Максим Андреевич Далин

Прогрессоры

…Нож забросьте, камень выньте

Из-за пазухи своей —

И перебросьте, перекиньте

Вы хоть жердь через ручей.

За покос ли, за посев ли —

Надо взяться, поспешать,

А прохлопав —

сами после

локти будете кусать,

Сами будете не рады,

Утром вставши — вот те раз:

Все мосты через преграды —

Переброшены без вас!..

В. Высоцкий, Россия, Земля, XX век

Запись №140-01; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Дворец Государев

День ослепительно светел; свежий ветер разметал по лазурным небесам облака крыльями. Под каменными вазонами, украшающими дворцовую террасу, и в тени стен всё ещё держится посеревшая корка льда. Мир начинает подсыхать, но по бронзовым желобам с фигурными стоками в виде птичьих головок с крыши и вдоль аллей пока ещё течёт тоненькая звонкая вода. Парковые деревья сплошь покрыты розовыми цветочными почками в полпальца размером — весна. И девочка в солнечном сиянии очень хороша собой.

У девочки — тропические вороные кудри, скуластое лицо мрачноватой драматической красоты с маленьким вздёрнутым носиком и персиковым румянцем, крупный яркий рот, чуть раскосые глаза и густые брови — восточным крылатым взмахом — левую пересекает короткий белый шрам. На девочке меховой жилет из пушистых кусочков, под ним — широкая вышитая рубаха. Девочка почему-то носит высокие сапоги и форменные штаны пограничника — наверное, для удобства в верховой езде — и вокруг пояса, как у всех здешних девочек в экстриме, обозначая юбку, повязан пёстрый платок с цыганской бахромой. Ножны с длинным кинжалом виднеются из-под платка.

Элсу и девочка — одного роста. Совпали по четырем знакам, как минимум, автоматически отмечаю я и скрываю улыбку. Они больше похожи не на любовников или боевых товарищей, а на брата и сестру — с их южным шармом и смуглыми лицами; впрочем, и вправду ведь, волки и Львята считаются братьями… Грешники… с точки зрения религии и общественного мнения Лянчина, эти отношения — кровосмешение чистой воды. И кровосмесители стоят у парадного входа во Дворец Государев, под высоченным весенним северным небом, на глазах у всех желающих, обнявшись изо всех сил, вцепившись друг в друга, опять-таки, не как любовники, а как разлучённые и нашедшие друг друга дети одной матери. У них вид людей, боящихся, как бы кто не растащил их силой.

Девочка беззвучно плачет. Вытирает мокрую щёку о плечо Элсу. Пальцы Элсу утонули в пушистом мехе её безрукавки, он сжимает пучки меха в кулаках до белизны костяшек; на его лице — болезненная нежность.

Волки, стоя поодаль, смотрят… странно. Перешёптываются. Львята и Ар-Нель с Юу замерли вокруг обнимающейся парочки, как часовые, глядя не на парочку, а вокруг — Юу даже держит руку на эфесе. Придворные дамы и господа — растроганы: такая милая сентиментальная картина… Вечная Весна! Они, впрочем, не понимают подтекста этого очаровательного театрального действа. Для большинства северян это просто Воссоединение Любящих Сердец… эхе-хе…

Все, вроде бы, ждут, что девочка скажет — и она говорит, хрипловато от слёз:

— Командир, мы ведь останемся тут, да? На севере?

Элсу чуть отшатывается, как от удара. Тихо отвечает:

— Мы же не можем, Кору. Мы вернёмся домой.

Миг молча смотрят друг на друга. И Кору тихо сползает вниз, оказывается на коленях возле своего командира, на подсохших каменных плитах парадного въезда — обнимает Элсу за ноги, поднимает страдающие глаза:

— Командир, ради Творца… тебя убьют.

Элсу улыбается дрожащими губами.

— Приказать мне хочешь? В смысле — приказываешь остаться?

Кору поспешно и отрицательно мотает головой:

— Творец с тобой, командир! Как я могу тебе приказывать… я так… подумала… так боюсь за тебя… если вдруг драка — так со своими же драться придётся…

Элсу тянет её за руки вверх:

— Встань, холодно…

Кору поднимается с заметной неохотой. Элсу обнимает её за плечи — и она тут же обвивает его руками, прижимается и зажмуривается. Волк по имени Олу, лет под тридцать, с пороховыми ожогами на лице, резко вдыхает, будто хочет что-то сказать — но глотает собственные слова, как зевок. У его товарищей — встревоженные хмурые физиономии. На контрасте с улыбающимися северянами.

— Олу, — окликает Анну, — что ж ты? Скажи, что хотел.

Олу тушуется, блуждает взглядом по земле под ногами.

— Скажи, — повторяет Анну с еле заметным, но впечатляющим нажимом. — Скажи, что честный побеждённый не переживает боя. Скажи, что презираешь её. Спасла Львёнка — собой. Скажи, что презираешь её за это, ты. Давай.

На лице Олу — полное смятение; у прочих — очень похожие мины. Северяне шокированы.

Анну усмехается, горько, презрительно.

— Что ж, — говорит он. — Вот где ваша трусость. Ваша подлость. В бою — все молодцы, все герои, но война — не только бой. Война ещё — превратности, случай. Промысел Творца. Ты, Олу — ты знаешь, что Творец назначил тебе? Может, плен?

— Почему?! — вырывается у Олу.

— А почему — нет? — говорит Анну. — Разве нам судить? Так что ж? Если будет грозить плен, стыд — бросишь брата, сбежишь? Побоишься, что плюнут на твоё имя, да, Олу? Либо умереть — либо удрать, поджав хвост. Так?

Теперь все волки не знают, куда деть глаза. Анну скидывает короткую чёлку со лба.

— Я так и знал. Кто может положиться на вас? Лев? Львята? Брат на брата — не может положиться. Потому что в вас — страх. Простой подлый страх. Хуже, чем страх смерти.

Им нестерпимо слушать, это заметно — но нечего возразить. Они переминаются с ноги на ногу, кусают губы, сжимают кулаки — и молчат.

— У моих людей — не будет так, — говорит Анну. — Среди моих людей — нет трусов, нет подлецов. Мои люди не бросят брата, что бы с ним не случилось. Не проклянут. Кору, она — душой рискнула за брата. Без страха. Не смейте думать о ней плохо. Знаете, как говорят северяне? Сестра.

— Что это? — спрашивает Хенту, крупный сильный парень с наивным лицом в боевых шрамах.

— Брат-женщина. Женщина — твоя кровь. Женщина — не рабыня. Кору — сестра. Любой из вас, попади он в беду — сестра. Помогать — как раненому. Уважать доблесть. А за душу — молиться. Мы никого не бросим из своих, если он не струсил и не предал.

Теперь и волки, и северяне одинаково слушают — внимательно.

— Мы убьём страх, — говорит Анну. Его глаза горят. — Это будет тяжёлый бой — зато потом будет легко. И я ещё сам прочитаю, что пишется в книгах Пророков. Может, Наставники лгут — вы видели, они могут лгать. Могут предавать. Вдруг на самом деле Пророки велели помогать всем братьям, не щадить себя и не знать страха и подлости — а предатели исказили святые слова? Что им помешает?

— Львёнок, — нарушает общее молчание Лорсу, очень смуглый, с длинными морщинками в углах глаз и около губ, — а как же… ведь женщина… как коснуться брата? Или — не трогать? Или — что?

Анну задумывается, зато Элсу, так и не выпуская Кору из объятий, говорит негромко:

— Творец — Отец всем нам, мы все — поэтому братья. Но кровь у нас разная, смертные отцы — разные. Я так думаю. Я — Львёнок, Кору… волчица… это ведь — разное, не одно.

Лорсу кивает, пожимает плечами:

— Я не о вас. Я — вообще.

— Пророки сказали, что проклят изменивший брата, — медленно говорит Анну. — Это правда. Это надо блюсти. Но — вот Элсу, он не касался железом тела брата, это сделали другие… На Элсу нет греха, мне кажется. И на Кору нет — она выполняла долг, это — братская любовь, это — честь волка.

Кору зачарованно слушает. Её слёзы высохли. Я вдруг обращаю внимание на Ар-Неля — его обычная скептическая полуулыбка, похоже, скрывает настоящее восхищение. Я согласен: Анну восхитителен.

— Я думаю, — продолжает Анну, — это знак. Кору — это знак. Свыше, от самого Творца. Испытание ей: о чём ты будешь думать, о душе брата или о своей душе? Испытание нам: кто мы, честные бойцы или трусы? Всякий должен определиться. Во дворце Льва — измена; наступает тяжёлое время. Каждый должен понять, человек он или древесный червяк. Каждый должен быть готов в бой.

Волки понимающе кивают. Переглядываются.

— А вот рабыня Львёнка Льва? — спрашивает Лорсу чуть увереннее. — Рабыня Эткуру? А?

Эткуру тут же подбирается, будто ждёт нападения, но Анну смеётся.

— Ну — рабыня. Что ж такое?

И волки начинают несмело улыбаться.

— Красавица, — смущённо говорит Лорсу. — Искушение.

— Тебе, что ли? — Анну щёлкает пальцами. — Лорсу, тебя рабыня Прайда искушает? Ты, Лорсу — ты совсем смелый стал. Дома — что бы тебе сказали? Хочешь быть бестелесным волком, так?

Лорсу изрядно-таки смущён, но договаривает под общий смех:

— Без платка, без знаков Прайда. Смотрит в глаза, как гуо. Красивая, как гуо. Что с гуо-то делают?

Эткуру порывается что-то сказать, но Анну останавливает его жестом.

— Вы ещё не поняли, что с ними не так, с северянками? Отчего — красота? Всё просто. Они убили страх. Вот Кору, вот рабыня Львёнка Льва — в них нет страха, вот и красота. Вот и сила. У рабынь войны — откуда красота? Они — храбрые солдаты, метаморфоза — после боя. А не гуо, — Анну мечтательно улыбается. — Мы объявили войну страху. Нам — брать красивейших женщин… если сумеем получить бесстрашных.

Напряжение сходит на нет; волки подталкивают друг друга локтями, посмеиваются. Северные дамы и кавалеры шепчутся, опуская ресницы и улыбаясь. Элсу и Кору уходят к флигелю для гостей Государя, Эткуру провожает их. Ко мне подходят Юу и Ар-Нель.

Юу изображает северного бойца: куртка поверх кафтана надета в один рукав, длинная прядь выбивается из косы, всех украшений — только пара чеканных браслетов на запястьях. Зато милый-дорогой Ча — в своём репертуаре: бус, браслетов, пряжек и брошек на нём килограмма два, расшитые полы кафтана — до щиколоток, вдобавок, он поигрывает шёлковым веером, расписанным хризантемами, на длинной муаровой ленте.

— О, Ник, — говорит Ар-Нель весело, — мир окончательно пробудился от сна, на душе — весенняя радость, и всё тело наполняет предчувствие дальней дороги, не так ли?

— Знаешь, что, сердечный друг, — говорю я, — хоть я и отношусь с благоговением к твоим дипломатическим талантам, всё равно это путешествие кажется мне авантюрой. Рискованной авантюрой.

Ар-Нель победительно смеётся, смахивает с кончиков пальцев воображаемые капли.

— Ах, Ник, меня ведёт Судьба, меня ведёт История, меня ведёт любопытство, неутолимое, как истинная страсть! А Господину Второму Л-Та неймётся потому, что хочется вписать имя в Звёздные Скрижали и доказать, наконец, всему свету, что именно он — Истинный Брат Государыни!

Юу фыркает.

— Вы не можете сказать ни единого слова, не воткнув в него иглу, Глубокоуважаемый Господин Ча! Иглы растут у вас прямо во рту или появляются откуда-нибудь изнутри?!

— Из глубины моей бездонной души, — заявляет Ча самодовольно. — Мой щедрый подарок существам, чей меч, увы, заточен лучше языка.

— Ничего себе! — возмущается Юу. — Как бы вам не зарезаться собственным языком, Ча! Будьте осторожны с таким острым предметом во рту — а мне хватит и клинка, я считаю.

— Мой дорогой Второй Л-Та, — говорит Ар-Нель невыносимо покровительственно, — я полагаю, что пути Судьбы неисповедимы. Каждый человек по воле завистливого рока может лишиться свободы, оружия, друзей, родины, Небеса знают, чего ещё — но его отточенного разума не отнимет никто.

— О, ваш разум — грозное оружие, — ворчит Юу. — А к чему, позвольте спросить, вам веер на улице в начале четвертой луны? Вам душно, когда другим холодно, Ча? Или вы прикрываете веером ваше жало, как придворные дамы?

— Вы делаете успехи, милый друг, — кротко отвечает Ар-Нель. — Наши беседы идут вам на пользу — вы волей-неволей учитесь придавать речам смысл и наблюдать за людьми. В награду за это я сообщу вам… тайну, — и расширив глаза, добавляет утрированно-значительно. — Веер этот — очень важная вещь. Я намерен подарить его Львёнку Анну.

Юу пытается сдержать смех — и прыскает, как мальчишка.

— Он уже написал вам письмо с Официальным Вызовом на поединок?

— Нет, — отвечает Ча невозмутимо. — Но — как знать, друг мой, как знать…

Анну подходит к нам как раз на этих словах.

— Что — знать, Ар-Нель? — спрашивает он.

— Возьмёшь ли ты у меня веер, мой драгоценный, — говорит Ар-Нель как ни в чём ни бывало. — В память о последнем дне в Тай-Е. Ты теперь можешь прочесть стихи, которыми я его надписал.

Анну берёт веер из его рук, неловко раскрывает.

— Суха-я ветвь рас-цвела… от теп-ла твоих рук… Пес-ки напоим во-дой… Постро-им… лест-ницу в Небо… — читает он тихо, ещё по слогам, но уже довольно связно. И поднимает взгляд от веера на лицо Ар-Неля. — Ты, Ар-Нель, ты снова меня дразнишь.

Ар-Нель качает головой.

— Нет. Мы завтра уезжаем — я хочу, чтобы у тебя что-нибудь осталось на память о Тай-Е.

Анну пытается скопировать надменно-снисходительный тон Ча:

— Вот это? Тряпочка эта? Я бы тебе меч отдал…

Ар-Нель ожидаемо хватается за слово:

— Отдай.

Анну тянет свой гнутый тяжёлый клинок из ножен. У Юу приоткрывается рот от безмерного удивления:

— Ох! Южанин, ты вправду ему меч отдашь?! Свой?!

Анну ухмыляется.

— Не просто так. В обмен. На это, — и показывает на церемониальный меч Ар-Неля, с рубиновоглазой собачьей головкой на эфесе — Сторожевым Псом Государя.

Юу смеётся.

— Вас, наконец-то, поймали за ваш отточенный язык, Ча! Отдадите меч Вассала? Дело-то пахнет государственной изменой!

Ар-Нель безмятежно улыбается, обнажает клинок — по безупречному лезвию вытравлены веточки цветущей акации — и протягивает его Анну на раскрытых ладонях.

Миг оба держат в руках чужое оружие. И вдруг Анну гладит лезвие северного меча ладонью, с силой нажав — капает кровь.

— Будем меняться снова, Ар-Нель? Этот меч — он мой кровный брат.

Юу поражён пуще прежнего. Ар-Нель с мечтательной миной режет левую ладонь южным клинком, размазывая кровь по лезвию.

— Клянусь Небесами, Анну, это было прекрасно, — говорит он оттаявшим тоном, возвращая оружие владельцу. — Ты поэт, друг мой.

Анну касается лезвия губами, то ли целуя, то ли слизывая кровь Ар-Неля.

— Теперь я не смогу тебя убить, — говорит он с комичной печалью. — Это железо — оно твой родственник теперь.

— Оставь, Анну, — смеётся Ар-Нель. — Моей крови «это железо» уже пробовало, — и как всегда конфузит Анну парадоксальным ходом мыслей. и брошек на нём килограмма два, ета в один рукав, длинная прядь выбивается из косы.

— Видит Небо, тошно смотреть! — презрительно говорит Юу и морщит нос. — Все эти дикие красоты оттягивают момент истины — а момент истины в том, что кому-то придётся проиграть. На этом мир стоит, Уважаемые Господа, вам не удастся обмануть богов.

Анну хмурится. Ар-Нель останавливает его взглядом — между ними установилось почти телепатическое взаимопонимание.

— Мой дорогой Второй Л-Та, — говорит Ар-Нель, — мы с Львёнком — люди долга, вассалы своих господ. Над нами — прирождённая предопределённость, которая велит запирать чувства в душе. Перед нами лежит бесконечная дорога… возможно, когда-нибудь… в конце пути… Но сейчас мы не можем позволить себе давать волю страстям.

— Попросту вы интересуете Анну лишь до тех пор, пока ваш меч при вас, милейший Господин Ча, — язвит Юу. — Что же касается его самого, то прочувствованная речь для солдат вряд ли убедила самого Уважаемого Господина Львёнка пережить метаморфозу и рожать детей, если от него отвернётся его Творец.

— Болван, — спокойно говорит Анну. — Я сто раз мог умереть. Меня сто раз могли продать. Я мог быть рабыней, меньше, чем рабыней, я мог быть совсем ничем. Я не Львёнок Льва, за мной не послали бы послов. Я ничего не боюсь. Мы дойдём, мы победим… и тогда я выбью из рук Ча его красивый меч.

— Если на то будет воля Творца, — небрежно замечает Ар-Нель, смешит и сердит Анну.

— А ну вас! — бросает Юу в сердцах. — Я отправляюсь к Государыне, а вы можете пререкаться до самого вечера. Ты со мной, Ник?

— Мне надо собираться в дорогу, — говорю я.

Это — правда. У меня ощущение, что ничего толком не готово. Сегодня из приграничной крепости Ич-Ли приехала та самая девочка, которая когда-то была ординарцем Маленького Львёнка; Элсу ждал свою подругу, больше нас ничего не держит при дворе в Тай-Е. Я отправляюсь в Лянчин с Львятами, которые затеяли то ли бунт, то ли путч. За две последних недели они не отправили на юг ни одного гонца, зато оттуда им привезли несколько писем. Лев беспокоится; чтобы его беспокойство не зашло слишком далеко, нам надо торопиться.

И при том — удивительно, насколько мне не хочется уезжать.

Я всё понимаю. Все — и Этнографическое Общество, и КомКон — дали добро, моё присутствие и влияние на юге одобрено аж самим Рашпилем, который, кажется, куратор комконовской программы на Нги-Унг-Лян… и мне всё равно не хочется.

Мне прямо-таки отчаянно не хочется покидать друзей, которые стали мне почти роднёй за этот суматошный год. Жаль навсегда оставить Государыню Ра с её горячими вспышками милосердия и жажды справедливости, слишком детскими для прагматичного двора. Жаль расстаться с Государем, умницей Вэ-Ном. Господин Ки-А, капитан де Тревиль, только-только начал мне более или менее доверять… Придворный Гадальщик Ун-Ли так и не успел познакомить меня с благородной вдовой — зато подарил на счастье крохотный ножик в чеканных ножнах, на шее носить… Учитель Лон-Г, видный учёный-естествоиспытатель, ещё немало мог бы рассказать о своей прославленной теории внутриутробного изменения тел людей и животных в зависимости от правильности метаморфозы матери и её питания… Я никогда не увижу новорождённого младенца Сестрички Лью и Господина Первого Л-Та, с ребятами даже попрощаться не удастся, они уехали в деревню. Наконец, меня всерьёз огорчает предстоящая разлука с Ри-Ё, моим пажом — но Ри-Ё я намерен передарить своё дарёное Государем поместье. Не то, что это поможет ему в его любовных делах — но у него будет кое-какое положение; его матери и братишкам нужен свой дом взамен потерянного.

У меня то состояние, какое случается у этнографов во время долгой удачной миссии: Тай-Е кажется мне домом, жители Столицы и окрестностей — своими… На душе смутно и печально, короче говоря.

Я с тяжёлым чувством вхожу в свои апартаменты во Дворце. Ри-Ё в рубахе с закатанными рукавами и коротких штанах, босой, затягивает ремни на седельных сумках. Поворачивается ко мне.

— Ваши рукописи — упаковал, Учитель, — говорит он. — Но чистая бумага и тушечница — вот тут, в самом верху, в отдельной коробке. Я сразу достану, как попросите.

— Ри-Ё, — говорю я, — ты не достанешь. Ты заберёшь мать с братишками от родственников и переедешь жить в поместье Э-Тк. И не глупи ты, ради Небес! На юге вот-вот начнётся заваруха.

Ри-Ё слишком готовно кивает.

— Да, Учитель, я знаю, знаю. Весь двор об этом болтает. И вы меня, пожалуйста, простите — я, конечно, не отпущу вас одного. Вы мне всё это время были как Отец, я не могу вас бросить в таком деле — я ж себе не прощу, если вас убьют.

— Думаешь, я не справлюсь без тебя? — спрашиваю я несколько сердито. — Хочешь, чтобы я лишил твою мать старшего сына просто так?

Ри-Ё улыбается.

— Учитель, вы вернули моей Маме Старшего Сына просто так! Что бы со мной было, если бы не вы! Я не прощу себе, если с вами что-то случится. Короче, простите, я очень виноват, но я написал Маме письмо. Я послал ей все мои наличные деньги, кроме кое-какой мелочи на дорогу, и сообщил, что уезжаю с вами. Чтобы она сожгла цветы Отцу. Чтобы он замолвил за меня словечко в Обители Цветов и Молний.

И смотрит на меня преданными щенячьими глазами. Не могу я злиться на него всерьёз! Стыдно признаться, но я рад, что Ри-Ё со мной напрашивается — друзья в непростых обстоятельствах на вес золота. Маленький паршивец, похоже, это замечает.

— Вы, пожалуйста, не беспокойтесь, Учитель, — частит он. — Мама ведь получила посылку, ну, ту, которая от Сборщика Податей — помните? — Господина-Меч-Ржа-Съела! Мои не бедствуют. Мама в последнем письме писала, что Второй уже пытается меня заменять… Учитель, позвольте мне, во имя Земли и Неба, спину вам прикрыть, если что? Мама, знаете, тоже молится за вас…

— Подхалим, — ворчу я. Весь запал ругаться прошёл.

И он, моментально сообразив, что его дело выгорело, сияет, как надраенный пятак.

— Ну так вот. Я вашу торбу с травами не трогал, Учитель, как вы велели, вы её сами уложите, а наши чистые рубашки — вот тут…

Я смотрю, как он болтает и показывает, что куда положил, и чувствую самую искреннюю благодарность. Вот вам и нги-унг-лянская отстранённость… мой Ри-Ё вполне искренне любит совершенно деревянного в смысле эмоций, уродливого и чудаковатого старого хрена. Милый ребёнок…

За мной заходит волк. Мне надлежит взглянуть, как себя чувствует любимая рабыня Львёнка Эткуру: лейб-медику Государя Эткуру не доверяет. Я иду к лянчинцам.

Мои друзья-заговорщики — в нервном раздрае, как всегда в последнее время. Разве что — нынче заметнее, потому что отъезд близок. Анну прохаживается по комнате — не сидится ему на месте, имей он хвост — повиливал бы. Элсу шепчется со своей девочкой, оба — напряжены и встревожены. Эткуру хохлится; за прошедшие две недели он осунулся, у него под глазами синяки, лихая вальяжность пропала. Он рывком повзрослел на десять лет. Ви-Э его жалеет, едва ли не больше, чем он её.

Ви-Э здорова на удивление. За две недели её метаморфоза почти закончена, она не только встаёт с постели, но и ходит, довольно бодро. Утверждает, что страсть Эткуру вылепила её, как огонь придаёт форму стеклу. Сама же относится к своему господину покровительственно-нежно, как к младшему, сюсюкает изо всех сил, называет «миленький» и «солнышко», не спорит, уступает — но не как рабыня, а как старшая сестра. Во время метаморфозы, кажется, как-то лихо изощрялась по ночам: Эткуру слишком смущает вопрос, как себя чувствует его подруга — он отводит глаза и бормочет в сторону с оттенком опасливого восхищения: «Она, знаешь, Ник, слегка сумасшедшая!» — а Ви-Э хихикает.

