увидела куклу, зажатую в руках дочери. Джоан слегка потянула ее на себя.

— Нет! Нет! — закричала девочка, не размыкая век, явно все еще во сне. — Мадам, я сделаю все, если вы позволите мне оставить ее. Я даю слово, что не буду есть целую неделю… Честное слово.

— Ради Бога, Джоан, не надо, — вмешался Алан.

Джоан снова нежно укрыла дочь одеялом и подождала, пока та успокоится. Затем оба вышли.

— Ну и что мы будем делать?

— Обычный детский кошмар, — спокойно ответил Алан.

— Нет! Нам надо что-то решить с этой чертовой куклой. Знаешь, надо побольше разузнать о ней. Откуда она вообще появилась?

— Но ведь я же говорил тебе, где нашел ее.

— Я не о том. Нам надо проконсультироваться у какого-нибудь специалиста, ну, у знатока кукол, ведь есть же такие.

Это было проще сказать, чем сделать. Однако после нескольких дней бесплодных поисков им удалось в одной из газет отыскать адрес некоей мисс Летеринтон, которая называла себя «плангонологом», располагала большой коллекцией кукол и предлагала читателям продать ей «новые образцы», если таковые у них имелись.

Короткая переписка с мисс Летеринтон принесла свои положительные результаты — женщина готова была принять их.

Теперь перед ними встала другая, не менее сложная задача — тайком забрать куклу у Альмы. После неоднократных попыток Джоан наконец удалось отвлечь девочку, и, Алан, схватив куклу, сунул ее под пиджак и поспешил к выходу.

Мисс Летеринтон жила в комнатке, которая показалась ему кукольной спальней. Куклы были различных национальностей и возрастов, облаченные во всевозможные наряды. Кровать, книжные полки, шкафы, стулья и даже пол были буквально завалены маленькими игрушечными существами. Да и сама мисс Летеринтон чем-то смахивала на куклу — маленькая, аккуратная, вся какая-то ровненькая.

— Входите, — пригласила она Алана. — Только осторожно, постарайтесь не побеспокоить моих «дорогуш».

«Дорогуши» неотрывно смотрели на Алана своими стеклянными глазами, а то и просто пустыми чернеющими впадинами глазниц.

— Благодарю за ваше письмо, — проговорила она. — Вы привезли новое пополнение моей коллекции?

— Боюсь, что нет, — осторожно ответил Алан. — Но мне нужен ваш совет. Не могли бы вы взглянуть на куклу, может быть, вы что-нибудь скажете о ней? — Он вынул Розалину.

Женщина как-то по-особенному мягко, нежно, словно это было живое дитя, взяла куклу в руки.

— Старушка… — тихо проговорила она. — Полна боли и страданий… — затем более спокойным и деловым тоном добавила: — Такие деревянные куклы были очень распространены и популярны в девятнадцатом веке. У меня есть похожая, ее изготовили в 1850 году. Сейчас их уже не достать, хотя когда-то они пользовались большим спросом и к тому же были очень дешевы.

— А она не кажется вам зловещей?

— Ну что вы! Отнюдь, разве что очень печальной. Это не шаманская кукла. Тех вообще сохранилось совсем немного — их ведь делали из воска, чтобы втыкать в них булавки. Естественно, со временем большинство из них пришли в негодность.

— Значит, это самая обычная кукла?

— Обычных кукол не бывает, — с ноткой упрека в голосе произнесла женщина. — Они все восхитительны и неповторимы. Я до сих пор не знаю, есть ли у них свой собственный характер или они лишь впитывают в себя черты личности своих прежних владелиц, некогда любивших их. Кстати, а где вы нашли это милое дитя?

Алан вкратце пересказал ей историю своей находки.

— Да, красивая была когда-то кукла, — задумчиво проговорила мисс Летеринтон. — Раскрашенная к тому же. И ее очень любили.

— Моя дочь тоже очень любит ее и именно в этом вся проблема.

— Чепуха, — отрезала мисс Летеринтон. — Если ваша дочь любит ее, значит, она чуткий, нежный ребенок. Сейчас так много детей, которым нравятся лишь пластмассовые длинноногие куклы в нейлоновых платьях и купальниках.

— Дело в том, что как только я принес куклу домой, Альма — это моя дочь — стала вести себя очень странно, я бы даже сказал — нервно.

— Возможно, она чувствует страдания, перенесенные, этой куклой. Или страдания того человека, кому она раньше принадлежала.

— Но какие это страдания? Вы можете сказать?

Мисс Летеринтон покачала головой.

— Когда кукла страдает, я это чувствую, хотя сама причина ее боли ускользает от меня. Куклы — это мои дети, а есть ли на свете такие родители, которые знали бы все, что происходит в головах и сердцах их детей? Сознание ребенка — бездна неразгаданной тайны.

Она понизила голос, затем окинула взглядом своих «дорогуш»: — Я знаю, кто из них счастлив, а кто печален. Знаю и тех, кто вообще почти ничего не чувствует. Но никогда не знаю — почему? Впрочем, как и все другие родители…

Алана слегка передернуло.

Умом он понимал, что все это — ерунда чистейшей воды, и все же…

— Так что же мне делать?

— Попытайтесь выяснить, почему страдает это маленькое создание. Побольше разузнайте об этом приюте, Клавер-холл. Если же ваша дочь все-таки согласится расстаться с этой маленькой куклой, так много пережившей за свое долгое существование, то я с радостью приму ее в свою семью.

Снова сунув Розалину под пиджак, Алан вышел на улицу. Он направился прямо в городскую библиотеку, всегда представлявшуюся ему пристанищем трезвого научного знания, столь далекого от мистической таинственности обители мисс Летеринтон. И почему ему раньше не приходила в голову такая простая мысль — сходить в библиотеку?

Он сравнительно быстро отыскал нужную книгу: «Детские приюты Англии». В ее оглавлении числился и Клавер-холл.

«Клавер-холл, — прочитал он, — принадлежал к числу заведений подобного рода, широко распространенных в тот период — холодный, неуютный, постоянно нуждающийся в средствах. Обеспеченность детей во многом зависела от честности и порядочности администрации заведения, тех лиц, которые управляли приютом. Частенько это оказывались не вполне порядочные люди. Тем не менее в целом Клавер-холл существовал относительно безбедно, если не считать довольно короткого периода — с 1857 по 1860 год. В то время приютом заправляла вдова Грейс Вебб. Эта женщина заставляла детей голодать, чтобы набить собственные карманы, буквально терроризировала их, наказывала за малейшие проступки и особенно за то, что они „слишком много едят“. Ходили слухи, что любимым видом наказания было отбирать у детей куклы за то, что те „плохо себя ведут“ или „чересчур много едят“. За три года правления миссис Вебб десятки детей покинули приют — кто сбежал, а кто умер от голода. В итоге даже весьма равнодушные к подобным явлениям городские власти заподозрили неладное и назначили расследование. В итоге миссис Вебб угодила за решетку, где и скончалась через пять лет. Если верить отчетам того времени, перед смертью она совершенно помешалась, будучи уверенной в том, что ее „заколдовали мертвые дети“.»

Алан вернулся домой; кукла тяжким грузом оттягивала пиджак.

— Ты принес Розалину? — было первое, о чем его спросила Джоан. — Альма весь дом перерыла в поисках ее. Скорее бы уж все кончилось!

Услышав разговор родителей, в комнату вбежала Альма:

— Папочка, это ты взял ее?

— Кого взял?

— Розалину.

— А зачем мне было ее куда-то брать? Может, она сама пошла погулять? Поищи как следует, — Алан чувствовал жесткое прикосновение куклы к своей груди.

— Я могу вообще больше ничего не есть — только бы она вернулась домой, — со слезами на глазах и в голосе проговорила Альма и снова бросилась на поиски куклы.

Алан вкратце передал жене свой разговор с мисс Летеринтон и то, что он вычитал в библиотеке. Затем он вынул Розалину из-за пазухи.

— Нам надо как можно скорее избавиться от нее, — твердым голосом проговорила Джоан, забирая куклу из рук мужа. — Все это сплошная чушь, ничего особенного. Но как только я увидела ее в первый раз, ты помнишь, я сразу же почувствовала что-то недоброе. Да и какая это кукла — так, кусок деревяшки!

Она провела рукой по жесткой, корявой голове куклы — неожиданно пальцы пронзила резкая, острая боль, словно она укололась обо что-то. То ли от раздражения, то ли случайно, а может, почему-то еще, она, резко взмахнув рукой, швырнула куклу в пылающий камин.

Дикий вопль, казалось, надвое расколол доселе мирную атмосферу комнаты:

— ЖЕСТОКИЕ! НЕНАВИЖУ ВАС! ЖЕСТОКИЕ!..

Где-то в доме закричала Альма…

Джоан и Алан так и не поняли, были ли это слова, произнесенные их собственным ребенком или кем-то еще. У них не было времени всерьез задуматься над этим, потому что в ту же минуту в комнату вбежала Альма и опустилась на колени перед пылающим очагом.

— Розалина! — позвала она. — Розалина…

И хотя огонь в камине полыхал уже несколько часов, комнату окутал мертвящий холод.

Дж. Рэмсей Кэмпбел

ОБЕЩАЮ ОТВЕТИТЬ

— Как-то я специально содрала у себя ноготь, чтобы посмотреть, что под ним, — сказала Вив.

В теплом вечернем воздухе жужжала пчела.

— И что же? — спросил наконец Джек.

— Было чертовски больно.

Прорывавшиеся сквозь открытое окно палаты лучи солнца столкнулись с металлической тележкой, которую катила медсестра, и словно подожгли ее; Вив пискнула и зажмурилась. Перед глазами продолжало плыть лицо Джека, сидевшего на стуле у стены, чуть подавшись всем телом вперед. Она еще сильнее стиснула веки, словно вытравливая из сознания его образ, поскольку ей очень хотелось, чтобы он поскорее ушел. Мэри, ее подружка, с которой они вместе снимали квартиру, сегодня вечером не пришла, а Тони, увидев рядом с кроватью Джека, почти сразу же удалился, раздраженно хлопнув дверью.

Она открыла глаза — Джек сидел на прежнем месте. Пчела, прилетевшая со стороны кладбища, что расположилось у подножия Мерси-хилл, озабоченно копошилась в букетах цветов, которые украшали прикроватные тумбочки. Медсестра, извинившись перед пациентом за то, что вынуждена измерять ему температуру в присутствии посетителей, встала и прихлопнула насекомое. Несколько человек в палате зааплодировали, кто-то рассмеялся, другие продолжали негромко разговаривать.

— Неплохой удар, — вяло произнес Джек. Его замечание повисло в воздухе.

— Да, чуть не забыл, — сказал он немного спустя, — сегодня утром увидел такое чудное объявление. — Он сунул руку в карман своего дождевика и вынул из него вечерний номер «Брайчестер геральд» — он сотрудничал с этой газетой — и сложенную вдвое страничку из записной книжки.

— Послушай: «Чуждый условностям светский мужчина желал бы познакомиться с девушкой, отдающей предпочтение не внешним данным, а интеллектуальным качествам, лишенной консервативных установок и имеющей тягу к приключениям. Любая девушка, которая считает, что она располагает возможностями удовлетворить его запросы, может написать». Здесь есть адрес, это где-то на Мерси-хилл, и приписка: «Обещаю ответить».

Подавив зевоту, Вив скользнула взглядом по листку бумаги, хихикнула по поводу «возможностей удовлетворить»:

— Ну-ка, дай посмотреть, — и тут же воскликнула: — Да ведь это ты сам написал!

— Я переписал ее с объявления в офисе Купера. Мог и оригинал принести — он отпечатан на машинке, — но буквы там пляшут так, словно у него пальцы отваливались. Думаю, в «Геральде» оно появится в пятницу; Купер сам толком не понимает, зачем согласился его напечатать.

— Интересно, кто же на него откликнется?

Прозвенел звонок — время посещения больных заканчивалось.

— А почему бы тебе не ответить? — Он наклонился, чтобы поцеловать девушку в лоб; та не сопротивлялась. Она смотрела ему вслед — он неуклюже шел по палате, столкнулся с медсестрой, покраснев, принялся извиняться, задел плечом ширму, отгораживавшую стоявшую у самых дверей кровать, и, наконец, побледнев, вышел в коридор. За окном щебетали птицы, где-то резвились и кричали, дети. Вив повернулась, чтобы выхватить из рук соседки по палате — Мэвис — свой журнал, который та как раз брала с тумбочки.

— Не бойся, не съем же я его, только почитаю, — сказала Мэвис, отводя руку с журналом подальше.

Вив попыталась дотянуться, пока не услышала упрек медсестры:

— Так ваш аппендикс никогда не заживет. — Женщина укоризненно посмотрела на обеих девушек, подошла к другой соседке Мэвис и поинтересовалась ее самочувствием.

— Мне немного лучше, — ответила та со слабой улыбкой на лице, тут же сменившейся болезненной гримасой.

Вив высунула язык, явно адресуясь к энергичной, бодрой медсестре. Мэвис хихикнула и зашептала:

— А кто этот красавчик, что приходил к тебе? Не Джек — он такой, каким ты его и описала — а тот, другой?

— Кто, Тони? Он не красавчик, а чудовище. И у него одна половина лица выше другой.

— Нет, правда? — обе снова захихикали. — Значит, ко мне он повернулся своей лучшей половиной, — затараторила Мэвис.

Успокоившись, она снова раскрыла журнал, а Вив с кривой ухмылкой на лице стала вспоминать стычку Тони с Джеком, происшедшую рядом с ее кроватью.

«Я не для того сюда добирался, чтобы оказаться на заседании избирательной комиссии!» — сказал тогда Тони, а уже перед уходом бросил Джеку: «На твоем месте я бы здесь не засиживался», на что Джек ответил: «О, даже и не знаю». Тем самым он ясно доказал, что исчерпал весь запас своего остроумия, когда в ответ на точный бросок шара, который удался Вив полтора месяца назад в кегельбане, воскликнул: «Виват, Вив!» В общем-то Тони был неплох; жалко только, что обиделся он, а не Джек. Впрочем, парней кругом и кроме них хватает.

— Почему бы не послушать радио? — заявила Мэвис, которую отвлекли от чтения голоса медсестер, помогающих старой леди подняться с постели.

Девушка сощурилась от бликов вечернего солнца, играющих на чистых белых стенах, и фыркнула, почувствовав исходивший от кровати старухи запах эфира. Обе нацепили наушники и услышали концовку последних известий; голос диктора сообщал, что сегодня в районе Манчестера было обнаружено тело шестилетней девочки, которая три дня назад пропала из дома.

— Боже, какой ужас, — проговорила Вив. — Подумать страшно, какие страдания ей пришлось перенести. Таких людей надо расстреливать.

Обе подавленно смотрели друг на друга, пока Вив не воскликнула:

— Слушай, вот классная песня!

Они прослушали еще несколько записей, потом сестра отключила радио.

— Пожалуй, в туалет вы теперь можете ходить одна, — сказала она Вив, заметив на ее лице ответный неистовый взгляд.

Возвращаясь, Вив чувствовала себя так, будто ее распилили надвое; она кусала губы, готовая вот-вот разрыдаться. По мере того как в больнице зажигали свет, сильнее сгущавший сумерки за окном, она стала замечать как с других кроватей на нее смотрят несколько пар по-старчески спокойных глаз. Она сжала зубы и вцепилась в спинку кровати. Залезая под одеяло, Вив краем глаза заметила, что за оконным проемом, прорубленным в холодной белой стене, подкрадывается теплая вечерняя мгла. Поверх подоконника виднелось расположенное в низине кладбище с белыми крестами, похожими на меловые рисунки на темном фоне; бледная фигура в кресле-коляске медленно двигалась от кладбища в сторону одиноко стоящего дома. Ей на ум пришли мысли о старости и болезнях, и она решила, что лучше вообще умереть молодой.

— Я собираюсь переехать к Рою, — сказала Мэри.

Вив взглянула через кровать на Джека; она чувствовала, что эта фраза предназначалась именно для него — чтобы проверить его реакцию. Обе девушки демонстративно его игнорировали, и он сосредоточенно промокал лоб носовым платком, разомлев в палате, которая купалась в лучах заходящего солнца, чуть прислушиваясь к отдаленному скрипу тележки сестры и бросая голодные взгляды в сторону лежавшей на тумбочке Вив пачки сигарет. Сейчас, чтобы хоть как-то скрыть смущение, он пялился на склон Мерси-хилл. Вив с любопытством его разглядывала. Когда же приглушенный гул голосов, доносившийся с других кроватей, стал нарастать, она сообразила, что продолжения от Мэри не последует.

— Ты это серьезно? — спросила она.

— Да, на этой неделе переезжаю.

— Но ведь вы знакомы всего месяц! — Вив даже повысила голос. Джек еще ниже склонил голову; несколько человек удивленно посмотрели на них. — Зачем тебе?

— Трудно сказать. В любом случае отказать я ему не могу. Да и потом, другого шанса может и не представиться.

— А как же я? — пронзительно закричала Вив. — Ведь одна-то я не потяну аренду такой квартиры! Вот ты какая оказывается. А вот если бы ты меня попросила, я бы осталась.

— Пожалуйста, да. Извини, Вив. Я и сама не рада, что так получилось. Но я люблю Роя. Тебе этого не понять.

— Иди ты к черту! — В голосе Вив чувствовалась близкая истерика.

Сестра хмуро взглянула в ее сторону и скрылась за ширмой у последней кровати.

Мэри ушла. Джек наконец поднял голову.

— Э-э… — начал он.

Стоявшая у него за спиной сестра наклонилась над постелью Мэвис и, судя по лицу девушки, сообщила ей нечто приятное. Вив скользнула взглядом по небольшим группам людей, собравшимся вокруг других кроватей и тихо нашептывавшим своим близким слова утешения.

— Купер не стал печатать это объявление, — пробормотал Джек. — Не ожидал от него такой прозорливости.

— Ну тогда я сама отвечу на него, — проговорила Вив, борясь с охватившей ее депрессией, после чего вынула из тумбочки листок Джека. Усилие оказалось для нее довольно болезненным, но она решила не раскисать в присутствии Джека.

— Значит, «Дорогой…» — а дальше как? Я же не знаю его имени.

— Дорогой друг.

— Да. «Дорогой друг. Я была рада прочитать ваше объявл…» А что, если так: «Ваше объявление зажгло во мне огонь надежды, поскольку я и сама давно ищу чуждых условностям отношений — нет, лучше желаний, желаний, — но до сих пор все мои искания были тщетными, — Вив хихикнула, но продолжала писать. — Несмотря на свой достаточно богатый опыт, я так и не встретила настоящей любви».

Джек задвигал невидимым смычком по струнам воображаемой скрипки.

— Сильновато, ты не находишь?

— Нет-нет, сильно — значит искренне. Так, а как закончить? «Я сердцем чувствую, что мы сможем установить такие отношения, которые удовлетворят нас обоих».

Вив цветисто расписалась — ручка чуть дрогнула, потому что в этот момент пронзительно зазвенел звонок. Посетители разом перешли на скороговорку, в любой момент ожидая, что сестра попросит их удалиться.

— Подожди, — сказала Вив. — Сейчас я надпишу конверт, и ты его опустишь в ящик.

— Я не уверен, что отправлю его.

— Ну подожди минутку, это же быстро.

— Ты что, в самом деле считаешь, что я стану отсылать такое? А что, если он отнесется ко всему этому серьезно?

— Это будет даже интересно. Впрочем, едва ли он так отреагирует. На конверте ведь будет обратный адрес больницы. Это просто так, для смеха.

— В таком случае, ты должна подумать о том, как на него подействует подобное послание. Ведь он, наверняка, очень одинок.

— О, ну хватит об этом, — сказала Вив и сунула письмо под кипу журналов, валяющихся у нее на тумбочке.

— Я могу его взять?

— Нет, оно мне понадобится, — девушка снова закрыла глаза, когда он поцеловал ее. Ей не хотелось видеть его.

Когда посетители ушли, газеты были развернуты, а подушки взбиты, Вив сказала Мэвис:

— Знаешь, Мэри бросила меня.

— Я так и подумала. А я завтра выписываюсь.

— Правда? — Вив уже приняла решение. — Скажи, ты все так же намерена уйти от родителей?

— Ну, даже и не знаю…

— Кончай, Мэвис, пожалуйста. У меня освобождается половина квартиры, а одной мне ее не потянуть. Арендная плата совсем небольшая — твоей зарплаты в магазине хватит с лихвой.

— Если ты в состоянии содержать себя, они не вправе заставить тебя остаться.

— Я знаю.

— А я не хочу оставаться одна.

— Я не знаю. Вив. Мне бы хотелось…

Подозрение закралось в душу Вив:

— Тебе не нравятся твои родители, так ведь?

— Конечно нет.

— Ну так в чем же дело?

— Вчера я обо всем сказала родителям. Был жуткий скандал.

Приближающаяся гроза прилепила простыни к влажным ногам Вив. В неестественном сумраке поблескивали кладбищенские кресты.

— Не волнуйся, — сказала она. — Как только переберешься ко мне, сразу почувствуешь себя свободнее.

— Интересно, что они сейчас чувствуют? — вмешался Джек.

— Кому какое дело! — резко проговорила Мэвис. — Отец постоянно занят своими счетами, а мать не вылезает из женского клуба. Оба так заняты, что за все это время только два раза навестили меня здесь. Они считают, что я способна сама о себе позаботиться. Что ж, теперь я им покажу, как далеко способна зайти.

— Ну вот видишь! — с триумфом в голосе воскликнула Вив. — Так когда тебя ждать?

— Завтра, если ты тоже завтра выпишешься. А сейчас я пойду — надо еще упаковаться. Ой… я совсем забыла про твое письмо, но вчера вспомнила и сразу же отправила.

— Тони мне тоже написал, — объявила Вив. — Говорит, что хочет остаться единственным мужчиной в моей жизни. Ну, с него станется.

— А квартирка твоя для двоих как раз, — проговорила Мэвис. — Ладно, завтра увидимся.

— Привет, Мэвис. — Взгляд Вив скользил по склону холма, теперь она ждала вопроса Джека. В обманчивой игре света ей показалось, что одно из каменных надгробий сдвинулось, закачалось и чуть приподнялось. Она отвернулась от Джека и посмотрела вслед выходившей из палаты Мэвис. Когда девушка приблизилась к стоявшей у двери ширме, та неожиданно буквально разломилась надвое и из-за нее вывалился старик, беззвучно шевелящий губами. Словно сговорившись, к нему сразу же бросились медсестры, засуетились, забегали вокруг, держа в руках разные инструменты. Вив невольно засмотрелась на происходящее; за ее спиной Джек что-то невнятно бормотал. Сурового вида доктор поднял ширму и аккуратно поставил ее позади себя — как лицо простыней закрыл. Старик сидел на пустой кровати и глазел в никуда, а Мэвис вернулась с новостью: «На последней кровати умерла женщина».

— Бог мой, какой ужас, — проговорила Вив. — Надеюсь, мы ее не увидим?

— Я думаю, пока ее не уберут, ширма так и будет стоять. У меня даже мурашки по коже бегают. Представить только, что и нас когда-нибудь ждет то же самое. Мой отец всегда говорил, что надо брать от жизни как можно больше, и в этом я с ним, пожалуй, согласна. Но не может же быть так, чтобы все на этом кончилось — нельзя же, чтобы все вот так кончилось…

— О Мэвис, прекрати! Что ты развела эту загробную тягомотину? — почти прокричала Вив. — Ладно, завтра утром увидимся.

Мэвис выскользнула за ширму и пошла по палате в сторону двери; из коридора доносился скрип колес кресла-коляски. Джек мрачно спросил:

— Что это за письмо?

— О чем ты?

— Ты знаешь. О письме, которое Мэвис отправила за тебя.

— Давно ли ты стал таким любопытным? — спросила девушка. «А в самом деле, почему бы ему не сказать? Пусть хоть раз попробует как-то повлиять на меня!»

— Я ответила на то объявление.

— Не может быть! Разве ты не понимаешь, что он может найти тебя здесь? Не могу же я дежурить возле тебя день и ночь!

— Еще чего не хватало! — взорвалась Вив.

Джек, пораженный, умолк. Скрип колес прекратился почти рядом с ширмой. Наконец Джек произнес:

— Я постараюсь выследить его.

— Что ж, запретить я тебе не могу.

Джек бросился из палаты, а Вив с кривой ухмылкой посмотрела ему вслед.

«Похоже, сегодня все покидали ее. Ну что за черт!»

Скрип, почти плач колес затих где-то в отдалении. Гроза, похоже, прошла стороной.

Вив проснулась на рассвете, уверенная, что слышит какой-то необычный звук. Ей были видны палата, пустая кровать у двери, контуры лежащих под одеялами тел, которые изредка переворачивались, шевелились, подобно обитателям ожившего и чем-то потревоженного морга. Девушка лежала, закрыв глаза и пытаясь уснуть, одновременно продолжая прислушиваться. Где-то дальше, через коридор, громко кашлянули, в туалете загромыхала вода в бачке. Потом она услышала скрип колес — коляска медленно двигалась в ее сторону. Она никак не могла определить расстояние, ей казалось, что она еще спит. Девушка натянула одеяло на голову, но звук достал ее и там, а вместе с ним удушающие запахи какой-то мази и дезинфекции.

Колеса продолжали тихо подкрадываться, а затем резко остановились. Она была уверена, что над ней склонилась какая-то тень, но никакая сила на земле не могла бы сейчас заставить ее отбросить одеяло и открыть глаза. Ей казалось, что она различает тяжелое дыхание, словно у человека был раскрыт рот; новая мощная волна дикой вони готова была вывернуть ее желудок наизнанку. Еще секунда, и она закричит, переполошив всю больницу. В этот момент фигура чуть отодвинулась; девушку захлестнул очередной прилив удушающего запаха и ей почудилось, что она услышала слабое поскрипывание, — фигура определенно усаживалась обратно в коляску.

«Что же она сейчас делает? Где она? Рядом с ее тумбочкой?» Прежде чем Вив успела набраться храбрости и что-то делать, звук колес стал удаляться тихо, со зловещей осторожностью. Когда он наконец смолк совсем, Вив откинула одеяло и села. Палата оказалась такой, какой она ее себе и представляла: безмолвные, скорчившиеся контуры тел, кто-то подергивается, видя дурной сон, откуда-то доносится похрапывание.

На короткое мгновение ей показалось, что двери палаты чуть качнулись и за их застекленными створками мелькнуло бледное лицо, точнее голова, тут же скрывшаяся за стеной, словно уносимая вращающимися колесами.

«Наверное, опять игра света», — подумала Вив. Она взглянула на тумбочку; к ящикам никто не прикасался, на крышке тоже не было ничего необычного: стакан, бутылка лимонада, под ней письмо Тони. Единственный бодрствующий в этом сонном царстве человек — Вив — поежился и снова уснул.

— Мне очень нравится эта квартира, — проговорила Мэвис. — Ты была права: здесь я чувствую себя гораздо свободнее.

— До нашего ухода у тебя еще есть время распаковаться. Можешь воспользоваться вот этим шкафом — раньше он принадлежал Мэри.

— Это было бы чудесно. Только кое-что здесь надо помыть, постирать — раньше я никогда не ходила в прачечную. Но, думаю, все будет в порядке. А где моя кровать? О, прекрасно. Ты не находишь, что они стоят слишком близко друг к другу? Надо будет их немного раздвинуть. Я совсем не умею обращаться с кухонной плитой, ты мне все объяснишь. А это ванная? Бог мой, Вив, да какая же ты грязнуля! Ты что, никогда ее не моешь?

— Можешь помыть, если тебе так хочется.

— Знаешь, мне кажется, эти обои слишком мрачные. Да и отклеились в нескольких местах. Может, купим новые? Уверена, кто-нибудь поможет нам их наклеить. Джек в таких вещах что-нибудь соображает? Ну да, ты не знаешь. Слушай, тебе не кажется, что у этих занавесок несколько странный вид? Ты их что, из одеял сделала?

— Да, я сама их сшила, — сказала Вив. — Купила материал и сшила. Мне они нравятся.

Мэвис хихикнула.

— Что это тебя разобрало? — требовательным тоном спросила Вив, но Мэвис лишь набрала в грудь побольше воздуха и снова зашлась в смехе.

«Да, — подумала Вив, — со временем она может порядком начать действовать и мне на нервы».

— Слушай, Мэвис…

Неожиданно раздался дверной звонок, прозвучавший так, будто у него внутри что-то перекосилось. Мэвис давилась смехом. Вив поглядела на нее и открыла Дверь.

— Слава Богу, ты на месте, — проговорил Джек.

— А, это ты. Мэвис как раз распаковывает вещи.

— Если хотите, могу помочь. Но мне надо с тобой поговорить.

— О чем это? — с откровенной скукой в голосе спросила Вив, закрывая дверь и посматривая на часы: половина восьмого, а они с Мэвис обещали быть в кегельбане к восьми.

— Кто-то из вас заболел? — спросил Джек, принюхиваясь. — Запах такой, словно кто-то весь холл испачкал мазью.

— С нами всё в порядке, — сказала Вив. — О чем ты хотел поговорить? Мы собираемся уходить. — Она принялась расчесывать волосы.

— Это насчет того письма.

— О Джек, иди-ка ты лучше отсюда, — простонала Вив. — Я хочу сегодня от тебя отдохнуть.

— Нет, ты послушай, все это чертовски странно. Дом, откуда в «Геральд» было отправлено это письмо с объявлением, — пустующее, заброшенное строение, расположенное на Мерси-хилл совсем рядом с кладбищем: ты могла видеть его из окна своей больницы.

— Раз этой пустой дом, значит, он тоже решил сыграть с нами шутку, так что мы с ним квиты, — ответила Вив. — Мэвис, ты наконец, наденешь плащ? Мы сказали, что выйдем из дома в половине восьмого, а сейчас уже без двадцати.

— Да послушаешь ты или нет?! Я сказал Куперу — при этом я сослался якобы на то, что проходил мимо этого дома и вспомнил про объявление, — а он ответил, что как только увидел его, то сразу подумал, будто здесь что-то не так, потому что много лет назад с ним уже была связана какая-то история. Похоже, что прежний владелец дома использовал его как что-то вроде борделя для одного человека, а когда к нему начала подбираться полиция, он стал соблазнять соседских девушек.

Поползли слухи, и местные девчонки вообще, перестали выходить по вечерам из дому — ты ведь знаешь, что жители Мерси-хилл предпочитают, помалкивать о подобных вещах и почти никогда не вызывают полицию. Тогда он принялся подбирать ключи к задним дверям окрестных домов и тайком проникать в них, хотя к этому времени он уже не мог передвигаться на своих ногах, надеюсь, ты понимаешь почему. Насколько известно Куперу, когда люди наконец вломились в его дом, то обнаружили его уже мертвым, надеюсь, ты можешь смекнуть отчего.

— Мэвис, ты идешь? — снова позвала Вив, хватая свою сумочку. — Распакуешься потом, когда мы вернемся.

— А Джек уже закончил рассказывать? Так интересно!

— А мне не интересно! — прокричала Вив. — По мне, так все это — сплошная чертовщина! У тебя, Джек, похоже, мозги набекрень, если ты интересуешься подобными вещами. Ладно, Мэвис, пошли, надо немного встряхнуться.

— А как же насчет письма? — взмолился Джек, когда Вив открыла дверь и стала выпихивать его наружу. — А вдруг какой-нибудь маньяк использует его для тех же целей?

— Я думаю, что ты сам маньяк, погрязший во всяком дерьме, — сказала Вив.

Захлопнув дверь, она гордо подняла голову.

— Кто взял мою расческу? — вопила какая-то девица. — Какая сука ее сперла?

— Может, ты сама ее потеряла? — предположила одна из ее подруг.

— Иди ты!.. — не унималась та, заглядывая подряд во все кабинки, не обращая внимания на предупредительные надписи типа «Не входить!».

Вив и Мэвис переглянулись и, не обращая на нее никакого внимания, принялись демонстративно громко разговаривать и одновременно подкрашиваться, потом прошли в зал кегельбана.

Со всех сторон их окружали высокие чистые стены и игровые дорожки, слышался повторяющийся грохот падающих кеглей и катящихся шаров. Теперь им надо было продраться через толпу девиц, поджидавших за ограждением игровых площадок своих кавалеров, а затем пройти мимо столиков, заваленных смятыми бумажными стаканчиками, — вокруг которых сидели кучки праздной публики, потягивая холодный кофе и пытаясь заигрывать с неулыбчивой официанткой, протирающей губкой пластиковые поверхности столов. Вив и Мэвис протиснулись к свободной дорожке, рядом с которой стояли два парня, увлеченно разговаривающие друг с другом.

— Вы играете? — спросила Вив.

— Давай, давай, детка, развлекайся. Малышне наш привет, — откликнулся один из парней, покрепче, и, рассмеявшись, снова повернулся к своему приятелю — тонкому, смуглому парню.

— И ты считаешь, что можно катать шары, сидя в кресле-коляске?

— Наверное, он поджидает снаружи кого-то из играющих, — ответил второй и проследил за броском Вив.

Почувствовав, что за ней наблюдают, Вив постаралась бросить шар так, чтобы он скатился в боковой желоб.

— Э-э, красавица, так тебе в чемпионки не выйти. — Он скинул висевший на плече пиджак на стул рядом с Мэвис. — Эй, Лес, иди и поговори с задумчивой девушкой, — позвал он приятеля и указал ему на Мэвис, затем подошел и встал рядом с Вив, поджидая, когда вернется шар. — Поначалу все красивые девушки промахиваются, — сказал он, осторожно опуская руку на талию Вив. — Ну, бери шар, и я покажу, как его надо бросать. Кстати, малышка, как тебя зовут? Меня зовут Брайан, а его — он указал в сторону парня, который подсел к Мэвис, — Лес.

Когда Вив просунула пальцы в отверстия на шаре, он подложил свою ладонь под ее и отвел руку назад; она почувствовала, как напряглись его мышцы.

— Немного назад, видишь? — Он свободной рукой показал ей, как поставить ноги, и легонько похлопал ладонью по бедру.

— Полегче, — предупредила Вив.

— Ну, насчет меня, малышка, не беспокойся. Вив, правильно? Пожалуй, ты порядком подустала, кидая эти шары, тебе захотелось пить, и я куплю тебе что-нибудь освежающее.

— Наверное, это расческа той девушки, — сказала Мэвис. — Бог ты мой, к ней даже прикоснуться противно. — Кончиком ноги она отшвырнула расческу к водостоку. — Ну и как, что ты думаешь о них? Не возражаешь, если я возьму Леса на себя? Он просто великолепен. Кстати, Брайан тоже, если на то пошло. Такой здоровенный!

— Я знаю. Послушай, Мэвис, куда мы собираемся?

— Мы же уже сказали — чего-нибудь выпить.

— Нет, я имею в виду после этого. Я имею в виду… Брайан что-то сказал насчет того, чтобы пойти к ним…

— Ну так пойдем, что тут такого? А тебе что, не хочется?

— Видишь ли, я бы не возражала, если бы мы были вчетвером, но… видишь ли… мне показалось, что Брайан… Я хочу сказать… надеюсь, они не рассчитывают, что мы… ну, ты понимаешь…

— Нет, не понимаю. О чем ты лепечешь?

— Ну так и катись с ними куда хочешь! — взорвалась Вив.

— А что тебя в этом так раздражает? Можно сказать весь вечер намекали им на это, а теперь что? Бог ты мой, Вив, у тебя же была масса возможностей отказаться, если тебе действительно не хотелось.

— Ты хочешь сказать, что уже занималась подобными вещами? Ну так вот, я подобного никогда не делала и делать не собираюсь!

— Вив, но ты же не можешь вот так взять и уйти! — Мэвис загородила рукой проход к двери и стала наступать. — Ты мерзкая предательница! И никогда не подходи ко мне с какими-нибудь просьбами! Я сейчас позвоню кому-нибудь и скажу, чтобы быстренько подмазалась и прочее, и будь уверена, что Брайану она понравится не меньше тебя!

Однако Вив даже не обернулась, пока не ступила на ленту эскалатора, который понес ее к выходу. Краем глаза она увидела, как Брайан гневно указывает рукой в её сторону, а Мэвис пытается ему что-то объяснить, но тут эскалатор вынес ее наверх и она, чуть робея от одиночества, вышла на вечернюю улицу.

Нужный ей автобус терпеливо поджидал пассажира, который на нетвердых ногах приближался к задним дверям. Вив припустилась бежать; сумочка расстегнулась, и письмо Тони выскользнуло на тротуар. «Бог с ним», — пронеслось в ее мозгу, тем не менее она остановилась, чтобы поднять его, а когда снова выпрямилась, то увидела контуры медленно отходящего автобуса. Следующий будет минут через двадцать, не меньше. Она решила идти пешком; в любую минуту мог выйти Брайан, и ей не хотелось, чтобы он ее увидел.

Шагая под темно-пурпурным небом, она чувствовала желание оглянуться, хотя и сама толком не понимала, что надеялась увидеть. Вечер был довольно влажным, она поежилась и заторопилась. Она находилась в районе, соединявшем Брайчестер и Нижний Брайчестер; хозяин открыл здесь кегельбан в явной надежде выудить денежки из самой разной публики: жильцов Нижнего Брайчестера, служащих многочисленных китайских магазинов, торгующих рыбой и жареной картошкой, посетителей галантерейных магазинов в Сэнт-Энн-Гарденс, музыкальных салонов, ищущих развлечений студентов и обитателей квартир в ветхих трехэтажных домах по обеим сторонам улицы.

Откуда-то с верхнего этажа раздавались взрывы смеха, слышался звон бокалов; в следующем доме жильцы первого этажа уселись перед телевизором — серо-голубые лучи отчаянно выплясывали на их сосредоточенных лицах. Вив очень хотелось поскорее добраться домой; сейчас она не знала, хватит ли у нее сил приготовить себе кофе, или она сразу завалится спать.

Что-то свисало с телефонного провода — легкий ветерок поигрывал неведомым предметом, раскачивая его из стороны в сторону над жестким покрытием крыш. Вив пристально посмотрела вперед, потом стремительно повернувшись, побежала назад. Группа юнцов, околачивающихся на противоположной стороне улицы, услышала звук ее шагов и засвистела. Вив тайком улыбнулась: один ноль в мою пользу, Мэвис. Потом они куда-то пропали, и она снова оказалась одна под светом гудящих фонарей. Сейчас Вив казалась себе совсем крошечной на фоне пустынных улиц и окружающих их стен.

Она проходила мимо обитых железом ворот парка Эллис; ноги находились в густой тени, и она практически не различала, на что наступала. Она шла вдоль ограды парка, тянувшейся вплоть до Сэнт-Энн-Гарденс; над ее головой кружили падающие с деревьев и освещенные электрическим светом листья, которые казались крадущимися кораблями инопланетян. Совсем рядом с Вив раздался какой-то тонкий, писклявый звук. Она нервно обернулась — на улице никого не было. Несмотря на то что воздух казался совершенно неподвижным, Вив успокоила себя мыслью о том, что это поскрипывают ржавые петли ворот парка, о которые ударяется слабый ветерок. Продолжая двигаться к концу ограды, она, тем не менее, внимательно прислушивалась, не сопровождает ли ее этот звук. Ничего не было слышно, как если бы он действительно исходил от несмазанных ворот.

Она свернула направо, к Сэнт-Энн-Гарденс, и заметила, что вереница прутьев ограды неожиданно прерывается почти у само¬го ее конца — там, где начинался спуск к магазинам, расположившимся у другого входа в парк. Вив догадалась, что прутья в ограде выломали любители ночных прогулок по парку. Она и сама не раз проходила мимо этого места, а пару раз вместе с Мэри даже пользовалась этим лазом; сейчас, же эта зияющая брешь показалась ей зловещей. Она вспомнила, что дорожка в парке, которая начиналась от его ворот, после нескольких поворотов пересекается с этой импровизированной тропой, благодаря чему можно было срезать путь.

Ей показалось, что услышанный ранее писк стал громче. Может, его источник некоторое время двигался по основной дорожке, а теперь приближается к ней. Охваченная паникой, она стала всматриваться между прутьями ограды в гущу деревьев и видневшиеся за ними таинственные серебристые тени. В какой-то момент она была почти уверена, что что-то быстро движется впереди нее между деревьями, стараясь сократить разделявшее их пространство. Девушка застонала и бросилась бежать, миновала конец ограды и устремилась вниз по холму туда, где начинались магазины. Вив почувствовала боль в боку; это был не аппендикс, о котором она уже постепенно стала забывать, и не последствия игры в кегельбане — это была тупая, ноющая боль, при которой кажется, будто у тебя все куда-то упало. Ей пришлось остановиться рядом с галантерейным магазином и немного отдышаться.

Где-то заскрипели колеса поворачивающей машины; кто-то посигналил и поехал дальше. Во всем остальном вечер был теплый, спокойный, даже — умиротворяющий. Свитер Вив намок под мышками. Снова обретя ровное дыхание, она окинула взглядом витрину галантереи и двинулась дальше. Чертовка Мэвис оставила ее совсем одну и вот — довела до страха! А тут еще совсем некстати подвалил этот идиот Джек со всеми его бреднями, а ей теперь дрожать от ожидания неизвестно чего. А в самом деле, чего? «Держись, девочка, ты же совсем взрослая, ты что, в первый раз оказалась совсем одна на ночной улице?»

Она остановилась на перекрестке у подножия холма и огляделась — никого. Напротив нее начиналась аллея, проходящая позади домов, пересекающая проезд, в котором располагался ее дом номер 16 по Десмонд-стрит. Однако примерно середина аллеи была погружена в черную тень, так что она предпочла свернуть налево и добраться до дома кружным путем. Рядом с аллеей располагался магазин пластинок и, проходя мимо, она посмотрела на витрину. Неожиданно ее внимание привлекло что-то в глубине витрины. Это была картинка, освещенная непонятным образом и изображающая сидящего на вершине холма человека. Интересно, что это за пластинка? Но вот, картинка словно ожила: кресло-коляска двинулась вниз по холму, сидевший в ней человек, поднял руки, и от них потянулись ленты развевающихся во все стороны рваных бинтов. Скрип колес за спиной Вив явно приблизился.

Девушка с воплем повернула за угол на Десмонд-стрит, одновременно расстегивая на ходу сумочку в поисках ключей. В нескольких комнатах на верхних этажах горел свет, луч света падал и из гаража, который располагался чуть дальше входной двери. Но она не успела достичь этого спасительного источника свободы от мрака, потому что опять услышала этот звук — теперь уже прямо перед собой.

Она бросилась к входной двери, с силой прикусив пальцы, чтобы не закричать. Если бы у нее хватило смелости нажать кнопку звонка! Но даже если кто-то и спустится, то что она ему скажет? Она не уверена, что в доме еще кто-то не спит. Она дрожала, отчаянно стремясь достичь убежища. А поскрипывание за спиной все продолжалось, но, как ей показалось, больше не приближалось. В гараж заехала машина, из офиса вышел какой-то человек. Вив хотела позвать на помощь, но слова словно застряли в горле; вместо этого она бросилась на свет — прямо навстречу источнику скрипящего звука: оказалось, что он исходит из гаража, точнее, от висящей над ним таблички с надписью: «ОТКРЫТО — ЗАКРЫТО», слабо покачивающейся на металлическом стержне.

Шеи Вив коснулось чье-то дыхание. Она в ужасе обернулась. На улице никого не было — только легкий ветерок гулял между домами. Она почувствовала приближение новой угрозы, но уже с другой стороны, плечом толкнула дверь и буквально ввалилась в холл. Внутри было темно и тихо. Открытая дверь поджидала запоздавших жильцов. Она стала шарить рукой по стене в поисках выключателя. Из гаража выехала машина и, метнув лучи своих фар на стеклянную дверь, высветила пустой холл. Не успели еще лучи света сдвинуться с места, как Вив была на своем этаже.

Квартира располагалась справа по коридору, в торце которого за окном покачивалась ветка дерева. Дрожащими пальцами Вив вынула ключи, не отводя глаз от окна. Были ли пересекавшие его полоски лишь частями оконной рамы — или там появилась дополнительная деталь, так похожая на ручку кресла-коляски? И был ли черный предмет, смутные очертания которого перемещались за окном, всего лишь стволом дерева или же это было что-то еще? И потом, откуда этот странный запах мази?

Она стала тыкать ключом в замочную скважину, — не замечая, что держит его вверх ногами, в сердцах дернула, сорвала с цепочки и уронила. Готовая разрыдаться. Вив наклонилась и начала на ощупь искать его. По полу скользнула тень — возможно, ее собственная. Она застыла на месте, не находя в себе сил оглянуться, затем в последнем пароксизме паники выпрямилась, нащупала замочную скважину, распахнула и с силой захлопнула за собой дверь.

Ей стоило немалой смелости включить свет; однако, когда она все же сделала, это, первое, что бросилось ей в глаза, были платья Мэвис, в беспорядке разбросанные по кровати. «О, эта сука! Оставила ее одну после того как пообещала, что не отойдет ни на шаг! Ну что ж, это была ее квартира и ей одной решать, кого сюда впускать — это относилось и к креслам-коляскам тоже». Из груди Вив послышалось несколько истеричное хихиканье. Ну, она еще Мэвис покажет! Она заперла дверь на замок и накинула цепочку. Разумеется ночью Мэвис не придет, но когда все же объявится, ей придется молить Вив, чтобы та впустила ее. А сейчас она собиралась лечь в постель и гори все синим пламенем; это ее квартира, и она полностью взяла себя в руки.

Она стянула свитер, сняла юбку, чулки, бросила все на стул у двери: она слишком разгорячилась и замоталась, чтобы делать что-то еще. Даже простыни показались ей сейчас слишком обременительными. Она открыла окно, — вдохнула свежий ночной воздух, чтобы хоть немного прочистить ноздри от густой вони, которая, казалось, пропитала всю комнату, затем, не снимая лифчика, залезла в постель, нащупав кончиком пальца ноги одно из платьев Мэвис. «Неряшливая сука — она что, надеется, будто я за нее стану распаковывать вещи? Пусть завтра же отодвигает свою кровать».

Вив лежала, позевывая, потом протянула одну руку над головой, чтобы нащупать шнурок ночника и окунуться уже в свою собственную, домашнюю темноту. Резко двинув ногой в сторону, она скинула с кровати ненавистное платье Мэвис. Дернула за шнур, услышав характерный щелчок, — веревочка выскользнула из пальцев. Нахлынула темнота. Платье Мэвис соскользнуло на пол, но, когда зашевелились и другие платья, которым вроде бы полагалось лежать спокойно, Вив в последнюю долю секунды света успела заметить, что на том месте, где только что лежал наряд Мэвис, показалась медленно двигающаяся полоска грязного бинта.

Август Дерлет

МЕТРОНОМ

Она лежала в постели, окутанная приятной, успокаивающей темнотой; губы ее были чуть растянуты в улыбке, которая была сейчас тем единственным, во что воплотились ее глубокое удовлетворение и безмерное облегчение. Наконец-то похороны позади. А ведь никто так и не удивился, что мальчик вдруг свалился в воду, никому и в голову не пришло, что она могла спасти пасынка, возникни у нее подобное желание. «О, бедная миссис Фавел, какое это для нее потрясение!» — даже сейчас, находясь в объятиях сомкнувшейся вокруг нее тьмы, ей слышались эти голоса, смутные и такие далекие. Но теперь она не испытывала даже намека на угрызения совести, охватившие ее в тот миг, когда ребенок в последний раз исчез под водой, а сама она, тоже порядком вымотанная, выбралась на берег. Перестала она думать и о том, как вообще отважилась совершить такое, ей даже удалось убедить себя в том, что она ничего не знала про эту яму на дне, какая она глубокая и какое там сильное течение.

Из соседней комнаты доносились шаги мужа. Он тоже ни о чем не догадывался. «Теперь у меня осталась только ты», — сказал он тогда. Его внезапно покрывшееся морщинами лицо выражало безмерную скорбь. В первые дни ей было особенно тяжело, однако когда тело Джимми наконец опустили в могилу, вместе с ним исчезли и мучившие ее остатки сомнений и терзаний.

Если оценивать вещи трезво, трудно было представить, как у нее вообще хватило сил решиться на такой шаг. Сам по себе ее поступок носил явно импульсивный характер, но раздражение и ненависть, которые вызывали в ней его поразительное сходство с родной матерью, подстегивали ее. И еще этот метроном! Десятилетнему ребенку пора бы уже перестать забавляться подобными игрушками. Если бы он хотя бы играл на рояле, метроном был бы необходим ему для контроля темпа, то это было бы понятно. А так просто — нет, нет, это было уже слишком!

Она была просто не в силах больше выносить этот звук. А потом, когда она тайком спрятала метроном, как же он ее изводил постоянным Напеванием того дурацкого мотивчика, который диктор утренней детской программы, передаваемой по пятницам, преподнес в качестве объяснения шутливого названия «Симфония метронома», данного кем-то бетховенской «Восьмой»! До сих пор в уголках ее памяти звенели эти идиотские, абсурдные, лишенные всякого смысла словечки, адресованные Бетховеном изобретателю метронома:

«Как-вы-там,

Как-вы-там,

Как-вы-там

Жи-ве-те,

До-ро-гой,

До-ро-гой

Мой мис-тер

Мел-зо?»

Ну, или что-то в этом роде, сейчас она уже точно не помнила. Даже при начальных аккордах симфонии они надсадно всплывали в ее памяти, без конца напоминая щелканье метронома: так-так, так-так, так-так. Вместе с этим припевом метроном как бы выкристаллизовал ее чувства по отношению к сыну Арнольда от первой жены.

Она вышвырнула песенку из своего сознания.

Внезапно ей в голову пришла другая мысль: «А куда она спрятала метроном?» В самом деле, это была довольно милая вещица, вполне даже модерновая: на тяжелом серебряном основании и с маленьким молоточком на рифленой стальной стрелке, перемещавшимся на фоне узорчатого серебряного треугольника… Тогда она не поддалась первому импульсивному желанию вдребезги разбить его и решила, что, когда пасынка не станет, использует механизм в качестве изящного украшения, пусть даже он раньше принадлежал матери Джимми. На какое-то мгновение она вспомнила Марго и подумала, что та обрадуется новой встрече с Джимми, — если, конечно, допустить, что загробная жизнь и вправду существует. Впрочем, ей было известно, что Марго действительно верила в Бога.

Могла она положить его на одну из полок своего шкафа? Возможно. А все же странно, что сейчас она никак не может вспомнить то, что беспрерывно терзало ее сознание все эти дни незадолго до смерти Джимми. Она продолжала думать о метрономе, представляя себе; как красиво он будет смотреться на рояле: одинокое украшение, серебро в темно-коричневом обрамлении.

Неожиданно ее мечты прервал тикающий звук метронома. Надо же, как странно, что звук раздался именно сейчас, когда она подумала о нем. Она вполне отчетливо различала пощелкивание: так-так, так-так, так-так, попыталась было установить источник звуков, но ничего не получилось, они словно ускользали от нее. Причем что характерно — звуки то нарастали, то ослабевали, словно их источник то приближался, то снова удалялся. Про себя она отметила, что раньше, когда Джимми изводил ее своей забавой, подобного эффекта не было. Она напряглась и стала вслушиваться.

Внезапно ее пронзила неожиданная мысль. У нее перехватило дыхание, и она буквально окаменела. Ну конечно же, она спрятала метроном сразу же после того, как Джимми попросил завести его! Разумеется, память ей не изменяет, именно так все и было. А значит, и тикать он сейчас не должен — ведь она так и не завела его.

На какое-то мгновение женщина подумала, что Арнольд каким-то образом нашел метроном и шутки ради именно сейчас завел его. Она посмотрела на часы — без четверти час ночи. Лишь крайне разгулявшаяся фантазия могла подсказать ей, что Арнольд способен на подобную шутку. Более естественным было бы предположить, что он подошел к ней со словами: «Слушай-ка, ты же вроде говорила, что Джимми потерял его, а он вот — стоит на твоей полке». Эта мысль навеяла другую: «Она сама спрятала метроном в таком месте, где Джимми не смог бы его достать».

Женщина прислушалась.

Так-так, так-так, так-так…

«Арнольд тоже слышит это? — подумалось ей. — Вряд ли. Обычно он спит очень крепко». Поборов секундное замешательство, она встала, нащупала электрический фонарик, подошла к шкафу, открыла дверцу, сунула руку с фонариком в его зияющее чрево и прислушалась. Нет, определенно метронома там не было. Чтобы окончательно убедиться, она все же вынула пару шляпных коробок — если ей самой надо было что-то припрятать, она обычно использовала их.

Покончив со шкафом, она прислонилась к его дверце, брови ее раздраженно изогнулись. «Боже праведный! Неужели даже после смерти Джимми ей придется выслушивать это адское тиканье?»

Она решительно направилась к двери своей спальни.

Неожиданно в ее сознание проникли новые звуки.

Там, за дверью, определенно кто-то ходил, тихонько передвигаясь и ступая укутанными во что-то мягкое ногами.

Первым делом она, естественно, подумала об Арнольде, однако едва эта мысль посетила ее, как раздался скрип кровати под его телом. Ей хотелось верить, что это ходит служанка или кухарка, которым зачем-то понадобилось вернуться в дом, но она тут же отвергла и эта идею — кому взбредет в голову возвращаться за чем бы то ни было в час ночи? Взломщиков можно было также полностью исключить.

Рука ее на секунду замерла на дверной ручке, но затем она почти с яростью рванула ее на себя и, держа фонарик, над головой, выглянула в холл. Никого. Она поймала себя на мысли, что ей действительно хочется кого-то увидеть. «Что за чертовщина?» — подумала она, чувствуя одновременно настороженность и раздражение.

И тут снова послышались шаги — совсем тихие, далекие, доносящиеся откуда-то снизу. Тиканье метронома заметно усилилось, оно показалось ей настолько громким, что она испугалась, не разбудит ли это Арнольда.

А затем послышались звуки, наполнившие все ее естество леденящим ужасом: это был голос мальчика, напевавшего где-то вдалеке:

«Как-вы-там,

Как-вы-там,

Как-вы-там

Жи-ве-те,

До-ро-гой,

До-ро-гой

Мой мис-тер

Мел-зо?»

Привалившись спиной к дверному косяку, она вцепилась в него обеими руками. Ее охватило смятение. На какие-то мгновения голос затих, потом исчез совсем, зато тиканье метронома стало еще громче. Ей даже стало легче, потому, что эти звуки заглушали сейчас те, другие…

Она постояла, пытаясь совладать с собственными чувствами, потом крепко обхватила пальцами корпус фонарика и медленно двинулась по коридору, одним плечом касаясь стены. Подойдя к краю лестницы, она прикрыла ладонью луч света, чтобы тот, кто находился внизу, не мог ничего разглядеть, и начала медленно спускаться, все время опасаясь, что ее выдаст скрип ступеней.

Внизу, в холле, никого не было, теперь звуки доносились уже из библиотеки. Она осторожно распахнула дверь, и тиканье метронома вырвалось наружу, буквально оглушив ее. Что находилось по другую сторону порога, не было видно. Только войдя в комнату, она смогла различить у противоположной стены маленькую расплывчатую тень, робко передвигающуюся вдоль мебели, заглядывающую наверх и протягивающую свои призрачные ручонки к книжным полкам. Это был Джимми, ищущий свой метроном.

Она стояла не шевелясь, дыхание перехватил сковавший ее безграничный ужас. Джимми, мертвый Джимми, которого они только сегодня утром похоронили! Лишь усилием воли женщина заставила себя устоять перед надвигающимся обмороком.

Ребенок-привидение брел к ней. Он шел прямо на нее и… миновал, жадно всматриваясь в каждое углубление, в каждый укромный уголок, где мог быть спрятан метроном. Снова и снова, опять и опять.

Ценой, неимоверного усилия она заставила себя громко проговорить:

— Убирайся! — на деле это прозвучало резким, пронзительным шепотом. — Убирайся отсюда. Прочь!

Но ребенок не слышал ее. Он продолжал свои призрачные поиски, тщетно обследуя все новые участки пространства и снова возвращаясь на те, по которым многократно проходил прежде. И навязчивое «так-так, так-так» метронома по-прежнему, словно молотом, сотрясало гнетущую тишину объятой ночью комнаты.

Рука, прикрывавшая луч фонарика, упала, когда мальчик проходил мимо нее. Она увидела обращенное к ней лицо, глаза, обычно такие добрые, а сейчас — злобные и враждебные, рот, скривившийся в раздраженной, гневной ухмылке, маленькие напряженные руки. В отчаянии она повернулась и бросилась бежать, подлетела к двери, рванула ручку на себя, но та не сдвинулась ни на дюйм.

После трех безуспешных попыток распахнуть дверь, она решила посмотреть, что ей мешает. Рядом стоял Джимми, легонько прислонив руку к двери, однако и этого оказалось достаточно, чтобы она не смогла сдвинуть ее с места. Женщина попробовала еще раз — ручка повернулась как и прежде, однако дверь осталась на месте. Выражение лица ребенка показалось ей настолько зловещим, что она выронила фонарик и в ужасе бросилась к окну. Но мальчик опять опередил ее.

Она хотела приподнять оконную раму, но та никак не поддавалась, и даже не успев поднять взгляд, она уже знала, что Джимми прижимает верхний край, оттягивает его книзу. Так он и стоял — белесый, почти прозрачный, легонько опираясь на окно.

То же самое случилось и со вторым, со всеми другими окнами. Когда она решилась кулаком разбить стекло, мальчик просто встал между нею и окном, и ее кулак словно увяз в чем-то мягком не достигнув цели.

Тогда она в ужасе бросилась назад, в темный угол за роялем, грудь ее содрогалась от рыданий.

Ребенок и тут оказался рядом. Она чувствовала, всем телом ощущала исходивший от него мертвящий холод, проникавший сквозь тонкую ткань ночной рубашки.

— Убирайся, убирайся… — доносился сквозь плач ее молящий стон.

Женщина почувствовала, как лицо Джимми прижалось к ее лицу, осуждающие глаза пытались перехватить ее взгляд, призрачные пальцы тянулись, чтобы прикоснуться к ней…

С воплем ужаса она вскочила и опять бросилась к двери, но мальчик снова остановил ее, всего лишь опустив пальцы на ручку. Даже не попробовав надавить на нее, она поняла, что и эта попытка успеха не принесет. Опрометью метнувшись к выключателю, чтобы хотя бы зажечь свет, она обнаружила, что та же сила, которая постоянно и всюду вставала у нее на пути, оказалась препятствием и на этот раз.

Ей вновь захотелось найти относительное убежище в темном углу за роялем, но Джимми снова отыскал ее — он старался прижаться к ее телу, словно зверек, ищущий спасительного тепла.

Внезапно врата ее разума словно сорвались с петель и рухнули, а сама она почувствовала еще более глубокий, ошеломляющий приступ страха. Кулаки принялись безудержно колотить по тверди стены. Наконец к ней вернулся потерянный было голос, она завопила что было сил, только бы стряхнуть с себя весь этот зловещий, непроглядный кошмар.

Последним ее ощущением было прикосновение полупрозрачных рук ребенка к талии, и она, как подкошенная, рухнула у стены. И тут же что-то острое и тяжелое ударило ее в висок, и липкое, холодное, призрачное тело Джимми прижалось к ее лицу. Полог бездонной темноты, наконец, накрыл ее.

Арнольд Фавел нашел жену лежащей на полу за роялем. Он опустился на колени рядом с ней. Даже его скудных медицинских познаний оказалось достаточно, чтобы оценить небольшую рану на виске, окруженную запекшейся кровью. Кроме того, ему показалось, что жена задохнулась от чего-то мокрого, поскольку и ночная рубашка, и все ее тело продолжали сохранять на себе остатки влаги. Его также удивил стоявший в комнате сильный запах реки или пруда. Подняв взгляд, он увидел висевшую на стене и сильно покосившуюся тяжелую картину, однако угол ее рамы никак не доставал до тела и не мог нанести женщине такую рану.

В конце концов он все же обнаружил, что именно ударило ее в висок, — это был метроном, свалившийся из-за картины, за которой, очевидно, был, кем-то спрятан.

Неожиданно… После сытного ужина

Бэрри Мартин

ЛАУРА

Я люблю Лауру. Я всегда буду ее любить.

Последнее время она неважно себя чувствует — все из-за того несчастного случая. Наверное, она упрекает меня за случившееся, хотя вслух ни разу не выговорила мне. Она вообще никогда не говорит ничего такого, что могло бы причинить мне боль. Ведь она любит меня. Так же, как и я ее.

Если хотите, я расскажу вам, что произошло.

Это случилось ночью, примерно в половине двенадцатого. Три надели назад. Мы возвращались с вечеринки у Боба. Праздновали день рождения его жены Джойс.

Да, в тот вечер я немало выпил. Основательно выпил, но не настолько же, чтобы потерять способность вести машину! Незадолго до этого прошел дождь, и было довольно холодно. Мы включили «печку», Лаура слушала музыку и в такт ей притопывала ногой.

Неожиданно я услышал ее дикий крик:

— Джек! Ради всего святого, осторожнее!..

И это произошло. Удар, осколки лобового стекла, и Лаура, вылетающая в черноту ночи…

С той поры она со мной не разговаривает. Нет-нет, не подумайте, мы не поругались. С самого дня свадьбы мы вообще повздорили только однажды — когда я сказал ей, что прожег сигаретой ковер. Впрочем, даже тогда мы чуть ли не на следующий день уже помирились. Я же сказал, что мы любим друг друга. Она любит меня, а я — ее. И всегда будем любить друг друга.

Вы спросите, почему же она сейчас не разговаривает со мной? Это от шока. После катастрофы у нее отнялась речь. Такое иногда случается, вы же знаете. Сначала отнимается, а потом так же неожиданно восстанавливается. Думаю, что уже скоро она поправится и снова заговорит со мной. При этом обовьет меня своими нежными руками и скажет, как сильно она любит меня, своего мужа…

Раньше она была очень жизнерадостной, и ее нынешнее состояние очень огорчает меня. Я часто поднимаю ее из кровати, одеваю, сажаю на стул в спальне у окна. Естественно, я стараюсь не злоупотреблять — боюсь, как бы она не простудилась. Ночью я устраиваюсь в постели рядом с ней, целую в щеку и говорю, что совсем скоро она поправится…

Доктор? Что доктор? Никаких, врачей! А то опять попытаются увезти ее с собой. Кстати, однажды уже было такое — сразу после аварии. Все говорили, что мол, нам обоим будет лучше, если они заберут ее с собой, обещали, что сами присмотрят за ней. Глупые мерзавцы! Откуда им знать, что хорошо для нас обоих, а что нет?

Но я привез ее обратно. Я узнал, куда они ее положили и тайком привез сюда. Я хочу, чтобы она постоянно была со мной. Если вы любите кого-то так же, как я люблю Лауру, вы поймете, как это важно — всегда быть вместе.

Просто сидеть рядом, взявшись за руки.

Подруги перестали ее навещать. Ко мне иногда приходят старые друзья, но они стараются не упоминать Лауру; наверное, не хотят меня беспокоить. В их присутствии я никогда не привожу Лауру. Не надо. Кроме меня ей никто не нужен. Она нуждается только во мне, в моей преданности. Но скоро она поправится. Все станет как прежде — мы опять будем устраивать обеды перед камином, гулять по парку, любить друг друга. У Лауры чудесное тело, очень гибкое, и такая эластичная кожа. Мы отлично подходим друг другу. Я даже сейчас чувствую, как ее вишневые губы касаются моих, ощущаю прикосновение ее языка… Вот она привстает на цыпочки и говорит:

— Дорогой, я так люблю тебя!

И тогда я смотрю на нее, гляжу в ее черные, цвета воронова крыла глаза. Глаза, что чернее той ночи…

Той самой ночи, когда произошла вся эта трагедия.

Той ночи, когда неделю спустя после катастрофы я выкопал Лауру из кладбищенской могилы и привез сюда, домой.

Я люблю Лауру.

Я всегда буду любить ее, всегда.

Хэйзел Хелд

КОШМАР В МУЗЕЕ

Когда Стивен Джонс впервые переступил порог музея Роджерса, им двигало обыкновенное любопытство. Он от кого-то услышал про это подземелье на Саутворк-стрит, где выставлены восковые фигуры, еще ужаснее, чем в музее мадам Тюссо. И как-то апрельским днем он решил наведаться туда, намереваясь воочию разочароваться в увиденном. Как ни странно, этого не произошло. Зрелище оказалось необычным и непохожим на все, что ему приходилось видеть раньше. Разумеется, здесь так же присутствовали традиционные кровавые экспонаты — Ландрю, доктор Криппен, мадам Демерс, Риццио, леди Джейн Грей, бесчисленные и страшно изувеченные жертвы различных войн и революций, а также чудовища, вроде Жиля де Рея и маркиза де Сада. Однако попадались и такие экспонаты, при виде которых у него учащалось дыхание. Человек, собравший подобную коллекцию, никак не мог быть обычным кустарем, его выбор свидетельствовал о незаурядном воображении, даже о некоей болезненной гениальности.

Позднее Стивен кое-что узнал об этом самом Джордже Роджерсе. Раньше он работал у мадам Тюссо, но потом у них возникли какие-то трения, и ему пришлось уволиться. Распространялись и смахивавшие на клеветнические утверждения насчет его психической неполноценности, а также всевозможные истории о его безумном увлечении тайными культами. Спустя некоторое время, однако, успех подвального музея отчасти притупил остроту заявлений одних критиков, тогда как другие, напротив, набросились на него с удвоенной силой. Тератология и иконография всегда были его хобби, однако он нашел в себе достаточно благоразумия укрыть некоторые из своих наиболее омерзительных статуй в специальной нише, доступ в которую был разрешен только взрослым. Именно эта ниша и привлекла особое внимание Джонса. В ней располагались бесформенные восковые гибриды и творения, созданные дьявольской рукой мастера и расцвеченные донельзя натуралистическими тонами, породить которые могла лишь необыкновенная фантазия.

Одни из экспонатов представляли собой известные мифические персонажи — горгоны, химеры, драконы, циклопы; другие же явно были извлечены из мрачных тайн и лишь украдкой упоминаемых легенд — черный, бесформенный Цатогуа, Цтулху с его бесчисленными щупальцами, хоботообразный Чонар-Фон и подобные им богохульные образы из запретных книг вроде «Некрономикона» и «Книги Эйбона». Но самое страшное впечатление производили собственные творения Роджерса, описать которые не взялся бы ни один из авторов произведений древней античности. Некоторые из них являли собой омерзительные пародии на известные людям формы органической жизни, другие казались олицетворением кошмарных сновидений, увиденных на других планетах и в иных галактиках. Некоторое представление об этом можно было получить, глядя на полотна Кларка Эштона Смита, но ничто не могдо передать эффекта неистового, омерзительного ужаса, созданного в полный рост изощренной и жестокой рукой мастера и усиленного дьявольски хитрым и продуманным расположением светильников.

Самого Роджерса Стивен Джонс нашел в его мрачном кабинете-мастерской, который располагался позади сводчатого помещения, отданного под собственно музей. Это был зловещего вида склеп, освещаемый скудным дневным светом, который проникал через щелевидные оконца, прорубленные в кирпичной стене почти на одном уровне с булыжным покрытием внутреннего грязноватого дворика. Здесь реставрировали восковые фигуры, здесь же некоторые из них появились на свет. Повсюду, на всевозможных стеллажах в вычурных позах лежали восковые руки, ноги, головы и туловища. На верхних ярусах полок валялись спутанные парики, алчного вида челюсти и хаотично раскиданные стеклянные, изумленно глядящие глаза. С крюков свисали костюмы всевозможных фасонов, а в одном из закутков лежали груды воска телесного цвета, над которыми громоздились банки с краской и кисти разнообразных форм и размеров. В центре комнаты располагалась плавильная печь для воска, подвешенный над нею на шарнирах громадный железный чан сбоку имел желоб, позволявший воску при малейшем прикосновении пальца стекать вниз.

Остальные предметы, находившиеся в мрачном склепе, описать гораздо сложнее, поскольку это были отдельные части загадочных существ, которые в собранном виде могли стать самыми невообразимыми фантомами бредового воображения. В дальнем конце комнаты располагалась тяжелая дощатая дверь, запертая на необычно большой замок; поверх двери был нарисован странный знак. Джонс, которому однажды удалось познакомиться с жутким «Некрономиконом», при виде его невольно вздрогнул. Он узнал этот знак. Теперь ему было ясно, что хозяин музея действительно обладает глубокими знаниями в области тайных и весьма сомнительных дел.

Не разочаровала его и беседа с самим Роджерсом. Это был высокий, сухощавый, неряшливого вида мужчина с большими черными глазами, горящими на мертвенно-бледном, заросшем щетиной лице. Визит Джонса отнюдь не раздосадовал его, напротив, он, казалось, был рад излить душу перед проявившим к нему интерес человеком. Голос его, необычайной глубины и тембра, временами выдавал весьма сильные, подчас находящиеся на грани срыва эмоции. Джонсу не показалось удивительным, что многие считают хозяина музея сумасшедшим.

При каждой новой встрече — а они становились едва ли не еженедельными — Роджерс делался все более разговорчивым и откровенным. Поначалу он ограничивался лишь смутными намеками на какие-то верования, с которыми ему приходилось сталкиваться, но позднее они перерастали в целые рассказы, истинность которых подтверждалась весьма странными фотоснимками — вычурными и, как казалось Джонсу, почти комичными.

Однажды июньским вечером Джонс прихватил с собой бутылку хорошего виски и щедро потчевал им хозяина музея, после чего того потянуло на вовсе безумные повествования. Он и до этого рассказывал ему довольно дикие истории про таинственные путешествия на Тибет, в глубины Африки, арабские пустыни, долину Амазонки, на Аляску и малоизвестные острова юга Тихого океана, а также ссылался на казавшиеся Джонсу невероятными и ужасными книги о доисторических чудовищах и явлениях. Но ни одна из этих историй не звучала столь сумасбродно как та, что прозвучала июньским вечером под воздействием выпитого виски.

По сути дела, Роджерс стал хвастливо и не вполне определенно заявлять, будто ему удалось обнаружить некие творения природы, которые до него не были известны абсолютно никому, и что в качестве подтверждений своих открытий он даже привез с собой реальные свидетельства этих находок. Если поверить его хмельной болтовне, то получалось, что ему, как никому другому, удалось продвинуться в толковании некоторых старинных книг, над изучением которых он провел немало времени и которые указали ему направление дальнейших поисков. Руководствуясь этими книгами, он отправлялся в заброшенные уголки планеты, чтобы отыскать там странные существа, являвшиеся якобы современниками доисторических эпох, а в некоторых случаях происходившие и вовсе из других миров и измерений, связь с которыми в древние, предшествующие появлению человека времена была довольно обычным явлением. Игнорируя насмешки, Роджерс явно давал понять собеседнику, что отнюдь не все из его демонических экспонатов искусственные.

Получилось, однако, так, что именно откровенный скептицизм Джонса и его недоверие к подобным безответственным заявлениям разрушили зарождавшуюся сердечность их отношений: Роджерс относился к своим повествованиям серьезно и потому сидел с мрачным, обиженным видом, соглашаясь терпеть общество Джонса лишь из угрюмого стремления прервать поток его язвительных замечаний. Он продолжал излагать свои дикие истории про древние обряды и жертвоприношения безымянным богам и время от времени намекал гостю на скрытые за перегородкой уродливые творения богохульной мысли, обрисовывая при этом такие их детали, сотворить которые не смог бы даже самый искусный мастер человеческой породы.

Джонс продолжал наносить свои визиты в музей, хотя и чувствовал, что потерял былое расположение хозяина. Временами он в шутливой форме выражал согласие с некоторыми безумными утверждениями Роджерса, однако костлявого мастера, похоже, подобная тактика обмануть не могла.

Напряженность в их взаимоотношениях достигла своей высшей точки в сентябре. Как-то раз, днем, Джонс заглянул в музей и стал прогуливаться по его мрачным коридорам, уставленным столь хорошо знакомыми ему ужасными, фигурами, когда услышал странный звук, доносившийся со стороны мастерской Роджерса. Другие посетители тоже услышали его и затихли, прислушиваясь к колыхавшемуся под сводчатыми потолками подвала эху. Трое служителей музея обменялись странными взглядами, а один из них, смуглый, молчаливый, похожий на иностранца, который обычно занимался реставрационными работами и часто помогал Роджерсу, изобразил на лице улыбку, озадачившую, его коллег и буквально полоснувшую по нервам чувствительную натуру Джонса. Это был визг или вопль какого-то животного, скорее всего собаки, в состоянии крайнего ужаса и предсмертной агонии. Леденящий душу, преисполненный боли крик был особенно жутким именно здесь, в окружении всех этих чудовищ и уродов. Между тем Джонс вспомнил, что вход в музей с собаками запрещен.

Он направился к двери, ведущей в мастерскую, но смуглый служитель жестом остановил его. Мягким, с чуть заметным акцентом голосом, в котором звучали одновременно и извинение, и язвительная насмешка, он сказал, что мистера Роджерса сейчас нет, а вход в мастерскую в его отсутствие запрещен. Он пояснил, что крик скорее всего донесся из небольшого дворика позади музея. В округе было полно бездомных дворняг, и драки их оказывались подчас весьма шумными. В самом музее никаких собак не держали.

По стертым каменным ступеням Джонс выбрался на улицу и с интересом обследовал убогий район, окружающий музей. Покосившиеся здания, некогда жилые, а теперь занятые в основном под магазины и склады, выглядели ветхими и древними. Над всем районом плавала отвратительная вонь. Мрачное здание, подвал которого служил музеем, имело сводчатый проход, выложенный тёмным булыжником, по которому и двинулся Джонс. Его обуревало смутное желание отыскать внутренний дворик и разобраться с загадочным собачьим воплем.

Даже в свете послеполуденного солнца двор казался мрачным и выглядел еще более уродливо и зловеще, чем разрушающиеся фасады ветхих построек. Никаких собак Джонс, однако, не обнаружил и про себя удивился, что если они и были, то как же стремительно смогли улетучиться все следы столь отчаянной и свирепой драки?

Джонс постарался заглянуть в окна подвальной мастерской — узкие прямоугольники с грязными стеклами, расположенные почти на одном уровне с тротуаром, которые своим безликим, отталкивающим видом напоминали глаза мертвой рыбы. Слева он разглядел старую, потертую от времени лестницу, которая вела к темной двери, запертой на массивный замок. Подчиняясь какому-то импульсу, он как можно ниже наклонился к влажному, побитому булыжнику мостовой и заглянул внутрь помещения в надежде на то, что тяжелые Зеленые портьеры, которые, как он заметил во время посещения мастерской Роджерса, окажутся не задернутыми. Снаружи на стеклах лежал толстый слой грязи, но Джонс протер одно из окон платком и с радостью обнаружил, что портьеры действительно не задернуты.

В подвале, однако, царил такой мрак, что практически невозможно было что-либо разглядеть. Передвигаясь от окна к окну, Джонс смог разобрать лишь необычные рабочие инструменты, которые причудливо вырисовывались то там, то здесь. Было ясно, что в помещении никого нет, но, когда Джонс наклонился над окном, располагавшимся ближе всех к сводчатому проходу, он заметил в дальнем конце подвала слабый свет. Он почувствовал некоторое замешательство. Откуда там мог быть свет? Это была внутренняя сторона комнаты, и сейчас он не припоминал, чтобы видел там раньше газовый рожок или электрическую лампочку. Снова заглянув внутрь, он определил, что источник света имеет форму вертикального прямоугольника довольно солидных размеров, и вновь задумался. Именно в этом месте находилась тяжелая деревянная дверь с необычно массивным навесным замком; та самая дверь, которую никогда не открывали и над которой располагалось грубо намалеванное изображение некоего таинственного символа, явно позаимствованного из старинных магических культов или верований. Получалось, что сейчас эта дверь была приоткрыта и где-то за ней горел свет.

Джонс принялся бесцельно бродить по мрачным улицам, убивая время и надеясь позже застать Роджерса в музее. Едва ли он мог четко ответить на вопрос, зачем именно ему понадобилось видеть хозяина музея. Видимо, его беспокоили какие-то смутные предчувствия, связанные с тем диким собачьим воплем и источником света за загадочной дверью с тяжелым навесным замком. Служители музея как раз собирались уходить и ему показалось, что Орабона — тот самый смуглый иностранец — посмотрел на него с лукавым, сдержанным любопытством. Джонсу не понравился этот взгляд, хотя он прежде не раз замечал, что служитель подобным образом смотрит и на своего хозяина.

Опустевший демонстрационный зал казался в этот вечер особенно мрачным, однако Джонс быстрым шагом пересек его и постучал в дверь рабочего кабинета Роджерса. Ответ послышался лишь после некоторой паузы, хотя он отчетливо слышал за дверью шарканье шагов. Наконец, после повторного стука загремел засов и старинная шестипанельная дверь с ворчливым скрежетом приоткрылась, представив взору гостя согбенную фигуру Роджерса с пылающими глазами. С первого взгляда можно было определить, что хозяин музея находится в необычном состоянии. В его приветствии прозвучали оттенки явного злорадства и даже отвращения, а речь сразу же сбилась на вычурные бормотания самого невероятного и зловещего свойства.

Служение древним богам, безымянные жертвоприношения, естественное происхождение некоторых из его потаённых экспонатов — опять та же хвастливая болтовня, которую он высказывал сейчас со все усиливающимся самодовольством в голосе. Джонсу стало ясно, что безумие с новой силой охватывает несчастного мастера. Временами Роджерс бросал мимолетные взгляды в сторону запертой на висячий замок внутренней двери в дальнем конце комнаты, а также на кусок грубой мешковины, валявшийся на полу неподалеку от нее, — под тряпкой явно угадывался какой-то небольшой предмет. С каждой минутой Джонс чувствовал себя все более неуютно и теперь отгонял мысль обсудить с хозяином музея события минувшего дня с таким же упорством, с каким несколькими часами раньше намеревался поговорить с ним.

Замогильный бас Роджерса хрипел от еле сдерживаемого возбуждения, временами сбиваясь на напряженное бормотание.

— Помните, — воскликнул он, — что я рассказывал вам о разрушенном городе в одном из городов Индокитая, где когда-то жило Чо-Чо? Вы не могли не признать тот факт, что я действительно был там — я же показывал вам фотографии, хотя вы и высказали предположение, что фигуру того пловца я вылепил из воска. Если бы вы, как и я, видели его, извивающегося в подземных водоемах…

Ну так вот, я расскажу вам еще кое-что. Я не касался раньше этой темы, потому что хотел сначала довести дело до конца, а уж потом выступать с какими-то заявлениями. Вы увидите снимки и поймете, что географию подделать невозможно, а кроме того у меня есть другие способы доказать вам, что Оно представляет собой отнюдь не продукт моего воскового творения. Вы никогда не видели Его, потому что проводимые эксперименты исключали возможность организации каких-либо выставок или экспозиций.

Хозяин музея бросил странный взгляд в сторону запертой двери:

— Все уходит корнями в тот долгий ритуал, связанный с восьмым фрагментом Пуахота. Когда я наконец разобрался, то понял, что он может иметь лишь одно-единственное значение. Там, на севере, еще до земли Ломара и до того как появился первый человек, жили некие существа, и Оно было одним из них. Поэтому наша экспедиция двинулась в сторону Аляски, из Форт-Мортона начала восхождение на Нутак, причем я все время был убежден, что обязательно найдем Его там. Перед нами предстали громадные, исполинские развалины, целые гектары руин. Мы рассчитывали на большее, но чего можно ожидать по прошествии трех миллионов лет? И не об этом ли рассказывают эскимосские легенды? Нам не удалось найти ни одного проводника, даже самого нищего, так что пришлось самим добираться на санях до Нома, к американцам. Хуже всех в том климате пришлось Орабоне — он всю дорогу был хмурый, постоянно злился.

Чуть позже я расскажу, как мы нашли Его. Когда мы взрывчаткой разрушили лед, скрывавший опоры в самом центре развалин, то обнаружили лестничный марш — он оказался точно таким, каким я его себе и представлял, даже резьба сохранилась. Для нас не составило особого труда избавиться от американцев, да они и сами не горели желанием сопровождать нас дальше. Орабона дрожал как осиновый лист — никогда не подумаешь, когда видишь, с какой надменностью и важностью он ходит сейчас.

Стемнело, но у нас с собой были фонари. Мы обнаружили кости тех, кто приходил туда до нас — много эпох назад, когда климат там был еще довольно умеренный. Некоторые из этих костей принадлежали существам, которых даже трудно себе представить, вообразить. А ниже, на третьем уровне, мы обнаружили трон из слоновой кости, о котором повествовали многие фрагменты. И представьте себе, он не пустовал.

Сидевшее на нем создание даже не шевелилось, и мы поняли, что ему требуется жертвенное подношение. Тогда мы еще не хотели будить Его, сначала надо было организовать доставку в Лондон. Мы с Орабоной отправились наверх, чтобы раздобыть большой ящик. Закончив упаковку, мы обнаружили, что одним нам не под силу преодолеть три лестничных пролета — слишком велики были ступени. Да и груз тоже оказался дьявольски тяжелым. Пришлось позвать американцев, чтобы помогли поднять Его на поверхность. Войти туда они не побоялись, но ведь самое-то главное находилось в ящике. Мы сказали им, что там лежит коллекция резных украшений из слоновой кости, в общем, археологические находки. Увидев краешек резного трона, они, похоже, поверили. До сих пор удивляюсь, как они не догадались, что там находилось сокровище, и не потребовали свою долю.

Роджерс сделал паузу, покопался у себя на столе и извлек внушительных размеров конверт с фотоснимками. Один из них он положил на стол перед собой — изображением вниз, а остальные протянул Джонсу. На фотографиях были поистине странные предметы: покрытые льдом вершины гор, собачьи упряжки с санями, люди в меховых шубах, и на фоне снега — нагромождения руин, причудливые очертания которых и размеры каменных блоков не поддавались никакому описанию.

Один из снимков, сделанных с фотовспышкой, запечатлел поразительный интерьер какой-то палаты, стены которой украшала фантастическая резьба по камню, а в центре стоял трон, по своим пропорциям никак не подходивший для человека. И снова резьба — на гигантской каменной кладке высоких стен и причудливых потолков, — которая скорее всего была наполнена неким символическим смыслом и состояла из совершенно непонятных рисунков и отдельных иероглифических знаков, некоторые из которых упоминались в древних легендах. Над троном был изображен тот самый жутковатый символ, который сейчас красовался в мастерской над запертой на замок деревянной дверью.

И все же Джонс не мог до конца исключать, что весь этот интерьер был не чем иным, как ловкой подделкой, умело созданной декорацией, а потому был не склонен проявлять излишнюю доверчивость.

Роджерс тем временем продолжал:

— Таким образом мы благополучно выехали из Нома и прибыли в Лондон. Это был первый случай, когда мы привезли из экспедиции нечто такое, что можно было попытаться оживить. Я не стал выставлять свою находку перед посетителями музея, поскольку надо было сделать кое-что еще. Оно нуждалось в жертвенном подношении, ибо являлось божеством. Разумеется, я не располагал тем, что Оно привыкло получать, поскольку в наше время подобных предметов и вещей попросту не существует. Но в моем распоряжении было нечто иное. Вы же понимаете, кровь — это жизнь. Даже зловещие призраки и микроскопические создания, по возрасту превосходящие саму Землю, оживают, когда им при соответствующих условиях подносят кровь зверя или человека.

Лицо рассказчика приобретало все более зловещее и отталкивающее выражение, отчего Джонс неловко заерзал в кресле. Похоже, Роджерс заметил состояние собеседника и теперь продолжал уже с явно зловещей улыбкой на лице:

— В Лондон мы прибыли в прошлом году и с тех пор я пробую применять различные варианты ритуалов и жертвоприношений.

От Орабоны особого проку нет, поскольку он с самого начала высказывался против идеи Его оживления. Я чувствую, как его переполняет ненависть, — вероятно, этот туземец попросту боится, кем станет Оно, когда преобразится и выйдет из своего застывшего состояния. С некоторых пор Орабона всегда носит с собой пистолет — болван, как будто существует на Земле способ, позволяющий защититься от Него! Клянусь, если я еще хоть раз увижу, как он достает пистолет, то своими руками удушу его! А еще он хотел, чтобы я окончательно умертвил Его и превратил в восковую фигуру. Но я доведу до конца свой замысел, вопреки усилиям всех этих трусов вроде Орабоны и проклятых, посмеивающихся скептиков вроде вас, Джонс! Я продолжал воспевать ему молитвы, делал необходимые жертвоприношения, и на прошлой неделе преображение произошло. Оно приняло жертву и одобрило ее!

Роджерс облизнул губы, тогда как Джонс продолжал сидеть неподвижно, скованный напряжением. Хозяин музея немного поколебался, затем пересек комнату и подошел к мешковине, под которой угадывался некий предмет. Наклонившись, он взялся за один из углов рогожи и произнес:

— Вы достаточно посмеялись над моей работой, но теперь настало время предъявить вам некоторые факты. Орабона сказал мне, что сегодня днем вы слышали вопль какой-то собаки. Знаете ли вы, что означал этот вопль?

Джонс не сводил с него глаз. Несмотря на все свое любопытство, он с великой радостью убрался бы отсюда, так и не выяснив, что же скрывается за столь волновавшей его загадкой. Но Роджерс был неумолим и стал приподнимать мешковину. Под ней оказалась какая-то смятая, почти бесформенная масса, внешние очертания которой пока ускользали от понимания Джонса. Была ли она некогда живым существом, которое неведомая сила расплющила, высосала из него всю кровь, проткнула в тысяче мест и превратила в обмякшую, переломаную и истерзанную груду плоти?

Спустя мгновение Джонс понял, что перед ним лежали останки того, что некогда было собакой, причем достаточно внушительных размеров, покрытой белесой шерстью. Породу животного определить было невозможно, поскольку неведомая и злобная сила исказила его до неузнаваемости. Шерсть присутствовала лишь местами, словно выжженная кислотой, а оголенная, лишенная крови ткань была поражена бесчисленным количеством ран и порезов необычной округлой формы. Самое фантастическое воображение не могло подсказать, какую муку пришлось вынести несчастному животному.

Охваченный приступом отвращения, к которому примешивалось омерзение от увиденного, Джонс с криком вскочил на ноги:

— Вы мерзкий садист, вы сумасшедший! Совершаете подобное и еще осмеливаетесь разговаривать с нормальным человеком!

Роджерс бросил мешковину и со злобной ухмылкой посмотрел на возвышающегося гостя. Его слова прозвучали неестественно спокойно:

— С чего это вы, болван, решили, что это сделал я сам? Готов, признать, что с нашей ограниченной человеческой точки зрения полученные результаты выглядят действительно малосимпатично. Ну и что из этого? Ведь речь идет не о человеке, и Оно не собирается изображать из себя человека. Делать жертвоприношение — значит просто предлагать. Я предложил Ему собаку, а что уж из всего этого получилось, не моя забота. Оно нуждалось в подношении и приняло его в свойственной Ему манере. Давайте я покажу вам, как Оно выглядит.

Пока Джонс стоял, объятый сомнениями, хозяин кабинета повернулся к столу и взял ту самую фотографию, которая прежде лежала изображением вниз. Теперь он со странным выражением на лице протянул ее Джонсу. Тот взял снимок, машинально посмотрел на него, и уже через секунду его взгляд стал более острым и внимательным, ибо запечатленная на снимке поистине сатанинская сила оказывала почти гипнотическое воздействие.

Определенно, Роджерсу удалось превзойти самого себя, когда он изготовил этот схваченный объективом фотокамеры жуткий кошмар. Объект представлял собой воплощение безмерного, неземного, адского гения, и Джонс почему-то подумал о том, как на него будет реагировать музейная публика. Подобное чудовищное творение попросту не имело права на существование; возможно, одно лишь созерцание его по завершении проделанной работы окончательно сокрушило рассудок его творца. Лишь не замутненный помешательством разум мог вынести кошмарное предположение о том, что это богопротивное творение есть, или когда-то было, пусть болезненной и безмерно экзотической, но все же формой реальной жизни.

Существо на снимке как бы сидело на корточках или балансировало на том, что казалось умелой репродукцией трона, который украшала завораживающая взгляд резьба, встречавшаяся, и на других снимках. Словарь любого языка оказался бы недостаточным, чтобы описать его внешность, ибо нормальное человеческое воображение не смогло бы найти даже приблизительных выражений для передачи увиденного. В нем угадывалось некоторое сходство с позвоночными существами, некогда населявшими Землю, однако и это вызывало немало сомнений. Чудовище имело циклопические размеры, поскольку даже в сгорбленном положении оно вдвое превышало фигуру Орабоны, запечатленного рядом с троном.

У него был почти шаровидный торс с шестью извивающимися членами, каждый из которых завершался крабоподобными клешнями. На верхней части туловища располагался еще один шар, выступающий вперед наподобие пузыря; расположенные треугольником три выпученных глаза чем-то напоминали рыбьи, а тридцатисантиметровый и, очевидно, гибкий хобот и раздувавшиеся боковые органы, походящие на жабры, позволяли предположить, что это была голова. Практически все тело было покрыто тем, что поначалу показалось Джонсу неким подобием меха, но при более пристальном изучении оказалось густо произрастающими темными и тонкими щупальцами или нитями-капиллярами, каждая из которых завершалась чем-то похожим на змеиный рот. На голове и под хоботом щупальца были длиннее и толще и несли на себе отметины в виде спиральных борозд, отдаленно напоминая вьющиеся локоны горгоны Медузы.

Утверждение о том, что подобное создание могло иметь какое-то выражение, показалось бы чудовищным парадоксом, и все же Джонс ощутил, что этот треугольник выпученных рыбьих глаз и косо наклоненный хобот каким-то образом наводили на мысль о смеси ненависти, алчности и безграничной жестокости, выразить которую на человеческом языке было невозможно, поскольку она была замешана на эмоциях иного мира, скорее даже совершенно другой галактики.

«И вот в эту звериную аномалию, — подумал Джонс, — Роджерс вложил всю свою зловещую патологию, весь жуткий гений скульптора».

Существо казалось невероятным, и все же фотография подтверждала факт его существования.

— Ну что, — прервал его раздумья Роджерс, — как Оно вам нравится? Понимаете теперь, что сокрушило ту собаку и миллионом ртов высосало из нее кровь? Ему была нужна жертва, а в дальнейшем потребуются новые. Это в самом деле божество, и я — Его первосвященник нынешних дней. Йа! Шуб-Ниггурат!

Джонс с отвращением и жалостью опустил фотографию.

— Знаете, Роджерс, ничего у вас не выйдет. Существуют ведь определенные границы, и вы сами это знаете. Это прекрасная работа, но вот, пожалуй, и все. Но вам она ничего хорошего не принесет. Лучше вообще не смотреть на подобное — пусть Орабона уничтожит ее, а вы постарайтесь про нее забыть. Я же прямо сейчас разорву эту фотографию.

Роджерс с рычанием вырвал у него из рук снимок и снова уселся за стол.

— Идиот! Вы что, до сих пор считаете, что я блефую?! Думаете, что я вылепил Его, полагаете, что это творение — лишь куча воска? Неужели вы оказались глупее самой обычной восковой куклы? Ну что ж, у меня есть реальные доказательства и вы сами все узнаете! Не сразу, конечно, — сейчас Оно отдыхает после принятия жертвы;— но позже. О, клянусь, тогда вы сами убедитесь в Его силе.

При этих словах Роджерс бросил взгляд в сторону запертой двери, а Джонс взял со скамьи свою шляпу.

— Ну что ж, Роджерс, пусть это случится позже. А сейчас мне надо идти. Но завтра во второй половине дня я навещу вас. Подумайте еще раз над моим предложением — возможно, оно покажется вам здравым. Заодно и Орабону спросите, как и что он думает по этому поводу.

Роджерс обнажил зубы в звероподобном оскале:

— Ах, вам надо идти, да? Струсили, значит?! Наговорили кучу дерзостей, а сами — в кусты! Утверждаете, что все это — сплошной воск, а когда я предложил вам продемонстрировать доказательства, вздумали ретироваться? Вы вроде тех моих приятелей, с которыми я заключал пари на то, что они не смогут провести в музее ночь. Приходили сюда такие бравые, а через какой-то час не могли унять дрожь и колотили в дверь, чтобы их выпустили. Значит, мне надо спросить мнение Орабоны? Вы оба против меня! Вы задумали сокрушить наступающее царствие Его!

Джонс хранил молчание.

— Нет, Роджерс, — наконец проговорил он, — никто не настроен против вас. Кстати сказать, я не боюсь ваших фигур и, более того, восхищаюсь вашим мастерством. Но сегодня мы оба немного разгорячились, так что, думаю, будет лучше, если мы оба как следует отдохнем, а потом продолжим наш спор.

Роджерс между тем не отставал:

— Значит, не боитесь? Так что же вы торопитесь уйти? Послушайте, мне действительно интересно, хватит ли у вас сил провести здесь, в музее, ночь? Одному, в полной темноте. Куда вы так спешите, если утверждаете, что не верите в Него?

Похоже, Роджерса обуяла какая-то новая идея, и теперь Джонс внимательно смотрел на него.

— Никуда я особо не спешу, — спокойно возразил он, — но что за польза будет от того, что я проведу здесь ночь в полном одиночестве? И кому это что докажет? Меня лично смущает лишь то обстоятельство, что здесь неудобно спать. И что от всего этого получите вы?

Внезапно его посетила новая идея.

— Послушайте, Роджерс, — примирительно проговорил он, — я спросил вас, зачем вам все это надо? И кому это вообще надо? А ведь в самом деле, если я соглашусь, это докажет лишь то, что все ваши куклы остаются лишь куклами и что вы не должны впредь позволять своему воображению разыгрываться настолько, чтобы устраивать сцены подобные той, свидетелем которой я только что был. Ну хорошо, представим, что я действительно останусь на ночь. Но если я просижу здесь до утра, согласитесь ли вы по-новому взглянуть на все эти вещи? Например, отправитесь месяца на три в отпуск и позволите Орабоне разрушить ваше новое творение? Ну как, разве подобное условие несправедливо?

Трудно было определить, что именно скрывалось за выражением лица хозяина музея. Ясно было одно: он пытался соображать, причем быстро, и в целой веренице различных противоречивых эмоций определенно брал верх зловещий триумф. Казалось, он задыхался, когда наконец произнес:

— Совершенно справедливо! Если вы действительно вытерпите, я приму ваш совет. Давайте сейчас сходим пообедаем, а потом вернемся. Я запру вас в демонстрационном зале, а сам пойду домой. Утром приду раньше Орабоны — обычно он появляется здесь за полчаса до начала работы — и посмотрю, как вы тут. Но советую еще раз подумать, стоит ли идти на подобный шаг, если не испытываете полной уверенности в своем скептицизме. Другие, бывало, отказывались, так что и у вас есть такое право. Можно, конечно, начать колотить во входную дверь, тогда наверняка придет констебль. Кроме того, спустя некоторое время после начала эксперимента у вас может пропасть всякое желание находиться здесь — ведь вы будете сидеть в том же здании, что и Оно, пусть и не в одной и той же комнате.

По взаимному молчаливому согласию обедали они порознь, предварительно договорившись в одиннадцать часов вечера снова встретиться у дверей музея.

Джонс взял такси и с облегчением вздохнул, когда машина пересекла мост Ватерлоо и стала приближаться к расцвеченному огнями Стрэнду. Ненадолго заглянув в небольшое и тихое кафе, он затем направился домой, в Портленд-плейс, чтобы принять ванну и взять кое-какие вещи. Его посетила ленивая мысль: «Что-то сейчас делает Роджерс?» Он слышал, что тот живет в громадном мрачном, доме где-то на Вулворт-роуд, в окружении старинных книг, предметов оккультных наук и изделий из воска, которые даже по его мнению не следовало выставлять в музее. Насколько он понял, Орабона жил в том же доме, только в другом его крыле.

В одиннадцать часов Джонс увидел Роджерса, стоявшего на тротуаре рядом с музеем на Саутворк-стрит. Они обменялись несколькими фразами, но можно было заметить, что каждый испытывает сильное напряжение. Потом договорились, что местом ночного бдения Джонса станет сводчатое помещение демонстрационного зала, причем Роджерс не стал настаивать на том, что молодому человеку обязательно следует находиться в той его части, которая была отведена под наиболее страшные и омерзительные экспонаты, предназначенные «Только для взрослых». Хозяин выключил в мастерской все лампочки и запер двери склепа на ключ, висевший на широком кольце. Не удосужившись пожать Джонсу руку, он вышел через наружную дверь, также запер ее и по истертым ступеням стал подниматься на улицу. Когда шаги стихли, Джонс осознал, что его долгое и скучное дежурство началось.

Позже, сидя в кромешной темноте громадного сводчатого подвала, Джонс проклинал свою детскую наивность, из-за которой оказался здесь. Первые полчаса он время от времени зажигал карманный фонарик, прихваченный из дома, однако потом почувствовал, что это заставляет его, в одиночестве сидящего на скамье для посетителей, еще больше нервничать. Всякий раз, когда из фонарика вырывался луч света, он обязательно выхватывал какой-нибудь зловещий, уродливый предмет: гильотину, гибрид безымянного чудовища, одутловатое бородатое лицо, искаженное хитрой ухмылкой, тело, залитое кровавыми потоками, исторгаемыми из перерезанного горла. Джонс понимал, что ничего особенного и действительно страшного во всех этих экспонатах нет, однако по истечении первого получаса предпочел все же не видеть их.

Теперь он и сам не понимал, зачем ему понадобилось высмеивать этого безумца. Было бы гораздо проще вообще оставить его в покое или обратиться к специалисту-психиатру. Возможно, все дело заключалось в тех чувствах, которые один художник питает к другому. В личности Роджерса настолько отчетливо просматривалось гениальное начало, что Джонсу хотелось использовать любой шанс, лишь бы помочь ему избавиться от медленно приближающегося помешательства.

В полночь до него донесся прорвавшийся сквозь темноту бой башенных часов, и Джонс не без удовольствия воспринял это напоминание о существовавшем там, снаружи, живом и реальном мире. Сводчатая музейная палата своей ужасающей, абсолютной уединенностью чем-то напоминала гробницу. Даже самая обычная мышь могла бы сейчас составить ему приятную компанию, однако Роджерс как-то обмолвился, что «по определенным причинам» ни мыши, ни даже насекомые никогда не приближались к зданию музея. Как ни странно, это оказалось сущей правдой. Окружавшая его гнетущая тишина действительно казалась абсолютно полной, а ему так хотелось услышать хоть какой-нибудь звук! Он пошаркал ногами по полу, и в напряженной тишине заметалось расходящееся концентрическими кругами эхо. Потом кашлянул, но тут же понял, как несерьезны все эти короткие, отрывистые, отраженные стенами и потолком звуки. Он поклялся себе, что ни в коем случае не станет разговаривать сам с собой, поскольку это означало бы начало распада психики. И все же Джонсу казалось, что время течет ненормально, удручающе медленно, и что с той минуты, когда он в последний раз зажег свой фонарик, прошла целая вечность, хотя на самом деле башенные часы лишь недавно пробили полночь.

Временами Джонс улавливал незримые, почти иллюзорные шорохи, которые не вполне соответствовали ночному гулу окружавших музей убогих улиц, и ему в голову стали приходить мысли о смутных, противоречащих реальности вещах вроде музыки и неведомой, недосягаемой жизни других измерений, давящих на наше бытие. Роджерс не раз упоминал про такие явления.

Окружающее Джонса пространство было полностью закрыто, и все же в этой общей, тотальной неподвижности атмосферы он ощущал едва заметное движение воздуха. Ему показалось, что в помещении стало необычно зябко; в воздухе чувствовался соленый привкус, к которому добавлялся слабый намек на затхлый, отвратительный запдах. В дневное время он ни разу не замечал, чтобы восковые фигуры как-то пахли, и сейчас этот слабый аромат скорее наводил на мысль о музее естественной истории. Ему показалось это странным, но Роджерс действительно неоднократно упоминал, что отнюдь не все фигуры имеют искусственную природу, и, возможно, именно это утверждение вызывало теперь в его сознании подобные обонятельные образы. «Во всяком случае, — решил он, — следует поостеречься от подобных вывертов воображения, поскольку разве не подобные им фантазии сокрушили рассудок бедняги Роджерса?»

И все же бездонное одиночество помещения оставалось пугающим. Джонс вспомнил ту дьявольскую фотографию, которую показал ему Роджерс — безумная резьба по камню, загадочный трон и это чудовище, обнаруженное якобы восседавшим на нем, — что за полет больного воображения! Подобный образ попросту не мог родиться в человеческом мозгу.

С каждым боем часов, отмерявших очередные четверть часа, близость бесчисленных восковых образов все более и более действовала Джонсу на нервы. Он настолько хорошо изучил музей, что даже теперь, в полной темноте, не мог полностью избавиться от воспоминаний о них. Напротив, темнота словно усиливала, активизировала его память, добавляя к облику этих творений особенно омерзительные обертоны. Казалось, что гильотина легонько поскрипывает, а бородатое лицо Ландрю, убийцы всех своих пятидесяти жен, искажается в зловещей, чудовищной ухмылке. Из перерезанного горла мадам Демерс исторгались ужасающие булькающие звуки, а обезглавленная и лишенная ног жертва истории о «трупе в чемодане» медленно, но неуклонно приближалась к нему на своих окровавленных культях. Джонс закрыл глаза; надеясь, что это избавит его от дьявольских образов, однако вскоре понял бесполезность этой попытки. Тогда он решил изменить тактику и стал усиленно удерживать в сознании самые жуткие образы, от созерцания которых несколько секунд назад всячески старался избавиться. Он стал это делать, потому что, оставаясь в его мозгу, они попросту выталкивали иные, еще более отвратительные и омерзительные видения. Ему было ясно: сейчас он возвращается во времена кошмаров своего детства и пытается использовать рациональное мышление взрослого человека, чтобы оградить себя от наседающих фантомов. Кроме того, он несколько раз полыхнул фонариком, и это, как ему показалось, немного помогло. Освещенные им создания оказались не столь омерзительными и чудовищными, как те, которые всплывали в его сознании.

Но были в этой тактике и свои изъяны. Даже при свете фонарика он не смог избавиться от ощущения слабого, таинственного подрагивания холщевой перегородки, закрывавшей нишу «Только для взрослых». Он знал, что за ней находится, и при мысли об этом начал дрожать.

Вернувшись на прежнее место в демонстрационном зале, он сомкнул веки и почувствовал, как перед глазами залетали светлые крапинки, кружащиеся в завораживающем танце. Далеко за окном послышался одиночный удар башенных часов. «Неужели только один?» Он осветил фонариком собственные наручные часы и убедился — всего лишь час ночи. Роджерс придет к восьми, даже раньше Орабоны. Свет с улицы проникнет в основное помещение задолго до этого, но сюда не проскользнет ни единый луч — все окна в этой части подвала были заложены кирпичом, и застекленными оставались лишь три узенькие оконца-бойницы, выходящие во двор. Все указывало на то, что ожидание окажется долгим.

Сейчас его слух оказался в плену самых диких галлюцинаций — он мог поклясться в том, что слышит медленные, крадущиеся шаги за запертой дверью мастерской. Затем ему показалось, что он различает звук поворачиваемого в двери мастерской ключа. Он включил фонарик, но увидел лишь старинный шестипанельный прямоугольник двери, который ни на дюйм не сдвинулся с места. Джонс снова вернулся во тьму, закрыл глаза, но так и не смог отделаться от мучительной иллюзии какого-то скрипа — на сей раз определенно не гильотины, но медленно, тайком открываемой двери в мастерскую.

Нет, он не закричит — если это случится, то он определенно потеряет контроль над собой. Теперь Джонс отчетливо различал медленные, шаркающие шаги, которые неумолимо приближались. Он должен держать себя в руках, разве ему это не удалось, когда сознание заполнили безымянные чудища, пытавшиеся завладеть им? Шаркающие шаги приблизились, и от всей его решимости не осталось и следа. Он не закричал, а лишь натужно выдавил в темноту:

— Кто там? Кто ты? Что тебе надо?

Ответа не последовало, хотя шорох не стихал. Джонс не мог уяснить, чего боится больше — включить фонарик или оставаться в полной темноте, пока неведомое не приблизится к нему. Горло и пальцы парализовал леденящий ужас. Тишина становилась невыносимой, а кошмар полной темноты стал походить на безумную пытку. Он снова истерически прокричал неведомо куда и кому:

— Стой! Кто ты?! — и тут же послал вперед луч фонарика.

Через мгновение, парализованный тем, что предстало перед его взором, он выронил фонарик и закричал, заорал, завопил не переставая…

К нему медленно приближалась черная фигура гигантских размеров и самых омерзительных очертаний, представлявшая собой некую помесь обезьяны и насекомого. Шкура лохмотьями болталась на костях, а морщинистый рудимент головы с омертвевшими глазами мерно покачивался, как у пьяного, из стороны в сторону. Передние конечности с широко разнесенными когтями были вытянуты вперед, а все тело несло на себе отпечаток убийственного, зловещего напряжения, несмотря на то, что лицо было лишено какого-либо выражения. Когда раздались крики и все кругом снова окутала непроглядная темнота, существо прыгнуло вперед, и Джонс мгновенно оказался сокрушенным и поверженным на пол. Борьбы как таковой не было, поскольку молодой человек тут же потерял сознание.

Беспамятство Джонса длилось не более нескольких секунд, поскольку, когда безымянное создание стало по-обезьяньи волочить его по полу, он начал постепенно приходить в себя. Сознание вернулось полностью, когда он услышал издаваемые чудовищем звуки. Ему показалось, что голос принадлежит человеку и даже знаком ему.

— Йа-йа! — подвывал голос. — Я иду, Ран-Тегот, иду со своим жертвоподношением. Ты долго ждал, плохо ел, но наконец получишь обещанное. И вместо Орабоны это будет некто повыше классом, тот, кто отказывался поверить в тебя. Ты сокрушишь его, высосешь всю его кровь, лишишь его всех сомнений, и от этого станешь еще сильнее. А потом он предстанет перед людьми как монумент во славу тебе, Ран-Тегот, бесконечный и непобедимый, и мне — твоему рабу и верховному жрецу. Ты голоден, и я несу тебе пищу. Я понял твой знак и пошел за тобой. Я напою тебя кровью. Йа-йа!

В одно мгновение ужасы ночи свалились с Джонса, подобно сброшенной одежде. Он снова полностью управлял своим рассудком, ибо осознавал вполне земную и материальную сущность того зла, с которым имел сейчас дело. Это был отнюдь не мифический монстр, а всего лишь опасный безумец. Это был Роджерс, облачившийся в дикое, очевидно им же самим сотворенное, кошмарное одеяние и явно намеревавшийся совершить свое мерзкое жертвоприношение богу-дьяволу, слепленному им из воска. Совершенно ясно, что он проник в помещение мастерской через заднюю дверь, выходившую во двор, нацепил на себя этот маскарадный костюм, после чего намеревался захватить врасплох запертую в ловушку и очумевшую от страха жертву. При этом он был поразительно сильным, и если оказывать ему сопротивление, подумал Джонс, то медлить нельзя. Сейчас он наверняка считает, что его пленник без сознания, поэтому Джонс решил застать его врасплох. Ощутив спиной порог, Джонс смекнул, что его волокут в темную как смоль мастерскую.

С отчаянием приговоренного к смерти он неожиданно подпрыгнул из своей полулежачей позы, на какое-то мгновение освободился от рук изумленного маньяка и уже в следующую секунду рванулся во мраке, вцепившись обеими руками в ловко замаскированное горло своего мучителя. Однако Роджерс тут же облапил его, после чего оба без каких-либо дальнейших приготовлений сцепились в отчаянной схватке. Атлетическая подготовка Джонса оставалась, пожалуй, его единственным спасением, поскольку взбесившийся противник действовал подобно машине жестокого разрушения, напоминая своей страшной неистовостью обезумевшего зверя.

Временами ожесточенная схватка оглашалась раздававшимися во мраке гортанными выкриками. Лилась кровь, трещала одежда, но наконец Джонсу удалось добраться до шеи маньяка, лишившегося своего устрашающего маскарада. Он не проронил ни слова и отдал защите собственной жизни всю энергию. Роджерс же бил кулаками, пинался, цеплялся, — царапался, кусался и даже плевался, время от времени находя силы для того, чтобы выкрикивать целые фразы. В основном это был его ритуальный жаргон, переполненный ссылками на «Него» или «Ран-Тегота», но Джоне уже не воспринимал их всерьез. Под конец оба покатились по полу, переворачивая скамьи, ударяясь о стены и кирпичное основание плавильной печи. Сильно ткнув Роджерса коленом в грудь, молодой человек окончательно сокрушил противника и спустя некоторое время понял, что победил.

С трудом контролируя свои движения, Джонс все же встал на ноги и, шатаясь, побрел вдоль стен в поисках выключателя, поскольку лишился как своего фонаря, так и большей части одежды. При этом он не выпускал из рук обмякшее тело соперника, волоча его за собой и с опаской ожидая нового возможного нападения, когда тот очнется.

Наконец добравшись до выключателя, он нащупал нужную рукоятку. Когда помещение приведенной в полный беспорядок мастерской залил яркий свет, он принялся связывать Роджерса веревками и ремнями, которые в изобилии валялись повсюду. Гротескный наряд хозяина музея или, точнее, то, что от него осталось, был изготовлен из какой-то совершенно необычной кожи. При прикосновении к ней кожа самого Джонса покрылась мурашками, и он почувствовал незнакомый, странно-прогорклый запах. Под одеянием он нащупал прежнюю одежду Роджерса и висевшие на поясе ключи. Совершенно выбившийся из сил победитель схватил их, понимая, что сейчас именно в этом его спасение. Маленькие оконца-щелки были закрыты плотными портьерами, и он решил их пока не трогать.

Смыв в одном из чанов следы крови, Джонс подобрал себе наиболее прозаический, и хотя бы отдаленно подходивший по размеру наряд из тех, что висели на костюмерных крюках. Осмотрев выходившую во двор дверь, он обнаружил, что та запирается на пружинный замок, и для того, чтобы ее отпереть изнутри, ключ не нужен. Связку с ключами он, однако, оставил при себе на тот случай, если придется вернуться сюда позже — теперь уже с подмогой, поскольку не сомневался, что без вмешательства психиатра не обойтись. Телефона в музее не было, однако его можно было найти в одном из близлежащих и круглосуточно работающих ресторанов или в какой-нибудь аптеке. Он уже было открыл дверь, когда из-за спины полился поток омерзительной брани. Обернувшись, он увидел, что Роджерс, все видимые увечья которого ограничивались лишь одной глубокой царапиной на левой щеке, наконец пришел в себя:

— Дурак! Отродье всех священных чудовищ! Сукин сын, воющий в водовороте Азатота! Ты мог стать священным и обрести бессмертие, а вместо этого предаешь Его и Его жреца. Берегись, ибо Оно голодно! На твоем месте должен был находиться Орабона, но этот проклятый, предательский зверь готов отвернуться и от меня, и от Него. Я же решил сначала оказать эту честь тебе. Но теперь берегитесь оба! Йа-йа! Отмщение близко! Знаешь ли ты, каким образом мог обрести бессмертие? Посмотри на эту печь — в ней уже сейчас можно развести огонь, а чан наполнен воском. Я поступил бы с тобой так же, как и с остальными, некогда живыми формами. Хей! Ты, который утверждал, что все мои фигуры искусственные, должен был сам стать восковой фигурой! Печь была наготове. Когда Оно насытилось бы, а ты стал как та собака, что я показывал, я бы превратил твое иссохшее, обескровленное тело в бессмертный экспонат! Воск сделал бы его таким. Разве не ты говорил, что я великий художник? Воск в каждой поре, на каждом квадратном дюйме твоей кожи, йа-йа! А после этого весь мир взирал бы на твою изувеченную тушу и задавался вопросом, как я мог сотворить подобный образ. Хей! Следующий был бы Орабона, за ним — все остальные, и тогда бы моя восковая семья существенно пополнилась бы! Собака! Неужели ты действительно думаешь, что я создал все свои куклы? А почему бы не сказать — сохранил? Теперь ты знаешь, в каких неведомых местах я побывал и какие загадочные находки привез оттуда. Трус, ты даже, не можешь представить себе размеры того чудовища, шкуру которого я нацепил, чтобы испугать тебя. Один лишь вид этого существа или хотя бы представление его в своем сознании тут же на месте заставило бы тебя испустить дух от страха, йа-йа! Оно голодно и жаждет крови, а кровь — это жизнь.

Роджерс прислонился к стене и, опутанный веревками, стал раскачиваться из стороны в сторону:

— Послушай, Джонс, если я отпущу тебя, согласишься ты сделать то же самое — отпустить меня? О Нем должен заботиться верховный жрец. Чтобы сохранить Его жизнь, хватит и одного Орабоны, а когда с ним будет покончено, я выставлю его восковые останки на обозрение всему свету. На его месте мог бы оказаться ты, но тебе было угодно отвергнуть эту честь. Больше я не стану тебя беспокоить. Отпусти меня — и я соглашусь разделить с тобой власть, которой Оно наделит меня. Йа-йа! Великий Ран-Тегот! Отпусти меня! Отпусти меня! Оно голодает там, за дверью, и если, умрет, Старики никогда не смогут вернуться. Хей-хей! Отпусти меня!

Взгляд хозяина музея уперся в запертую дверь, и он, неотрывно глядя на нее, стал биться головой о кирпичную стену, колотить в нее связанными ногами. Джонс побоялся, что он может серьезно пораниться, и приблизился, чтобы привязать Роджерса к какому-нибудь неподвижному предмету. Но пленник, извиваясь, отполз подальше и издал серию неистовых завываний, ужасный тембр которых не имел ничего общего с человеческими звуками, а громкость была почти невыносима. Казалось невероятным, чтобы человеческое горло было способно породить звуки подобной силы и пронзительности, и Джонс подумал, что если подобное продлится еще некоторое время, то отпадет необходимость специально звать кого-то на подмогу. Вскоре сюда обязательно заявится констебль, благо в этом застроенном складами пустынном районе люди практически не жили.

Между тем из глотки безумца продолжали вылетать бессмысленные для Джонса, неведомые ему звуки и слова, среди которых можно было разобрать лишь упоминавшиеся ранее вроде «Цтулху» и «Ран-Тегот».

Туго спеленатое безумное создание начало извиваться по грязному полу, медленно подползая к запертой двери, а достигнув ее, стало, с силой биться о нее головой. Джонсу была омерзительна сама мысль о том, что пленника придется связать еще крепче, тем более что он и сам все еще никак не мог собраться с силами после недавней драки. Ожесточенное сопротивление противника стало действовать ему на нервы, и он почувствовал, что его снова захлестывает та же безымянная тревога, которую он ощущал в темноте. Все связанное с Роджерсом и его музеем было столь дьявольски ненормальным, навевающим мысли о черном, гнетущем безбрежии потусторонней жизни! Ему было отвратительно осознавать, что рядом где-то в темноте помещения за запертой деревянной дверью в этот самый момент таится восковое изображение дьявола, слепленное руками безумного гения.

И в этот самый момент произошло нечто такое, что вновь пронзило все естество Джонса ощущением леденящего ужаса, и заставило покрывающие его тело волосы — даже тоненькие волосочки, произраставшие на предплечьях, — встать дыбом от не поддающегося описанию кошмара. Роджерс внезапно перестал вопить и колотиться головой о деревянные панели двери, даже постарался принять сидячую позу. Голова его склонилась набок, словно он внимательно прислушивался к чему-то. В то же мгновение его лицо исказила дьявольская ухмылка триумфа, и он заговорил вполне нормальным голосом.

— Слушай, глупец! Внимательно слушай! Оно услышало мой призыв и идет сюда. Разве ты не слышишь, как оно выбирается из своего чана, что стоит там, в конце коридора? Мне пришлось выкопать глубокую яму, потому что ничто другое Ему не подходило. Это земноводное, ты же знаешь — сам видел на той фотографии. Оно пришло на Землю из свинцово-серого Югота — мира, города которого скрыты под водами теплого, глубокого моря. Оно не может встать там в полный рост, размеры не позволяют, а потому приходится все время сидеть на корточках, скрючившись. Отдай мне ключи, мы должны выпустить Его и встать перед Ним на колени. Потом мы выйдем отсюда и поймаем какую-нибудь собаку или хотя бы кошку, отыщем какого-нибудь пьянчугу, чтобы сделать Ему жертвоприношение.

Не столько слова сумасшедшего, сколько то, как они были произнесены, вызвали в душе Джонса сильнейшее смятение. Подчеркнутая уверенность, даже искренность, звучавшие в этом безумном шепоте, оказывали завораживающее действие. Воображение, в котором сквозила подобная сила, вселяло подлинную угрозу в дьявольскую восковую фигуру, таящуюся где-то за тяжелой дверью. Приглядевшись к ней, Джонс словно завороженный, увидел на ее поверхности несколько трещин, хотя никаких следов физического воздействия с этой стороны дверной панели видно не было. Он представил себе, какого же размера, были комната или шкаф, скрывавшиеся по другую ее сторону, и каким образом была укреплена в ней восковая фигура. Слова маньяка про чан и коридор, несомненно, являлись плодом его воображения, равно как и все остальное.

На какое-то ужасное мгновение Джонс полностью утратил способность дышать. Кожаный пояс, который он подобрал для того, чтобы дополнительно связать Роджерса, выпал из его внезапно обессилевших рук, а все тело с головы до пят сотрясла конвульсия. Он чувствовал, что это помещение способно свести его с ума, как уже случилось с Роджерсом, но лишь теперь понял, что на самом деле лишился рассудка. Он обезумел, потому что его разум заполнили галлюцинации, еще более фантастические, чем те, что он уже пережил в эту ночь. Безумный хозяин музея уверял его, что слышит, как мифический монстр плещется в своем резервуаре за дверью, и — о Боже! — он сам теперь слышал это!

Роджерс заметил, как спазм ужаса сковал лицо Джонса, превратив его в застывшую маску страха. И загоготал.

— Ну что, идиот, наконец-то поверил! Теперь и ты узнал это! Слышишь — Оно идет! Отдай ключи, дурак, мы должны принести Ему жертву!

Но Джонс был уже не в состоянии воспринимать человеческую речь, здравую или безумную. Паралич страха наполовину лишил его сознания и способности передвигаться. Ведь он действительно слышал всплески, на самом деле различал шлепающие и хлопающие шаги, словно громадные мокрые лапы ступали по твердой поверхности. Что-то действительно приближалось к ним. В ноздри ударил прорвавшийся сквозь щели в двери зловонный животный запах, похожий и одновременно несхожий с той вонью, которую ему приходилось ощущать в зоологическом саду Риджент-парка.

Теперь он почти не сознавал, говорит ли что-то Роджерс или молчит. Реальность ускользала от его разума, а сам он превратился в статую, охваченную настолько неестественными видениями и галлюцинациями, что они почти обрели натуральную плоть. Джонсу казалось, что он различает доносящееся откуда-то из бездны за дверью фырканье и пыхтение, а когда неожиданный лающий и трубный звук атаковал его уши, даже не сразу понял, что издал его связанный маньяк. В его сознании продолжала парить фотография той проклятой, неведомой ему восковой твари. Подобное создание не имело права на существование, но не могло ли оно и в самом деле свести его с ума?

Едва очнувшись, он получил новое подтверждение окружавшего его безумия. Ему почудилось, как что-то прикоснулось к запору тяжелой деревянной двери и стало царапать, скрестись, толкать массивную панель. Послышался глухой стук, который с каждой секундой становился все громче. Вонь стояла невыносимая. Вскоре удары по двери загрохотали с новой зловещей силой, словно невидимый таран пытался разрушить разделявшую их перегородку. Раздался оглушительный треск ломающегося дерева, накатила новая волна одуряющего зловония, послышался грохот вывалившейся панели — и показалось черное щупальце, увенчанное крабовидной клешней…

— Помогите! Помогите! Боже, помоги мне! А-аааааа!..

Лишь ценой значительных усилий Джонсу удалось вспомнить тот внезапный, парализующий страх, окунувший его в пучину неконтролируемого, безумного полета в никуда. То, что он сделал на самом деле, очевидно, шло на странном, параллельном курсе его сознания с диким, стремительным полетом ужасающего кошмара. Оказывается, он чуть ли не одним прыжком преодолел пространство склепа, рванул на себя наружную дверь, которая захлопнулась за его спиной, издав при этом характерный щелчок, после чего взлетел по истертой каменной лестнице, перескакивая одновременно через три ступени, и в отчаянии, не имея перед собой никакой конкретной цели, бросился бежать по влажному булыжнику двора и убогим улочкам Саутворка.

На этом его воспоминания обрывались.

Джонс не помнил, как добрался до дома, — при этом никто не видел, чтобы он брал такси. Возможно, он пробежал все это расстояние, подчиняясь лишь слепому инстинкту — через мост Ватерлоо, вдоль Стрэнда, Черринг-кросс к Хаймаркету и оттуда по Риджент-стрит. На нем все еще болтались лохмотья нелепого музейного наряда, когда он понял, что надо обратиться к врачу.

Неделю спустя невропатолог разрешил ему вставать с постели, чтобы гулять на свежем воздухе.

Врачам он рассказал немного. Все пережитое в его сознании окутывала какая-то пелена, завеса, сотканная из безумия и кошмара, и он понимал, что в подобной ситуации самым лучшим будет попридержать язык. Чуть оправившись, он просмотрел все газеты, которые вышли в Лондоне после той сумасшедшей ночи, но никаких публикаций о странном происшествии в музее восковых фигур не обнаружил. Могло ли, в конце концов, все это быть на самом деле? Где кончается реальность и начинаются болезненные грезы? Неужели его рассудок полностью распался на части в «Палате ужасов», а эта схватка с Роджерсом оказалась лишь плодом лихорадочного воображения. Он понимал, что сможет окончательно встать на ноги лишь тогда, когда полностью разберется, что с ним случилось. Ему нужно снова увидеть ту омерзительную фотографию воскового чудища, именуемого «Оно», поскольку ни один разум, кроме того, что принадлежал Роджерсу, не мог сотворить подобного проклятого Богом создания.

Однако прошло еще две недели, прежде чем он отважился снова пойти на Саутворк-стрит.

Над входом в музей висела прежняя вывеска, а когда он подошел ближе, то увидел, что заведение открыто. Билетер любезно кивнул ему как старому знакомому, когда он набрался смелости переступить порог музея, а один из смотрителей демонстрационного зала даже почтительно прикоснулся к краю фуражки.

«А может, все это действительно было лишь сном? Хватит ли ему мужества снова постучать в дверь мастерской и встретиться лицом к лицу с Роджерсом?»

Навстречу ему вышел Орабона. Его темное холеное лицо было по-прежнему украшено сардонической улыбкой, хотя Джонс не мог утверждать, что служитель показался ему неприветливым.

— Доброе утро, мистер Джонс, — проговорил он с легким акцентом. — Давненько мы вас не видели. Вы хотели повидать мистера Роджерса? Сожалею, но он уехал. У него какое-то дело в Америке, так что пришлось уехать. Да, отъезд был совершенно неожиданным. Сейчас я здесь за старшего — и здесь, и у нас в доме. Постараюсь оправдать надежды мистера Роджерса до тех пор, пока он не вернется.

Он улыбнулся, хотя нельзя было исключать, что сделал это лишь из вежливости. Джонс не знал, что ответить, но все же пролепетал несколько вопросов относительно того, что и как было в музее после той памятной ночи. Орабона был неподдельно изумлен, услышав эти вопросы, однако постарался дать гостю исчерпывающую информацию.

— О да, мистер Джонс — двадцать восьмое число. Мне оно запомнилось по нескольким причинам. Утром, еще до прихода мистера Роджерса, понимаете, я застал в мастерской страшный беспорядок. Пришлось основательно потрудиться, чтобы… убраться там. Да, поработать пришлось на совесть. Главный новый экспонат пришлось отливать заново — я сам контролировал весь процесс. Вообще-то это довольно сложная процедура, но мистер Роджерс хорошо меня подготовил. Вы же знаете, он поистине великий художник. А потом он уехал, даже не попрощавшись с другими сотрудниками. Повторяю, его вызвали так внезапно. Перед этим мы работали с химическими реактивами. Довольно шумное, знаете ли, занятие. Прохожие, когда слышали все эти взрывы и хлопки, подумали даже, что здесь, в музее, стреляют из пистолета. Надо же, подумать такое! Вот только с новым экспонатом немного не повезло. Это же подлинное произведение искусства, мистер Роджерс сам его разработал и изготовил. Когда он вернется, обязательно приведет его в полный порядок.

Орабона снова улыбнулся:

— Понимаете, пришлось даже вмешаться полиции. Неделю назад мы выставили его в зале и два или три посетителя упали в обморок. С одним бедолагой прямо перед скульптурой случился эпилептический припадок. Видите ли, этот экспонат, ну… несколько… оказывает более сильное воздействие, чем другие. Хотя бы потому, что намного крупнее их. Разумеется, он стоял в нише, предназначенной только для взрослых. На другой день несколько человек из Скотленд-Ярда осмотрели его и решили, что он слишком ужасен, чтобы быть выставленным перед публикой, и приказали убрать его. Надо же, такой стыд — настоящее произведение искусства! Однако в отсутствие мистера Роджерса я не решился подавать в суд. Думаю, он не одобрил бы излишней шумихи вокруг этого дела, тем более с привлечением полиции. Но когда он вернется, когда вернется…

По непонятной для себя причине Джонс почувствовал неожиданный прилив смутной тревоги и отвращения.

Орабона между тем продолжал:

— Вы, мистер Джонс, настоящий ценитель и знаток. Полагаю, что не нарушу никаких законов, если разрешу вам в порядке исключения взглянуть на него. Как знать, хотя решать, конечно, будет сам мистер Роджерс, может, мы в конце концов действительно уничтожим этот экспонат, но мне лично кажется, что это было бы преступлением перед искусством.

Джонс почувствовал острое желание отказаться от предложенного осмотра и вообще как можно скорее покинуть музей, но Орабона с увлеченным видом уже вел его по коридору. У раздела, предназначенного только для взрослых, никого не было. В дальнем конце помещения была расположена еще одна закрытая занавеской ниша, и именно к ней служитель вел сейчас Джонса.

— Хочу вам сказать, мистер Джонс, что называется этот экспонат «Жертвоприношение Ран-Теготу».

Джонс выкатил изумленные глаза, но Орабона, казалось, этого не заметил.

— Это бесформенное, громадное божество упоминается в некоторых древних легендах, над которыми работал мистер Роджерс. Разумеется, как вы и утверждали, все это сущая ерунда. Предполагается, что оно прилетело к нам из других миров и три миллиона лет назад жило где-то в Арктике. Со своими жертвами оно обходилось весьма своеобразно, и надо сказать, довольно жестоко. Впрочем, вы сами все увидите. Мистеру Роджерсу удалось добиться дьявольского правдоподобия, в том числе и в отношении лица жертвы чудовища.

Содрогаясь от неукротимой дрожи, Джонс вцепился руками в бронзовый поручень перед задрапированной нишей. Он уже собирался было сказать Орабоне, чтобы тот оставил свою затею, однако неведомый импульс удержал его. Служитель победно улыбался:

— Смотрите!

Джонс заранее, что было сил, вцепился обеими руками в поручень, и все же его буквально зашатало.

— Боже праведный!