Видимо, Ви-Э — действительно вышесредняя актриса. По ней абсолютно не видно, как её мучает метаморфоза; свежа, как роза. Как-то я улучил минутку спросить, чем Эткуру так сподобился — Ви-Э сказала: «Ну что вы, Господин Вассал! Он же — один, мой выигранный мальчик… Он — мой настоящий. Его ведь могло бы и не быть, вы знаете, — и добавила тоном щедрого признания заслуг, — и хороший боец, кстати». Называет она себя Кошкой Льва — Эткуру это смущает, смешит и льстит.

Ви-Э не даёт Эткуру пасть духом. Если бы не она — Господин Посол сорвался бы в депрессию. Он постепенно осознаёт всю катастрофичность собственного положения в подробностях — и ему плохо от этого. Если Анну рвётся в бой, то Эткуру боя совершенно не хочет. Он даже пожаловался мне, очередной раз надравшись в хлам — больше всего его порадовало бы чудо, позволившее жить как всегда, но лучше. Забыть предательство Льва Львов, как кошмарный сон, вернуться во Дворец Прайда, развлекаться, участвовать в спаррингах, смотреть на жонглёров, скачки и собачьи бои — а в виде дополнительной радости любить Ви-Э. И чтобы Анну был в свите, и чтобы Элсу тоже был где-то поблизости — и чтобы всем было весело.

Эткуру страшно представлять себе, как он будет обвинять Льва. И он понимает, что нельзя не обвинять — иначе вся его компания пропала. И он боится ада — когда рядом Ви-Э нет. Когда Ви-Э рядом, она Эткуру убеждает, что он — праведник.

Ви-Э по отношению ко всяким божественным делам настроена, как многие жители Кши-На, скептически. В богословские споры с лянчинцами не лезет, но их веру, кажется, тихохонько не одобряет. Во всяком случае, сейчас я слышу, как она говорит:

— Ну как ты можешь Творца прогневить, миленький? Если ты прав?

— А мы с тобой такие безнравственные, — говорит Эткуру печально. — У тебя лицо до сих пор без моих знаков, мы с тобой спим в одной постели… и оно так и дальше будет, я не могу раскаиваться… поэтому Творцу не интересно, что я прав.

Ви-Э, одетая в расписные северные шелка, лежит у него на коленях и обнимает за талию:

— Знаешь, солнышко, — говорит она задумчиво, — не то, чтобы ты ошибался, но мне кажется… Творец так стар, мудр и благостен — неужели он не отметит того, кто за справедливость, из-за его постельных дел? Это ж всё равно, что подглядывать за детьми!

Эткуру отвешивает ей подзатыльник, совершенно, впрочем, беззлобно, и спрашивает меня:

— Ник, может, ей ещё вредно ехать? А?

— Как ты себя чувствуешь, Ви-Э? — спрашиваю я, точно зная, что она ответит. И она тут же выдаёт именно это:

— Могу рубиться на мечах, скакать верхом на диком жеребце и жонглировать зажжёнными факелами!

— Ты о себе не думаешь, — хмуро возражает Эткуру. — И обо мне не думаешь. Вот умрёшь — а я тебя даже в аду не найду, язычницу…

— Знаешь, что мне сказал Юу из рода Л-Та, брат? — говорит Анну останавливаясь. — Не надо оттягивать момент истины. А истина в том, что нам придётся ехать и всё менять — или надо просить у Снежного Барса милости и проситься к Нику в деревню. Чистить хлев его поросятам за миску похлёбки. Потому что грош нам цена тогда.

— Анну, — говорит Ви-Э с тихой укоризной, — Эткуру же не за себя боится!

— Ты точно оправилась? — говорит Эткуру. — Если да — то мы едем завтра, — и глубоко вздыхает.

Он не может допустить, чтобы Ви-Э считала его нерешительным мямлей или трусом. А Ви-Э не одним мускулом не показывает, что считает. И Эткуру пытается сделать себя Львом, победить в себе Львёнка — с некоторым даже успехом.

У него хватает духу приказать:

— Анну, скажи волкам, пусть собираются в дорогу. Мы уезжаем на рассвете.

И Анну ни звуком не даёт понять, что северяне уже готовы. Просто кивает и идёт к волкам.

Анну настроен победить или умереть. А Львятам Льва хочется жить — и хочется, чтобы жили их подруги. И надо как-то держать над собой небо, которое вот-вот совсем рухнет.

Я им сочувствую. Я надеюсь принести им какую-то пользу. И это несколько прибавляет решимости мне самому. Я иду заканчивать сборы.

А день такой голубой и пронзительно-ясный, как бывает только на севере в середине апреля…

* * *

Кирри кормил козлят.

Новорождённые козлята копошились в пыли у вымени козы, а Кирри поднимал их по очереди, чтобы они могли пососать молока. Приплод коз на сей раз оказался вполне приличным — и у Кирри уже успели онеметь руки и затечь спина. Он держал очередного козлёнка — пыльный, тёплый и влажный комок, пахнущий едкой козьей мочой, пылью и молоком, и изо всех сил мечтал покончить с домашней работой и сорваться в вельд.

Бить сусликов — мелькнуло воспоминание о жареной на углях суслятине с расплавленным козьим сыром, от чего на миг резко захотелось есть. Лежать в траве, жёсткой и колючей от летнего зноя, под полупрозрачной тенью зонтик-дерева — следить, как мураши режут челюстями-клещами травинки и тащат их в свой глиняный дом, высоко поднимая над головой, как штандарты. Подраться с кем-нибудь из двоюродных братьев. Ощутить себя свободным. Только вряд ли это удастся.

Закончишь это дело — мать найдёт другое.

Тоненькое блеяние голодных козлят одновременно раздражало Кирри и вызывало его жалость. В конце концов, эти бедные тварюшки не виноваты, что сын их хозяина голоден, устал и хочет бегать — им самим надо есть, а есть самостоятельно — слишком тяжёлая для таких крошек работа.

Кирри думал о своём будущем. Думал о ребятах из других кланов, с которыми встретится в Доброй Тени — и улыбался. Детство закончится — и всё, наконец, решится. Вместе с детством закончится и это нудное рабство, существование на побегушках, неизбежная грязная работа, на которую обречён любой не определивший себя подросток.

Победить — стать Воином. Получить вымечтанный стальной клинок, сияющий на солнце, как солнце. Свобода, охота, дальние странствия… прислушивающиеся Старейшины… Подруга, любовь… может быть — великие битвы, и уж точно — песни и страшные истории у костра в ночном вельде. Благодать лучезарная.

Проиграть… сказать по совести — тоже не так плохо. Стать Матерью. Украшать себя, чем захочется, принимать подарки, возиться с маленькими детьми — дети такие милые… Воины будут уступать дорогу, когда несёшь корзину, будут уступать возможность первой напиться, когда после долгого пути встретился колодец…

Главное — в любом случае до тебя будет дотрагиваться та… или пусть даже тот, кого ты полюбишь. Прикасаться, обнимать, заплетать твои косы, гладить руки, лизать уголки губ… Прикосновений иногда хотелось до ощущения голода или удушья, затрещины и пинки, полученные в драке, казались нежными, а за ласку матери Кирри отдал бы несколько дней жизни. Безнадёжно. Никто не прикасается к подростку вообще, а уж нежности с подростком во Времени — и вовсе полугласное табу. До поединка живёшь, как изгой… Эх!

Скорей бы уж. Кирри вздохнул. Большая неудача — уже чувствовать себя взрослым, когда до праздника Великого Выбора в Доброй Тени ещё две луны… И эти две луны — ты как маленький. Едва выкраиваешь время на торопливые спарринги с братьями — и кормишь козлят, чистишь хлев, драишь котлы, замешиваешь тесто для хлеба, таскаешь воду, лепишь и сушишь кизячные лепёшки на растопку, таскаешь воду, собираешь семена травы-хибиб, лущишь и растираешь их в муку, таскаешь воду, таскаешь воду — пока не ошалеешь от всего этого. Блажен день, когда работы сравнительно немного и можно удрать ловить сусликов и играть в вельде! Чаще у тебя к вечеру нет сил ни на что — добраться бы до постели, которая — вытертая подстилка из двух сшитых вместе козьих шкур.

А клан обосновался у реки Хинорби, козы пасутся по ранней траве, подростки режут и сушат эту траву впрок, для времени, когда беспощадное солнце сожжёт всё живое до корней — а взрослые судачат о чём-то, недоступном разумению Кирри. И остаётся только жалеть о прежней стоянке клана, около рощи инжирных деревьев — потому что больше всего на свете Кирри любит мёд и инжир, но это невероятно редкая радость…

Размышления Кирри прервала суматоха в посёлке. Верблюды шли — колокольцы звенели серебряной россыпью, обещая что-то прекрасное; приехал купец из дальних мест.

Мука мученическая была — докормить ещё двоих блеющих оглоедов. Сосали бы быстрее — весь посёлок наверняка уже собрался на площади у Отца-Матери, глазеет на товары, на диковинную невидаль из дальних краёв, слушает рассказы… И когда последний козлёнок, наконец, задремал, выпустив изо рта сосок козы, Кирри торопливо сунул его под брюхо матери, а сам сорвался, как ветер.

Бежать — стоило.

Купец приехал из Лянчина. Из страны за полосой Песков. Из самого Чанграна — великого города, который всегда стоит на месте. Это сказка — там каменные дома, громадные, как горы, до самого неба, изукрашенные стеклянными и железными цветами, там у каждого подростка — стальной меч, башмаки, рубаха из невозможной ткани, солнечной насквозь, в сияющих узорах, ожерелья из самоцветов… Там — возможно всё, ну — всё! Любые чудеса. Это все знают, хоть никто там не бывал — от купцов и разного бродячего люда.

Сам купец — так себе человек. Был бы свой, Кирри сказал бы — никто. Ни мужчина, ни женщина, хотя уже взрослый — это неприятно, даже противно. Как-то не очень понятно, как это может случиться — будто человек отроду болен или так и не повзрослел и не определился. Но купец — лянчинец, мало ли, как у них, лянчинцев, бывает, может, даже такому Отцом-Матерью забытому бедолаге в сказочной стране тоже можно всё, что захочется. Вот такой уж он был мудрёный — лицо стёртое, то ли детское, то ли старческое, зато одежда сплошь в узоре из золотых сияющих полос и зелёных, золотом же отороченных листьев, и пояс чеканный, в самоцветах, и кривой меч на поясе — стальной, а на голове золотом шитый платок под чеканным обручем. Так себе человек — а одет красавцем. И всё улыбался и улыбался — видно, ему было вовсе не плохо от того, что он — никто.

Но его свита — воины, все в горящем под солнцем железе: на куртках — стальные плашки, на штанах, закрывая естество — кованные собачьи морды, а на поясах — мечи и кинжалы, а за спинами — ружья. И его воины считали своего купца важной птицей, воины его слушались беспрекословно. Снимали по его жесту с верблюжьих шкур седельные сумки, а из сумок вынимали сокровища: железные мечи, ножи, стилеты, упряжь в медных бляшках, стальные иглы, тонкие, как шипы на разрыв-траве, и гранёные, потолще, в разукрашенных коробках, а главное: порох, пули, дробь, ружья и пистолеты…

А зеркала, бусы из стекла и самоцветов, гранёные бутылочки с благовониями, ткани, как разноцветные потоки — это само по себе. Прекрасно, но не сказать, чтоб необходимо — не вода в песках. Хотя Кирри, конечно, глазел на всё подряд — когда ещё увидишь такое невероятное богатство?!

Впрочем, все глазели. На железо тяжело не смотреть. От золота ещё можно отвернуться, но от стали — нет, сталь притягивает взгляд. Хочется любоваться, трогать, хочется, чтобы эта чудесная рукоять стала одним целым с твоей ладонью… даже если у тебя есть стальной нож, всё равно хочется ещё, а уж если нет — желание вовсе нестерпимо. Все семьи, входящие в клан, вытащили самое ценное, чем богаты: бурые корешки нимс — «убийцы усталости», которые жуют воины в долгих переходах, горшочки с «любовью песка», песчаный жемчуг, ножи из вулканического стекла — пронзительно острые лезвия, прекрасные в своём роде почти как железо, хоть и хрупкие, плетёные пледы из козьей шерсти, чёрно-синюю переливчатую чешую драконов вельда, шкуры львов и черепашьи панцири… Кирри в застенчивой печали только провожал глазами прекрасные вещи, исчезающие в седельных сумках купца или уносимые родичами в кибитки; у него-то ровно ничего не было.

Ты — подросток, ещё не совсем человек. Тебе ничем владеть не положено. Даже думать забудь. Затрёпанная рубаха из грубого холста, который ткут из волокон травы хум, да такие же дерюжные штаны по колено — больше ничего нет и до Доброй Тени не предвидится. Даже башмаки подросткам носить не полагается — смотри под ноги, обходи колючки, привыкай к обжигающему жару песка… Кирри обхватил себя руками за плечи, вздохнул. Только взрослым — житьё на свете, или уж совсем малышам, пьющим молоко, которых нянчат матери и которым можно играть дни напролёт, пока для работы силёнок маловато.

Как-то само собой оказалось, что дети и подростки стоят в сторонке, пока взрослые торгуются. Даже локтями с братьями тыкаться не хочется; все видят — а что изменишь? Снугги крутит кончик косы между пальцами, Хэтти грызёт сухую травинку, Энгли облизывает губы — все думают примерно одно и то же.

Сокровища — не для подростков.

А Лодни тронул щёку Кирри пальцем — повернул голову к себе:

— Кирри, а вон те — кто?

Кирри оглянулся. Трое чужих подростков тоже стояли в сторонке, но с другой стороны. И эти чужаки были в башмаках из мягкой козлиной кожи, с цветными ожерельями на шеях и вообще — вызывающие ребята. Смотрели на местных свысока, как небожители.

Наверное, Кирри не посмел бы спросить, но купец сам на него посмотрел. И улыбнулся, как мало кто из взрослых улыбается подростку — придал Кирри храбрости.

— Скажи, почтенный человек, — спросил Кирри, преодолевая робость, — а вот те, что они за люди? Ведь это не твои дети? Ведь у тебя детей быть не может? Ведь это не лянчинские парни?

А купец взял с тюка горсть бус, игравших в солнечном свете цветными искрами, и подошёл ближе. Выбрал одни, из мерцающего синего и зелёного стекла, протянул:

— Ясные глаза, нежная кожа, руки сильные, гибкое тело… Возьми, не бойся — это подарок. Ничего взамен не надо.

Бусы Кирри взять не посмел — врежут за такие подачки от чужака, хуже, чем за неповиновение — но шагнул вперёд. А купец продолжал:

— В Лянчине — всего вдоволь. Лучшая сталь там нипочём, самый последний человечешко носит закалённый клинок. Все, знаешь, живут в каменных домах — не вашим тряпичным лачужкам на колёсах чета. У каждого дома — сад, в саду растёт инжир, винные ягоды, т-чень, а плоды-то как мёд: везде родники, фонтаны… не то, что вон та паршивая речушка, в которой, кроме грязи, рыба-костоглод да плотоядные пиявки! Одно плохо — все кланы в Чангране в родстве между собой. Мало юношей из дальних мест. Благородным молодым людям не с кем сразиться — как бы не оказался братом. Вот ребята из Песков и вельда и путешествуют со мной в поисках судьбы. Не каждого, конечно, возьму — лянчинские-то юноши тоже не вам, кочевникам, чета… но вот тебя бы взял.

Кирри стоял, оцепенев, не веря ушам — пока отец не взял за плечо и не отодвинул с дороги.

— Ты что это, — сказал, — почтенный человек, сбиваешь мальчишек с толку? Ещё не хватало им тащиться невесть куда… Нори-оки, жителям вельда, от Отца-Матери положено жить в вельде. Да и как они, дети вельда, там обернутся, в каменном городе-то? Что они знают? Они и язык-то ваш понимают еле-еле…

Купец улыбнулся сладко.

— Будто для любви язык так уж нужен… Когда звенит сталь и стучат сердца, можно и помолчать — а потом объятия быстро научат объясняться. Да и что вы теряете? Всё равно все нори-оки в Середине Лета встречаются в распадке Добрая Тень: если парень выиграет бой — так приведёт девчонку в ваш клан, но если проиграет — вы его даром потеряете. Что, не так?

Взрослые даже торговаться перестали, прислушались. Оно так часто бывает. Приезжает человек из дальних стран, рассказывает о всяких чудесах, кто-то уходит с ним — что такое подростки для клана? Ещё не члены клана — уже не милые дети, которых все любят. Кто вспомнит ушедшего подростка? Даже мама и отец не выкажут печали — ты ушёл и был убит в Доброй Тени, ты проиграл, стал чужой Матерью… ты ушёл искать сказочных мест и пропал.

Подросток — как щенок. Он не на привязи. Он ничей. Ему запахло — он убежал. С ним случилась беда — сам виноват. Лишь бы не нарушал законов клана, лишь бы повиновался и работал, пока не пришло его время, но когда время пришло, подросток — перекати-поле.

Взрослые обсуждали тех, кто ушёл и исчез, не называя имён. Какая разница, как звали потерянных подростков? Какая разница, что с ними стало? Эти, потерянные, были — неудача, неприятность, дань судьбе. Счастливцы возвращаются, приводят женщин, становятся настоящими, а несчастливцы — неизбежный отброс. К какому-то клану нори-оки они прибьются — но это уже не наше дело. Отрезанный ломоть.

В клане всегда слишком много подростков. От них всегда слишком много хлопот, они едят больше, чем хотелось бы, а работают хуже, чем хотелось бы. Чем подросток старше — тем он бестолковее; приходит его время — он становится рассеянным, витает в облаках, мечтает о чужаке, с которым скрестит клинки. У него подгорает еда, он теряет козу на пастбище, он валяется на пузе, вместо того, чтобы дело делать. Бросовое время в человеческой жизни — подросток.

Отец, впрочем, кажется, чуть-чуть огорчился бы, если бы потерял Кирри. Может, мама бы всплакнула тайком. Но у них ещё шестеро — не говоря о Мэдди, старшем, счастливце, Воине, который привёл жену. Что такое для большой семьи бедолага-Видги, имя которого не вспоминают уже третий год — и что такое Кирри, в конце концов? Ведь и Кирри может проиграть — и стать отцу и маме навсегда чужим.

А Кирри оглядывался по сторонам. На посёлок из кибиток, никогда не снимаемых с широких телег, чтобы песчаные змеи и скорпионы не заползли к спящим — лоскуты верблюжьих шкур на деревянных каркасах-рёбрах разноцветные, трёпанные-перетрёпанные… На козьи сараюшки — клок шкуры на четырёх палках, а под ним — огороженная пыль, смешанная с навозом. На унылых, тёртых нелёгкой жизнью упряжных верблюдов, флегматично жующих скудную колючку, и так уже обгрызенную. На деревянную статую Отца-Матери, почерневшую от времени и масла. На серый от солнца вельд, на детей, щенков и молодых коз, возящихся в пыли. На бурую, узкую и извилистую ленту реки Хинорби, воду откуда надо долго кипятить, чтобы не маяться животом — в которой и вправду живёт рыба-костоглод и плотоядные пиявки… откуда Кирри притащил и вскипятил столько воды, что и смотреть в ту сторону неохота…

Где-то за вельдом и песками — волшебный город Чангран…

— Вот, глядите, в какой одежде будет ходить, — доносился до слуха сквозь мечты голос купца. — С мечом из лучшей стали, да в каких ножнах! Солнце! Лепёшки из вашей травы-хибиб ему есть уж никогда не придётся — в Чангране каждый день мясо едят, мёд, а мука для лепёшек там уж не из бурьяна, какой растёт в вельде… Да, и вот что. Мне-то важные люди будут дарить подарки за поединки их детей с теми, кто точно не родня — так и я вам подарю, мне не жаль. Гляди, почтенный человек: вот меч — твой. Да ещё — ружьё с сотней патронов, новое ружьё, такие нынче и в Чангране-то не у всех…

Вот когда Кирри понял, что он и вправду может увидеть сказочные страны наяву — когда его отец примерял меч к руке, а родичи рассматривали ружьё, с которым можно идти и на дракона, и на льва! Купил лянчинец для Кирри свободу.

Только на душе было как-то странно и смутно: то ли тревожно, то ли счастливо. А мама сказала: «Всё равно ещё никому не удавалось удержать от безрассудств подростка в возрасте», — но не дотронулась. И Кирри, который неистово надеялся, что она дотронется и, может, обнимет — чтобы захотелось остаться, ждать две луны до битвы в Доброй Тени — только вздохнул и решил.

Окончательно.

Родня и соседи судачили. Дядя Шидли предлагал купцу взять в Чангран своего Хэтти, но купец отказался. Тётя Оми болтала, что чужаки, может, и убивают нори-оки, просто для забавы — но её мало кто принимал всерьёз: зачем дарить меч, на который можно купить десяток верблюдов, чтобы потом убить того, чью жизнь на меч выменяли? В чём корысть?

А купец дал Кирри башмаки — и надел на его шею то самое ожерелье. И смотрел как-то странно, будто жалел, что стар и никто, что не может скрестить с Кирри клинка. С восхищённым сожалением, как-то так. И компания небожителей из другого клана нори-оки, парней, которые могли бы стать соперниками Кирри в Доброй Тени, перестала коситься.

Что ж теперь… мы поедем в сказочный город, где всё — небывалое. В рай на земле. И нас ждёт обыкновенный выбор — после боя. Только драться будем со сказочными юношами, теми, кто лучше, умнее, красивее, чем наши. Так думал Кирри, когда один из воинов — охранников купца — подвёл ему осёдланного верблюда.

Даже ради того, чтобы просто увидеть чудеса, есть смысл покинуть клан. Но если бы мама обняла на прощанье — на душе было бы легче.

Караван купца шёл вдоль горной цепи, тянущейся мимо вельда, клином врезающейся в Пески.

Четверо подростков нори-оки во время пути жили, как в сказке или во сне. Купец добавлял финикового мёда в их травник. Воины улыбались и говорили забавные глупости. Нори-оки вместе с лянчинцами ели неизречённого вкуса кашу из розоватых зёрен, в которую клали целой горстью кусочки вяленого мяса, а щепоткой — какие-то остро и чудесно пахнущие бурые семена. Им дали попробовать вина — невероятного, запретного и прекрасного зелья. Купец позволял подросткам говорить, сколько влезет! Говорить в присутствии взрослых! В присутствии мужчин! Кирри и его новые приятели болтали день напролёт и расспрашивали обо всём, что приходило на язык.

А ещё лянчинцы рассказали Кирри, что он хорош собой.

Это никогда не приходило ему в голову. По детской глупости своей Кирри не делил людей на красивых и безобразных, те, кто окружал его, казались естественными, как вельд: Хэтти с родимым пятном на щеке, тётя Оми, когда-то давно лишившаяся трёх пальцев левой руки, отец, схватившийся с львом, переживший это и с ног до головы покрытый шрамами, Сикми с широким тёмным рубцом от лба до самого подбородка… Их внешность не диктовала отношения к ним. Красота становилась волнующей силой, только когда Кирри думал о незнакомцах в Доброй Тени. А купец ворковал, как горлица по весне:

— Хорошенький Кирри, взгляни в зеркало на своё личико… представь, как будешь выглядеть в лянчинской одежде, жемчужинка песчаная… Ты не мёрзнешь по ночам? Если вдруг — скажи мне, я дам тебе попону…

— Я не похож на лянчинца, — говорил Кирри, смущаясь от того, что его хвалят в глаза, да ещё и подозревают в слюнтяйстве. — А вдруг я не понравлюсь парням из твоего рода, почтенный человек?

Купец хихикал, развязывал маленькую торбочку, вынимал пузырёк тёмного стекла, капал зеленоватую каплю на запястье Кирри и растирал — пахло прекрасно, терпко-сладко.