Высотой в целых три метра, несмотря на скорченную, полуприсевшую позу перед ним застыло невероятное чудовище, глазевшее со своего циклопического трона, который был изготовлен из слоновой кости и покрыт изощренной резьбой. Центральной парой своих шести ног оно сжимало сморщенный, уплощенный, искаженный и обескровленный объект, продырявленный миллионами уколов, а в некоторых местах словно обожженный едкой кислотой. Лишь по изувеченной, болтающейся вверх и вниз голове этого существа можно было догадаться, что когда-то она принадлежала человеку. Шарообразный торс, похожая на пузырь голова, три рыбьих глаза, тридцатисантиметровый хобот, выпирающие жабры, омерзительные, гадюкоподобные сосущие волоски-капилляры, шесть изогнутых членов, заканчивающихся черными щупальцами с крабьими клешнями… О как знакома была ему эта черная лапа с ее крабьей клешней!

На сей раз улыбка Орабоны показалась Джонсу отвратительной. Не находя сил перевести дыхание, Джонс словно завороженный уставился на чудовищный экспонат — он был полностью сбит с толку и определенно встревожен. Какой-то едва скрытый ужас заставлял его стоять и все пристальнее всматриваться в это существо, разглядывая его мельчайшие детали. Ведь именно от этого Роджерс сошел с ума… Роджерс, выдающийся художник, который утверждал, что не все его экспонаты имеют искусственное происхождение…

Наконец он понял, что именно удерживало его возле этого монстра. Это была раздавленная, покачивающаяся из стороны в сторону восковая голова жертвы, и то, какие ассоциации она у него вызывала. Сохранились некоторые части головы, то, что осталось от лица, показалось ему знакомым. Чем-то оно напоминало безумный лик бедняги Роджерса. Джонс наклонился ближе, сам толком не понимая, зачем он это делает.

Воск с поразительным мастерством был нанесен на изувеченную голову. Эти следы уколов — с каким совершенством они воспроизводили мириады крошечных ран, усеивших тело той бедной собаки! Но было в этом что-то еще. На левой щеке жертвы сохранились следы какой-то неровности, явно, выпадавшей из общей схемы — создавалось впечатление, будто скульптор стремился скрыть дефект, вызванный предварительной работой с объектом. Чем дольше всматривался в него Джонс, тем более отчетливо ощущал нарастающий ужас. Внезапно он припомнил все случившееся, отчего затаившийся в подсознании кошмар снова выплеснулся наружу. Та ночь в кромешной тьме, драка, связанный безумец, и длинная, глубокая царапина на левой щеке живого Роджерса…

Джонс свалился без чувств.

С лица Орабоны не сходила улыбка.

А. Г. Дж. Раф

НЕПРЕОДОЛИМЫЙ ИМПУЛЬС

Должен извиниться за то, что отвлекаю ваше внимание, но у меня вообще много недостатков и отсутствие уважения к личной жизни других людей — только один из них. Возможно, вы читаете это, сидя у потрескивающего камина или уютно лежа на диване с сигаретой или чашечкой горячего кофе. Как бы там ни было, вы наверняка чувствуете себя в тепле и полной безопасности, настроившись на тихий, спокойный вечер. Постараюсь не особенно вас беспокоить. Расслабьтесь и уделите мне несколько минут своего времени, чтобы я мог высказать все то, что должен высказать. Впоследствии ваши мысли вновь вернутся в первоначальное русло и вы скорее всего забудете об этой незначительной помехе, возникшей на их пути. Однако сейчас мне просто необходимо рассказать вам или хоть кому-нибудь о том ужасном непреодолимом импульсе, который принуждает меня поступать так, как я поступаю.

Мне кажется, что все началось еще в детстве. Знаю, это звучит старомодно и банально, но ведь психологи не зря говорят, что в ранние периоды своей жизни все мы очень чувствительны и вообще крайне подвержены внешним воздействиям. Ребенком я постоянно являлся объектом насмешек со стороны сверстников, которые по какой-то странной причине считали вполне допустимым насмехаться надо мной из-за моего уродства. Мне же самому все это отнюдь не казалось смешным.

Что говорить, лицом я явно не удался, скорее наоборот, и к тому же имел несчастье родиться с разными по длине ногами, отчего сильно хромал. Но даже теперь, несмотря на все мои старания, мне не приходит на ум ничего, что могло бы хоть как-то оправдать эти бесконечные часы визгливых, безжалостных насмешек, звеневших в моих ушах, преследовавших меня повсюду, даже во сне, и заставлявших меня прятаться за закрытыми дверями, опасаясь взглянуть в лицо этому миру и тем, кто в нем живет. Я думал, что давно простил своих тогдашних обидчиков, посчитав их насмешки проявлением типичной для детей бессердечной жестокости, тем более когда сам был почти на равных допущен в мир взрослых, в мир такта и невмешательства. Однако, впервые почувствовав в себе этот непреодолимый импульс, я начал задаваться вопросом: а действительно ли я простил их?

Вот, скажем, простил ли я Анну? Работая с ней в одной фирме, я часто имел возможность восхищаться ее стройной фигурой и грациозной женственностью. Я часто провожал ее взглядом, смотрел, как она проскальзывала в дверь моего кабинета из комнаты машинисток, подплывала к моему столу, ставила на него чашечку кофе, улыбалась, поворачивалась и так же плавно удалялась. Удивляясь свежести ее лица, наблюдая за колыханием длинных светлых волос, улавливая аромат духов, я был совершенно пленен ею. Тогда, равно как и сейчас, я ни в каком смысле не знал женщин и все, что видел, общаясь с Анной, усиливало мое восхищение и обостряло желание.

После нескольких месяцев подобного самообольщения я решил поведать девушке о своих чувствах и во время одного из ее многочисленных посещений моего кабинета неуклюже попытался объясниться. Никогда не забуду выражения замешательства на ее лице, сменившегося безудержным смехом, которым она разразилась, когда до нее наконец дошло, о чем я говорю. Чем громче она смеялась, тем сильнее было мое отчаяние. Я схватил ее за руку, умоляя подумать и попытаться понять меня, но она лишь испугалась. Выражение веселья на ее лице сменилось отвращением и презрением. Она вырвалась и выбежала из кабинета. Через несколько дней она нашла себе новую работу, а я остался, как и прежде, одиноким.

Я думал, что уже привык к обращаемым на меня взглядам, но теперь стал замечать, что люди, с которыми сталкиваюсь на улице или еще где-нибудь, смотрят на меня все более враждебно. Каждое из этих лиц, казалось, несло на себе ту же печать отвращения и презрения, которые я увидел у Анны в той жестокой ситуации. Я понимал, что чувство это порождено игрой моего собственного воображения и что я невольно искажаю отношение к себе со стороны других людей. И вот однажды я впервые испытал воздействие этого непреодолимого импульса… и уступил ему.

Это случилось примерно полтора года назад. Я совершал свою обычную прогулку поздно вечером — привычка, которая позволяла мне подышать свежим воздухом и немного размяться, неособенно заботясь о присутствии других людей. Время было позднее, улицы опустели, и тишину нарушал лишь стук моей трости о мостовую. Где-то вдали лаяла на луну собака и стонал в ночи гудок поезда.

Я бесцельно бродил по улицам и наконец очутился на большом открытом пространстве; это был смутно знакомый мне участок общинной земли. Я шел по утоптанной тропинке, которая вилась между угрожающе изогнувшимися в темноте кустами, пока не заметил примерно в полумиле перед собой тусклый свет фонарей, освещавших дорогу, по которой я намеревался вернуться домой.

Оглядывая простиравшееся передо мной пространство, я приметил смутные очертания фигуры человека, который приближался подпрыгивающей походкой. По мере нашего сближения я смог разглядеть мужчину, который шел очень быстро, опустив голову и засунув руки глубоко в карманы пальто. Когда между нами оставалось лишь несколько ярдов, я увидел, что это молодой и энергичный человек, быстрая походка которого явно свидетельствовала о желании как можно скорее добраться до дому. Мне подумалось, что это, вероятно, какой-нибудь юный Ромео, который только что нежно простился со своей возлюбленной и, пожелав ей доброй ночи, возвращается домой, полный розовых мечтаний. Разумеется, то были лишь мои домыслы, но даже они заставили меня ощутить острый укол зависти.

Проходя мимо по дорожке, молодой человек сильно толкнул меня. В свою очередь я пробормотал какие-то извинения, которые остались без внимания. Юный Ромео проскочил, то ли не замечая меня, то ли, что скорее всего, попросту игнорируя. Гнев и возмущение вскипели во мне. Меня, и так обездоленного в этой жизни, толкнул и даже не извинился какой-то молодой хулиган, наверняка обладавший тем, чего я так долго желал.

Несколько мгновений я стоял, сотрясаемый яростью, затем повернулся и бросился за ним. Молодой человек, должно быть, услышал мои шаги, потому что успел повернуться вполоборота, когда я своей тяжелой тростью с медным набалдашником нанес ему сокрушительный удар по голове. Мое орудие встретило лишь очень слабое сопротивление; звук удара был подобен мягкому хрусту скорлупы сырого яйца, упавшего на каменный пол кухни.

Я выпустил трость из рук и отступил назад, с изумлением наблюдая, как молодой человек, не издав ни звука, согнулся и медленно осел на траву. Трость так и осталась глубоко сидеть в его черепе. Я зажег спичку и в ее колеблющемся мерцании увидел лицо, на котором застыла маска ужаса; рот и глаза были широко раскрыты. Мне кажется, что в тот момент я улыбался. Я не испытывал ровным счетом никакого сожаления о содеянном несколько секунд назад. Напротив, успокоившись и полностью оценив ситуацию, я вместо страха или паники переживал состояние настоящей эйфории. Чувство удовлетворения переполняло меня, словно мне, аконец, хотя бы частично вернули давнишний долг.

Для лучшей опоры я наступил ногой на горло трупа и без особых усилий высвободил из кровавого месива богато орнаментированную, но, как оказалось, вполне эффективную дубинку. Расстегнув пальто и пиджак жертвы, я вытер его рубашкой кровь с медного набалдашника. Затем поднялся, еще раз взглянул в эти мертвые, быстро стекленевшие глаза и очень спокойно и размеренно продолжил путь домой. Перед сном я тщательно смыл с трости все следы крови и сжег рубашку, на обшлагах которой остались большие кровавые пятна. Рукава пальто также требовали внимания, однако после необходимых процедур я наконец смог лечь в постель и крепко уснул.

На следующий день все газеты пестрели сообщениями о происшедшем, и я наконец-то ощутил свою значимость. По всей стране люди будут читать о том, что было делом моих рук. Конечно, никто не станет приписывать преступление лично мне, но в этом-то и состояла главная прелесть случившегося. Я часто слышал, что немотивированные преступления наиболее трудны для раскрытия. Я приобрету известность, пусть в качестве просто «неизвестного убийцы», но все-таки именно обо мне будут читать тысячи людей, именно я стану предметом их живейшего интереса. Впервые в жизни меня заметили, и не было на свете большего счастья.

На протяжении нескольких недель я пребывал в веселом, приподнятом настроении. Дни шли, газеты уделяли происшедшему много внимания и даже не пытались скрыть того факта, что полиция не нашла ни единой ниточки к раскрытию преступления. Со временем сообщения о ходе расследования становились все более лаконичными, и постепенно всякие упоминания о нем вообще исчезли. Именно в этот период я вновь начал ощущать беспокойство. Жизнь, моя опять стала пустой, и я почувствовал непреодолимое желание что-то предпринять. Вновь нахлынуло ощущение собственного ничтожества, униженности и неприметности.

Однажды вечером, несколько недель спустя, я автобусом приехал на противоположный конец города. Просидев два часа в кино, я зашел в пивную выпить пару кружек и завершил вечер роскошным ужином в тихом китайском ресторане. К часу ночи я бродил по улицам в поисках запоздалого прохожего. Мне не пришлось долго ждать.

Я стоял в тени у входа в какой-то магазин, когда мимо прошла миниатюрная блондинка лет восемнадцати. Выглядела она весьма привлекательно, была модно одета и очень нервничала, о чем говорила ее быстрая походка, характерная для большинства женщин, оказавшихся поздно ночью на пустынной улице. Ее каблучки выбивали по мостовой быструю легкую дробь. Я стоял, перебирая пальцами лежавший в кармане поясок от пижамы.

Затем я вышел из своего убежища и, держась на достаточном удалении, заковылял следом за ней. Увидев, что она свернула в боковую аллею, которая шла через железнодорожный мост к дальней улице, я прибавил ходу. Удача сама плыла мне в руки.

На подходе к мосту я почти настиг девушку. Должно быть, она что-то почувствовала, потому что, когда я преодолевал последние разделявшие нас несколько шагов, начала оборачиваться и, безусловно, поняла, что я собираюсь на нее напасть. Не напади я первым, она бы обязательно закричала. Поясок мягко обвил горло и затянулся узлом, так что ее прелестный, широко раскрытый ротик смог лишь обозначить крик. Единственный газовый фонарь на Мосту струил на нас мерцающий бледно-жёлтый свет. Пока ткань пояска глубоко врезалась в нежную кожу шеи, я смог разглядеть, насколько привлекательна ее красота, таявшая прямо на глазах. Нежно-голубые глаза вылезли из орбит, раздулись в умоляющем, неестественном, гибельном взгляде; язык вывалился наружу, и тысячи лопнувших капилляров образовали багровую паутину, покрывшую ее нежно-розовое лицо. Медленно стекленели ее глаза, все тело била дрожь, и наконец последний булькающий звук затих в горле, а каблуки процарапали на земле слабый узор. И вот она тяжело обмякла в моих руках.

Я сложил и убрал поясок, затем поднял тело, перевалил через низкое ограждение и сбросил к подножию железнодорожной насыпи. Мне потребовалось почти два часа, чтобы добраться до дома.

Я уже сказал вначале, что продолжается это уже почти полтора года. Четыре или пять раз я совершал убийства в своем городе, но время от времени выбирался и за его пределы. Как-то раз, когда я ехал на велосипеде, просто ударил тростью прохожего; потом отравил кого-то в ресторане. Случилось это среди бела дня, и я выбрал первую попавшуюся чашку. Однажды я совершенно импульсивно столкнул пожилого мужчину под приближающийся поезд метро в час пик, а сам исчез в толпе. Вы даже не поверите, насколько просто все это сделать.

Хочу вам сказать, что я послал этот рассказ в издательство анонимно. Все в нем, вплоть до мельчайших деталей, чистая правда, и, поскольку я не оставил своего адреса, то и не смогу узнать, будет ли этот рассказ опубликован, пока не увижу его напечатанным. Если тот, кому я послал рукопись, рискнет опубликовать ее, он заслужит мое восхищение и глубокую признательность.

Поймите, мне просто необходимо было объяснить кому-нибудь, как все было на самом деле. И вот что я хочу сказать: если нам с вами придется однажды встретиться поздней ночью, знайте, что в моих действиях нет ничего личного по отношению к вам. Просто мне хочется, чтобы меня замечали.

Питер Клаус

ЮСТАС

С Юстасом мы дружим давно. По сути дела, он мой единственный друг. Правда, он совершенно лысый, если не считать волос, которые растут у него между пальцами; говорит он глухим, немного рыкающим голосом, а при ходьбе иногда неожиданно заваливается на спину.

Но я не обращаю на это внимания, потому что он единственный, кто старается не замечать, что у меня три ноги.

Уильям Ф. Нолан

СОВПАДЕНИЕ

Когда жена Гарри Добсона предложила провести последнюю (перед его поездкой) ночь в нью-йоркском отеле; он согласился. Это чем-то походило на мгновенный повтор медового месяца, и всю дорогу из Уэстпорта Гарри испытывал волнение, ощущая рядом с собой трепет сердца супруги. Ему вспомнилось далекое прошлое, когда и дети, и дом, да и они сами были совсем юными. С тех пор дети успели вырасти и разъехаться кто куда, а дом в Уэстпорте с возросшими расходами по его содержанию и налогами все больше казался Гарри гирей, привязанной к его ногам. Именно поэтому ему так понравилась идея провести ночь в одном из нью-йоркских отелей, а кроме того, он не мог не испытывать радости от того, что все еще способен возбуждать в Маргарет сексуальные чувства.

Не понравилось же Гарри совсем другое, а именно то, что где-то в шесть часов утра жена разбудила его настойчивыми толчками в бедро.

— В чем дело? — пробормотал он.

— Там, за стенкой, — прошептала Маргарет, прижимаясь к нему всем телом. — Какой-то человек — он стонет. Даже разбудил меня.

— Ну, нездоровится ему или просто перепил. Тебе-то что до этого?

— А то, что послушал бы ты, о чем он бормочет, — сказала жена. — Нет-нет, ты послушай. Это просто какой-то маньяк.

— Ну ладно, ладно, — пробурчал Гарри, после чего прильнул ухом к тонкой стенке, разделявшей номера.

— Я убил, — простонал человек, — я убил, я убил.

— Он беспрестанно повторяет одну и ту же фразу, — прошептала жена. — Надо что-то предпринять.

— Что предпринять? — спросил Гарри, откидываясь на подушку и нащупывая рукой сигареты. — А вдруг это просто дурной сон?

— Но он повторяет одно и то же, и мне страшно. Откуда ты знаешь, а вдруг мы поселились по-соседству с убийцей?

— Ну и что ты предлагаешь?

Она моргнула, машинально поглаживая свою левую грудь:

— Позвони портье, попроси проверить, что там происходит.

Гарри вздохнул, откинул одеяло, босиком прошел к стоявшему в углу телефону, снял трубку и дождался ответа.

— Говорит Гарри Добсон из двести третьего номера. У нас за стеной стонет какой-то тип и постоянно повторяет, что он кого-то убил. Даже разбудил нас. Да… он в двести втором номере, да, рядом с нами.

Гарри стоял, держа трубку одной рукой, а другой медленно постукивая сигаретой о пепельницу.

— Ну, в чем там дело? — спросила жена.

— Проверяют, кто живет в двести втором.

— Он перестал стонать.

— Нет, нет, — проговорил Гарри в трубку. — Это, я, я, живу в двести третьем. Ну ладно, ладно, довольно.

Он швырнул трубку на рычаг.

— Что они сказали?

— Этот идиот портье утверждает, что двести второй номер тоже зарегистрирован на мое имя. Получается, что я снимаю оба номера!

— Может, это совпадение? — предположила Маргарет. — Наша фамилия не такая уж редкая. Так ли уж мало живет Гарри Добсонов в Нью-Йорке?

— Но ведь не в двух же соседних номерах в одном и том же чертовом отеле, — проговорил он. — Во всяком случае, они говорят, что не могут ничего поделать — вот если он станет очень шуметь, тогда они вмешаются. — Он покачал головой. — Вот он, твой Нью-Йорк…

— Знаешь, я думаю, что нам лучше съехать, — проговорила жена и направилась в ванную.

Гарри еще раз чертыхнулся и тоже встал с кровати, начиная натягивать брюки. В любом случае ему надо было сегодня утром возвращаться в Лос-Анджелес, что ж, приедет в аэропорт пораньше. Позавтракать можно будет и в ресторане.

Они с женой вышли из номера.

В лифте она сказала, что будет писать ему минимум раз в неделю. Он был просто великолепен, и если бы не этот чудик в двести втором, ночь прошла бы прекрасно.

— Ну да, конечно, — кивнул Гарри.

Распрощались они в вестибюле. Выписываясь, он выговорил портье все, что о нем думает.

— Я представляю крупную фирму, — сказал он изумленному клерку, — я солидный человек, черт бы вас побрал! А вдруг кому-то вздумалось убить меня? И те сведения, которые предназначались мне, попали бы в руки этого человека из двести второго. Вы понимаете?

Парень за стойкой сказал, что очень сожалеет о случившемся.

Гарри прошел на стоянку такси. Сероватые капли дождя падали с затянутого густыми тучами сумрачного неба, и пронзительный ноябрьский ветер пригоршнями швырял их ему в лицо.

— Аэропорт Кеннеди, — сказал он водителю.

Прежде чем забраться в машину, он все же чуть помедлил, поймав себя на мысли: «Он смотрит на тебя. Этот подонок из двести второго наблюдает за тобой». Чуть прикрывшись ладонью от дождя, Гарри поднял взгляд в сторону одинокого окна на втором этаже — оно выходило из двести второго номера.

Окно было распахнуто настежь, в зияющем проеме стоял высокий мужчина и, словно не обращая внимания на хлеставший по лицу дождь, смотрел на него сверху вниз. Лицо человека потемнело от гнева.

«Боже праведный, да он ведь даже похож на меня. Как поздняя, более старая копия меня самого. Неудивительно, что клерк нас спутал. А, к черту его!».

К тому времени, когда реактивный самолет взмыл в небо Нью-Йорка, человек из двести второго номера напрочь исчез из сознания Гарри Добсона. Сейчас его гораздо больше волновал вопрос о том, что он напишет по возвращении в своем отчете, который ляжет на стол коммерческого директора фирмы. Он разложил на коленях кое-какие бумаги и внимательно изучал их содержание, когда его словно что-то подтолкнуло посмотреть на человека, сидевшего на точно таком же месте через проход от него.

«Тот же самый! Не может такого быть. Я ведь улетел, а он остался в Нью-Йорке».

Пассажир, доселе читавший какой-то журнал, медленно поднял голову и перевел взгляд на Добсона. В его глазах застыла холодная ненависть.

Салон не был заполнен и наполовину, так что Гарри без труда отыскал свободное место в нескольких рядах позади. Еще чего не хватало: сидеть там, когда этот чудик пялит на тебя свои бешеные глазищи. Как знать, возможно, Маргарет была права, и этот тип действительно маньяк.

Гарри первым покинул самолет, приземлившийся в международном аэропорту Лос-Анджелеса. Затем он прошел к носильщикам и попросил, чтобы получили его багаж, после чего занял очередь на стоянке такси. Сейчас ему почему-то не хотелось толкаться среди людей, выхватывающих с ленты транспортера свои чемоданы и сумки.

Ну да ладно — того пассажира нигде не видно.

Наконец носильщик поднес его багаж, и он, расплатившись с ним, назвал водителю такси адрес в западной части города. Едва машина выехала на широкое шоссе, Гарри облегченно вздохнул. Оглянувшись, он не заметил ничего подозрительного. Что ж, значит, все кончено.

Расплатившись с водителем, Гарри поднялся в заранее забронированный номер, достал из чемодана припасенную бутылку виски, налил в стакан изрядную дозу и выпил. Настроение улучшилось. Он подошел и выглянул в окно, чтобы убедиться, что незнакомец не преследовал его: улица внизу была совершенно пустынна.

Гарри расстегнул чемодан, вынул костюм, подошел к стенному шкафу и открыл одну дверцу.

И тут же отпрянул назад, судорожно сглотнув воздух.

Человек стоял в шкафу — стоял, скрытый темнотой, и зловеще улыбался. Неожиданно он рванулся вперед и вцепился руками в горло Гарри. Тому удалось вырваться из жесткой хватки и, опрокинувшись через кресло, освободиться.

И в этот самый момент нападавший вынул из-за пояса нож.

Гарри бросился на кровать, стараясь по возможности увеличить расстояние между собой и противником. К двери бежать смысла не было — тот в любом случае успел бы перерезать ему дорогу.

— Кто… кто вы такой? — судорожно выдавил из себя Гарри. — Что вам от меня надо?

— Я хочу убить тебя, — с улыбкой проговорил человек. — Это все, что тебе нужно знать.

Перекрывая возможный подступ к двери, он принялся яростно размахивать ножом, вонзая лезвие в диван, кресла, полосуя им шторы на окнах и все, что попадалось под руку. Гарри не отводил от него переполненного ужасом взгляда.

Но когда мужчина выхватил из чемодана фотографию Маргарет и несколько раз вонзил в нее нож, Гарри почувствовал, что страх улетучился, а его место заняла ярость. В конце концов, подонок этот тоже был человеком, причем лет на десять старше самого Гарри. Одним словом, сила была на стороне Добсона.

Мужчина успел лишь чуть повернуться в сторону кровати, когда Гарри ударил его по голове тяжелой настольной лампой. Нападавший завалился на спину, нож выскользнул из руки.

— Ну ты, сумасшедший сукин сын! — закричал Гарри, наступая на него и одновременно поднимая нож.

Не раздумывая, он вонзил его в спину мужчины — один раз, другой, третий. Человек застонал, но не пошевельнулся. Гарри долго стоял над ним, но так и не заметил никакого движения.

«Да кто же это? Кто, черт побери, это такой?»

Никаких документов у убитого не было. Гарри хотел позвать полицию, но потом смекнул, что слишком рискованно. Свидетелей нет. На двери номера отсутствовали следы взлома, так что он едва ли смог бы доказать, что человек этот насильно ворвался к нему. Значит, у негодяя был ключ. В любом случае полиция предположит, что это он убил его.

«Безумие какое-то! Ведь я даже не знаю его. А следовательно, надо избавиться от тела. Коль скоро он уже мертв, нет никакого смысла наводить полицию на его связь с собой».

Гарри тщательно привел в порядок номер, выволок завернутое тело через черный ход, запихнул в багажник своей машины и поехал к океану. Миновав Малибу, он нашел безлюдный пляж и там сбросил тело в воду.

«Он просто был сумасшедший. Всего лишь потому, что я пожаловался портье на шум за стеной, он стал преследовать меня до самого западного побережья и там попытался убить. Нет никаких оснований испытывать чувство вины. Забудь про все. Живи как жил, позабудь о нем».

Гарри Добсон постарался так и сделать. Потом позвонила жена, и он даже словом не обмолвился о том, что произошло. А когда командировка закончилась, он вернулся в Нью-Йорк и зажил прежней жизнью.

Прошло десять лет. Всякий раз, когда в памяти всплывало лицо мертвеца из двести второго номера, Добсон как бы отключал все свои органы чувств и в конце концов выработал в себе способность относиться к тому памятному инциденту как к некоему кошмарному сну, пережитому наяву. Ни страха, ни тем более вины он при этом не испытывал.

И вот однажды, в тот же месяц, только десять лет спустя, Гарри снова оказался в том же нью-йоркском отеле. Этот визит входил в число заранее запланированных поездок по стране, и ему захотелось остановиться в этом памятном отеле, причем опять снять двести третий номер и таким образом раз и навсегда убедиться, что от былых переживаний не осталось и следа, даже напоминания о покойнике.

— Прошу меня извинить, сэр, — вежливо проговорил клерк за стойкой портье, — но двести третий номер занят. Могу предложить вам номер по соседству — двести второй. Вас это устроит?

Что это? Ирония судьбы. Номер мертвеца. Однако Гарри не видел оснований отказываться.

В двести втором стояли двуспальная кровать, белый шкаф со встроенным в дверцу зеркалом, круглый стол, кресло; в углу комнаты одиноко притулился бронзовый торшер… Он вспомнил эти детали меблировки! Впрочем, ничего удивительного в этом нет — точно такая же мебель стояла и в двести третьем номере. Похоже, все комнаты на этом этаже были обставлены совершенно одинаково. Вместе с тем его несколько удивило, что за десять лет обстановка не претерпела даже малейших изменений.

Гарри извлек из чемодана бутылку виски и налил себе едва ли не полстакана. Обжигающий напиток благотворно подействовал на него, позволил отчасти сбросить накопившееся напряжение. Где-то ближе к полуночи, основательно подзарядившись из заветной бутылки, Гарри почувствовал себя вполне подготовленным к отходу ко сну. При этом он вновь и вновь тешил себя хмельными размышлениями о превратностях судьбы, которой на сей раз было угодно разместить его в номере, некогда занимаемом человеком, которого он, Гарри Добсон, зарезал.

За окном начинало светать, когда Гарри что-то забормотал во сне. Ему снился кошмар: он стоит в суде и держит ответ за совершенное убийство. Каждым своим вопросом прокурор словно гвоздями приколачивал его к месту, и ему в конце концов пришлось признаться под тяжестью неопровержимых улик. «Я убил, — проговорил он. — Я убил. Я убил». И так снова и снова — «Убил… убил… убил…»

Наконец он проснулся и неподвижно лежал, покрытый липким потом, уставившись взглядом в потолок.

«Ну и дела, надо же такому присниться! Он находился в той же самой комнате — вот что вызвало этот кошмар, позволило ему вырваться из моего подсознания. Но сейчас со мной все в порядке. Я великолепно себя чувствую. Кошмар закончился».

До него донеслись слабые, приглушенные голоса, доносившиеся сквозь тонкую стену из соседнего номера, из двести третьего. Сначала заговорила женщина, шепотом, но как-то пронзительно, явно раздосадованно:

— Надо что-то предпринять.

— Что предпринять? — отозвался мужчина. Голос звучал так же глухо, но можно было различить практически все слова. — А вдруг это просто дурной сон?

— Но он повторяет одно и то же, а мне страшно. Откуда ты знаешь, вдруг мы поселились по соседству с убийцей?

— Ну и что ты предлагаешь?

— Позвони портье, попроси проверить, что там происходит.

Гарри расслышал скрип пружин: человек выбирался из кровати. До него донеслось, как он проговорил в трубку:

— Говорит Гарри Добсон из двести третьего номера. У нас за стеной стонет какой-то тип и постоянно повторяет, что он кого-то убил…

Больше Гарри слушать не захотел. Он успел дойти до ванной, где его желудок буквально вывернуло наизнанку; стоя на коленях на кафельном полу он услышал, как в двести третьем с силой захлопнули дверь.

Наконец он поднялся на ноги, нетвердой походкой вернулся в комнату, позвонил портье и спросил:

— Скажите, кто живет в двести третьем номере?

— Э… Да, там живет мистер Добсон, сэр. Но он сейчас выписывается.

— Понятно, — бесцветным голосом произнес Гарри и повесил трубку.

Он подошел к окну и распахнул его. Серые брызги дождя бросились ему прямо в лицо, промозглый ветер растрепал волосы.

Из отеля вышел какой-то мужчина и жестом подозвал такси. Уже собираясь сесть в машину, он резко обернулся и, подняв голову, посмотрел на Гарри, прикрывая глаза от дождя ладонью. Он был явно моложе его. Лицо очень похожее, только лет на десять моложе. «Подонок и убийца!» Гарри не отводил от него напряженного взгляда.

Когда мужчина уехал, он позвонил в аэропорт и подтвердил свою заявку на билет до Лос-Анджелеса, затем вынул из чемодана нож и долго, очень долго сжимал его в руке.

И все это время думал, со всей отчетливостью понимал, твердо знал, что смерть его настанет от удара этим самым ножом.

Джордж Лэнгелан

МУХА

От телефонов и телефонных звонков мне всегда становилось как-то не по себе. Я невзлюбил их ещё с тех давних пор, когда телефонные аппараты преимущественно висели на стенах, но сегодня, когда их понатыкали в самые глухие закутки и углы, я стал относиться к ним как к самому настоящему вторжению в мою личную жизнь. У нас во Франции есть поговорка, что даже мусорщик — хозяин в собственном доме; с появлением телефонов она, похоже, перестала быть справедливой и, думаю, даже англичанин больше не является королем в собственном замке.

На работе неожиданный телефонный звонок всегда меня раздражает. Иными словами, чем бы я ни занимался, есть ли там телефонистки, моя секретарша, вопреки тому, что нас разделяют стены и двери, любой незнакомец может войти в мой кабинет, подойти к моему письменному столу и начать что-то говорить — причем доверительным тоном — прямо мне на ухо, нимало не интересуясь, нравится мне это или нет. В домашней обстановке это ощущение становится еще более тягостным, но самое худшее — когда телефон звонит посреди ночи. Если кому-то удалось бы подсмотреть, как я зажигаю ночник и, щурясь от света, протягиваю руку к телефонной трубке, то, полагаю, он увидел бы самого обычного человека, которому очень не нравится, когда его отрывают от сна. На самом же деле в подобные моменты я отчаянно пытаюсь побороть охватывающую меня панику, противостоять зловещему чувству, будто кто-то вломился ко мне в дом и оказался у меня в спальне. Наконец мне удается нащупать трубку и проговорить в нее: «Ici Monsieur Delambre. Je vous ecoute» [1],— голос мой при этом кажется внешне спокойным, но по-настоящему я прихожу в чувство лишь тогда, когда узнаю голос на другом конце провода, равно как и то, что ему от меня нужно.

Это усилие по преодолению, чисто животного рефлекса и страха оказывается столь эффективным, что когда в два часа ночи позвонила моя невестка и попросила меня немедленно приехать к ней, но предварительно уведомить полицию о том, что она только что убила моего брата, я лишь спокойно осведомился у нее, как и почему она убила Андре.

— Но Франсуа! Не могу же я объяснить это тебе по телефону. Пожалуйста, сообщи в полицию и приезжай.

— А может, Элен, я сначала загляну к тебе?

— Нет-нет, сначала сообщи в полицию, иначе они станут задавать тебе свои каверзные вопросы. У них и без того будет немало причин усомниться в том, что я проделала все это в одиночку… Да, кстати, я полагаю, тебе надо будет сказать им, что Андре… что тело Андре там, на фабрике. Возможно, они захотят сначала поехать именно туда.

— Ты говоришь, что Андре сейчас на фабрике?

— Да… под паровым молотом.

— Под чем?

— Под паровым молотом! Только не задавай сейчас слишком много вопросов. Пожалуйста, Франсуа, приезжай побыстрее! Пожалуйста, поверь, мне так страшно… мне кажется, что я не в силах выдержать все это!

Вам никогда не приходилось разговаривать с заспанным полицейским и объяснять ему, что только что вам позвонила невестка и сообщила, что убила вашего брата паровым молотом? Я принялся было повторять это ему еще раз, но он перебил меня:

— Да, месье, да, я слушаю вас… но кто вы такой? Как вас зовут? Где вы живете? Я спрашиваю, где вы живете!

В этот момент трубку, а вместе с ней и все дело взял на себя комиссар Шара. Он, как мне показалось, понял всё, что ему было сказано. «Не смогу ли я подождать его? Разумеется, он захватит меня и мы вместе поедем домой к моему брату. Когда? Ну, минут через пять-десять».

Я едва успел впрыгнуть в брюки, натянуть свитер, схватить плащ и шляпу, когда в мою дверь уткнулся свет фар черного «ситроена».

— Полагаю, месье Деламбр, у вас на фабрике имеется ночной сторож. Это он позвонил вам? — спросил комиссар Шара, отпуская сцепление; я уселся рядом с ним и захлопнул дверь.

— Нет, не он. Впрочем, брат вполне мог пройти на фабрику через свою лабораторию, где часто засиживался допоздна… а иногда оставался и на всю ночь.

— Работа профессора Деламбра имела отношение к вашему бизнесу?

— Нет, мой брат работает, точнее, работал, по заказам министерства авиации. Ему хотелось куда-нибудь уехать из Парижа, но все же поддерживать с ним связь, чтобы квалифицированные механики могли приезжать к нему и помогать налаживать ту или иную технологическую новинку. Вот я и предоставил в его распоряжение один из старых цехов нашей фабрики, где он и поселился, — цех соорудил еще наш дед, он располагается на холме позади основного здания фабрики.

— Понимаю. Он рассказывал вам о своей работе? Какими именно исследованиями он занимался?

— Он редко заговаривал о своей работе. Думаю, в министерстве авиации вам дадут больше информации. Знаю только, что он намеревался провести серию экспериментов, на подготовку которых потратил несколько месяцев, — что-то связанное с дезинтеграцией вещества, так, во всяком случае, он мне сказал.

Чуть сбавив скорость, комиссар съехал с основного шоссе, направив машину в открытые ворота фабрики, после чего резко остановился рядом с явно поджидавшим его полицейским.

Мне не к чему было выслушивать рапорт охранника — я знал, что мой брат мертв, и мне почему-то показалось, что знаю я это уже давным-давно. Дрожа как осенний листок, я выкарабкался вслед за комиссаром.

Из дверей вышел еще один полицейский, который проводил нас в ярко освещенную мастерскую. Несколько людей в форме стояли рядом с молотом и наблюдали за тем, как двое экспертов устанавливают фотокамеру. Объектив был обращен книзу, и я сделал над собой усилие, чтобы посмотреть туда же.

Все оказалось не так ужасно, как я предполагал. Хотя я никогда не видел брата пьяным, сейчас мне показалось, что он попросту отсыпается после крутой попойки, лежа на животе на узкой подставке, по которой, как я догадался, под молот подкатывают раскаленные добела металлические чушки. Уже с первого взгляда я заметил, что его голова и одна рука превратились в некое сплющенное месиво, но мой рассудок почему-то сразу же отверг эту мысль. Более того, мне показалось, что ему удалось каким-то образом вдавить и голову, и руку в твердь металла под молотом.

Переговорив с коллегами, комиссар повернулся ко мне.

— Как бы нам поднять молот, месье Деламбр?

— Я могу его поднять.

— Может, надо позвать кого-нибудь из ваших людей?

— Нет, я и сам справлюсь. Видите эту приборную доску? Когда-то она обслуживала исключительно паровой молот, но сейчас везде понатыкано электроники. Видите, комиссар, молот был установлен на удар в пятьдесят тонн, а сейчас этот указатель на нуле.

— На нуле?

— Ну да, на нулевой отметке. Кроме того, он настроен на режим одиночных ударов, то есть после каждого удара его приходилось поднимать снова. Не знаю, что скажет Элен — это моя невестка — по поводу всего этого, но одно мне совершенно ясно уже сейчас: она определенно не знала, как работать с молотом.

— А может, его настроили на этот режим перед окончанием работы, накануне?

— Ну уж нет, месье комиссар. На нуль его никогда не ставят.

— Ну да, понимаю. Скажите, а его можно как-нибудь потихоньку приподнять?

— Нет, скорость подъема не регулируется. Впрочем, когда молот установлен на режим одиночных ударов, подъем осуществляется достаточно медленно.

— Так, понятно. Покажите, пожалуйста, что надо делать. Вы же сами понимаете, смотреть на это будет не очень приятно.

— Не беспокойтесь, комиссар, все будет в порядке.

— Все готовы? — спросил комиссар окружавших его людей. — Ну что ж, месье Деламбр, действуйте. Раз уж вы сами настаиваете…

Устремив взгляд в спину брата, я медленно, но твердо нажал на кнопку с надписью, «Подъем».

Неестественную тишину фабрики нарушил свист сжатого воздуха, устремившегося в цилиндры, — мне этот звук неизменно напоминал тяжелый, глубокий вздох одного гиганта, собиравшегося нанести свой сокрушительный удар другому гиганту, — после чего стальная масса молота задрожала и быстро поползла вверх. И в тот же момент я услышал еще один, какой-то всасывающий звук, раздавшийся при разъединении молота и основания гигантской наковальни. Я снова испытал знакомое по ночным телефонным звонкам чувство паники, когда увидел, как тело Андре дернулось и стало приподниматься, а из него брызнули и стали густыми алыми струями стекать вниз омерзительные потоки влаги, с глухим чмоканьем падавшие на обнаженную и изуродованную молотом человеческую плоть.

— Скажите, месье Деламбр, а он не упадет назад?

— Ни в коем случае, — пробормотал я, с трудом успевая перевести рычажок на предохранитель, после чего меня вывернуло наизнанку прямо перед вереницей стоявших с позеленевшими лицами молодых полицейских.

В течение нескольких последовавших за этим недель комиссар Шара напряженно работал над делом, бегая, расспрашивая, выслушивая, составляя отчеты и доклады, посылая и получая отовсюду телеграммы и телефонные звонки. Когда мы несколько сдружились, он признался, что с самого начала подозревал меня, как наиболее вероятного кандидата в убийцы, однако затем отверг эту идею, так как отсутствовали не только какие-либо улики, но и сколько-нибудь убедительный мотив.

Во время расследования моя невестка Элен оставалась настолько спокойной, что доктора в конце концов подтвердили мое предположение, которое я считал единственно верным: она помешалась. Так завершилось это дело, и суда, естественно, не было.

Жена моего брата никоим образом не пыталась защитить себя и даже не особенно рассердилась, когда поняла, что все вокруг считают ее сумасшедшей, и это лишний раз подтверждало, что она действительно лишилась рассудка. Она призналась в убийстве своего мужа и с легкостью доказала, что знала, как обращаться с паровым молотом. Однако она так и не сказала, почему, как именно и при каких обстоятельствах убила его. Кроме того, величайшей тайной во всем этом деле оставалось то, как и почему мой брат столь покорно подставил свою голову под молот, что было единственным объяснением его собственного вклада во всю эту трагедию.

В ту ночь охранник действительно слышал удар молота; если на то пошло, утверждал он; то молот ударил дважды. Это казалось странным, однако счетчик ударов, который после каждой смены всякий раз сбрасывался на ноль, действительно показывал, что ударов было два. Более того, старший мастер, обслуживающий молот, под присягой показал, что, перед тем как покинуть помещение цеха вечером перед убийством, самолично перевел счетчик на ноль. Несмотря на это, Элен продолжала настаивать, что нанесла лишь один удар, что, естественно, лишний раз подтверждало факт ёе безумия.

Комиссар Шара, которому поручили вести это дело, поначалу засомневался в том, действительно ли это мой брат. Впрочем, сомневаться в этом пришлось недолго, хотя бы из-за шрама, который тянулся от колена к бедру — результат осколочного ранения во время нашего отступления в 1940 году; кроме того оставались отпечатки пальцев его левой руки — идентичные следы имелись в лаборатории и доме.

У дверей лаборатории поставили охранника, а уже на следующий день нагрянуло с полдюжины ответственных работников министерства авиации. Они проштудировали все бумаги, забрали с собой кое-какие инструменты, однако перед самым уходом уведомили комиссара, что наиболее интересные документы и оборудование оказались уничтоженными.

Из полицейской лаборатории Лиона, одной из наиболее известных в мире, сообщили, что голова Андре перед смертью была завернута в кусок бархата, и как-то раз комиссар Шара решился показать мне изодранный в клочья кусок материи, в котором я сразу же опознал коричневое бархатное покрывало — то самое, которым накрывали стол в лаборатории во время обеда в те дни, когда из-за работы он не мог выбраться домой.

Проведя в тюрьме всего несколько дней, Элен была переведена в располагавшуюся неподалеку от нас охраняемую лечебницу, в которой содержали признанных судом психически ненормальных преступников. Сына Андре — моего племянника Анри, мальчика шести лет, очень похожего на своего отца, — в конце концов передали на мое попечение, в результате чего я стал не только ответственным за его благосостояние, но и за воспитание.

Элен оказалась одной из самых спокойных обитательниц лечебницы, так что нам разрешили свидания. Я навещал ее по воскресеньям. Пару раз со мной приходил комиссар, позднее я узнал, что он бывал у нее и один. Однако за все это время нам так и не удалось выудить из моей невестки хоть какую-нибудь полезную информацию. Она, как мне казалось, вообще потеряла всякий интерес к жизни, лишь изредка отвечая на некоторые из моих вопросов и никогда — комиссара. Большую часть времени она занималась шитьем, но особое удовольствие ей, похоже, доставляла, ловля мух, каждую из которых она, однако, отпускала на волю, хотя предварительно тщательно осматривала.

Только однажды у нее был нервный срыв, как сказал доктор, — это случилось, когда медсестра гонялась с мухобойкой за докучливыми насекомыми. Элен тогда даже прописали морфий, чтобы она успокоилась. На следующий же день после этого единственного приступа беспамятства меня навестил комиссар Шара.

— Вы знаете, месье Деламбр, мне кажется, что в этом кроется ключ, разгадка всего дела, — сказал он.

Я не стал расспрашивать его о том, откуда он узнал подробности насчет поведения Элен в тот загадочный день.

— Извините, комиссар, но я что-то не вполне вас понимаю. Несчастная мадам Деламбр действительно проявила особый интерес к чему-то такому, что находилось вне пределов ее собственной психики. Вам не кажется, что как раз мухи и могли стать тем объектом, который как бы находился на границе между сознанием и бредом?

— Вы действительно считаете ее сумасшедшей? — поинтересовался он.

— Мой дорогой комиссар, я попросту не вижу оснований для сомнений. А вы что, сомневаетесь?

— Не знаю. Вопреки, тому, что говорят доктора, мне кажется, что мадам Деламбр сохраняет весьма ясный ум… даже когда занимается ловлей мух.

— Допустим, вы правы, но как тогда объяснить ее отношение к собственному маленькому сыну? Она ведет себя так, будто вообще не считает его своим ребенком.

— Знаете, месье Деламбр, я думал и об этом. Возможно, она пытается защитить его. Как знать, а вдруг мальчик ненавидит его?

— Простите, комиссар, что-то пока не понимаю вас.

— Ну, замечали ли вы, например, что она никогда не ловит мух в его присутствии?

— Нет. Но, если подумать, то можно согласиться, что вы правы. Да, странно как-то… И все же я не вполне понимаю…

— Я тоже, месье Деламбр. И боюсь, ни вы, ни я никогда так и не поймем этого, если, конечно, вашей невестке не станет лучше.

— Доктора говорили мне, что надежд на поправку практически нет.

— Я знаю. А скажите, вам никогда не приходилось слышать, что ваш покойный брат экспериментировал с мухами?

— По правде сказать, нет, но лично мне это кажется весьма маловероятным. Вы не справлялись в министерстве авиации? Они знают все о его работе.

— Справлялся, и они высмеяли меня.

— Что ж, их можно понять.

— Вы счастливчик, если хоть что-то в этом понимаете. А я вот нет… но надеюсь, что когда-нибудь пойму.

— Дядя, а мухи долго живут?

Мы заканчивали обед и, следуя установившейся традиции, я наливал ему в бокал чуточку вина, чтобы мальчик мог окунуть в него бисквит.

Если бы Анри не был столь занят наблюдением за тем, как я наполняю его бокал до самых краев, его определенно испугало бы что-то в моем взгляде.

Он вообще впервые упомянул мух, и меня всего передернуло при мысли о том, что здесь мог бы сейчас присутствовать комиссар Шара. Я даже представил себе, как бы заблестели его глаза, когда он ответил бы на вопрос моего племянника своим вопросом; мне даже показалось, что я его расслышал.

— Не знаю, Анри. А почему ты спрашиваешь?

— Потому что я опять видел ту муху, которую так ищет маман.

И лишь после того, как я выпил до дна стакан Анри, мне в голову пришла мысль о том, что он ответил на затаившийся в мыслях вопрос:

— А я и не знал, что твоя мама ищет какую-то муху.

— Да, искала. Она, конечно, подросла, но я все равно ее узнал.

— И где же ты ее видел, Анри, и… как ты ее узнал?

— Сегодня утром на вашем письменном столе, дядя Франсуа. Головка у нее не черная, а белая, да и ножки такие смешные.

Все более переполняясь чувствами комиссара Шара, я, тем не менее, старался выглядеть совершенно бесстрастным.

— А когда ты впервые увидел эту муху?

— В тот день, когда уехал папа. Я поймал ее, но маман заставила меня ее отпустить. А потом снова захотела, чтобы я ее поймал. Передумала, наверное. — Подернув плечами, совсем на манер моего брата, он добавил: — Вы же знаете женщин.

— Я лично полагаю, Анри, что та муха давно умерла, так что ты, видимо, ошибся, — проговорил я и направился к двери.

Однако, едва оказавшись за порогом столовой, я тут же бросился вверх по лестнице — к своему кабинету. В нем не оказалось ни единой мухи.

Я встревожился — в гораздо большей степени, чем мог предположить. Анри только что подтвердил, что Шара был гораздо ближе к разгадке, чем я понял это в тот момент, когда он толковал мне о своих догадках насчет Элен.

Впервые я подумал о том, что Шара, возможно, знает гораздо больше, чем говорит. И еще я впервые по-настоящему подумал об Элен: действительно ли она сошла с ума? Странное, какое-то зловещее чувство стало подниматься во мне, и чем больше я думал, тем сильнее оно становилось. Шара был прав: Элен пыталась скрыться от ответственности!

Но что могло быть причиной столь чудовищного преступления? Что привело к нему? Да что, черт побери, вообще случилось?

На память приходили сотни вопросов, которые Шара пытался задать Элен: некоторые совсем мягко, словно убаюкивающая медсестра, какие-то жестко и холодно, а иные и вовсе по-собачьи, гавкающе. Элен ответила только на некоторые из них, всегда тихим, спокойный тоном, словно не замечая, насколько резко они были заданы. Пребывая в забытьи, она, тем не менее, казалось, находилась в полном сознании.

Изысканный, хорошо воспитанный и основательно начитанный Шара производил впечатление человека, явно превосходившего по своему уровню просто интеллигентного полицейского. Он оказался тонким психологом и проявлял поразительное чутье к элементам неискренности, причем еще до того момента, как они прозвучат в том или ином заявлении. Я знал, что он воспринял некоторые из ее ответов как правдивые. Но затем наступила череда вопросов, на которые она так и не ответила, — а это были наиболее прямые и самые важные вопросы. С самого начала Элен избрала весьма простую тактику. «На этот вопрос я ответить не могу», — говорила она низким, спокойным голосом. Вот так-то! Повторение одного и того же вопроса, казалось, отнюдь не действовало ей на нервы. За все многочасье допросов, которые она выдержала в присутствии комиссара Шара, женщина ни разу не упрекнула его за то, что он задает ей один и тот же вопрос. И всякий раз говорила: «На этот вопрос я ответить не могу», как будто ей впервые пришлось услышать интерес в голосе комиссара и впервые ответить на него отказом.

Подобный стереотип поведения стал неким барьером, поверх которого комиссар Шара был не в состоянии бросить взгляд, чтобы заглянуть в мысли Элен. Она с подчеркнутой готовностью рассказывала о своей жизни с моим братом, которая, кстати, если верить ей, выглядела счастливой и безмятежной, но лишь до его кончины. Что же касается этого столь горестного события, то она ограничивалась лишь заявлениями о том, что сама убила мужа паровым молотом, но не говорила почему, что привело ее к драме, и как ей удалось заставить моего брата засунуть голову под стальную махину. И при этом никогда не отказывалась отвечать, просто замолкала, становилась безразличной ко всему, а затем без тени эмоций на лице произносила: «На этот вопрос я ответить не могу».

Между тем, как я успел заметить, Элен дала понять комиссару, что знала, как управлять паровым прессом.

Шара удалось отыскать лишь одно-единственное расхождение между фактическим положением дел и заявлениями Элен, а именно по поводу того, что механизм был приведен в действие дважды. Теперь Шара уже был не склонен приписывать это ее безумию. Подобная трещина в показаниях моей невестки казалась ему достаточно реальной, чтобы можно было надеяться на ее расширение. Однако Элен, казалось, навеки зацементировала ее, произнеся:

— Хорошо, признаюсь, я солгала вам. Я дважды опускала молот. Но не спрашивайте почему, я все равно не смогу ответить на этот вопрос.

— А скажите, мадам Деламбр, это ваше единственное… неточное заявление? — проговорил Шара, пытаясь пойти по следу того, что показалось ему надежной зацепкой.

— Да… и вы это знаете, месье комиссар.

К своей досаде, Шара заметил, что Элен читает его мысли как раскрытую книгу.

Я хотел позвать комиссара, но мысль о том, что он неизбежно начнет расспрашивать Анри, заставила меня остановиться. Было и еще что-то, затормозившее исполнение этого намерения: отголосок страха — он найдет ту самую муху, о которой говорил мальчик.

А это тоже основательно беспокоило меня, поскольку я не мог найти удовлетворительного объяснения возникшему страху.

Андре никак нельзя было отнести к числу тех «яйцеголовых» профессоров, которые способны разгуливать под дождем, сжимая под мышкой зонтик. Он был самым нормальным человеком, с чувством юмора, любил детей, животных и не мог без сострадания смотреть на то, как кто-то мучается. Его вообще все увлекало. Я не раз наблюдал, как он бросал работу, очарованный парадом местной пожарной команды или наслаждался пробегом «Тур де Франс», а то и вовсе маршировал следом за приехавшим в наши места бродячим цирком. Ему всегда нравились игры, в которых присутствовали логика и точность, типа бильярда и тенниса, бриджа и шахмат.

Но как же тогда объяснить его смерть? Что могло заставить его положить голову под паровой молот? Ведь не глупый же спор или тест на испытание смелости. Пари он никогда не любил и не хотел иметь дел со спорщиками. Когда бы ни заходил разговор о споре, он неизменно заявлял присутствующим, что это — сделка между дураком и хитрецом, а то и проходимцем, даже если жребий и может как-то решить их поединок.

Мне лично казалось, что существуют лишь два возможных объяснения смерти Андре: либо он сам сошел с ума, либо позволил жене лишить его жизни столь странным и чудовищным образом. Но какой же должна быть роль его жены? Ведь не могли же они оба одновременно рехнуться?

Решив под конец не посвящать Шара в содержание последних откровений моего племянника, я задумал сам допросить Элен.

Казалось, она ждала моего прихода, поскольку вошла в приемный зал едва ли не в ту же минуту, как старшая сестра разрешила нам свидание.

— Я бы хотела показать тебе мой сад, — сказала Элен, заметив мой изумленный взгляд, скользнувший по ее наброшенному на плечи пальто.

Так как она — одна из спокойных больных, ей разрешили прогулки по саду в отведенные для этого часы. Более того, она попросила, и ей отвели в соответствии с ее просьбой небольшую грядку для выращивания цветов, семена и саженцы роз я присылал ей из собственного сада.

Она сразу же повела меня к скамье, сколоченной из грубого дерева и располагавшейся неподалеку от ее грядки.

Какое-то время я мучительно придумывал повод, который мог бы затронуть смерть Андре, рука моя машинально водила концом зонтика по песку дорожки, вычерчивая на нем замысловатые закорючки.

— Франсуа, — после некоторого молчания проговорила Элен, — я хотела бы тебя кое о чем спросить.

— Спросить или попросить — что угодно, Элен. Для тебя я готов на все.

— Нет, это действительно всего лишь вопрос. Скажи, мухи долго живут?

Я уставился на нее и чуть было не сказал, что буквально несколько часов назад этот же вопрос мне задал ее сын, и в тот миг я понял, что именно здесь кроется разгадка терзавшей меня тайны. Более того, я допускал, что это позволит мне нанести удар, возможно даже сокрушительный удар, способный разрушить ее, доселе незыблемую, стену самообороны, вне зависимости от того, лежал ли в ее основе трезвый расчет или безумие.

Я не сводил с нее внимательного взгляда и сказал:

— По правде сказать, Элен, не знаю; но та муха, которую ты ищешь, сегодня утром была у меня в кабинете.

Сомнений быть не могло — я действительно нанес тот самый сокрушительный удар. Она так резко повернула голову, что мне даже показалось, что я расслышал хруст шейных позвонков. Она открыла было рот, но не произнесла ни звука, лишь во взгляде застыл бездонный страх.

Да, было совершенно ясно, что я проделал солидную брешь, но вот в чем именно? Комиссар бы, уж конечно, не растерялся и, воспользовался неожиданно полученным преимуществом, а я лишь сидел и хлопал ушами. Во всяком случае, он бы не дал ей возможности подумать и спланировать тактику дальнейших действий, тогда как все, на что оказался способен я — да и то с большим трудом, — это нацепить на лицо одну из самых бесстрастных своих масок в ожидании того, что оборона Элен станет и дальше разваливаться на куски.

Видимо, она несколько секунд сидела не дыша, потому что из груди ее вырвался резкий и глубокий вздох и она поднесла обе ладони к широкому раскрытому рту.

— Франсуа… Ты убил ее? — прошептала она; глаза ее уже не смотрели в одну точку, а беспрерывно ощупывали буквально каждый сантиметр моего лица.

— Нет.

— Значит, она у тебя… Она на тебе! Отдай ее мне! — сейчас она уже почти кричала, вцепившись в меня обеими руками, и я подумал, что будь у нее достаточно сил, она бы принялась обыскивать меня.

— Нет, Элен, у меня ее нет.

— Но теперь-то ты знаешь… Ты догадался, правда ведь?

— Нет, Элен. Я знаю только одно — что ты не сумасшедшая. Но я должен узнать все, Элен, и надеюсь, что каким-то образом докопаюсь до истины. Выбирай: или ты расскажешь мне обо всем и тогда я подумаю, что можно будет сделать, или…

— Или что? Договаривай!

— Я и хотел это сделать… Или попросту пообещаю тебе, что уже завтра утром эта муха окажется перед глазами твоего друга комиссара.

Она продолжала молчать и сидела совсем тихо, глядя на лежавшие на коленях ладони; я заметил, что, несмотря на довольно прохладную погоду, ее лоб и руки покрыла испарина.

Казалось, она не замечала длинной пряди волос, упавших на лоб и трепетавших в порывах слабого ветерка у уголка губ.

— Если я скажу… — пробормотала она наконец, — обещаешь, что первое, что ты сделаешь, убьешь эту муху?

— Нет, Элен. Я не привык давать обещаний, когда не знаю, в чем дело.

— Но Франсуа, ты должен понять. Я обещала Андре, что убью муху. Обещание должно быть выполнено, и я не скажу ни слова до тех пор, пока это не будет сделано.

Я чувствовал, что захожу в тупик. Почва еще не стала уходить у меня из-под ног, но инициативу я уже явно начал терять. И тогда я сделал выстрел наугад:

— Элен, ты не можешь не понимать, что как только полиция обследует эту муху, она поймет, что ты не сумасшедшая, и тогда…

— Нет, Франсуа! Хотя бы ради Анри! Ну как ты не понимаешь? Я ждала эту муху, надеялась, что она отыщет меня здесь, но откуда ей знать о случившемся со мной? Ей не оставалось ничего другого, как полететь к другим людям, которых она любит — к Анри, тебе… к тебе как человеку, который может знать и понимать, что надо сделать!

То ли она действительно сошла с ума, то ли снова принялась симулировать? Впрочем, так или иначе, Элен оказалась загнанной в угол. Отчаянно соображая, что делать дальше и куда нанести завершающий удар, но так, чтобы женщина не потеряла интереса к самому разговору, я как можно спокойнее произнес:

— Элен, расскажи мне все. И тогда я смогу защитить твоего сына.

— Защитить моего сына? От кого? Ты разве не понимаешь, что, пока я здесь, в Анри никто не станет тыкать пальцем и говорить, что он сын женщины, закончившей жизненный путь на гильотине за убийство его отца? И разве до тебя не доходит, что я предпочла бы смерть на гильотине прозябанию на правах ни живой ни мертвой здесь?

— Я все понимаю, Элен, и постараюсь сделать для мальчика все вне зависимости от того, скажешь ты мне или нет. Даже если ты вообще не станешь разговаривать со мной, я все равно буду всячески оберегать Анри, но в таком случае, и это тоже должно быть тебе понятно, вся игра выйдет из-под моего контроля, поскольку муха окажется у комиссара Шара.

— Но зачем тебе надо это знать? — не столько спросила, сколько утвердительно произнесла моя невестка, с видимым напряжением пытаясь держать себя в руках.

— Затем, Элен, что я хочу знать и узнаю, как и почему погиб мой брат.

— Хорошо. Проводи меня… домой. Я отдам тебе то, что комиссар назовет моим «признанием».

— Ты хочешь сказать, что написала обо всем?

— Да. По правде сказать, предназначалось это не столько тебе, сколько твоему другу комиссару. Я предвидела, что рано или поздно он все же доберется до правды.

— То есть ты не возражаешь против того, чтобы он тоже прочитал твое письмо?

— Поступай как считаешь нужным, Франсуа. Подожди меня минутку.

Оставив меня в вестибюле, Элен побежала вверх по лестнице. Меньше чем через минуту, она вернулась с большим коричневым конвертом в руках.

— Значит так, Франсуа. Возможно, ты никогда не был так умен, как твой бедный брат, но и глупым тебя тоже не назовешь. Все, о чем я тебя попрошу, это чтобы ты прочитал написанное в одиночестве. Потом можешь делать с этим что хочешь.

— Это я тебе обещаю, — проговорил я, забирая у нее драгоценный конверт. — Я прочитаю это сегодня вечером и завтра же, хотя это и неприемный день, снова зайду к тебе.

— Как тебе будет угодно, — пробормотала моя невестка и, даже не попрощавшись, снова стала подниматься по лестнице.

Вернувшись домой, я вышел из гаража и только тогда посмотрел на конверт, на котором было написано: «Тому, кого это может касаться» (видимо, комиссару Шара).

Я сказал слугам, что ограничусь легким ужином, который прошу принести мне в кабинет немедленно, затем приказав им не беспокоить меня, поднялся к себе наверх, бросил конверт Элен на письменный стол и, прежде чем закрыть ставни и задернуть шторы, еще раз внимательно осмотрел его. Мне удалось обнаружить лишь давно засохшего москита, запутавшегося в паутине под самым потолком.

Жестом указав слуге, чтобы он поставил ужин на столик рядом с каминам, я налил себе бокал вина, запер дверь, отключил телефон — перед сном я всегда так делал — и погасил свет, оставив только лампу на письменном столе.

Разрезав конверт, я извлек из него толстую пачку бумаг, исписанных убористым почерком Элен. Прямо по центру первой страницы было написано:

«Это не является признанием в классическом смысле слова, поскольку хоть я и убила своего мужа, убийцей не являюсь. Я лишь исправно выполнила его последнюю волю: разбила ему голову и правую руку паровым молотом на фабрике его брата».

Даже не прикоснувшись к вину, я перевернул страницу и принялся читать.

Примерно за год до своей смерти (начиналось письмо) муж рассказал мне о некоторых из своих экспериментов. Он прекрасно понимал, что коллеги из министерства авиации непременно запретили бы проведение некоторых из них по причине их крайней опасности, однако он был буквально одержим идеей завершения работы прежде, чем сообщить о ней какие-нибудь сведения.

Как известно, в настоящее время наука научилась передавать на расстояние — посредством радио и телевидения — звук и текст, что же касается Андре, то он утверждал, что разработал метод перемещения в пространстве материальных объектов. Любой подобный предмет, по его словам, помещался в специальный «передатчик», где подвергался дезинтеграции, после чего вновь реинтегрировался в особом «приемнике», но уже в другом месте.

По мнению Андре, его изобретение являлось самым важным открытием в мире после того, как люди отпилили от ствола дерева тонкий кругляк и сотворили первое колесо. Он утверждал, что передача вещества посредством мгновенно действующей цепи «передатчик — приемник» коренным образом преобразует всю нашу жизнь. Это положит конец эре транспортных средств и сможет перемещать в пространстве не только предметы, включая и пищу, но и самих людей. Андре, как сугубо практический ученый, которому были чужды какие-либо чисто теоретические, а чаще схоластические умозрения, предвидел то время, когда не будет больше самолетов, кораблей, поездов или машин, равно как исчезнет потребность в дорогах, железнодорожных линиях, портах, аэропортах и всевозможных станциях и вокзалах. Люди и их багаж будут помещаться в специально оборудованные кабины, после чего по особому сигналу они исчезнут и вновь обретут прежний вид в точно определенном пункте назначения.

Приемное устройство, сконструированное Андре, располагалось всего лишь в нескольких метрах от «передатчика» и находилось в соседней с лабораторией комнате, а экспериментировал он поначалу лишь с различного рода материальными объектами типа коряг и деревянных досок. Первое удачное испытание было проведено со взятой с его письменного стола пепельницей, которую мы привезли из туристической поездки в Лондон.

В тот день он впервые рассказал мне о своих экспериментах, и я абсолютно ничего не понимала. Однажды он с шумом вбежал в дом и бросил мне на колени пепельницу.

— Смотри, Элен! За какую-то долю секунды, за ее миллионную долю пепельница оказалась полностью дезинтегрированной. В течение этого крошечного периода времени она попросту не существовала! Исчезла! От нее ничего не осталось, совсем ничего. Лишь атомы, летевшие сквозь пространство со скоростью света! А мгновение спустя эти же атомы снова собрались вместе и обрели форму пепельницы!

— Андре, пожалуйста… прошу тебя! О чем ты говоришь?

Он принялся читать письмо, которое я писала незадолго до его прихода, потом рассмеялся, очевидно, взглянув в мое перекошенное от изумления лицо, смахнул со стола все бумаги и заговорил:

— Значит, не понимаешь? Ясно. Начнем снова. Элен, ты помнишь, я когда-то читал тебе статью о загадочных летающих камнях, которые, казалось, прилетали из ниоткуда и, согласно свидетельским показаниям, иногда падали на дома в Индии? Точнее даже, не на сами эти дома, а как бы внутрь их, несмотря на запертые окна и двери.