— Ты у нас — заглядение, Кирри. Цветочек вельда. Не думай даже, тебя стоит увидеть, они все будут на тебя смотреть, — мурлыкал купец, а остальные нори-оки смотрели на Кирри с некоторой даже завистью.

Кажется, так думали и воины. Хмурый Тоху с волосами, обстриженными очень коротко, похожими на шёрстку, а не на волосы, улыбался лишь тогда, когда его взгляд падал на Кирри. Гинору, посматривающий на нори-оки с высокомерным, почти презрительным видом, рядом с Кирри смягчался, а Халиту, высоченный, с низкими бровями и жестоким лицом, подарил Кирри удивительную вещицу — тонко кованных из серебра скорпиончиков, каждый — не больше стручка хибиб-травы, соединённых несколькими звеньями широкой цепочки.

Кирри сконфузился до слёз, когда Халиту положил ему в ладонь такое сокровище. Хотел вернуть — но воин шлёпнул его по руке:

— Оставь себе, дурачок из вельда. Это — Стрелы Творца, они тебя от беды охранят, бродяжка ты нелепый.

Странный человек был Халиту. Взгляд злой, слова — и того хуже, а сам, пожалуй, добрый. Беспокоился, что Кирри с непривычки будет непросто в Чангране. Кирри слышал краем уха, как Халиту говорил купцу на вечерней стоянке, вполголоса:

— Пощадил бы красавчика, Кинху… редкое дело — такая искорка, отрада глазам… не жаль?

А купец только хихикал, как всегда:

— Вот в том и дело, Халиту! Бродяжка-то — чистое золото. Что жалеть? Пусть бы без пользы пропал у себя в вельде? Грязные безбожники, живут по колено в дерьме, поклоняются мерзким идолам… тьфу, нет на них погибели!

Это Кирри уже понимал. Лянчинцы не любили Отца-Мать, называли идолом и лжебогом, говорили, что не может так быть — чтобы бог породил мир сам от себя, сам в себе зачав. Даже Халиту плевался, когда слышал, как кто-нибудь из нори-оки клянётся Отцом-Матерью — так раздражался.

Лянчинцы говорили, что верить в Отца-Мать плохо. От этого у нори-оки и нет больших прекрасных домов, блестящих тканей и чистой воды. Это потому, что настоящий Творец, который только Отец, как на свете повелось, сердится, не даёт нори-оки ничего хорошего.

От разговоров о богах у Кирри голова шла кругом. Чтобы не злить хорошего человека Халиту, Кирри пообещал ему верить в Творца и по вечерам стоял рядом с Халиту на коленях, глядя на звезду Элавиль. Верить в Отца-Мать он, правда, не перестал — но чем больше богов смотрят на тебя и принимают в тебе участие, тем тебе легче живётся.

Вдруг Творец так и будет всё время сердиться на Кирри? Тогда Отец-Мать его защитит. Нельзя же остаться совсем без защиты.

Халиту очень нравилось, что Кирри смотрит на звезду лянчинского бога и что носит скорпиончиков, прицепив к бусам. Когда вельд сменился песками, Халиту уже вёл себя, как старший родич, только куда мягче. Сказал как-то:

— Я бы отвёз тебя к себе домой, дурачок… жаль, денег мало, не могу. Грустно это всё.

Кирри пообещал, чтобы его утешить:

— Мы ещё увидимся, когда я буду жить в Чангране, — и не утешил.

В Песках двигаться стало тяжелее. Злое солнце палило тут безжалостнее, чем в вельде; ничего не росло и не могло расти на этой мёртвой недоброй земле — лишь какие-то чёрные кривые палки редко-редко торчали над белёсыми волнами барханов. Даже верблюдам было горячо ступать в раскалённую песчаную кашу своими трёхпалыми мозолистыми ногами. Только змеи приподнимали песок быстрыми движущимися холмиками, сновали в его жаркой толще, как рыбы в воде.

Караван прижимался к горам. В скалистых предгорьях встречались источники — и каждый источник вызывал острейшую радость; вода в мире, высушенном до отвратительного скребущего шелеста, казалась каким-то невозможным чудом. Кирри плескал воду в лицо, ощущая всей кожей её очищающий добрый холод. Халиту научил его облизывать в дороге палочки соли, чтобы выпитая вода не уходила с потом слишком быстро — и Кирри был благодарен за это.

Пустыня виделась нори-оки враждебным и злым местом. Подростки из вельда еле сдерживали досаду; от сожалений, высказанных вслух, их удерживал только мираж сказочного города впереди. Купец теперь дольше рассказывал о дивных красотах Чанграна по вечерам, пока готовился ужин — и волшебные дома, белые и воздушные, как облака, все в зелёных деревьях и пёстрых цветах, вставали перед внутренним взором засыпающих нори-оки, как наяву.

Кирри не боялся пустыни, потому что Халиту считал Пески своим привычным домом. В пути Кирри держал своего верблюда бок о бок с верблюдом Халиту — и лянчинец рассказывал ему о том, как в молодости воевал в Песках, в разных странах, не боясь ни жары, ни жажды, ни чужих солдат. Кирри слушал и слегка жалел, что Халиту слишком стар для поединка.

Именно Халиту и научил Кирри разыскивать родники среди камней. Кирри освоил эту хитрую науку так здорово, что во время очередного перехода первым заметил яркие пятна зелени между угрюмых серых и чёрных валунов.

— Эй, родник! — закричал он радостно и свистнул верблюду, соскользнув с его спины в мгновение ока.

— Стой, дурачок! — крикнул Халиту, но Кирри оказался у родника в три прыжка.

А в следующий миг тёмная тень мелькнула против солнца откуда-то сверху — и в голову, особенно — в глаз, врезалась пронзительная боль.

Удар боли был так силён, что у Кирри не хватило сил даже закричать. Он судорожно глотнул воздуха, который показался твёрдым и не проталкивался в грудь, и попытался схватиться руками за лицо.

Лицо было — не лицо! Что-то омерзительное, хрустящее, гладкое, с жёсткими волосками, впилось в левый глаз, в бровь, в волосы надо лбом, померещились мельтешащие кошмарные лапы — Кирри, содрогаясь от отвращения и дикой боли, потянул — боль усилилась до абсолютной нестерпимости, заволакивая мир кровавой пеленой, но мерзость осталась на месте.

Спустя бесконечное время подбежали воины. Халиту рванул это и ткнул ножом — Кирри почувствовал, как вместе с тварью от него — из него — выдирают кусок его собственной плоти. Очень хотелось заорать в голос, но боль стискивала зубы и выбивала дыхание.

— Прыгун, проклятье! — тоскливо сказал Халиту, и полуослепший Кирри увидел валяющуюся на песке тварь размером с две ладони: то ли паука со скорпионьим жалом, то ли скорпиона с паучьими мохнатыми лапами, без клешней, но вооружённого жвалами, как обсидиановые лезвия. Жвала и лапы твари заливала кровь Кирри, в них запутались пряди его волос, вырванные вместе с клочьями окровавленной кожи.

— Уходить отсюда надо, — сказал Тоху с отчётливым страхом в голосе. — Оборони Творец, лучше уж лев бы напал…

— Конец красавчику, — буркнул Гинору, приподнимая Кирри голову за подбородок, вызвав новый удар боли. — Яд…

— Да яд — не яд, какая теперь разница! — сокрушённо, почти в отчаянии воскликнул купец. — Искорка, говоришь, Халиту? Сглазил? Позарился на чужое? Да будь ты неладен!

Нори-оки остались у верблюдов, поодаль, видимо, в ужасе не смея приблизиться.

— Уходить надо, Кинху! — рявкнул Тоху в злости от страха. — Уходить отсюда, бросьте бродяжку, гуо с ним, сейчас другие твари наползут!

— Помирать бросите? — тихо и ужасно спросил Халиту. — Здесь? Где прыгуны водятся?

— Так ведь всё равно помрёт, — плаксиво пробормотал купец. — Что сделаешь-то? Яд ведь — и глаз-то… кому он теперь…

Гинору внезапно швырнул нож куда-то, куда Кирри, ослеплённый и оглушённый, еле держащийся на ногах, не посмотрел.

— Допрыгались?! — заорал Тоху в ярости. — Всё, уходим! Хватит! Они на кровь лезут, не понимаете, что ли?!

— Всё, уезжаем! — приказал купец. — Халиту, если жалеешь бедняжку — окажи ему любезность, перережь глотку, чтоб не мучился! Надо убираться, пока всех не пережалили!

Воины тут же положили верховых верблюдов, вскочили в сёдла в мгновение ока — и нори-оки не стали ждать второго приказа: ясно, смертельно перепугались… и Кирри, который слишком нравится лянчинцам, навсегда останется тут, в песке. Никому не помешает выбрать самого прекрасного партнёра для поединка, не будут смотреть на него все лянчинские юноши. Всё-таки, Кирри — и им был чужак.

Халиту помедлил.

Его товарищи уже тронули верблюдов в скорый шаг, а он всё стоял рядом, смотрел, как Кирри боится дотронуться до раны на голове — оставшейся на месте глаза.

— Беда… — пробормотал Халиту. Вытащил свой великолепный нож из узорчатых ножен. — К вечеру кончишься, несчастный ты дурачок… Прости меня.

— Халиту, — шепнул Кирри сипло, сжал в окровавленной ладони серебряных скорпиончиков, протянул вперёд, — не надо…

Умирать не хотелось. Умирать было страшно. Умирать было хуже, чем чувствовать сжигающие волны боли. Может, серебряные скорпиончики помогут против яда настоящей твари? Они же — Стрелы Творца, да?

— Халиту! — крикнули уже издали. — Скорее!

Халиту убрал нож, отцепил от пояса флягу с лянчинским вином.

— Беги отсюда, — сказал он, кусая губы. — Беги, пока можешь. Захочешь пить — выпей этого. Пусть Творец тебя сам берёт — я не стану. Вот такая уж я бессердечная сволочь.

— Не бросай меня, — еле выговорил Кирри — кровь в рот текла. — Пожалуйста.

— Нет, бродяжка, — сказал Халиту очень тихо. — Упаси тебя Творец не умереть в пути — в Чангране сам умереть захочешь. Прощай.

А чёрное и ужасное метнулось с камня, Халиту сшиб его на лету кулаком и раздавил — брызнула бурая и зелёная жижа. И Кирри не побежал, но побрёл прочь, еле видя дорогу сквозь кровавый туман и колышущееся марево пустынного зноя. Каждый шаг отдавался толчком немыслимой боли — но нельзя было останавливаться.

Взрослый ему приказал. Воин. Надо подчиниться. Подросток должен подчиняться взрослым.

Халиту и так… не убил. Потому что Кирри попросил. Этого — слишком много. Слишком много снисходительности.

Кирри только вытащил свой нож — лезвие из вулканического стекла на деревянной рукояти, обмотанной тонкими сыромятными ремешками и проклеенной «любовью песка», клеящей вообще всё, если умеючи взяться. Когда топот верблюда Халиту угас за спиной, Кирри открыл его флягу и сделал несколько глотков. В первый миг показалось легче, но вырвало через несколько шагов. Кирри положил флягу на камень.

И дальше — была убивающая боль, жара, хрустящий шелест в камнях, заставляющий быстрее переставлять непослушные ноги, тошнота, безнадёжный ужас и тоска.

— Творец, — шептал Кирри, сжимая правой рукой рукоять ножа, а левой — скорпиончиков, слипшихся от крови, — не сердись на меня. Я в тебя тоже верю. Я смотрел на твою любимую звезду. Правда.

Раскалённый мир вокруг молчал. Кирри опёрся о камень — и камень обжёг руку, но эта боль показалась сущим пустяком по сравнению с той, другой, от которой голова раскалывалась на части. Кирри смотрел вперёд, не чувствуя слёз, текущих из уцелевшего глаза — мир, состоящий из камней, песка, удушливого неподвижного воздуха и чудовищ, затаившихся в укромных местах, не хотел, чтобы Кирри в нём жил.

— Отец-Мать, — пробормотал Кирри дрожащими губами, — прости, наверное, мне нельзя было в Чангран, да? Я слишком много хочу, да? А можно мне не умирать?

Но мир по-прежнему молчал. Ни лянчинских богов, ни богов нори-оки не было на этой чужой земле. Длинная судорога узким стеклянным лезвием проткнула икру Кирри и пропоролась дальше, вдоль бедра, дальше, вдоль позвоночника — боль сбила Кирри с ног, он инстинктивно свернулся в клубок, обжигаясь песком, открыв рот, но не в силах вдохнуть куда-то исчезнувший воздух.

Вот тут-то и явился Хозяин Этих Гор.

Он вышел из ниоткуда, он был — огромен. И страшен. Клубящаяся рыжая шерсть на его голове, как львиная грива, почти скрывала уродливое лицо, спускалась на лоб, спускалась с плеч, росла везде, росла на щеках, росла на подбородке, росла, кажется, на шее, завивалась кольцами и топорщилась. Глазки маленькие, блекло-зелёные. Каменная грудь, широченные плечи, руки-лопаты, ноги как стволы зонтик-дерева — вытесанная из песчаника статуя сурового демона.

Кирри взглянул на него с земли, не смея ничего сказать. У Кирри не хватило воображения представить себе, что может сделать со смертным подростком это горное божество — но сопротивляться чему бы то ни было показалось бессмысленным. Кирри положил нож на песок рядом с собой, чтобы божеству стала очевидна его покорность судьбе — и судорога пришла снова. Кирри подтянул под себя ногу, кусая костяшки кулака, чтобы не заорать.

Демон наклонился к нему и легко поднял, будто Кирри был годовалым младенцем. Кирри дёрнулся, но демон легко удержал его, как человек удерживает брыкающегося новорожденного козлёнка. И сказал — горным голосом, рокочущим, как поток, на еле понятном, странном каком-то, немного похожим на лянчинский, языке:

— Не бойся.

Не то, чтобы Кирри перестал бояться, но попытки вырваться прекратил. У него появилась смутная тень надежды.

А демон, между тем, одним взглядом заставил скалу бесшумно расколоться и раздвинуться в стороны, открывая вход в подземное святилище. И оттуда, из-под земли, потянуло восхитительным холодком — но и странным запахом, от которого у Кирри немедленно скрутило желудок. Он еле сдержал рвотный позыв, с трудом сглотнул и увидел недлинную лестницу, освещённую непонятно чем, коридор, прорубленный в скале, и плиты из гладкого и прозрачного стекла, которые, как и каменные створы, разъехались перед демоном — а за ними оказалось…

У Кирри не хватило бы слов описать увиденное. Купол, украшенный светильниками, источающими холодный и ясный неземной свет. Мигающие огни всех цветов, висящий в воздухе рисунок из огненных линий, изображающий непонятно что. Стеклянные вещи. Стальные вещи. Вещи, сделанные непонятно из чего. Вещи без назначения и смысла, но искусные и сложные выше понимания. И запах… Холодный, сладковатый, удушливый. Неприятный запах.

И жертвенник.

На который Кирри положили спиной. Не холодный и не твёрдый — но стало страшно до безмыслия, и Кирри снова дёрнулся.

Демон его остановил. Прикоснулся, как человек — беззлобно и осторожно, заставил снова лечь, нажав на плечи, сказал: «Будет хорошо», — и тело сами собой обхватили живые обручи из небывалого мягкого стекла, а острое стальное жало впилось в руку у сгиба локтя.

— Не убивай меня, — попросил Кирри — и вдруг ощутил, как из его головы вытекает боль. Уходит, уходит, уходит…

Это было чудо. Демон творил чудеса, причём — чудеса незлые. Кирри расслабился, позволяя себе отдохнуть от боли — и услышал произносимые неживым голосом, бесстрастным и высоким, невероятно звучащие заклинания из длинных нечеловеческих слов: «Концентрация нейротоксина… повреждение кожных покровов… травматическое удаление… лимфатические узлы…»

Под эхо этого голоса Кирри погрузился в полудрёму — и сквозь этот полусон смутно ощущал прикосновения демона к ране. Не больно. Чем-то холодным. Чем-то, резко пахнущим. Чем-то, отчего Кирри стало совсем спокойно — и он уплыл в мигающий искорками мрак забытья…

Запись №143-02; Нги-Унг-Лян, Кши-На, приграничный городок Ок-Хи, постоялый двор.

Конечно, тут можно было и не ночевать. Придорожный трактир с крошечным постоялым двором тесноват для такой оравы; по комнатам разместили только женщин и аристократов, волки кое-как устроились во дворе, где под навесом для вкушения «чая» на свежем воздухе им устроили постели из сена, соломы и покрывал. Не королевские палаты… хотя в «зале» для гостей, с оклеенными светлыми циновками стенами, довольно-таки высоком, пропахшем анисом и травными настоями, на удивление уютно. И вафли тут подают вкусные, а к неизбежным в деревенских трактирах «чипсам» из подсушенной и жареной в масле саранчи я уже давно привык.

Хотя, конечно, можно было пересечь границу и устроиться на ночлег в таком же городишке, только с другой стороны. В Шиктарзе или в совсем уж мизерном местечке под названием Ук-Чирак. Всё это мне объяснил Анну и показал на карте. Но — покидать Кши-На, кажется, даже южанам не хочется, поэтому и остановились ночевать основательно засветло. Последний нонешний мирный денёчек…

Зрительная память Анну — выше моего разумения. Он ведь всю свою военную карьеру расшифровывал стратегические карты, не умея читать, да… Фотографическая память: «Проходили здесь и тут. Вот этот кружок — Карагур, вон речка Гочь и деревушки, а дальше начинаются Пески, вот тут проходит их граница», — так и рассказывает про прежние военные действия. Карта для него — схема более или менее знакомой местности; впрочем, я замечаю, что большая часть объектов и не подписана.

По-моему, зверски неудобно. Но с точки зрения лянчинцев всё так очевидно, что диву дашься. Схема — это святое. Схема — это не рисунок и не каракули, это информация. Специфическое у южных вояк мышление, то ли по-детски конкретное, когда за каждым кружком-чёрточкой видится совершенно определённый объект, либо наоборот, математически-абстрактное, когда вот такими кружками-чёрточками элементарно и навсегда замещаются в сознании реалии знакомого мира… Я, чем больше слушаю, тем сильнее склоняюсь к первой версии, впрочем.

Волки Анну сами чертят схемы на раз; видимо, оттого и не испытывают жестокой нужды в подписях, что для них карта — не карта, а своего рода фотопанорама дорог, которые кто-то уже проходил, не только в масштабе, но и в звуках-красках-запахах: «Вот тут ещё такие каменюки, что лошади не пройдут, верблюдов надо…». Читают пометки-символы, не как буквы, а как микрофильмы. Этим методом очень интересуется Ар-Нель, а вот Эткуру так мыслить не умеет — аристократ, пороху не нюхал, его мир в чёрточки-точки не укладывается и память не та. Он некоторое время рассматривает лист бумаги с крестиками-ноликами, потом начинает скучать и уходит слушать, как Ви-Э поёт песни под лютню. Я иду с ним.

На самом деле, тень-о — не так, чтобы очень лютня. Но струнный инструмент, длинный гриф, девять струн на колках… не гитарой же его обозвать? Правда, звук, по-моему, и впрямь ближе к гитарному — мягкий такой, глубокий тон, без металлической резкости — но внешне эта штука совсем на гитару не похожа. Хотя, я, честно говоря, не ахти какой ценитель — с музыкальным слухом у меня беда.

Но слушать пение люблю. Голос Ви-Э после метаморфозы стал немного выше, но превратился не в сопрано, а в контральто, если я правильно называю: низкий и нежный женский голос. Поёт она замечательно, с актёрской страстью, и дивно выглядит, в лиловой шёлковой пелеринке, с длинными русыми локонами, не вплетёнными в косу, вокруг бледного нервного лица, с сияющими зелёными очами, обнимая тень-о, на фоне распахнутого окна с молочно-голубым ранним весенним вечером за ним:

Не прощайтесь со мной.

Уходите, не оглянувшись.

Не давайте бесплодной надежды,

Не пишите безжалостных писем —

Я не посмею ответить.

Я — осенний листок на ветру.

Я — цветок у дороги.

Я — забытая надпись на сломанном веере…

Не прощайтесь со мной.

Мы не скрестим мечей —

Мне всё ясно и так.

Мне не вылечить ран,

Моя кровь заливает траву

После схватки, которой не будет.

Я — полночная тень.

Я — погасший фонарик.

Я — бумажная ветка акации в скорбном огне…

Не прощайтесь со мной…

Пение Ви-Э трогает северян до слёз; послушать собралась вся местная прислуга и немногие гости, даже наш пожилой любезный трактирщик украдкой трёт глаза, видимо, вспомнив о своей прекрасной молодости. Эткуру, кажется, принимает драматический накал в тоне возлюбленной всерьёз, обнимает её, как малыш — котёнка: страстно и жарко, но неудобно — и гладит по голове. Ви-Э, добрая душа, шепчет:

— Не огорчайся, миленький, это всего лишь песня.

— Ви-Э — большой талант, — негромко говорит Юу. — Каково ей в Лянчине придётся, с таким талантом, с таким голосом… Ужасно как-то.

— Не будет ничего плохого, — тут же говорит Эткуру, блеснув глазами. — С моей Ви не будет ничего плохого, — и прижимает её спиной к своей груди изо всех сил.

— Можно ещё спеть, солнышко? — спрашивает Ви-Э. — Не такую грустную песню, но тоже про любовь, а? Хочешь?

— Да, — говорит Эткуру ей в затылок. — Ты пой, я хочу.

Я смотрю на них и понимаю, что за Ви-Э наш сиятельный Эткуру, действительно, кого угодно порвёт. И что Ви-Э — это воплощение лучшего в Кши-На для Пятого Львёнка. Гениальная была идея — а может, с исполнительницей круто повезло.

Ви-Э берёт несколько печальных аккордов — и тут во дворе начинают голосить собаки. Между тявканьем мне мерещится стук копыт; Ри-Ё, выглянув в окно, сообщает:

— Отряд наёмников, Учитель.

Южанам тут же делается сильно не по себе. Волк, заслушавшийся Ви-Э, кричит: «Командир, солдаты!» — Анну тут же оказывается около двери и Ар-Нель с ним. Руки волков инстинктивно тянутся к эфесам — ещё бы, наёмники останавливают коней у нашего жалкого трактира.

И мне это тоже очень странно. Во-первых, не регулярная армия, а какая-то посторонняя публика; хотели бы остановить моих варваров на высшем уровне — послали бы гвардейцев. Во-вторых, а зачем мы вообще сдались этим «диким гусям»?

Тем временем, командир «диких гусей» входит в трактир, в зал для проезжающих, где вся наша компания культурно отдыхает и развлекается. Он довольно молод — лет тридцать, у него симпатичное открытое лицо, серые глаза, тёмная коса, потёртая кожаная куртка, скинутая с правого плеча, как гвардейская форменная, полотняная рубаха под ней, кожаные штаны, высокие сапоги, меч и пара пистолетов. Увидев нас — в частности и Львят — боец широко улыбается.

— Ага! — говорит он Анну весело. — Мы вас догнали, Уважаемый Господин Посол. Ребята устраивают лошадей — мы сегодня в сёдлах с рассвета.

— Э… зачем? — спрашивает Анну.

Он убрал руку с меча, но, судя по лицу, ему всё равно неспокойно.

— Вы не поверите, клянусь Небесами! — говорит боец и протягивает раскрытую ладонь. — Я — Дин-Ли из Семьи Коу, Дин-Ли Ночной Ветер, и я привёл вам ваших людей, Уважаемый Господин. По гарнизонам прошёл слух, что вы даёте шанс вашим людям, тоскующим по дому… Стоп, это ведь вы — Посол Анну? Точно?

Анну озадачен.

— Каким людям? — спрашивает он, явно отчаянно пытаясь сообразить, в чём тут подвох.

От его непонимания Дин-Ли чуть теряется. Он, как будто, ждал чего-то другого.