— Да, помню. Помню и то, что сказал профессор Огье, твой друг из Коллеж-де-Франс, который приехал туда на несколько дней и пришёл к выводу, что если только это не какой-нибудь трюк, то единственным объяснением могло быть то, что камни были запущены откуда-то извне, после чего они в дезинтегрированном виде преодолели значительное расстояние, проникли сквозь стены домов и уже там вновь реинтегрировались, ударившись о пол или стены.

— Все правильно. Но я тогда добавил, что возможен еще один вариант, а именно: что дезинтегрировались сами стены и происходило это в тот самый момент, когда камень или камни прошивали их как бы насквозь.

— Андре, я и это помню. Я еще тогда призналась, что ничего толком не понимаю, а ты страшно рассердился. Ну так вот, я и до сих пор не могу взять в толк, почему и как камни, даже будучи дезинтегрированными, могли проникать сквозь стены или запертые двери.

— Элен, это вполне осуществимо, поскольку атомы из которых состоит вещество, лежат отнюдь не так плотно, как кирпичи в стене. Их разделяют громадные пространства космоса.

— Так ты хочешь сказать, что разложил эту пепельницу на атомы, а потом, после того как просунул их через что-то, снова сложил их вместе?

— Именно, Элен! Я проткнул их сквозь стену, отделяющую передатчик от приемника.

— Но ты простишь мне мою серость, если я спрошу, какую пользу извлечет для себя человечество из того, что ты научился протискивать пепельницы сквозь стены?

Андре поначалу обиделся, но вскоре понял, что я лишь поддразниваю его, а потому снова преисполнился энтузиазма и поведал мне о перспективах своего открытия.

— Ну скажи, Элен, разве это не великолепно? — воскликнул он, задыхаясь от переполнявшего его возбуждения.

— Согласна, Андре, но все же, надеюсь, меня ты таким образом транспортировать не станешь. Что-то очень уж боязно оказаться вот так на другом конце, наподобие этой пепельницы.

— Что ты хочешь сказать?

— Ты помнишь, что было написано на ее днище?

— Ну конечно: «Сделано в Японии». Великолепная подделка под наш «типично английский сувенир».

— Буквы и сейчас на месте, но… посмотри, Андре.

Он взял пепельницу у меня из рук, нахмурился, подошел к окну. Я поняла, что до него наконец дошло, почему я считала этот его эксперимент довольно странной забавой.

Буквы и слова были те же самые, но написаны они были задом наперед:

Не говоря ни слова, будто напрочь забыв обо мне, Андре бросился прочь из лаборатории. Увидела я его лишь на следующее утро — усталого, небритого, после бессонной ночи непрерывной работы.

Несколько дней спустя у Андре получился новый «перевертыш», после чего он несколько недель был сам не свой, все бегал туда-сюда, нервничал и постоянно огрызался. Какое-то время я относилась ко всему этому достаточно терпимо, но, будучи сама горячей по натуре, как-то однажды сорвалась, и мы основательно повздорили — кстати, из-за какого-то пустяка, — однако я выговорила ему за всю его угрюмость и грубость.

— Извини, дорогая, — сказал он тогда. — На меня свалилась куча проблем, и я поневоле стал срывать на тебе свою досаду. Понимаешь, дело в том, что моя первая попытка перемещения в пространстве живого существа обернулась полным провалом.

— Андре! — воскликнула я. — Ты ставил свои опыты на Дандэло?!

— Да. Откуда ты знаешь? — как-то робко спросил он. — Процесс, дезинтеграции прошел великолепно, однако он так и не восстановился.

— О Андре, что же тогда с ним случилось?

— Ничего… просто нет больше нашего Дандэло. Одни лишь кошачьи атомы, блуждающие во Вселенной. Один лишь Господь Бог знает, где он сейчас.

Дандэло был маленьким белым котенком, которого наш повар однажды подобрал в саду и потом старательно подкармливал. Теперь-то я узнала, куда он исчез и, надо сказать, не на шутку рассердилась, но у мужа и без того был такой несчастный вид, что я не произнесла ни слова.

В последующие несколько недель я его почти не видела. Обычно он просил приносить ему еду прямо в лабораторию. Я уже почти свыклась с тем, что, просыпаясь рано поутру, обнаруживала его постель нетронутой. В другие времена, когда он приходил глубоко за полночь, в спальне воцарялся настоящий бедлам, который может остаться лишь после мужчины, встающего затемно и бродящего повсюду в поисках своих вещей.

Как-то он пришел домой обедать — улыбка бродила по его лицу, и я поняла, что с проблемами покончено. Это выражение радости, однако, мгновенно исчезло, когда он заметил, что я собралась уходить.

— А, так ты не побудешь со мной? — грустно проговорил он.

— Да, Дриллены пригласили меня на партию в бридж. Впрочем, если хочешь, я могу позвонить им и отказаться.

— Нет-нет, не надо, все в порядке.

— Не все в порядке. Ну, дорогой, давай рассказывай!

— Видишь ли, мне наконец удалось добиться поистине поразительных результатов и я бы хотел, чтобы ты была первым свидетелем этого чуда.

— Великолепно, Андре! Ну конечно же, я с радостью поприсутствую при этом.

Я быстренько позвонила соседям, сказала им, что очень сожалею, ну и все такое прочее, после чего бросилась на кухню и сказала кухарке, что у нее есть ровно десять минут на приготовление, как я выразилась, «праздничного обеда».

— Прекрасная идея, Элен, — сказал муж, когда служанка украсила стол свечами и принесла бутылку шампанского. — Мы отпразднуем это событие бутылкой реинтегрированного шампанского! — С этими словами он взял у нее из рук поднос и скрылся с ним за дверями лаборатории.

— А ты уверен, что после всех этих превращений оно не потеряет своего вкуса? — спросила я, забирая поднос, чтобы он мог открыть двери и зажечь свет.

— Не бойся. Сама все увидишь! Неси его сюда, — проговорил он, указывая в сторону недавно купленной будки телефона-автомата, которую переделал под свой «передатчик». — А теперь ставь вот сюда, — добавил он, втискивая внутрь будки стул.

Аккуратно прикрыв дверь будки, он провел меня в противоположный угол комнаты и дал мне очень темные солнцезащитные очки. Затем сам надел точно такие же и прошел к пульту управления «передатчика».

— Ну как, готова? — спросил муж, выключая весь свет. — Только без моей команды очки не снимай.

— С места не сойду, дорогой. Начинай, — сказала я, не отрывая взгляда от подноса, который чуть поблескивал в мерцающем зеленоватом свете, пробивавшемся сквозь стеклянную дверь телефонной будки.

— Начинаю, — проговорил Андре и прикоснулся к выключателю.

Все пространство помещения озарилось в свете ярко-оранжевой вспышки. Внутри будки появился чуть потрескивающий огненный шар, и я сразу же ощутила на лице, шее и руках исходящее от него тепло. Все это продолжалось какую-то долю секунды, потом у меня перед глазами заплясали бесчисленные черные крапинки с зеленой окантовкой — такое бывает после того, как взглянешь на солнце.

— Вуаля! — воскликнул Андре. — Можешь снимать очки.

Немножко театральным жестом муж распахнул дверцу кабины.

В принципе, я была предупреждена о том, что должно произойти, однако не смогла сдержать изумленного возгласа, когда обнаружила, что и стул, и стоявшие на нем поднос с бутылкой шампанского и бокалами исчезли.

Столь же церемонно Андре взял меня за руку и повел в соседнюю комнату, где стояла точно такая же будка. Широко распахнув дверь, он с триумфом поднял со стула поднос с бутылкой шампанского.

Чувствуя себя кем-то вроде добродушной и доверчивой «подсадной утки», выводимой на сцену магом-волщебником, я с трудом удержалась от того, чтобы не проговорить: «Это все как-то подстроено при помощи зеркал», — поскольку чувствовала, что это бы не понравилось Андре.

— А ты действительно уверен, что его можно пить? — вновь спросила я, когда муж выстрелил пробкой в потолок.

— Абсолютно уверен, Элен. — Он протянул мне бокал. — Но это пустяки. Выпей, а потом я покажу тебе кое-что поистине поразительное.

Мы вернулись в первую комнату.

— О Андре, вспомни нашего бедного Дандэло!

— Это всего лишь морская свинка, хотя я уверен, что и с ней все будет в полном порядке.

Он поставил маленькое мохнатое существо на зеленый кафельный пол будки и быстро захлопнул дверь. Я снова надела темные очки и вновь увидела и почувствовала очередную ярко-оранжевую вспышку.

Не дожидаясь, пока Андре откроет дверь будки, я бросилась в соседнюю комнату, где все так же горел свет, и заглянула в будку «приемника».

— О Андре! Мой дорогой! Она там, все в порядке, — восхищенно воскликнула я, глядя как маленький зверек беспрестанно семенит ножками по полу будки. — Это просто великолепно, Андре! Работает! У тебя получилось!

— Надеюсь на это, но надо все же проявить некоторое терпение. Думаю, что окончательный результат удастся получить через несколько недель.

— Почему через несколько недель? Да ты посмотри, разве и так неясно, что с ней абсолютно все в порядке.

— Похоже, но надо будет проверить, все ли в порядке с ее внутренними органами, а это потребует времени. Если эта животинка и через месяц будет чувствовать себя в полной здравии, вот тогда мы с полным основанием сможем сказать, что действительно добились успеха.

Я упросила Андре, чтобы он позволил мне самой поухаживать за свинкой.

— Не возражаю, только пожалуйста, постарайся не закормить ее до смерти, — согласился он и ухмыльнулся, наблюдая за моим пылающим восторгом лицом.

Тем не менее Андре не позволил мне взять Гоп-Ля — так я назвала свою новую любимицу — из общей клетки, так что пришлось ограничиться тем, что повязала я ей на шею розовую ленточку и стала кормить два раза в день.

Довольно скоро Гоп-Ля привыкла к своей ленточке и стала по-настоящему ручной, хотя мне этот месяц показался целым годом.

И вот однажды Андре посадил в «передатчик» нашего коккер-спаниеля по кличке Микет. Мне он заранее ничего не сказал, потому что догадывался, что я ни за что не соглашусь на подобный эксперимент с собакой. Когда он наконец признался, Микет уже чуть ли не с десяток раз прошел через процедуру перемещения, неизменно выражая неподдельный восторг по поводу переживаемых при этом чувств: едва выбравшись из «реинтегратора», он как очумелый снова бросался в первую комнату и принимался царапать когтями дверь будки, чтобы отправиться в очередной «полет», как называл эту процедуру Андре.

Я ожидала, что уж теперь-то Андре пригласит кого-нибудь из своих коллег, в том числе по министерству авиации, чтобы они тоже поприсутствовали при эксперименте. Обычно он так всегда делал по завершении работ и прежде, чем представить им официальный отчет, который неизменно сам же отпечатывал на машинке, приглашал специалистов на финальную серию испытаний. Однако в этот раз он лишь продолжал свои работы. Как-то утром я спросила его, когда же он намеревается организовать свою традиционную «сюрпризную» вечеринку — мы так это называли, — но он несколько удивил меня.

— Нет, Элен, до этого еще далеко. Подобное открытие представляет слишком большую ценность, так что мне над ним предстоит еще немало поработать. Видишь ли, я сам пока не до конца разобрался во всех деталях происходящего процесса трансформации. Да, действительно вроде бы все работает, получается, но я не могу сказать всем этим яйцеголовым профессорам, что втыкаю этот провод сюда, тот — туда и — ура! — готово! Я обязан объяснить, как именно и почему это получается. И, что еще более важно, я должен быть готов и способен опровергнуть любые их деструктивные доводы, контраргументы, которые плодятся с безудержной скоростью всякий раз, когда что-то действительно получается.

Он изредка приглашал меня в лабораторию, чтобы я посмотрела на то, как проходят некоторые из его опытов, однако это происходило исключительно по его личному приглашению, да и вообще заговаривала я на эту тему лишь тогда, когда он сам поднимал тот или иной научный вопрос. Разумеется, мне и в голову не могло прийти, по крайней мере на той стадии исследований, что он осмелится экспериментировать с человеком. Впрочем, я достаточно знала Андре и мне всегда казалось, что он никогда бы не позволил кому-либо переступить порог «передатчика» прежде, чем не убедится в полной безопасности его действия. Лишь после того несчастного случая я обнаружила, что он продублировал все переключатели внутри дезинтеграционной будки, чтобы самому все проверить и опробовать.

В тот день, когда Андре задумал свой ужасный эксперимент, он не пришел к ленчу. Я послала к нему служанку с подносом, однако девушка вернулась, принеся всю еду обратно, и вдобавок протянула мне записку, которая была приколота снаружи к двери лаборатории: «Прошу не беспокоить — я работаю».

Он и прежде прикреплял аналогичные бумажки над входом в лабораторию, так что я взглянула на нее, но без особого внимания, и не заметила, что почерк на записке был необычно крупный.

Вскоре после этого я сидела в столовой и пила кофе, когда прыгающей походкой вошел Анри и сказал, что поймал какую-то необычную муху, — он еще спросил меня, не хотела ли бы я на нее взглянуть.

Даже не взглянув на его сжатый кулак, я потребовала, чтобы он немедленно ее выпустил.

— Но, маман, у нее такая странная белая головка!

Тем не менее я проводила мальчика к распахнутому окну и повторила свои слова — и ему пришлось подчиниться. Я знала, что Анри поймал эту муху исключительно потому, что она показалась ему странной или, во всяком случае, как-то отличалась от других насекомых, однако мне было известно, что его отец никогда бы не потерпел даже малейшей жестокости по отношению к живому существу и обязательно поднял бы шум, если бы узнал, что наш сын посадил муху в коробку или бутылку.

В тот же день я ждала Андре обедать, но он опять не появился, поэтому я, несколько взволнованная, спустилась вниз и постучалась в дверь лаборатории.

Он не ответил на мой стук, но я услышала, как он подсовывает под дверь записку. Она была отпечатана на машинке.

«Элен, у меня возникли трудности. Уложи мальчику и возвращайся примерно через час. А.»

Напуганная столь странным текстом, я постучалась и позвала его, однако он, казалось, не обратил на мой стук никакого внимания, так что я, чуть успокоившись при знакомом стуке машинки, вернулась в дом.

Уложив Анри в постель, я снова спустилась в лабораторию, где обнаружила еще одну подсунутую под дверь записку. Я подняла ее с пола — рука моя сильно дрожала, поскольку я уже понимала, что произошло что-то действительно серьезное. Андре писал:

«Элен, первым делом хочу сказать, что искренне надеюсь на тебя и полагаю, что ты не станешь совершать необдуманных поступков. Помочь мне можешь только ты. Со мной произошел серьезный несчастный случай. Какое-то время мне не будет ничего угрожать, хотя в принципе это вопрос жизни и смерти. Не пытайся достучаться или докричаться до меня. Ответить я тебе не смогу, потому что лишился возможности говорить. Прошу тебя только об одном: делай все в точности так, как я тебя об этом прошу. Постучи три раза, чтобы показать, что поняла меня и согласна действовать так, как я прошу; потом налей в глубокую тарелку молока и подмешай к нему немного рома. Я весь день ничего не ел, но, думаю, мне этого хватит».

Дрожа от страха, не зная, что и думать, и с трудом подавляя в себе отчаянное желание достучаться до Андре, пока он не откроет, я судорожно стукнула в дверь три раза и бросилась в дом, чтобы принести, то, что он просил.

Меньше чем через пять минут я спустилась снова. Под дверью лежала новая записка:

«Элен, постарайся в точности выполнить мои инструкции. Когда ты постучишься, я открою дверь. Подойди к моему письменному столу и поставь на него тарелку с едой. После этого пройди в комнату, где стоит „приемник“. Внимательно осмотрись и постарайся найти муху, которая обязательно должна там быть, но которую я так и не смог отыскать. К сожалению, маленькие предметы я уже не различаю.

Прежде чем войти, ты должна пообещать, что в точности выполнишь все мои распоряжения. Не смотри на меня и помни, что всякие разговоры абсолютно бессмысленны. Ответить я тебе все равно не смогу. Постучи еще три раза — это будет означать, что ты обещаешь все сделать так, как я сказал. Моя жизнь зависит от того, насколько точно ты выполнишь мои указания».

Мне пришлось немного подождать, чтобы перевести дух, после чего я медленно трижды постучала по двери.

Я услышала, как Андре завозился за дверью, потом стал отпирать замок, и наконец дверь распахнулась.

Краем глаза я увидела, что он стоит за дверью, однако, не поднимая глаз, прошла к письменному столу и поставила тарелку. Я была почти уверена в том, что он наблюдает за каждым моим движением, а потому должна была вести себя как можно спокойнее и сдержаннее.

— Дорогой, ты можешь рассчитывать на меня — нежно проговорила я и, поставив тарелку на стол прямо под лампу — единственный источник освещения в комнате, — вышла в соседнее помещение, где горели все светильники.

Поначалу мне показалось, что из будки «приемника» вырвался ураган — бумаги разлетелись по всей комнате, стойка с пробирками лежала в углу в окружении стеклянных осколков, стулья и кресла были перевернуты, а одна из штор безвольно повисла, наполовину оторванная от карниза. На полу стоял большой эмалированный таз, в котором продолжали догорать обуглившиеся куски документов.

Я знала, что не смогу найти муху, как меня просил Андре. Женщины способны почувствовать то, до чего мужчины доходят силой своей логики и анализа; это — та самая форма знания, которую они практически никогда не в состоянии оценить по достоинству и потому презрительно именуют интуицией. Я уже знала, что муха, которую просил найти Андре, уже побывала в руке моего сына, и именно я заставила его отпустить ее на волю.

До меня донесся шуршащий, шелестящий звук — Андре передвигался по соседней комнате, после чего раздался странный, какой-то булькающе-всасывающий клекот, словно он испытывал определенные затруднения, поглощая молоко.

— Андре, мухи здесь нет. Может, ты дашь мне какие-нибудь дополнительные детали, что именно надо искать? Если не можешь говорить, постучи или еще как-то дай понять… Ну знаешь: один удар — да, два удара — нет.

Я изо всех сил пыталась сдерживаться, говорить как можно спокойнее, однако едва смогла проглотить душивший меня вопль отчаяния, когда он дважды отстучал свое «нет».

— Андре, можно я войду к тебе? Я не знаю, что могло произойти, но что бы ни было, я буду достаточно мужественна, дорогой.

Через секунду-другую, которые ушли на молчаливое колебание, он стукнул один раз.

Едва переступив порог, я остановилась как вкопанная, увидев Андре, голову и плечи которого накрывала коричневая бархатная скатерть, прежде лежавшая на круглом столе — том самом, на котором он обедал, когда не хотел подниматься в столовую. С трудом подавляя смех, который в любую минуту мог перейти в рыдание, я проговорила:

— Андре, мы завтра поищем, при дневном свете. Может, тебе лучше прилечь? Если хочешь, я провожу тебя в комнату для гостей, так что тебя никто не увидит.

Его левая рука дважды постучала покрышке письменного стола.

— Андре, позвать доктора?

— Нет, — отстучал он.

— Можно позвать профессора Огье, он-то определенно поможет…

Быстро и отрывисто он дважды стукнул по дереву. Я не знала, что мне делать или говорить, и неожиданно произнесла:

— Сегодня утром Анри поймал какую-то муху и хотел показать мне, но я сказала ему, чтобы он ее отпустил. Может, это была именно та, которую ты ищешь? Сама я ее не видела, но мальчик говорит, что у нее была белая головка.

Из груди Андре вырвался какой-то металлический, звенящий вздох, и я прикусила суставы пальцев, чтобы не заплакать навзрыд. Его правая рука упала, но вместо длинных мускулистых пальцев я увидела лишь какую-то серую палку, снизу которой торчали обрубки, чем-то походившие на иссохшие корешки ветвей, отходивших от более мощного древесного ствола, — они свисали почти до самых его колен.

— Андре, дорогой, скажи мне, что произошло. Ведь я смогу больше помочь тебе, если буду знать. Андре… О, это просто невыносимо! — Я наконец разрыдалась, не в силах больше выносить эту муку.

Выдав одиночный стук «да», он указал мне левой рукой на дверь.

Я вышла и там, за порогом, смогла наконец дать волю своим слезам, тогда как он запирал за мной дверь. Снова послышался треск клавишей пишущей машинки, а я все ждала. Наконец он прошаркал до двери и подсунул под нее лист бумаги.

«Элен, приходи утром. Мне надо подумать, а потом отпечатать для тебя объяснение всему случившемуся. Прими одну из моих снотворных Таблеток и сразу же ложись в постель. Завтра, моя любимая, ты мне будешь нужна свежей и бодрой.

А.»

— Андре, ты хочешь чего-нибудь на ночь? — прокричала я через дверь.

Он ударил дважды по дереву, и вскоре я опять услышала звук пишущей машинки.

Проснулась я, когда солнечные лучи коснулись моего лица.

Я установила будильник на пять часов, но не услышала его — очевидно, сказалось снотворное. Да и спала я как бездыханная — ни малейшего намека на сновидения. И вот я оказалась снова в объятиях собственных снов наяву, и тут же, как дитя, вся в слезах, вскочила с постели. Было всего лишь семь часов!

Кинувшись на кухню, я сама, на глазах у изумленных слуг, быстро приготовила кофе, бутерброды с маслом и опрометью бросилась в лабораторию.

Андре отпер дверь после моего первого стука и тут же закрыл ее, едва я поставила поднос на письменный стол. Голова его была все так же накрыта, но по смятой одежде и спутанным простыням я поняла, что он постарался хоть немного вздремнуть.

На столе лежала отпечатанная на машинке записка — я поняла, что это для меня, и взяла ее. Андре открыл противоположную дверь, и по его жесту я поняла, что он хотел бы побыть один. Я вышла в соседнюю комнату; он закрыл за мной дверь, и я услышала как он отхлебывает кофе. Затем я перевела взгляд на записку.

«Ты помнишь тот эксперимент с пепельницей? Аналогичного рода был и мой несчастный случай. Позапрошлой ночью я осуществил успешную „передачу“ самого себя на небольшое расстояние. Но вчера, когда я решил повторить опыт, в дезинтегратор, видимо, незаметно для меня проникла муха. Теперь мне остается лишь одно: найти ту самую муху и вместе с ней проделать обратную процедуру. Пожалуйста, постарайся разыскать ее, поскольку в противном случае мне не останется ничего другого, как положить конец такому существованию».

Ну почему Андре изъяснялся столь туманно?! Меня всю передернуло при одной мысли о том, как ужасно он сейчас обезображен, и я не смогла удержать слез, представляя, что у него все лицо вывернуло наизнанку, возможно, вместо глаз сейчас уши, рот оказался где-то на затылке, а то и еще хуже!

Я должна спасти Андре! А для этого мне надо было найти муху!

С трудом собравшись с силами, я спросила:

— Андре, можно я войду?

Он открыл дверь.

— Ты только не отчаивайся, — проговорила я, — я обязательно найду эту муху. В лаборатории ее нет, но едва ли она далеко улетела. Я допускаю, что ты сейчас сильно изувечен, может, даже очень сильно, однако не может идти и речи о том, чтобы, как ты выразился в своей записке, класть конец такому существованию. Я подобного попросту не вынесу. Если будет надо, если ты так уж не хочешь, чтобы тебя кто-то видел, то я могу изготовить для тебя маску или сшить одежду с капюшоном, в которой ты смог бы продолжать работу, пока не поправишься. Если ты не можешь больше работать, я позову профессора Огье, и он вместе со всеми твоими друзьями спасет тебя, Андре.

И снова я услышала тот же странный, словно металлический вздох с присвистом, сопровождавшийся сильными ударами чем-то твердым по столу.

— Андре, ты только не волнуйся, пожалуйста, успокойся. Обещаю тебе, что и шага не сделаю, предварительно не спросив твоего разрешения, но ты должен полагаться на меня, верить мне и позволить мне сделать все, что в моих силах, лишь бы помочь тебе. Дорогой, неужели ты настолько сильно обезображен? Позволь мне заглянуть тебе в глаза. Я не испугаюсь… Ведь я же твоя жена, ты знаешь…

Однако он вновь отстучал свое решительное «нет» и указал мне на дверь.

— Хорошо, я сейчас же отправлюсь на поиски этой мухи, но обещай мне, что не станешь совершать необдуманных поступков. Ты должен дать слово, что не сделаешь ничего опасного или поспешного, предварительно не посоветовавшись со мной!

Он протянул левую руку, и я поняла, что он дает такое обещание.

Никогда мне не забыть эту бесконечную, длившуюся едва ли не целый день напролет охоту за мухой. Вернувшись домой, я перевернула там все вверх дном и привлекла к поискам всех слуг. Я сказала им, что из кабинета профессора вылетела очень ценная муха, и они во что бы то ни стало должны найти ее, но только живой. Уже тогда я поймала себя на мысли о том, что они считают меня сумасшедшей. Позже они так и сказали полицейским, хотя я вполне допускаю, что именно события того дня впоследствии спасли меня от гильотины.

Я задала несколько вопросов Анри, но он, похоже, не понял, о чем я толкую, так что мне пришлось дать ему основательную взбучку и даже отшлепать по щекам — и все это на глазах у выкативших глаза слуг. Смекнув наконец, что нельзя так распускаться, я поцеловала и приласкала несчастного мальчугана, после чего постаралась объяснить ему, чего именно от него добивалась. Да, он вспомнил, что видел такую муху — она летала неподалеку от кухонного окна; да, после моих слов он сразу же отпустил ее.

Даже в летнее время у нас никогда не было особенно много мух. Дело в том, что дом наш стоит на горе, ну, точнее на холме, так что любой, самый слабый ветерок, который подует со стороны долины, быстро разгоняет всех насекомых. И все же мне удалось в тот день поймать несколько десятков мух. На всех подоконниках, повсюду в саду я расставила блюдца с молоком, сахаром, вареньем и мясом — со всем, что могло привлечь мух. Повторяю, нам удалось поймать массу мух, но ни среди них, ни в числе тех, которые скрылись у нас на глазах, я так и не увидела той, которую Анри поймал накануне. Одну за другой я осматривала каждую из пойманных мух, которая хоть чем-то отличалась от остальных, но ни у одной не было характерной белой головки.

Когда настало время ленча, я понесла вниз, к Андре, немного молока и картофельного пюре. Заодно я прихватила и несколько пойманных мух, но он дал мне понять, что ни одна из них не представляет для него какого-либо интереса.

— Андре, если сегодня вечером мы не поймаем эту муху, то надо будет серьезно подумать, что делать дальше. Я вот что предлагаю: я сяду в соседней комнате, и если ты не сможешь почему-то отстучать по нашей двоичной системе ни «да», ни «нет», отпечатай свой ответ на машинке и подсунь записку под дверь. Годится?

— Да, — коротко стукнул Андре.

Подступила ночь, но муху мы так и не поймали. Готовя для Андре поднос с ужином, я не выдержала и разрыдалась — прямо на кухне, перед молчаливо застывшими слугами. Моя горничная подумала, что я повздорила с мужем, возможно, из-за непойманной мухи, хотя позднее узнала, что она уже тогда была уверена в том, что я сошла с ума.

Не говоря ни слова, я подняла поднос, потом снова опустила, его, устремив взгляд на телефон. До меня наконец дошло, что для Андре это действительно был вопрос жизни и смерти. Не сомневалась я и в том, что он действительно был готов наложить на себя руки, если только мне не удастся заставить его переменить это решение или, по крайней мере, на время отсрочить столь жестокий акт саморазрушения. Но хватит ли у меня сил? Он никогда не простит мне, что я не сдержала слово, но имело ли это в сложившейся ситуации хоть какое-то значение? К черту все обещания и гордыню! Любой ценой Андре должен быть спасен! С этой мыслью я решительно подошла к телефону и набрала номер профессора Огье.

— Профессора нет дома, вернется лишь к концу недели, — ответил вежливый нейтральный голос на другом конце.

Вот значит как! Итак, мне предстояло сражаться в одиночку, но я была к этому готова. Я спасу Андре, чего бы мне это ни стоило.

Всю мою дрожь как рукой сняло, как только Андре позволил мне войти; я поставила поднос на стол и, как и было договорено, вышла в соседнюю комнату.

— Первое, что я хотела бы знать, — сказала я, когда он закрыл за мной дверь, — что именно с тобой произошло. Андре, пожалуйста, скажи мне.

Я терпеливо ждала, пока он отстукивал на машинке ответ, потом под дверь скользнул листок бумаги.

«Элен, мне не хотелось бы об этом говорить. Поскольку уж мне суждено уйти, я хотел бы, чтобы ты помнила меня таким, каким я был всегда. И уничтожить себя я должен так, чтобы никто не догадался, что именно со мной произошло. Разумеется, я думал о том, чтобы дезинтегрировать себя в „передатчике“, но потом решил, что, возможно, смогу все же как-то восстановиться. В конце концов, когда-нибудь, где-нибудь найдется ученый, который сделает точно такое же открытие. А потому я продумал другой путь, который не представляется мне ни простым, ни легким, но я надеюсь на то, что ты действительно поможешь мне».

Несколько секунд я неотрывно думала о том, что Андре сошел с ума.

— Андре, — сказала я, — что бы ты ни выбрал или о чем бы ни подумал, я не могу принять и не приму столь трусливое решение. Мне неважно, чем завершился твой эксперимент, сколь ужасен перенесенный тобой несчастный случай — ты жив, ты человек, твой мозг… и потом, у тебя же осталась душа. Ты не имеешь права уничтожать себя! И ты это прекрасно знаешь!

Ответ был вскоре отпечатан и подсунут мне под дверь.

«Да, я действительно все еще жив, но я уже не человек. Что касается моего мозга или способности мыслить, то и то и другое могут исчезнуть в любую минуту. Он уже и сейчас далеко не безупречен, а когда ослабнет мышление — какая уж там душа… ты и сама это знаешь!»

— Но тогда тебе надо рассказать о своем открытии другим ученым. Они смогут помочь и спасти тебя, Андре!

Я невольно отпрянула от двери, когда изнутри раздались два оглушительных стука.

— Но почему… Андре? Почему ты отказываешься от помощи, которую они от всего сердца предоставят тебе, и ты это прекрасно знаешь?

И снова по двери загрохотала дюжина ударов, причем столь сокрушительных, что для меня не оставалось сомнений: муж никогда не примет подобного решения проблемы. Значит, надо было найти другие доводы.

Мне показалось, что я часами говорила с ним о нашем мальчике, обо мне, о нашей семье, о его долге перед нами и перед всем человечеством. Он ни разу даже не отозвался. Наконец я прокричала:

— Андре… ты слышишь меня?

— Да, — совсем мягко прозвучал его ответный стук.

— Ну так вот, слушай. У меня есть еще одна идея. Ты помнишь свой первый опыт с подносом?.. Ну так вот, как ты считаешь, если прокрутить его еще раз, — возможно, тогда буквы появятся в том порядке, в каком нужно?

Не успела я закончить фразу, как услышала, что Андре торопливо отстукивает ответ, который вскоре увидела под дверью.

«Я уже думал об этом. И именно поэтому мне нужна муха. Она должна пройти через все это вместе со мной. В противном случае выхода нет».

— Ну попробуй еще раз, Андре. Откуда Ты можешь знать!

«Семь раз уже перепробовал», — был его ответ.

— Андре, ну попробуй еще раз, пожалуйста!

На сей раз его ответ вселил в меня хоть какую-то надежду, ибо никогда еще не было, а может и не будет женщины, которая поймет, насколько человек, приготовившийся умереть, сохранил в себе способность к юмору.

«Знала бы ты, насколько я ценю твою восхитительную, такую сладостную тягу к логике. Мы можем повторять этот эксперимент хоть до второго пришествия. Тем не менее, чтобы доставить тебе радость, быть может в самый последний раз, я попробую еще. Но только однажды. Если у тебя нет под рукой темных очков, закрой глаза руками и отвернись. Дай мне знать, когда будешь готова».

— Андре, я готова! — крикнула я, даже не пытаясь найти очки и следуя его инструкциям.

Я услышала, как он повернулся, затем открыл и снова закрыл дверь своего «дезинтегратора». Мне показалось, что прошла целая вечность — хотя на самом деле чуть более минуты, — когда раздался громкий хрустящий звук и глаза мои, даже плотно закрытые и заслоненные ладонями, ощутили вспышку яркого света.

Обернулась я только на звук открывающейся дверцы будки.

Его голова и плечи оставались покрытыми коричневым бархатным полотнищем, но походка на сей раз была какая-то пошатывающаяся.

— Ну как ты себя чувствуешь, Андре? Есть какая-нибудь разница? — спросила я, прикасаясь к его руке.

Он сделал попытку отойти в сторону, но неловко зацепился ногой за спинку стула, который я даже не удосужилась поднять с пола. Муж сделал отчаянную попытку сохранить равновесие, но ткань все же сползла с головы и плеч, а сам он неловко завалился на спину.

Ужас представшего передо мной зрелища был слишком громаден, чтобы я смогла сохранить самообладание. Даже несмотря на то, что я была готова ко всему, едва ли можно описать потрясший меня кошмар. Я попыталась было прикрыть рот чуть кровоточившими пальцами, чтобы хоть как-то сдержать исторгавшиеся из меня вопли, однако они все же прорвались — и я отчаянно закричала, один раз, второй… Я не могла отвести от него взгляда, была не в силах даже закрыть глаза, хотя и понимала, что если заставлю себя сделать это, то буду вот так же кричать всю оставшуюся жизнь.

Наконец чудовище, это существо, которое некогда было моим мужем, смогло снова накрыть голову тканью, встало с пола и направилось в сторону двери. Не переставая отчаянно вопить, я все же нашла в себе остатки сил, чтобы сомкнуть веки.

Я, правоверная католичка, всю свою жизнь верившая в Бога и в загробную жизнь, искренне желала в этот день лишь одного: что, когда я умру, это будет настоящей смертью, после которой не останется ни намека на какое-то потустороннее существование, поскольку в противном случае мне никогда не удастся забыть все это! Днем и ночью, бодрствуя или во сне, я вижу это и знаю, что отныне приговорена видеть это всегда — до конца дней моих!

Возможно, лишь когда от меня не останется и следа на земле, я смогу забыть эту омерзительную, белесую, волосатую голову, ее низкий, покатый череп и два торчащих ввысь уха. Розовый и влажный нос чем-то походил на кошачий, но только он должен был принадлежать какой-то громадной кошке. И эти глаза! Точнее то, что должно находиться на месте глаз — два выпуклых коричневых нароста, громадные как блюдца. Вместо рта — человеческого или походящего на пасть животного, — был длинный, покрытый волосами вертикальный разрез, из которого свисал подрагивающий конец черного хобота, расширяющийся книзу наподобие воронки и беспрерывно исторгающий из себя капли слюны.

Должно быть, я потеряла сознание, потому что оказалась лежащей на животе на холодном цементном полу лаборатории, тогда как из-за двери доносился стук пишущей машинки.

Оцепеневшая, вконец выхолощенная, я, наверное, выглядела как и большинство людей, ставших свидетелями ужасного несчастного случая, когда они еще не до конца понимают, что действительно произошло. Единственное, что приходило мне на ум; это воспоминание о человеке, которого я однажды видела на путях железнодорожного переезда: оставаясь в полном сознании, он тупо, совершенно очумело смотрел на свои ноги, лежавшие по другую сторону полотна, по которому только что прогрохотал состав.

Ужасно болело горло, и я даже заволновалась, не порвались ли голосовые связки: ведь я могла навсегда потерять голос.

Неожиданно стук машинки затих, и я едва не завопила снова; когда услышала скребущийся по двери звук — и сразу же под нее проскользнул лист бумаги.

Дрожа от страха и отвращения, я согнулась, почти встала на колени, чтобы прочитать записку, не прикасаясь к ней.

«Теперь ты все поняла. Итак, моя дорогая Элен, последний эксперимент обернулся полной катастрофой. Полагаю, что ты узнала часть головы нашего бедного Дандэло. Когда я заходил в „дезинтегратор“, моя голова имела черты только мухи, а теперь у меня остались лишь глаза и рот — все остальное заменили части головы нашего кота. Бедняга Дандэло, атомы которого так и не встретились вновь. Теперь ты и сама видишь, что остается лишь один выход. Я должен исчезнуть. Когда будешь готова, постучи в дверь, и я скажу тебе, что надо делать».

Разумеется, он был прав, тогда как я поступала не только ошибочно, но и жестоко, настаивая на повторении эксперимента. Теперь я точно знала — надежды нет, каждое новое превращение принесет еще более ужасные результаты.

Борясь с головокружением, я встала на ноги, добрела до двери и хотела что-то сказать, но слова словно застряли у меня в горле… поэтому я только стукнула один раз!

Ну, остальное ты можешь додумать и без меня. Андре напечатал несколько лаконичных фраз, в которых описал мои действия. И я согласилась, согласилась абсолютно со всем.

Голова моя горела, хотя все остальное тело дрожало в ознобе, когда я, действуя подобно автомату, шла следом за ним на фабрику. В моей ладони был зажат листок с подробными инструкциями, как обращаться с паровым молотом.

Проходя мимо пульта управления молотом, он, не останавливаясь и не оглядываясь, показал пальцем в его сторону. Дальше я не пошла и стала дожидаться, когда он подойдет к ужасному инструменту.

Он встал на колени, аккуратно завернул голову в ткань покрывала и вытянул одну руку.

Это оказалось совсем нетрудно. Ведь я убивала не собственного мужа. Мне казалось, что Андре, мой бедный Андре, давно ушел от меня, очень давно, и сейчас я лишь выполняла его последнюю волю — его волю… и мою.

Не колеблясь, остановив взгляд на длинном неподвижном теле, я резким движением нажала кнопку с надписью «Пуск». У меня создалось впечатление, что громадная металлическая масса опускается очень медленно, и я подскочила на месте, причем не столько от оглушающего грохота молота о станину, сколько от другого, почти слившегося с ним — похрустывающего звука. Тело моего му… тело этого существа на какую-то долю секунды дернулось и неподвижно замерло.

И только тут я заметила, что он забыл положить под пресс свою правую руку — ту самую, что превратилась в мушиную лапу. Полиции, конечно же, было бы все равно, но ученые обязательно обратили бы на нее внимание, а этого быть не должно! Это также входило в последнюю волю Андре!

Надо было действовать, причем достаточно быстро; ночной охранник мог услышать звук работающего инструмента и в любой момент появиться в мастерской. Я нажала на соседнюю кнопку, и молот медленно поднялся. Все видя (хотя я и старалась не смотреть), я подбежала к телу, наклонилась, приподняла и подсунула под пресс его руку — она показалась мне совсем легкой, почти невесомой. Снова очутившись рядом с пультом, я повторно нажала красную кнопку, и молот опустился во второй раз. После этого я опрометью бросилась домой.

Остальное ты знаешь и волен поступить так, как сочтешь нужным.

На этом кончалась рукопись Элен.

На следующий день я позвонил комиссару Шара, чтобы пригласить его на обед.

— С превеликим удовольствием, месье Деламбр. Позвольте лишь поинтересоваться: вы приглашаете комиссара или всего лишь господина Шара?

— А вы бы как хотели?

— В настоящий момент мне все равно.

— Ну, в таком случае можете действовать по собственному усмотрению. Восемь часов вечера вас устроит?

Несмотря на дождь, в тот вечер комиссар прибыл пешком.

— Насколько я могу судить, коль скоро вы не подъехали с сиреной к подъезду моего дома, господин Шара предпочел форму неофициального визита?

— Машину я оставил на соседней улице, — пробормотал комиссар, глядя вслед служанке, которая не без труда относила к вешалке его насквозь промокший плащ.

— Благодарю, — проговорил он минуту спустя, когда я протянул ему бокал с перно, в который он капнул самую чуточку воды, отчего золотистый янтарь мгновенно превратился в бледно-молочную муть.

— Вы слышали о моей бедной невестке?

— Да, вскоре после того как вы позвонили мне сегодня утром. Я очень сожалею, но думаю, что это к лучшему. Поскольку я уже занимался расследованием обстоятельств кончины вашего брата, все детали по этому делу неизбежно попали бы ко мне.

— Я полагаю, что это самоубийство.

— Вне всякого сомнения. Доктор сказал вполне определенно: цианистый калий. Еще одну таблетку я обнаружил в незашитом шве ее платья.

— Обед подан, господа, — проговорила служанка.

— Потом, Шара, я хотел бы показать вам весьма любопытный документ.

— Да-да, я слышал, что мадам Деламбр много занималась писаниной, хотя мне и не удалось обнаружить среди ее вещей ничего, кроме записки, в которой она сообщает, что решила покончить с собой.

Обедали мы в полном одиночестве и за едой говорили о политике, книгах, фильмах и успехах местного футбольного клуба, страстным болельщиком которого был наш комиссар.

Когда поднялись из-за стола, я проводил его в свой кабинет, где полыхал камин, — эту привычку я перенял во время войны в Англии.

Не спрашивая, я налил и протянул ему бокал с бренди, а себе приготовил напиток, который он прокомментировал как «чертовскую мешанину с содовой» — так он называл виски.

— Мне бы хотелось, чтобы вы прочитали вот это, Шара. Во-первых, поскольку отчасти это и предназначалось вам, а во-вторых, потому что это вас действительно заинтересует. Если вы сочтете, что комиссар Шара после прочтения не будет возражать, мне бы хотелось потом сжечь эти бумаги.

Не говоря ни слова, он принял от меня пухлую пачку бумаг, которую буквально накануне дала мне Элен, и сразу же углубился в чтение.

— Ну и что вы думаете обо всем этом? — спросил я двадцать минут спустя, когда он аккуратно сложил все бумаги, вложил их в коричневый бумажный конверт и сунул его в огонь.

Шара наблюдал за тем, как языки пламени лижут конверт, из которого вырывались клубы серого дыма; лишь когда огонь окончательно поглотил рукопись, он медленно поднял на меня взгляд.

— Я полагаю, все это неопровержимо свидетельствует в пользу того, что мадам Деламбр действительно была сумасшедшей.

Мы еще долго наблюдали за тем, как безжалостный огонь поглощал остатки бумаг Элен.

— Странное событие произошло сегодня утром, — проговорил я, поворачиваясь к Шара. — Я пришел на кладбище, где похоронен мой брат. Время было раннее, так что я пребывал в полном одиночестве.

— Не совсем так, месье Деламбр. Я тоже был там, только не хотел вас беспокоить.

— Так значит, вы видели…

— Да, видел, как вы закапывали в землю спичечный коробок.

— И вы знали, что в нем?

— Я полагаю, что муха.

— Да. Я обнаружил ее сегодня утром. Она запуталась в паутине, в саду.

— Мертвая?

— Нет, не совсем. Я… я раздавил ее… между двумя камнями. У нее была… белая… совсем белая голова.

Мартин Уоддел

НЕОЖИДАННО… ПОСЛЕ СЫТНОГО УЖИНА

Дэнис находился в окружении своих бесчисленных родственников, но даже не подозревал об их присутствии, потому что в склепе было очень темно, а в гробу, в котором он лежал, и подавно. Но он был жив, а они все давно умерли, так что общее местонахождение было единственным, что их связывало.

Он оказался в дьявольски затруднительном положении, хотя пока еще не вполне пришел в сознание и поэтому не мог по достоинству оценить весь кошмар сложившейся ситуации. Все еще окутанный пеленой постепенно слабевшего коматозного состояния, он словно во сне видел роскошный ужин, которым он наслаждался в ресторане «Старая ложа» в восточной части Брайдинга, за которым последовала долгая, упоительная прогулка у подножия Афтерхилла — это были часы, проведенные наедине с изумительной осенней природой. Вот на этой высокой ноте его жизнь и прекратила свое течение. Сейчас он лежал в темном, сыром склепе, окруженный исключительно омерзительным зловонием, винить за которое скорее всего пришлось бы процессы разложения, начавшиеся в теле его бабушки, которую он схоронил на прошлой неделе.

Сам Дэнис, по всей видимости, скончался во сне. На его лице не осталось и следа от той беспутной жизни, которую он преимущественно вел все эти годы, зато милостиво запечатлелось выражение благочестивой невинности, в равной степени портившей внешность мужчины и умилявшей его тетушку — последнюю представительницу их рода. С учетом постигшей его участи Дэнису не мешало бы знать, что и отец его, и даже дед отдали Богу свои души точно таким же образом — неожиданно, после хорошего ужина. Его брат Вильям, к счастью, покинул этот мир, находясь в самом пекле активной деятельности, оплакиваемый лишь одним-единственным человеком, которому пришлось с изрядной долей труда отскребывать со стены дома его размазавшиеся останки. Да, получалось так, что Вильяму действительно крепко повезло. Тетушка оставалась той единственной на свете живой душой, которой была небезразлична смерть Дэниса, но и она скорее обрадовалась, получив известие о его кончине. Бабушка, внук и тетушка Долгие годы жили втроем в Афтерхилле, не испытывая друг к другу ничего, кроме взаимной неприязни и злобы. Старая дева не могла не испытывать особого удовлетворения в связи с тем, что в могилу ей придется сойти лишь вслед за бабушкой и внуком, хотя справедливости ради следует отметить, что даже она ни малейшим образом не подозревала о том, что, когда Дэниса укладывали в родовой склеп, он, плотно укрытый крышкой гроба, продолжал слабо дышать. Преследовавший многочисленных предков Дэниса недуг имел довольно странную особенность: на четвертые сутки они обычно приходили в сознание, однако и этого весьма непродолжительного срока оказывалось достаточно для того, чтобы они могли понять, что вокруг нет никого, кто мог бы услышать их отчаянные стуки.

Когда настал черед Дэниса, весь этот давно устоявшийся уклад оказался под угрозой крушения. Будь он более милосердным и внимательным человеком, Дэнис, конечно же, отдал бы концы по примеру — достаточно жестокому, конечно, что и говорить, — своих предков. Если уж на то пошло… он вполне это заслужил.

На утро четвертого дня после своего погребения в склепе церкви Афтерхилла Дэнис наконец открыл глаза и обнаружил, что лежит в окружении волн нежного шелка. Новый мир, в котором он оказался, был весьма узок и чертовски неудобен хотя бы потому, что обе его руки оказались не просто скрещенными на груди, но рукава сюртука тщательно пришиты скрытыми стежками ниток. Несколько часов спустя он все же нашел в себе силы пошевелиться… хотя это далось ему с огромным трудом.

В общем-то, отчасти в этом была и его собственная вина, поскольку из-за своей неожиданной смерти он оказался в гробу, предназначавшемся его тетке, ухитрившейся пережить его на этом свете. Столь внезапная кончина племянника практически лишила ее возможности выбора, так что гроб пришлось уступить ему — потребность Дэниса в нем оказалась более актуальной.

Как-то однажды, в порыве злобного настроения, Дэнис распорядился изготовить сразу два гроба — для бабушки и тетки. Подобный поступок надолго стал предметом язвительных перепалок между всеми участниками этого недружелюбного трио, ибо обе дамы усмотрели в нем явный признак того, что внучек и племянник хотел бы избавиться от них обеих сразу, в чем, кстати, они были не так уж далеки от истины. Оставшаяся в живых тетушка была безмерно счастлива видеть, как ее нелюбезного племянника укладывают в гроб, который он приобрел для нее, а то, что он оказался явно маловат для него — что ж с этим поделаешь? Будучи весьма деловой и энергичной женщиной, она быстренько уложила его в гроб, хотя для этого и пришлось несколько согнуть в коленях его не тронутые пока трупным окоченением конечности… или тем, что медики ошибочно приняли за трупное окоченение… Одним словом, в настоящий момент Дэнис искренне сокрушался по поводу столь недальновидных действий тетушки. Дело в том, что не будь его ноги чуть согнутыми в коленях, крышка надежно и плотно легла бы на него, а так получился небольшой зазор, оставляющий доступ воздуху — влажному, прокисшему, мертвому, с явной примесью трупных запахов, исходивших от тела покойной бабушки. Теперь же получалось, что этот самый воздух, проникавший через щель внутрь гроба, спас его от неизбежного удушья, которое, возможно, и стало подлинной причиной кончины его отца и деда, — во всяком случае, он искренне надеялся на то, что именно так все и было.

Он предпринял попытку приподнять обитую изнутри шелком крышку гроба… пытался снова и снова, изо всех сил. Он колотил по ней, кричал, прямо-таки заходясь в крике, но единственным, кто мог его услышать в этот момент, была бабушка. По крайней мере только у нее одной еще не окончательно сгнили барабанные перепонки, тогда как все остальные милые родственники давно миновали эту грустную стадию разложения. Нельзя сказать, чтобы бабушка или Дэнис очень уж нуждались сейчас в ее не тронутых гнилью барабанных перепонках, хотя в дальнейшем им предстояло послужить доказательством одного весьма деликатного обстоятельства.

В общем, все его усилия оказались тщетными, так что на смену страху довольно скоро пришло отчаяние, а то, в свою очередь, столь же стремительно сменилось полным изнеможением. Когда он в очередной раз очнулся от сна, самочувствие его отнюдь не улучшилось; шелк все так же надсадно давил на щеку… напомаженную, кстати, щеку, ибо тетушка постаралась и основательно поработала над ним перед отправкой в мир иной. Он спокойно лежал в своем объятом тишиной гробу, отчетливо сознавая, что те скудные остатки сил, которые все еще хранило его тело, вскоре должны окончательно иссякнуть и что за спиной докучавшего ему страха таились более реальные муки — муки голода, сравниться с которыми по силе могла лишь отчаянно терзавшая его жажда.

Надо было как-то выбираться из тетушкиного гроба.

В выдумке Дэнису отказать было никак нельзя. Ему были прекрасно известны кое-какие потайные секреты этого гроба. Один из них заключался в том, что хотя на первый взгляд ящик этот был изготовлен из лучших сортов дерева, на самом деле все обстояло несколько иначе. Покупка гробов никогда еще не была особенно приятным занятием и заниматься им приходилось преимущественно мужчинам, но Дэнис никогда даже не думал о том, чтобы хоронить своих дам с каким-то особым шиком. Одним словом, он распорядился покрыть прекрасным лаком довольно посредственные по качеству гробы, таким образом его нынешнее вместилище было, по сути дела, весьма непрочным сооружением.

Он спокойно размышлял над данными аспектами стоявшей перед ним проблемы — во всяком случае, настолько спокойно, насколько можно быть способным в столь жестких условиях. Склеп был ему хорошо известен — он не раз бывал здесь в связи с кончиной бабушки. Помещение имело продолговатую форму, вдоль стен располагались стеллажи, на которые укладывали гробы — по три на каждом. Он также знал, где должен был стоять его гроб — как раз над гробом старой дядюшки Мортимера, скончавшегося лет восемьдесят назад. Задумка его состояла в том, чтобы каким-то образом подмять, сокрушить и без того, видимо, основательно истлевший гроб старика Мортимера, после чего тот под тяжестью лежащего сверху груза наверняка окончательно просядет, оба гроба завалятся на сторону, упадут со стеллажа, и его, Дэниса, гроб обязательно раскроется.

Чтобы справиться с этой не столь уж и пустяковой задачей, ему надо было как-то попытаться раскачать свой гроб изнутри, но именно это оказалось на поверку исключительно сложным делом. Будь его гроб сделан доброкачественно, из толстого, тяжелого Дерева, на всей его задумке можно было бы поставить крест, но с учетом вышеуказанных обстоятельств Дэнис все же как-то добился поставленной цели. Его гроб, стоявший на длинном гробу давно усопшего Мортимера… Мортимера, который в муках преставился — так же во сне, неожиданно, после сытного ужина, — его гроб начал постепенно подминать под себя основательно подточенный плесенью и трухой нижний деревянный ящик. Наконец Дэнис почувствовал, что его гроб чуть наклонился, после чего удвоил свои усилия. Послышался слабый хрустящий звук — это край гроба Дэниса переломил бедренную кость Мортимера. Толчок, толчок, еще толчок — и вот вместилище Дэниса стало постепенно сползать набок, после чего зависло над пустотой и наконец рухнуло на каменный пол склепа. Дэнис потерял сознание.

Он очнулся и тут же почувствовал, что на груди у него лежит что-то серое и пыльное, укутанное в истлевшую, рассыпавшуюся в прах вуаль савана, что-то очень похожее на мумию, с иссохшим коричневым лицом, губами, растянувшимися в дикой и какой-то даже отчаянной ухмылке, с обнаженными зубами и глазами, желтевшими как горошины из глубин бездонных впадин-глазниц. Рухнувшие со стеллажей гробы смешали в кучу их обитателей, переплели конечности Дэниса и того, кто некогда именовался Мортимером.

Впрочем, это было неважно, самое главное он выбрался наружу. Между дверью склепа и косяком оставался небольшой зазор, через который внутрь проникал луч света. Дэнис огляделся. Со всех сторон его окружали расставленные в определенном порядке гробы: кое-где из них выглядывали поблескивавшие своей белизной кости и какая-то паутина, которая скорее всего представляла собой останки савана… или кожи.

Он стряхнул с себя истлевшие мощи Мортимера, насколько возможно очистился от трупной пыли, в первую очередь позаботившись о волосах и глазах, и успокоил себя мыслью о том, что худшее теперь позади — ему надо было только выбраться из склепа.

Ему надо было только выбраться из склепа.

К решению этой задачи он подходил с достаточной решительностью и уверенностью в своих силах, что, впрочем, было вполне оправданно. Загадочная болезнь, преследовавшая их род, как он только сейчас начал это понимать, мистический недуг, посылавший на его предков подобную видимость смерти, обманул многих из них и увлек за собой в могильный склеп — многих, но не всех. Был среди его пращуров один человек, который смог подсмеяться над самой смертью, и сейчас благодарный ему Дэнис был преисполнен решимости сделать самое важное: найти конец цепи, которая вела наверх, к колоколу кладбищенской часовни, и предназначалась именно для подобных случаев — если мертвец на самом деле окажется живым человеком. Вот только никто из них не был в состоянии дотянуться до этой цепи, поскольку все они были наглухо заколочены в своих гробах.

А снаружи, в том мире, который совсем недавно оставил Дэнис, поднялся нешуточный ветер, почти ураган. Его порывы метались из стороны в сторону, пригибая ветви склонившихся над кладбищем деревьев; по церковной крыше отчаянно барабанили крупные капли дождя, на булыжный тротуар внизу свалились одна или две черепичные плитки, осколки которых с тонким треском разлетелись в разные стороны. Во всем остальном существенных изменений не произошло, только сильно похолодало.

Трудно было в это поверить, но к пяти часам ветер еще усилился, разразилась настоящая гроза. Над мысом свистел шторм, с моря на берег накатывались высокие волны, чуть заливавшие даже начало тропинки, которая вела к церкви.

Пребывая в полумраке склепа, который притулился у самого основания церкви, бедняга Дэнис даже не догадывался о разыгравшейся снаружи непогоде. Он медленно, шаг за шагом обходил прямоугольное помещение, пытаясь на ощупь отыскать желанную цепь. Руки скользили по мокрым гробам, постоянно натыкались на останки некогда живших на земле людей; ноги цеплялись за края гробов, крышки которых изредка проламывались под его весом и ему стоило немалых усилий устоять на ногах. Единственное, что хоть как-то давало отдохновение его исстрадавшемуся телу, была выступавшая на стенах влага. Он смачивал ею конец своего савана, после чего подносил ко рту и жадно всасывал — это была единственная возможность создать видимость утоления жажды. Действительно, жажда мучила его уже не так сильно, — но тем явственнее давало знать о себе чувство голода.

Он заставил себя забыть про все на свете, кроме цепи, и, наконец, отыскал ее. Сил у него осталось совсем мало, но он все же вцепился в нее обеими руками и резко дернул.

В том мире, что остался наверху, послышался слабый колокольный звон — он был почти неразличим среди треска молний, грохота грома, отдаленного гула разгулявшегося моря и пронзительного шелеста дождя. Звон этот на еле заметной ноте проплыл над кладбищенским пространством и вскоре затерялся в окружавшем его шуме. Люди мирно отходили ко сну, даже не догадываясь, что в этот самый момент обессиленный Дэнис раскачивает цепь колокола, опустившись коленями на гроб покойного племянника.

Позже… наверное, это было намного позже, он очнулся и обнаружил, что ребра племянника надломились и сейчас их концы впиваются ему в бедро. Ни один голос не прозвучал снаружи, никто не пришел, чтобы хотя бы подбодрить его — одни лишь трупы кругом, их желтовато-белые, обнажившиеся кости.

Значит, колокол не помог. Надо было попробовать что-то еще. Иначе ему отсюда не выбраться. Стальная дверь склепа была сделана на совесть, так что этот путь не годился. Вот если бы ему удалось как-то извлечь из стены хотя бы несколько кирпичей… но для этого требовались специальные инструменты.

В третьем гробу, который он открыл, Дэнис отыскал то, что ему было нужно, — достаточно хорошо сохранившуюся бедренную кость. Быстро выломав ее из общего каркаса древнего родственника, он принялся выскабливать ее концом твердую как камень цементную замазку, сцеплявшую кирпичи. Тщетно… Даже следа толком не оставалось.

Эта попытка, точнее ее провал, едва не подкосила его. И тотчас же, когда последняя надежда покинула его, с новой силой подкатило ошеломляющее чувство голода. Поначалу он принялся было жевать влажный конец своего савана, но это не помогло. Он должен был найти пищу, если хотел выжить. Дэнис подобрал одну из немногих целых костей Мортимера и принялся грызть ее, но та буквально рассыпалась в пыль под его натиском. Потом он стал жевать мох, кое-где покрывавший плиты пола, — для этого приходилось ногтями соскабливать, отдирать его от камней… Но мха было очень мало; во всяком случае, его бы это не удовлетворило. Теперь ему уже ничего не хотелось делать, он забыл обо всем, кроме одного — отыскать еду, утолить бешеное чувство голода.

И тогда, только тогда он вспомнил про свою бабушку…

Гроза уже утихла, когда колокол зазвонил снова. На сей раз его услышали одновременно несколько человек — услышали и определенно рассердились. В самом деле, было ведь всего два часа ночи, но Дэнис не знал об этом, а если бы и знал, ему было на все наплевать. Теперь его гул заметно окреп, подпитываемый отчаянной силой истомившегося бедой человека, который этим звоном молил их о спасении.

Настоятель церкви, викарий и местный полицейский стали гуськом подниматься на холм, направляясь к кладбищу, и почти одновременно увидели звонящий колокол и дергающуюся цепь.

Поначалу они подумали, что это одно из последствий минувшей грозы, а полицейский предположил, что, возможно, здесь как-то сказалось воздействие подземных вод, хотя голос его при этом звучал отнюдь не уверенно. Не оставалось ничего иного, кроме как спуститься и посмотреть, в чем там дело, хотя ни одному из них эта идея не пришлась по вкусу. В самом деле; почти середина ночи, кладбище, а колокол этот, хотелось им то признавать или нет, был отголоском живых мертвецов.

Викарий оказался самым практичным человеком и предложил отцепить у колокола язык, но полицейский вспомнил про служебный долг и настаивал на проверке. Потом все согласились, что надо бы позвать тетку Дэниса. Та с явной неохотой покинула постель, после чего странная процессия, вооружившись фонарями и дубинками, отправилась выяснять причину разбудившего их шума.

Они торжественно миновали старые дубовые двери и по осклизлым ступеням стали спускаться к склепу — малоприятному и редко посещаемому даже в лучшие свои времена месту, последнему приюту местной знати. Пройдя по выложенному каменной плиткой коридору, они наконец оказались перед массивной стальной дверью.

То, что последовало за этим, сильно огорчило всех, кроме, пожалуй, самого Дэниса. Когда дверь распахнулась, все увидели Дэниса, шаткой походкой приблизившегося к порогу, — дикого вида фигура в изодранном саване, ногти на руках содраны до крови от бесконечных попыток соскоблить с пола мох, а его речь… особенно когда он обращался к собственной тетушке… одним словом, сплошная брань и непристойности.

В сильном смущении они проводили — почти донесли — его наверх и уложили на диван с пурпурной обивкой, а настоятеля церкви попросили быстро сбегать за местным доктором.

Именно тетушка Дэниса первой обратила внимание на предмет, который ее племянник сжимал в руке. Это был обломок кости, с одного конца которого свисал большой кусок частично отделившегося от нее мяса с торчавшими в двух или трех местах порванными сухожилиями.

Кладбищенскому сторожу поручили весьма малоприятное дело: восстановить по возможности остатки лежавшего в склепе гроба бабушки Дэниса, после чего сложить в него оторванные, но не до конца пережеванные куски ее плоти.

Решено было сохранить всю эту историю в полной тайне — с этим согласилась даже тетушка. Дэнис, который всегда относился к покойной бабушке без особого почтения, доходчиво объяснял всем и каждому в отдельности, что очень многим обязан бедной старушке, и с этих самых пор не скажет о ней ни единого дурного слова.

В конце концов, он самым чудодейственным образом вернулся к жизни — неожиданно… после сытного ужина.

Дэвид Лермонт Эйткен

МГНОВЕННЫЙ РАЗВОД

Холодные губы, груди нагие,

Бриллианты сверкают в дивных кудрях;

Ступила по комнате — мысли живые

Затмили словами беззвучными страх.

О вечной любви шелестели те звуки,

Но… мертвый лежит он — свободна она!

Взлетели, взметнулися нежные руки,

Как ласково шепчут в камине дрова…

Но, чу, застонал он — и снова смятенье,

Рассудок хладеет, нет сердца в груди.

Метнулась наверх — лишь в молитве спасенье,

Язык обезумевший молит: «Прости…

Прости, что удар мой тогда был неточен,

Теперь же не дрогнет в ладони топор».

Единственный взмах — словно лезвие в ночи —

И вмиг растворился в беспамятстве он.

Прилепи к стене улыбку

Джон Кифовер

ПРИЛЕПИ К СТЕНЕ УЛЫБКУ

Теперь ничто не мешало ему вознестись ввысь, гордо воспарить над землей и взглянуть на окно того самого дома, к которому он держал сейчас путь. А ведь именно в этот миг, за тем окном, в той комнате находилось нечто такое, о чем он раньше не мог даже мечтать, — к тому же оно было значительно прекраснее всех прилепленных к стене улыбок.

Его окружали сгущавшиеся сумерки, и он почти бежал по склону холма к дому, оставив далеко позади и залив Монтерей, и стоявший на его берегу на Кэннери-Роу ресторан, в котором он день-деньской занимался мытьем посуды. Соскоблив с последней сковороды следы нагара и ополоснув последнюю кастрюлю, он отвернулся от исходившей паром струи воды, пару раз взмахнул над головой рукой, видимо — на прощание, приподнял лицо и даже попытался улыбнуться, после чего бросился прочь из кухни, предоставляя поварам и официантам возможность недоумевать по поводу столь странного поведения. Дело в том, что раньше Добби никогда не имел привычки махать кому-либо рукой, а тем более отрывать взгляд от пола. Да, подобного, пожалуй, не было еще никогда, и они впервые заметили этот жест где-то с неделю назад. Кроме того, все прекрасно знали, что улыбаться он попросту не мог.

И никто из этих людей даже не догадывался о том, что теперь у него появилась тайна. Она обосновалась в его комнате совсем недавно и в перспективе вполне могла самым существенным образом изменить всю его жизнь. Он называл ее Пегги-Энн, хотя и знал, что она ненастоящая.

В этом районе буквально все знали Добби — худющего, сутулого мужчину, неизменно одетого в голубые джинсы, вечно смотревшего себе под ноги и ежедневно курсирующего между своим жильем и ресторанной кухней, где его всегда поджидала гора грязной посуды. Добби и вправду никогда не поднимал взгляда, предпочитая направлять его на уличный тротуар или на струю горячей воды; соседи шутили, что в лицо ему могли заглянуть лишь немытые тарелки и сковородки, да разве что собственные башмаки. Он был очень сутулым, но горба у него не было, хотя за глаза его почти все почему-то называли не иначе как Горбун с Кэннери-Роу…

Лицо Добби можно было назвать страшным. Что делать: когда-то совсем еще маленький мальчуган заинтересованно потянулся рукой к стоящей на плите кастрюле с кипятком… Одним словом, и лицо, и вся голова были ошпарены кипящей водой. Кухню тогда огласил истошный вопль ребенка.