— Но ведь… — Дин-Ли осматривает помещение, останавливает взгляд на Эткуру, заслонившем Ви-Э собой. — Вот! — восклицает он радостно. — Говорят, что вы, Уважаемый Господин Анну, говорили, что лично вы нипочём не сочтёте предателями тех, у кого в бою споткнулась лошадь… Ребята хотят вернуться. Их живьём похоронили. Тем более, что с Лянчином официально объявлен мир.

Анну начинает понимать, он краснеет и бледнеет, потом отодвигает Дин-Ли с дороги и выходит во двор. Я подхожу к окну и вижу в прозрачных сумерках удивительную картину.

Они, оставив лошадей у плетня и коновязи, подходят и останавливаются. Их — точно не меньше сотни, а может, больше сотни. И они — самая безумная компания, какую можно себе представить.

Большая часть солдат Дин-Ли — амазонки. В первый миг мне вообще кажется, что — только амазонки. Тропические красотки с тёмными лицами и вороными кудрями, повязанными яркими широкими лентами, цветными косынками или по-северному заплетёнными в косы, в мужской одежде, лишь с платками вокруг талии, символизирующими нежную женственность. Вооружённые северными мечами, южными мечами или комплектами метательных ножей на перевязи; при них пистолеты и ружья. И в фокусе их испытывающих и настороженных взглядов — потрясённый Анну.

Слегка придя в себя от удивления, я понимаю: нет, не одни девушки. С ними — парни, северяне и южане вперемежку, и мины у них такие же настороженные и испытывающие. Просто парни одеты почти так же и вооружены так же — но заметно, заметно, конечно. Их — примерно человек двадцать, может, двадцать пять.

Я смотрю на них и понимаю: они все, и женщины, и мужчины — настоящие солдаты, профи. Почему-то это ясно сходу — выправка, что ли?

Вся моя компания, между тем, выходит на улицу. Я тоже выхожу, стараясь не привлекать к себе особенного внимания. Ар-Нель говорит негромко из-за плеча Анну:

— Это действительно твои люди, мой дорогой. Прямое следствие из твоих выкладок у Государева Дворца. Слухом земля полнится.

— Рабыни, — срывается у Лорсу.

Олу молча втыкает локоть ему под рёбра. И тут откуда-то из-за угла конюшни выходит потерявшаяся парочка — Элсу и его девочка-ординарец. Ясное дело — эти двое использовали в пути каждую минуту, чтобы улизнуть и остаться наедине, они обнимаются и шепчутся, даже когда вокруг кто-то есть, никого не впуская в собственный мир. Но сейчас событие слишком необычное: Элсу поступается принципами.

На миг они замирают, разглядывая наёмников. И вдруг Кору дёргает Элсу за рукав и шепчет что-то, а Элсу широко раскрывает глаза и протягивает руки раскрытыми ладонями вперёд:

— Мидоху?! Ты?!

Коренастый парень с усталым хмурым лицом и длинной чёлкой неожиданно ослепительно улыбается, гладит его ладони:

— Узнал, командир?! Прости, Львёнок, бестелесный Мидоху… Но — с тобой, никак, Кору? Ей-то, бедняжке, ещё хуже… Я — вот что… меня этот парень, — и кивком показывает на Дин-Ли, — выкупил из каменоломни. И я тебе присягну снова, сей же момент. Я, может, и бестелесный волк, но с тобой пойду, куда поведёшь, и драться у меня силёнок хватит.

— Хочешь увидеть своих стариков, Мидоху? — тихонько спрашивает Кору.

— Да, брат… прости, — поправляется Мидоху, смущаясь. — Мне дома рады будут… я ещё послужу Прайду. Вот другие…

Элсу сжимает его руки в своих.

— А что — другие?! — вступает Анну, окончательно оценив ситуацию. — Что, другие не люди? Я думаю, нет среди этих женщин трусов. Никакой трус бы не полез в такую петлю, ни до метаморфозы, ни после. Их никто не ждёт, их все бросили, их все прокляли. А они не боятся. Я думаю, эти женщины — наши сёстры.

— Командир, — говорит плотная смуглянка в ямочках, — я могла бы остаться, Творец — свидетель. Вот смотри, И-Кен со мной, он мне друг и… прикасался ко мне… но я домой хочу, понимаешь? Меня его старики приняли, у меня имя уже здешнее, а мне Чангран снится, командир. Я отца повидать хочу, я Чангран хочу повидать, хоть один-разъединый раз! Дура я, скажи? Дура, да?

Северянин И-Кен обнимает её за плечи. Высокая девушка с северной причёской, даже с цветными бусинами, украшающими глянцево-чёрные локоны, говорит, терзая пальцами завязки на вороте куртки:

— Мы все здесь — дуры. Законченные. Или дураки. Это не вопрос. Но — ты же знаешь, как может хотеться домой, Львёнок? До иглы в душе…

И все начинают говорить разом, все протягивают руки, чтобы дотронуться до Анну и Элсу, до их одежды, до волос — благословение лянчинцев.

— Львёнок, храни тебя Творец, всё, вроде, хорошо, но не хочется думать, что отец проклял…

— Львёнок, веришь — я не девка, я была командиром сотни, мне это всё несносно…

— Командир, дома т-чень цветут, а тут ещё только бутоны, и то — не везде…

— Ирсу точно сказала — игла в душе…

— Понимаешь, отец совсем дряхлый, ведь умрёт, не простив — а за что?!

— А бесплотным в Кши-На делать нечего, бесплотных язычники ненавидят…

— Скажи, Львёнок, ведь убьют нас всех дома-то? Я же чувствую — убьют, а не идти не могу…

— Мне-то уже терять нечего…

— Я только хочу, чтобы братья знали — я никого не предавала, я не сдавалась, меня ранили…

— Львёнок, радость моя, возьми меня в свиту, я ни к кому не прикоснусь, как девка, я — твой солдат!

И Элсу пожимает чьи-то руки, Кору обнимают и тискают, а Анну стоит в окружении преданно смотрящих на него девушек, кивает, краснеет, кусает губы — и взгляд у него влажный. Он даёт всем высказаться, потом говорит сам.

— Все знают, что такое «сестра»? Это — как брат, только женщина. Вы — волчицы, вы — сёстры. Мы вернёмся домой, мы сперва пойдём в Данхорет, а потом в Чангран. И мы скажем всем: не может быть, чтобы сестра-солдат, отдавшая половину себя за Лянчин и за Прайд, была проклята! Мои люди больше никого никогда не бросят.

— В священном писании сказано, — говорит худой парень с горящими глазами и отросшими патлами, южанин и бестелесный, я думаю: не ворочается язык назвать его никудышником даже про себя. — Женщине от Творца положено быть рабыней. Вот где наша беда.

Анну задумывается не больше, чем на пару секунд — он уже окончательно решил для себя этот вопрос.

— Это, я думаю, написали не пророки, — говорит он твёрдо. — Это написали предатели, гады паршивые, которые сейчас служат Льву Львов. Это Наставники, они могут переписать слова пророков, они врут, когда им выгодно. Они доносят Льву Львов на честных солдат, предают, вынуждают к клятвопреступлениям.

После первой же фразы он говорит в полной тишине. Даже у девочек потрясённые лица. А Анну продолжает:

— Мы с вами найдём честных Наставников и заставим их прочесть правду. А то они нам читают одно, а Льву Львов — другое. И всё — ложь.

Волки из свиты Эткуру кивают. Красотка с раскосыми очами, в проклёпанной стальными бляшками куртке, ахает и закрывает рот ладонью.

— Вы ведь все готовы умереть, да? — спрашивает Анну тепло. — За правду, плечом к плечу с братьями? И Золотые Врата пройти вместе с братьями — чтобы братья поручились за вас перед Творцом? Готовы, да?

Они готовы. Они в ужасе и восторге, они догадываются, во что может вылиться эта кампания, но готовы они на все сто процентов и на Львят смотрят с обожанием. Смущают Эткуру — простолюдины его не баловали честными и сильными чувствами. Элсу оттаял; он покашливает, его, кажется, несмотря на все мои старания, чуточку лихорадит — но он готов общаться или сражаться равно. У Мидоху вид человека, готового в огонь за любимого командира, и его присутствие воодушевляет Маленького Львёнка.

Пока лянчинцы выясняют свои отношения, Ар-Нель берёт Дин-Ли за локоть и отводит в сторонку. Я прислушиваюсь; они беседуют очень тихо, но тема в высшей степени интересна.

— Уважаемый Господин Дин-Ли, — говорит Ар-Нель, — судя по вашему виду, вы из тех, кто сражается за деньги. Не думаю, что Львята готовы вам заплатить — не говоря уж об этом несчастном из каменоломен, за которого вы отдали… сорок золотых? Шестьдесят? И ведь — не за него одного, верно?

Дин-Ли склоняет голову.

— Именно так я вас себе и представлял, Глубокоуважаемый Вассал Ча. Государь очень высокого мнения о вас, а Государыня настаивала, чтобы я передал вам уверения в её благоволении и любви также и на словах, — и вытаскивает из рукава письмо, ловко и непринуждённо закрывая ладонью и печать, и обрез.

Ар-Нель чуть улыбается, мгновенно прячет письмо в свой рукав.

— Так вы из… — и так снижает голос, что я не могу разобрать, к какой государственной службе Ча отнёс Дин-Ли. — Польщён. Прежде мне не приходилось общаться с бойцами такого ранга.

Дин-Ли снова кланяется.

— Вы проницательны, Господин Вассал Ча. Ваши друзья в Столице не зря относятся к вам именно так, как относятся.

— В отряде есть ещё ваши люди? — спрашивает Ар-Нель.

Дин-Ли качает головой.

— В этом нет нужды. Госпожа А-Рин, Советница при Штабе… вы догадались, кого… она считает, что самое лучшее — это просто дать униженным и несправедливо списанным со счетов возможность присоединиться к защитникам справедливости. Я склонен согласиться с ней в этом.

— Госпожа А-Рин? Говорящая-С-Птицами? Это — боевой псевдоним?

Дин-Ли улыбается.

— Она говорит, что это — имя, данное родителями. Но подходит в высшей степени. Если птенцы Одноглазого Филина присматривают за порядком в Столице и ловят крыс, как им и положено, то орлы, с которыми беседует Госпожа А-Рин, летают высоко, видят по обе стороны границы, охотятся на более крупную добычу и будут готовы прийти на помощь Львятам, если эта помощь окажется совершенно необходимой.

Ар-Нель кивает.

— Звучит прекрасно.

— Работает так же. Мне случалось близко общаться с Госпожой А-Рин. На северо-востоке, когда в Кен-Чи случилась заварушка. Порой мне кажется, что Уважаемая Госпожа — ясновидящая.

— Вы говорите о ней, как о… родственнице?

Дин-Ли еле заметно смущается.

— Как о боевом товарище. Госпожа — Вдова. Её сердце навсегда разбито, но на работу это никогда не влияло. И сейчас — она принимает в вас лично, в Господине Вассале Э-Тк и в Господине Втором Л-Та особое участие, она сообщила мне, что найдёт способ прислать гонца даже в Обитель Теней, если нам придётся туда спуститься.

— Гонца?

— С основательным сопровождением, — еле слышно добавляет Дин-Ли.

Ар-Нель снова понимающе улыбается — и закрывает рот кончиками пальцев: пора заканчивать разговор. Дин-Ли фамильярно хлопает его по спине, как наёмник, милый-дорогой Ча отстраняется с кошачьей жеманностью и брезгливой миной, это замечает Анну и говорит Дин-Ли:

— С северными аристократами так нельзя, брат. Они всегда живут там, где слишком много места — и не дают себя трогать никому, кроме своих женщин.

Дин-Ли смеётся:

— Важные Господа ещё научатся пить жасминовый чай из одного котелка с нами! — и Анну одобрительно хмыкает. Ар-Нель смеётся и морщится.

А я отмечаю, что Анну назвал Дин-Ли «братом», хотя какой же брат из языческого вояки для правоверного лянчинца? Впрочем, это не религиозное, а боевое братство…

Ещё какая заварушка будет в Лянчине! Анну собирается в Данхорет, где расквартирована его армия, он собирается привести в Чангран десять тысяч своих волков — если волки пойдут за старым командиром… И ещё совершенно неизвестно, как на всё это отреагируют простые и мирные жители.

Грядёт, похоже, не путч, а настоящая гражданская война. И неназванные спецслужбы Кши-На аккуратно дали понять, что поучаствуют в ней на стороне союзников, а союзники им — три Львёнка из честной пары сотен. Очень любопытно. И опасно.

* * *

Весна шла с юга на север — а Львята возвращались ей навстречу.

Десять дней назад они уезжали из Тай-Е, из мокрого заспанного города, ещё не опомнившегося от злой северной зимы — с голыми ветвями деревьев, с утренним тонким льдом на лужах — и всю дорогу Анну следил за тем, как просыпается мир. Два дня назад любимая Ар-Нелем розовая акация набухла бутонами, готовыми расцвести. Сегодня, уже в Лянчине, молочно-белый миндальный цвет окутал деревья, как туман, т-чень раскрыли свои нежно-алые цветы, похожие на длинные серьги северян с коралловой подвеской, а винные деревья и всё под ними были засыпаны бледно-жёлтым пухом, несущимся по ветру вместе с запахом пьяного мёда…

Север отставал. Лянчин уже цвёл, а Кши-На ещё только собирался цвести, прикидывал, стоит ли… Кши-На неохотно расставался с привычным холодным покоем ради весенних страстей — в этом весь Кши-На… В этом — весь Ар-Нель.

Близость Ар-Неля — добрая примета. Талисман на счастье… безбожный, языческий, северный фетиш.

Из непривычных радостей дороги — Ар-Нель, одетый, как солдат. Без северных побрякушек — без бус, браслетов, перстней, с крохотными блёстками в ушах, все волосы вплетены в косу — без этих выбивающихся прядей с бусинами. Анну смотрел и думал, как дорого дал бы за то, чтобы посмотреть на Ар-Неля, поутру заплетающего косу. Вот так просто, без обычных придворных выкрутасов — чтобы коса не помешала в бою, если что…

Не те ещё обстоятельства и не та близость. Пока?

Зато Анну не мог не заметить: Ар-Нель с ним в походе. Не с Ником, не с Юу и не с Дин-Ли. Его вороной — с жеребчиком Анну бок о бок. Дипломат? Не с Эткуру, не с Элсу. Ну-ну.

А ещё Анну окружали женщины. Вернее, женщины и бестелесные. Освобождённые пленные.

Анну разговаривал с Ар-Нелем ночью, на приграничном постоялом дворе, когда все, наконец, успокоились и улеглись спать. Само собой, Ар-Нелю тоже не спалось — он чуял грозу, как породистый пёс, и сам пришёл — светлая тень в чёрном дверном проёме, запах срезанной травы и водяных цветов.

Анну мог узнать Ар-Неля по одному запаху — его благовоний и его собственному — в кромешной темноте. Встал — бесшумно, чтобы не сбить ровное дыхание спящим Львятам Льва. Вышел за ним — мимо стоящих на страже волков — тусклый огонёк фонарика осветил физиономию Хенту и спину Ар-Неля — во двор, в сырую, свежую темноту весенней ночи, прошёл от дверей к коновязи — сонно зафыркали лошади.

— Хочешь поговорить? — спросил, заставляя себя не прикасаться.

— Мне показалось — ты хочешь, — сказал Ар-Нель негромко. — Это — так?

— Я в случайности не верю, — сказал Анну. — Божий Промысел — для Львят Льва, а я… Я думаю вот что. Рабы и рабыни стоят денег. Ещё экипировка… Это — подарок Барса? Если даже кого-то и выкупили его новые друзья-северяне, то ведь не всех же. Ты, Ар-Нель — я не верю, что ты не в курсе. И не верю, что ты можешь сказать плебею «Уважаемый Господин». Ты им говоришь «дорогой». Или «почтенный». Дин-Ли — не плебей.

Ар-Нель чуть усмехнулся.

— Да. Это — подарок Барса. Это, уверяю тебя, подарок почти бескорыстный, а, значит, ты, бесценный друг, можешь его принять, не роняя себя в собственных глазах. Да ведь ты и принял, Анну, не так ли?

— Как я могу их не принять? Это же… наши люди, в общем.

— Конечно. Так решили и во Дворце.

— Постой. А почему «почти»? Почему «почти», а не «совсем» бескорыстный?

Не зная Ар-Неля, Анну не поверил бы, что улыбка может быть слышна, а не видна — но он услышал улыбку в голосе совершенно отчётливо.

— Меня всегда восхищала твоя щепетильность, Львёнок, — сказал Ар-Нель. — Мне кажется, это должно быть для тебя очевидно. Мой Государь не желает, чтобы с вами — с тобой и твоими братьями — что-то случилось раньше, чем вы предотвратите большую войну. Это — личное пристрастие и политическая необходимость. Поэтому он прислал тебе подарок… в виде… скажем, будущей гвардии Львёнка Анну. Абсолютно твоей. Абсолютно преданной. Готовой ради тебя на смерть — и больше, чем на смерть.

Анну хмыкнул скептически.

— Да ладно. Нет, я понимаю. Штандарт. Вернее, знаешь — прядь из конского хвоста на штандарте. Личный принцип, который всем показываешь. Вот — волчицы. Чтобы люди говорили: «Его солдаты, — в смысле — мои солдаты, — женщины». Принцип. Но какая же это гвардия? И — военная помощь? Если нам повезёт — будут тысячи, а тут — горстка бойцов, и те…

— Продолжай, — в голосе Ар-Неля появился холодок.

— Ну…

— Не мнись, боец. Что ты хотел сказать? И те — неполноценные, не так ли? Потенциальные рабы? Прав ли я?

Анну промолчал.

— Ты в них не веришь, — продолжал Ар-Нель безжалостно. — Декларируешь веру — но не веришь. Означает ли это, что, в конечном счёте, ты не веришь и в собственную правоту?

— Ты, Ар-Нель… знаешь… ты слишком нажимаешь, — заставил себя сказать Анну. — Ну да. Они, всё-таки, уже не волки. Это — жаль. Я их люблю. Я им сочувствую. Всей душой. Но…

— Но ты в них не веришь, — подытожил Ар-Нель. Голос — как обнажённое лезвие. — Ладно. Я надеюсь, что нас рассудят обстоятельства. Мы узнаем, кто прав, когда пойдём в бой.

Анну бросило в жар.

— Что ты сказал?! Кто — пойдёт в бой?!

— Мы, — повторил Ар-Нель просто и зевнул. — Мне хочется спать.

Анну чуть не задохнулся от смеси трудноописуемых чувств, из которых благодарность была вовсе не последним компонентом. Кажется, Ар-Нель это заметил — Анну показалось, что он услышал смешок.

— Я ухожу, — сказал Ар-Нель. — Поговорим потом. Когда у каждого из нас будут доказательства… гм… если они будут у каждого.

Ар-Нель ушёл спать, оставив Анну с уже привычной горячей болью в душе.

Разве он не верит? Но ведь любой вере есть предел, как и любым возможностям… Разве можно тащить в бой женщин? Это — как калек, тяжело раненых, почти убитых. Это — как тени боевых друзей за плечами. Пожалеть — да. Отблагодарить. Запретить презирать, запретить проклинать, запретить брезговать… Но тащить в бой?

Маленький Львёнок потащит свою Кору в бой? Любя — рискнёт ею? Сомнительно.

Анну заснул, когда уже начинало светать — и проснулся ни свет, ни заря. От шума — обычного шума в обычном военном лагере.

Львята ещё допивали отвратительный северный травник, а бойцы уже седлали коней. Две женщины дрались на палках под свист и смех остальных — и Анну, жмурясь от солнца и ещё не ушедшего тревожного сна, присел на подоконник, наблюдая за боем.

И вынудил себя признать, что они демонстрировали хорошую технику — а заметив Анну, принялись форсить, как новобранцы. Анну невольно улыбнулся — так они расстарались.

В комнату Львят вошёл Ар-Нель с чашкой в руке.

— Я принёс тебе чок, — сказал он со своей обычной миной — милой и раздражающей одновременно. — Ты плохо спал, Анну?

— Думал, — буркнул Анну, забрав из его рук чашку с приторным пойлом.

— О да, мой бедный друг, — кивнул Ар-Нель, даже не пытаясь изобразить сочувствие. — Думать — тяжело и вредно. Особенно — на лянчинской границе.

Элсу фыркнул, еле успев закрыть рот рукой. Кору беззвучно рассмеялась, как северянка. Ви-Э, сдерживая смешок, взглянула на Ар-Неля укоризненно.

— Ну и что из того? — сказал Эткуру хмуро. — Я тоже думал. И — да, из-за границы, из-за всего… И что?

— Не огорчайся, миленький, — сказала Ви-Э. — Ещё немного — и мы победим.

— Исключительно правильное расположение духа, моя дорогая, — кивнул Ар-Нель и вышел прежде, чем Анну успел ещё что-нибудь сказать.

Ещё немного? Ещё ничего и не начиналось!

Анну прошёл к конюшне между женщинами, обжигающими его взглядами. Они все были — лянчинки, военные трофеи, солдаты по духу, и они все были — прекрасны, эти смуглые демоницы. Анну не то, чтобы не верил — они смущали, раздражали его. Да, они, пожалуй, напоминали гуо. И Анну приказал выступать слишком резко — вообще слишком резко говорил с ними, как с волками, которые провинились в чём-то…

А они повиновались преданно и виновато, и к смущению Анну примешивался стыд. И он смотрел, как оруженосец Ника весело болтает с женщиной, одетой по-мужски, но с платком, повязанным вокруг пояса, а Юу из рода Л-Та слушает другую, с лицом в шрамах, о какой-то битве в Шаоя — смотрел и завидовал.

Анну завидовал северянам, которым было свободно и легко разговаривать с женщинами, вооружёнными, как бойцы. Северян это не смущало, не раздражало и не вызывало в них жалости и стыда. Они разговаривали с лянчинскими женщинами так же, как болтали со своими — с белокурыми и холодными красавицами Тай-Е. Никаких внутренних решёток и ворот у них не было, никаких замков, намертво запиравших душу — ничего им не надо было ломать.

Просто жили — и всё.

Зато волки не знали, как подступиться к пополнению. Бестелесные, правда, присоединились легко — а вот женщины… Анну видел, как его верный Хенту смотрит на красивую женщину с толстой косой на северный лад: женщина угощает жеребца кусочками хрустящего северного хлеба, а Хенту смотрит, кусает губы и пытается принять решение. То ли с ней заговорить, то ли подойти и обнять, то ли толкнуть в спину, чтобы обернулась, и ударить по лицу, чтобы опустила глаза…

Когда женщины вооружены — кажется, что против тебя. Когда они смеются — кажется, что над тобой. Анну понимал, что всё это — бред, вздор, но ровным счётом ничего не мог с собой поделать. Больно душе.

— Мы выступаем, Львёнок? — спросила высокая женщина с серебряными колечками в ушах.

Анну взглянул на Львят Льва, на мрачного Эткуру, на Элсу, погружённого в собственные мысли, взглянул на Ника, оглаживающего лошадь, встретился взглядом со смеющимися глазами Ар-Неля — и рявкнул:

— Нет, здесь остаёмся жить все вместе! Выступаем, да! Как ещё?!

И подозвал к себе Хенту, когда седлали коней.

— Послушай, что я скажу тебе, брат, — сказал, обнимая за плечо. — Тебе верю, как себе — могу?

— Ещё бы, командир! — кивнул Хенту, преданно заглядывая в глаза. — Что б не случилось, ты — мой командир, Львёнок, лучший из всех.

— Ты отправишься в Данхорет впереди моего отряда, — сказал Анну. — Ты скажешь моим людям, что вскоре они все мне понадобятся, чтобы вместе отвоевать эдем на земле. Ты спросишь командиров и спросишь бойцов, пойдут ли они за Львёнком Анну, с которым хлебали песок, как воду.

— Я пойду, — сказал Хенту, вздыхая. — Я скажу. Я скажу, что для тебя нет презренных среди тех, кто тебе братья. И не будет, Творец с тобой. Я скажу — и твои волки пойдут за тобой.

Анну взял Хенту за руку — и высыпал ему на ладонь десяток «солнечных» — золотых монет Лянчина, с солнечным диском на аверсе и львиной головой на реверсе. Творец и Лев.

— Если загонишь жеребца — купишь другого. Если загонишь другого — украдёшь третьего. Я надеюсь на тебя. Иди.

— Мы скоро увидимся, командир, — сказал Хенту и ушёл к лошадям.

На этом пребывание в Кши-На и кончилось. И началась полнейшая неизвестность.

Запись №143-02; Нги-Унг-Лян, Лянчин, приграничные земли.

Вокруг — Империя Зла.

Чувствую себя героем старого фильма. Очень забавно.

Ещё забавнее, что наша дипломатическая миссия, которой, само собой, старые земные фильмы видеть не приходилось, испытывает почти те же эмоции. Юу с оттенком чистейшего самодовольства говорит мне:

— Северяне ещё не проезжали по этой дороге в таком качестве. Мы — первые.

Ри-Ё бдит. Он ничему тут не доверяет. В каждых цветущих зарослях ему, кажется, мерещится засада — а целью этой засады он полагает убийство. Мне он тихонько говорит:

— Нельзя сказать, чтобы это место выглядело приветливо, Учитель. И люди здесь… недобрые.

Люди здесь недобрые. Это правда.

— Зачем они прячутся, а, Учитель?

Я думал, прячут лицо только женщины, но, похоже, закрыть лицо, или, хотя бы, часть его, стараются почти все. Женщины укутываются целиком, как в паранджу: из-под полотна можно разглядеть только ножку, если очень постараться. Мальчики, лет с девяти-десяти, и Юноши носят тёмные платки, закрывающие голову, шею и плечи. Из складок ткани только глаза видны — жарко им, беднягам, наверное. Мужчины часто закрывают нижнюю часть лица этакой «косынкой» — треугольным куском тонкой белой ткани. Иногда — платок, завязанный, как в старину на Земле «бандана», плюс эта косынка — человек без лица, только глаза и узкая полоска кожи вокруг них. Прицеливающийся взгляд. Длинные широкие рубахи-распашонки довершают картину. Человек выходит из дома, скрыв себя от чужих глаз.

Только волки-бойцы демонстративно не закрывают лиц. Выглядят среди лянчинского плебса совершенно чужеродно, вызывающе и агрессивно: рубахи заправлены под широкие ремни, кожаные штаны — в обтяжку, кованые волчьи морды скалятся или с ремней, или со своеобразных щитков на гениталиях. Цепи, заклёпки, оружие… Много оружия, оружие так же вызывающе выставляется напоказ, горит на солнце заточенная сталь — попробуй сунься!

А ведь плебс тоже носит оружие, хоть и не афиширует. Под подолами рубах угадываются ножны кинжалов — но только угадываются, закрыты. У некоторых взрослых мужчин за плечом на ремне — что-то вроде дубинки. Ар-Нель говорит Анну вполголоса:

— Палка, носимая с собой вместо меча, превращает человека в пародию на никудышника, привязавшего к поясу деревянную копию потерянной плоти.

— Палкой можно вломить и тому, что с мечом, если умеючи взяться, — отвечает Анну.

— Возможно, — Ар-Нель кивает. — Но неравенство оружия — рискованно, оскорбительно, низменно. И эти палки оскорбляют моё эстетическое чувство… В таком обыкновении мне видится грубость и нищета — тем более, что владельцы палок смотрят на вас, как на захватчиков, а не на хозяев.

Ар-Нель, как всегда, снайперски точен в формулировках. Я всё время ощущаю что-то похожее: волки кажутся совсем нездешними, чужими — и агрессивно чужими. Плебс не глазеет на них, плебс кидается ниц, шарахается с дороги в стороны, а если имеет возможность — то бежит под защиту собственных стен.

Стены по эту сторону границы — очень отличаются. Удивительно: проезжаешь десяток километров, видишь всё те же облака цветущего миндаля с его горьковатым ликёрным запахом, розовый ковёр вешнецветов, напоминающих крокусы, деревья т-чень, цветущие очень своеобразными, похожими на вытянутые ракушки, нежно-алыми серёжками… Природа фактически та же, что и на юге Кши-На, а вот первый же посёлок принципиально другой.

Кши-На — душа нараспашку. В Кши-На любят ажурные решётки, зелёные изгороди, шпалеры, сетки, увитые плющом. Показывают собственные дворы всем желающим смотреть, даже крестьянские хозяйки хвастаются непременными клумбами под окнами домишек, играющими детьми, весёлой жизнью…

Лянчин отгораживается. Здешняя местность изобилует известняком и песчаником. В Кши-На этот камень идёт на строительство домов и своеобразный дизайн дворов, чем-то напоминающий альпийские горки — на мощёные дорожки, на которых побеги трав пробиваются между прихотливо уложенных каменных плит… В Лянчине, по крайней мере, на первый взгляд, каменные плиты идут на заборы. Каждый забор — как крепостной вал: высотой в человеческий рост и больше, с калитками или воротами из массивных, плотно подогнанных досок, с бойницами шириной в ладонь, длиной в две — закрытыми с внутренней стороны глухими заслонками. Дом лянчинца — крепость, в нём можно, я подозреваю, выдержать правильную осаду. Крыши домов и верхушки садовых деревьев еле виднеются над заборами.

Деревенский трактир — форпост. Каменная кладка — как на крепостном бастионе. Окошки — бойницы, двери, похоже, рассчитаны уцелеть при ударе тараном или выстреле из базуки. Конюшни для проезжающих — за частоколом. Колодец облицован камнем. Двор мощён, трава не растёт между булыжниками. Сада и цветочков вокруг трактира нет — ничто не должно закрывать обзор, если потребуется стрелять из окон, не иначе. На наш отряд смотрят из-под прикрытия — я понимаю нервозность Ри-Ё, но для южан это, кажется, в порядке вещей.

Храм Творца — вполне в том же милитаристском стиле. Отличается от гражданских построек вратами, отлитыми из чугуна, тяжёлыми опускающимися створами за вратами, стенами из красного песчаника толщиной в метр… В небо, вернее, в метафизические Небеса, он не устремлён, хоть и высок: врос в землю, как старое дерево на семи ветрах, неколебим — скала, утёс… Над входом, в овальной розетке, залитой синей эмалью — рельефный лик Творца-Отца, суровый, как Спас чистого письма, с тонким, умным, жестоким скуластым лицом, с хмурым заломом бровей над прицеливающимися чуть раскосыми глазами… Манера художника довольно-таки условна, реалистические изображения в Лянчине не жалуют — но безупречно выразительна. За головой Творца — солнечный диск, ощетинившийся стилетами лучей; для землянина похоже на нимб. Кровля увенчана короткой круглой башенкой, над ней — шпиль как штык. На штыке — восьмиугольная звезда Элавиль: солнце — лик Творца днём, Элавиль — его бессонный взгляд ночью.

Стены — спасать своих. А взгляд божества — карать чужих, грешников, отщепенцев, раскольников. Надёжность религиозных догм поддерживается страхом. Лица девочек-воинов гаснут, когда мы проезжаем мимо храма. Смуглянка в цветном платке вздыхает, как всхлипывает. Кто-то за моей спиной шепчет: «Отец милостивый, прости рабыню твою, недостойную, грешную и упрямую…»

— Тут никого не режут? — спрашивает Юу, передёрнувшись.

— Только волю, — отвечает Ар-Нель. — Вот, видите ли, милейший Господин Л-Та, эти отважные люди, решившие идти на смерть, уже подавлены мыслями о потустороннем возмездии. А ведь они шли в бой за своего бога — как он может карать их за боевые раны?

— Как ты это хорошо сказал, — говорит Анну. Возвысив голос, обращается к своим людям. — Вы — не грешники! Вы — праведники! Вы божье дело делаете, вы за справедливость, против вранья, подлости, предательства! Не сметь раскисать!

Лянчинцы выпрямляются в сёдлах.

Мы минуем деревню — и нас провожают взглядами, полными облегчения.

— Прайд не любим плебсом, — замечает Ар-Нель.

— Зачем Прайду любовь плебса? — фыркает Эткуру. — Зачем пастушьим псам и самому пастуху любовь овец? Кто вообще их спрашивает? От них требуются шкуры, сыр и мясо — и всё!

У Ри-Ё вспыхивают щёки. Он бросает из-под ресниц довольно-таки враждебный взгляд на старшего Львёнка — и поспешно отворачивается, чтобы не наговорить резкостей аристократам. Придерживает жеребца, хочет быть ближе ко мне, чем к южанам.

— Плебс — не скот, — говорит Ар-Нель. — Во всяком случае, не овцы. А доверие буйволов или жеребцов их хозяевам весьма желательно — если они не хотят быть убитыми копытом или пропоротыми рогами.

Эткуру вздёргивает подбородок.

— Ча, эти земли принадлежат Прайду. Прайд приходит, куда хочет, и получает, что хочет. Семья Львов — вот чей Юг! Лев одним ударом ломает буйволу хребет!

Ар-Нель пожимает плечами.

— Да. Когда лев один и буйвол один.

Ри-Ё бросает на него быстрый признательный взгляд. Анну хмуро молчит, думает о чём-то. Когда он глубоко задумывается, у него появляется морщинка там, где ни у кого нет — вертикальная морщинка на подбородке слева. Элсу и Кору едут впереди и не участвуют в разговоре, а вот девочки-воины, похоже, прислушиваются. Им неспокойно — но кто был бы спокоен на их месте!

Мы едем между вспаханных полей. Они ещё совершенно черны — трава обрамляет их яркой зеленью.

Работают люди, и с ними — небольшие, красно-рыжие буйволы местной породы. Рога у них — как гнутые клинки, попасть на такие — мало не покажется, но морды мирные и усталые. Буйволы тянут плуги с привычным терпением, их хозяева при виде нашего отряда кланяются земно; Эткуру бросает на Ар-Неля победительный взгляд:

— Буйволы! Ты сказал — буйволы! Вот что могут буйволы — пахать!

— Да, — отвечает Ар-Нель кротко. — Обрезанные.

Юу смеётся, Ри-Ё улыбается и смотрит на меня, приглашая посмеяться тоже — у него совершенно удовлетворённый вид. Усмехается даже Анну.

— Ча спорит, как гуо, — говорит Эткуру возмущённо.

— Ча спорит, как северянин, брат, — возражает Анну. — Ничего не упускает. Будь я Лев Львов — сделал бы Ча советником.

— Ах, дорогой друг, — улыбается Ар-Нель, — как ты мне польстил! Я думал — любимой рабыней…

— Одно другому и не мешает, — язвит Юу.

— Не в Лянчине, — отзывается Ар-Нель. — Взгляните-ка вокруг, Уважаемый Господин Юу. С тех пор, как мы пересекли границу, вы всё время видите вокруг множество южан, имеющих право голоса, не так ли? Среди них — дамы?

— Это шутка? — хмыкает Юу.

— Нет. Я тоже их не вижу. Мне представляется, — продолжает Ар-Нель задумчиво, — что бойцы нашего эскорта — единственные свободные дамы на территории Лянчина.

— Это не надолго, — тихо говорит Анну, и все смолкают, глядя на дорогу.

Я наблюдаю.

Я думал, что нам придётся добираться до Чанграна с боями или, во всяком случае, в обстановке крайнего неприятия. С неприятием всё хорошо — но, похоже, к девушкам-бойцам оно не имеет отношения. Здесь просто активно не любят представителей Прайда. И боятся. Крестьянам всё равно, женщины волки или мужчины — и те, и другие воспринимаются как опасность и зло.

Барские выверты?

Впрочем, мы ещё ни с кем не вступали в плотный контакт. А Лянчин выглядит местом довольно-таки негостеприимным. Мы проезжаем явно нищий хуторок — и тут хатёнки-мазанки окружены деревянными частоколами: и последний бедолага старается отгородиться от мира, как может. Не смотри на меня. Не тронь меня. Оставь меня в покое, чужой!

Самые чужие — Прайд.

Мы едем вдоль канала, явно искусственного, прямого, как стрела, поросшего по берегам кустарником с красно-фиолетовыми ветвями и серебристым пухом цветов. Элсу рассказывает, что во времена объединения Лянчина Первый Лев Львов, Линору-Завоеватель, обязал провинции обеспечить себя водой — и каналы копали от гор Лосми, от немногих ледниковых рек. Тяжёлая повинность, отобравшая много сил, сперва навлекла на голову Линору-Завоевателя общие проклятия, но потомки проклинавших — благословили: засухи стали куда как менее опустошающи.

Современные жители Лянчина, впрочем, не кидаются благословлять потомков Линору-Завоевателя, несмотря на каналы, проложенные мощёные дороги и храмы. По крайней мере, у меня не создалось такого впечатления.

Параллельно каналу идёт одна из дорог Линору, явно стратегического назначения — широкая, мощёная каменными плитками, отлично сохранившаяся. По обочинам легкомысленно выросли весёлые жёлтые цветы, очень напоминающие земные одуванчики. На этой дороге, уже далеко за полдень, происходит первая встреча кое с кем посерьёзнее, чем перепуганный плебс. Десяток вооружённых до зубов всадников на кровных жеребцах — явные волки. То ли патруль, то ли люди хозяина здешних земель.

Вот они — шокированы. Ещё как! Рубака, командующий патрулём — угрюмый бритый налысо боец лет сорока, лицо в шрамах, кираса надраена до солнечного блеска, на запястьях — боевые браслеты с шипами — отвешивает поклон, но не спешит убраться с дороги.

Его люди осаживают коней, разглядывают наших девочек и северян, даже не пытаясь скрыть недоброжелательного удивления.

— Кто такие? — спрашивает Анну, выезжая вперёд.

— Волки Львёнка Хотуру ад Гариса, — говорит бритый, облизывает губы, поправляет ворот рубахи под кирасой. — Кто с тобой, старший брат? Что это?

— Этот Хотуру — Львёнок Львёнка? — отвечает Анну вопросом на вопрос. — Его земли, что ли?

— Его отец получил их из рук Льва Львов, — говорит бритый. — Почему…

— Львята Льва — на его земле, — говорит Анну. — Пятый Львёнок и Маленький Львёнок. С ними — воины Прайда и гости Прайда.

— Девки, — говорит бритый, снижая голос. — Почему твои воины — вооружённые девки? Ты — настоящий Львёнок, старший брат?

— Безбожно, — громким шёпотом, кивая, говорит парень в чёрной «бандане» у бритого за спиной. — Противоестественно и безбожно вообще.

— Смотри, Горту, — говорит другой боец, — эти, беловолосые — язычники. Позор.

Наши девочки превращаются в валькирий прямо на глазах — их руки тянутся к эфесам сами собой. У Эткуру багровеет лицо.

— А ну молчать! — рявкает он, перебив Анну, не успевшего что-то сказать. — Не сметь рассуждать в присутствии Пятого Львёнка Льва, собаки! Отребье! Я тут решаю! Лев Львов — отец мне! Я решаю!

— Да это — враньё, — говорит пожилой боец из местных и тычет пальцем в Эткуру. — У Львёнка Льва — чтоб в свите были безбожники и девки? Они — поддельные. Шпионы с севера.

— Ты, брат — пока брат — слушай, — говорит пожилому Анну, останавливая Эткуру, схватившегося за меч. — Ты Львёнка Льва оскорбил. За такое — смерть. Мои люди убили бы тебя, если бы не земли приграничные. Я знаю — вы живёте в тревоге. Но — ты оскорбил. Напрасно. Знаешь Печать Прайда?

Печатью Прайда отмечено оружие, она же вычеканена на упряжи. На рукоятях мечей — священные львиные головки. Но ни они, ни Печать Прайда никого не убеждают: я вижу, что местные вояки сходу ввязались бы в стычку, будь нас меньше.

— Враньё, — повторяет пожилой. — Что — печать… Львёнок — виден в повадках. Какой Львёнок возьмёт в свиту девок? И безбожных тварей?

— Это сказано верно, — говорит бритый.

— Вас всех надо убить? — спрашивает Элсу. — Вы предаёте Прайд?

— Если ты вправду из Прайда, то ты и предал Прайд, — говорит бритый. — Это твоя рабыня? Да? С открытым лицом, без знаков Прайда, с оружием…

— Ты — сволочь, — в тихой ярости говорит Кору. — Сволочь, разнеженная без войны, волк, живущий в господском доме. Ты ничего не знаешь. Смерть — за оскорбление Маленького Львёнка, лучшего из всех.

Заговорившая девочка воспринимается здешними волками, как Валаамова ослица. С одной разницей — Валаам прислушался к ослициным словам.

— Собака! — скорее удивлённо, чем злобно восклицает бритый и тянет меч из ножен. — Паршивая сука! И твой… ряженый… да я сам его…

И Кору всаживает ему в переносицу метательный нож. Я даже не успел проследить, когда и как она его достала.

— А, измена! — кричит пожилой в ярости и ужасе. Его товарищи хватаются за мечи.

Всё. Драка.

— Стойте!! — голос у Анну такой, что его жеребец прижимает уши. Да, так можно командовать войсками. — А ну стоять, псы! Оружие — в ножны. Я тебе сказал, сын свиньи, оружие в ножны! Я всем приказал! Ты, старик. Проводишь меня и моих людей к Львёнку Хотуру. С него — отдых людям и корм лошадям. А что делать с тобой — решит твой господин.

— Что со мной делать… — бормочет пожилой. — Измена же… девка убила Инху…

— Оруженосец Маленького Львёнка, любимого сына Льва Львов, — говорит Анну презрительно. — Повтори. А не девка. Поехали.

Местные мнутся. Наши блестят глазами и так и не убирают рук с эфесов.

— Оруженосец… женщина… а Инху-то…

— Ты что, забыл, старик, что смерть — за оскорбление Прайда, за оскорбление Львят? — продолжает Анну. — Что Львята решают, Львята из Прайда, а не волки? Мне надо было не удерживать людей, да? Чтобы вы передохли тут все?

— Это мудрое слово, слышь, Ориту, — робко говорит молоденький местный. — Они бы могли всех убить… их больше.

— Трус! Шакалёнок! — вопит Ориту на молодого, замахивается.

Наш Лорсу перехватывает его руку:

— Не позорься, старик. Сам боишься — сам называешь младшего трусом?

— Не понимаю! — восклицает парень в «бандане». — Не понимаю, как это возможно! Не похоже ни на что, не видел я такого никогда…

— Довольно, всё! — командует Анну. — Старик, ты меня слышал?

Местные укладывают труп бритого на седло. Косятся на Кору с ненавистью и страхом. Кору профессионально оценивает обстановку, прикрывая Элсу, как телохранитель.

— Оэ… — бормочет Юу. — Хорошо начали, Анну.

— Хорошо, — говорит Анну спокойно и жёстко. — Один труп. Могло быть больше.

— Мой добрый друг жалеет своих братьев, — говорит Ар-Нель. — Даже если братья морально готовы перерезать ему горло. Это очень и очень добродетельное поведение, я восхищён тобой.

— Да, они — братья, — говорит Анну. — Братьев не выбирают.

— Этот старик — он виноват, — говорит Эткуру и морщится. — Он — провокатор.

— Их Львёнок решит, как с ним быть, — режет Анну. — Львёнок в ответе за своих людей.

Местные разворачивают лошадей. Мы отправляемся в резиденцию хозяина этих мест.

* * *

Ри-Ё подошёл к Второму Господину Л-Та в конюшне Дворца, перед самым отъездом.

Надо было раньше, но раньше у Ри-Ё не хватало смелости. Пришлось здорово собираться с духом. Тем более, что Учитель мог и не взять своего пажа с собой — а тогда и разговаривать с Князем не понадобилось бы.

Князь перестал бы участвовать во всей этой истории, занятый делами посольства. А Ри-Ё уехал бы в Э-Чир, не остался бы в имении Учителя, конечно — и так благодеяний предостаточно. И всё бы само собой кончилось.

Но вышло иначе — что теперь раскладывать порванные страницы так и сяк?

Князь ведь тоже мог и не выслушать. Полное право имел, если уж быть до конца честным перед самим собой. Ри-Ё прекрасно понимал, что Князь мог терпеть его поблизости только из-за Учителя. Потому что Уважаемый Господин Ник, святой человек — совсем особая статья. К его мнению прислушивается и Государь.

А значит, разговор, в сущности, может кончиться как угодно.

И начинать этот разговор Ри-Ё было неловко до слёз. Но Князь посмотрел вопросительно — заговорить пришлось.

— Уважаемый Господин Л-Та, — сказал Ри-Ё, взглянув Князю в лицо, — я хочу, чтобы вы знали: у меня в мыслях не было оскорбить или подставить вашего брата. Тем более — я не думал, что… что Господин Тви может судить о своём Официальном Партнёре настолько низко.

Князь кивнул.

— Знаешь, Най, — сказал он тоном вовсе не светским, простым, почти дружеским, — ты — неплохой человек, я тебя ни в чём не подозреваю. Мой Третий сам виноват, ему надо было соображать, что он делает. Уж тебе-то в чём себя винить? В расторжении помолвки? Тви сам виноват. Ты, можно сказать, спас моего родственника — о каких оскорблениях речь?

Ри-Ё вздохнул облегчённо.

— Я рад, что вы так поняли, Уважаемый Господин, — сказал он. — Мне бы не хотелось, чтобы вы меня подозревали — особенно теперь, когда Господин Вассал Ник и вы вместе покидаете Кши-На.

Князь махнул рукой — и улыбнулся.

— Ник видит людей насквозь. А я никогда о тебе плохо и не думал. Ты — честный парень, Най, смелый, и ты — хороший боец… просто оказался не на месте и не вовремя. Не переживай из-за Третьего.

— Как он себя чувствует? — вырвалось у Ри-Ё само собой.

— Хорошо, — сказал Князь безмятежно. — Почти выздоровел. Отец отказал родичам Тви от дома из-за его безумной выходки… сейчас я думаю, что Тви мог бы убить Третьего на поединке, так что — всё к лучшему. Да, никакой придворной карьеры Третий, конечно, не сделает… но ты же знаешь, он… да что говорить, ты и сам понимаешь. Не боец он.

— Да.

Да, не боец. Воплощённая изысканность, поэт, художник — но не боец. Самое прекрасное лицо на свете, после, разве что, Государыни — воплощения Княгини Ночи на земле. Кисть, а не клинок. Неужели, думал Ри-Ё с сердечной болью, неужели Князь не понимает, что любой аристократ, гордящийся собственным родовым мечом, убьёт его чудесного брата на поединке — а не только этот Тви, благорождённый подлец?!

Князь коснулся плеча Ри-Ё кончиками пальцев.

— У тебя такое лицо, будто ты присутствуешь на похоронах, Най, — сказал он, смеясь. — Не переживай так. Третий — не сирота, слава Небесам, о нём есть кому позаботиться. Мать разговаривала с Господином Хе-И. Его единственный сын, последняя надежда рода, будет рубиться с Третьим, думая о сохранности его тела больше, чем о сохранности собственного, уверяю тебя. Он симпатичный парень, этот Ну-Эр из Семьи Хе-И, очень спокойный… а Третий рождён продуть поединок, ты, мне кажется, догадался…

Ри-Ё кивнул. Да, так и должно быть. Очень хорошо. Надо порадоваться. Снова кивнул и попытался улыбнуться. Князь сказал с сожалением:

— Третьему не следовало писать тебе писем, Най, прости его. Он вообразил себя романтическим героем — и, разумеется, не подумал о твоих чувствах. Я знаю, тебе досталось от аристократов… ни за что… Большей частью высокородные просто не берут чувств плебеев в расчёт, но в данном конкретном случае… Третий — вовсе не такой мерзавец, как может показаться. Дуралей просто. Дуралей с романтической блажью в голове.