С той поры прошло немало лет, но стерлись лишь воспоминания о случившемся, а шрамы остались. Словно цементными или стеклянными полосами они стянули его лицо, и уже с давних пор, задолго до своёго приближающегося тридцатилетия он оставил даже всякие попытки улыбнуться. Раньше, когда такое желание хотя бы изредка возникало, он делал все, на что был способен, но вместо улыбки на лице появлялось нечто совершенно иное, такое, что заставляло встречных людей отворачиваться и поспешно удаляться. «Бедняга, — думали они при этом, — бедняга Добби…», но все же старались не задерживаться подле него. Чему же удивляться, поговаривали соседи, что ему так нравится эта «согбенная» работа — ведь она позволяет ему весь день стоять, уткнувшись лицом в клубы пара.

Повезло Добби, пожалуй, лишь в одном — ему не надо было бриться. И об этом не раз судачили обитатели Кэннери-Роу.

Гораздо хуже было, однако, другое — и для него самого, и для тех людей, которые отворачивались и проходили мимо: они и сами не могли, не решались улыбаться ему, разве что самую малость, на какую-то долю секунды, но это, как говорится, было не в счет. Вот и получалось, что Добби не улыбался сам и не получал улыбок от других. Со временем он прекратил всякие попытки изобразить улыбку хотя бы собственному отражению в зеркале.

Позднее он стал обращать внимание на улыбки, застывшие на страницах иллюстрированных журналов. Долгими вечерами он просиживал у себя в комнате, положив журналы на колени, и, опустив взгляд, любовался этими улыбками. И ни разу при этом не попытался улыбнуться им в ответ — ему казалось, что так делать не следует.

И вот однажды он вооружился парой ножниц и принялся вырезать из журналов лучшие на его взгляд улыбки. Он складывал их — свои улыбки — в маленькие коробочки, накрывая каждую кусочком розовой бумаги, как рождественские открытки. Вырезая улыбки и складывая их, он словно приобретал их в собственность: теперь они принадлежали только ему — так же, как все другие люди имели право на свои улыбки. Ни единой душе не рассказал он о своем увлечении, поскольку опять же считал, что так делать не надо. Пусть он уродлив и все это знают, но не хотелось, чтобы его к тому же считали и сумасшедшим.

А потом, примерно пару месяцев назад, его посетила еще одна, замечательная, как ему показалось, идея. Он подумал, что может иначе использовать доселе сокрытые в коробках улыбки и сделать так, чтобы наслаждаться ими всякий раз, когда переступает порог собственной квартиры. Даже не спросив разрешения квартирной хозяйки, он обклеил улыбками все стены. Они все уместились: большие и маленькие, даже одна лошадиная улыбка. И так — по всем стенам, сплошной хоровод улыбок.

Но он по-прежнему не мог улыбнуться им в ответ, и ему это казалось неправильным.

Однажды хозяйка все же заглянула в его комнатенку, и когда увидела, во что превратил ее Добби, отчаянно запыхтела и налилась гневом. Это была крупная женщина, гораздо более массивная, чем Добби, коренастая, почти квадратная, раза в два его старше, овдовевшая, издерганная и от всего этого, как ему казалось, загрубевшая. В общем, он ее явно побаивался. Он бы давно уже съехал с этой квартиры, но жилье было довольно дешевое, хозяйка поддерживала его в чистоте, а когда он только поселился здесь, женщина даже попыталась было пару раз улыбнуться ему, но вскоре оставила эти попытки. С тех пор она стала вести себя в точности, как остальные окружающие: отворачивалась и старалась побыстрее пройти мимо.

— Добби, — проговорила она, — тебе придется отклеить эти свои бумажки с моих обоев.

Она так и сказала: «бумажки». «Мои улыбки — бумажки», — подумал он.

Пришлось подчиниться, но он постарался сделать это как можно аккуратнее, чтобы не порвать ни одну. Те, что уцелели, он так же аккуратно разложил по коробочкам. Грустное это было занятие, очень неприятное и тяжелое, и он наверняка бы после этого съехал с квартиры, если бы… если бы она не была его домом. Ведь у всех других людей был свой дом, так разве не должен быть свой дом и у него?

Даже после того как ему пришлось отклеить улыбки со стен и уложить их в коробочки, Добби не переставал останавливаться у мусорных ящиков в поисках выброшенных журналов с яркими иллюстрациями. Возвращаясь с работы, он заглядывал почти в каждую урну и так медленно доходил до своего жилья, располагавшегося в старом, облупившемся доме, построенном в викторианском стиле.

И вот однажды, когда он в очередной раз совершал свой обход, на глаза ему попался улыбающийся манекен — это было позади универмага на Лайтхауз-авеню.

Прежде всего он увидел ее улыбку. Она выглядывала из-под крышки глубокого мусорного ящика и улыбалась ему. Он подошел ближе, остановился и стал смотреть на нее; она продолжала все так же улыбаться, не стараясь ни отвести взгляда, ни отвернуться, как делали все остальные.

— Привет, — проговорил Добби, которого все это очень забавляло.

Неожиданно Добби обнаружил, что и он смог улыбнуться ей в ответ, и хотя его улыбка никогда не была похожа на настоящую, она и после этого не отвернулась и не ушла прочь. Она продолжала улыбаться ему. Улыбалась, улыбалась, улыбалась. Большая, счастливая кукла — вот что это такое было.

Важнее всего было то, что в ее присутствии он тоже мог улыбаться, и теперь это не казалось ему чем-то дурным или неправильным.

— Привет, — повторил он, продолжая свою невинную игру. Он знал, что она ненастоящая.

О, разумеется, ему попадались и другие куклы-манекены, он часто видел их в витринах магазинов, и почти все они улыбались. Он не раз останавливался и подолгу смотрел на них, радуясь тому, что они улыбаются, немного ревнуя их за это, но все же наслаждаясь тем, что они были такие прекрасные. Но те куклы были другие — те, что стояли в витринах; все они были разодеты в шикарные наряды, такие гордые, сияющие, новые и безликие. Одним словом — для публики. А эта улыбающаяся кукла, которую он нашел, совсем, похоже, замерзла, была раздета, без одной ноги, да и вообще смотрелась в своем мусорном баке такой несчастной, никому не нужной.

И она улыбалась ему, никому больше — только ему!

И тогда Добби решил принести ее к себе домой, притащить в свою убого обставленную комнатенку. Потом он сходил в магазин и купил ей красное платье и шляпу; отыскал где-то новый кукольный парик, выкрасил его в черный цвет и приладил на голове манекена. Поставить ее он решил в углу, за письменным столом — так совсем не было видно, что одна нога у нее отбита. Утром перед уходом на работу он убирал ее в шкаф — приходилось прятать ее, чтобы не дай Бог хозяйка не увидела. Вечером же, возвращаясь домой, он снова водружал ее на прежнее место за столом, и она улыбалась ему. А он ей. Он назвал ее Пегги-Энн; в том, что у нее должно быть собственное имя, он нисколько не сомневался.

Все обитатели Кэннери-Роу заметили происшедшую с Добби перемену, спорили о ее причинах и дивились тому, как быстро все случилось, буквально за какие-то несколько дней. Добби же, естественно, ни словом не обмолвился никому о своей улыбающейся Пегги-Энн. Иначе все они засмеяли бы его — об улыбках тут и говорить не приходилось, — подумали бы, что он действительно свихнулся. Все согласились с тем, что у Добби-то, оказывается, есть сила воли и настоящий характер, ему надоело все время ходить как-то бочком, уткнувшись взглядом в землю, — нет, сейчас он даже изредка распрямлялся и поднимал глаза. Да и его шляпа теперь уже не так низко была надвинута на лоб, а кроме того, он время от времени помахивал встречным рукой. Что касается самого Добби, то он стал уже подумывать о том, чтобы оставить свое место в ресторане и подыскать что-нибудь более приличное.

Какое же это было прекрасное чувство — чертовски прекрасное — спешить домой навстречу своей Пегги-Энн, как и все другие люди бежать к себе домой, поднимая гордый взгляд к собственному окну!

Однажды он, как обычно за последнюю неделю, летел, не чуя под собой ног, домой. Когда он взобрался на свой этаж, сердце его билось, как птица в клетке. С улыбкой на лице он распахнул дверь комнаты — теперь он уже почти забыл, что такое жить и не улыбаться, — и тут же поспешил к своему шкафу. Открыв его, он протянул руку, потом заглянул внутрь и снова пошарил рукой — улыбка постепенно сходила с его лица. Еще, еще и еще раз он провел рукой по внутренней стенке шкафа и тихонько позвал:

— Пегги-Энн? — Затем уже громче: — Пегги-Энн!

Пегги-Энн исчезла.

Он слышал доносившиеся с лестницы тяжелые шаги квартирной хозяйки, но почти не обращал на них внимания, многократно повторяя это имя, заглядывая под кровать, за письменный стол, снова в гардероб.

— Пегги-Энн!

— Это я взяла вашу Пегги-Энн, если вы вздумали так ее назвать, — проговорила хозяйка, тяжело вваливаясь в комнату. — Взяла и выбросила. А следующим будете вы. Собирайте свое барахло и выматывайтесь. — Слова ее, подобно сосулькам, вонзились, ему в мозг. — Это что такое, а? То ли кукла, то ли женщина — и это в моей-то комнате?! Стыд-позор, срам один. Да это же извращение!

Сосулька повернулась в мозгу.

— Где же она? Где она?

— Где же ей еще быть? На помойке, конечно. И больше вы ее сюда не принесете. Разодели ее, как шлюху, да еще держали в моей комнате. Одно слово — шлюха! Ну ничего, я ее хорошенько пообтрепала. Тоже мне — Пегги-Энн!

Но Добби уже не слышал ее — он кубарем скатился по лестнице, с треском распахнул входную дверь в дом и бросился вперед — взгляд его ни разу даже не опустился на землю.

Он увидел ее еще издали, даже не успев добежать до мусорного бака. Все ее лицо было разбито, и она, как палка, стояла внутри, подпирая головой крышку. Улыбка… разбито… крышка… Он остановился перед ней, а сосулька в мозгу продолжала свое дело.

Прикоснувшись к ее разбитым губам, он пробормотал:

— Пегги-Энн.

Он еще раз прикоснулся и постарался сделать так, чтобы она улыбнулась.

Губы стали крошиться.

— Пегги-Энн, — снова позвал он, чувствуя, как ладонь наполняется какими-то крошками.

Он даже не догадывался, что хозяйка стоит у него за спиной, пока женщина не заговорила:

— На помойке ей и место, одно слово. Я ее хорошенько молотком исколотила, чтобы уж наверняка.

Добби издал протяжный крик и изо всех сил обрушил свой кулак на лицо живой женщины. Он продолжал кричать и бить ее, кричать и бить, покуда она не потеряла сознание. Или вообще не умерла.

А потом, чуть позже, но еще до того как собрать все, что осталось от Пегги-Энн, и потащиться куда-то через двор, не поднимая глаз от земли, он наклонился и попытался — но безуспешно — пальцами сложить губы квартирной хозяйки, заставить ее улыбнуться ему и Пегги-Энн. Ему показалось, что это надо было сделать.

Но теперь и женщина тоже не улыбалась, хотя, чуть подумав, он решил, что это правильно.

Рэймонд Вильямс

ГРОБОВЩИКИ

Худые, длинные, белые пальцы Сэмюеля Пила аккуратно вложили блестящий бронзовый шуруп в маленькое отверстие. Чуть удерживая его левой рукой за шляпку, он принялся энергично вращать отвертку, издавая при каждом повороте резкое хрипловатое покряхтывание. Затем он выпрямился и принялся разглядывать собственное творение. Большая бронзовая ручка располагалась точно на том месте, где ей и полагалось быть, и стала дополнительным украшением на безукоризненно отполированной стенке деревянного гроба. Затем он просунул тонкие пальцы внутрь рукоятки, энергично покачал ее, но она даже не шелохнулась, прочно схваченная шурупами. Он снова крякнул — на сей раз с видимым удовлетворением. Это была последняя ручка, и теперь ему оставалось лишь прикрепить к крышке гроба маленькую бронзовую табличку, после чего работу можно было считать завершенной. Пальцы нащупали лежавшую на верстаке тонкую пластинку, поднесли ее к глазам.

Джон Вильям Эдмундс

1786–1839

Каждая буква и цифра были отчетливо видны и ясно читались. «Да, — подумал он, — неплохую работу я проделал. Жаль только, что они не захотели добавить еще что-нибудь, например „Скончался в возрасте 53 лет“ или „Доктор медицины“, — тогда и заплатили бы побольше». Его мысли прервал неожиданный стук киянки по рукоятке стамески. Он обернулся и увидел своего напарника, работавшего за засыпанным стружками верстаком.

Томас Картер производил впечатление настоящего гиганта и вообще больше походил на кузнеца, чем на плотника. Сейчас его громоздкая фигура склонилась над крышкой гроба. Чуть поигрывали мышцы на крупных, даже толстых руках — он тоже наносил последние штрихи. Томас был отменным гробовщиком, но этот удался ему особо. А дело все заключалось в том, что гроб предназначался для покойного доктора Эдмундса — того самого человека, который в течение долгих и ужасных шести лет пользовал его больную мать, пока она медленно угасала у них на глазах. Для того самого доктора Эдмундса, который столько раз возился с его, Томаса, бесчисленными порезами, ссадинами и ушибами — то стамеска соскользнет, то молоток соскочит… И сейчас Томас в единственной доступной ему форме выражал доктору Эдмундсу всю свою благодарность и восхищение: делал для него гроб, в котором тому предстоит пролежать до тех пор, пока в Судный день Господь не призовет его к себе.

Сэмюель повернулся снова к своей пластинке, чтобы прикрутить ее к крышке гроба, когда дверь мастерской широко распахнулась и на пороге показался их хозяин — мистер Клайв Торнвуд.

— Что, не готово еще? — заметался по помещению его высокий пронзительный голос. — Напоминаю, что похороны завтра, а не через месяц.

Он засеменил по мастерской, проворно переступая своими паучьими ножками и быстро оглядывая черными глазами-бусинками проделанную работу.

— Гм, а что, ничего, а, Томас? Неплохо ты постарался, — проговорил он, быстро проводя пальцем по стенке гроба. — Сэмюель, а где пластинка? — снова заголосил он.

— Сэр, я как раз собирался ее приделать, — ответил тот, снова беря в руку отвертку.

— Гм, ну ладно, ладно. Давайте, только ничего не забудьте. Через час нам уже надо быть в доме покойника, — проговорил он и исчез так же быстро, как и появился, а через несколько секунд оба мастера услышали цокот копыт — хозяин отъехал от мастерской.

Немного позже тем же вечером трое мужчин медленно брели по булыжной мостовой — рядом с ними ехала повозка, на которую был водружен сверкающий лаком гроб. Подъехав к дому доктора, они с мрачными и серьезными лицами сняли свою поклажу и аккуратно пронесли ее в освещенную свечами переднюю гостиную. Сестра вдовы сообщила, что та очень устала за день и потому не может к ним выйти, однако если им что-нибудь понадобится, они смогут найти ее на кухне. Когда дверь за ней закрылась, они перенесли гроб на специально подготовленные для него подставки. Тело покойного лежало на столе, укрытое белой простыней.

— Так, подходите, пора начинать, — проговорил Торнвуд, сдергивая саван. — Я возьмусь за голову, ты, Сэмюель, бери ноги, а Томас поддержит снизу за поясницу. Томас, ты слышал, что я сказал? Берись за середину.

Томас медленно шагнул вперед с выражением глубокой скорби на лице. Его тяжелая нижняя челюсть заметно подрагивала, а на глазах поблескивали слезы. Доктор был одет в свой лучший черный костюм, через жилет тянулась толстая золотая цепь, конец которой утопал в кармашке, где лежали также золотые часы. На фоне темного облачения его сухая белая кожа, казалось, светилась в слабом мерцании свечей.

Они осторожно уложили покойника в гроб, затем столь же старательно расправили складки его одежды.

— Порядок, — сказал хозяин мастерской. — Сэмюель, закрывай крышку, а я пошел в «Три колокола». Ты идешь, Томас?

Томасу казалось, что он напрочь лишился голоса. Он лишь покачал головой, не отрывая взгляда от доброго, изборожденного морщинами лица, которое ему так часто приходилось видеть улыбающимся, радостным и которое сейчас выглядело таким бледным и безжизненным.

— А, ну ладно, сам разберешься. Как ты, Сэмюель?

— Сэр, здесь на пару минут работы — я догоню вас.

— Добро. Я закажу для тебя кружку эля.

Он повернулся и вышел, оставив двух работников рядом с гробом. Но если Томас нежным взглядом всматривался в лицо доктора, то внимание Сэмюеля явно больше привлекло то, что он увидел на теле покойного. Его наметанный глаз давно подметил и часы, и тяжелую цепь, а сейчас он неотрывно уставился на громадный камень, который украшал перстень, надетый на палец левой руки доктора Эдмундса. Если бы Томас ушел с хозяином, все эти вожделенные предметы уже перекочевали бы в его карманы, это уж точно.

— Томас, я и один здесь управлюсь. По-моему, тебе немного не по себе, — лукаво проговорил он.

Пожалуй, Томас даже не расслышал его слов и лишь снова покачал головой. Сэмюель тихонько выругался: ему никак не хотелось терять ни часы, ни перстень.

«Впрочем, ладно, — подумал он, — не получится сейчас — потом сделаю все, как надо».

— Ну ладно, тогда я пошел, — сказал он и повернулся спиной к Томасу. После этого он полез в карман, но вынул из него не обычные длинные шурупы, которыми всегда привинчивал крышку гроба, а другие, примерно вполовину короче. Надвинув крышку на гроб, он привычными движениями вогнал шурупы в узенькие дырочки. Покончив с этим, он удовлетворенно ухмыльнулся и пошел в сторону «Трех колоколов».

Сэмюель Пил каждый день мечтал об этом сладостном моменте, однако прошли долгих два месяца после похорон доктора, прежде чем их деревушку и всю округу накрыл густой, плотный туман. Ближе к полуночи он вышел из своего дома, плотно обмотав лицо от воздействия липкой влаги и прижимая к телу припрятанную под плащом лопатку с короткой рукояткой. Действовать приходилось с большой осторожностью: временами кладбища патрулировались, а ему пока не хотелось расставаться с жизнью, болтаясь на виселице. Он медленно, почти на ощупь брел по сырым, затянутым туманом улочкам, пока наконец рука не нащупала замшелую стену местного кладбища. Туман оказался настолько густым, что он едва мог различить одно, максимум два надгробия кряду. Наконец он нашел то, что искал, — могилу доктора Джона Вильяма Эдмундса. Он снял плащ, аккуратно уложил его на землю рядом с могилой, вытащил из кармана свечу, зажег ее, после чего вынул лопатку.

Он довольно долго копал желтую сырую глину, прежде чем металл лопатки наконец скользнул по гладкой поверхности гроба. Он улыбнулся, тыльной стороной ладони вытер со лба крупные градины пота и решил немного передохнуть. «В общем-то, — подумал он, — пока все шло гладко». Основную часть работы приходилось выполнять на ощупь, потому что клубящийся вокруг туман едва позволял различить даже слабое пламя свечи. И все же до гроба он добрался достаточно быстро. Снять крышку теперь было плевым делом, тем более, что он столь предусмотрительно подумал о том, чтобы выбрать нужные винты. Ему удастся довольно быстро взять и часы, и перстень, после чего он наконец выберется из этой осклизлой ямы, побросает в нее комья глины и наконец вернется домой, где сможет насладиться обретенным богатством.

Он сгреб с крышки остатки земли и вставил в узкий зазор между корпусом и крышкой гроба кончик лезвия лопаты. Уверенным движением, навык в котором приходит лишь с годами, он нажал и одновременно чуть повернул рукоятку лопаты — крышка откинулась на сторону, шурупы полетели в разные стороны. Он наклонился и принялся ощупывать содержимое гроба. Алчущие пальцы скользнули по чему-то влажному, скользкому, отдаленно напоминавшему на ощупь лицо. Затем они соскользнули ниже, прошлись вдоль жесткого ряда жилетных пуговиц, все время ощущая прикосновение к себе каких-то маленьких, совсем крошечных и невидимых сейчас существ. Найти толстую цепь не составило большого труда, и уже через несколько секунд она вместе с часами перекочевала в его карман. «Так, а теперь перстень», — подумал он и сдвинулся чуть в сторону. Пальцы пробежались по сырой, липкой ладони покойника, наткнулись на что-то мокрое, похожее на слизняка, и отшвырнули его в сторону. Послышался слабый хлюпающий звук, когда неведомое создание шлепнулось на дно гроба. «Ага, вот он!» Кончиками пальцев он нащупал массивный перстень, вцепился в него, потянул на себя… но безрезультатно. Перстень даже не шелохнулся. Тогда он обеими руками обхватил ладони доктора и понял, что они сильно распухли. Проклиная про себя мертвеца, он притянул его руку к себе и, зажав желанный палец одной своей рукой, а тыльную часть ладони другой, принялся тянуть их в разные стороны, одновременно выкручивая и изламывая. Послышался хруст ломаемой кости и после нескольких дополнительных отчаянных рывков Сэмюелю наконец удалось оторвать палец доктора. Он поспешно сунул перстень в карман, а палец бросил обратно в гроб. Распрямившись, он ногой затолкал крышку гроба на место, выкинул лопатку из могилы и начал выкарабкиваться наружу. Жирная, осклизлая, размокшая от ночной влаги и тумана глина не позволяла зацепиться, хоть как-то ухватиться за нее, пальцы соскальзывали и, казалось, сама яма не позволяла ему выбраться из нее. После нескольких отчаянных попыток он ухитрился подпрыгнуть и выкарабкаться наверх, основательно перепачкавшись в жидкой земле. Наскоро побросав землю в могилу, он собрал свои вещи и, все так же окутываемый плотным туманом, побрел назад к деревне.

Спустя неделю после своего ночного похождения Сэмюель сидел в «Трех колоколах» и громко хохотал над какой-то грубой шуткой. Он был пьян, потому что праздновал успешную продажу часов и цепи — сделка состоялась в тот же день. Сначала ему хотелось загнать и перстень, но потом он передумал. Было в этом украшении что-то эдакое, нравилось оно ему, так что расставаться с перстнем он не захотел. Вплоть до сегодняшнего дня оно лежало у него дома, но, коль скоро часы с цепью «ушли», можно было и покрасоваться. Притом перстень настолько плотно сел ему на палец, что, как он ни старался, снять его потом так и не удалось. «Что ж, — подумал он, — значит, это само Провидение. Перстень теперь навеки мой!»

— А ну-ка, бармен, плесни в нее еще! — хмельно воскликнул он, громко ударяя кружкой о стойку бара и опуская ее прямо в лужу пива.

Он стоял, упершись обоими локтями о крепкую дубовую стойку, и водил хмельным взором по полной фигуре помощницы бармена, которую звали Сэлли. Сэмюель собирался уже опрокинуть в себя очередную порцию пива, когда в таверну вошел Томас.

— Эй, Томас, дружище, иди-ка сюда! Выпей со мной! — прокричал он.

Томас Картер пронес свое громоздкое тело сквозь нестройные ряды шатающихся посетителей и остановился рядом со стойкой.

— Что ж, можно хлебнуть немного эля, — пробормотал он своим низким грудным голосом.

Вскоре настроение у него заметно улучшилось, и он даже время от времени чему-то посмеивался. В один из моментов попойки, когда окосевший взгляд Сэмюеля неотрывно уткнулся в мелькавшие в разрезе платья Сэлли пышные груди, веселую улыбку словно ветром сдуло с лица Томаса. Он резко поднял веки, и его в общем-то трезвые глаза сразу же ухватили видневшийся на пальце дружка источник ярко-зеленого сияния. Он знал этот перстень, ведь ему так часто приходилось видеть, когда, доктор Эдмунде перевязывал ему какую-нибудь рану или подносил ко рту больной матери чашу с лекарственным снадобьем. Затем он перевел взгляд с перстня на его обладателя, и глаза его сузились, губы поджались, однако Томас смог подавить в себе гнев и теперь ждал.

Перед закрытием таверны Сэмюель нетвердой походкой вышел на улицу, крепко держась за руку человека, чуть ли не в два раза превосходившего его ростом и силой. Он смеялся и пел, тогда как напарник его хранил молчание.

— Эй, Томас, ты куда? Мы же прошли наш поворот. Ты что, набрался, как судья? — Сэмюель захихикал над собственной шуткой и громко икнул.

— Нет, мы идем правильно, — спокойно прозвучал глубокий голос Томаса, который почти нес тело своего приятеля по усаженной деревьями неширокой дороге.

— Нет! Нет! Нет! Нет! Нет! Да послушай же ты, Фома неверующий! — Он снова зашелся в смехе от своего чувства юмора. Между тем Томас провел его чуть дальше, пока они не оказались перед дверями длинного приземистого строения.

— Да ты совсем рехнулся, Томас! Что мы, сейчас работать будем? Ведь это же… — он неожиданно замер на полуслове, заметив выражение лица своего компаньона. В этот момент его настиг удар громадного кулака: Сэмюель не успел даже попытаться увернуться как почувствовал, будто лицо его взорвалось изнутри, и тут же шмякнулся спиной на деревянный пол. Широченная ручища ухватила его за волосы, подтянула кверху, и прежде, чем пьяненький мастер заметил дьявольский огонь, полыхавший в глазах Томаса Картера, он почувствовал, как ему в живот словно вонзилось пушечное ядро, потом еще и еще раз, пока он снова не оказался на пыльном полу. Какая-то сила подтянула его за плечи; он было начал вставать на ноги, но тут же его голова резко дернулась от очередного сокрушительного удара, и прежде, чем он снова рухнул, спасительная мгла окутала его сознание.

Постепенно выплывая из сплошного темного туннеля забытья, Сэмюель Пил увидел яркий свет, бивший ему в глаза. Чувствовал он себя отвратно, его подташнивало, лицо полыхало обжигающей болью. Кто-то с силой дернул его за палец. Распахнув глаза, он увидел, что Томас пытается стянуть с его руки зеленый перстень. Сэмюель попробовал было отдернуть руку, но та даже не сдвинулась с места, запястье застыло, словно парализованное. И тут он обнаружил, что то же самое было и с другой рукой обе они оказались зажатыми в тисках, укрепленных на верстаке Томаса. «Да что он там вытворяет с моими руками? — подумал Сэмюель. — Зачем-то даже на колени встал… Может, сошел с ума? Какого черта он стаскивает этот перстень? Ах, вот в чем дело: и Томасу приглянулась эта штуковина, захотелось отнять ее у меня. Но у него нет на это права, перстень принадлежит мне!»

— Ничего не выйдет, Томас, — прошлепал он разбитыми губами. — Это мое кольцо, оставь его, слышишь? Оставь!

Томас с шумом выдохнул через заросшие волосами ноздри и отпустил руку Сэмюеля.

— Томас, я домой хочу, — захныкал Сэмюель. — Отведи меня домой.

Тот не произнес ни слова, а затем наклонился над верстаком и взял с него одну из самых острых своих стамесок. Сэмюель неподвижным взором уставился на острый конец инструмента, который Томас приблизил к его пальцу, на который был надет перстень, после чего занес чернеющую массу тяжелого молотка. Хруста перерубаемой кости он не расслышал — лишь похожая на выстрел боль пулей пронзила его мозг. Из раны на деревянный верстак полилась густая кровь. От боли на глаза нахлынули слезы, удар молотом прошелся по его ушам, из глотки вырвался хриплый крик. Тем временем Томас снял перстень с отрубленного пальца, тщательно вытер его от крови и сунул себе в карман.

— Томас, Томас… — отчаянная мольба Сэмюеля эхом металась под потолком мастерской.

Между тем Томас сохранял полнейшее спокойствие — рука его снова потянулась к инструментам. Еще один точный, размеренный удар — хряп! — и очередной палец свалился на верстак, оставляя за собой кровавый след. Молоток поднимался опять и опять, нанося удар за ударом, когда Сэмюель, лишившись способности переносить эту чудовищную боль, потерял сознание.

Медленно приходя в себя, он почувствовал, что свет уже не слепит ему глаза, — вместо этого в ушах стоял оглушающий, надсадный стук, доносившийся откуда-то сверху. Ему показалось, что он различает звуки падающих на дерево комьев земли. Вот опять… Но где он? Сэмюель попытался проверить на ощупь, но тут же сморщился от резкой боли, когда окровавленные обрубки пальцев уткнулись во что-то твердое. «Черт, а как здесь душно-то, — подумал он. — Где я нахожусь?» Звуки падающих комьев постепенно затихали, словно уступая место новому ощущению — все более усиливающемуся запаху свежевырытой земли. И уже через мгновение ему показалось, что сердце в груди перестало биться от пронзившей сознание дикой, чудовищной мысли. Его закапывали в землю, хоронили! Значит, Томас действительно сошел с ума, если вздумал заживо похоронить его. Он отчаянно заколотил обезображенными руками вокруг себя, чтобы убедиться в своей догадке. Широких замахов не получалось — мешало узкое пространство гроба. Сердце его снова бешено заколотилось, ему показалось, что он даже слышит мечущееся под низким сводом деревянного ящика слабое эхо ударов. Невзирая на боль в руках, он забарабанил ими по крышке гроба, но тут же понял, что это бесполезно — ничего не получалось. Звук падающей на крышку земли полностью затих. Все, что он слышал теперь, был лишь свист собственного дыхания да отчаянный стук сердца. Воздух вокруг него постепенно становился все жарче, к нему примешивались запахи затхлости и сырости, присутствие которых с каждой секундой становилось все заметнее; с каждым судорожным движением он бросал свое тело на какие-то сантиметры из стороны в сторону, пока одежда не начала сползать с него, он окончательно запутался в ней и наконец затих, полностью недвижимый. Он широко распахнул рот, чтобы громко закричать и хотя бы этим хоть ненамного заглушить суматошные удары сердца, но вместо истошного вопля услышал лишь какое-то странное, булькающее, совсем жалобное похрипывание, донесшееся из его саднившей глотки. «Ну разве не мог Томас ограничиться тем, что отрубил мне все пальцы? Зачем еще и язык-то вырывать?..» — почему-то подумалось Сэмюелю Пилу в один из последних моментов его жизни.

Далси Грей

ПЯТНИСТЫЙ БУЛЬТЕРЬЕР

Лицо ребенка побагровело от гнева, в живых голубых глазах бриллиантами засверкали слезы.

— Вы свинья, мерзкая свинья. Самая настоящая старая скотина! — кричала девочка.

Мисс Дайси с размаху дала ей пощечину, от которой ребенок буквально отлетел в сторону.

— Не смей со мной так разговаривать, ты, маленькая негодная девчонка! Иди наверх и немедленно ложись в постель, — она топнула ногой. — Иди и делай то, что тебе говорят!

— Не пойду, — прорыдала девочка. — И я не негодная. Это вы негодная. И к тому же старая. У вас растут ужасные усы, и я ненавижу вас. — Она лежала на полу в той самой позе, в которой оказалась после удара мисс Дайси.

Женщина бросилась к ней и схватила за платье — сзади, у шеи.

— Делай, что тебе сказано, и немедленно отправляйся в постель! — завопила она.

— Ненавижу вас, ненавижу вас, ненавижу! — все так же со слезами в голосе повторяла девочка.

Лицо мисс Дайси окаменело:

— Сейчас я сделаю так, что у тебя действительно появится повод ненавидеть меня. Ты — самая непослушная и невоспитанная девчонка, с которой мне когда-либо приходилось иметь дело, и я научу тебя, как себя вести, пусть даже для этого мне понадобится целая жизнь.

— Вы врунья, обманщица, вот вы кто, — сказала девочка. — Вы сами сказали, что первый, кто найдет гнездо ржанки, получит яйцо — я первой нашла его, а вы отдали яйцо Найджелу.

— Найджел — хороший мальчик, а ты — противная девчонка.

— Это не имеет никакого значения. Вы пообещали и сами же нарушили свое обещание. Фермер сказал, что мы можем взять только одно яйцо ржанки, так что теперь сколько бы я ни старалась, все будет без толку, зря.

— Найджел носит очки. Сам бы он никогда не нашел гнездо.

— Маменькин сынок этот ваш Найджел, и я ненавижу его.

Мисс Дайси снова вышла из себя:

— Отправляйся в постель, а то получишь хорошую взбучку.

Джанет медленно направилась к двери.

— Когда-нибудь вы сильно пожалеете об этом, — проговорила она.

Мисс Дайси расхохоталась.

Всю дорогу, пока Джанет поднималась по лестнице, цепляясь носком туфли за каждую ступеньку, а потом, шаркая, приближалась к постели, усаживалась на нее и стаскивала обувь, шмыгая одной туфлей о другую, в ушах ее стоял этот смех. Она посмотрела в окно, где на ветке дерева сидел черный дрозд и заливался песней, и снова подумала о том унижении, которое вытерпела от мисс Дайси.

— Свинья. Животное. Корова. Лгунья. Обманщица, — тихо, под нос себе проговорила она. — Животное. Ненавижу тебя, ненавижу. — Она снова горько разрыдалась. — О, мамочка, мамочка, почему тебя нет сейчас в Англии? Я такая несчастная и одинокая. Все ученики проводят свои каникулы дома, а нас с Найджелом отправили к этой проклятой мисс Дайси. Ты даже не знаешь, какая она свинья. Зато я знаю! И ты не знаешь, что Найджел тоже оказался свиньей.

Она медленно склонилась над кроватью и с печальным, несчастным видом полезла рукой под подушку. Да, все в порядке — она здесь. Ее самое главное сокровище. Книжка, которая называлась «Непонятый». В ней говорилось о мальчике, которого всегда любили меньше, чем его брата. Когда этот брат плохо повел себя и в конце концов свалился в пруд, он прыгнул в воду и спас его, а сам утонул. А потом его окружили многочисленные родственники, плакавшие над его телом и отдававшие ему всю свою любовь, которой он так страстно домогался при жизни. Теперь он стал героем. Джанет идентифицировала себя с этим маленьким мальчиком. Она всюду возила эту книжку с собой и постоянно ее перечитывала.

Джанет и Найджел были сводные сестра и брат. Их родители — мать Джанет и отчим — были сейчас за границей (отчим работал в Гане), а дети учились в английской школе. На пасхальные каникулы младшая воспитательница подготовительного класса, в который ходили оба ребенка, предложила, чтобы дети провели эти дни в ее маленьком, очаровательном деревенском домике, естественно, в обмен на довольно приличную сумму денег. Мисс Дайси всегда любила Найджела, а к Джанет относилась с неприязнью, за что девочка платила ей той же монетой и всегда старалась как-нибудь набедокурить или нагрубить воспитательнице. Оба ребенка увлеченно собирали птичьи яйца и отчаянно соревновались друг с другом, кому удастся найти их больше. Узнав об их увлечении, местный фермер действительно разрешил им искать гнезда ржанок, но при этом добавил, что взять можно будет только одно яйцо. По уговору, оно предназначалось тому, кто первым отыщет гнездо. Победила Джанет, но мисс Дайси отдала яйцо Найджелу.

— Свинья-свинья-свинья-корова-корова-корова, — продолжала всхлипывать Джанет. — Ненавижу тебя, Найджел. Обоих вас ненавижу. — Наконец она успокоилась, утерла слезы и принялась читать.

Мисс Дайси услышала, что девочка наконец угомонилась, и вздумала посмотреть, чем она занимается. Она тихонько подкралась к двери и застала ребенка с головой ушедшим в чтение.

— Я сказала, чтобы ты ложилась в постель.

— Я и так в постели.

— Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Немедленно брось читать и ложись.

— Не хочу!

— Делай, что тебе сказано.

— Не хочу!

— Ну-ка дай сюда книжку.

— Нет.

— Немедленно дай ее мне.

— Нет.

Мисс Дайси выхватила книгу из рук девочки, взглянула на обложку и снова рассмеялась.

— Вот уж действительно! — воскликнула она. — Так я и знала — слезливые, сентиментальные рассказики. Надо же — «Непонятый»! Насколько я понимаю, ты и себя считаешь непонятой?

— Это моя книжка. Отдайте.

— Я ее конфискую.

— Она моя, моя, моя!

Мисс Дайси направилась к двери.

— Она будет моей до тех пор, пока ты не научишься как себя вести! А сейчас немедленно ложись в постель, иначе останешься без ужина.

— Но сейчас ведь только четыре часа.

— А заодно и без чая, — добавила мисс Дайси, захлопывая за собой дверь.

Джанет медленно разделась и легла в постель. Ее буквально трясло от гнева. «Ну, я тебе покажу, — подумала она. — Обязательно покажу, увидишь тогда. Вот тогда ты увидишь». Она зарылась головой в подушку. «Но что я могу сделать?» — задалась она вопросом.

Она долго, непрерывно думала об этом, и наконец в ее головке стала прорисовываться определенная идея.

— Получишь еще у меня, — пробормотала она, осторожно выползла из-под одеяла, тихонько приоткрыла дверь и прислушалась. До нее доносились неразборчивые голоса мисс Дайси и Найджела — оба сидели в столовой. Слышалось негромкое постукивание фарфоровой посуды.

«Алчные создания, — подумала она. — Чай пьют». Она на цыпочках вышла в коридор и быстро добежала до двери в спальню мисс Дайси. Там женщина хранила свою собственную драгоценную коллекцию книг. Она неоднократно говорила детям, что книги эти очень дорогие и что дороже их у нее нет ничего на свете.

Комната мисс Дайси была большой, светлой и прямо-таки вылизанной. Шторы в цветочек, постельное белье в цветочек, а стены и потолок — розовые. На ночном столике рядом с кроватью стояла лампа под розовым абажуром, а еще две точно такие же украшали туалетный столик. Сам столик был сделан в форме почки, покрыт стеклом, а по бокам отделан рюшем; на нем стояли баночки со всевозможными косметическими снадобьями, лежали серебряная щетка для волос, расческа, две подобранные в тон щетки для чистки одежды и ручное зеркало в серебряной раме. Здесь же стояли две фотографии, тоже в рамках: на одной были изображены пожилые мужчина и женщина, сидевшие в саду (очевидно, смекнул ребенок, родители мисс Дайси), а на другой запечатлен молодой и довольно привлекательный мужчина.

На стене слева от кровати располагалась небольшая деревянная книжная полка, уставленная рядами книг в кожаных переплетах.

— Она взяла мою, а я возьму ее, — сказала Джанет.

Она взяла с полки первую попавшуюся книгу и стала листать ее. Это была очень тяжелая книга в красном кожаном переплете с золоченым обрезом. «Что же мне с ней сделать? — думала девочка. — Как сильнее всего досадить мисс Дайси?»

Джанет посмотрела в сторону ванной и открыла дверь, соединяющую ее со спальней мисс Дайси.

— Отлично, — произнесла она вслух, — я испорчу ее книги.

Впрочем, еще до того как войти в комнату, она уже знала, что именно сделает. Но вот как? Сейчас идея прояснилась. Она открыла кран в ванне, всунула затычку и бросила две книги в красных переплетах в воду. К глубокому удовлетворению ребенка очень скоро краска с обложек стала сползать, а сами они намокли, потемнели, стали почти черными. Страницы загибались кверху и при небольшом содействии со стороны Джанет легко отдалялись от переплета. В воде уже плавало несколько листков. Джанет смотрела на происходящее и испытывала громадное удовлетворение. Потом она вернулась в спальню, подхватила вторую порцию книг и тоже швырнула их в воду. В тот момент, когда она собиралась снять с полки третью охапку книг, в комнату вошла мисс Дайси.

Джанет никогда не приходилось видеть, чтобы человек так сердился. Лицо мисс Дайси смертельно побелело, она смотрела на девочку почти безумными глазами. Сначала она принялась драть Джанет уши, а затем, подхватив под руки, чуть не волоком оттащила назад в ее спальню и бросила на кровать.

— Я убью тебя за это, — проговорила она, после чего подняла одну туфлю девочки, задрала ее ночную рубашку и принялась отчаянно колотить. Джанет кричала, но почти рехнувшаяся женщина словно не замечала этих криков и продолжала избивать девочку. Тело ребенка покрылось багровыми полосами и пятнами, на коже появились толстые рубцы, а сама она тщетно пыталась спрятать голову под подушку.

— Я убью тебя! Я убью тебя! — повторяла мисс Дайси.

Найджел, который неслышно подошел к дверному проему, бесстрастно наблюдал происходящее.

Наконец женщина заметила его и, собрав всю свою волю, что стоило ей неимоверных усилий, как можно спокойнее, даже с подобием улыбки на лице, произнесла:

— Найджел! А ты что здесь делаешь?

— Пришел посмотреть, — спокойно ответил мальчик.

— Джанет вела себя очень плохо. Настолько плохо, что я буду вынуждена отправить ее — не хочу больше видеть эту мерзкую девчонку.

— Мне тоже придется уехать, мисс Дайси?

— Не знаю пока, дорогой. Оставим Джанет, а сами давай спустимся в столовую и допьем наш чай.

Они оставили истерично рыдавшего ребенка и спустились вниз.

— А что она сделала? — поинтересовался Найджел.

— Не могу пока тебе этого сказать, но уверяю, это было нечто такое ужасное, что Господь никогда не простит ее.

— А вы ее когда-нибудь простите?

— Никогда!

Найджел положил себе кусок торта.

— А вы довольно сильно отхлестали ее, — заметил он.

— Да, но не сильнее, чем она того заслуживала.

— И вы сказали, что хотите убить ее.

— Нет, мой дорогой, я этого никогда не сделаю.

— Но я же сам слышал.

— Нет, дорогой.

— Ну что ж, ладно, мисс Дайси.

Мисс Дайси снова попыталась изобразить на лице улыбку, но потрясение ее было столь велико, что вместо улыбки получилась какая-то дикая гримаса.

— Она заслужила эту порку, Найджел, — сказала женщина.

— Да, мисс Дайси, — ровным голосом откликнулся Найджел.

Прошло несколько часов. Мисс Дайси почитала Найджелу «Дэвида Копперфильда», сидя с ним в гостиной у камина, потом угостила бутербродом — это было своеобразной добавкой к ужину, — проводила наверх в спальню и уложила в постель, не забыв поцеловать перед сном.

— Джанет вы тоже поцелуете и пожелаете спокойной ночи? — поинтересовался он.

— Нет, дорогой.

— И никогда этого не будете делать?

— Нет, дорогой.

— Ведите себя с ней так, как она того заслуживает, — удовлетворенным тоном проговорил мальчик.

Несмотря на все происшедшее, мисс Дайси была слегка шокирована его словами:

— А разве тебе не хочется, чтобы я ее простила, дорогой?

— Нет. Она мне не нравится.

Они посмотрели друг другу в глаза, после чего женщина снова поцеловала Найджела:

— Ну, а теперь спи.

В десять часов вечера она, как обычно перед сном, спустилась во двор, чтобы проверить, как себя чувствует их сторожевая собака Шеба. Это была четырехгодовалая пятнистая сука бультерера. Мисс Дайси купила ее три года назад, после того как кто-то пытался обокрасть ее квартиру. Собака была необыкновенно сильной для своего размера, с мощными плечами, плоской головой и красноватыми глазами. Животное было довольно нервным, постоянно пребывало в напряжении, и поведение его отличалось крайней непредсказуемостью. Даже сама мисс Дайси побаивалась его. Когда собака впервые появилась в доме, хозяйка, которая всегда считала, что любит животных, решила было позволить ей весь день оставаться в помещении, однако было в поведении Шебы нечто такое, что заставило мисс Дайси усомниться в ее качествах домашней собачонки. Дело в том, что Шеба неотрывно, постоянно смотрела на хозяйку, что бы та ни делала и где бы ни находилась, в результате чего и та невольно поднимала на нее свой взгляд, после чего собака начинала злобно рычать. Пару раз, когда мисс Дайси делала какие-то резкие движения, Шеба даже пыталась кинуться на нее. То же самое происходило, если животное пугалось какого-то неожиданного звука. В общем, после всего этого мисс Дайси стала держать Шебу во дворе, где она сидела в конуре на цепи.

Какое-то подобие удовольствия или признательности собака выказывала лишь один раз в день — когда мисс Дайси где-то около полудня приносила ей еду. Вот и сегодня, когда хозяйка вечером спустилась к ней, Шеба злобно обнажила клыки и издала протяжное рычание.

— Спокойной ночи, Шеба, — твердым голосом проговорила мисс Дайси. Шеба неотрывно смотрела на нее из конуры своими поблескивающими глазами.

Мисс Дайси заперла дверь дома на замок и дополнительный засов. Затем выключила внизу весь свет, поднялась по лестнице, заглянула в спальню Найджела, убедилась, что он спит, потом тихонько подошла к комнате Джанет, откуда не доносилось ни звука, и наконец прошла в свою спальню.

Примерно в три часа ночи она проснулась; потому что услышала слабое поскрипывание половиц. Она села в постели, нащупала халат, подошла к двери и распахнула ее.

В предрассветной мгле она различила силуэт Джанет, которая тихонько спускалась по лестнице, держа в руке свой чемодан.

Резко вспыхнул свет.

— Джанет! — позвала женщина. — Что это ты надумала?

Девочка побежала.

— Джанет, вернись. Немедленно иди сюда.

Джанет продолжала спускаться, только сейчас мисс Дайси заметила, что та прихрамывает. Она бросилась за ней и догнала уже в холле.

— Куда это ты идешь?

— Я уезжаю, — ответила Джанет. — Я не останусь здесь ни минуты.

— Возвращайся в постель.

— Нет.

— И куда же ты пойдешь посреди ночи?

— Пойду в полицию и покажу им свои синяки.

Мисс Дайси испугалась, а испугавшись, снова сильно рассердилась:

— Ты себя отвратительно вела и была за это наказана.

— Мне кажется мисс Дайси, что вы немного сумасшедшая, — сказала девочка.

Они смотрели друг на друга: обе были разгневаны, обе были напуганы, каждая люто ненавидела другую.

Мисс Дайси снова подхватила девочку под руки, так же почти волоком подняла ее наверх, затолкала в спальню и заперла на ключ. Джанет заколотила по двери, все время громко крича.

— Кричи сколько хочешь! — мисс Дайси сама перешла на крик. — Никто тебя не услышит.

Она спустилась вниз и налила себе немного бренди.

— Вот ведь маленькая сучка! — со злобой в голосе громко проговорила она. — Точно сучка! Как она только осмелилась!

Вместе с тем она поняла, что попала в довольно неприятную ситуацию. Если бы девочке действительно удалось убежать и добраться до полицейского участка, где она показала бы все свои синяки и царапины, для мисс Дайси настали бы черные времена. Она сидела перед электрическим камином и дрожа обдумывала свое положение. Разумеется, девчонку она никуда отсюда не выпустит, это ясно. Более того, это жизненно важно. Если только… если только… произошел бы какой-нибудь несчастный случай. Вот только какой?

Полчаса спустя она вышла во двор, неся в руке предназначавшиеся для Шебы два куска сырого мяса.

— Хорошая девочка Шеба, — проговорила она, — хорошая девочка, — голос ее звучал мягко. Она дала собаке один кусок, после чего отстегнула цепь и повела изумленное, полусонное животное в дом. Шеба не сопротивлялась.

Остановившись перед дверью комнаты Джанет, она еще раз повторила:

— Хорошая собачка, хорошая, — после чего распахнула дверь, швырнула внутрь второй кусок, втолкнула туда же собаку и быстро заперла комнату на ключ.

Чуть позже она услышала истошный вопль, вслед за ним ужасное рычание, но вскоре в доме вновь воцарилась тишина.

На следующее утро, когда Найджел наслаждался своим завтраком, мисс Дайси завела с ним разговор:

— Знаешь, Найджел, я должна сказать тебе нечто очень печальное, даже страшное.

Найджел молча посмотрел на нее, держа в руке вилку с нанизанным на нее куском ветчины.

— Ты ничего не слышал ночью? — спросила женщина.

— Что именно, мисс Дайси.

— Ну, какой-нибудь шум?

— Может и слышал. А почему вы спрашиваете?

— С ней произошло нечто ужасное, совсем ужасное. Ты помнишь, что вчера я была вынуждена наказать Джанет?

— Да, мисс Дайси.

— Мне кажется, она так и не поняла, за что ее наказывают. Ну вот, мне кажется, что она решила отомстить и потому спустилась во двор, подошла к конуре Шебы и спустила ее с цепи.

— Правда, мисс Дайси?

— Да, а потом привела ее к себе в комнату. Ты же помнишь, я рассказывала тебе, какая у меня нервная собака, как она злится, если кто-то смотрит на нее, и что именно поэтому я никогда не пускаю ее в дом?

— Да, мисс Дайси.

— Мне кажется, Джанет на это и рассчитывала. Она привела собаку в дом, думая, что она набросится на меня. Но получилось, наверное, так, что она сама напугала Шебу, та набросилась на нее и загрызла насмерть.

— Насмерть? — спокойно переспросил Найджел.

— Да. Бедная, несчастная Джанет умерла.

— А где сейчас Шеба?

— Там же, у нее в комнате. Придется ее тоже убить.

— Бедная Шеба.

И вновь мисс Дайси потрясла реакция Найджела.

— Да, действительно, такая бедняжка, — согласилась она. — Но видишь ли, Найджел, тебе наверняка придется что-то рассказать полицейским, и я хотела бы, чтобы ты пересказал им все то, о чем мы сейчас с тобой говорили.

— А про вчерашний день мне им что сказать?

— Я тебе и про это скажу, но только ты должен будешь пересказать им все слово в слово; хорошо, дорогой?

— А можно я возьму себе коллекцию яиц Джанет? Тем более, что она умерла?

Мисс Дайси невольно изумилась и посмотрела на него в упор.

— Да, дорогой, конечно же, возьми ее.

— И еще один кусочек омлета, хорошо?

— Ну разумеется. Возьми мой — я не голодна.

Воцарилась долгая пауза, пока Найджел наконец не заговорил:

— Пожалуй, нам придется хорошенько обмозговать, что говорить про всё ее синяки, ссадины и другие следы, правда?

Мисс Дайси почувствовала, как у нее замирает сердце.

— Что ты хочешь сказать? — спросила она.

— Я понимаю, конечно, мисс Дайси, мне всего одиннадцать лет, но дураком меня еще никто не называл, — промолвил мальчик. — Кстати, для начала не могли бы вы в эту неделю дать мне побольше карманных денег?

Алэн Хиллери

ПЕПЕЛИЩЕ

Доктор Фрэнк Морроу устало откинулся на спинку стула, отодвинул от себя микроскоп и вздохнул. День был жаркий — браслет его дорогих часов сильно врезался в запястье, оставив влажный вдавленный след.

— Половина восьмого, — пробормотал он. — Хватит! И так чертовски вымотался.

Доктор был высоким худощавым мужчиной, весьма неплохо сохранившимся для своих пятидесяти пяти лет. Его маленькие изящные руки пятнадцать лет назад сослужили ему неплохую службу, создав репутацию талантливого и преуспевающего хирурга. Сейчас он полностью оставил практику и переключился на научную работу, занявшись исследованиями, связанными с пересадкой органов. И, надо отдать должное, немало преуспел и на этом поприще. Одним словом, все шло нормально, но сейчас он действительно чертовски устал.

И не мудрено. История эта тянулась уже целых шесть месяцев — шесть долгих, мучительных месяцев, превратившихся в сплошную, бесконечную пытку. А началось все с того, что как-то раз он раньше времени вернулся с работы…

Женился он поздно. Женщины вообще мало интересовали его, и он обращал на них внимание — по-настоящему пристальное внимание, — лишь когда они попадали к нему на операционный стол или обслуживали его в ресторане: он всегда опасался, как бы в один прекрасный день кто-нибудь из них не облил супом его брюки.

Но Мелани оказалась совсем другой женщиной. Будучи почти на четверть века моложе его, она тем не менее сумела свести к минимуму эту возрастную разницу. Впервые за всю свою не очень уж короткую жизнь доктор Морроу почувствовал себя по-настоящему счастливым именно благодаря Мелани. Он был по уши влюблен в свою молодую жену и безгранично ей предан. Личная жизнь предстала перед ним в совершенно новом свете, и он действительно был счастлив от того, что теперь ее заполняли не только обеды в ресторанах и беседы с приятелями по работе, но и совместные визиты к друзьям и знакомым, прогулки на яхте и прочие радости удачного супружества. К своему удивлению он заметил, что его все чаще тянет домой, и порой с трудом заставлял себя досидеть до конца рабочего дня, хотя в этом и не было особой необходимости. Однако доктор предпочитал соблюдать установленный порядок. И вот однажды он решил отложить на следующий день не очень срочную работу, сел в машину и, купив по дороге цветов, поехал домой.

Идя по дорожке сада к дому, он с удивлением заметил, что входная дверь распахнута настежь. На ступеньках крыльца стоял молодой человек и разговаривал с женщиной, силуэт которой четко вырисовывался в дверном проеме.

— Да, Роберт, — мелодичный голос Мелани словно таял в вечернем воздухе, — благодарю вас. Это было великолепно! Да, пожалуйста, приходите и завтра вечером. Нет-нет, он придет не раньше десяти, так что у нас будет уйма времени.

Слова эти ножом полоснули по сердцу доктора Морроу. Он быстро отступил в кусты и замер, ожидая, когда незнакомец пройдет мимо.

После того случая были и другие, различавшиеся лишь небольшими вариациями. Решив не показывать свою осведомленность о происходящем, Морроу до полуночи просиживал в лаборатории, хотя работа его от этого практически не продвигалась. Да и неудивительно — мысли его были заняты другим. В воображении нескончаемо множились сочиненные им же самим образы, приобретшие за истекшие полгода особую живость и красочность: его милая, его божественная Мелани, скинув маску лицемерия, которую она носила в общении с ним, нежно воркует с молодым человеком, забыв про его любовь, растоптав его чувство, предав их счастье…

И все эти долгие, мучительные дни он не мог избавиться от гнетущего чувства несправедливости, от ощущения собственного бессилия и подавленности. Постепенно в его мозгу стала зреть и набирать силу другая мысль, которая, как ему казалось, имела большее право на существование, нежели горькие переживания и выматывающее долготерпение.

И этот день настал.

Доктор Морроу поднялся со стула, выключил в лаборатории свет, прошел в свой маленький кабинет и начал делать какие-то пометки на листочке блокнота.

Часом позже он вышел из здания — пружинящей, помолодевшей походкой, с улыбкой на губах.

Прошла неделя. Как-то утром супруги мирно сидели за столом и завтракали. Просмотрев газетные страницы, посвященные модам и светским сплетням, Мелани дошла до отдела объявлений — о свадьбах, днях рождения, кончинах. Интересного там было мало, и она уже собиралась перевернуть страницу, как вдруг увидела нечто странное. Она трижды перечитала это объявление, отказываясь верить собственным глазам.

Скончалась миссис Мелани Морроу, тридцатилетняя супруга и нежная спутница доктора Фрэнка Морроу. Смерть наступила внезапно, в их доме. Похороны пятнадцатого, в 11 утра. Приглашаются только близкие. Пожалуйста, без цветов.

— Фрэнк, — еле слышно прошептала она, — это ты поместил объявление о…

— Естественно я, дорогая, — с отсутствующим видом подтвердил доктор.

— Но Фрэнк, — в ее голосе слышалась близкая паника. — Что все это значит? Ты решил так пошутить?

— Нет, моя милая, это не шутка.

— Но почему, зачем? Что ты хоч… — она не смогла договорить. Сокрушительным ударом муж выбил ей передние зубы, и она потеряла сознание.

Доктор Морроу быстро перетащил потерявшую сознание Мелани в соседнюю комнату и осторожно положил на диван. Потом со свойственной ему тщательностью он выбрал шприц, иглу и, взглянув на часы, ввел какую-то жидкость в вену Мелани.

— Вот так-то, моя милая, неверная женушка, — приговаривал он. — Полежи пока здесь — твое время еще не наступило.

Похоронное бюро, куда он заблаговременно позвонил, работало оперативно и уже через полчаса прислало своих сотрудников. После тривиальных слов утешения в адрес убитого горем мужа они незамедлительно приступили к своим обязанностям. Приехавший вскоре после них врач — давний друг доктора Морроу быстро составил заключение о смерти и выдал разрешение на захоронение. Сидя с ним в кабинете, Морроу с тревогой прислушивался к голосам служителей похоронного бюро — не дай Бог, если они что-нибудь обнаружат… Но он сделал все как надо: укол подействовал великолепно, и сотрудники похоронного бюро с уверенностью проделывали обычные манипуляции над трупом, проявляя при этом присущий им профессионализм.

После их ухода Морроу вновь остался наедине с женой, тело которой было обряжено в роскошный саван. На небольшой подушке покоилась голова с аккуратно уложенными огненно-рыжими волосами.

Улыбнувшись, он осторожно отвернул края савана, достал толстую швейную иглу и накрепко пришил руки жены к ее груди; потом так же старательно сшил вместе бедра и ступни. Работал он быстро, с вдохновением, как когда-то в годы молодости делал свою лучшую операцию, а когда наконец закончил, аккуратно обрезал концы ниток и расправил складки савана. Потом опять вдел нитку в иголку и старательно сшил губы. После этого доктор налил себе полный стакан виски.

Процедура похорон прошла спокойно, как и планировалось. Присутствовали лишь самые близкие друзья, в круг которых доктора ввела Мелани. Горестные покачивания голов, скорбно прижатые к груди руки, белоснежные платочки, поминутно подносимые к уголкам глаз. Под конец кортеж автомашин медленно проследовал к городскому крематорию. Ларчик с личными вещами усопшей покоился на крышке гроба. Играла похоронная музыка…

В назначенное время чья-то рука нажала нужную кнопку, и гроб стал плавно опускаться в черный люк.

Глубоко внизу служащий крематория, увидев гроб, легонько присвистнул:

— Красота! Но дело есть дело. И если уж эти чертовы буржуа поставили меня на это место, я сделаю все, чтобы не только отработать свои денежки, но и разбогатеть.

Он даже крякнул от удовольствия: хорошо сказано, хотя никто и не слышит. Затем резким движением он распахнул створки печи и, толкнув гроб, покатившийся на металлических горизонтальных роликах, быстро затворил створки. Лязгающий, тягучий звук понесся ввысь, ударяясь о стены подвала, лифта и, наконец, траурного зала, к тому времени уже опустевшего.

Мелани тоже услышала этот звук. В сущности, это было ее первым ощущением, первым соприкосновением с реальной действительностью после долгого забытья. Поначалу она ничего не могла понять и лишь чувствовала себя странно стесненной — руки, ноги, рот и… темнота, скрывавшая очертания гроба. Она попыталась было приподнять его крышку, хотела закричать, но, как только нитки врезались в мякоть ее губ, внезапно поняла все: и тот некролог в газете, и удар мужа, и… неожиданно быстро нарастающий жар.

Боже праведный, да ведь она в гробу, ее сжигают! Сжигают заживо!!! Слепая паника охватила Мелани, она вся задрожала, тело ее изогнулось, она попыталась повернуться в одну сторону, потом в другую… Должно быть, так сражается душа грешника в чистилище, разрывая кожу, выдергивая из собственного тела куски мяса — нитки все же поддавались! — она уже заливалась собственной кровью, начинавшей закипать на дне гроба.

Поздно! Языки сильного пламени начисто проели его тонкие стенки и набросились на беззащитное тело. Последним ощущением женщины было медленное течение двух густых струй — то было все, что осталось от ее лопнувших глаз…

Получасом позже служащий крематория отложил газету, выключил газ и привычным жестом смахнул в лоток скопившийся в печи пепел.

Часы пробили пять, когда доктор Морроу разделался с пятой порцией спиртного. «Отличный денек, — подумал он. — Раз и навсегда покончил с неверной женушкой. Теперь можно спокойно заняться работой, от которой пришлось ненадолго отключиться. И ради кого? Ради этой?!»

Резкий стук в дверь прервал его раздумья: кому это он мог понадобиться в такой день?

В дверях стоял Роберт — тот самый тайный посетитель Мелани. Под мышкой он держал завернутый в бумагу широкий плоский предмет.

— Добрый вечер, доктор, — приветливо улыбаясь проговорил он. — Во-первых, поздравляю вас с днем рождения, а во-вторых, вот, пожалуйста, — он протянул Морроу сверток.

«Черт, со всеми этими делами совсем забыл, что у меня сегодня день рождения, — подумал доктор. — Но что все это значит? И что он мне сует?»

— Что это такое? — раздраженно спросил он.

— Как что? А вы разве не знаете? Хотя, понимаю. Видите ли, я художник… — начал объяснять он, одновременно разворачивая бумажные листы и доставая из них большой поясной портрет Мелани.

Как верно он уловил выражение ее глаз, поворот головы и эти искорки света в медно-золотистых волосах…

— Так вот, — продолжал он, — ваша жена пригласила меня с тем, чтобы к вашему дню рождения я написал ее портрет. Мы хотели держать все это в тайне, чтобы получился настоящий сюрприз. Приходилось работать вечерами, пока вы были в лаборатории. Целых полгода вкалывал, но, думаю, вам понравится.

Комната бешено закружилась, стены, как живые, двинулись на доктора Морроу. Он с трудом поднял веки, и взгляд его упал на изящную надпись, притаившуюся в левом нижнем углу портрета:

«Фрэнку, моей единственной любви, от Мелани».

Дэвид Грант

ЛЕТУЧИЕ МЫШИ

Позади дома Уиндропов находился большой сад, в дальнем конце которого стоял деревянный сарай. Поначалу его использовали для хранения садового инвентаря и всякого хлама, который когда-нибудь мог пригодиться, но сейчас помещение было целиком предоставлено в распоряжение восьмилетнего сына Уиндропов — Мэрвина. При этом родители мальчика преследовали двойную цель: во-первых, у Мэрвина появлялся свой собственный закуток, где он мог делать что угодно, устраивать любой беспорядок, а заодно постепенно приучаться к самостоятельности; во-вторых же, сарай должен был стать тем местом, где родители могли оставить сына, уходя в гости и не желая слишком травмировать его психику своим отсутствием. Таким образом они обретали возможность сходить в театр, на танцы или встретиться с друзьями. Вскоре отец с матерью не без удовольствия заметили, что чем бы ни занимался Мэрвин в сарае, это обычно настолько увлекало его, что он с полнейшим безразличием относился к отсутствию родителей, как бы долго их не было дома.

Главным увлечением Мэрвина, пожалуй, было коллекционирование разных животных и наблюдение за их поведением. Было похоже, что мальчик действительно заинтересовался животным миром и со временем при помощи и содействии отца (добиться которого, правда, ему удалось лишь после долгих упрашиваний) он добился неплохих результатов в разведении всевозможных маленьких живых созданий, начиная от кроликов и кончая гусеницами. Мальчик проводил в сарае долгие часы, внимательно наблюдая за передвижениями животных, изучая их привычки, всматриваясь в детали подчас короткой, но весьма насыщенной жизни, прекращавшейся тихой и незаметной смертью.

Впрочем, эта идея с сараем имела и свою негативную сторону: Мэрвин стал привыкать к подобному быстрому и легкому избавлению от родительской опеки и слишком быстро становился самостоятельным, а его любовь к мамочке и папочке столь же стремительно переключалась на животных, взлелеянных им в дальнем конце сада. Впрочем, если у четы Уиндропов порой и возникали робкие сомнения по этому поводу, то они недолго их мучили, быстро улетучиваясь в атмосфере приятного времяпрепровождения. Они даже считали себя счастливчиками оттого, что судьба подарила им ребенка, которого вполне можно было оставить одного, ничуть не тревожась за его благополучие. Как и всякий ребенок, Мэрвин не видел во всем этом ничего плохого, так что все могло бы идти своим чередом, не причиняя никому ни беспокойства, ни тем более вреда, не случись однажды серьезной неприятности, которая впервые продемонстрировала мальчику всю степень его покинутости.

В первое время, после того как Мэрвин завладел сараем, родители неизменно появлялись в его дверях и робко сообщали сыну о том, что собираются куда-то пойти; позднее они стали приходить в сарай уже готовыми к уходу и коротко бросали: «Ну ладно, Мэрвин, мы пошли». Обычно увлеченный своей коллекцией или каким-нибудь занятием, мальчик также бурчал им что-то в ответ — на том диалог и завершался. Заметив почти полное отсутствие интереса к ним со стороны сына, родители вскоре вообще перестали наведываться в сарай; изредка информировали его за обеденным столом о своих планах, но чаще не делали даже этого и просто тихонько уходили, предоставляя сына самому себе.

Как-то вечером они по обыкновению тайком ушли то ли в гости, то ли в кино, а мальчик в это время увлеченно переделывал ящик из-под апельсинов, конструируя из него клетку для недавно пойманного ужа. Начинало смеркаться, и он зажег свет, работая все с той же самозабвенной увлеченностью, которой стали отличаться все его действия в периоды одиночества. Лампочка была довольно слабая, и мальчику пришлось низко наклониться, состругивая излишки дерева неловко зажатой в руке стамеской. Неожиданно лезвие соскочило, на левой руке показалась кровь, а все тело пронзила острая боль. Стамеска свалилась на пол, а Мэрвин кинулся прочь из сарая, громко крича от боли и потрясения. Он стал пробираться через сад к дому, часто спотыкаясь и не переставая плакать; рука плетью свисала вдоль тела, кровь капала на землю. Наконец добравшись до дома, он кинулся наверх — к родителям. Его окружала темнота.

— Мамочка! Папочка! Я порезался! — кричал он, но так и не услышал никакого ответа. Ребенок немного подождал, перевел дыхание и почти успокоился, охваченный изумлением оттого, что родители не спешат к нему на помощь. Потом он позвал еще раз, но ответа опять не дождался. Тогда он стал рыскать по дому, заглядывая в каждую комнату и не переставая звать мать и отца. В конце концов Мэрвин вбежал в свою спальню и, содрогаясь от душивших его рыданий, повалился на кровать. Его правая, неповрежденная рука судорожно вцепилась в покрывало, да так, что побелели суставы пальцев. Не в силах больше плакать, он немного успокоился, продолжая с шумом всхлипывать, глотая воздух и пытаясь справиться с собой.

Борясь с болью и охватившим его потрясением, мальчик сжал зубы и, набравшись смелости, посмотрел на раненое запястье. Каким-то чудом он не задел артерию, но из раны продолжала течь кровь, и боль пронизывала всю руку. Мэрвин неотрывно смотрел на нее, и месяцы самостоятельной жизни словно всплыли на поверхность его сознания. Наконец он почти твердым шагом вышел из комнаты, отстранив порезанную руку, и направился в сторону ванной. Там он открыл кран с холодной водой и сунул ладонь под струю.

От соприкосновения раны с леденящей влагой ребенок едва не лишился сознания, однако природная воля помогла ему выдержать. После этого он вынул из шкафчика над раковиной пузырек с йодом, зубами вытащил пробку и нетвердой рукой полил рану бурой жидкостью. Боль была дикой. И снова, сжав зубы, он пересилил боль, понимая, что все эти меры действительно необходимы. Лицо мальчика приобрело сероватый оттенок, но взгляд оставался твердым, когда он, отыскав бинт, принялся неловко обматывать им рану, припоминая, как это когда-то делала мать. Только сейчас мать не пришла к нему на помощь — ни она, ни отец не помогли ему! Этого он им никогда не забудет.

В конце концов мальчику удалось кое-как перебинтовать кисть и затянуть примитивный узел. Кровь, смешиваясь с йодом, продолжала сочиться сквозь марлю, однако его это уже почти не волновало: он чувствовал слабость от потери крови и потрясения, вызванного не столько самой травмой, сколько тем обстоятельством, что остался один и был вынужден сам оказывать себе помощь, тогда как это было обязанностью других. Снова доковыляв до своей спальни, он рухнул на кровать и потерял сознание.

Уиндропы очень приятно провели вечер и вернулись домой за полночь. Едва войдя в дом, они сразу же увидели первые признаки случившегося. Стоявший в холле маленький столик был опрокинут, а лежавшие на нем газеты оказались перепачканными кровью. Кровавые следы они находили буквально в каждой комнате. Супруги замерли, объятые ужасом, и безмолвно созерцали страшную картину, пока миссис Уиндроп с криком «Мэрвин!» не кинулась вверх по лестнице, куда тянулась дорожка багровых капель. В ванной они обнаружили лужу крови, после чего поспешили в спальню Мэрвина — мальчик как в лихорадке метался по постели, лицо его побледнело и покрылось потом. Поврежденная рука лежала на подушке, успевшей глубоко пропитаться кровью.

Родители вызвали по телефону врача, который по прибытии, в свою очередь, позвонил в «скорую помощь». Затем он с каменным лицом выслушал их сбивчивые объяснения случившегося. Впрочем, узнал он от них довольно мало, поскольку они сами толком ничего не знали. Взгляд, которым он окидывал то отца, то мать, был столь явно осуждающим, что его одного, пожалуй, было бы достаточно, чтобы наказать чету Уиндропов, хотя в тот момент они и понятия не имели о том, что ждет их впереди.

Руку, хотя и с большим трудом, удалось спасти, но пользоваться ею мальчик теперь практически не мог, и она свисала вдоль тела, способная лишь толкать и подтягивать отдельные предметы, да и то если они были не очень тяжелые. Раскаяние родителей было искренним, и они делали все возможное, лишь бы хоть как-то искупить свою вину за ту ужасную ночь. И все же они не могли не заметить, что в сердце сына не осталось даже и намека на былую любовь к ним — теперь он практически не покидал сарая, все свое время уделяя животным. С матерью и отцом маленький Уиндроп держал себя исключительно вежливо, подчас даже приветливо, но со стороны могло бы показаться, что он является их другом, а отнюдь не восьмилетним сыном. Их наконец прорезавшийся интерес к нему мальчик воспринимал с оттенком некоторого снисхождения, что, конечно же, ранило родителей. Улыбался он теперь редко, да и то лишь общаясь со своими питомцами. Когда он смотрел на них, сидящих в своих маленьких клетках, в его взгляде сквозили нежность и теплота, так резко контрастировавшие с ненавистью, таившейся в глазах при общении с родителями. Под взглядами родителей, эта враждебность мгновенно исчезала и ее сменяло нечто иное, огорчавшее их отнюдь не меньше, глухое безразличие.

Отец стал частенько наведываться в сарай, чтобы взглянуть, чем занимается сын, продемонстрировать интерес к его увлечениям и, возможно, завоевать симпатию, однако всякий раз замечал, что на любую его фразу или действие тот реагировал с неизменным равнодушием и холодностью. При этом Мэрвин практически не замечал присутствия отца, стоявшего в узеньком сарае, и вступал в разговор с ним лишь для того, чтобы коротко ответить на тот или иной вопрос, после чего снова с головой уходил в наблюдение за животными.

Усилия старшего Уиндропа оказались явно запоздалыми и потому, естественно, потерпели полную неудачу. Уязвленный отношением к нему сына, он испытывал одновременно чувство досады и огорчения: кому же понравится, если тебя ни в грош не ценят и демонстративно предпочитают общаться с животными, а не с тобой.

— Это все из-за зверья, — сказал он как-то жене. — Надо будет от них избавиться. До тех пор, пока они живут в сарае, он на нас и взгляда не поднимет. Да, определенно надо будет с ними что-то сделать.

— Мы не можем так поступить, — возразила миссис Уиндроп. — Кроме них, у него не осталось ничего в жизни. Избавиться от них — значит лишить его последней радости.

— Ну что за ерунду ты говоришь, — с раздражением проворчал супруг. — Что значит: не осталось ничего? А мы с тобой?

— В этом я не особенно уверена, — с сомнением в голосе проговорила женщина. — В любом случае, мне кажется, что дело здесь отнюдь не в его зверях.

«Да, ей-то что, — подумал Уиндроп. — С ней он так не разговаривал…»

— А вот ты взяла бы и сама сходила туда, а заодно и посмотрела, как обстоят дела, — предложил он жене. — Поговоришь с ним, а то у меня больше сил нет выносить его взгляд.

Недолго думая, миссис Уиндроп направилась к сараю. Мэрвин увлеченно возился со своим ужом. Увидев эту картину, мать в испуге откинулась назад и уперлась спиной о дверной косяк. По презрительному взгляду сына она, однако, поняла, что змея неядовитая, и нерешительно сказала:

— Привет!

Мэрвин положил ужа обратно в ящик и повернулся к черепахе. Матери не оставалось ничего другого, как молча смотреть ему в спину. Рассерженная, она поджала было губы, но тут же постаралась взять себя в руки, повернула голову и окинула взглядом стоявшие кругом коробки и ящики, увидев хомяков, кроликов, ежика, гусениц, чуть похожих на миниатюрные пушистые комочки, ворона и даже одноухого кота, безмятежно умывавшегося в углу сарая.

— Бог ты мой, сколько у тебя сейчас зверюшек! — проговорила она с деланным восторгом.

Уголки рта Мэрвина чуть дрогнули. Он уже отвык не только замечать родителей, но даже вспоминать про их поступки, тем более прошлые, однако в глубине души был убежден, что в том несчастном случае именно мать повела себя, как настоящая злодейка. Он еще может как-то понять отца — мужчина есть мужчина, — но ее не простит никогда. И сейчас она не заметила блеснувшей в глазах сына искорки ненависти, а потому повернулась и указала на дальний угол сарая:

— А там у тебя что?

Этот угол Мэрвин завесил старыми мешками, которые закрывали почти все пространство от потолка до пола, оставляя сверху и снизу лишь небольшие полосы.

Мэрвин оставил вопрос матери без ответа.

— Что у тебя там? — настойчиво повторила она.

— Мыши, — спокойно ответил мальчик.

— Какие мыши?

— Летучие.

— Что, летучие мыши?

— Да, летучие мыши.

— А, понимаю, — нараспев проговорила женщина, спиной двигаясь к двери. — А я и не знала, что можно держать в неволе летучих мышей.

— Можно, — сказал Мэрвин, провожая ее долгим взглядом.

Миссис Уиндроп попыталась было сделать вид, что отнеслась к этому сообщению, как к самой банальной вещи, хотя на самом деле почему-то почувствовала необъяснимый страх. Летучие мыши, которых она толком никогда и в жизни-то не видела, олицетворяли для нее нечто отталкивающее, мерзкое. Она представила себе их маленькие, похожие на обычные мышиные тела, выпученные незрячие глаза, пронзительный писк и стремительный, на первый взгляд хаотичный полет. Она где-то читала, что некоторые из них даже пьют кровь людей и животных. Другую живность она еще могла как-то стерпеть, хотя отдельные особи заставляли ее невольно вздрагивать, когда она смотрела на них, извивающихся в своих клетках или переползающих с одного растения на другое, однако при мысли о летучих мышах подумала, что это уже слишком.

— Скоро будем обедать, — резко проговорила миссис Уиндроп и вышла из сарая.

Мэрвин прошел в угол и откинул край одного из мешков. Со стропил свисали целые гроздья летучих мышей. Внешне они казались более крупными, чем живущие в Англии особи, хотя, возможно, это было игрой света, отбрасывавшего на стены длинные тени. Мальчик с любовью посмотрел на них, а затем как бы случайно провел рукой по своему горлу. Он почти ничего не почувствовал, но знал, что они там — две крошечные ранки, малюсенькие царапины, от прикосновения к которым сердце его неизменно наполнялось радостью. Что же тут поделаешь: друзей нужно кормить…

Вернувшись в дом, миссис Уиндроп не замедлила проинформировать мужа:

— Теперь и летучих мышей завел.

— Летучих мышей? А их что, тоже можно содержать?

— Выходит, что можно.

Мэрвин сказал ей правду: он умел их содержать в неволе. Действительно, животные чувствовали себя великолепно, хотя самому ему приходилось от этого страдать. Его молодой организм стал довольно быстро поправляться после того несчастного случая, он стремительно набирался сил, улучшился цвет лица. Однако спустя некоторое время опять появилась бледность, он начал чахнуть, увядать, словно пережил новую трагедию. Могло показаться, что его мальчишеское тельце словно усыхает…

Рано или поздно это не ускользнуло и от внимания родителей, которые со свойственной им неловкостью и чопорностью попытались было заговорить с ним. Они заставляли его больше есть и гулять на свежем воздухе, дольше спать, но были по-прежнему не в силах выносить взгляд сына и сквозившие в нем молчаливое презрение и извечный упрек, так что им, по сути дела, не оставалось ничего иного, кроме как оцепенело наблюдать и молчаливо терпеть. Для себя родители решили, что все это — последствия памятной трагедии, и в глубине души все же надеялись, что со временем все поправится.

Но однажды, совершенно случайно миссис Уиндроп заметила на горле Мэрвина те самые две отметинки.

В тот день она сидела на кухне и лущила горох, а Мэрвин пришел из сарая, чтобы умыться. Он был бледнее обычного, глаза его горели как в лихорадке. Встав у раковины, мальчик взял мыло и открыл воду. Мать подняла на него взгляд и заметила на коже сына следы от двух уколов, причем ей показалось — она судила по их виду, — что нанесены они буквально несколько минут назад. Миссис Уиндроп подошла к Мэрвину и, запрокинув его голову, стала рассматривать пятнышки.

— Откуда это у тебя? — спросила она.

Мэрвин раздраженно откинул голову назад, его бледные щеки покрыл румянец.

— Ниоткуда, — словно отрезал он и твердо посмотрел на мать.

Ей не удалось выдержать его взгляд. Когда мальчик вышел из кухни, она глубоко задумалась. «Что это было? Может, его укусило в саду какое-то насекомое? Конечно, его определенно кто-то укусил».

…Летучие мыши! Она неожиданно вспомнила про них, безмолвно свисавших с потолка в углу сарая, и судорожно вздохнула, когда в мозгу у нее зародилась фантастическая идея. Она тотчас же бросилась к мужу и рассказала ему обо всем, включая и свои догадки.

— Ты должен поговорить с Мэрвином, — заключила женщина. — Ты просто обязан проявить твердость и заставить его все тебе рассказать.

Муж попытался было отмахнуться:

— Сколько бы я его ни расспрашивал, он все равно ничего не говорит. Да и потом, мне лично это кажется слишком нелепым.

Однако чуть позже старший Уиндроп все же решился пойти к сыну и расспросить его об этих отметинах, причем не столько ради выяснения самого этого вопроса, сколько чтобы доказать и сыну, и, главное, самому себе, что он остается старшим в доме и имеет над ним какую-то власть.

В тот же вечер он вошел в спальню сына. Мальчик отдыхал. Вид Мэрвина шокировал отца: тело его буквально таяло, угасало, а бледно-матовое лицо почти светилось на фоне слабо освещенных стен.

— Мэрвин, пожалуйста, позволь мне осмотреть твое горло.

Тот не пошевельнулся.

— Мэрвин, эти отметины у тебя на коже… — Уиндроп подошел к кровати и склонился над сыном, который лежал неподвижно и в упор смотрел на него. Мальчик попытался было отвернуться, когда отец присел к нему на кровать, взял голову в свои ладони и в свете настольной лампы принялся рассматривать его шею.

— Откуда у тебя это?

Молчание.

— Так, ладно, — проговорил Уиндроп, заранее отказываясь от новых расспросов, понимая их очевидную бесполезность. — Мне ты ничего сказать не хочешь. Что ж, хорошо, тогда я сам скажу тебе кое-что. Так вот, не только этих летучих мышей, но и остального зверья в сарае больше не будет. Ясно? А потом я собственными руками сломаю, в порошок сотру всю эту чертову хибару. Понял?!

— Нет! — из глубины тщедушного тела мальчика вырвался истошный вопль, глаза его готовы были вылезти из орбит. Он приподнялся на локтях, и Уиндроп буквально отшатнулся, ощутив исходившую от сына волну беспредельной ненависти. Он поспешно встал, но перед уходом решил еще раз подтвердить свои намерения.

— Да, — твердым голосом проговорил он и вышел из комнаты.

Мэрвин снова откинул голову на подушку. Что же он будет делать без своего сарая? Куда денутся летучие мыши? Кто их будет кормить? Где они найдут достаточно крови?..

Ответа на эти вопросы он не находил.

В тот вечер Уиндропы ложились спать в гораздо более приподнятом настроении, чем в предыдущие дни. Что и говорить, решение было принято, а после его воплощения в жизнь они смогут продумать и осуществить новые меры с целью вернуть себе былое расположение сына, тем более что тогда их попытки уже не будут стеснены каким-либо пагубным внешним воздействием. Еще немного поболтав, супруги вскоре уснули.

Мэрвин терпеливо ждал у себя в комнате. Решив, что время настало, он тихонько подошел к двери родительской спальни и осторожно постучал. Не услышав ответа, он так же тихонько приоткрыл ее и заглянул внутрь. Мать и отец спали. Снова прикрыв дверь, мальчик поспешил вниз, выскочил из дома и бросился через сад к сараю.

Еще издали он расслышал пронзительный писк — летучие мыши явно поджидали его. Он распахнул деревянные двери, и крылатые животные выпорхнули наружу, закружили в ночном небе, беспрерывно попискивая и иногда подлетая к одинокой фигуре мальчика, словно желая ласково прикоснуться к нему, прошептать на ухо что-то сокровенное..?

Мэрвин побрел назад к дому, и летучие мыши последовали за ним, все так же кружа над головой, иногда улетая куда-то вдаль, но всякий раз возвращаясь. Подойдя к дому, он на секунду остановился, поднял руку.

— А сейчас потише, — проговорил он полушепотом. Попискивание мгновенно смолкло.

Странная процессия пересекла порог дома: маленький, худой мальчик с бледным лицом, одетый в помятую пижаму, и безмолвный рой летающих зверей с похожими на лисьи мордочками. Мэрвин медленно шел по коридору, пока наконец не достиг дверей родительской спальни. Он остановился и оглянулся: все его друзья с ним, ни одна не отстала. Чуть вымученно он широко улыбнулся, толкнул створки дверей и посмотрел на безмолвную летающую массу крыльев, шкур, зубов…

— Ну, мышки, давайте, — тихо проговорил он.

Брэм Стоукер

ИНДИАНКА

В те времена Нюрнберг хранил остатки былого величия, нарушить которое не могли даже бесчисленные толпы туристов. Эрвин еще не исполнял «Фауста», да и само название города едва ли было знакомо большинству, путешествующей публики. Мы с женой вторую неделю наслаждались медовым месяцем и, естественно, хотели, чтобы кто-то разделил с нами нашу безмятежность. Поэтому неудивительно, что мы с нескрываемой радостью приняли в свою компанию симпатичного Элиаса Хатчесона — доселе абсолютно незнакомого нам парня из американской Небраски, с которым случайно познакомились во Франкфурте. Хатчесон сказал нам, что давно мечтал посмотреть на руины сожженного много веков назад маленького городка, расположенного неподалеку от Нюрнберга, однако долгое путешествие в одиночку способно вогнать любого активного и интеллигентного человека, коим он и является, в страшную тоску. Мы быстро уловили намек и предложили объединить усилия.

Сравнивая потом наши записи, мы обнаружили, что держались тогда очень робко, осторожно, словно изо всех сил пытались скрыть от окружающих упоение своим супружеством, хотя нередко эффект наших усилий оказывался смазанным, и мы то разом умолкали, то начинали говорить одновременно.

Как бы то ни было, мы стали путешествовать втроем и очень скоро убедились, что не ошиблись, пригласив Хатчесона разделить компанию. Присутствие постороннего человека начисто устранило поводы для редких ссор молодоженов, и нам с Амелией частенько приходилось искать уединения в самых странных, на первый взгляд, местах. Более того, как утверждает моя жена, с тех пор она стала настойчиво рекомендовать своим подругам приглашать на медовый месяц компаньона.

Одним словом, наша троица дружно осваивала Нюрнберг, и мы с Амелией искренне заслушивались живыми пояснениями нашего заокеанского друга и старомодными оборотами его речи, когда он рассказывал о своих многочисленных путешествиях, которые вполне могли бы дать материал для целого романа.

К концу отдыха оставался только один объект нашего интереса, который мы до сих пор не облазили вдоль и поперек, — Бург. И в назначенный день мы отправились в путешествие вдоль наружной крепостной стены, окружавшей древний город с востока.

Бург располагался на возвышавшейся над городом скале, с северной стороны его окружал неимоверный глубины ров. Нюрнберг должен был бы гордиться тем, что эту стену никому так и не удалось разрушить, иначе бы красота города заметно поблекла. Ров у подножия стены уже несколько столетий не использовался по своему прямому назначению, и сейчас в нем уютно расположились чайные плантации и фруктовые сады, причем некоторые из деревьев поднялись на достаточно внушительную высоту.

Прогуливаясь по прогретой июльским солнцем вершине стены, мы частенько останавливались, чтобы полюбоваться раскинувшейся перед нами изумительной панорамой зелени и света. Особенно великолепное зрелище представляла собой безбрежная равнина, на которой расположились небольшие городки и деревни; равнину окаймляла цепь голубых холмов, достойных кисти Клода Лорейна. Налюбовавшись этим зрелищем, мы начали разглядывать его строения с бесчисленными и весьма причудливыми остроконечными фронтонами и широкими красными крышами с прорубленными в мансардах оконцами и многочисленными ярусами. Справа от нас высилась громада Бурга, а за ней виднелась мрачная Башня пыток — возможно, самое интересное место в городе. Веками традиции нюрнбергской «Железной Девы» воплощали в себе ужасы и жестокость, на которые способен только человек. Бродя по Нюрнбергу, мы с нетерпением ожидали, когда же настанет черед Башни, и наконец дождались этого часа.

Во время одной из остановок мы подошли к самому краю возвышавшейся над рвом стены и заглянули вниз. Нам казалось, что до садов каких-то пятнадцать-двадцать метров; солнечные лучи неистово били по кронам деревьев. Жара разморила нас, времени было достаточно, и мы не спешили.

Прямо под нами у стены мы заметили темное пятно — большую черную кошку, уютно развалившуюся под солнцем. Возле нее весело резвился крошечный черный комочек — ее котенок. Мамаша то приподнимала кончик хвоста как игрушку для дитя, то слегка отталкивала его лапой, как бы поощряя к продолжению игры. Желая поддержать их забаву, Хатчесон поднял с земли внушительных размеров булыжник и прицелился.

— Смотрите, сейчас я брошу рядом с ними этот камень — пусть погадают, откуда он свалился.

— Будьте осторожны, — сказала моя жена. — Не задеть бы маленького.

— Уж если кто и заденет, мадам, то только не я. У меня меткий глаз. И вообще я нежен и ласков, как цветущая вишня. Обидеть беспомощное существо для меня все равно что оскальпировать младенца. Не беспокойтесь, я брошу достаточно далеко от них.

Он перегнулся через край парапета, вытянул руку на полную длину и разжал пальцы.

Вероятно, есть на свете какая-то неведомая сила, меняющая и искажающая наше представление о размерах и расстояниях, а может, дело было в том, что стена оказалась не совсем отвесной, — во всяком случае через несколько мгновений камень с глухим стуком, донесшимся до нас сквозь слой тугого жаркого воздуха, обрушился на голову котенка, из которой во все стороны брызнули крошечные мозги. Кошка-мать бросила ввысь резкий взгляд, и мы увидели, как ее глаза — настоящий зеленый огонь — уставились на Хатчесона. Затем она посмотрела на котенка, на его безжизненное тельце — совершенно неподвижное, если не считать мелкого конвульсивного подрагивания вытянутых лап, — по которым струились тонкие, как волоски, ручейки крови. Издав приглушенный вопль, так похожий на крик человека, она склонилась над своим чадом и принялась зализывать страшную рану, время от времени издавая глухой стон.

Внезапно она, казалось, поняла, что котенок мертв и вновь посмотрела вверх, на нас. Никогда мне не забыть этого взгляда, выражающего, пожалуй, всю ненависть на свете. Ее зеленые глаза сверкали ярким пламенем, острые белые зубы сияли в ореоле алой влаги, тягуче капавшей с губ и уголков пасти. Сжав челюсти, она до предела выдвинула когти на обеих передних лапах и прыгнула почти вертикально вверх, явно пытаясь достать нас. На излете вывернувшись дугой, она — опять дикая случайность? — рухнула на труп котенка, и ее черная шелковистая спина и бока повернулись к нам, поблескивая кровью и мозгами малыша.

Лицо Амелии страшно побелело, и я поспешил отвести ее от края стены. Усадив жену на скамью, я вернулся к Хатчесону, который продолжал молча разглядывать разъяренное животное.

— Пожалуй, это самая лютая тварь, которую я когда-либо видел, — признался он. — Лишь однажды мне довелось видеть еще большую ярость, правда, тогда это был человек, женщина. Одна индианка из апачей сводила счеты с бандитом по кличке Щепка — эту кличку он получил за то, что буквально разорвал ее младенца, которого его головорезы похитили во время одного из своих рейдов, а матери устроили пытку огнем — медленное поджаривание на горящих лучинах. Тогда эта индианка бросила на него такой взгляд, что он, казалось, должен бы был прорасти на морде Щепки. Целых три года она преследовала бандита, пока наконец ее соплеменники не схватили его и не передали ей. Тогда-то мне и довелись увидеть ту улыбку на ее лице — наш отряд ворвался в индейский лагерь, и, обнаружив Щепку, я сразу понял, что он вот-вот испустит дух. По его лицу ползла последняя судорога, и мне почему-то показалось, что ему отнюдь не жаль уходить из этой жизни. Крутой он был парень, и за все им содеянное я никогда бы не протянул ему руки — ведь он был белым человеком, во всяком случае казался таковым. Однако я думаю, что за свои злодеяния он получил сполна.

Слушая Хатчесона, я заметил, что кошка продолжает отчаянные попытки запрыгнуть на стену. Снова и снова она разбегалась и бросалась почти вертикально вверх, иногда достигая значительной высоты. Похоже, её нимало не беспокоила та боль, которую она должна была испытывать, всякий раз тяжело падая на землю. Напротив, она с удвоенной энергией, даже какой-то рьяностью, повторяла свои попытки, а облик ее с каждым разом становился все более угрожающим.

Хатчесон был добрым малым — мы с женой неоднократно отмечали проявления его искреннего сочувствия и к животным, и к разумным существам, — и сейчас можно было видеть, что он не остался равнодушным к этим взрывам отчаянной ярости осиротевшего животного.

— Представляю, что должна чувствовать эта бедняга, — проговорил он. — Ну-ну, малышка, извини, я же не хотел, просто так вышло. Хотя тебе, конечно, от этого не легче. Нет, правда, раньше со мной ничего подобного не случалось. Вот до чего доводят дурацкие игры взрослых! Похоже, мне с моими руками-крюками даже с кошками нельзя играть. Послушайте, полковник, — как я успел заметить, он весьма свободно награждал людей подобными званиями и титулами, — я не хочу, чтобы у вашей жены из-за этого случая сложилось превратное обо мне мнение. Честное слово, я никак не ожидал, что так получится.

Он подошел к Амелии и пространно извинился. Моя жена заверила его в том, что не сомневается в случайности этой смерти. Хотя, конечно, и очень прискорбной. Мы все подошли к краю стены и заглянули вниз.

Потеряв Хатчесона из виду, кошка пересекла ров и сейчас сидела на его противоположном краю. Вся ее поза свидетельствовала о том, что она готова в любое мгновение броситься вперед.

И действительно, едва заметив нашего друга, она прыгнула с дикой, почти недоступной для понимания яростью, которая выглядела бы гротескной, не будь столь реальной. Вновь приблизившись к стене, она не стала предпринимать новых попыток взобраться на нее и лишь неотрывно смотрела на Хатчесона, словно надеялась на то, что ненависть и лютая злоба могут дать ей крылья, на которых она смогла бы преодолеть разделявшее их расстояние.

Амелия чисто по-женски всерьез восприняла все происходящее и озабоченно порекомендовала Хатчесону:

— Вам надо быть настороже. Будь это животное поближе, оно бы не преминуло попытаться убить вас. Посмотрите, у нее глаза настоящего убийцы.

Хатчесон беззаботно рассмеялся.

— Извините, мадам, просто не мог сдержаться. Мужчина, воевавший с медведями-гризли, страшится обычной кошки!

Услышав его смех, животное неожиданно изменило поведение. Оставив попытки запрыгнуть или вскарабкаться на стену, оно снова подошло к мертвому котенку и принялось лизать его как живого.

— Смотрите! — воскликнул я. — Вот она — реакция слабого существа на присутствие настоящего мужчины. Даже эта зверюга в разгар лютой ярости распознала голос господина и подчинилась ему.

— Как индианка… — пробормотал Хатчесон, и мы продолжили нашу прогулку по крепостной стене.

Время от времени заглядывая через край парапета, мы замечали, что кошка неотступно следует за нами. Поначалу она то и дело возвращалась к котенку, но когда расстояние между ними увеличилось, взяла его в зубы и уже с этой ношей продолжала свое шествие. Правда, спустя некоторое время мы увидели, что она снова одна; видимо, спрятала труп где-нибудь в укромном месте. Эта настойчивость лишь усилила тревогу Амелии, которая еще пару раз ненавязчиво повторила свое предупреждение. Американец продолжал отшучиваться, но, заметив, что женщина не на шутку встревожена, сказал:

— Мадам, повторяю, не стоит преувеличивать опасность этой зверушки. Ну что вы, в самом деле! И потом, я достаточно бдителен и вооружен, — он улыбнулся и похлопал себя по кобуре пистолета на поясе. — Чтобы покончить с вашим беспокойством, я просто пристрелю эту драную кошку, вздумавшую раздражать благородных дам, хотя и рискую оказаться в полиции за ношение оружия без специального разрешения.

С этими словами он посмотрел вниз, И кошка, заметив его, с негромким урчанием скрылась в зарослях высоких цветов.

— Ручаюсь, — продолжал Хатчесон, — что у этой зверюги достаточно хорошо развито чувство самосохранения. Боюсь, больше мы ее не увидим. Сейчас она вернется к своему котенку и устроит панихиду.

Амелии не хотелось продолжать этот разговор, а Хатчесон, видимо из сочувствия к ней, также отказался от прежнего намерения пристрелить кошку.

Недолго посовещавшись, мы отошли от стены и направились к деревянному мосту, соединявшему Бург с пятиугольным зданием Башни пыток. Проходя по нему, мы, однако, не заметили, что кошка продолжает преследовать нас. При виде нас к ней будто вернулась прежняя свирепость, и она опять попыталась отчаянным прыжком заскочить на стену. Хатчесон не сдержал смеха.

— Прощай, старушка! Извини, что попортил тебе нервы. Впрочем, время — лучший лекарь. Будь здорова!

Заканчивая долгую прогулку по прекрасному ансамблю готической архитектуры, мы почти забыли про неприятный утренний эпизод. Раскидистые и благоухающие в цвету лимонные деревья, шелест листвы и дивная красота простиравшегося перед нами ландшафта почти стерли из памяти инцидент с котенком.

В этот день мы оказались единственными посетителями Башни пыток, и эта малолюдность была нам явно на руку, поскольку предоставляла практически неограниченное время, чтобы тщательно разглядеть каждый экспонат. Да и старый служитель Башни, чувствовалось, несколько оживился, увидев в нас единственных поставщиков чаевых в этот день. Естественно, он был готов выполнить любую нашу просьбу.

Башня пыток была мрачным местом, несмотря на то что тысячи посетителей неизбежно привносили в ее атмосферу оттенок живого веселья и радости. Когда мы вошли, она буквально излучала волны мрачного недружелюбия, и нам даже показалось, что страшная история башни каким-то образом воплотилась в осевшей на ее стенах вековой ныли. Сначала мы осмотрели нижнюю часть помещения. Когда-то она таила в себе лишь беспроглядный мрак, и сейчас солнечный свет, проникавший в нее через открытые двери, как бы утопал в толще стен, чуть оттеняя их грубую каменную кладку. Глубокие борозды и царапины на стенах, будь они живыми, наверняка смогли бы поведать о многих тайных злодеяниях и боли. Чадящее пламя длинной свечи на стене уже начинало действовать нам на нервы, и поэтому мы откровенно обрадовались, когда служитель проводил нас по деревянной лестнице к выходу на залитую солнцем площадку.

Едва миновав перекидной мост, связывавший обе части башни, Амелия неожиданно резко прижалась ко мне. Страх ее был вполне обоснован, потому что это строение казалось еще более зловещим, чем предыдущее. Света здесь, правда, было больше — ровно настолько, чтобы разглядеть угрюмое обрамление окружавших нас стен. Создатели башни как бы намекали, что лишь им, каменщикам, работавшим наверху, были доступны радости яркого света и окружавшей их панорамы. Еще внизу мы заметили, что здесь были прорублены оконца, правда маленькие, глубоко утопленные в толщу стен, но все же окна, тогда как остальным помещениям приходилось довольствоваться лишь крохотными отверстиями-бойницами. Некоторые из них были расположены так высоко под потолком, что, даже подняв головы, мы могли разглядеть лишь крохотные кусочки неба.

В нишах, в беспорядке прислонясь к стенам, стояли бесчисленные мечи, палаши, сабли и другое оружие с широкими лезвиями и острыми краями. Неподалеку помещалось несколько деревянных колод, на которых когда-то рубили головы; местами дерево было испещрено глубокими бороздами с неровными, потрескавшимися от времени краями — здесь топор палача, пробив плоть жертвы, вонзался в колоду. По кругу на стенах в неуловимом для неискушенного глаза порядке висели несчетные орудия пыток, один вид которых, видимо, никого не мог оставить равнодушным. Цепи, обросшие тонкими иглами, от прикосновения которых все тело пронизывала резкая, жгучая, как удар бича, боль, канаты с тугими узлами, на первый взгляд совсем не страшные, но оставлявшие после нескольких ударов на теле кровоточащие раны, шириной с ладонь. «Пояса», «башмаки», «перчатки», «воротники», которые при желании истязателей могли вдвое уменьшаться в размерах; железные корзины, стискивавшие человеческую голову и превращавшие ее в сплошное кровавое месиво; крюки и ножи с длинными рукоятками — обычное оружие тогдашних стражей порядка.

Увидев эти и многие другие орудия пыток, Амелия была на грани обморока. В какое-то мгновение, видимо, почувствовав головокружение, она присела на один из «стульев пыток», но затем резко вскочила, тут же сбросив с себя остатки предобморочного состояния. Мы сделали вид, что она просто побоялась испачкать платье, а Хатчесон в подтверждение этой версии добродушно рассмеялся.

Однако центральным объектом этого сосредоточия ужасов был, несомненно, особый механизм, известный под названием «Железная Дева». Располагался он в самом центре помещения. Это было грубое, похожее на колокол металлическое «туловище» — оно лишь весьма отдаленно напоминало женскую фигуру, и только фантазия его создателя, отлившего некое подобие человеческого лица, оправдывала название этого монстра. Проржавевшее снаружи покрытие «Девы» покрывал толстый слой пыли; в середине корпуса — примерно на талии — красовалось большое кольцо, через которое была продета веревка, одним концом закрепленная за впаянный в стену камеры крюк. Служитель потянул за веревку и показал, что с ее помощью статуя раскрывалась — передняя часть откидывалась наподобие двери, открывая доступ внутрь, где мог в полный рост уместиться взрослый человек. По толщине дверь ничуть не уступала основному корпусу фигуры, так что служителю пришлось всем телом откинуться назад, натягивая веревку. Кроме того, в конструкции «Девы» была одна деталь — центр тяжести двери размещался несколько сбоку, из-за чего при малейшем ослаблении противовеса она наглухо захлопывалась.

Внимательно осматривая корпус «Девы», мы заметили, что изнутри она вся покрылась ржавчиной, которая рыжим пухом выстилала чрево дьявольского сооружения. Но лишь приблизившись и заглянув внутрь, мы поняли, в чем заключалось истинное и главное предназначение «Железной Девы».

На внутренней стороне двери были укреплены длинные металлические шипы — массивные у основания и острые у концов.

Располагались они таким образом, что захлопывавшаяся перед отчаявшимся узником дверь своей громадной массой вгоняла шипы в его тело: два верхних шипа пронзали глазницы, а нижние разрывали сердце и другие жизненно важные органы.

Услышав столь подробное объяснение, моя жена вновь почувствовала себя дурно, так что мне пришлось проводить ее вниз и усадить на скамью. Вернувшись минут десять спустя, я все же уговорил Амелию продолжить осмотр, пообещав не показывать больше подобных страстей. Мы застали Хатчесона стоявшим перед дверью «Девы». Наш друг пребывал в явно философском настроении.

— Знаете, — проговорил он, — о чем я подумал, пока вы отсутствовали? Мои старые знакомые — Щепка и та индианка — видимо, были уверены, что превзошли всех и вся в искусстве причинять человеческому существу физические мучения. Бедняги! Знай они, что человечество еще за несколько веков до их появления на свет произвело на свет подобную железную куклу, им пришлось бы оставить свои детские забавы с поджариванием человека на огне лучины. Не отказался бы я подарить — что ему, что ей — пару вещиц из тех, что висят там на стенах.

Произнеся эти слова, он снова о чем-то задумался, после чего продолжал:

— А знаете, мне захотелось на минутку залезть внутрь. Интересно узнать, что чувствует человек в подобной ситуации.

— Нет, прошу вас! — воскликнула Амелия. — Это слишком ужасно.

— Думаю, мадам, что испытание собственных чувств меня не шокирует. Мне доводилось бывать в нескольких переделках, так что я успел приобрести некоторый опыт, а заодно и выдержку. Помните, я рассказывал вам, как провел ночь в утробе дохлой лошади, пока вокруг полыхала загоревшаяся от молнии прерия? В другой же раз мне пришлось залезть в брюхо сдохшего полмесяца назад буйвола — залезть, да еще и виду не показывать, что я там нахожусь, иначе разбушевавшиеся индейцы непременно набили бы уже мне живот камнями. Так что, как говорится, не привыкать.

Поняв, что он действительно настроился на этот эксперимент, я посоветовал ему не мешкать и поскорее завершить свою затею.

— Понял, понял, генерал, — кивнул он. — Но я, пожалуй, еще не готов. Думаю, те несчастные, кому пришлось оказаться моими предшественниками, попадали в эту «Деву» не по своей воле. Наверняка ведь существовал обычай связывать их, чтобы они и пальцем не могли пошевелить. Мне хочется, чтобы все было по правилам.

Он вынул золотую монету и кинул ее служителю:

— Возьми, хранитель ужасов, и не очень мучай свою совесть. Ведь я пока не собираюсь устраивать собственные похороны.

Старик для виду недолго посопротивлялся затее Хатчесона, потом достал из кармана толстую веревку и связал Хатчесона по рукам, а когда тот втиснулся внутрь «Девы», — по ногам. Амелия со страхом взирала на эту процедуру, однако не решалась проронить ни слова.

Наконец служитель закончил работу, и теперь Хатчесон стоял спеленутый, как дитя, и столь же беззащитный. По его лицу блуждала тщеславная улыбка.

— Черт побери, — пробормотал он, — а здесь все же тесновато. У нас гробы и те делают попросторнее. Эй, старик, а теперь отвязывай веревку от крюка и бери в руки, да только держи покрепче! Потом начнешь потихоньку отпускать и притворять дверцу. Интересно, как все это будет выглядеть…

— Нет-нет, прошу вас, — снова взмолилась Амелия. — Я не смогу этого вынести.

Но американец заупрямился.

— Послушайте, полковник, — обратился он ко мне, — а почему бы мадам немного не подышать свежим воздухом? В самом деле, надо поберечь ее нервы, даже если я и оказался за восемь тысяч миль от собственного дома, чтобы немного поразвлечься. В конце концов, мужчина не может все время ходить, как ухоженный баран на ферме. Давайте быстренько все это проделаем, а потом вместе посмеемся над этой забавой.

Не знаю, то ли любопытство оказалось сильнее, то ли что еще, но Амелия решила остаться — прижавшись ко мне и уцепившись за мой локоть, она неотрывно смотрела на Хатчесона. Тем временем служитель начал медленно отпускать веревку, и дверь стала постепенно приближаться всеми своими шипами к телу узника. Лицо Хатчесона светилось возбуждением, он внимательно всматривался в надвигающиеся на его глаза иглы.

— Похоже, я не испытывал ничего подобного со дня отъезда из Нью-Йорка, — бормотал он. — Ну что это за континент — Европа! Сюда бы пару индейских банд. Эй, судья! — прокричал он служителю, — помедленнее, я ведь плачу деньги, так что дай мне возможность насладиться зрелищем!

Похоже, служитель унаследовал от своих далеких предков навыки истязателя — его движения, то приближавшие, то удалявшие от Хатчесона зловещую дверь, снова стали действовать Амелии на нервы, и без того довольно напряженные. Взглянув на нее, я неожиданно заметил, что она не обращает никакого внимания на манипуляции служителя — взгляд ее словно прирос к чему-то в глубине камеры. Проследив за ним, я увидел черную кошку, притулившуюся в дальнем углу помещения. Животное сверкало зелеными глазами, горевшими как сигнал опасности, и цвет их еще более усиливался на фоне подсохшей красной влаги, покрывавшей мохнатую спину и ощерившуюся пасть.

— Опять она! — воскликнул я. — Смотрите, та самая кошка!..

Не успел я закончить фразу, как животное одним махом преодолело разделявшее нас пространство и оказалось рядом с «Железной Девой». Сейчас она походила на ликующего демона, оказавшегося рядом со своим хозяином — покровителем зла. Глаза излучали ненависть, вставшая дыбом шерсть чуть ли не вдвое увеличивала ее действительные размеры, хвост метался из стороны в сторону словно у тигра, видящего перед собой добычу. Хатчесон тоже заметил ее, и, как мне показалось, глаза его засверкали изумленным восторгом.

— Черт побери! Эта «Индианка» объявила нам войну! Что ж, посражаемся, дорогая. Только пока выпроводите ее наружу, а то я со всеми этими веревками и пальцем не смогу пошевелить, если она захочет выцарапать мне глаза. Эй, старик, не забывай про веревку!

Теперь Амелия уже сама попросила проводить ее наружу. Я обнял супругу за талию и повел к выходу, краем глаза успев заметить, что кошка, выгнув спину, изготовилась для прыжка на своего врага.

Однако произошло совсем другое. Неожиданно для всех нас она с диким, даже каким-то адским воем бросилась вперед — на служителя, нацелив вытянутые когти прямо ему в лицо. Когти эти до сих пор стоят у меня перед глазами — длинные, как клинки, которыми она с безжалостной силой вцепилась в лицо бедного старика. Еще один взмах — и от его левого глаза чуть ли не до подбородка протянулась красная, слезящаяся бурой кровью полоса.

С криком ужаса и боли служитель отпрянул к стене, выпустив веревку из рук. Я бросился вперед, но было уже поздно — подобно молнии длинный жгут метнулся сквозь кольцо, и ничем не сдерживаемая громада металла с оглушающим звоном и лязгом соединилась с корпусом «Девы».

За какое-то мгновение перед случившимся я заметил застывшее на лице Хатчесона выражение безмерного ужаса. В его глазах мелькнула смертельная тоска по чему-то, мне неведомому…

С губ несчастного не сорвалось ни единого звука.

Шипы сработали отменно. Когда я все же набрался сил и открыл створку двери, то понял, что конец, к счастью, был почти мгновенным — шипы настолько глубоко вошли в тело Хатчесона, что буквально разрезали его череп на три равные части. Ниже я смотреть не стал…

Лишенное опоры, но продолжавшее оставаться связанным тело вывалилось наружу и с мокрым, чавкающим звуком грохнулось на пол у моих ног, вытянувшись во всю длину. Голова повернулась и застыла, лицо устремило вертикально вверх безжизненный взгляд.

Я подскочил к жене, подхватил ее, так как понял, что обморок неизбежен, и вывел наружу. Положив ее на скамью, бросился обратно.

Наш служитель сидел, прислонившись к деревянной колонне и, оглашая помещение глухим стоном, старался хоть как-то сдерживать носовым платком струившуюся по лицу кровь.

Кошка сидела на лице Хатчесона, с довольным видом вылизывая, как у котенка, кровь из пустых глазниц нашего мертвого спутника.

Думаю, никто не посчитает меня жестоким за то, что схватив один из стоявших у стены мечей, я рубанул по этой чертовой ведьме — куски разлетелись в разные стороны.

Эдгар Джепсон

Джон Госворт

УНИКАЛЬНЫЙ ШАНС

«Немедленно приезжай. Предстоит операция. Возможно, уникальный шанс. Лучше спецрейсом, Линкольн, Кингс-Кросс, 9.30. Не подведи. Клэверинг».

Именно так была составлена телеграмма, которую я вторично перечитал, сидя в поезде, уносившем меня из Лондона.

Она показалась мне довольно странной. Я знал, что Клэверинг был готов оказать мне любую услугу, поскольку все пять лет нашей совместной работы в больнице Святого Фомы нас связывала близкая дружба, и он прекрасно понимал, что гонорар за операцию в Линкольне окажется весьма кстати для хирурга, совсем недавно обосновавшегося на Харли-стрит [2]. Но что он имел в виду, когда упоминал про возможный уникальный шанс? То, что клиент — какая-то местная шишка, с которого именно на севере может начаться его блистательная карьера? Впрочем, едва ли, поскольку там хватало и своих собственных хирургов. Но если это не проясняет картину, что же вообще может ее прояснить? Я ломал голову над различными вариантами, пока до меня неожиданно не дошло, что поскольку все выяснится не позднее двенадцати часов дня, нелепо мучить себя поисками разгадки в полдесятого, а потому я развернул свой «Таймс» и присоединился к беседе пятерых любителей скачек, оказавшихся со мной в одном купе.

Спецрейсу везде давали зеленую улицу, так что уже в три минуты первого мы подкатили к перрону вокзала в Линкольне. Клэверинг встречал меня, и мы тотчас же бросились навстречу друг другу, продираясь сквозь мощный поток любителей конных состязаний. Я сразу заметил, что вид у моего друга больной, даже очень больной.

— Поговорим по дороге, — сказал он, и мы направились в сторону его машины.

Дом, изумительный дом сельского врача, выстроенный в начале девятнадцатого века и стоявший на главной улице, ранее принадлежал его отцу и деду, также некогда врачам, и изнутри выглядел столь же крепко и солидно как и снаружи. Клэверинг пребывал в возбужденном состоянии и сразу повел меня в операционную, немного старомодную на вид, но оснащенную всем необходимым современным оборудованием, после чего тотчас же перешел к делу, одновременно готовя мне коктейль из виски с содовой.

— Речь идет о моей девушке, — проговорил он, и я заметил, что моему другу словно не хватает воздуха; само по себе это произвело на меня впечатление, ибо, насколько я помнил, особой сентиментальностью он никогда не отличался. — Сильвия Бэрд, чемпионка по плаванию южной Франции, девушка, с которой я помолвлен… но помолвке этой недолго существовать, если не провести срочную операцию. Все это дело полностью выбило нас из колеи, и нет, кажется, ни одного приличного специалиста в округе, который бы не осмотрел её.

Наконец ему удалось взять себя в руки и рассказать мне эту историю во всех деталях; Мисс Бэрд всегда отличалась завидным здоровьем и практически никогда не болела, если не считать кори в детском возрасте, прекрасно играла в гольф и теннис, а иногда даже брала в руки хоккейную клюшку. В конце последнего спортивного сезона она поехала с группой на какие-то сборы на Ривьере, и примерно через полтора месяца после ее возвращения оттуда начались все эти неприятности.

Связаны они были с ее брюшной полостью.

Девушка довольно скоро обратила на это внимание, поскольку болеть не привыкла. Поначалу вроде бы ничто не вызывало особых опасений, но постепенно, хотя и медленно, ситуация стала меняться к худшему. Ни сам Клэверинг, ни приглашенные им для консультации специалисты не могли сказать ничего определенного, хотя, разумеется, предпринимали все казавшиеся им необходимыми меры. Ничего не помогало.

Затем Клэверинг спросил:

— Скажи, ты никогда не видел или не слышал про блуждающую опухоль?

Мне показалось, что его вопрос прозвучал как крик боли.

— Нет, — ответил я со всей определенностью в голосе. — Опухоль не может блуждать.

— А эта может. Посмотри на рентгеновские снимки.

Он выдвинул ящик стола и извлек целую пачку снимков, которые мы тут же принялись рассматривать.

Зрелище было поразительное.

Опухоль существовала, это точно, в зоне толстой кишки, чем-то похожая на спайку и, как заметил Клэверинг, больше напоминала исполненные черными чернилами рекламные рисунки, совершенно непохожие на другие рентгеновские снимки, которые мне когда-либо приходилось видеть. И не было двух снимков, на которых она оставалась бы на одном и том же месте!

В это было невозможно поверить — на некоторых снимках она оказывалась смещенной на добрых двадцать сантиметров.

— Черт побери, — воскликнул я, — почему же ты не оперируешь!

— Я оперировал! Мы оперировали! Операцию проводил Доулинг, а на всем севере нет более классного специалиста. Но когда он вскрыл кишечник, опухоли там не оказалось, и он так и не смог ее отыскать!

Я посмотрел ему в глаза.

— Именно поэтому я и послал за тобой — чтобы еще раз прооперировать ее. Хотя нельзя исключать, что мы слишком запустили процесс и она не перенесет повторную операцию. С нее хватило и одного раза. Но я не знаю второго такого хирурга, кроме тебя, руки которого так быстро орудовали скальпелем. Возможно, тебе удастся успеть.

— Да, да, — мягко проговорил я. — А ты еще написал в телеграмме: «Возможен уникальный шанс».

— Если у тебя получится, можешь считать, что на севере слава и успех тебе обеспечены, — глухим голосом проговорил мой друг.

— Что ж, мне ничего другого не остается. Веди меня к больной.

— Она готова к отправке в больницу, — сказал он. — Там созданы все необходимые условия.

— Правильно. Только, если не возражаешь, я бы съел бутерброд — позавтракать пришлось наспех, а это как-то настраивает на рабочий лад.

— Я позаботился и об этом, — заметил Клэверинг.

Я перекусил бутербродами, и уже через десять минут сестра помогала мне надеть резиновые перчатки. Когда в операционную вкатили пациентку, я понял, что более гнетущего и изможденного выражения на некогда милом лице мне еще видеть не приходилось.

— Она что, голодает у вас?!

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, — прежним бесцветным тоном проговорил Клэверинг. — Но причина не в этом.

— Ну так немедленно организуйте переливание крови, пока я закончу приготовления, — буркнул я и продолжил осмотр.

На впалом животе опухоль выпирала, как шишка, и я надавил на нее. Реакция на мое движение оказалась странной и походила на изворачивающееся мускулистое напряжение. Раньше мне никогда не приходилось наблюдать, чтобы опухоль реагировала подобным образом. Я кивнул анестезиологу, и вскоре уже надо было подключаться мне.

Я мысленно поставил перед собой задачу: сразу после вскрытия брюшной полости локализовать опухоль. Едва заметив ее, я взял большую иглу и, пронзив сгусток, буквально пригвоздил его к месту. Мне показалось, что опухоль снова отреагировала на мое действие, хотя остальная поверхность брюшной полости едва колыхнулась.

Я взял инструменты (обычно я начинаю работать тремя — одним действую, а два других зажаты между пальцами, что позволяет оперировать более быстро) и приступил к дальнейшей работе. Сделал, надрез — более длинный, чем обычно, чтобы покрыть им почти всю поверхность опухоли, поскольку мне показалось, что она продолжает подрагивать, и вплотную подобрался к красновато-черной губчатой поверхности прямой кишки, слегка колыхавшейся под пронзившей ее иглой.

Прямо из середины этой извивающейся губки на меня смотрели два неподвижных, немигающих глаза.

Осьминог!

Когда хирург делает операцию, он готов к любым неожиданностям, но я должен был признать, что эти два глаза на какое-то мгновение они показались мне глазами самого дьявола — попросту ошеломили меня. В тот же самый момент до меня дошло, что тварь изо всех сил пытается сорваться с удерживающей ее иглы, напрягая для этого всю силу своих присосков, впившихся в стенки кишки, и если бы металл иглы не выдержал, толку от всех моих поисков и действий было бы мало. За десять последовавших за этим секунд я нанес скальпелем не менее пятидесяти отчаянных ударов по извивающейся губке.

Движение замерло.

Я взял пинцет и извлек массу из тела. Сделать это оказалось совсем нетрудно: присоски уже не функционировали. Никогда я даже подумать не мог, что с такой быстротой, справлюсь с подобной тварью.

— Вот твоя олухоль! — проговорил я и сбросил ее в эмалированный бикс.

Обмякшая и свалявшаяся, словно из нее выпустили воздух, масса походила сейчас на кусок тряпки, застрявшей в водосточной трубе, или на отрезок бычьей кишки. И только глаза продолжали смотреть — так же тупо и неподвижно.

Клэверинг пытался было сдержать позыв к рвоте, но потом все же сдался — зрелище было действительно омерзительное.

Я быстро промыл кишечник пациентки и за десять минут — быстрее, чем когда-либо делал это сам или видел действия других — наложил швы.

Сильвия Бэрд пошла на поправку, хотя на это, естественно, потребовалось определенное время. Впрочем, я был полностью уверен, что она полностью восстановит силы. В конце концов, она ведь невеста Клэверинга.

«Возможен уникальный шанс». А что, разве не так? На следующее утро про случай с осьминогом писали все крупные газеты Англии, а к вечеру — и всего мира, так что мне грех было жаловаться на судьбу.

Но Боже мой, что было бы, не успей я пронзить эту опухоль иглой прежде, чем приступить к самой операции!

Майкл Джозеф

ТАЛИСМАН

Все началось с того, что однажды, когда Грей возвращался домой, за ним увязался странного вида изголодавшийся желтый кот. Вид у животного был довольно тщедушный, а большие, напряженно глядящие, янтарного цвета глаза поблескивали в блеклых лучах электрических фонарей на углу улицы. Именно там кот и стоял, когда Грей проходил мимо, удрученно насвистывая себе что-то под нос — сегодняшний визит к Грэнни не принес ему выигрыша ни за одним из столов. Ему даже показалось, что животное подняло на него взгляд и издало негромкий жалостливый звук. Дальше оно уже неотступно следовало за человеком, держась, однако, все время настороже, словно ожидая в любой момент пинка.

Грей и в самом деле сделал полуугрожающий замах ногой, когда, оглянувшись, заметил за спиной желтого кота.

— Если бы ты был черным, — пробормотал он, — я бы, пожалуй, взял тебя с собой, а так — убирайся!

Меланхоличные янтарные глаза слабо блеснули, однако кот даже не пошевелился, а затем все так же настойчиво побрел за Греем. Это могло бы основательно рассердить его, потому как настроение действительно было паршивое, однако он почувствовал какое-то жестокое удовлетворение в том, что судьба отказала ему даже в такой пустяковой милости, как добрая примета. Как и все азартные игроки, он истово верил во всевозможные суеверия, хотя не раз убеждался в полной тщетности всех талисманов. Под подкладкой кармана его пиджака был зашит обезьяний коготь, и он никак не мог набраться смелости выбросить его. Но странно, этот жалкий желтый кот, которому полагалось бы быть черным, отнюдь не вызывал у него естественного в подобных ситуациях раздражения.

Он негромко рассмеялся; это был сдержанный, невеселый смех человека, ведущего борьбу с отчаянным невезением.

— Ну ладно, желтый дьявол, пошли, вместе поужинаем.

Он извлек руку из кармана плаща и поманил животное к себе, однако кот отреагировал на этот жест с таким же безразличием, как и на недавний замах ногой. Он лишь бесшумно скользнул вперед вдоль грязного тротуара, ни на сантиметр не отклонившись от того незримо прочерченного курса, которым до этого столь уверенно следовал.

Вечер выдался сырой, туманный, отчаянно промозглый. Грей зябко поежился и, снова сунув ладони в чуть теплое убежище карманов, немного свел плечи, словно это могло хоть ненамного спасти его от пронизывающего холода.

Он облегченно вздохнул, когда наконец свернул во внутренний дворик, отделявший ледяную улицу от лестничного пролета, который вел к его комнате. Неуклюже ковыляя по жесткому булыжнику двора, он неожиданно обнаружил, что кот куда-то исчез.

Это событие ничуть его не удивило, он даже не задумался над ним, однако уже через несколько минут, оказавшись на верхней площадке довольно обветшалой лестницы, в слабом мерцании одинокой лампочки под потолком разглядел это создание, которое сидело, а точнее, лежало прямо на пороге перед его дверью.

Он сделал неуверенный шаг назад. «Странно», — тихо пробормотал Грей. Кот бесстрастно посмотрел на него своими печальными глазами. Потянувшись над развалившимся на полу животным, он повернул ручку двери.

Желтый кот молча поднялся и вступил в сумрак комнаты. Было что-то неестественное, почти зловещее в его мягких, бесшумных движениях. Чуть подрагивающими пальцами Грей нащупал спичечный коробок и, закрыв за собой дверь, зажег единственную имевшуюся у него свечу.

Он жил в комнатке над проходным двором, который со временем приобрел некоторую популярность благодаря тому, что здесь поселилось немало некогда весьма влиятельных, а ныне сраженных ударами немилосердной судьбы дельцов, промышлявших в районе заводи Мэйфера. Грей даже научился с напускной небрежностью называть свое жилье «квартирой», которая располагалась совсем рядом с жилищем «леди Сьюзен Тиррел».

По сути своей Грей был профессиональным, шулером, хотя он едва ли признался бы в этом даже самому себе. Однако и шулер нуждался в самом обычном человеческом везении. Один вечер сменялся другим, и он наблюдал, как деньги оседают в карманах всяких пижонов, безнадежно наивных юных дилетантов и дуреющих старух, которые были и без того достаточно богаты и по всем законам карточной игры должны были неизменно проигрывать. И все же, играя с ними, Грей — человек, пользовавшийся уважением даже в кругах своей братии, неизменно проигрывал. Он переходил к столам с рулеткой, но и там, даже при соблюдении всех полагавшихся суеверных процедур, его поджидала неудача. Он исчерпал весь свой кредит, и Грэнни заявила ему, что считает его безнадежным неудачником. Сейчас же он замерз, проголодался и пребывал в отчаянии. Скоро даже одежда — последнее сохранившееся у него личное имущество — перестанет давать ему возможность брать деньги в долг, чтобы с наступлением вечера вступить в очередную схватку с фортуной.

В его комнате имелись деревянная кровать и стул, а между ними располагался расшатанный стол. Стул заменял Грею гардероб; на столе стояла свеча и валялось несколько обгоревших спичек, которыми он, лежа в ночи без сна, прикуривал дешевые сигареты. Иногда для этого он пользовался свечой и очень досадовал, когда воск прилипал к кончику сигареты: вообще-то Грей был довольно непривередливым человеком. Абсолютно голые стены, если не считать приставленного к одной из них старого буфета, пришпиленного календаря «Спортинг лайф», да нескольких журнальных репродукций. Ковра на полу не было, а от пустого камина к краю кровати тянулась полоска гладкого линолеума.

Поначалу Грей не увидел кота, но потом, когда пламя свечи разгорелось, его гротескная тень заколыхалась по стене. Животное устроилось в дальнем конце кровати.

Запалив от свечи одну из старых спичек, он поднес ее к маленькой газовой плитке — единственному предмету роскоши в комнате. Стоимость газа входила в те несколько шиллингов, которые он еженедельно платил за аренду помещения. Иногда Грей зажигал плитку, чтобы немного согреться. Для приготовления пищи он ею почти не пользовался, поскольку виски (которое он доставал по договоренности с одним из привратников Грэнни); хлеб и сыр, составлявшие его ежедневное меню, разогревать вообще не надо было.

Кот зашевелился и, бесшумно спрыгнув на пол, осторожно приблизился к плитке, после чего растянулся рядом с ней, выставив напоказ свое тощее желтое тело, и принялся негромко, но как-то грустно мяукать.

Грей выругался, прошел к буфету и вынул из него кружку. Переложив хлеб к себе на тарелку, он вылил из кружки немного остававшегося в ней молока на дно фаянсовой хлебницы.

Кот приступил к трапезе — не алчно, но с той яростной скоростью, которая выдает сильные голод и жажду. Грей лениво наблюдал за этой сценой, одновременно наливая себе в чашку виски. Выпил, налил еще. Затем он стал раздеваться, соблюдая при этом максимум осторожности, стараясь хоть ненамного продлить срок пользования своим изрядно поношенным смокингом.

Кот поднял на него свой взгляд. Снимая рубашку, под которой с учетом того, что жилета у него не было, была надета еще одна, шерстяная, Грей испытал определенную неловкость, по-настоящему ощущая воздействие янтарных кошачьих глаз. Охваченный безумным порывом, он вылил виски из своей чашки в блюдце с молоком.

— Делиться так делиться, — воскликнул он. — Пей же, ты!

И тогда желтый кот заворчал на него: послышался мерзкий, зловещий звук, и Грей на какое-то мгновение испугался. Затем он рассмеялся, словно потешаясь над самим собой за эту минутную слабость, и завершил процедуру раздевания, аккуратно складывая и развешивая одежду на стуле.

Кот вернулся на свое прежнее место в ногах кровати, не спуская с Грея настороженного взгляда. Хозяин каморки подавил неожиданно возникшее желание вышвырнуть кота наружу, после, чего проворно забрался под одеяло, стараясь не выдернуть его тщательно заправленные под матрац края.

При дневном свете кот производил впечатление бесформенного, уродливого существа. Он даже не думал слезать с кровати. Грей смотрел на него с любопытством и некоторым презрением.

Обычно по утрам он чувствовал себя подавленным и раздраженным, но сейчас его настроение, как ни странно, оказалось почти радостным.

Одевшись, он пересчитал оставшиеся в карманах деньги и пришел к выводу, что может позволить себе немного пошиковать, навестив расположенный неподалеку «Уорвик-маркет», поставлявший дорогим ресторанам района самую дешевую еду. Несмотря на это, к столь известным персонам, как Грей, там относились весьма терпимо.

Кот продолжал лежать на кровати и даже не предпринял попытки последовать за хозяином, так что тот осторожно притворил за собой отчаянно скрипевшую дверь, все время ощущая на себе взгляд незваного гостя.

В магазине он решил купить какую-нибудь еду и для кота, в результате чего его расходы возросли на несколько пенсов, потраченных на порцию сырой рыбы. На обратном пути он проклинал себя за это решение и готов был уже выбросить начавший подтекать и пропитываться влагой сверток с рыбой, когда его внимание неожиданно привлек давно позабытый голос.

— Грей! Ну надо же, именно тебя-то мне и хотелось сейчас видеть!

Грей довольно любезно откликнулся на приветствие, хотя, если судить по одежде, финансовое положение встретившегося мужчины было едва ли не более плачевным, чем его самого. Когда-то в стародавние времена он также был завсегдатаем Грэнни, однако затем с головой погрузился в бурные волны отчаянного невезения. Несмотря на свой весьма потрепанный вид, он повернулся к Грею и сказал:

— Не возражаешь против рюмочки? — и, заметив сомнение на лице экс-приятеля, добавил: — Я угощаю. Наконец-то схватил удачу за хвост.

Некоторое время спустя Грей вышел из пивной на углу, обогатившись пятью фунтами, принять которые приятель буквально заставил его, ссылаясь на какие-то давно забытые услуги, оказанные ему Греем в прошлом. Будучи в изрядном подпитии, Грей не стал уточнять, что это были за услуги, однако, насколько он мог припомнить, отношение его к этому человеку никогда не отличалось особой учтивостью. Имени его он тоже не помнил.

Поднимаясь по ступеням, он продолжал терзать свою память, гадая, кто же все-таки это был. То, что они встречались, это точно — лица Грей запоминал хорошо. И лишь уставившись на желтого кота, он наконец вспомнил.

Ну конечно же, это был Феликс Мортимер. Но Феликс Мортимер застрелился летом!

Поначалу Грей решил, что обознался; вопреки голосу разума он старался убедить себя в том, что этот человек попросту очень похож на Мортимера. Но где-то в подсознании билась мысль: ошибки не было.