У Ри-Ё хватило сил улыбнуться по-настоящему.

— Видите ли, Уважаемый Господин Л-Та, — сказал он, стараясь быть великолепно непринуждённым, как юные придворные кавалеры, — ваш Третий Брат, конечно, не совершал никаких опрометчивых поступков. Он просто развлекался, пытаясь научить меня салонному стихосложению… а потом убедился, что ремесло даётся мне лучше, чем светский лоск. Вот и всё.

— Жаль, что ты не аристократ, Най, — задумчиво сказал Князь. — Каким бы был аристократом… лучше многих здешних фанфаронов, шикарных и пустоголовых… Можешь рассчитывать на меня, если что.

Ри-Ё ритуально поклонился, забрал седельные сумки и ушёл. Он шёл, держа на лице нейтральную мину, как маску на палочке — и только в покоях Учителя разрешил себе бросить сумки на пол, кинуться на постель и кусать пальцы.

Мир — несправедлив. Жесток и несправедлив.

И-Цу — предал. Да, скажут иначе, но не Ри-Ё предал И-Цу, а наоборот. Если ты считаешь кого-то другом, наречённым, Официальным Партнёром — разве поверишь в злую и грязную ложь о нём? Разве И-Цу плохо знал Ри-Ё? Как он легко отказался… стоило его родителям приказать — и он отказался, не сочтя необходимым даже поговорить или ответить на письмо. И бесполезно говорить, что сам Ри-Ё никогда не поступил бы так. Будь со своим другом — хоть вдвоём против целого мира. Верь любимому… Да какая разница!

Уважаемый Господин Ма-И…

Князь Ма-И…

Хорошо поиграли? Обоим — больно. Нет сил в чём-то его обвинять, подозревать, да и злиться… как Букашка может принять всерьёз слишком любезные слова Звезды? Стихи на веере, пришедшиеся близко к сердцу… сам виноват.

К приходу Учителя Ри-Ё успел взять себя в руки. Когда человек приходит в мир, никто ему справедливости и не обещает. Просто — нет судьбы.

И глядя, как Учитель пишет письмо, Ри-Ё думал о нём с нежной признательностью. Двор мог сколько угодно болтать, что Учитель — чужак и урод; никто из придворных болтунов даже изобразить не сможет такого бескорыстного благородства. Те, кто знает Учителя близко — Государыня, умный и злой насмешник Господин Ча, Князья Л-Та, чудесная девчонка Ви-Э — никогда не отзывались о нём непочтительно за глаза.

Он — вовсе не урод, хотя сам, кажется, верит в то, что безобразен. Боится связывать себя любовью. Но — не урод. Просто — немолод, не породист, как многие в Столице. Зато добр и умён — разве это меньше, чем смазливое лицо?

У него ведь тоже нет судьбы, как и у Ри-Ё… и он ни разу не высказывал сожалений вслух. Как же можно распускать при нём сопли?

Ри-Ё решил делать то, что надлежит — и будь, что будет. От прежней жизни всё равно остались только осколки — осколки иллюзий, осколки цветного стекла в пятнах крови…

В этом походе говорили по-лянчински.

Ри-Ё две луны подряд так часто слышал эту речь, что понимал — с пятого на десятое, без оттенков и тонкостей, но смысл схватывал. Говорить мучительно стеснялся. Слыша, как лянчинцы коверкают его язык, Ри-Ё легко представлял себе, как будет выглядеть его собственная попытка заговорить с ними на языке юга. Смешно и глупо как минимум. Ри-Ё не хотел быть смешным и глупым в глазах южан, в особенности — жестоких и заносчивых лянчинских аристократов.

Поэтому разговаривал он лишь с Учителем и Господами Ча и Л-Та. Или молчал. Только слушал. До тех пор, пока в приграничной деревушке, на постоялом дворе, не объявился Господин Дин-Ли и освобождённые военнопленные с юга.

Изнанка войны — вот как Ри-Ё это увидел. Изнанка северных побед — так даже вернее.

Север возвращал Югу рабынь. Вернее, Государь возвращал солдат Принцу Эткуру — у которого хватило храбрости, дерзости и наглости заключить с Кши-На мирный договор от собственного имени, против воли Льва, Государя Лянчина. Так говорили при дворе в Тай-Е — Ри-Ё надо было ослепнуть и оглохнуть, чтобы не слышать.

О Принце Эткуру говорили, что он предал интересы собственной страны ради северной женщины. Что он восхищён Кши-На. Что он ненавидит собственного отца и метит на трон в обход законных наследников. Что он безумен, что он слишком умён для южного варвара, что он считает Государя Кши-На своим личным другом, что ему было приказано убить собственного брата… И всё это было обычной смесью искажённых слухов, лжи и сплетен.

Ри-Ё никогда прежде не пытался разобраться в политике, но всегда разбирался в людях. Принц Эткуру казался ему усталым, нервным и не слишком-то сильным духом. Большого ума в нём не замечалось, но и безумным принц явно не был. И ещё: Эткуру не шёл против ветра — просто его ветер переменился. Ви-Э выглядела сильной и разумной не по годам — но Ри-Ё не мог представить себе отчаянную актриску в роли провокатора международного масштаба.

Мир или война между Лянчином и Кши-На, предательства и перевороты, какая-то глубокая трещина в нынешнем положении и времени — всё это было делом Господина Анну, а не Принца Эткуру. В сердце Господина Анну тоже горел образ некоей особы, ради которой он мог многим поступиться, но уж не любовь к великолепному Господину Ча и даже не жажда власти, а мотивы куда более глубокие и сложные заставили мрачного лянчинца совершать безумные и отчаянные поступки.

И он не предавал своей страны, как бы это не выглядело.

Хотя бы потому, что принял бывших пленных, даже никудышников. Человек, который думает о пленных, о детях своего народа, оказавшихся среди враждебных чужаков — не может быть предателем всей страны в целом. Предатель не думает о падших и попавших в беду — он думает о себе.

А они оба болели судьбами пленных — и Господин Анну, и Принц Элсу. И по тому, как Господин Анну принимал командование отрядом женщин и никудышников, Ри-Ё понял: возможно, именно в пленных, в их судьбах, всё и дело. В том, что Младший Принц, которого ещё звали Маленьким Львёнком, лянчинский аристократ, которого Ри-Ё считал лучшим из всех, сам хлебнул превратностей войны и невзгод плена. Юная женщина, смуглая гибкая лянчинка с всегда настороженным хмурым лицом, освещавшимся лишь когда к ней обращался её возлюбленный — бывшая в своё время телохранителем Принца Элсу, как говорили — следовала за ним, как тень. Её любовь, самоотверженная до самопожертвования, казалась Ри-Ё идеальной; то, как Младший Принц, невзирая ни на какие сословные правила, до готовности поступиться решительно всем, отвечает на эту любовь, вызывало у Ри-Ё восторг, смешанный с душевной болью.

Южане, думал он, могут пронести дружбу, любовь и верность через войну, плен, пытки, унижения и ужас. Их Принц принял девочку из солдат, совсем не ровню, почти плебейку. Только нашим хватает простого навета или сплетни, чтобы расторгнуть все данные обеты — а сословная разница разделяет людей, как стена бушующего огня.

И Ри-Ё восхищённо наблюдал за южными бойцами. Но они словно специально решили вести себя так, чтобы опровергнуть его очередную иллюзию.

Странно было видеть, как смущались телохранители послов. Бывшие пленные, прошедшие все ступени унижения, боли и бесчестья, выглядели более уверенно, смело и весело, чем привилегированные воины из свиты Принцев. Ри-Ё никак не мог понять, чем это вызвано: то ли нестерпимым чувством вины у тех, кто прожил более благополучно, то ли той странной смесью страха, похоти и злости, с которой многие из лянчинцев смотрят на любых чужих женщин вообще. Только присутствие Господина Анну в корне пресекало любые конфликты.

Свита послов угрюмо молчала и следила за любыми действиями женщин с болезненным любопытством. Бывшие пленные болтали и смеялись — может быть, чересчур весело, а оттого — нервно. У каждого и каждой была своя драматическая история; Ри-Ё, одолеваемый любопытством, не посмел заговорить с незнакомой женщиной, но набрался храбрости и обратился к северянину, высокому, бледному, темноволосому парню по имени И-Кен. И-Кен, конечно, не бывал в плену — он состоял в отряде вместе со своей подругой, милейшей Лурху, у которой вороные локоны вились колечками, а от улыбки появлялись ямочки на смуглых щеках.

Северянин, с точки зрения Ри-Ё, оказался не на месте. Северян среди освобождённых было человек десять — и да, Ри-Ё понимал, что они пришли вместе со своими подругами… но всё равно они все оказались не на месте. Что делать гражданам Кши-На в междоусобных варварских дрязгах? Это настолько хотелось выяснить, что Ри-Ё преодолел природную застенчивость.

— Уважаемый Господин И-Кен, — спросил он, улучив момент, когда Лурху ушла к лошадям, — вы — солдат? Я хочу сказать — раньше были солдатом Государя?

И-Кен усмехнулся.

— Почему — был? Я и нынче — солдат Государя.

— Но — на юге…

— И вы ведь — слуга Государя на юге, верно?

Ри-Ё чуть замялся.

— Я чего-то не понимаю…

— Вы чего-то не понимаете, — кивнул И-Кен. — Важных вещей. К примеру… а, впрочем, это, наверное, вам и не нужно.

— А она…

— Личный трофей, — сказал И-Кен странным, но давно знакомым Ри-Ё тоном. Слова солдата о наложнице, взятой в бою… О женщине, которая одновременно больше и меньше, чем настоящая жена. Ри-Ё подумал, что, вероятно, любой солдат любой армии мира будет говорить о таких вещах, как о моментах откровения. Если в войне и есть что-то хорошее, то только это. — Надо было оставить её в гарнизоне, но…

— Она говорила Господину Анну, что её приняли ваши родственники, — сказал Ри-Ё. — Это правда?

— Её жалеет моя Мать. Она страшно одинока и беззащитна.

Ри-Ё улыбнулся невольно.

— Лянчинки не кажутся мне беззащитными. Я видел, как Лурху работает палкой; думаю, с мечом она не хуже…

И-Кен покачал головой.

— Мечом не парируешь сплетню. С души Лурху содрали кожу. Ей больно от любого неловкого слова, да так, что боль скручивает её в узел. В это трудно поверить, но она… это очень личное, впрочем. Достаточно того, что Лурху только с помощью моей Матушки кое-как разобралась в том, что делать с собой. Лянчинки не умеют быть женщинами, их не учат быть женщинами; Лурху была отличным солдатом — и думала, что я сделаю её рабыней. Забитым животным. За то, что я не стал над ней измываться, она любит меня больше, чем я заслуживаю.

— Их правда проклинают родители? — спросил Ри-Ё смущённо. — Если они попадают в плен?

И-Кен кивнул.

— Она хочет просить прощения у отца?

— Нет. У матери.

— Но ведь… — начал Ри-Ё, но тут подошла Лурху. Она принесла миску с вафлями и чашку жасминового настоя, протянула И-Кену — и взглянула на Ри-Ё вопросительно.

— Расскажи Юноше, как тебе хочется увидеть мать, — предложил И-Кен, принимая чашку. — Юноша очень хочет понять лянчинок.

Лурху как-то смешалась, опустила глаза, поставила миску на широкий подоконник открытого окна, низкого, как во всех деревенских постройках, скользнула взглядом по земле в следах лошадиных копыт, по белёной стене трактира… сказала в сторону:

— В лянчинках нет ничего непонятного. Мне просто… я только… я не знаю, — и, наконец, заставив себя взглянуть Ри-Ё в лицо, сказала с заметным трудом, облизывая губы. — Прости, брат. Я не просто лянчинка, я… волк, в общем. Волчица. И мне низко любить мать… а я хочу. И я… виновата я перед ней. Вот и всё.

Ри-Ё чуть не провалился сквозь землю от неловкости. Он не ожидал и такой нервной искренности, и таких слов на грани откровения. Всё же северяне — сдержаннее и холоднее. Лянчинец может неожиданно выдать незнакомцу что-то с самого жаркого дна души — к этому трудно привыкнуть.

А Лурху не уходила, будто хотела говорить дальше.

— Вы мало видели женщин, Госпожа Лурху? — спросил Ри-Ё, преодолевая смущение.

— Дома? — спросила лянчинка спокойнее. — Много. Но мельком. Работающих рабынь. Рабынь старших братьев. Трофеи. Знаешь… вы, кшинассцы, не понимаете, насколько у нас женщина — ниже. Наверное… насколько скот ниже человека. По крайней мере — многие, многие… Ты живёшь так — и думаешь так, думаешь, как все, пока с тобой не случается метаморфоза… а когда меняешься — начинаешь понимать.

— Что это несправедливо? — спросил Ри-Ё.

— Что в плен не всегда попадают трусы. Что человек от метаморфозы не глупеет и не делается дрянью. И что можно по-другому. Хочется по-другому. И душе становится больно. Вспоминаешь… всякое.

— Я хотел бы вставить слово, Юноша, — сказал И-Кен. — Они, конечно, говорили, что хотят видеть отцов… Но я подозреваю, что они хотят видеть матерей. И ещё — они ведь не могут забрать всех женщин Лянчина туда, где на эти вещи существует совсем другой взгляд. Поэтому они готовы пытаться изменить свой мир — или умереть.

— Они идут на смерть…

— Ради тех, кто рожал их. Совесть мучает. И они, как люди, наделённые совестью — наши братья и сёстры по оружию. Совесть — это братские узы между разделёнными границами, верой и обычаями, верно?

Лурху взяла руку И-Кена и прижала её к своей груди. Взглянула на Ри-Ё без смущения — открытым взглядом.

— Это правда, брат.

— Вам было бы лучше в Кши-На, — сказал Ри-Ё тихо. — Не только вам, Госпожа Лурху — всем этим женщинам. Да?

Лурху пожала плечами.

— Не знаю обо всех. Но… говорят, быть в Кши-На девкой почётнее, чем в Лянчине — матерью. Ну что… мы останемся, а другие? Это как слепота — слепого хочется взять за руку и дать ему ощупать… то, что правильно.

Закончить разговор Ри-Ё не удалось — его позвал Учитель. Но Лурху успела объяснить вдесятеро больше, чем сказала словами.

Это будет не дворцовый переворот и не бунт. Это — они собираются умереть за признание людьми их матерей. Это свято — и вот отчего с ними северяне, Учитель, аристократы…

Так Ри-Ё почувствовал огненное дыхание грядущей войны раньше, чем произошла первая стычка.

Запись №143-02; Нги-Унг-Лян, Лянчин, местечко Радзок, усадьба Львёнка Хотуру ад Гариса.

Усадьба — настоящий форпост. Феодальный замок с поправкой на местный стиль. Крепость посредине воюющей страны. Вокруг крепости ничего не растёт метров на триста: всё вокруг должно просматриваться и простреливаться. Львёнок живёт на собственных землях не слишком спокойно.

Дозорная башня — единственное, что можно разглядеть из-за крепостной стены из светлого песчаника. Сама стена — высотой около десяти метров и в зубцах бойниц. Подъёмная решётка и окованные железом массивные ворота ведут на крепостной двор. Над воротами — синее знамя с белой звёздочкой, небеса Творца со звездой Элавиль, путеводной звездой Прайда У решётки дежурит стража — четверо волков, вооружённых до зубов.

Наш отряд производит на стражу впечатление. Оцениваются знаки Прайда, труп поперёк седла, женщины, потерянный Ориту и его ошалевшие люди. Стража явно думает, открыть ли ей ворота или лучше дёрнуть во двор, опустить решётки и приготовиться к осаде.

— Братья, — дружелюбно и милостиво окликает Анну, — Львёнок Хотуру дома?

— Ты — Львёнок из Чанграна, старший брат? — осторожно говорит молодой боец. — А кто это с тобой?

— Львята Льва, — отвечает Анну таким непринуждённым тоном, будто не понял вопроса. — Пятый Львёнок и Маленький Львёнок. И их не годится держать за воротами.

— Это так, — еле выговаривает Ориту.

— Инху мёртвый… — как-то задумчиво, нерешительно говорит стражник.

— Ваш Инху оскорбил величие Прайда, — говорит Элсу. — И пытался обнажить оружие, чтобы убить меня. Я — любимый сын Льва Львов.

В его тоне столько жестокой надменности Прайда, что стражники больше не спорят. Нам открывают ворота — и отряд въезжает в крепость.

Двор мощён каменными плитами. Мрачно, пыльно и тесно; постройки из тёсанного камня — на расстоянии пары конских корпусов друг от друга, зато двор покрывает тень даже около полудня. Самое высокое сооружение — сам… донжон, я бы сказал, со сторожевой башней в виде штыка, потом — маленький храм с угрюмым ликом Творца в солнечном диске над входом. Дальше — конюшни, казарма, колодец… Между двумя постройками — лоскуток зелени, белым облачком цветёт миндаль и реденько алеет пара довольно чахлых деревьев т-чень: на затоптанной траве под деревьями возятся дети. Родничок бьёт в каменное корытце — и по ступенчатым желобкам стекает куда-то на задний двор, где теряется из виду. Самое широкое пространство — что-то вроде плаца напротив входа в храм. На краю плаца, к сооружению из жердей и вкопанных в землю столбов, вроде коновязи, привязаны — между столбами, за запястья, спина к спине — двое мальчишек, едва во Времени, одетых только в полотняные штаны длиной чуть ниже колена, босых. Их полунагие тела — в свежих синяках и царапинах, лиц не видно — головы опущены.

Под навесом у казармы волки играют в местную игру — похоже то ли на домино, то ли на нарды — и отвлекаются на нас. Рабыня с татуированным лицом и голой татуированной грудью, в одних складчатых шароварах, роняет глиняный кувшин и бежит опрометью куда-то за угол. Четверо волчат, отрабатывающих удары на палках, опускают палки и дико пялятся на наших девочек и на северян, я подозреваю. Редкое зрелище.

— Позовите Хотуру, кто-нибудь! — приказывает Анну.

Эткуру, Элсу и Кору подъезжают ближе к нему. Мои северяне останавливают лошадей рядом со мной.

— Оу, — еле слышно говорит Ар-Нель на языке Кши-На, — откуда у меня такое чувство, что драка может приключиться прямо сейчас — и я в этой драке кого-нибудь убью впервые в жизни?

— Интуиция, наверное, — подхватывает Юу в тон.

Тут и появляется хозяин усадьбы — хотя никакая это, чёрт бы её взял, не усадьба, а Хотуру — не помещик. Я затрудняюсь подобрать аналог его роли. Наместник?

Ему — лет сорок или около того; он заматерел и выглядит очень брутально, как случается с основательно подтверждёнными мужчинами, проводящими много времени в тренировках и спаррингах. Лицо, почти квадратное из-за квадратной нижней челюсти, узкие глаза, губы тонкие. Его волосы спрятаны под тёмно-синюю «бандану», на нем шаровары и что-то вроде короткого халата или кимоно, тканого пёстрым, сине-зелёно-чёрным геометрическим орнаментом. С ним — пожилой бесплотный священник с львиной бляхой поверх широкого балахона, пара бесплотных помоложе — то ли служек, то ли секретарей самого хозяина, и высокий хмурый парень лет двадцати. Сын, наверное — его скуластая угловатая физиономия изрядно похожа на суровое лицо Хотуру.

— Эй, кто… — начинает Хотуру и осекается.

— Я тебя помню, — говорит Элсу, и его жеребец пританцовывает под ним. — Ты — тот Хотуру, о котором отец мой, Лев Львов, сказал на Совете Старших Прайда: «Граница заперта их мечами…»

Хотуру расплывается в улыбке, которую издали можно принять за искреннюю.

— Творец мой оплот! — восклицает он. — Маленький Львёнок, любимый брат! Ты живой! Ты цел! С тобой — старшие братья! Счастливы наши звёзды — и возрадуется Прайд!

— Очень славно, — говорит Элсу, и я понимаю, что этот честный и отчаянный парень может быть здорово неприятным, когда захочет. — Ты знаешь меня — значит, твои люди больше не будут пытаться оскорбить Прайд в моём лице?

— Любой, кто посмеет, будет наказан! — заверяет Хотуру, прижимая руки к сердцу.

— Уже, — Элсу указывает на волков, снимающих труп с седла.

— Нашим людям нужна пища, нашим лошадям нужен корм, всем нужна вода и отдых, — говорит Эткуру. — И твой долг — принимать детей Прайда как полагается.

Я думаю, что не слишком приятно говорить с земли с теми, кто верхом — получается снизу вверх — но Хотуру, так и не отнимая рук от груди, заверяет, что ему радостно, почётно и он готов.

И его свита кланяется. А волки кланяются в пояс. Хотуру приказывает устроить всех, наши бойцы обоего пола, наконец, спешиваются, а рабыни, укутанные по самые глаза, тащат мешки с «кукурузой» для лошадей, сыплют в колоды около конюшен…

Ар-Нель, оказавшись около меня, тихо говорит:

— Здесь умеют лгать, улыбаясь.

— Тоже так думаете? — говорит Юу.

Ар-Нель кивает — и нас приглашают под навес. Деревянный помост там застелен потёртым ковром, валяется куча подушек, сшитых из кусочков кожи, и на круглой столешнице, снабжённой низенькими, в спичечный коробок, ножками, стоит плетёная корзина — или ваза — с сушёными фруктами и орехами.

И Элсу так и идёт рядом с Кору, а Эткуру заминается. Думает, позвать ли Ви-Э, а если да, то как.

— Возьми её, брат, — говорит Анну, проследив его взгляд.

И мы все — в обществе двух женщин — заходим под навес и садимся на ковёр. Только тут Хотуру осмеливается спросить:

— Братья, я не понимаю… Есть с рабынями и язычниками за одним столом? И те… ваши люди… среди них…

— Наши братья и сёстры, пленные, которых нам отдал север, — говорит Анну холодно. — Чего ты не понимаешь? Никого никогда не терял?

— Пленные… — Хотуру натянуто улыбается. — Маленький Львёнок, это с тобой…

— Мой оруженосец, — говорит Элсу, и его глаза темнеют. — Не начинай, брат. Она спасла мне жизнь и больше, чем жизнь. Не смей унижать её.

Кору подбирается, как кошка перед прыжком. Элсу обнимает её за плечи, но так, чтобы не помешать вытащить нож. Хотуру и его свита пытаются сделать хорошие мины.

— Прости, брат, — говорит Хотуру почти заискивающе. — Ты собираешься в Чангран с этой женщиной? Вы с ними собираетесь возвращаться к Прайду, братья?

— Собираемся, — говорит Анну. — Они — это и есть Прайд. Волки — братья Прайда. Разве нет?

— Они же не волки… — Хотуру мнётся. Хочет спросить напрямик, но боится, не смеет.

— Да простит меня Львёнок, — подаёт голос пожилой бесплотный, — а язычники? Они-то никакого отношения к Прайду не имеют…

— А, — смеётся Анну. — Они — послы. Барсята. Добродетельные парни, жаль, пропадают в безверии…

Анну быстро переглядывается с Ар-Нелем. Ар-Нель улыбается.

— Уважаемый Господин Хотуру, — говорит он по-лянчински, тщательно произнося каждый звук, — я, Барсёнок Ар-Нель, восхищён вашими братьями по вере. Они — достойнейшие люди, мы непременно найдём истину вместе.

Хотуру смотрит на него потрясённо, его сын — восхищённо, бесплотный не без язвительности спрашивает:

— Ты готов принять истинную веру и спасти душу?

Ар-Нель кланяется, по-лянчински прижав ладонь к груди.

— Безусловно. Как только я приду к убеждению, что вера истинна. Разве я могу сомневаться в истине, если она будет доказана должным образом?

Это интересно. Даже Хотуру чуточку расслабился.

— Ты хочешь побеседовать о вере? — спрашивает бесплотный, сменив язвительный тон на отеческий.