Да и потом, пятифунтовая банкнота не вызывала сомнений в своей реальности.

Он не спеша выложил рыбу в кастрюлю и зажег плитку.

Кот приступил к трапезе так степенно и размеренно, как накануне вечером пил молоко. По его изнуренной внешности можно было определенно сказать, что животное проголодалось, однако оно методично поглощало рыбу, словно уверившись в том, что подобные подношения впредь станут регулярными.

Грей вертел в руке пятифунтовую бумажку и задавался вопросом, не мог ли этот кот как-то поспособствовать тому, чтобы фортуна снова улыбнулась ему. Но мысли все время возвращались к Феликсу Мортимеру…

События следующих дней не оставили у него на этот счет никаких сомнений. Уже в первый вечер, находясь у Грэнни, он заметил, что маятник судьбы определенно качнулся в его сторону. Он последовательно выигрывал. После рулетки он решил перейти к «девятке», но и там удача сопутствовала ему.

— Ты наверстываешь проигранное с лихвой! — проговорил один из завсегдатаев этого довольно неприглядного салона.

— Именно — с лихвой! — эхом отозвался Грей и неожиданно умолк: суеверие прирожденного картежника заставило его задуматься над смыслом сказанного.

Заведение Грэнни он покинул, став богаче на двести фунтов.

Однако этот успех стал лишь прелюдией к тому «грандиозному куску удачи» — если следовать его собственной фразеологии, который выпал на его долю в последующем. Играл он «по-научному», не теряя головы, — методично откладывая в банк каждое утро определенную часть выигрыша; планируя и рассчитывая наконец достичь той высокой отметки, за которой, как он считал, вообще отпадет необходимость подходить к карточному столу.

При этом он почему-то никак не мог заставить себя покинуть тронутые тленом нищеты «модные» трущобы: его сковывал страх, что подобный шаг может отпугнуть фортуну. Он без конца обновлял свою обстановку, совершенствовал комфорт и, что характерно, первым делом купил для желтого кота новую корзину и мягкую подстилку.

В глубине души он не сомневался в том, что именно кот послужил истинной причиной его поворота от нищеты к процветанию. Его своеобразный, крайне суеверный рассудок подсказывал, что именно желтый кот стал счастливым талисманом.

Он регулярно приносил животному еду, стоя всякий раз рядом наподобие преданного слуги. Иногда рука машинально тянулась, чтобы приласкать кота, но тот лишь яростно огрызался, и напуганный Грей решил оставить его в покое. Если кот когда-либо и покидал комнату, то сам он ни разу этого не видел. Каждый вечер, когда он приходил домой, кот неизменно оказывался на месте и поблескивал в его сторону янтарного цвета глазами.

Впрочем, отношение Грея к подобной ситуации было вполне философским. Он стал рассказывать коту про свою жизнь, делиться с ним планами на будущее, сообщать о новых знакомых — деньги довольно скоро распахнули перед ним двери гораздо более солидных заведений, чем у Грэнни. И все это красноречие, основательно сдобренное вином и одиночеством, вливалось в неподвижные уши кота, устроившегося в ногах его кровати. А однажды на ум пришло воспоминание, о котором он не решился даже обмолвиться: Феликс Мортимер и его подарок, ставшие поворотным пунктом в его судьбе.

Животное бесстрастно взирало на него, высокомерное, безразличное как к его болтовне, так и к наступавшему молчанию. Однако мистическое везение продолжалось — Грею все время везло.

Шло время, и его стало одолевать честолюбие. Теперь ему оставался какой-то шаг до тех магических сумм, за которыми, как он сам определил, можно было прекратить столь сомнительное занятие. Он сказал себе, что с любых точек зрения обезопасил себя, и в конце концов решил перебраться в более респектабельный район.

При этом Грей не забыл купить для желтого кота новую и достаточно дорогую плетеную корзину, в которой он и перевез его с чердака в роскошную квартиру. Обставлена она была с умопомрачительной безвкусицей, однако по контрасту с былыми трущобами смотрелась весьма прилично. Кроме того он стал здорово выпивать, во всяком случае больше, чем полагалось человеку, которому нужно иметь свежую голову по крайней мере в течение вечера.

Однажды ему выдалась возможность поздравить себя с приобретением нового жилья. Дело в том, что впервые за свои тридцать с лишним лет жизни он повстречал женщину. К этому времени Грей привык подразделять всех женщин на две категории. К одной из них относились «чурки» — бездушные создания с куриными мозгами и лихорадочным азартом картежника; другие именовались «пижонками» — молодые, но чаще старые дурочки, распускавшие свои идиотские, но весьма дорогие перышки, чтобы другие люди, вроде него, основательно пощипали их.

Однако Элиз Даер была другой. При виде ее сердце Грея начинало учащенно биться. У нее были необыкновенные, светлые, как пушок кукурузного початка, волосы, бледно-матовая кожа, глубокие синие глаза и нежный карминно-красный рот.

Как-то раз вечером они заговорили о талисманах. Грей, который до этого не рассказывал про желтого кота ни единой душе, прошептал, что, если она не против, он мог бы показать ей свой талисман, который принес ему эту едва ли не вошедшую в поговорку удачу. Девушка охотно откликнулась на его робкое приглашение зайти к нему домой, а он, заикаясь, пробормотал, что тем самым она окажет ему честь. Он совсем забыл про то, что Элиз Даер воспринимала его не иначе как богатого человека.

Охваченный ликованием, он компенсировал ее проигрыш и заказал шампанское. Девушка все время подливала ему вино, так что к концу вечера он основательно набрался.

Домой к нему они отправились на такси. Грей чувствовал, что наконец-то достиг вершины успеха. Жизнь была прекрасна, великолепна! Какое значение сейчас могла иметь вся остальная дребедень?

Он зажег свет, и девушка переступила порог квартиры. Очень яркий свет несколько сглаживала богатая обстановка комнаты. Роскошная мебель говорила о немалых деньгах владельца. Девушка не смогла сдержать восторженного вздоха.

Впервые за все время своего проживания здесь кот проявил признаки необычного поведения. Он медленно потянулся и затем встал на ноги, оглядывая вошедших яростно горящим взглядом.

Девушка вскрикнула.

— Ради Бога, убери его! — воскликнула она. — Иначе я не вынесу! Не хочу, чтобы он был где-то рядом. Убери куда-нибудь этого проклятого кота!

Она начала всхлипывать, жалобно, почти навзрыд, и стала постепенно отходить назад к двери.

Видя это, Грей совсем потерял голову. Исторгая громкие ругательства, он заорал на приближающееся животное и крепко схватил его.

— Не надо, не плачь, дорогая, — задыхаясь, вымолвил Грей, сжимая кота. — Сейчас я разберусь с этим ублюдком. Подожди меня!

И он бросился к открытой двери.

Грей бежал по пустынным улицам. Повиснув в крепко сжатой ладони, кот постепенно успокоился и практически не шевелился, лишь едва заметно подрагивал его желтоватый мех. Грей толком не понимал, куда направляется. Все, чего ему сейчас больше всего хотелось, это как можно скорее избавиться от тирании омерзительного существа, зажатого в его стиснутом кулаке.

Наконец до него дошло, куда он идет. Неподалеку от новой квартиры Грея находился канал Принца — медленный поток, протекавший вдоль фешенебельных кварталов в западном направлении. Именно к этому каналу он и бежал, а достигнув цели, не колеблясь, швырнул кота в воду.

Уже на следующий день он понял, что натворил. Первым посетившим его чувством оказался страх, хотя где-то в глубине души продолжала таиться надежда на то, что этот приступ суеверия вскоре пройдет. Однако перед глазами, подобно образу, восставшему из смутного забытья, продолжала плавать вполне живая картина…

— Да ты просто трус, — подначивала его Элиз. — Почему ты не можешь вести себя, как настоящий мужчина? Иди в казино и сам убедись в том, что можешь выигрывать вопреки всем этим глупым кошачьим предрассудкам!

Поначалу он никак не хотел с этим согласиться и яростно сопротивлялся. Однако постепенно эта мысль захватила его. Ему надо было только один-единственный раз бросить судьбе перчатку и при этом выиграть, и тогда его рассудок снова обретет прежнее спокойствие.

Возвращения Грея в клуб «Зеленое сукно» было встречено громкими приветствиями.

Получилось, однако, так, как он и ожидал. Одна неудача сменяла другую.

Неожиданно в голове мелькнула мысль: «А что, если кот еще жив? Почему я раньше об этом не подумал? Ведь не зря же говорят, что у каждой кошки десять жизней! В конце концов, он вполне мог выбраться на противоположный берег и куда-нибудь убежать».

Грей поспешно покинул клуб и подозвал проезжавшее мимо такси. Ему казалось, что машина плетется как черепаха, однако наконец она подвезла его к тому самому, месту, где он столь безрассудно расстался с котом. Поверхность воды была абсолютно неподвижна, и это окончательно убедило его в том, что здесь искать что-либо совершенно бесполезно. Во всяком случае, не так надо было все это делать.

Одна и та же мысль продолжала терзать его разум все последующие дни. Расспросы и скрупулезные поиски кота не дали никаких результатов: ни малейших следов исчезнувшего животного.

Снова и снова Грей приходил в казино, соблазняемый безумной идеей о том, что всего лишь один-единственный выигрыш сможет вернуть ему былое спокойствие и умиротворенность. Но выигрыш не шел в руки…

А потом случилось нечто странное.

Как-то вечером, возвращаясь домой через безлюдный парк, он испытал необычное и одновременно непреодолимое желание сойти с покрытой гравием тропинки и пойти по траве. Поначалу он попытался отбросить эту мысль, отчаянно сопротивлялся ей; он замерз и порядком устал, а идти по дорожке было гораздо легче, чем плестись по потемневшей сумрачной траве. Однако наваждение это, подобно слепому загадочному инстинкту, не исчезало, и в конце концов он к своему удивлению обнаружил, что бежит, путаясь ногами в набрякших стеблях мокрой травы.

Он не мог найти ответа на вопрос, почему с ним все это произошло…

На следующий день Грей поднялся с постели, когда солнце уже клонилось к закату. В поисках халата он стал бродить по комнате и неожиданно увидел в стекле створки шкафа собственное отражение. Лишь тогда он обнаружил, что все это бремя ползал по ковру, пригнув низко голову и далеко выбрасывая перед собой руки. С трудом поднявшись на ноги, он дрожащей рукой налил себе немного бренди.

Мучительная процедура одевания заняла почти два часа, и к тому времени, когда он наконец собрался выйти из дома, за окном почти совсем стемнело. Он брел по улице, магазины закрывались один за другим. Он не замечал их, пока не дошел до угла здания, где неожиданно остановился, почувствовав внезапный приступ голода. Прямо перед ним на холодном мраморе лежали весьма неаппетитные куски сырой рыбы. Его тело задрожало от едва сдерживаемого желания. Еще какое-то мгновение, и, наверное, ничто не остановило бы его от того, чтобы схватить рыбу руками. Но тут жалюзи из гофрированного железа с грохотом поползли вниз и отсекли от него мраморную витрину с вожделенной едой.

Грей понимал, что что-то случилось, что он сильно болен. Сейчас, когда он не мог видеть пёред собой желтого кота, его рассудок словно окутала бездонная пустота. Сам того не замечая, он повернул назад и вернулся домой.

Бутылка бренди стояла там, где он ее оставил. Света он не включал, однако совершенно отчетливо видел ее. Он поднес горлышко к губам.

Стекло выскользнуло из ладоней и с сильным стуком ударилось о пол, а сам Грей стал отчаянно глотать воздух, стараясь подавить приступ подступившей тошноты. Он чувствовал, что задыхается. С трудом взяв себя в руки, он обнаружил, что не в силах остановить страшный, подвывающий звук, срывавшийся с его губ. Попытался было добраться до постели, но, почувствовав страшную слабость, рухнул на пол, где и замер в нечеловеческой позе.

Комнату залили слабые лучи рассвета, затем прошел день, когда лежащее на полу существо чуть пошевелилось. Его охватила необычная ясность видения, обычно присущая голодающим людям. Он уставился на свои ладони.

Пальцы выглядели какими-то усохшими; ногти — практически исчезли, и их место заняли странной формы тонкие роговые пластины. Ему стоило громадных усилий добраться до окна. В свете догорающего заката он разглядел тыльную сторону своих рук, которые сейчас покрывал тонкий, почти невидимый слой грубой желтоватой шерсти.

Его охватил безумный ужас. Он знал, что рассудок его повис на тоненьком багровом волоске, готовом вот-вот лопнуть…

Если только… Спасти его мог только желтый кот. Он уцепился за эту едва ли не последнюю человеческую мысль, содрогаясь от ужаса.

Не отдавая отчета в собственных движениях, он проворно выбрался на улицу, всматриваясь в окружающую темноту, и побрел к сохранившемуся в его памяти единственному месту, хранившему секрет его непрекращающихся мучений.

Карабкаясь по парапету, он наконец достиг желанной цели — увидел неподвижную поверхность воды. Бледные лучи нового рассвета отбросили его тень, придав ей странные, гротескные очертания. У самой кромки берега канала он остановился, упершись ладонями в липкую, крошащуюся землю; голова подрагивала, а глаза в мучительной тоске и мольбе вглядывались в пучину замершей воды.

Он припал еще ниже к земле, и все всматривался, искал…

И наконец увидел там, в воде, желтого кота.

Вытянув вперед конечности, некогда бывшие его руками, он увидел, что кот повторил его движения, протянув лапы, чтобы обнять его в разбитом зеркале воды.

Эдди Бертен

ИСПОВЕДЬ

Заходите, святой отец, заходите, только дверь, пожалуйста, притворите за собой — знаете, здесь такие сквозняки. О, я вижу, вы и магнитофон прихватили с собой. А, так он уже работает… Прекрасно, прекрасно, именно этого я и хотел. Мне действительно хочется, чтобы вы знали правду, все вы — вы лично, доктор, в общем, весь свет. Как хорошо, что вы все же пришли.

Разумеется, я сам надумал пригласить вас. Нет, спасибо, не курю, хотя раньше дымил как паровоз, знаете ли, и потому кончики пальцев у меня от никотина всегда были желтовато-коричневые. Только не надо так на меня смотреть… О, да, да, я понимаю.

Что? Почему это я против? Я отнюдь не против того, чтобы поговорить на эту тему. Отнюдь! Да и потом я уже как-то привык обходиться без них, иногда даже сам забываю, что когда-то… Трудно во все это поверить, не так ли? А между тем это действительно так; где-то ближе к концу я почти перестал воспринимать их как часть самого себя. Да и принадлежали ли они когда-либо мне? Сомневаюсь. Но только прошу вас, сядьте, пожалуйста, ну да, хотя бы на кровать. А я постою — насиделся уже. Времени-то сколько прошло, да и места здесь не особенно много, чтобы рассиживаться двоим. Неплохая шутка: «Насиделся уже…» — и точно, и весьма символично! Простите, что вы сказали? Еще и недели не прошло? А мне показалось, что не меньше месяца! Но вы не должны забывать, святой отец, что я долгое время пролежал в тюремной больнице, пока они наконец не смекнули, что к чему, и не перевели меня в этот дурдом.

А почему бы мне его так не называть? Ведь это же и в самом деле дурдом, психбольница, а я действительно психический больной, причем весьма опасный! А вы-то сами меня не боитесь? Впрочем, о чем это я? Разве я когда-нибудь мог причинить вам вред? Ну конечно, мог попробовать укусить вас, но зачем? Так что не стоит бросать испуганные взгляды в сторону двери, не надо меня пугаться. Ведь я же сам пригласил вас для того, чтобы все обстоятельно рассказать, разве не так?

Нет, ни в вашего Господа Бога, ни в рай, ни в ад и ни во что другое в этом роде я не верю. Ну хватит, хватит же, это действительно так, а потому не тратьте зря время, ни мое, ни ваше. Если даже допустить, что существует такая штука, как загробная жизнь, то и в этом случае моя душа спокойна. А главное — совесть спокойна… Я в этом не сомневаюсь. Нет-нет, это отнюдь не тщеславие, просто я не сделал ничего такого, вы слышите? В жизни я никого не убивал! Что ж, возможно, в какой-то степени меня можно упрекнуть за его смерть, и самому мне надо испытывать определенное чувство вины, однако еще раз вам повторяю: Говарда Бретнера я не убивал. Это они убили его, а потом, как и ожидалось, все свалили на меня. Впрочем, меня это не удивляет. Скажите, вам приходилось встречаться с ситуацией вроде моей? Не хочу сказать, что точно с такой же, просто с похожим делом, которое оказалось столь… странным, необъяснимым. Невозможное в наше время отвергается буквально всеми, и если вы упираетесь в него, более того — напираете на него, то вас тут же начинают считать сумасшедшим. Такие простые вещи — самолеты, автомобили, атомная энергия, космические корабли, а ведь в прошлые века их нарекли бы «невозможными», какой-нибудь «безумной чушью». Но, надеюсь, наступит такой день, когда смогут объяснить и то, что случилось со мной. Парапсихология, неврозы, психозы, метафизика, телекинез… они постоянно узнают обо всем этом что-то новое, навешивают на них бирочки с длинными латинскими названиями, а потом прячут куда-нибудь подальше, чтобы не оскорбить чьих-либо чувств. Но и в этих досье далеко не всегда находится место для сверхъестественного, поистине демонического. А вот скажите, святой отец, ваша церковь — разве она и в самом деле не знает ничего про белую и черную магию, про ведьм и колдунов? Разве сам папа римский Григорий, как бишь его? А, Четырнадцатый! Ну так вот, разве не он сам разработал всю эту процедуру изгнания дьявола? Впрочем, сейчас все это не так уж и важно, хотя, как знать, может, кое-что из этого могло бы и спасти меня. А скажите, святой отец, вы сами-то верите в зло?

Нет, я не это имею в виду. Я подразумеваю ЗЛО, написанное прописными буквами, ЗЛО как некую персонификацию, реальную и весьма влиятельную субстанцию, обнаженное, рафинированное зло, деяния которого не нуждаются в особой мотивации. Нет, еще раз спасибо, я же сказал вам, что не курю даже чтобы успокоиться, поскольку в моем состоянии это едва ли возможно. А вы курите, курите, если хотите. Кстати, святой отец, вы сами-то наслышаны про мою историю? Нет, я не имею в виду ту чушь, о которой пишут в газетах, и не речь моего адвоката, с которой он выступал в суде. Я имею в виду то, что сам рассказал этому адвокату, ту правду, в которую он отказался поверить, и поэтому ему, чтобы спасти меня от виселицы, пришлось выдумывать свою собственную версию случившегося. Но я, святой отец, всегда понимал, что ваш разум лучше настроен на восприятие всего того, что действительно разумно, или, если хотите, душевно. Так позвольте рассказать вам всю правду.

Сначала я ознакомлю вас с тем, что принято называть обстоятельствами дела. Полагаю, что до прихода сюда вы успели прочитать мое досье, однако, если я даже повторюсь, вам все равно представится возможность сравнить оба варианта.

Что и говорить, я действительно ненавидел Говарда Бретнера, даже не собираюсь отрицать данный факт. Впрочем, об этом знали все соседи. Он постоянно унижал меня, насмехался, а однажды даже ударил. В тот вечер кто-то постучал в дверь его дома; Бретнер пошел открывать. Затем его жена услышала приглушенный крик, толчки и шум короткой борьбы, сменившийся ударом об пол тяжелого предмета. Или тела. Остальное вы знаете сами: его обнаружили задушенным, со сломанной шеей, а в нескольких метрах от него лежал я, истекая кровью.

А теперь послушайте меня, и вы узнаете, как все это было.

Сначала мне надо вернуться ко дням минувшим — моему детству, поскольку именно тогда все и началось. Видите ли, всю свою жизнь я был довольно пугливым мальчиком. Это были не обычные детские страхи, ибо меня часто пугали такие вещи, которые не производили никакого впечатления на других. Дело в том, что я видел и ощущал другие предметы, которые не могли разглядеть все остальные люди, в том числе и мои родители, считавшие, что все это происходит лишь в моем больном воображении. Я не мог осмелиться даже с родителями пройтись по пустынной улице. Одиночество вызывало у меня состояние дикой, невообразимой паники. Вскоре друзья стали отворачиваться от меня, но это и неудивительно: представляю, каким я выглядел в их глазах! Стройный, похожий на цыганенка мальчик с черными лоснящимися волосами и затравленным взглядом, устремленным в безбрежную даль, видящий нечто такое, чего не видит или не понимает никто другой. Говорят, что это называется некрофобией. Под этим словом подразумевают некий болезненный, невротический страх перед темнотой и всем, с нею связанным.

Однако все оказалось гораздо сложнее, чем я мог себе представить. Вы не замечали, что если долгое время сосуществуете с чем-то бок о бок, то в конце концов привыкаете к нему и перестаете обращать на него внимание? Мир темноты, так пугавший меня поначалу, постепенно превратился в нечто обыденное; я перестал бояться, у меня даже начало складываться впечатление, что темнота как-то по-дружески настроена ко мне. Как знать, может именно по этой причине остальные мальчики перестали дружить со мной. Сам я совершенно не замечал окружавшую меня мглу, а они, вероятно, инстинктивно ощущали ее гнетущее присутствие, и их это очень пугало.

Мне было шесть лет, когда я почувствовал первые, тогда еще умеренные симптомы лунатизма: во время полнолуния я имел обыкновение ходить во сне. Узнал я об этом совершенно случайно. В ту ночь неожиданно пошел дождь, и я проснулся. Я находился в саду позади нашего дома, босой и в одной пижаме. Уверяю вас, что тогда пережил настоящий шок! После этого я стал перебирать в памяти все те маленькие причуды, которые отмечались в моем поведении, и принялся давать им всевозможные названия. И все же это продолжало казаться мне каким-то чужим, даже враждебным. Следующим моим открытием было то, что я страдаю никталопией: подобно кошкам я могу видеть в темноте. Я понимаю, что все это звучит довольно странно, но мне тогда казалось, что у меня в мозгу функционирует некий дополнительный орган чувств, настоящий орган, а не просто способность к особо острому «зрению».

Потом я стал обращать внимание на свои руки. Вы видели мои ладони? Нет? Даже после всех этих фотографий, которые они поместили в своих дешевых газетенках? Они сделали репродукцию с одного из моих старых школьных фотоснимков — ума не приложу, где они могли его раздобыть! Знаете, у меня действительно тогда были очень красивые руки, я до сих пор помню, как они выглядели в том возрасте. Изящные, очень белые, возможно, чуточку худые, почти костлявые, с узкими запястьями. Но мышцы на них были прочнее стали! И пальцы у меня были длинные, тонкие, похожие на вытянутые когти. Нет-нет, отнюдь не зловещие, волосатые или тем более грязные. Очень симметрично расположенные когти, если мне позволительно будет так выразиться. Я старался, чтобы они всегда оставались чистыми, вот только ногти были слишком длинные и постоянно ломались, хотя я старался за ними тщательно ухаживать. Я очень любил свои руки. Временами, когда они лежали передо мной на поверхности стола, я чуть шевелил пальцами, и ладони становились похожими на двух больших белых пауков. Меня это очень забавляло, и однажды я настолько увлекся этой невинной игрой, что совершенно не заметил, как в комнату вошла моя мать. Зрелище испугало ее, я сразу это заметил, и с тех пор перестал забавляться с руками в присутствии посторонних. Обычно я прятался в ближнем лесу, на лугу или попросту запирался у себя в комнате. Именно там они впервые вздумали повести себя по-особому.

День тогда выдался жаркий, просто удушливый. Родители поехали по магазинам, так что я мог целиком предаться своей игре. Я сидел на стуле за большим столом в гостиной. Потоки солнечного света образовали на полированной поверхности стола ярко-белый круг и искрились по металлическим прутьям стоявшей на нем птичьей клетки. Мои ладони слабо поигрывали в теплых лучах солнца, лениво двигаясь по столу, медленно шевеля пальцами и изредка прикасаясь их мягкими подушечками к прохладному дереву. Указательный и средний пальцы были настоящими толкающими органами, тогда как мизинцы и безымянные вкупе с большими пальцами являлись своеобразными балансирами, придававшими движениям ладоней нужную направленность и стройность. Изрядно позабавившись этой игрой, я почувствовал, что начал уставать от нее, и потому решил прекратить развлечение. И не смог!!!

Руки отказывались подчиняться мне. Мозг посылал им приказ остановиться, а мышцы не желали выполнять его и продолжали двигаться, словно существовали и действовали сами по себе.

Ужас не сразу охватил меня. Поначалу я почувствовал сильное изумление, даже некую отрешенность — наверное, я бы испытал то же самое, если бы передо мной неожиданно рухнуло дерево или заговорил стул, на котором я сидел. Эти руки — ведь это же были мои руки, так почему же они не подчиняются мне? А затем наступило чувство… независимости. Увидев, как они шевелятся, совершая свои мелкие, какие-то подленькие движения, подобно двум бледным скорпионам или толстобрюхим белым паукам, я внезапно ощутил, что они больше не принадлежат мне, что это не мои руки, а два существа, живущих отдельно от меня и все же каким-то образом со мною связанных.

Мое естество подсказывало, что все это не к добру. Ладони всегда были моими рабами и слугами, а сейчас явно выпали из привычной схемы, как если бы тело восстало против них, пожелало отторгнуть, как нечто чужеродное. Я уже знал, что они олицетворяют собой некое зло, ибо в них вселился… да, в самом деле, что в них вселилось? Я и сейчас этого толком не знаю. Какая-то демоническая сила, вторгнувшаяся из потустороннего мира, нечто такое, что прорвалось, сокрушив все барьеры и завладев ими.

Но по-настоящему меня охватил ужас лишь тогда, когда я увидел, что произошло после. Руки стали подползать к клетке, в которой сидела одинокая канарейка. В общем-то я всегда недолюбливал эту птицу, потому что она боялась людей и не хотела садиться мне на палец, чтобы спеть песенку.

Пока я взирал на происходящее полными ужаса глазами, левая рука стала уверенными движениями открывать дверцу клетки, после чего правая пробралась внутрь. Подобно гигантскому насекомому она вытянулась вверх на всю свою длину и, опираясь на запястье, заметалась, перебирая тремя пальцами по металлическим прутьям. Мускулы обеих рук словно онемели, утратили малейшие остатки воли, целиком подчинившись требованиям ладони. Пальцы продолжали скользить вдоль прутьев, уподобившись выслеживающему дичь охотнику. Затем ладонь неожиданно прыгнула, и тут же, во все стороны полетели маленькие перышки, когда птичка совершила последнюю отчаянную попытку отскочить в сторону. Я закрыл глаза, чтобы не видеть чудовищную картину происходящего, но — о ужас! — я продолжал чувствовать все, что вытворяла моя рука. В ладони отчаянно билось крошечное сердечко пойманной канарейки, пока большой и указательный пальцы не зажали маленькую головку, после чего резко дернули ее вверх. Послышался слабый хрустящий звук, между пальцами зловещей руки потекла чуть теплая струйка какой-то жидкости, но убийце, похоже, всего этого было мало. Ладонь быстро выскользнула наружу и в паре со второй рукой принялась ногтями раздирать на части миниатюрное тельце, покрывая поверхность стола кусочками подрагивающей плоти и поломанных крыльев, которые образовывали зловещий узор из свежей крови и перепутанных тоненьких внутренностей. Кошмар этот продолжался более получаса, пока руки наконец не успокоились и, безжизненные, не опустились на стол. Зловещая сила пожрала саму себя, и они снова стали моими руками.

Последствия этого кошмара были тошнотворными. Мне предстояло сокрыть следы происшедшего и основательно вытереть стол, чтобы никто ничего не заметил. Позже я сказал родителям, что забыл запереть дверцу клетки и канарейка улетела — в общем, никто ни о чем не догадался.

Несколько недель я пребывал в непрерывном страхе перед собственными руками: когда же они снова оживут и начнут действовать по собственному усмотрению, совершая нечто такое, что самому мне ненавистно, но что я не в состоянии остановить? Ведь фактически я оставался их заложником, вынужденным и беспомощным наблюдателем…

Однако проходили годы, и ничего не случалось. Демоническая сила явно себя никак не проявляла. Постепенно я начал сомневаться, действительно ли все это происходило на самом деле, и наконец заставил себя поверить в то, что попросту заснул тогда, птичка действительно улетела из клетки, а я все выдумал. Но однажды настала ночь, вернувшая мне весь этот кошмар…

Мне тогда уже шел третий десяток, и я жил один — родители мои, к несчастью, погибли в автокатастрофе. Было довольно поздно, когда я возвращался домой после дружеской пирушки. Я бы погрешил против истины, если бы сказал, что был тогда абсолютно трезв, хотя и не шатался, это уж точно. Я достаточно хлебнул джина, чтобы смотреть на все окружающее сквозь розовые очки. Навстречу мне шла девочка лет восьми или около того, одетая в тяжелое зимнее пальто и сжимавшая в руках хозяйственную сумку. Помню, что поймал тогда себя на мысли о том, сколь безрассудно поступают родители, позволяющие ребенку так поздно выходить из дому. Я и сам пару раз видел ее раньше — так, обыкновенная соплячка, без намека на воспитанность и уважение к старшим. Жили они неподалеку от меня. Неожиданно руки утянули меня обратно в дом, и я застыл в дверях, простояв там, пока девочка не прошла мимо. Я еще не успел понять, что происходит, когда руки рванулись вперед и, изогнув пальцы, как напрягшиеся пружины, поволокли мое тело за собой. Затем они быстро сомкнулись на шее ребенка сзади, так что она не могла видеть нападавшего. Сумка упала на землю, девочка не успела даже закричать, поскольку пальцы, уже успели вонзиться в ее плоть. Я чувствовал, как под давлением ладоней съежилась шелковистая кожа, тоненькое горло спазматически шевельнулось — она пыталась сделать хотя бы один-единственный вздох, но так и не смогла. Руки приподняли над землей сопротивляющееся тело: мне она тогда показалась просто большой куклой, отчаянно дергавшей своими деревянными ногами. Именно тогда я понял, что руки мои, как и все остальное тело, заметно подросли и тоже нуждались в пище, хотя и совершенно особого рода. Их питала сама смерть, и по мере того как жизнь покидала судорожно подрагивающее тельце ребенка, усиливалась мощь и накапливалась безумная жажда крови моих рук.

Неожиданно очнулся мой оглушенный ужасом мозг, и я попытался оказать сопротивление врожденной бесовской силе. Я приказал ладоням ослабить хватку, мобилизовав для этого всю свою волю, однако ничего этим не достиг. Несмотря на все мои старания, удушающие сатанинские лапы превосходили меня по силе. Пот градом катился по лбу, застилал глаза, мне казалось, что в любую секунду мой череп может лопнуть и брызнувшие мозги растекутся по стенам дома. Затем с порожденной отчаянием решимостью я рванулся вперед, остервенело ударяя и маленькую жертву, и сжимавшие ее руки о стену. Пальцы чуть расслабились, и я начал постепенно обретать прежний контроль над ними. Я вел эту безмолвную, такую горькую битву и наконец почувствовал — столь же неожиданно, как все это и началось, — что чудовищная сила наконец покинула их. С глухим стоном я прислонился к холодной стене и стал с нетерпением дожидаться того момента, когда снова смогу полностью контролировать свое тело. Затем я нагнулся над ребенком. Девочка была без сознания, из раскрытого рта доносилось хриплое, прерывистое дыхание, обволакивавшее сморщенный язык и синюшные губы; на лбу ее появилась огромная шишка, оставшаяся после удара головой о стену. Но, слава Богу, она была жива! Я положил ее на крыльцо дома, внутри которого все еще горел свет, позвонил в дверь и поспешил прочь.

На следующий день я прочитал в газетах, что полиция ведет поиски преступника. К счастью, ребенок выжил, а полицейским так и не удалось напасть на мой след.

В тот же самый день я устроил у себя в саду грандиозный костер, свалив в кучу всякий хлам и облив его бензином. Когда языки пламени взвились на достаточно большую высоту, я сунул в них свои ладони. Прежде чем потерять сознание, я испытал дикую, неимоверную боль. Очнулся я уже в больнице. Кисти рук сильно обгорели, на них образовались отвратительные рубцы и шрамы, но дьявольская сила все еще сидела в этих чудовищных творениях природы, и они каким-то чудом не погибли. Через несколько месяцев я попытался сунуть их под лезвие циркулярной пилы, однако они, наученные горьким опытом, заблаговременно отдернулись.

И все же вплоть до прошлого года зловещая сила предпочитала сторониться меня, хотя и не позволяла мне причинить рукам серьезный вред. Но тут в наши края приехал этот Говард Бретнер. Не могу сказать, что сразу возненавидел его, хотя следует признать, что он с первого взгляда показался мне довольно неприятным, даже отвратительным типом. Это был толстый, скорее жирный человек, экстравагантность внешности которого подчеркивалась тройным подбородком и прямо-таки пудовыми мешками сала, окружавшими его чуть запавшие поросячьи глазки. У него были всегда влажные, вялые ладони и толстые, постоянно подрагивавшие губы. Мне он показался донельзя несимпатичным, даже отталкивающим, хотя настоящую ненависть к нему я почувствовал лишь позднее.

Все началось с обычных трений, которые так часто возникают между соседями. Так, всякая всячина, мелочь, сама по себе не имеющая никакого значения, но оставляющая после себя горький осадок. Потом он стал наведываться в те же самые пивные и закусочные, которые давно облюбовал для себя я, и тогда начались серьезные неприятности. Бретнер принадлежал к тому типу людей, которые испытывают удовольствие и чувствуют себя значительными личностями лишь в том случае, если сами унижают других. Именно так он и стал вести себя по отношению ко мне: презрительные замечания, шуточки (кстати, весьма глупые) по тому или иному поводу, и все такое прочее. Я старался как можно реже попадаться ему на глаза, но вы понимаете, что полностью исключить такие ситуации невозможно.

И вот однажды вечером произошел давно назревавший взрыв. Я выпил несколько кружек пива, а он снова принялся за свои обидные, унижающие меня подначки. Если мне не изменяет память, это было что-то насчет фасона моей стрижки, моих башмаков или еще какая-то подобная чушь. Некоторое время я старался не обращать внимания на его слова, пусть выболтается, но внезапно почувствовал, что не могу больше этого терпеть. Резко обернувшись, я ударил его по лицу. Он встал, посмотрел на следы крови, капавшей из разбитого рта ему на рубашку, и словно застыл, изумленный и не знающий, что же ему теперь делать. Затем он неожиданно схватил пивную кружку и выплеснул ее содержимое мне в глаза. Пока я вытирал лицо, двое его дружков подскочили сзади и схватили меня за руки, после чего этот трусливый подонок несколько раз ударил меня в живот — меня, неспособного оказать ему какое-либо сопротивление. Мои же распрекрасные приятели просто стояли рядом и хлопали глазами, пока не дождались четвертого или пятого удара, после чего наконец-то бросились вперед и оттащили этого негодяя. Им пришлось проводить меня до дому, где я лег в постель, весь горя от боли и возмущения.

Разумеется, мне хотелось отомстить ему, вот только никак не выдавался удобный случай. В одиночку этот гнусный трус почти не ходил — всегда в компании дружков, словно опасался один появиться на улице. Целых три месяца во мне бродила бурлящая ненависть, наполнявшая и мои руки. А сидевший в них дьявол, столь же ужасный и уродливый, как и они сами, подпитывал мою ярость, одновременно накапливая собственные силы.

И вот однажды вечером они снова пришли в движение. Я собирался выйти во двор, чтобы взять что-то из сарая, когда руки заставили меня остановиться. Их снова, охватило знакомое уже оцепенение, ладони ухватились за край двери сарая, после чего стали сползать вниз, к земле. Я делал все возможное, чтобы как-то унять, остановить их, упираясь коленями в деревянную стену, однако так ничего и не добился. Ладони продолжали свое зловещее передвижение по земле, пальцы зарывались в почву, оставляя на ней глубокие узкие борозды. Тело мое попросту волочилось за руками наподобие громоздкого, неуклюжего балласта. Наконец до меня дошло, что они намеревались сделать. Все эти годы руки хранили спокойствие, а я обладал достаточной силой, чтобы совладать с ними, однако в конце концов моя накопившаяся ненависть к Бретнеру послужила для них своеобразным импульсом и они смогли разорвать спутывавшие их оковы. Они оказались злобными псами, кошмарными творениями, охваченными сверхъестественной, неимоверной жизненной силой. И тогда я подумал, что они определенно убьют Бретнера, а я не смогу остановить их.

Не поймите меня превратно, святой отец, я действительно ненавидел Бретнера, причем так, как только один человек может ненавидеть другого, а известие о его смерти вызвало бы у меня лишь чувство громадного удовлетворения. Так что отнюдь не ради него самого хотел я остановить эти чудовища: просто я знал, что если они совершат еще одно убийство, то больше уже не остановятся. Они снова и снова станут сбрасывать с себя оковы контроля, а сам я превращусь в безвольное орудие их чудовищных деяний. Ведь я же не убийца и не психопат. Мне действительно хотелось, чтобы Бретнер умер, но не от этих рук, поскольку они воплощали в себе безграничную дьявольскую силу. Меня тянуло куда-то сквозь темноту, а перед глазами, как два белых пятна, мелькали мои ладони.

Наконец на них упал луч света от уличного фонаря. Это было уже довольно далеко от моего дома, и я понял, что ползущие монстры наконец-то добрались до изгороди сада Бретнера. Внезапно мой взгляд упал на косу. Она стояла у ограды — видимо, Бретнер позабыл ее там, — старая, поржавевшая коса, прислоненная к деревянному столбу. Дьявольские руки как раз подползали под основание ее рукоятки, нацеливаясь проследовать дальше, к дому моего врата.

Я и сам сейчас не знаю, какая сила заставила меня сделать это, поскольку от момента зарождения идеи до ее осуществления прошла какая-то доля секунды. Если бы я позволил рукам ползти дальше, то кто бы мог сказать, скольких еще людей со временем настигла бы смерть — задушенных, разодранных в клочья, истерзанных вышедшими из-под контроля руками? Но разве мог я предположить, предвидеть, что сохранившейся в них крови будет достаточно для того, чтобы…

Я сделал отчаянное движение всем телом, выбросив одну ногу вперед. Конечно, это был лишь один шанс из тысячи, но все же он выпал мне.

Нога едва коснулась косы, та качнулась и упала. Ржавое, но по-прежнему отточенное, как бритва, лезвие обрушилось прямо на мои запястья. Мне и сейчас слышится мой собственный вопль от дикой боли, хотя едва ли кто-то меня услышал. Спотыкаясь и едва не теряя сознания от боли, я куда-то побрел, но затем снова рухнул на землю. Они переврали все — не так все это было потом. Некоторые фрагменты этих воспоминаний кажутся мне слишком ужасными и отвратительными, чтобы иметь место в действительности, а поэтому давайти лучше не говорить о них и просто отнесем их на счет окружающего нас мира, обычно склонного излишне сгущать краски.

Вы знаете, они пишут, что сначала я убил Бретнера, а уже потом отсек себе кисти рук. Разве они не понимают, что подобная последовательность попросту невозможна? Я не видел ни тела Бретнера с вырванными глазами и сломанной шеей, ни двух обескровленных предметов, которые они нашли рядом с ним. Однако от одного из своих друзей, имени которого я здесь упоминать не буду, но который присутствовал на судебном дознании и имеет ко всему этому кое-какое отношение, мне стали известны определенные обстоятельства, которые они утаили как от журналистов, так и от меня самого. Дело в том, что в каждой кисти руки врачи обнаружили… полный набор миниатюрных, почти микроскопических органов: настоящую нервную систему, отлично развитую мускулатуру, сердце, легкие, питающиеся от моего собственного тела, а также очень примитивный, но все же мозг. Через несколько часов все это превратилось в однообразную жижеподобную массу, но я-то знаю, что у них сохранились фотоснимки, которые они упрятали в одном из своих досье. Впрочем, я и без них могу сказать, что случилось потом.

Видите ли, после того как упала коса, но, прежде чем я очнулся в тюремной больнице, ко мне на очень короткое время вернулось сознание — возможно, это произошло от ужасной боли. Да, совсем ненадолго, но этого было вполне достаточно. Так вот, я увидел два кровавых следа, которые вели от ограды, где я лежал, к двери дома Бретнера. И еще до прихода полиции я прекрасно знал, что именно они позднее обнаружат на теле Бретнера.

Джон Кифовер

ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

Я знаю, когда начался этот кошмар и почему. Я знаю его прошлое, настоящее. Знаю и то, что ждет меня завтра. И конца ему не будет никогда.

Я уже смирился с этой мыслью, склонил перед ней голову. Этот крест мне суждено нести до конца своей жизни.

Но я не могу и, наверное, никогда не смогу смириться с неестественностью происходящего. Вид крови создает у меня ощущение тепла, острие хорошо наточенного и многократно испытанного в деле ножа приносит облегчение, смерть кажется такой приятной.

А весь ужас заключается в том, что кошмарные вещи делают меня счастливым.

Все так странно, так чудовищно странно: я всегда испытывал отвращение при виде крови; я всегда так любил животных; я добрый человек, работал школьным учителем. И вот кем я стал. И все же в течение нескольких последних недель, а может и месяцев — время давно потеряло для меня свое значение, — я пришел к мысли, что в основе моего кошмара, если очистить его от оккультизма и мистических наслоений индуизма, лежит самая обыкновенная жестокость.

Ну и, конечно, та девушка. Загадочная, смуглолицая индуска с маслянистыми глазами. Она появилась подобно цветку, возросшему на бедной, чахлой почве нищеты, и ввергла меня в мир ужаса, зверства и крови. Так что свой кошмар я во многом считаю ее даром.

Пожалуй, как только она сказала мне, что ее зовут Кали, я должен был что-то заподозрить или хотя бы испытать нерешительность. Я знал, что у индусов Кали — это богиня смерти и разрушения, но одновременно и материнства. Однако в тот момент я был настолько очарован ее красотой и кротостью — да-да, именно кротостью, что не стал утруждать себя размышлениями по поводу смысла ее имени и лишь наслаждался его благородным, почти музыкальным звучанием.

Кали я повстречал в Калькутте в жаркое летнее утро. Было это примерно два месяца назад. Обычный школьный учитель из Сан-Франциско, я много месяцев копил деньги, чтобы провести свой отпуск в Индии. Меня с детства привлекали культура и религия индусов, так что я задался целью посетить эту страну.

В Калькутту я прилетел поздним июньским вечером, и уже на следующее утро повстречал Кали — она стояла у дверей туристического бюро, расположенного на старой Корт-хауз-стрит. Я почему-то сразу же почувствовал, чем занимается эта девушка. По сути дела, она была обычным экскурсоводом-любителем, работавшим без лицензии и старавшимся подцепить клиента еще до того, как он вступит под своды государственного учреждения. Разумеется, меня должно было насторожить то обстоятельство, что официально она никем не числилась, однако, повторяю, она была так прекрасна в своем ослепительно-ярком сари! Черные как смоль волосы, поблескивающие зубы, глаза, похожие на теплые озера. Короче говоря, она была красивой молодой женщиной, а я — молодым, полным сил мужчиной, холостяком, вполне симпатичным и достаточно интеллигентным, чтобы демонстрировать некоторую разборчивость.

Своей приветливой фразой «Доброе утро, сэр» она буквально пригвоздила меня к месту, после чего спросила:

— Не могу ли я показать вам Калькутту? — Ее правильное английское произношение странным образом сочеталось с индийской национальной одеждой.

— Почему бы нет? — с легкостью ответил я и тоже улыбнулся. Она понравилась мне сразу — на мою беду.

Довольно быстро мы выполнили все пункты программы осмотра городских достопримечательностей, и, надо сказать, она просто мастерски обращала мое внимание на заслуживавшие особого внимания детали.

— Я тоже небогата, — проговорила она со смехом, который взорвался во мне фонтаном брызг шампанского, и именно в тот момент между нами возникло взаимопонимание, словно электрическая цепь замкнулась — назовите, как вам будет угодно. Это было нечто, возникавшее во все времена и у всех народов между мужчиной и женщиной, когда его или ее ключи точно подходят к замку их партнера. Мне захотелось прикоснуться к ней.

Постепенно ее профессионализм, столь поразивший меня в начале нашей экскурсии, начал угасать, и тогда у меня появилось желание посетить храм Кали. Оглядываясь назад — а я много раз мысленно возвращался к тем дням, перебирая в мозгу каждую мельчайшую деталь нашей первой встречи и последовавших за этим перемен во мне, — я вспоминаю, что из всех достопримечательностей, которые упоминала девушка, лишь одно название она повторяла по нескольку раз, уделяя ему не только больше внимания, чем всем остальным, но и выказывая гораздо большее почтение. Это был храм Кали. Нетрудно было догадаться, что в ее сердце он занимал самое почетное место. Теперь я понимаю, к сожалению слишком поздно, что ей самой очень хотелось пойти туда вместе со мной.

Когда я согласился посмотреть этот храм — отчасти чтобы доставить ей радость, а отчасти и потому, что я много читал об этом святилище, где в присутствии посетителей совершается процедура умерщвления жертвенного козла, — мне сразу же бросилось в глаза, как расцвело, оживилось ее и без того прекрасное лицо, с которого слетели последние остатки профессиональной сдержанности. Одним словом, весело болтая, мы отправились в храм Кали.

Если бы у меня тогда оставались хотя бы жалкие крупицы осторожности (а следует признать, что до встречи с Кали я всегда считал себя человеком, руководствующимся скорее рассудком, нежели эмоциями), то я бы уже тогда проявил определенные колебания, прежде чем отправиться в подобное путешествие. Тому было несколько причин, хотя вполне достаточно и одной: приставание индийской женщины к незнакомому мужчине, да к тому же иностранцу, пусть даже по деловым вопросам, считалось в этой стране ненормальным и даже подозрительным событием. Я также оставил без внимания предостерегающий жест служащего туристического бюро, когда он, глядя на меня и Кали, медленно покачал головой.

Сейчас я уже не помню, где находится этот храм, хотя месторасположение его никакого значения не имеет. Помню только, что это было недалеко от Дэлхаузи-сквер, улицы, являющейся своеобразным нервным центром Калькутты. Кроме того, в памяти остались несколько бесцельно бродивших по грязным, узким улицам священных коров, бесчисленные скрипучие повозки, белые чалмы на головах мужчин и одетые в сари женщины. Перед входом в храм расположилась целая толпа одетых в лохмотья, ободранных попрошаек, и я обратил внимание, сколь разителен был контраст между всей этой нищетой и сияющим, украшенным резными орнаментами храмом, стены которого были покрыты сверкающими кусочками позолоченного и посеребренного стекла. Когда все эти оборванцы увидели выходящего из такси иностранца, то есть меня, — они тут же бросились вперед и обступили со всех сторон. Однако, заметив Кали, тут же отпрянули назад, опустили глаза и, как мне показалось, даже испугались. Меня это поразило. Она ничего им не сделала, не сказала ни слова, не изменилось даже выражение ее лица. Похоже, нищих испугало самое ее присутствие. Тогда это произвело на меня сильное впечатление, но позже я проклинал себя за то, что не распознал в ней носителя зла. Нищие распознали, но это было естественно — они знали ее, а я не знал.

Снова и снова оглядываясь на минувшие события, я вспоминаю, как собравшиеся внутри сверкающего храма верующие демонстрировали по отношению к этой молодой женщине благоговейное почтение, смешанное со страхом. Когда вся эта бедная публика расступалась перед ней, быстро отводя взгляды и образовывая живой коридор в толпе, я думал, что причиной этого является весьма простое обстоятельство: экскурсовод привела в храм богатого иностранца. Молящиеся быстро клали перед статуей богини купленные тут же у входа в храм гирлянды цветов и уходили; в результате довольно скоро мы остались почти в полном одиночестве. Именно тогда я впервые заметил выражение лица моей спутницы при виде скульптуры богини, обратил внимание на ее особую сосредоточенность, напряженность, благодаря чему она и сама стала чем-то походить на своего кумира. Да, пожалуй именно тогда меня впервые посетила мысль о том, что в моей спутнице было что-то необычное.

Богиня, супруга Шивы-Разрушителя, одного из богов, входящих в священную индуистскую троицу, представляла собой поистине чудовищное творение. Трехглазая, четверорукая, покрытая золотой краской, почти полутораметровая статуя с зияющим ртом и торчащим из него языком изображала Кали, танцующую на трупе человека. Тело ее обвивали кольца металлических змей, серьги были похожи на мертвецов, а ожерелье представляло собой нить с нанизанными на нее черепами; лицо и груди были покрыты чем-то кроваво-красным. Две из ее четырех рук сжимали соответственно меч и отрубленную голову, тогда как две другие причудливо изогнулись как бы в мольбе и желании защититься. Как ни странно, но Кали в самом деле была богиней материнства и одновременно — разрушения и смерти.

Увидев этот странный образ, я испытал смесь различных чувств: отвращения, любопытства, возбуждения и, пожалуй, страха. Переведя взгляд на свою спутницу, я заметил, что лицо ее выражало все ту же подчеркнутую, явственную напряженность, что бы она ни чувствовала в глубине души. Взгляд, который она устремила на загадочную богиню, отличала сильнейшая сконцентрированность, словно в данный момент для нее не существовало ни меня, ни молящихся, ни всего остального мира. Могло сложиться впечатление, что Кали-женщина словно породнилась, слилась с Кали-богиней, сплавилась с ней в единое целое, воплощенное в этом роскошном и сияющем храме, окруженном миазмами, грязью и нищетой.

Полагаю, что мы так и стояли бы там вплоть до сегодняшнего дня, не сделай, я движения по направлению к выходу. При первых же моих словах она очнулась от транса — по крайней мере отчасти, пробормотала что-то на хинди, обращаясь к богине, после чего неохотно повела меня наружу.

— Как она прекрасна, — сквозь зубы тихо произнесла женщина, даже не глядя на меня. Даже ее голос сейчас звучал как-то отрешенно, словно она говорила сама с собой. — И как могущественна.

— Хотя это и выражается в довольно странной форме, — не удержался я.

Лицо Кали хранило все то же странное, отрешенное — а может, божественное? — выражение.

— А сейчас мы посмотрим процедуру жертвоприношения, — сказала она.

Произнеся эти слова, она словно забыла про мое существование и пошла через территорию храма к окружавшей его стене. Я шел следом и думал о том, что сама она, вероятно, приходит сюда ежедневно, независимо от того, есть у нее турист, которого надо сопровождать, или нет.

В тот момент я искренне считал, что мой интерес к процедуре ритуального заклания козла носит сугубо интеллектуальный, но отнюдь не эмоциональный характер, и уж, конечно, в нем не было даже намека на патологическое, болезненное влечение — разве что меня охватил тот же интерес, который толкает массу людей к месту автомобильной катастрофы. Но получилось так, что даже сейчас, спустя несколько недель, тот же кошмар продолжает изводить меня. Как ни странно, но из всех достопримечательностей Калькутты, которые я мог в то утро осмотреть в обществе Кали, я выбрал именно жертвенное убийство пяти козлов, совершенное во имя богини.

Из расположенного неподалеку небольшого загона привели пятерых молодых, отчаянно блеющих и вращающих от страха глазами животных, которые шли друг за другом. На мужчине, который привел их, была забрызганная кровью одежда; даже его небритое лицо хранило на себе следы алых пятен, напомнивших мне о пурпурных отпечатках бетеля, оставленных на калькуттских улицах любителями жевать этот орех. Козлов придерживали специально предназначенные для этого священнослужители. В то солнечное утро я увидел, как животных одного за другим расположили в особых деревянных загончиках — по одному в каждом, так что наружу торчали лишь их головы, которым предназначалось вскоре пасть под ударами кинжала или сабли. Ноги животных были туго связаны. Священнослужители начали читать каждому из них молитвы на хинди.

Взмах кинжала — и голова животного падает на землю, вырывается фонтан крови. Наклонившись, палач поднял ее и поднес к маленьким медным чашам, позволяя крови стечь в каждую из них. Люди, освящавшие животное, выдвинулись вперед, окунули кончики пальцев в чаши с кровью, нанесли себе на лоб красные кружочки и снова принялись читать молитвы — теперь уже над мертвым телом. После этого козлиную тушу подвесили на крюк на стену храма и освежевали, а мясо роздали прихожанам.

— Пищу в Индии никогда не выбрасывают, — пояснила мне Кали.

Над территорией двора кружили полчища мух; каждые несколько секунд откуда-то появлялись собаки, жадно слизывавшие с земли остатки крови. Прежде чем приступать к очередному жертвоприношению, палач старательно отгонял собак прочь.

Зрелище одновременно зачаровало меня и вызвало отвращение. Однако мои чувства не шли ни в какое сравнение с тем, что переживала Кали. Выражение ее лица, напряженность ее фигуры во время всей процедуры жертвоприношения свидетельствовали о полной отрешенности, погруженности в происходящее. Мне показалось, что она всем телом подалась в сторону места, где происходило это кровавое действо. При этом она не была лишь пассивной наблюдательницей, нет, она буквально слилась с происходящим, была поглощена им. Создавалось впечатление, что именно она была палачом, осуществлявшим жертвоприношение, хотя позже я понял, что она скорее напоминала другую Кали — богиню, во имя которой все это совершалось.

Словно она сама принимала все эти освященные кровью подношения. Если бы только я мог в тот момент осознать все это! Если бы я хоть наполовину смог тогда все это понять! Если бы хоть заподозрил что-то…

И снова я был первым, кто подал знак, что пора уходить.

Девушка молчала, пока мы шли от храма по тротуару и высматривали пустое такси. Двигалась она очень плавно, грациозно, ее сари едва колыхалось, взгляд сияющих глаз был абсолютно пустым, а выражение лица наводило на мысль о том, что она словно пребывает во сне.

— Вы почувствовали отвращение? — наконец спросила она.

— Пожалуй. Немного. Но в большей степени я был поражен происходившим.

Как и полагалось воспитанному туристу, оказавшемуся в чужой стране, я во многом постарался скрыть охватившее меня омерзение при виде совершаемого убийства. Как показали дальнейшие события, в моих словах было больше правды, чем мне самому казалось.

— В самом деле? А обычно иностранцев все это шокирует.

— Я — особый иностранец, — с улыбкой проговорил я.

При этих моих словах, выразивших кажущееся удовлетворение от увиденного, она сделала нечто такое, что мне никогда не забыть. Она прикоснулась ко мне. Это было совсем легкое прикосновение к запястью, быстрое, нежное скольжение кончиков пальцев: снова та же связь, то же чувство, которое я испытал в самом начале нашей встречи. Но, взглянув на нее, я понял, что она хотела сказать этим жестом: что мы с ней — прости меня, Господи, — похожи друг на друга.

Легкая улыбка, тронула ее губы.

— В старину, — произнесла она, — богине Кали приносили в жертву не козлов, а людей.

Я кивнул и почувствовал, что она ждет от меня чего-то большего — чтобы я осудил жертвоприношение людей? Я продолжал молчать, а когда снова взглянул на нее, заметил, что улыбка ее стала шире и в глазах появилось выражение голода. Глаза ее, как если бы она в действительности была всемогущей богиней, готовы были проглотить меня.

И — о Боже праведный, прости меня! — я действительно хотел, чтобы это произошло.

— Я рада… что вы это почувствовали, — пробормотала она. — Очень рада.

Мы продолжали идти молча. Однажды ее бедро скользнуло по моему — мне показалось, словно что-то обожгло мне душу.

— Я бы хотела, чтобы вы увидели другую Кали, — сказала она, когда мимо нас проезжало такси, но она даже не сделала попытки остановить его. — Ведь меня тоже так зовут.

— Кали?

Она кивнула.

— Я взяла себе это имя в честь богини, — девушка улыбнулась, совсем мягко. — Я же сказала вам, что богиня очень любила людей, а точнее, мужчин. Эта Кали тоже их любит.

— Не хотели бы вы зайти ко мне домой? — спросила она после некоторой паузы.

Даже сейчас у меня нет уверенности в том, действительно ли я услышал козлиное блеяние, когда вошел в комнату Кали, или это был плод моего воображения, остаток воспоминания о голосах обреченных животных в храме. Как бы то ни было, после того как мы вышли из такси и очутились в невероятно грязных, поистине нищенских трущобах (улицы там чем-то напоминали канализационные трубы), она повела меня по переулку, настолько узкому, что, когда навстречу нам вышла священная корова, мы были вынуждены снова вернуться назад, чтобы пропустить это громоздкое животное. Кали жила в маленькой комнатушке, располагавшейся под неким нагромождением деревянных некрашенных построек, на первый взгляд сколоченных каким-то пьяным плотником. В комнате не было ни одного окна, а из обстановки в ней находилось лишь самое необходимое: продавленная кушетка, диван на деревянных ножках, несколько стульев, стол, поцарапанная тумбочка и лампа, которую девушка зажгла при входе. Часть комнаты оставалась скрытой за занавеской.

— Пожалуйста, садитесь, — предложила она. — Я принесу вам попить.

Она вышла в дверь и буквально тут же вернулась, держа в руках стакан с чуть теплой темной жидкостью. За какое-то мгновение до этого я снова, но на сей раз отчетливо, расслышал блеяние козла. Создавалось впечатление, что животное находится где-то совсем рядом, хотя с учетом обстановки вполне могло быть так, что оно принадлежало соседу. Признаюсь, этот звук обеспокоил меня, поскольку напомнил мне кровавую процедуру в храме.

— Пейте, — сказала она.

— А вы?

— Потом.

Вкус у напитка был довольно странный: пряный, но с неожиданным привкусом мела, густой как сироп, солоноватый и явно безалкогольный.

— Что это?

Она пожала плечами и мягко улыбнулась:

— Это для вас. Пейте. Это очень полезно.

Она села рядом со мной на диван и внимательно наблюдала за тем, как я отпил половину стакана. Когда я опустил стакан, она пододвинулась чуть ближе и посмотрела на меня медовыми глазами; я почувствовал, как ее щека прикоснулась к моей, дыхание ее было теплым и учащенным. Очень ласково она прикоснулась к моей шее. «Выпейте до конца», — проговорила она, позволив сари чуть приподняться, отчего стал виден краешек ее золотистых ног. Это была самая малость, просто намек, но отнюдь не процесс раздевания и даже не его начало, после чего девушка снова проговорила: «Пейте быстрее, потому что я хочу показать вам… Кали».

Ее улыбка — черт бы побрал эту ее улыбку!

Я выпил, залпом осушил весь стакан. Меня била дрожь. Она была так прекрасна, а ее улыбка, ее намеки, ее призывы… В общем, я выпил все до дна, как самый последний дурак.

Дурак! Как только я поставил стакан, она встала с дивана и прошла в дальнюю часть комнаты, за занавеску.

— Подождите, — сказала она, — я недолго.

Недолго? Час? Не знаю. Действие напитка начало сказываться почти мгновенно. Едва она скрылась за занавеской, как я почувствовал, что — как бы получше это выразить? — засыпаю, все видя и слыша вокруг себя. Комната, все предметы в ней перестали казаться мне грубыми и неуклюжими. Я словно сливался с ними. Тело мое как будто лишилось своего веса; когда я шевельнул рукой, она взлетела, поплыла ввысь и в сторону. По телу растеклось сладостное тепло, особенно приятно было в области желудка. Мне еще никогда не было так хорошо, просто божественно: я словно нашел верный и единственный язык для общения с внешним миром. Я ощущал свое могущество; я мог позволить себе буквально все. Я был самим Богом. Мое обоняние словно взбесилось: нос стал объектом яростных нападок со стороны странных ароматов, которые я доселе не знал и никогда не ощущал. Кроме одного: в этой комнате я чувствовал тот же запах, который всего лишь час назад вдыхал, находясь в храме Кали, — это был запах козла. Козел находился в этой самой комнате.

Меня отнюдь не встревожило присутствие в помещении постороннего животного. Более того, это показалось мне вполне нормальным; я был Богом (Шивой?), и ко мне, возвышенному и могущественному, тянулись всевозможные творения природы. Приди ко мне, козел, позволь мне благословить тебя; приди ко мне и во мне ты найдешь свое спасение.

Чушь какая-то? Возможно — сейчас и лишь для вас.

Ничто, повторяю вам, ничто не выпадало из привычной схемы, все находилось на своих местах, располагалось где-то за пределами того, что подпадает под категорию нормального или ненормального. Клянусь вам в этом! В том моем состоянии я попросту не мог совершать неправильных поступков, клянусь!

И поэтому, когда Кали вышла из-за занавески одетая по образу чудовищной богини Кали и я увидел, что она ведет за собой молодого черного козлика, когда она подвела его ко мне и, дав тесак для рубки мяса, сказала, что я должен принести эту жертву во имя ее, я не увидел в этом ничего необычного. Ведь я был Богом и находился в прекрасных отношениях со всем миром. Кровь — это тепло, кровь — это мир, кровь — это молоко.

Поверьте мне!

Женщина по имени Кали попыталась придать своей внешности максимальное сходство с обликом Кали-богини. Я много раз пытался стереть в своей памяти это видение, но так и не смог, так же как не смог до сих пор понять, зачем она все это проделала, почему она захотела все это сделать? Она как-то объяснила мне это, но подлинная причина ее поведения остается одной из загадок Индии. Если хотите, можете посчитать все это проявлением безумия. Да и кто на самом деле знает, в чем заключалась эта причина? Она приделала к своей фигуре несколько рук — они очень походили на руки манекена, каким-то образом закрепив их на лопатках; лоб ее был обвязан широкой лентой, на которой поблескивал стеклянный глаз, приоткрыла рот и высунула язык. Руки ее обвивали, как мне показалось, гибкие чучела змей, а серьги и ожерелье производили впечатление сделанных из человеческих костей. Одной из своих настоящих рук она сжимала нож, а в другой держала человеческий череп (которые, как мне было из¬вестно, найти в Индии довольно нетрудно), тогда как остальные руки были сложены таким образом, будто она ищет защиты и одновременно молит о чем-то. Не считая этих украшений, она была абсолютно нагая, и ее золотисто-коричневое тело поблескивало в слабом свете лампы.

О Боже, как жаждал я это существо!

Я помню тепло крохотного козленка, которого сжимал в своих руках, его подрагивающее, жалобное блеяние — почти человеческие звуки, попытки сопротивляться, вырваться. Однако я был богом и потому испытывал к нему одну лишь любовь за то, что он пришел ко мне и добровольно согласился пожертвовать своей жизнью из любви ко мне, своему богу, из любви к Кали, своей богине.

О, я испытывал невероятную силу и чувствовал, что люблю все человечество. Поверьте мне!

Верьте мне, как я верил Кали, когда она отдернула занавеску и вступила на небольшое возвышение, сантиметров тридцать в высоту, после чего глухим, мрачным голосом, словно вещая откуда-то издалека, произнесла:

— Я — Кали, богиня материнства, невеста смерти и разрушения, — при этом взгляд ее вознесся ввысь, а прекрасные груди чуть приподнялись.

Я верил! И был очень, очень счастлив.

— Я, Кали, принимаю эту жертву. Именем сына своего я ее принимаю. Я, Кали, богиня материнства, невеста смерти и разрушения, принимаю жизнь этого козленка подобно тому, как приняла жизнь своего единственного сына, отданного на заклание.

Я верил! Я воспринял ее слова о пожертвованном сыне. Мне тогда все это казалось таким естественным и возвышенным. Пожертвованный сын. Ну конечно! Сто лет назад богиня Кали принимала в качестве пожертвований жизни людей, а не животных. Естественно, Кали не могла не пожертвовать своим сыном. Может ли на свете существовать большая слава, чем эта? Какая иная благодать может…

Она опустила глаза, вперила свой взор в меня и сказала:

— Сейчас.

Ни секунды не колеблясь, почти в спешке, чувствуя небывалый прилив счастья, я резко провел лезвием ножа по горлу козленка.

Но это еще не тот кошмар, о котором я говорил; это лишь начало, путь к настоящему, истинному кошмару. Именно в тот момент начались страдания и муки, постепенно подводящие меня к грани безумия и заставившие меня написать это признание. Но, повторяю, сам кошмар тогда лишь зарождался.

Мучения — чувство вины, потрясение, отвращение — начались сразу же после убийства козленка. Едва его кровь заструилась по моим ладоням, закапала мне на одежду, все это похожее на сон, полугипнотическое состояние мгновенно улетучилось, словно взмах ножа в сочетании с тем, что я увидел и почувствовал руками, одновременно рассек и мою одурманенную душу, впустив в нее порыв свежего воздуха реальности. Я как будто проснулся и неожиданно обнаружил, что держу мертвого козленка перед обезумевшей женщиной.

С той минуты и вплоть до того момента, когда я наконец вернулся в свою гостиницу, в мозгу моем словно висела какая-то пелена. Шок от осознания того, что я совершил, видимо, оглушил меня — как мне кажется, к моему же счастью. Я смутно помню, как опустил теплое тело животного (даже сейчас в ушах слышится звук глухого его удара об пол), в ужасе взглянул на свои окровавленные руки, после чего повернулся и как безумный бросился прочь из комнаты. Каким-то образом — даже не знаю, как именно, — я все же добрался до гостиницы. Следующее, что осталось в памяти, это отчаянное, яростное отмывание, соскабливание крови с ладоней, которое продолжалось, как мне казалось несколько часов. Даже после того как на руках не осталось ни малейших следов, я все наливал и наливал воду, пытаясь оттереть весь этот ужас, отвращение, вину.

Мне не удалось этого сделать. Ужас, отвращение, вина — они остались, они и сейчас во мне, хотя я уже в Сан-Франциско. Я оставил работу в школе: возможно ли мне теперь общаться с невинными душами, держать их в своих руках — окровавленных руках! Я уже давно практически ничем не занимаюсь, просто сижу в своей комнате и пью, в ужасе ожидая того момента, когда наступит ночь и я наконец усну. Я сижу в своей комнате и слушаю — слушаю голос того козленка.

Дурные сны, кошмары начались почти сразу же. Ту первую ночь, сразу же после дня, проведенного с Кали, мне никогда не забыть. Это была ночь бессонного ужаса. Мне никак не удавалось заставить себя отвлечься от мыслей о содеянном, о том безумстве, которому я предавался после того, как переступил порог ее комнаты. Та ночь была лишь первой из многих, последовавших за ней.

Разумеется, я прервал свой отпуск в Индии и сразу же вернулся в Америку. Кошмар продолжал преследовать меня. Я стал принимать снотворное. Кошмар не прекращался. Я обратился к психиатру. Кошмар оставался со мной. Каждую ночь. Я видел кровь на своих руках, на одежде, хотя в первый же день я выбросил все, что было на мне в день встречи с Кали. Ничего не помогало — кошмар продолжал существовать.

Тогда я наконец нашел некоторого рода облегчение своим страданиям. Впрочем, если мне действительно в какой-то степени удалось избавиться от кошмара в привычном смысле этого слова, на его место пришел новый — тот, который ежедневно сводит меня с ума. Он медленно, но неуклонно превращает меня в сумасшедшего, потому что я нахожу счастье в ужасе.

Я уже догадывался о том, каким способом могу облегчить свои страдания, хотя поначалу и не отдавал себе в этом отчета. Разумеется, я с самого начала боролся с искушением совершить… это, однако мучения мои не только не прекращались, но еще более усиливались, так что я невольно приближался к критической черте. В конце концов после серии тщательных и всесторонних психиатрических обследований, которые, кстати, не выявили видимых признаков заболевания, я наконец решился. Мой лечащий врач поддержал меня в этом решении отважиться на последнее средство, которое еще могло спасти меня.

Но и оно не спасло. Оно лишь заменило один ужас другим, гораздо более страшным — от которого я начал испытывать счастье. Второй, если можно так выразиться, этап начался не сразу. Поначалу я испытал даже некоторое облегчение оттого, что былые муки стали ослабевать. В первую ночь после того, как я совершил это, мне удалось крепко заснуть — впервые после моей встречи с Кали. Следующей ночью откуда-то стали всплывать остатки прежних страданий, а на третьи сутки они не только восстановились, но и еще более усилились. Когда я заснул в четвертый раз, все оказалось как и было раньше — я снова оказался в объятиях тех, же ужасов.

Тогда я повторно совершил тот же акт — то самое это, и снова в гостиничном номере. Реакция была аналогичной: сначала некоторое облегчение, все дурные сны куда-то улетучились, после чего начали нарастать с новой силой и в конце концов вернулись в полном объеме.

Я снова и снова повторял один и тот же акт — результат оставался неизменным. Мне стало ясно, что ради хотя бы временного облегчения своих мук я должен повторять этот чудовищный акт всю свою жизнь, каждую ночь — до последнего своего часа.

Осознав это, поняв всю глубину своей порочности, я лишился последней надежды.

У меня больше нет выхода. Я сижу на краю своей ванны, опустив в нее босые ступни ног. Козлик — черный, разумеется, — плотно зажат между коленями, все его четыре ноги туго связаны. Я беру нож (а что еще мне остается делать?), наклоняюсь над животным, прикасаюсь лезвием к его горлу.

И режу.

X. X. Эверс

БОГОМОЛКА

Собеседники удобно расположились в кожаных креслах вестибюля отеля «Спа» и покуривали. Из танцзала доносилась нежная музыка. Эрхард взглянул на свои карманные часы и зевнул:

— Поздновато, однако. Пора и заканчивать.

В этот Момент в вестибюль вошел молодой барон Гредель.

— Господа, я помолвлен! — торжественно объявил он.

— С Эвелин Кетчендорф? — спросил доктор Гандль. — Долго же вы тянули.

— Поздравляю, кузен! — воскликнул Эттемс. — Надо немедленно телеграфировать матушке.

— Будь осторожен, мой мальчик, — неожиданно вмешался Бринкен. — У нее тонкие, жесткие, типично английские губы.

Симпатичный Гредель кивнул:

— Ее мать была англичанка.

— Я об этом тоже подумал, — продолжал Бринкен. — Одним словом, будь начеку.

Однако юный барон явно не желал никого слушать. Он поставил бокал на столик и снова выбежал в танцзал.

— Вам не нравятся англичанки? — спросил Эрхард.

Доктор Гандль рассмеялся:

— А вы этого не знали? Он ненавидит всех женщин, которые несут на себе хотя бы малейший налет благородного происхождения. Особенно англичанок! Ему по нраву лишь толстые, грубоватые, глупые женщины — в общем, гусыни и коровы.

— «Aimer uné femme intelligente est un plaisir de pedéraste»[3],— процитировал граф Эттемс.

Бринкен пожал плечами.

— Не знаю, возможно, так оно и есть. Впрочем, было бы неверным утверждать, что я ненавижу интеллигентных женщин. Если к этому качеству не примешивается что-то еще, я отнюдь не склонен отвергать их. Что же касается любовных увлечений, то я действительно побаиваюсь женщин, обладающих душой, чувствами и фантазией. Кстати, коровы и гусыни — вполне респектабельные представители животного мира, они поедают сено и кукурузу, но никак не своих любовников.

Все вокруг продолжали хранить молчание, и он снова заговорил:

— Если хотите, могу пояснить свою мысль. Сегодня утром я был на прогулке. В Валь-Мадонне мне попалась на глаза парочка явно готовившихся к спариванию змей — две серо-голубые гадюки, каждая примерно метра по полтора длиной. Они затеяли милую игру, беспрерывно скользили между камнями, время от времени издавая громкое шипение. Наконец они переплели свои тела и в такой позе приподнялись на хвостах, стоя почти вертикально и плотно прижимаясь друг к другу. Их головы практически слились воедино, пасти широко распахнулись, изредка пронзая раздвоенными языками окружающее пространство. О, мне еще никогда не доводилось видеть столь прекрасной брачной игры! Их золотистые глаза сияли, и со стороны могло показаться, что головы этих змей украшены искрящимися коронами!

Наконец они распались, явно утомленные своей дикой игрой, и разлеглись на солнце. Самка первой пришла в себя; она медленно подползла к своему смертельно усталому жениху, вцепилась в его голову и стала заглатывать беззащитно лежащее тело. Глоток за глотком, миллиметр за миллиметром, невыносимо медленно она пожирала своего напарника. Это было поистине чудовищное занятие. Я видел, как напрягались всё мышцы ее тела — ведь ей пришлось вместить в себя существо, превосходившее ее по длине. Челюсти самки едва не выскакивали из суставов, она дергалась то вперед, то назад, все глубже и дальше нанизывая себя на тело супруга. Наконец из ее пасти остался торчать лишь его хвост — примерно на длину человеческой ладони, поскольку в теле самки места попросту не оставалось. Тогда она легла на землю — вялая, омерзительная, неспособная даже пошевелиться.

— У вас что, не было под рукой палки или камня? — воскликнул доктор Гандль.

— А зачем? — удивленно спросил Бринкен. — Или я должен был наказать ее? В конце концов, природу сотворил не Господь Бог, а дьявол, это еще Аристотель, кажется, сказал. А потому я лишь взялся за этот кончик хвоста и вытащил незадачливого любовника из пасти его слишком уж прожорливой возлюбленной. Они пролежали еще примерно полчаса, вытянувшись рядом на солнце, а я мучил себя догадками относительно того, о чем каждый из них в тот момент думает. Потом оба уползли в кусты — он налево, она направо. Видимо, даже самка змеи неспособна дважды сожрать своего спутника. Впрочем, допускаю, что после пережитого испытания этот бедолага станет с большей осторожностью предаваться любовным утехам.

— Лично я во всем этом не увидел ничего особенного, — проговорил Эрхард. — Любая паучиха после спаривания пожирает своего партнера.

Бринкен между тем продолжал:

— Более того, богомолы даже не дожидаются окончания акта, и наблюдать это можно буквально каждый день, причем не далее, как на нашем адриатическом острове. Самка обычно весьма ловко поворачивает шею, ухватывает своими ужасными клещами голову восседающего на ней любовника и начинает молча пожирать ее — в самый разгар спаривания. При этом скажу вам, господа, что и в человеческой среде вы нигде не встретите более яркого проявления атавистических инстинктов, чем в половой жизни. А потому я считаю, что ни к чему все эти задушевные восторги самой распрекрасной красотки, которая может неожиданно предстать передо мной в образе змеи, паучихи или самки богомола.

— Я что-то таких пока не встречал, — заметил доктор Гандль.

— Но это отнюдь не значит, что вы не повстречаетесь с ней завтра, — парировал Бринкен. — Вы только взгляните на анатомическую коллекцию любого университета и обнаружите там поистине дикие и безумные комбинации атавистических мерзостей, на одно лишь воображение которых едва ли хватило бы фантазии среднего обывателя. Там вы встретите едва ли не целое животное царство, облеченное в человеческий образ. Некоторые из подобных существ прожили семь, двенадцать лет, другие — дольше. Дети с заячьей губой, волчьей пастью, с клыками и свиными головами; младенцы, у которых между пальцами рук и ног натянуты перепонки, с лягушачьими ртами и глазами или с головой, как у лягушки; дети с рогами на голове, причем не такими, как у оленя, а наподобие клешней жука-оленя. Но если мы повсюду видим столь чудовищные проявления физиологического атавизма, стоит ли удивляться, что те или иные черты какого-то животного могут проявиться также и в душе человека? Почему человеческая душа должна быть исключением? Другое дело, что мы не сталкиваемся с ними на каждом шагу, но разве разумно предполагать, что люди станут с готовностью рассказывать о них первому встречному? Вы можете годами поддерживать близкие отношения с каким-нибудь семейством, но так и не узнаете, что один из их сыновей — полнейший кретин, который почти всю свою жизнь находится в психиатрической лечебнице.

— С этим никто не спорит, — кивнул Эрхард. — Но вы так и не рассказали, в чем же причина вашего личного нерасположения к так называемым опасным женщинам. Поведайте нам, кто была ваша «богомолка»?

— Моя «богомолка», — проговорил Бринкен, — каждое утро и вечер действительно молилась Богу, и даже ухитрилась привлечь к этой деятельности меня самого. Не смейтесь, граф, именно так все и было. По воскресеньям она дважды в день посещала церковь, а в часовню ходила и того чаще, чуть ли не ежедневно. Три раза в неделю она навещала сирых и бедных. Да, моя «богомолка»…

Он остановился на полуслове, налил себе виски, выпил и лишь после этого продолжил:

— Мне было всего восемнадцать лет, когда я, недоучившийся юноша, отправился на свои первые каникулы. В годы учебы в школе, а потом и в университете матушка неизменно отправляла меня на отдых за границу — она верила в то, что это существенно поможет моему образованию. В тот раз я остановился в Дувре, где жил у одного школьного учителя и откровенно скучал. По счастливой случайности там же я познакомился с сэром Оливером Бингэмом, человеком лет сорока, который пригласил меня погостить в его поместье в Девоншире. Я без колебаний принял это приглашение, и уже через несколько дней мы отправились туда.

Замок Бингэма представлял собой великолепное провинциальное строение, уже более четырех столетий принадлежавшее его роду. В громадном и очень хорошо ухоженном парке имелись поля для игры в гольф и теннисные корты; по территории протекала небольшая речушка, а у берега стояла вереница прогулочных лодок. В конюшнях разместились две дюжины скаковых лошадей для охоты. И все это — исключительно для услады гостей. Именно тогда я впервые и познакомился с либеральным английским гостеприимством. Одним словом, моя юная душа была преисполнена безграничного восторга.

Леди Синтия была второй женой сэра Оливера, а двое его сыновей от первого брака учились тогда в Итоне. Я как-то сразу почувствовал, что эта леди лишь формально числится супругой лорда. Сэр Оливер и леди Синтия жили бок о бок, но вели себя так, будто были незнакомы друг с другом. Их взаимоотношения отличала подчеркнутая, тщательно выверенная, но, как мне казалось, все же несколько неестественная вежливость, хотя ее и нельзя было назвать вымученной. Видимо, обоих супругов во многом спасала врожденная и отточенная воспитанием учтивость.

Лишь много позже я понял смысл намерения сэра Оливера предупредить меня о чем-то, прежде чем я познакомлюсь с его женой. Я почти не обратил на его слова никакого внимания, хотя он прямо сказал:

— Будь осторожен, мой мальчик! Леди Синтия, она… в общем, будь поосторожнее с ней.

Чего-то он тогда явно недоговаривал.

Сэр Оливер был настоящим джентльменом старой закалки, точно таким, какими их описывают в сотнях английских романов: Итон, Оксфорд, спорт и немного политики. Он явно наслаждался жизнью в своем поместье и даже проявил незаурядные фермерские таланты. Его любили все обитатели замка Бингэм — мужчины, женщины, даже животные. Это был крупный, загорелый мужчина с белокурыми волосами, здоровый и добросердечный. Со своей стороны он с не меньшей любовью относился к своему окружению, причем с особой радостью и раскрепощенностью демонстрировал это чувство по отношению к молоденьким служанкам. Делал он все это без малейшего ханжества и почти в открытую, так что не замечала происходящего, пожалуй, лишь одна леди Синтия.

Между тем меня сильно огорчала эта неприкрытая неверность сэра Оливера жене. Мне казалось, что если и существовала когда-либо женщина, заслуживавшая полной и безраздельной любви, так это была именно леди Синтия; если же подобной женщине изменяли, то подобный поступок приравнивался в моих глазах к самым коварным и отвратительным преступлениям.

Ей было примерно двадцать семь лет. Если бы эта дама жила в эпоху Ренессанса, да еще где-нибудь в Риме или Венеции, то ее портреты и сейчас бы еще висели во многих церквах, ибо мне еще ни разу в жизни не приходилось видеть женщину, которая бы так походила на мадонну. У нее были отливающие золотом каштановые волосы, разделенные на прямой пробор, а все черты лица отличала изысканная пропорциональность. Глаза этой дамы казались мне аметистовыми морями, длинные узкие ладони отсвечивали почти прозрачной белизной, а горло, шея… о, все это скорее походило на неземное творение. Я никогда не слышал шума ее шагов — она не столько ходила, сколько плыла по комнатам.

Неудивительно, что я сразу же влюбился в нее. В те времена я пачками писал сонеты — сначала по-немецки, а потом и по-английски. Возможно, с литературной точки зрения они были весьма посредственны, но если бы, господа, вы прочитали их сейчас, то уже после первых строк почувствовали бы, сколь прелестна была леди Синтия и в каком состоянии пребывала тогда моя душа.

И вот такую женщину сэр Оливер обманывал, причем почти не утруждая себя скрывать данный факт. Я возненавидел его и с трудом скрывал свои чувства. Видимо, он тоже заметил это, потому что пару раз пытался было заговорить со мной, но нам что-то мешало.

Я никогда не слышал, чтобы леди Синтия смеялась или плакала. Она явно предпочитала молчание и подобно тени скользила по парку или комнатам дома. Она не ездила верхом, не играла в гольф и вообще не интересовалась спортом. Не утруждала она себя и работой по дому — все это было возложено на старого дворецкого. Но, как я уже упоминал, ее отличала глубокая религиозность — она регулярно ходила в церковь и навещала больных в трех соседних деревнях. Перед каждым приемом пищи она неизменно читала молитву, а утром и вечером посещала располагавшуюся в замке часовню, где смиренно преклоняла колени. Мне ни разу не довелось увидеть ее читающей газету, и очень редко — с книгой в руках. В то же время она очень увлекалась рукоделием, изготовлением кружев и вышиванием. Время от времени она садилась за фортепьяно, хотя умела также играть на стоявшем в часовне органе. Сидя с иголкой в руках, частенько напевала, совсем тихо — как правило, это были незамысловатые народные мелодии. Лишь много лет спустя я понял, сколь абсурдным было то обстоятельство, что женщина, никогда не имевшая детей, так любила колыбельные песни. По тем же временам это казалось мне отражением ее безграничной грусти, которая пленяла и завораживала меня, как, впрочем, и все остальное в этой женщине.

С самого первого дня наши отношения приобрели вполне конкретные очертания: она — царица, я — ее покорный паж, безнадежно влюбленный, но обученный хорошим манерам. Временами она позволяла мне почитать ей, преимущественно что-нибудь из Вальтера Скотта. Когда она шила или играла, я обычно находился где-то поблизости; довольно часто она пела для меня. За обеденным столом я сидел рядом с ней. Сэр Оливер нередко отлучался из дому, так что мы подолгу оставались одни. Ее сентиментальность совершенно пленяла меня, мне казалось, что она втихомолку скорбит о чем-то, и я считал своим долгом страдать вместе с ней.

Вечерами она часто стояла у узкого окна одной из башенных комнат. Я видел ее из парка и иногда в этот час заходил к ней. Мальчишеская застенчивость не позволяла мне раскрыть рот; я на цыпочках спускался по лестнице в сад, прятался за деревом и бросал в сторону окна долгие тоскливые взгляды, наблюдая, как она подолгу стояла там, совершенно недвижимая. Она часто сжимала ладони, и тогда по ее лицу пробегала странная дрожь, а бездонные аметистовые глаза продолжали все так же неподвижно смотреть вдаль. Казалось, она взирала в никуда, взгляд ее скользил поверх кустов, деревьев и поражал своей отрешенностью.

Как-то однажды вечером мы с ней ужинали вдвоем. После этого долго разговаривали и наконец прошли в музыкальный салон. Она играла для меня. Но отнюдь не звуки музыки заставили меня покраснеть; я смотрел на ее белые руки, на эти пальцы, которые словно не принадлежали человеку. Наконец она закончила и полуобернулась ко мне. Я схватил ее ладонь, склонился над ней и прикоснулся губами к кончикам этих неземных пальцев. В этот момент вошел сэр Оливер. Леди Синтия в свойственной ей вежливой манере пожелала ему спокойной ночи и вышла.

Сэр Оливер видел мой жест, не мог он не заметить и возбужденное горение моих глаз, в которых беззвучно стонало неразделенное чувство. Он пару раз прошелся по зале, очевидно с трудом сдерживаясь, чтобы не бросить мне упрека. Потом подошел ко мне, положил ладонь на плечо и сказал:

— Ради всего святого, мой мальчик, будь осторожен! Я еще раз говорю, нет — прошу, умоляю тебя: будь осторожен. Ты…

В эту секунду вернулась леди Синтия — ей надо было взять кольца, которые она забыла на рояле. Сэр Оливер резко осекся, крепко пожал мою руку и, поклонившись жене, вышел. Леди Синтия приблизилась ко мне, поочередно надевая кольца, после чего протянула обе руки для прощального поцелуя. Она не произнесла ни единого слова, но я воспринял это как приказ, наклонился и покрыл ее ладонь жаркими поцелуями. Леди Синтия долго не отрывала руки, но затем высвободилась и покинула меня.

Я испытал такое чувство, будто совершил неимоверно подлый поступок по отношению к сэру Оливеру, и решил, что попросту обязан поставить его обо всем в известность. Мне показалось более уместным сделать это в письменной форме, поэтому я прошел к себе в комнату и сел за стол. Написал одно, второе, третье письмо, причем каждое последующее казалось мне глупее и нелепее предыдущего. Наконец я решился лично поговорить с сэром Оливером и отправился на его поиски. Я очень боялся растерять остатки решимости и потому опрометью взбежал по лестнице, но перед широко распахнутой дверью его курительной замер на месте как вкопанный. Изнутри доносились голоса: сначала игривый, совершенно непринужденный смех сэра Оливера, затем звонкий женский голосок:

— Но, сэр Оливер…

— Ну ладно, не будь глупышкой, — проговорил хозяин замка, — не надо уж так…

Я резко повернулся и стал спускаться по лестнице. Женский голос принадлежал Миллисент, одной из наших горничных.

Через два дня сэр Оливер снова уехал в Лондон, а я остался в замке Бингэм с леди Синтией.

На этот раз мне показалось, что я оказался в чудесной стране, в Эдеме, который Господь сотворил для меня одного. Трудно описать колдовскую силу охвативших меня фантазий. Я попытался описать их в одном из писем, которые отправил своей матери. Несколько месяцев назад я навестил ее, и она показала мне то старое письмо, которое сохранила из нежных чувств к сыну. На оборотной стороне конверта были начертаны слова: «Я очень счастлив!» Само же письмо содержало невообразимую мешанину из моих чувств, переживаний и страстей. «Дорогая мамочка! Ты спрашиваешь, как я себя чувствую, что делаю? О, мамочка! О, мамочка, мамочка!» И еще с десяток раз «О, мамочка!» — и ни слова больше.

Читая подобные слова, можно вообразить, что они выражают либо невыносимую боль, жесточайшее страдание, отчаяние, либо бесподобный, непередаваемый восторг — во всяком случае, нечто поистине выдающееся, незаурядное, что может переживать человек!

Я запомнил то раннее утро, когда леди Синтия отправилась в часовню, располагавшуюся неподалеку от замка, у ручья. Я нередко сопровождал ее в этой прогулке, после чего мы отправлялись завтракать. Но в то утро она подала мне знак — я понял его без лишних слов. Войдя следом за ней в часовню, я увидел, как она преклонила колени, и встал рядом с ней. С той поры мы часто ходили туда вместе, и я не делал практически ничего — просто смотрел на нее. Однако постепенно я стал повторять ее действия — я тоже начал молиться. Вы только представьте себе, господа, я, немецкий студент, стою на коленях и молюсь! Это было какое-то язычество! Я не знал, кому или чему слал свои молитвы, просто это было некое выражение благодарности женщине за ниспосланное мне блаженство, сплошной поток слов, отражавших счастливые и чувственные желания.

После того случая я немало отскакал верхом — надо было хоть немного успокоить бурлящую кровь. Как-то раз я выехал довольно рано, заблудился и в итоге провел в седле несколько часов. Когда же я наконец пустился в обратный путь, разразилась гроза, да такая, что из-за дождя ничего нельзя было разглядеть. Я вернулся к речке и обнаружил, что деревянный мост смыло потоками воды, а чтобы добраться до ближайшего каменного, пришлось бы сделать весьма приличный крюк. К тому времени я уже промок до нитки, так что, не задумываясь, бросился в бурлящую воду. Наконец я и лошадь выбрались на берег. Бедное животное тоже успело основательно вымотаться, так что дорога от реки до замка заняла у меня немало времени.

Леди Синтия ждала меня в гостиной. Я поспешно прошел в свою комнату, умылся и сменил одежду. Наверное, вид у меня был довольно усталый, во всяком случае, она предложила мне прилечь на диван, а сама присела рядом и, поглаживая мой лоб, запела:

«Нежный малютка спит в вышине,

Средь веток деревьев качаясь во сне.

Ветер взметнется, подует опять,

Станет сильней колыбельку качать.

Хрустнула ветка, рухнула вниз.

Нет колыбельки — лишь дитятки визг!»

Она гладила меня по лбу и пела, а мне казалось, будто я лежу в какой-то волшебной колыбели, подвешенной к ветке дерева — высоко-высоко. Дул ветерок и тоже словно что-то напевал, а моя колыбель медленно покачивалась в его ласковых волнах. «Только бы сук не надломился!» — подумал я.

Что ж, господа, мой сук все же хрустнул, и я упал на землю, причем довольно сильно ушибся. Леди Синтия в любой момент была готова протянуть мне свои руки, но лишь руки, тогда как я с трепетом, вожделенно мечтал о ее плечах, лице и о! — ее губах. Разумеется, я никогда не заговаривал с ней об этом, хотя взгляды говорили, что и сердце мое, и душа принадлежат ей — каждый день, каждый час. Все это она принимала, а мне протягивала лишь руки.

Иногда, когда я ближе к вечеру часами сидел подле нее, а моя бурлящая кровь буквально была готова брызнуть через поры, она вставала и спокойно говорила:

— А сейчас покатайтесь верхом.

Затем уходила к себе в башню, а я тихо следовал за ней и подглядывал через занавески. Я видел, как она брала в руки маленькую книжку в старинном переплете, садилась, несколько минут читала, после чего вновь вставала, подходила к окну и долго смотрела в него. Я спускался в конюшню, седлал лошадь, некоторое время скакал по парку, а потом выезжал в поля. Как сумасшедший, носился я в сгущавшихся сумерках, а возвратившись, принимал холодный душ, что позволяло мне хоть немного отдохнуть перед ужином.

Однажды я выехал немного раньше и вернулся к чаю. С леди Синтией мы встретились в холле, когда я направлялся в ванную.

— Будете готовы — приходите, — проговорила она. — Только поспешите. Чай подан в башне.

— Но мне же надо переодеться. Не в халате же…

— Приходите как есть.

Я вскочил под душ, открыл оба крана и уже через несколько минут завершил купальную процедуру. Потом прошел в башню.

Леди Синтия сидела на диване, сжимая в руках свою маленькую книжицу; увидев меня, она отложила ее в сторону. Так же как и я, она была облачена в халат — восхитительное пурпурное кимоно, расшитое темным золотом. Она налила мне чаю, намазала маслом тост. Все это время мы не сказали друг другу ни слова. Я мгновенно проглотил бутерброд, запил его обжигающим чаем, все время чувствуя дрожь в теле. Наконец у меня на глазах выступили слезы. Я встал перед ней на колени, сжал ее руки, опустил лицо на нежные колени. Она не возражала.

Неожиданно она поднялась.

— Вы можете делать все, что вам заблагорассудится, — проговорила леди Синтия. — Абсолютно все. Но при этом не должны произнести ни слова. Ни единого слова!

Я не очень-то понял, что она имела в виду, но тоже встал и кивнул. Она медленно подошла к узкому окну. Я было заколебался, не зная толком, что мне делать, но потом двинулся следом и встал рядом с ней, все время помня, что не должен раскрывать рта.

Я стоял рядом с ней — безмолвный, молчаливый, едва различая ее дыхание. Потом наклонился — очень медленно — и коснулся губами грациозной шеи. О, какой это был нежный поцелуй, бабочка, и та не могла бы прикоснуться мягче. И я почувствовал, что она также ощутила мой поцелуй — словно легкая зыбь пробежала по ее коже.

Тогда я начал целовать ее плечи, ароматные волосы, сладкое ухо, делая все это легонько, очень мягко, трепетно, едва касаясь губами, и при этом не переставая все же смущаться. Мои руки искали и наконец нашли ее пальцы, ласково заскользили по ним вверх-вниз. С ее губ сорвался слабый вздох и улетел в вечернюю мглу.

«Ведь прекрасней ласковых слов,

Благодатней ангельских труб…»

Я сомкнул веки. Нас разделял лишь тонкий шелковый покров. Я глубоко дышал сам и слышал ее прерывистое дыхание. Все мое тело содрогалось от мельчайших конвульсий, я, не переставая, ощущал биение ее сердца, плоти. Она задышала чаще, потом еще чаще, по телу прошла жаркая дрожь. Наконец она схватила мои ладони и крепко прижала их к своей груди.

Я обнял ее, крепко сжал в объятиях и так держал, сам не знаю сколько времени. Потом ее руки упали, казалось, она вот-вот потеряет сознание. Наконец, ей удалось собраться с силами.

— Иди, — мягко произнесла она.

Как всегда подчиняясь ей, я разжал объятия и ушел, стараясь ступать на цыпочках.

В тот вечер я ее больше не видел и ужинал в полном одиночестве. Между нами что-то произошло, но я не понимал, что именно.

Впрочем, в те дни я был еще слишком молод.

На следующее утро я опять ждал ее у часовни. Входя в нее, леди Синтия кивнула мне, после чего прошла внутрь, преклонила колени и стала молиться.

Несколько дней спустя (а потом это стало повторяться каждый день) она сказала:

— Приходи сегодня вечером! — И добавила: — Только не говори ни слова, ни слова!

Мне было всего восемнадцать лет, и я оставался таким неловким, неопытным! Однако леди Синтия отличалась мудростью, и все получалось так, как она того хотела. Ее уста также не произносили ни слова, молчали и мои губы — лишь кровь в наших телах вела между собой оживленный разговор.

Потом вернулся сэр Оливер. Мы сидели в столовой — леди Синтия и я, когда раздался его голос. У меня из рук выпала вилка, мне показалось, что мое лицо сейчас бледнее скатерти. Не страх овладел мною — это был определенно не страх! Просто к этому времени я совершенно забыл, что на свете вообще существует такой человек, как сэр Оливер.

В тот вечер он пребывал в добром настроении. Естественно, он сразу же заметил мое замешательство, однако ни единым движением не дал этого понять. Он ел, пил, рассказывал о Лондоне, говорил о театрах и скачках. Сразу после ужина он откланялся, похлопал меня по плечу и изысканно пожелал супруге спокойной ночи. Прежде чем уйти, он, как мне показалось, несколько секунд внимательно всматривался в меня. Я не знал, что мне делать, а потому пробормотал, что тоже устал, поцеловал руку леди Синтии и удалился.

В ту ночь я не сомкнул глаз. Мне все время казалось, что сэр Оливер вот-вот зайдет в мою комнату, и потому прислушивался к каждому шороху. Я был просто уверен, что он должен прийти. Но он так и не пришел. В конце концов я разделся и лег в постель. В мозгу билась мысль: «Что же теперь будет!»

Одно мне представлялось совершенно ясным: я должен обо всем рассказать сэру Оливеру, после чего отдать себя на его милость. Но насколько я мог раскрыться? Мне было известно, что в Англии уже не существуют дуэли, хотя, думаю, он лишь высмеял бы меня, согласись я предложить ему нечто подобное. Но… что же тогда? А может, он вздумает привлечь меня к суду? Он — меня? Однако это показалось мне еще более нелепым, поскольку в подобном случае он вообще не получит никакой сатисфакции. Или драка на кулаках? Но он был гораздо сильнее меня, намного шире в плечах и вообще слыл одним из лучших спортсменов Англии, тогда как я толком ничего не соображал в этом виде спорта, а все, что умел, перенял от него самого. Но как бы то ни было, я не мог не предоставить ему возможность бросить мне вызов, а там — будь что будет.

Внезапно я подумал: если заговорю, не станет ли это предательством по отношению к леди Синтии? Ну ладно, пусть он уродует меня хоть до смерти, но она-то! Святая, нежная женщина… что же будет с ней? Ведь она же ни в чем не виновата. Вся ответственность за случившееся лежала на мне одном, и я знал это с самого начала. Вошел в их дом, с первого взгляда влюбился в нее, вожделел, преследовал ее, куда бы она ни шла. И неважно, что она сама протянула мне свои белые руки, — я сам жаждал ее, желал с каждым днем все больше, вплоть до того самого дня, когда…

Действительно, сам я ничего не говорил, но ведь кровь моя ежечасно взывала к ней. Какой толк в словах, когда при одном виде ее меня охватывала дрожь! Она, против воли прикованная к своему супругу, предаваемая им едва ли не на глазах у всех окружающих, терпящая все эти муки и издевательства, словно святая… Нет, ни малейшая тень вины не должна упасть на нее! Так стоит ли удивляться, что в конце концов она уступила своему соблазнителю, который преследовал ее буквально на каждом шагу…

Но даже теперь, после всего случившегося она оставалась святой. И отдалась она мне скорее от доброты своего сердца, из чистой жалости к молодому человеку, который столь страстно домогался ее. Она отдала мне себя подобно тому, как одаривала бедных, которых навещала в деревнях, но несмотря на все это, оставалась целомудренной. И так велик был ее сладостный стыд, что она не позволяла мне в те минуты даже открыть рот, ни разу не повернула головы и не взглянула в глаза…

Наконец я все понял: на мне одном лежала вся тяжесть вины. Я оказался соблазнителем, мерзким негодяем, и теперь мне следовало поплатиться за содеянное — но как? Не встать же перед сэром Оливером на колени, прося прощения! Нет, нет. Но что-то надо было делать, хотя мысли мои сбивались в кучу и я никак не мог принять решения. Прошла ночь, но и она не разрешила мои сомнения.

Завтракал я у себя в комнате.

Неожиданно вошел дворецкий.

— Сэр Оливер интересуется, не будете ли вы столь любезны составить ему партию в гольф?

Я кивнул, быстро оделся и спустился вниз.

Никогда я не был хорошим игроком, но в этот раз вообще не столько бил клюшкой по мячу, сколько взрыхлял ею землю.

Сэр Оливер рассмеялся:

— В чем дело?

Я что-то пробормотал в ответ, однако, когда мои удары стали и того хуже, он явно нахмурился:

— Это… Вы… Вы подходили к окну, молодой человек?

Дело зашло слишком далеко. Уронив клюшку, я понимал, что он в любой момент одним ударом может лишить меня жизни.

Я кивнул и произнес бесцветным тоном:

— Да.

Сэр Оливер присвистнул, хотел было что-то сказать, но промолчал. Потом еще раз свистнул, повернулся и медленно побрел назад к замку. На некотором удалении от него вяло тащился и я.

В то утро я не видел леди Синтию. Когда послышался гонг к обеду, я с трудом заставил себя спуститься в столовую.

В дверях я встретил сэра Оливера. Он подошел ко мне и проговорил:

— Мне бы не хотелось, чтобы вы сегодня разговаривали наедине с леди Синтией.

После этого он жестом пригласил меня к столу.

За едой я едва обменялся с нею парой фраз. Сэр Оливер, напротив, оживленно рассказывал о чем-то. Под конец трапезы леди Синтия приказала подготовить экипаж — она собиралась навестить своих бедняков.

Протянув мне на прощание руку, которую я, естественно, поцеловал, она проговорила:

— Чай, как обычно, в пять.

Вернулась она, однако, лишь к шести часам. Я стоял у окна и видел подъехавший экипаж. Женщина подняла на меня взгляд. «Иди ко мне», — явно говорили ее глаза.

В дверях я столкнулся с сэром Оливером.

— Моя жена вернулась, — сказал он. — Чай мы попьем вместе.

«Ну вот, начинается», — подумал я.

На столике стояли лишь две чашки: было ясно, что леди Синтия ждала меня, но никак не своего супруга. Она, однако, тут же позвонила и приказала принести третью чашку. И вновь сэр Оливер взял почти весь разговор на себя, хотя все его попытки завязать беседу оказались еще менее успешными, чем за обедом. В конце концов все умолкли.

Вскоре леди Синтия встала и вышла. Сэр Оливер продолжал хранить молчание и лишь что-то легонько насвистывал сквозь зубы. Неожиданно он резко вскочил с кресла, словно его посетила какая-то идея.

— Пожалуйста, подождите меня, — быстро проговорил он и поспешно вышел.

Мне не пришлось долго ждать — через несколько минут он вернулся и жестом пригласил меня следовать за ним. Миновав несколько коридоров, мы наконец подошли к уже знакомой мне башенной комнате. Сэр Оливер задвинул портьеры перед дверью, отворил ее, заглянул внутрь и, повернувшись ко мне, сказал:

— Принесите мне маленькую книжку, что лежит вон на том кресле.

Я подчинился. Скользнув между шторами, я оказался в комнате и увидел, что леди Синтия снова стоит у окна. Я чувствовал, что совершаю какое-то предательство по отношению к ней, но никак не мог смекнуть, что и как именно. Я очень тихо подошел к креслу, взял маленькую книжицу в парчовом переплете, которую так часто видел у нее в руках, вернулся назад и протянул ее сэру Оливеру. Приняв книжку, он взял меня под локоть и прошептал:

— Пойдем, мой мальчик.

Мы спустились по лестнице, миновали дворовые постройки и прошли в парк.

Одной рукой он продолжал держать меня под локоть, а в другой сжимал книгу. Наконец он произнес:

— Ты любишь ее? Сильно? Очень сильно? — Ответа он явно не ждал. — Впрочем, к чему слова? Я тоже когда-то любил ее, возможно, даже больше, чем ты, хотя и был почти в два раза старше тебя. И сейчас я говорю все это не ради леди Синтии, а только ради тебя!

Он снова умолк. Мы шли по широкой аллее, потом свернули на небольшую боковую дорожку. Под старыми вязами стояла скамья, он сел на нее и пригласил меня присесть рядом. Потом поднял руку, указал куда-то наверх и проговорил:

— Смотри! Вон она стоит.

Я поднял взгляд — леди Синтия стояла у своего окна.

— Она видит нас, — сказал я.

Сэр Оливер громко рассмеялся:

— Нет, она нас не видит. Даже если бы на нашем месте сидела сотня человек, она бы никого из них не увидела и не услышала! Она видит лишь эту книгу, а больше — никого и ничего!

Он сжал миниатюрный томик своими сильными пальцами, словно хотел смять, раздавить его, но неожиданно прижал книжицу к моей ладони.

— Я понимаю, мой друг, что жестоко показывать тебе такое, очень жестоко. Но я делаю это исключительно ради твоего же блага. Читай!

Я раскрыл книгу. В ней было всего несколько жестких страниц текста, напечатанного на бумаге ручной работы. Приглядевшись внимательнее я обнаружил, что текст не напечатан, а написан от руки, и я узнал почерк леди Синтии.

Я стал читать.

«КАЗНЬ РОБЕРТА ФРАНСУА ДЭМЬЕНА НА ГРЕВСКОЙ ПЛОЩАДИ В ПАРИЖЕ, СОСТОЯВШАЯСЯ 28 МАЯ 1757 ГОДА НА ОСНОВАНИИ ПОКАЗАНИЙ ОЧЕВИДЦА ПРЕСТУПЛЕНИЯ — ГЕРЦОГА КРОЙСКОГО».

Буквы заплясали у меня перед глазами. Какое, какое отношение все это могло иметь к стоявшей перед окном даме? В горле у меня неожиданно пересохло, я не мог разобрать ни слова. Книга выпала из моих рук.

Сэр Оливер поднял ее и сам начал читать вслух:

«На основании показаний очевидца преступления — герцога Кройского…»

Я поднялся. Что-то заставило меня сделать это. При этом я испытал такое чувство, будто должен был немедленно бежать отсюда, скрыться, подобно раненому зверю, в густых кустах. Однако сильная рука сэра Оливера удержала меня на месте. Он продолжал читать, произнося слово за словом своим безжалостным голосом:

«Роберт Дэмьен, который 5 января 1757 года совершил покушение на жизнь Его Величества короля Франции Луи XV, ранив его в Версале ударом кинжала, был приговорен 28 мая того же года к смертной казни.

Ему был вынесен такой же приговор, как и Франсуа Равальяку, убийце короля Генриха IV, который был приведен в исполнение 17 мая 1610 года.

Утром в день казни тело Дэмьена было распростерто на специальной подставке; его предплечья, бедра и лодыжки были проколоты раскаленными докрасна крюками, а в отверстия были залиты расплавленный свинец, кипящее масло и горящая смола, смешанные с воском и серой.

В три часа дня атлетически сложенный правонарушитель был доставлен к собору Парижской Богоматери, а оттуда — на Гревскую площадь. Улицы заполняли толпы народа, которые не выражали приговоренному ни своего сочувствия, ни осуждения. Представители аристократии, разодетые как на праздник, элегантные дамы и благородные господа столпились у окон своих домов, обмахиваясь веерами и держа наготове ароматические соли на случай внезапного обморока. В половине пятого начался грандиозный спектакль. В центре площади был сооружен специальный помост, на котором распростерли тело Дэмьена. Вместе с ним на помост поднялись палач и два священника. Громадный мужчина — приговоренный — не выражал ни удивления, ни страха и лишь желал поскорее умереть.

Шестеро помощников палача при помощи железных цепей и колец наглухо приковали его тело к деревянным доскам. Затем на его правую ладонь была вылита горящая сера, что вызвало у Дэмьена страшный по силе вопль. Можно было заметить, как на голове его волосы встали дыбом, тогда как рука продолжала гореть. Раскаленными крючьями палачи принялись выдирать из его рук, ног и груди большие куски мяса. В свежие раны заливались расплавленный свинец и кипящее масло. Все пространство площади заволокло запахом горящей плоти.

Вслед за этим руки и ноги Дэмьена были обвязаны толстыми веревками, к каждой из которых пристегнули по одной из крепких лошадей, расположенных по четырем углам помоста. Стражники принялись нещадно нахлестывать лошадей с явной целью разорвать несчастного на части. Целый час взмыленные животные пытались стронуться с места, но так и не смогли оторвать ни руку, ни ногу Дэмьена. Свист хлеставших лошадей кнутов и крики палачей перекрывались воплями извивавшегося в агонии преступника.

Затем привели еще шесть лошадей, подсоединенных к четырем прежним. Крики Дэмьена переросли в безумный рев. Наконец ассистенты палача получили от присутствовавших здесь же судей разрешение произвести необходимые надрезы в местах костных сочленений, чтобы облегчить лошадям их работу. Дэмьен приподнял голову, чтобы получше разглядеть, что с ним делают, однако не издал ни звука, пока разрезали его сухожилия. Он лишь повернул лицо и дважды поцеловал протянутое ему Распятие, тогда как оба священника наперебой призывали его к раскаянию. После этого всю десятку лошадей снова стали хлестать кнутами, в результате чего через полтора часа после начала пыток удалось оторвать Дэмьену левую ногу.

Люди на площади и сидевшие перед окнами аристократы захлопали в ладоши. Работа продолжалась.

Вслед за этим была оторвана правая нога — Дэмьен продолжал истошно вопить. Палачи надрезали также плечевые суставы и вновь принялись нахлестывать лошадей. Когда от тела отделилась правая рука, крики осужденного стали затихать. Голова его завалилась набок, а когда лошади оторвали и левую руку, резко дернулась назад. Теперь от Дэмьена оставалось лишь окровавленное туловище с полностью поседевшей головой. Но жизнь продолжала теплиться в изуродованном теле.

После этого палачи состригли его волосы, а священники снова приблизились к умирающему. Главный палач — Анри Сэмсон — отстранил их жестом руки, сказав, что Дэмьен уже испустил дух. Таким образом, должно было сложиться мнение, что преступник отказался от последнего покаяния, поскольку все видели, что туловище все еще изгибается из стороны в сторону, а нижняя челюсть судорожно шевелится, словно Дэмьен силился что-то сказать. Он действительно все еще дышал, вращая глазами и словно окидывая взглядом стоявших вокруг людей.

Останки покойного были сожжены на костре, а пепел развеян по ветру.

Таков был конец несчастного, перенесшего самые ужасные пытки, которые когда-либо знало человечество. Все это произошло в Париже, у меня на глазах, равно как и перед тысячами других людей, включая многих благородных и прекрасных дам, сидевших перед окнами своих домов».

— Разве удивительно, господа, — заключил Бринкен свой рассказ, — что после того вечера я стал несколько опасаться женщин, имеющих чувства, душу и воображение? Особенно англичанок.

Патриция Хайсмит

СМЕРТЬ БРОКЕРА

Когда мистер Питер Кнопперт еще только начинал увлекаться наблюдением за улитками, он даже не мог подозревать, что горстка принадлежащих ему особей так быстро вырастет до сотен экземпляров. Спустя всего лишь два месяца с того момента, когда мистер Кнопперт принес в дом первых улиток, около тридцати разных резервуаров, баков и других, кишащих улитками емкостей выстроились вдоль стен его кабинета, на письменном столе, на подоконнике и просто на полу. Миссис Кнопперт крайне неодобрительно относилась ко всему этому, а с некоторых пор вообще отказалась переступать порог комнаты. Воняет, говорила она. Кроме того, женщина чувствовала, что никогда не сможет забыть того ужасного ощущения, которое охватило ее, когда однажды она случайно наступила на улитку. Но чем больше жена и друзья осуждали его необычное и довольно отталкивающее увлечение, тем, казалось, большее удовольствие находил в нем сам мистер Кнопперт.

— Раньше я был совершенно равнодушен к природе, — говаривал мистер Кнопперт. Будучи одним из партнеров в брокерской фирме, он всю жизнь посвятил миру финансов. — Но улитки открыли мне глаза на красоту животного мира.

Когда его друзья замечали, что улитки не вполне животные, а их скользкие обиталища вряд ли могут быть отнесены к лучшим образцам красот природы, мистер Кнопперт с улыбкой превосходства заявлял, что им просто неизвестно все то, что он сам знает об улитках.

И это было правдой. Мистер Кнопперт стал свидетелем зрелища, не описанного, во всяком случае не описанного полностью, ни в одной энциклопедии или книге по зоологии, которые ему удалось разыскать. Как-то вечером мистер Кнопперт заглянул на кухню, чтобы перекусить перед ужином, и обратил внимание на пару улиток в фарфоровой чаше, стоявшей на разделочном столике. Поведение их показалось ему весьма странным. Они покачивались друг перед другом, почти стоя на своих хвостах и забыв про все на свете, подобно паре змей, завороженных флейтой заклинателя. Мгновение спустя их крохотные мордочки соединились, словно в сладострастном поцелуе. Мистер Кнопперт, наклонившись, разглядывал их со всех сторон. Происходило и еще что-то: с правой стороны головки каждой из улиток появился похожий на ухо отросток, и чутье подсказало наблюдателю, что он стал свидетелем некоей сексуальной активности.

Вошла служанка и начала что-то говорить ему, однако мистер Кнопперт нетерпеливым взмахом руки прервал ее. Он не мог оторвать глаз от чаши с маленькими околдованными созданиями.

Когда похожие на ушки наросты точнейшим образом соединились, прильнув ободок к ободку, из одного ушка выскочил маленький, похожий на щупальце, белый стерженек, который изогнулся в сторону аналогичного органа другой улитки. Первая догадка мистера Кнопперта не подтвердилась, когда такой же отросток выскользнул и из ушка другой улитки. «Весьма любопытно», — подумал он. Оба отростка спрятались, затем появились снова и, как бы достигнув невидимой границы, остановились. Мистер Кнопперт вгляделся еще пристальнее. То же сделала и служанка.

— Вы когда-нибудь видели нечто подобное? — спросил мистер Кнопперт.

— Нет. Дерутся, должно быть, — равнодушно ответила служанка и вышла.

Впоследствии ему еще не раз предстояло столкнуться с подобным проявлением невежества в области знаний об улитках.

Мистер Кнопперт продолжая наблюдать за тем, как пара улиток в течение часа смыкалась и снова расходилась, пока сначала ушки, а затем и щупальца не втянулись внутрь головок. Сами же улитки при этом полностью успокоились и перестали обращать внимание друг на друга. Однако к этому моменту другая пара улиток начала любовную игру и медленно подготавливалась к тому, чтобы занять позицию для «поцелуя». Мистер Кнопперт сказал служанке, что сегодня на ужин подавать улиток не нужно.

Он забрал чашу с ними к себе в кабинет. С тех пор улитки никогда не появлялись на обеденном столе в доме Кнопперта.

Этим вечером он перерыл все энциклопедии и книги по естественным наукам, которые смог найти в доме, но в них не было ни слова о процессе размножения улиток, тогда как скучный и монотонный цикл воспроизводства устриц описывался во всех деталях. В конце концов через пару дней мистер Кнопперт пришел к выводу, что увиденное им вовсе не было ритуалом спаривания. Его жена Эдна заявила ему, чтобы он или ел улиток, или выбросил их — как раз тогда она наступила на улитку, которая выползла на пол. Наверное, мистер Кнопперт так бы и поступил, если бы не наткнулся на одно рассуждение в дарвиновском «Происхождении видов» в разделе, посвященном моллюскам. Фраза была на французском языке, которого Кнопперт не знал, но одно слово заставило его насторожиться, как ищейку, которая неожиданно нашла след. В тот момент он находился в библиотеке и принялся старательно переводить фразу при помощи англо-французского словаря. В рассуждении оказалось менее сотни слов, и смысл его сводился к тому, что в брачном поведении улиток проявляется чувственность, не обнаруженная более нигде в животном царстве. И все. Это была выдержка из дневников Анри Фарба. Очевидно, Дарвин умышленно не стал переводить эту фразу для среднего читателя, оставив ее на языке оригинала для тех немногих ученых, кого она действительно могла заинтересовать. Теперь мистер Кнопперт стал считать себя одним из этих редких ученых, и его круглое лицо озарила самодовольная улыбка.

Он узнал, что его улитки относились к пресноводным и откладывали яйца в песок или в землю, поэтому он положил в большой таз влажную землю, поставил блюдце воды и пересадил туда своих питомцев. Затем он стал ждать, что же будет дальше. Однако брачного поведения больше не отмечалось. Одну за другой он вынимал улиток и внимательно рассматривал их, не обнаруживая при этом ничего, что свидетельствовало бы о предстоящем появлении потомства. Но одну из улиток он не смог приподнять — ее раковина прочно приклеилась к земле. Мистер Кнопперт подозревал, что улитка спрятала головку в землю, чтобы умереть. Прошло еще два дня, а на утро третьего мистер Кнопперт обнаружил там, где была улитка, пятнышко взрыхленной земли. Полный любопытства, он покопал в этом месте спичкой и к своему восхищению обнаружил ямку, полную новеньких лоснящихся яиц. Мистер Кнопперт позвал жену и служанку, посмотреть на них. Яйца были похожи на крупную зернистую икру, только белого цвета.

— Ну и что? Ничего особенного, должны же они как-то размножаться, — прокомментировала увиденное жена.

Такого отсутствия интереса с ее стороны мистер Кнопперт понять не мог. Сам он, когда бывал дома, чуть ли не через каждый час стремился взглянуть на яйца. Он рассматривал их по утрам, пытаясь определить, не произошли ли какие-нибудь изменения, и с мыслью о яйцах вечерами ложился спать. Вот еще одна улитка выкопала свою ямку. А еще одна пара совокупляется! Первая кладка яиц приобрела сероватую окраску, и с одной стороны каждого яйца стали различимыми узорные спирали раковин. Нетерпеливое ожидание мистера Кнопперта достигло своего предела. Наконец, однажды утром — согласно скрупулезным подсчетам мистера Кнопперта это было, восемнадцатое утро после откладывания яиц — он заглянул в ямку и увидел первую малюсенькую движущуюся головку, первую маленькую антенну, опасливо исследовавшую свое гнездышко. Мистер Кнопперт почувствовал себя счастливым отцом. Столь же чудесным образом ожило каждое из семидесяти или более яиц. Итак, он увидел полный цикл воспроизводства, доведенный до успешного завершения, а тот факт, что ни один человек, по крайней мере ни один известный ему человек, не обладал даже крупицей открывшегося ему знания, придавал этому волнующий трепет открытия, острую пикантность посвященности в тайну. Мистер Кнопперт вел записи, фиксируя последовательность спариваний и откладываний яиц. Он рассказывал о жизни улиток своим восхищенным, а чаще шокированным гостям и друзьям, пока его жена не начинала ерзать от смущения.

— Ну когда же это кончится, Питер? Если они и дальше будут размножаться такими темпами, то скоро заполонят весь дом! — говорила она ему после того, как вылупились улитки из пятнадцатой или двадцатой кладки.

— Природу нельзя остановить, — отвечал он, добродушно посмеиваясь. — Пока они заняли только кабинет, а комнат у нас полно.

Все новые и новые стеклянные баки и емкости появлялись в кабинете. Мистер Кнопперт сходил на рынок и выбрал несколько чрезвычайно живых на вид улиток, а также двух спаривающихся незаметно для всего остального мира. Все больше и больше кладок появлялось на грязных донышках тазов и стеклянных емкостей, и из каждой кладки появлялось в конце концов от семидесяти до девяноста новорожденных улиток, прозрачных, как капельки росы; они скользили по стеблям салата, которые мистер Кнопперт тут же подставлял к каждой ямке в качестве съедобных лестниц для ползания. Спаривания происходили теперь уже столь часто, что он больше не стремился наблюдать за ними. Брачное поведение могло продолжаться круглые сутки. Однако возбуждение и трепет, охватывавшие его при наблюдении за тем, как белые икринки превращались в раковины и начинали двигаться, ничуть не ослабевали, как бы часто ни приходилось ему быть свидетелем этого зрелища.

Его коллеги по брокерской фирме заметили, что у Питера Кнопперта появился новый вкус к жизни. Он стал более смелым и решительным в своих действиях, более виртуозным в расчетах, даже в чем-то более безжалостным в своих замыслах, хотя безусловно приносил деньги своей фирме. В результате тайного голосования на правлении его оклад был повышен с сорока до шестидесяти тысяч в год. Когда все кругом поздравляли его с успехами, мистер Кнопперт склонен был считать это заслугой своих улиток, итогом благотворного состояния расслабленности, которое он испытывал, наблюдая за ними.

Все вечера он теперь проводил со своими улитками; его комнату уже нельзя было назвать кабинетом, поскольку она скорее походила на некое подобие аквариума. Ему нравилось усыпать емкости листочками свежего салата, кусочками вареного картофеля и свеклы, затем включать разбрызгиватели, которые он подсоединил к резервуарам с улитками, чтобы воспроизвести природный дождик. После этого все животные приходили в возбуждение, начинали есть, совокупляться или просто с явным удовольствием ползать в мелкой воде. Мистер Кнопперт часто позволял улитке вскарабкаться на свой указательный палец — ему казалось, что та наслаждается подобным контактом с человеком, и часто кормил улиток листком салата прямо из рук, со всех сторон рассматривая создания и испытывая от этого не меньшее эстетическое наслаждение, чем иным людям приносит созерцание японских гравюр.

Теперь мистер Кнопперт уже никому не позволял заходить в свой кабинет: слишком много улиток приобрели привычку ползать по полу, спать, прилепившись к сиденью кресла и корешкам книг на полках. На сон у улиток уходило много времени, особенно у тех, что постарше. Однако немало было и не столь пассивных особей, предпочитавших заниматься любовью. Мистер Кнопперт как-то подсчитал, что в каждый конкретный момент времени примерно дюжина пар сливаются в «поцелуе». И разумеется, было множество новорожденных и совсем молодых улиток. Подсчитать их было просто невозможно. Но зато мистер Кнопперт сосчитал улиток, которые спали на потолке или ползали по нему: их оказалось где-то от одиннадцати до двенадцати сотен. В резервуарах, а также на нижних поверхностях стола и книжных полок находилось еще по крайней мере в пятьдесят раз больше улиток. Мистер Кнопперт собирался как-нибудь однажды соскрести улиток с потолка: некоторые из них сидели там уже по нескольку недель, и он беспокоился, что они не получают достаточного питания. Однако последнее время он был очень занят и потому часто нуждался в отдыхе, который получал просто сидя в своем любимом кресле.

Весь июнь он был завален работой, часто допоздна засиживался в офисе: к концу финансового года возрастало число всевозможных отчетов и докладов. Он сделал массу расчетов, сумев при этом обнаружить с полдюжины возможностей получить хорошую прибыль, и приберег наиболее смелые и нетривиальные варианты для своих частных операций. Через год, думал он, его состояние должно возрасти в три, а то и в четыре раза. Он видел, что счет в банке растет так же гладко и стремительно, как и его улитки. Он сказал об этом жене, и та была вне себя от радости. Она даже простила ему безнадежно разрушенный кабинет и тяжелый «рыбный» запах, пропитавший весь второй этаж дома.

— И все-таки я хочу, чтобы ты заглянул туда, Питер. Нужно проверить, не случилось ли чего, — сказала она ему однажды утром с явной тревогой в голосе. — Бак может перевернуться или еще что-нибудь произойдет, а мне бы не хотелось, чтобы испачкался ковер. Ты уже почти неделю не был в кабинете, так ведь?

На самом деле мистер Кнопперт не был в своем кабинете уже почти две недели. Он не сказал жене, что ковер уже безнадежно испорчен и от него мало что осталось. «Завтра загляну туда», — решил про себя он.

Однако прошло еще три дня, прежде чем он сумел выбрать время. Как-то вечером перед сном он зашел в кабинет и был крайне удивлен тем, что весь пол покрыт тремя или четырьмя слоями улиток. Нельзя было закрыть дверь без риска раздавить какую-нибудь из них. Плотные нагромождения в углах комнаты создавали ощущение, что она совершенно круглая, словно он стоял внутри какого-то огромного массивного камня. Мистер Кнопперт щелкал пальцами и изумленно озирался. Улитки покрыли все имеющиеся поверхности, а тысячи их даже свисали с люстры в виде громадной нелепой грозди.

Чтобы обрести опору, мистер Кнопперт потянулся к спинке кресла, ощутив под рукой множество раковин. Он не смог сдержать легкую усмешку: забравшись друг на друга, улитки образовали на кресле комковатую подушку. С потолком действительно нужно было что-то делать, причем немедленно. Он взял из угла зонтик, стряхнул с него несколько улиток и расчистил место на столе, чтобы встать. Кончик зонта разорвал обои, и сразу же под весом налипших на него улиток длинный кусок бумаги свесился почти до пола. Мистер Кнопперт неожиданно почувствовал сильнейшую досаду и гнев. Разбрызгиватели должны были заставить их двигаться. Он потянул рукоятку на себя.

Во всех баках заработали моторы, и комнату мгновенно охватила бурная активность. Скользя ногами по полу между падающих и стучащих подобно морской гальке раковин, мистер Кнопперт направил пару разбрызгивателей на потолок. И сразу понял, что совершил ошибку. Намокшая бумага начала рваться и, с трудом увернувшись от одной падающей грозди, он тут же получил сильнейший удар по голове от другой колышущейся гирлянды улиток. Ошеломленный, он упал на одно колено. «Нужно открыть окно, — подумал он, — иначе здесь можно задохнуться». Улитки скользили по его ботинкам, лезли вверх по брюкам, и он раздраженно пытался стряхнуть их с себя. В тот момент, когда он сделал шаг по направлению к двери, чтобы позвать кого-нибудь из прислуги на помощь, на него упала люстра. Мистер Кнопперт тяжело осел на пол. Теперь он видел, что вряд ли сможет открыть окно, поскольку улитки плотным слоем облепили весь подоконник. На мгновение он почувствовал, что не может встать и задыхается. Дело было не только в затхлом воздухе комнаты, но и в свисающих отовсюду кусках обоев, которые загораживали свет и создавали ощущение тюрьмы.

— Эдна! — позвал он и поразился глухому, сдавленному звучанию своего голоса. Комната не пропускала никаких звуков.

Он пополз к двери, уже совершенно не обращая внимания на массу улиток, которых давил руками и коленями. Открыть дверь он не смог: на ней налипла такая масса улиток, пересекавших дверную щель во всех направлениях, что они сводили на нет все его усилия.

— Эдна! — Улитка заползла ему в рот, и он с отвращением выплюнул ее. Мистер Кнопперт пытался было стряхнуть улиток со своих рук, но вместо каждой сотни, от которой ему удавалось избавиться, на него заползали, казалось, сотни четыре других и вновь облепляли его. Они словно специально стремились к нему как к единственной относительно свободной от их же собратьев поверхности в комнате. Теперь улитки ползли даже по его глазам. Затем, как только он попытался встать на ноги, что-то вновь ударило его — мистер Кнопперт даже не смог разобрать, что это было. Он терял сознание. Так или иначе, но он вновь оказался на полу. Руки его были налиты свинцовой тяжестью, когда он попытался поднести их к ноздрям и глазам, чтобы освободиться от смертельно запечатывающих его улиточных тел.

— Помогите!

Он проглотил улитку.

Давясь от удушья, широко раскрыл рот, судорожно хватая воздух, и почувствовал, как улитка переползла через его губу на язык.

Это был сущий ад!

Он чувствовал, как они скользят по его ногам, перетекая через них тяжелой и клейкой рекой и приковывая его ноги к полу. Дыхание мистера Кнопперта стало конвульсивным, взор заволакивала мгла, ужасающая своей волнообразной чернотой. Он уже совершенно не мог дышать, потому что был не в силах освободить свои ноздри, не мог дотянуться до них, вообще не мог пошевелиться.

В последний момент сквозь едва приоткрытое веко он увидел прямо перед собой, в каких-то сантиметрах от себя, каучуковое растение, которое стояло в кадке рядом с дверью. Пара улиток занималась на нем любовью. А совсем рядом с ними малюсенькие улиточки, чистые, как капельки росы, вылуплялись из яиц и, подобные несметной армии, вступали в свой все более расширяющийся мир.

Примечания

1

Да, это Деламбр. Слушаю вас (франц.).

2

Улица в Лондоне, на которой расположены приемные наиболее престижных и дорогих врачей.

3

«Любить умную женщину — счастье для педераста» (франц.).

Content

ТАЯЩИЙСЯ УЖАС 2

С наступлением темноты…

Дэвид Кейз КАМЕРА

Дэвид Райли С НАСТУПЛЕНИЕМ ТЕМНОТЫ

Брюс Лоувери НАРОСТ

Ричард Мэтесон ЖЕРТВА

Крис Мэсси ЗАРИСОВКА ИЗ ЖИЗНИ

Альфред Ноес ПОЛУНОЧНЫЙ ЭКСПРЕСС

Рене Моррис УЛЫБКА МЭНСОНА

Ч. Б. Гилфорд БАБНИК

Розмари Тимперли ДЕРЕВЯННАЯ КУКЛА

Дж. Рэмсей Кэмпбел ОБЕЩАЮ ОТВЕТИТЬ

Август Дерлет МЕТРОНОМ

Неожиданно… После сытного ужина

Бэрри Мартин ЛАУРА

Хэйзел Хелд КОШМАР В МУЗЕЕ

А. Г. Дж. Раф НЕПРЕОДОЛИМЫЙ ИМПУЛЬС

Питер Клаус ЮСТАС

Уильям Ф. Нолан СОВПАДЕНИЕ

Джордж Лэнгелан МУХА

Мартин Уоддел НЕОЖИДАННО… ПОСЛЕ СЫТНОГО УЖИНА

Дэвид Лермонт Эйткен МГНОВЕННЫЙ РАЗВОД

Прилепи к стене улыбку

Джон Кифовер ПРИЛЕПИ К СТЕНЕ УЛЫБКУ

Рэймонд Вильямс ГРОБОВЩИКИ

Далси Грей ПЯТНИСТЫЙ БУЛЬТЕРЬЕР

Алэн Хиллери ПЕПЕЛИЩЕ

Дэвид Грант ЛЕТУЧИЕ МЫШИ

Брэм Стоукер ИНДИАНКА

Эдгар Джепсон Джон Госворт УНИКАЛЬНЫЙ ШАНС

Майкл Джозеф ТАЛИСМАН

Эдди Бертен ИСПОВЕДЬ

Джон Кифовер ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ

X. X. Эверс БОГОМОЛКА

Патриция Хайсмит СМЕРТЬ БРОКЕРА

Примечания