— О да! — восхищённо соглашается Ар-Нель. — И о поступках, к которым приводит ваша вера, почтенный.

Я бы ему поаплодировал, если бы позволяло место и публика. Сноб Ар-Нель ради дипломатической игры назвал «почтенным» такого презренного типа, как никудышник… Хотя, возможно, он думает о Соне.

Бесплотные рабы приносят вино, лепёшки, от которых пахнет не северными вафлями, а настоящим горячим хлебом, и большое блюдо с тушёным мясом. Никто, впрочем, до еды почти не дотрагивается, только Элсу берёт из корзины горстку орехов и сухих ломтиков плодов т-чень. Бесплотный священник поощрительно улыбается.

— Мы можем говорить о вере, можем говорить о доблести и о добродетели. Ты — редкостный язычник. Признаюсь, я до сих пор считал таких, как ты, упрямыми глупцами…

— Что вы, почтенный, — возражает Ар-Нель с лёгкой улыбкой. — Я всегда готов прислушиваться к слову истины. Вы позволите мне спрашивать?

Бесплотный важно кивает.

Диспут отвлёк общее внимание. Волки Хотуру ушли от наших девочек, предоставив им устраивать и кормить лошадей — с облегчением ушли, кажется — и слушают, даже, похоже, заключают пари. Дети постарше, вооружённые деревянными саблями, рассаживаются на краешке помоста. Ар-Нель говорит:

— Кто те Юноши, которых я видел привязанными к столбам на солнцепёке, и в чём заключается их вина? Полагаю, так можно обойтись с людьми лишь в наказание.

— Это — деревенские мальчишки, замеченные в запрещённом и непристойном поведении, — объясняет бесплотный. — Они дрались между собой, подобно животным во время гона.

Юу непроизвольно сжимает кулаки, Ар-Нель чуть качает головой.

— Бои запрещены?

— Такие бои запрещены самим Творцом, — изрекает бесплотный. — Кто опускается на уровень бессловесного скота, тот подвергает сомнению собственное мужское естество.

Анну морщится, Элсу и Эткуру переглядываются.

— Плебс спаривается, как скот, — говорит Хотуру, досадливо морщась и посматривая на Львят виновато. — Сотня лет истинной веры не научила плебс нравственности — да Прайд ведь всегда закрывал глаза на это. Пусть холуи плодятся, как знают. Но эти двое — они из сравнительно приличных семей: сын деревенского старосты и сын трактирщика. Их отцы могут себе позволить купить сыновьям женщин — но щенки потакают своим звериным инстинктам…

— То есть, каждый из них хочет, чтобы его дети родились не от рабыни, а от подруги, — говорит Ар-Нель.

— Каждый из них сам хочет быть рабыней, — брезгливо говорит бесплотный.

— Если их отцы не заплатят за их жизни по три сотни «солнечных» до завтрашнего утра, — говорит Хотуру, — они и станут рабынями Прайда. То есть, их желание осуществится.

— Эта истина не бесспорна, — говорит Ар-Нель.

— Почему? — бесплотный, кажется, искренне удивлён.

— По многим причинам, — говорит Ар-Нель совершенно безмятежно. — Во-первых, я не уверен, что вы верно трактуете мысли и желания этих Юношей. Во-вторых, мне кажется, что Творец, создавая любого из людей, имел в виду не товар на продажу…

— Ты отрицаешь, что человеческий мир разделён на свободных людей и рабов? — спрашивает Хотуру.

— Нет, — говорит Ар-Нель. — Но ведь это — Юноши, рождённые свободными. Они не военнопленные. Они не крали, не убивали, не предали. Они на своей земле.

— Они совершили преступление против нравственности, — говорит бесплотный.

Ар-Нель улыбается. Здешние расслабились и думают, что разговор уже закончен, а наши ждут, что Ча отмочит — они его достаточно хорошо знают.

Ар-Нель берёт лепёшку и отламывает кусочек.

— Скажите, почтеннейший, — говорит он бесплотному священнику, — верите ли вы в то, что Творец создал мир совершенным?

Бесплотный тут же важно кивает.

— Конечно, — говорит он. — Как же иначе? Творец совершенен по своей природе — и его создание достойно создателя, как безупречное оружие достойно руки мастера.

— Это бесспорно, — говорит Ар-Нель. — Бесспорно также, что Творец вложил в тварей земных и человеческие сердца побуждения, помогающие им выжить, не так ли? Он вложил в барса и льва побуждение нападать на оленей и буйволов, чтобы они могли питаться мясом, а в оленя и буйвола — побуждение бежать при виде льва и барса, чтобы спастись от гибели… Верно ли?

— Конечно, — чуть удивлённо подтверждает бесплотный. — Верно.

— Он, Владыка Небес, также вложил в тварей земных страсть сражаться, побеждать и делать своих соперников матерями своего потомства, — продолжает Ар-Нель. — И лев, и ничтожная мышь ведут себя так.

— Да, — снова подтверждает бесплотный. Кажется, он начал подозревать подвох.

— В наши души он, Творец, тоже вложил благородную жажду битвы, — говорит Ар-Нель. — Стремление победить. Кто этого не чувствовал?

У бесплотного багровеет лицо.

— Это не человеческая, а скотская страсть! — заявляет он. — Человеческий грех!

— Простите мне злое слово, почтенный, — говорит Ар-Нель печально, — но лично вы не можете судить об этом. Вам не случалось чувствовать, как сам Государь Небес направляет ваш меч.

Бесплотный озирается, ожидая поддержки среди правоверных, но правоверные слушают Ар-Неля со странными лицами. Напряжённо и внимательно.

— Разве мои слова оскорбляют Творца, Уважаемые Господа? — говорит Ар-Нель, обращаясь уже к Хотуру и его волкам. — Поверьте мне: я, хоть и язычник, люблю его, Отца Мира, всей душой. Я благодарен ему за то, что он создал мир совершенным.

— Это странно слышать, — говорит сын Хотуру, пытаясь скрыть восторг. — Ты и вправду добродетельный человек.

— Ар-Нель как брат мне, — говорит Анну.

— Вы ведь понимаете меня? — говорит Ар-Нель волкам. — Вы все знаете, что такое священное упоение боя, правда?

Волки нервно хихикают и шушукаются.

— Бой благословлён Небесами, — говорит Ар-Нель, и его глаза горят. — Сам Творец смотрит на бойца с высоты.

— Это так, клянусь Творцом! — не выдерживает молодой волк, вскинув сжатый кулак. — Это правда!

Его друзья переглядываются.

— Творец разрешил бой за продолжение рода и благородному льву, и мыши, — продолжает Ар-Нель вдохновенно. — Вам, волкам и Львятам — но ведь и деревенским буйволам тоже. Если они — не обрезанная скотина, то зов крови влечёт их в схватку. Разумно ли — обрезать кровных бугаёв, у которых будут телята, только из-за того, что они сшиблись рогами?

Волки посмеиваются. Им страшновато и приятно это слушать — кто бы мог подумать?

— Ты клонишь к тому, что я неправ? — подозрительно спрашивает Хотуру.

Ар-Нель поспешно отрицательно мотает головой — прядь выбивается из косы.

— Что вы, Уважаемый Господин, великолепный Львёнок! Я боюсь, что вас ввели в заблуждение. Мои друзья, прекрасные Львята Льва, учили меня богословию на лянчинский лад — и я вижу, что почтенный служитель Творца судит о Юношах по себе, а не по Небесной истине.

— И всё-таки деревенские не смеют! — возмущается Хотуру, но как-то формально.

— Вы, Уважаемый Господин, сто лет отучаете буйволов бодаться, отпиливая телятам рога — а новое поколение вновь рождается с рогами, ибо отроду данное оружие — воля Творца, — говорит Ар-Нель. — Получается, что вы убеждаете себя в истине, а сами отрицаете заветы Небес.

Волки потрясены. Сын Хотуру — тоже. Сам Хотуру смотрит на Ар-Неля во все глаза, а бесплотный кричит:

— Ты — грязный язычник!

— Да, — кротко говорит Ар-Нель. — Я язычник, но я ищу истинную веру. Я слышал от Львят Льва о Творце, о том, что он совершенен и милосерд к следующим его Путём. Я знаю от них и знаю собственным телом, что путь Юноши и Мужчины — это путь бойца. Как можно его запрещать? Это богохульно.

— Твой северянин — исчадье тьмы, гуо! — заявляет бесплотный нашему Анну, от волнения срываясь на фальцет. — Ты слышишь? Он всё извращает, он извращает Святое Слово!

— В чём? — спрашивает Анну насмешливо. — Опровергни, Наставник.

— Люди не должны уподобляться скоту!

— То есть, не должны сражаться? Вы слышите, волки? — хохочет Анну.

— Не должны брать женщин в драке!

— Вы не брали женщин в бою, волки? Кто-нибудь говорил вам, что это грех?

— Война есть война… — бесплотный запутался. — Волки есть волки, а чернь есть чернь…

— Чтобы кто-то мог купить рабыню, кто-то другой должен взять её в бою, — говорит Анну. — Никто никогда не говорил мне, что рабыни, взятые в бою для Прайда — это плохо.

— Это — для Прайда…

— Я был прав, — подытоживает Анну. — Я понял, Хотуру — то, что говорят бесплотные — ложь. Погоди, я ещё пойму, зачем им это…

— Я понимаю, — вдруг говорит сын Хотуру. — Чтобы запретить сражаться. Чтобы запретить сражаться МНЕ! Пришить мою душу к своему балахону! А, пропасть! У волков женщины, взятые в бою, а у меня — купленные рабыни! Кто не был на войне — у того нет ничего! — он уже кричит. — Отец, мои сверстники брали женщин в бою, а я получаю то, что уже принадлежало другим!

— Мы давно не воевали, — неожиданно зло говорит волк из свиты Ориту. — Наши рабыни — обрезанные деревенские девки и подранки. У моего отца были военные трофеи и восемь детей, а у меня подохли две девки, а третья скинула ребёнка!

— Деревенские холуи дерутся, только отвернётся Наставник, — говорит другой волк, немолодой и со шрамом на лбу. — Львятам Льва не годится лгать — я скажу, что думаю. Разве плебс заключает сделки? Как бы не так! Сперва их щенки грызутся между собой, а потом они приходят в храм, приносят пожертвование за удачную покупку рабыни и клянутся, что это был не поединок, а бедный человек продал своего сына соседу…

— Дальше так пойдёт — деревенские мальчишки будут сильнее волчат…

— Эти девки — с тобой, Львёнок Льва — они боевые трофеи? Вот, смотри, Наставник, как это должно выглядеть!

Вокруг помоста под навесом — толпа. Кричат уже все, беседующие вскочили на ноги, диспут превратился в митинг и грозит перерасти в свалку.

— Эти девки прокляты Творцом! — вопит бесплотный. — Посмотрите на их лица! Бесстыжие твари, да ещё с оружием!

— Это волки! — кричит Элсу так, что я понимаю: командный голос он вполне может выработать. — Это такие же волки, как все волки! Кто может поручиться, что его ждёт в бою? Он может быть ранен, убит, покалечен, может стать чужим трофеем! Вас учили бросать братьев?! Так вот, лично я братьев не бросаю!

— Любимый братец, — говорит пожилой волк из местных. — Чангранский Львёнок, чистый Львёнок, живи счастливо… Я вот не знаю, что сталось с двумя моими братьями…

— А если они были в плену и боятся вернуться? — говорит Кору тихо, но все почему-то её слышат. — Если они боятся, что ты проклянёшь их? Они же любят тебя… как я — своих братьев и своего командира.

— Мы не отрекаемся от братьев! — говорит Анну. — Если брат не предал — то и мы его не предадим. А тот, кто называет наших братьев, которые сражались за Прайд, бесстыжими тварями — сам богоотступник!

— Уважаемый Господин, — говорит Ар-Нель Хотуру, — скажите мне, вы ведь не отреклись бы от своих сыновей или от своих братьев, если бы с ними случилась беда? Ваш сын — прекрасный Юноша, но пути Творца неизвестны никому. Неужели вы отреклись бы?

Хотуру поправляет ворот на шее. Он совершенно потерян.

— А вы, Господа? — обращается Ар-Нель к толпе. — Среди вас ведь только честные бойцы, верно? Нет предателей? Вы бросили бы брата? Друга? Не приняли бы его калекой или женщиной?

Волки вопят, кто-то выдёргивает меч из ножен:

— Львёнок Льва, я с тобой!

— Будут битвы? Будут?

— Мы покончим с ложью, — говорит Анну. — Битвы будут.

— Уважаемый Господин Хотуру, — говорит Ар-Нель сердечно, — отпустите деревенских Мальчиков домой. Они, их родители и их дети будут благословлять ваше имя, поверьте мне.

Раньше, чем сам Хотуру успевает среагировать, его сын спрыгивает с помоста, обнажая кинжал. Он подходит к ошалевшим мальчишкам и режет верёвки. Мальчишки переглядываются — и грохаются ниц. Ар-Нель проскальзывает сквозь толпу к ним, садится рядом на корточки:

— Скажите мне, — говорит он, поднимая одного из них за плечи, — вы будете благодарны Господину, который справедлив к вам?

— Ты — посланец Творца, — шепчет парень. Слёзы текут у него из глаз.

Его друг вскакивает, делает несколько быстрых шагов и преклоняет колени перед помостом — его лицо подвижнее и живее, он, кажется, уже смекнул, что надо делать.

— Львёнок, да продлит Творец твои дни во сто крат, — говорит он с восхищением, которое усиливает искренность радости, — этот чужой парень, этот язычник, он верно тебе сказал! Мы будем за тебя молиться, наши дети, наши внуки, мы соседям расскажем…

Хотуру поражён. Мальчишка кланяется земно.

— Ты был прав, кажется… — бормочет Хотуру.

— Я готов верить в истину, — говорит Ар-Нель воодушевлённо. — Я хочу принять вашу истинную веру. Уважаемый Господин, мы вернём миру истину, страсть и битвы, правда?

— Эй, — говорит волк коленопреклонённым деревенским, — брысь отсюда!

Кто-то открывает ворота. Мальчишки удирают, взявшись за руки. Волки свистят им вслед и хохочут. Девочки Анну смешались с толпой. Случается момент общего экстаза, всем хочется вина, драться и петь песни, Анну и сын Хотуру обнимают Ар-Неля — и он не возражает, Юу рубится на палках с кем-то из волков, а куда делся бесплотный священник-Наставник со своими служками, я за всей этой суетой не заметил.

Это нехорошо.

— Эткуру, — говорю я Львёнку, который ближе. — Надо бы закрыть ворота за запор.

Эткуру смотрит на меня, улыбаясь. Машет рукой, отмахиваясь от тревожных мыслей, как от мух.

— Кому понадобится — тот всё равно их откроет, — говорит он. — Или найдёт другой способ смыться. Но знаешь, Ник, Анну обо всём позаботится. Он умный, он ведёт себя спокойно — значит, он обо всём уже подумал.

— Я не буду спать этой ночью, Учитель, — говорит Ри-Ё мне в самое ухо.

— Вот безумие! — смеётся Ви-Э. — Ар-Нель, я тоже хочу принять истинную веру! Эткуру, ты же поможешь мне, миленький?

Северяне — закоренелые вольнодумцы, никому из лянчинцев и в голову не приходит, что в такие вещи можно играть. Шуточки наших скептиков принимают всерьёз; южане вообразили, что обратили «упрямых язычников» в истинную веру — и сами обрели откровение.

Новообращённые во многих человеческих культурах воспринимаются избыточно серьёзно.

Во двор вытаскивают глиняный сосуд с вином — вместимостью литров в тридцать. Волки Хотуру режут коз. Форменный импровизированный праздник — напряжение между девочками и волками сошло на нет, волки, девочки и Львята передают друг другу круглые оловянные чаши, толкаются и хохочут. Крутые кудряшки шальной девчонки, отросшие по плечи, перевязывают чёрной «банданой» — и она рубится на палках с юным волчонком под хохот и свист его старших товарищей. Девчонка хорошо повоевала, волчонок войны ещё не видел — она выбивает его оружие в три удара. Он возмущается, она возвращает ему палку — и снова выбивает в три удара, и волки смотрят восхищённо, горящими глазами, а девчонка улыбается победительно и поглаживает пальцами короткий светлый шрам на скуле…

Этот шутливый спарринг очень многое решает и меняет.

— Тхонку, тебя женщина победила! — потешаются волки, но Тхонку и не думает лезть в карман за словом.

— Это не женщина… в смысле, не рабыня какая-то там! Это — мой бывший старший брат, да ещё и воевавший! — говорит он важно. — Разве Творец покарает того, кого брат учит сражаться? Ведь новичок всегда проиграет ветерану…

— Хитрый шакалёнок! — смеётся девчонка, толкает его в плечо и протягивает чашу с вином.

И всё.

Запреты и недоверие ломаются с треском.

К вечеру лянчинцы — и здешние, и наши — пьяны в хламину, весело злы, накручены и испытывают друг к другу чувства, далёкие от братских.

Пьяный Мингу, сын Хотуру, рубится с трезвым Юу, огребает палкой по лбу, хихикает, трёт шишку и упрашивает Юу остаться или взять его, Мигну, с собой. Юу снисходителен и ироничен — пытается подражать Ар-Нелю, но не говорит ничего по-настоящему злого — Мингу ему симпатичен и смешон.

Под навесом, где горят плошки и роится поющая мошкара, Хотуру пьёт с Эткуру, стараясь не смотреть на нетатуированное и открытое лицо Ви-Э, перебирающей струны тень-и рядом со своим господином. Улыбается умильно, почти заискивающе, говорит:

— Львёнок Льва, ты ведь и сам понимаешь, что мальчишкам нечего делать тут, в этой дыре, когда войны с Кши-На может и не быть… да и какие из кшинассцев трофеи! Хрупки, ломаются… не знаю, каким чудом ты взял такую — другим-то не везёт. Да ну! Прайд всегда смотрел на юго-восток — ты, Львёнок Льва, замолви слово там, в тени Престола, а? Возьмёшь ли его… на юг?

— Кши-На… гибкий клинок, — мурлычет Эткуру, гладя волосы и плечи Ви-Э, наплевав на обычаи и этикет Лянчина. — Для верной руки… Мы с кшинассцами весь мир уложим в пыль, если все будут блюсти договор… И твой сын… он мно-ого увидит… Такие победы… Ты пожалеешь о своём возрасте, брат!

— Рано, миленький, рано, — пытается предостеречь Ви-Э, но мало кому удавалось заткнуть Эткуру, когда он под газом. Глаза у Пятого Львёнка горят, он смотрит в темнеющие небеса, улыбается мечтательно.

— Видишь, Хотуру — я и северян могу убедить в чём угодно! Весь мир будет наш — истинная вера, совсем истинная, без лживых бредней всякой продажной дряни…

Хотуру пьёт, кивает. Вечер пахнет свежо и сладко, яблочным запахом весенних южных сумерек. Небо наливается лиловыми чернилами близкой ночи. Двор заполняют длинные тёмные тени, волки зажигают факелы, лица в мечущемся факельном свете становятся нежнее, бои похожи на танцы.

Дерутся и обнимаются. Пытаются выяснять отношения. Шутливые поединки заводят южан сильнее, чем северян — и южане не знают, что делать с этим возбуждением, у них нет опыта. Пытаются справляться, как могут.

Наш Олу, с отличным фингалом, украшающим одухотворённую страстью физиономию, прижал плечами к стене девочку с чёлкой, в проклёпанной сталью куртке, закрывающей грудь, как кираса, говорит жарко и умоляюще:

— Келсу, я… я тебя рабыней не считаю, ты не думай. И… не я тебя резал, это не против Завета… Я всех своих девок продам, раздам… честное слово… ради тебя…

Келсу не отталкивает его, но и только. Говорит с улыбкой печальной и циничной:

— Отпусти меня, Олу. Твои трофеи — товар: «Продам, раздам!» Знаешь, я хочу держаться подальше от братьев… лучше уж северяне. Лучше уж быть бесплотным, лучше всю жизнь жить одной, лучше не оставить ни детей, ни следа… но чтобы никто не предал.

Обветренная физиономия Олу кривится как от сильной боли.

— Прокляни меня Творец, я братьев не предавал, Келсу!

— Я не брат.

— Я тебя хочу!

— Это грешно. Это действительно грешно — называть себя братом, обещать луну с небес, ночью взять, а к утру корчить из себя праведника… Так и язычники не поступают.

— Я не знаю, как тебе доказать, — говорит Олу, и я вижу на его щеке блестящую влажную полоску. — Ты же не поверишь, что я не стал бы утром…

— Докажешь в бою… если не передумаешь, — режет Келсу и легко высвобождается из рук Олу. Уходит — и Олу с тоской смотрит ей вслед, а потом идёт пить: хозяева притащили шестой кувшин.

Медный удар гонга с храмовой башни встряхивает, как стакан холодной воды в лицо — долгий тягучий звук плывёт над всеми мирскими шумами, кажется, целую минуту. Лянчинцы опускаются на колени, смотрят на небо: звезда Элавиль, Око Творца, она же — близкая к Нги-Унг-Лян Вега, голубая и холодная, мерцает и дрожит над башней храма. Волки словно разом протрезвели — их лица вдохновенны, кажется, им неловко от собственной неожиданной храбрости и свободы, они смущены, как дети, остановленные окриком во время шалости. Ар-Нель преклоняет колени вместе с лянчинцами, смотрит в небо отрешённым задумчивым взглядом; Ви-Э следует его примеру. Остальные северяне собираются вокруг меня, в тени сторожевой башни. Они еле притронулись к вину, настороже и встревожены.

— Учитель, южане с ума посходили? — спрашивает Ри-Ё шёпотом, осторожно дёргая меня за рукав. — Что это с ними?

— Дорвались, — говорит Дин-Ли, еле заметно улыбаясь. — Сегодня следует спать вплоглаза. Неизвестно, что им взбредёт в голову.

— Ча доиграется, — ворчит Юу еле слышно. — Руку по локоть суёт прямо в пасть…

Я киваю. Ар-Нель — любитель играть с огнём. Его авантюра так перевернула всё с ног на голову, что я пока не понимаю, хорошо ли, полезно ли то, что он делает.

Если лянчинцы заподозрят его в кощунстве — Ар-Нелю не жить.

Но вдруг он не кощунствует?

* * *

С тех пор, как люди Львят пересекли границу Лянчина, Кору слишком часто чувствовала страх.

Никак не получалось его в себе заглушить.

Иногда к нему примешивалась ледяная расчётливая злость, иногда злость проходила, сменившись приступом страстной нежности к командиру, но страх существовал фоном для всего. Такого страха Кору не ощущала ещё никогда, даже в том бою, который они вместе с Маленьким Львёнком проиграли, даже в плену, даже в моменты, которые казались ей самыми нестерпимыми в жизни.

В бою по-настоящему бояться некогда.

После последнего боя… было слишком много всего.

Потом была надежда, настолько яркая и тёплая, что все неурядицы и мытарства казались мелкими препятствиями. Кору истово ждала. Дождалась. И все тяжёлые, грязные и унизительные события прошедшего года смыла любовь.

И вот теперь, с того момента, когда, кажется, можно было бы уже позволить себе стать счастливой, более счастливой, чем вообще возможно на земле, а не в эдеме — счастье вытеснил страх.

И Кору печально призналась себе, что боится своих братьев гораздо сильнее, чем врагов.

Ей теперь снились ужасные сны. Окровавленные человеческие тела с содранной кожей, клубки кишок в крови на каменных плитах, отрезанные головы, слепо смотрящие с шестов слепыми глазницами — и всё это имело отношение к ним: к Кору и её командиру.

Это с них сдерут кожу и бросят ещё живое мясо на корм собакам. За то, что выжили, хотя должны были умереть, за то, что они прикасались друг к другу, но хуже того — за то, что они друг друга любят. Маленький Львёнок — и падшая тварь, военный трофей. Во сне Кору кричала, что её командир не виноват — это Творец сделал его великодушнее, чем смеет быть Львёнок Льва — но никто не слышал её воплей. Совсем как в жизни.

И за собственное тело, как и после того боя, Кору боялась меньше, чем за тело командира. Будто бы Маленький Львёнок стоял под дулами ружей в одной рубахе, а сама Кору смотрела на это, связанная по рукам и ногам — и не могла ничего сделать. Вот что было мучительнее всего.

Кору жалела, что не убедила своего командира остаться на севере — но понимала, что ей бы и не удалось его убедить — кровного Львёнка, который не может прятаться по углам, когда нужно сражаться за истину.

У Кору вызывала нестерпимую тоску мысль о том, что она может не успеть родить от командира ребёнка. Этого больше всего хотелось — его ребёнка, ему ребёнка, облечь свою любовь и преданность в живое тело, в кровь из крови их обоих.

Кору парадоксальным образом радовала её новая ипостась. Оказалось, что метаморфоза уничтожает расстояние между любящими людьми — а всё, что Кору знала о метаморфозе раньше, оказалось ложью, выдуманной Наставниками-богоотступниками.

Когда командир сказал ей, что многие Наставники оказались лжецами и предателями, Кору поверила тут же и безоговорочно. Маленький Львёнок воспитывался среди Старших Прайда, он знать не знал о многих вещах, которые обсуждались кругом ниже — но Кору с детства слышала страшные сказки, в которых, кроме прочих чудовищ, описывались Наставники-отступники. Эти исчадья в человеческом облике сперва продавали за деньги собственную плоть, а потом, за власть — и собственную душу. Об этом рассказывали старые бойцы — а значит, это не могло быть ложью. Впрочем, сам Маленький Львёнок тем более не мог ошибаться — Кору не сомневалась в его непогрешимости.

Разумеется, всё, чему отступники учили юных бойцов, было нашёптано им владыкой преисподней, мерзкой тварью, ненавидящей человеческий род. Из-за этого волчата не могли должным образом переносить удары судьбы, ломаясь при первом порыве урагана. Из-за этого сама Кору в начале метаморфозы чувствовала себя раздавленной крысой в крысоловке, а её командир был потерян, нервен и зол… Впрочем, может, Маленький Львёнок вёл себя жестоко и несправедливо, потому что Кору безобразно расклеилась, как знать…

А она расклеилась, распустила сопли и пала духом, потому что ей вдалбливали с раннего детства: пленный, а тем паче — девка — всего лишь шлак, отходы войны, помои, грязь… Даже не страшно, просто безнадёжно и нестерпимо — больно, стыдно, дико, одиноко настолько, будто все люди мира исчезли в одночасье — никто не поможет, да и не заслуживает она помощи, такое было отвратительное чувство… И вдруг помогли — враги.

Кору никогда и никому не призналась бы в этом, но с благодарностью северянам она не могла совладать. Их надо было ненавидеть — они, язычники, отребья, похотливые гады, ломали её, как хищную зверушку, заставляя изменять собственные представления, впитанные в кровь… Но Кору переломалась, и выздоровела, и раскрылась, как бутон раскрывается в цветок, и внезапно поняла, что ей ничто не мешает жить, чувствовать и думать, что думает она даже яснее и лучше, чем раньше.

А северяне, язычники, отребья и всё прочее, постепенно собрали её разбитое сердце из осколков. Они, враги, учили её управляться с собственным, вышедшим из-под контроля телом. Они учили её владеть собой, объясняли смысл странных знаков, подаваемых изнутри — в конце концов Кору осознала, что такое женщина. Что такое — она сама.

Кору поняла, в чём заключается — и всегда заключался — смысл её жизни. В любви и служении. В любви и служении командиру, Маленькому Львёнку, Элсу. И когда, во время последней встречи в пограничной крепости, Маленький Львёнок пообещал, что возьмёт её себе — Кору осознала окончательно: Творец создал её для него, и никакие бедствия не смогут помешать его промыслу.

Жить за командира, умереть за командира.

И с того дня Кору планомерно и методично возвращала себе слегка утраченную боевую форму. Северяне ей не мешали, даже больше — молодые солдаты соглашались на спарринг с девкой на удивление легко. Варсу, её боевой товарищ и товарищ по несчастью, перестала быть девкой, отдала себя навсегда чужаку, молодому мужчине, младшему офицеру северян с трудным именем; другой офицер, уже не юный, спокойный человек, назвавший Кору Ласточкой, подарил ей отличный нож и предложил жить у него в доме. Кору отказалась — её душа принадлежала Маленькому Львёнку — но нож взяла, и офицер не оскорбился. Когда рукоять ножа легла в ладонь — Кору тут же вспомнила, что когда-то до метаморфозы нож был для неё не намного меньшим символом, чем меч.

Враг вернул ей оружие. Ей, трофею, вернул священное стальное лезвие. Человеческую суть. Перестал быть врагом по-настоящему?

Разумеется, после такого жеста от северян, Кору и в голову не пришло начать убивать. К тому же её командир велел терпеть и ждать — поэтому она каждый вечер швыряла нож в фанерную мишень для стрельбы на крепостном дворе, училась ласкать мужчин и мириться с собственным новым телом, перенимала у северян фехтовальные приёмы — и ждала. Кору была хорошим солдатом, дисциплинированным и терпеливым — Маленький Львёнок мог положиться на её способность выполнять приказы.

Зная, что командиру может понадобиться любой её навык, Кору училась у врагов каждой мелочи, которая казалась полезной. И в душе её не было страха.

Во Дворце Снежного Барса, оставшись с Кору наедине, командир сказал: «Не могу видеть, как ты плачешь. Сразу вспоминаю ту крепость… и мне кажется, что всё кончено», — Кору повинилась, да, её пробило на эти глупые слёзы, потому что она дождалась-таки и слишком счастлива видеть Маленького Львёнка живым. И всё, больше она не плакала, как не плакала, когда ещё была сыном своего отца.

Слёзы — не от боли. Слёзы — когда сердце рвётся на части.

Ночью, после той встречи во Дворце, командир сказал: «У меня такое чувство, что ты снова учишь меня фехтованию», — так улыбаясь, что Кору сгорела и возродилась из пепла. Только смущение помешало ей сказать, что любого северянина в своей постели она воспринимала, как инструктора — а Маленький Львёнок всегда был солнцем внутри неё. Их первая же интимная встреча объяснила Кору, почему безмерно преданы северянки и глухо апатичны рабыни: телесно её сделали женщиной чужие солдаты, но душой она всегда была женщиной командира.

Не треснувший глиняный горшок с помоями. Ножны — клинку.

А потом Кору подумала, что — серьёзнее, чем ножны. Нож в рукаве. Маленькому Львёнку понадобится нож в рукаве или в сапоге. Кругом — измена.

Политика — не солдатское дело, но политический расклад был ей очевиден. Лев Львов приказал Пятому Львёнку убить её командира. Эткуру, настоящий Львёнок, блюдущий Истинный Путь и честно верующий в Творца, не смог убить брата, ослушавшись отца — тем поставив и себя вне закона.

Человеческого, неправого, а не небесного закона.

Вся болтовня о лживых советниках — просто болтовня для отвода глаз, хотя советники лживы, конечно. Истина в том, что сам Лев Львов предал Истинный Путь. Против земных и небесных запретов приказал брату убить брата. К тому и шло: Кору достаточно знала об обрезанных Львятах, о проданных Львятах, о Львятах, брошенных на поле боя умирать или что похуже — и о подлых интригах в тени Престола Прайда. Не питала иллюзий.

И вот теперь трое Львят решились на отчаянное дело, которое должно восстановить справедливость. Пятый Львёнок должен будет вызвать самого Льва Львов, Повелителя Воды, Огня и Ветров, Владыку Вселенной, на бой. Собственного отца, забывшего Истинный Путь — на смертный поединок за правду. Анну — полководец Пятого, должен будет поддержать старшего брата со своими верными волками. А Маленький Львёнок — общее знамя, чистота и честь. Причина.

И Кору осознала, что присягнёт Пятому Львёнку, или даже Анну, если так повернётся жизнь, как Льву Львов на собственном ноже, ни на мгновение не задумавшись. Не колеблясь. Деяния падшего владыки переполнили чашу гнева Отца Небесного: Лев волен в жизни и смерти детей, но не волен грязнить чистоту их душ, подстрекая к братоубийству. Ей было понятно, почему волкам ничего не сказали прямо — всё-таки для осознания такой ужасной вещи, как падение Льва Львов и будущий переворот, требуется время. Она во всём соглашалась со Старшими Львятами, которым заведомо виднее, как правильнее поступать, только против воли смертельно боялась за своего командира, потому что он был ещё очень болен, страшно утомлён — и самая яркая мишень красовалась именно на его сердце.

Момент слабости — попытка намекнуть, что хорошо бы остаться на севере, хотя бы до тех пор, пока не исчезнет этот румянец пятнами, зловещая тень лихорадки… Момент слабости — женской. Отметён. Больше слабости не будет.

Командир Кору решил воевать. Кору заняла своё обычное место — слева и чуть сзади — а Маленький Львёнок не спорил. Кору по-прежнему оруженосец.

До самой границы Кору была совершенно спокойна.

Она познакомилась с людьми Анну. В начале дороги волки смотрели на Кору, как на двухголовую лошадь, но их молчаливое неодобрение её не смущало, потому что командир совершенно игнорировал все эти мрачные взгляды в спину.

Маленький Львёнок стал почти таким же, как дома, до войны — даже, пожалуй, лучше, чем до войны. Он по-прежнему верил Кору, он так же, как раньше, болтал с Кору, доверяя свои тайные мысли, уверенный, что его секреты умрут вместе с оруженосцем — но теперь Маленький Львёнок относился к ней гораздо ласковее, иногда обнимал даже днём, называл «моя Кору»… Их связь стала глубже, а секреты друг от друга совсем сходили на нет: по ночам, когда все, кроме них, спали — Кору и её командир шёпотом раскрывали друг другу душу. Настежь.

Маленький Львёнок признался, что там, в приграничной крепости, в подвале, в первый день плена, был смертельно перепуган и с трудом понимал, что делает — Кору догадалась, что о таком не говорят даже родным братьям, и сама впервые в жизни рассказала о своих давних снах, в которых она проигрывала бесценному командиру запретный спарринг на боевом оружии; даже во сне она не могла себе представить, что выиграет такой бой, но и проигравшая, чувствовала запредельное счастье. В ответ Маленький Львёнок прижал её к себе, так что кости хрустнули, и прошептал, чуть не касаясь уха губами: «Несчастные мы дураки, вот что…»

Могло ли чьё-то недоброжелательство хоть чему-то помешать в таком счастливом случае?

Тем более, что на границе вдруг объявился отряд освобождённых пленных. У Кору сразу отлегло от сердца: во-первых, среди них оказался Мидоху, надёжный, спокойный парень, а во-вторых, появление других воюющих женщин сделало саму Кору не исключением, а правилом.

Мидоху улучил момент перекинуться с Кору парой слов.

— Как ты можешь жить? — спросил он скорбно.

Кору это неожиданно рассмешило.

— Очень хорошо, — сказала она. — Не хочу тебя обидеть, брат, но твой печальный голос — это жутко смешно. Скажи, что хуже — лишиться того, чего мы лишились, или лишиться правой руки?

Мидоху смутился.

— Ну… без… в общем, без руки ты — не солдат. А так — нет.

Кору хлопнула его по плечу.

— Вот видишь. Мы с тобой — солдаты, значит, не всё ещё потеряно.

— Тебе грудь не мешает? — спросил Мидоху, смущаясь ещё больше.

— Мешает, — Кору подумала, что это глупо отрицать. — Переучивалась двигаться из-за неё. Долго. Но она, понимаешь, нравится командиру.

— Ты всегда была фанатичным служакой, — улыбнулся Мидоху.

— Я всегда его любила, — сказала Кору. — Я могу рассчитывать на тебя, когда понадобится защищать командира? Я страшно рада видеть тебя живым и рядом с нами, брат. Ты всегда был хорошим бойцом; лишний меч ещё никому не мешал.

— Ты так ведёшь себя, словно метаморфоза не понизила, а возвысила тебя, — сказал Мидоху озадаченно.

— Это так, брат, — кивнула Кору. — Теперь я больше, чем просто телохранитель. Теперь я — идеальный телохранитель, брат. Везде — и в спальне тоже.

— Бесстыдница, — пробормотал Мидоху, смущаясь вконец, даже краснея. — Похабничаешь, как северянка.

— Конечно, — кивнула Кору весело. — Поживёшь в хлеву — пропахнешь навозом. Ничего не поделаешь!

Кору думала, что этот разговор может настроить Мидоху против неё — но он странным образом напомнил её товарищу-бестелесному старую боевую дружбу и укрепил отношения. Кору сочла Мидоху «нашим человеком» и решила, что при случае ему можно будет довериться. Ещё, по её разумению, можно было доверять послам-северянам, особенно Барсёнку Ча, совсем уж «нашему», и кое-кому из лянчинских женщин с хорошими лицами людей, спокойно идущих на смерть. Ночь в приграничной северной деревушке, подслушанные обрывки разговоров и общий душевный подъём заставили Кору заподозрить, что многие волки догадываются об истинной цели Старших Львят.

Догадываются — и идут с ними. Значит, тоже готовы присягнуть Пятому Львёнку. Это внушало радость и надежду.

Но когда утром чудесного весеннего дня отряд, наконец, пересёк границу, страх вдруг воткнулся в сердце Кору, как длинный стилет.

Она смотрела на деревенские постройки, закрытые наглухо, как женские тела — именно от взглядов волков, смотрела на лица соотечественников, напряжённые, привычно испуганные, смотрела на суровые лики Творца, вырезанные из дерева и камня, на звезду Элавиль на синих знамёнах Лянчина — и вдруг подумала…

Неожиданно. Творец, Отец Небесный, милостивый — никак, тут всё так же, как всегда?! Больше полугода прошло, столько всего произошло — и ничего не изменилось? Никто не радуется? Никто не встречает, не приносит воды и мёда, никто не улыбается «нашим» Львятам, которые вернулись, чтобы всех освободить?

Что же получается?

Нас ведь действительно могут проклясть, подумала Кору — и ужас окатил её жаркой волной. Война. С братьями, которые будут жесточе врагов. Это, наконец, осозналось в полной мере.

И с этого момента мучительный страх за Маленького Львёнка так её и преследовал. И Кору была каждый миг готова закрыть командира собой, потому что ждала удара с любой стороны.

Кору пришлось очень недолго гадать, сможет ли она убить брата по вере.

«Брат» попытался обнажить меч против её командира. И она убила. Без малейших колебаний, без угрызений совести, без жалости. И когда отвратительный труп выскользнул из седла на молодую траву, Кору поняла — при жизни он и не был её братом по вере. Она уже приняла другую веру. Более истинную.

Потому что вера в Творца, похоже, раскололась на части. На одной половине оказались рабы Наставников-отступников, готовые предать и быть преданными, на другой — «наши» Львята, верующие в истинную братскую любовь.

Кору не ожидала войны за веру в собственной стране — но так уж выстроились светила небесные. Волки — воины Творца, а ещё они — воины Прайда. Но в священных книгах сказано, что Прайд — священный братский союз — волей Отца Небесного уподоблен прайду истинных львов. «Угрызающий собственных собратьев — да сгинет в пустыне, скуля в одиночестве», — это Кору тоже помнила с детства.

В нынешние ужасные и нечестивые времена Львы и волки угрызали собственных собратьев. Чтобы пресечь это святотатство, прикрытое высокими статусами и громкими, якобы несущими истину словами, стоило сражаться.

С лжебратьями.

Кору не понравился Львёнок Хотуру. Она не доверила бы ему глиняного черепка — а он ведал большим куском пограничной земли. Лев Львов, значит, говорил, что «границу запирают их мечи»? Это тоже ложь. Границу держали не мечи, а слова «наших» Львят — и этот тип, Львёнок по рождению и облезлый деревенский кот по манерам, льстиво мяукал и оббивал ноги, думая, не разорвут ли его на части, случись ему выпустить когти.

Но, послушав разговор, Кору подумала, что когти, пожалуй, так и останутся скрыты мехом внутри мягких лап. У Хотуру один признанный сын, а иметь одного ребёнка — значит, жить в вечном страхе за его будущее. Хотуру думает о женщинах для Мингу — о внуках думает. Лев Львов дал ему землю, а дать внуков может только Творец… и новая истина, решила Кору, скрывая улыбку.

Волки Хотуру быстро поняли, какой запах несёт ветер с севера. Теперь им сложно будет приказать сражаться с «нашими», думала Кору — опасно. Их нынешнее веселье — всего лишь принятие очевидных священных истин, а вот если они не выполнят приказ, выйдет измена.

Возможно, Хотуру достаточно умён, чтобы не провоцировать бунт?

А Барсёнок Ча, вдохновлённый дружбой с «нашими» Львятами и истиной, говорил, как восьмой пророк — и Наставник-отступник взбесился и потерялся. Обращённый язычник победил его прилюдно в богословском поединке. Конечно, это всего-навсего деревенский Наставник — хорошо, если он знает буквы и может прочесть несколько первых страниц в священной книге — но этому терять нечего. Кроме власти.

«Запомни, Кору, — говорил дядя Ринту когда-то в далёком, но незабытом прошлом, — мужчину от подлости остановит честь и вера, женщину — любовь и жалость к детям, бесплотного не остановит ничто. Недаром телохранители Льва Львов — обрезанные бойцы. Они не любят ничего, кроме власти — опасайся их, как никого не опасаешься».

И Кору очень понравилось, что его командир поел бараньего сердца, зажаренного на углях специально для «наших» Львят, но едва притронулся к вину. Кору тоже чуть пригубила, только чтобы держать чашку в руке — несущим истину не годится пить вино, как воду.

Тем более, что Анну и Ча тоже почти не пили. Они вели с чужими волками благочестивые беседы — и это было так здорово, что Кору всю ночь бы слушала, но Наставник ударил в гонг, когда звезда Элавиль засияла над башней храма, над собственным медным изображением. По-хорошему, после молитвы надлежало бы лечь спать.

Чужие волки устроили «наших» в кордегардии, предназначенной для молодых бойцов, у которых ещё не было детей. Это помещение всегда строилось с большим запасом — именно для того, чтобы в случае необходимости вместить братьев, которых привели обстоятельства и война.

Кору позабавило, что чужим даже в голову не пришло заикнуться, что женщинам и мужчинам не пристало делить одно помещение и спать бок о бок, или даже просто намекнуть, что женщинам полагалось бы пойти в жилище рабынь. Видимо, уравнять в правах волчиц и рабынь показалось кощунственно, хоть и те, и другие — женщины.

Кору с удовольствием отметила, что истина есть истина, если ей внимают настоящие братья.

Тюфяков на всех не хватило, на утоптанный глиняный пол набросали в три слоя соломы, накрыли одеялами — «наши» кое-как устроились. Масляные светильники в нишах горели тускло, все устали, многие были изрядно пьяны — хотелось спать, но Анну сказал, когда вышли местные рабы:

— Закройте один глаз, вторым — смотрите, — а когда такой Львёнок не велит спать одним глазом, выставив караул в доме собственного брата, лучше не спать обоими глазами, чего там…

Тем более, что командир задрёмывал на ходу. Женщины-волки сложили стопкой несколько тюфяков, Кору и Мидоху постелили сверху свои плащи, Маленький Львёнок сказал: «Кору, останься со мной…» — лёг и заснул раньше, чем его голова коснулась ложа, не снимая сапог и оружия. Кору стащила его сапоги, расстегнула ремень — а командир так и не проснулся.

Грудная лихорадка. Всё ещё очень мало сил — хорошо, что не чахотка…

— Кору, — сказал Мидоху, — обними его и поспи рядом. Говорят, здоровое дыхание придаёт больному сил.

— Да, — сказала Кору и расстегнула командиру воротник. — Я так и сделаю. Чуть попозже. Мне надо выйти на минутку. Ты ведь не собирался спать?

Мидоху покачал головой и положил на колени меч.

— Я сейчас вернусь, охраняй командира, — сказала Кору и пошла к выходу.

Ей не надо было по нужде. Она толком не понимала, что ей надо. Просто почему-то очень хотелось выйти на воздух.

— Кору! — окликнул Анну. — Далеко?

Кору подошла. Анну пил холодный северный травник из чашки для вина. Барсёнок Ча смотрел на Кору спокойными, бесцветными, как у всех северян, глазами и улыбался.

— Ты очень хорошо говорил, брат, — сказала ему Кору. — Совсем как Наставник святой жизни.

— Мне хотелось бы почитать священные книги, дорогая сестра, — сказал Ча. — Мне хотелось бы проникнуть в самую суть истинной веры, понимаешь? Чтобы, если случай сведёт меня с умным и тонким собеседником, не пришлось уморительно и нелепо выходить из себя, как этот Наставник-неудачник.

Анну коротко рассмеялся. На Ча он смотрел, как на любимого брата — преданно.

— Я достану тебе книги, — сказал он. — Мы доберёмся до ближайшего города, и я куплю тебе Собрание Истин и Книгу Пути. Ты, Ар-Нель, опять меня удивил.

— Долго ждать, — вдруг вырвалось у Кору. — Знаешь, Барсёнок, у Хотуру ведь молодой сын, он на внуков надеется, а ещё есть дети волков… В храме должны быть и Собрание Истин, и Источники Завета, и Книга Пути, и не по одной, я думаю. Чтобы учить детей. Я попрошу у Наставника? Скажу, что нужно для язычников, которые пока сомневаются, а? Ты говоришь так хорошо — пусть эти книги помогут тебе говорить ещё лучше.

Ча покачал головой.

— Позволю себе усомниться, что этот Наставник станет разговаривать с женщиной, милая сестра. Но он глуп, а я признателен тебе за желание помочь.

— Я попробую, — сказала Кору. — Если не станет, значит, не станет.

— Хорошо, — сказал Анну, и Кору вышла из казармы мимо часовых — северянина из «наших» и трёх волков из свиты «наших» Львят.

Как это «не станет разговаривать с женщиной», думала Кору. Я ведь не простая женщина, не деревенская рабыня, я — волчица, меня послали Львята из Чанграна! Книги нужны для обращения неверных! Как Наставник может препятствовать священной миссии?

В одном случае, решила она. Если он — вправду отступник. Так это и можно проверить.

Кору вышла во двор.

Наступившая ночь была свежа, почти холодна; зеленоватая луна, ущербная с краю «в старость», сияла в чёрных прозрачных небесах чисто и ярко, но священная звезда Элавиль стояла прямо над луной, и лунный свет не застил всевидящего ока Творца. Факелы во дворе догорали и чадили, но небесный свет был так ярок, что от строений протянулись длинные тени.

Чужие волки разошлись по своим местам. Спать ушли. По двору бесшумно сновали тени рабов и рабынь — мели двор, сбрызгивали водой, подбирали разбросанную посуду, объедки, забытые платки и куртки. В конюшне теплился огонёк — там ещё кормили и чистили лошадей.

В жилых помещениях волков и покоях Львёнка огонь не горел, зато окно храма бросало на плиты плаца длинную жёлтую полосу света. У дверей храма, на ступенях, сидели волки, четверо, и переговаривались вполголоса.

Что за дикость, подумала Кору, оставлять караульных у храмовых дверей! Зачем?! Хорошо, Хотуру не доверяет Львятам из Чанграна, но, если не веришь — поставь телохранителей у дверей и окон собственной спальни! Не думает же Хотуру, что «наши» могут ограбить Творца? Правоверные в доме у правоверных — ради власти и дележа полномочий может случиться всякое, но уж не осквернение общих святынь!

Единственное логичное объяснение, которое Кору придумала — у Хотуру в храме важный разговор, и он не хочет, чтобы этот разговор слышали «наши». Но раз он не хочет — то просто необходимо услышать.

Входить в храм через охраняемую дверь Кору передумала. Зачем сообщать о себе?

Она нырнула в тень, как в воду, и прижимаясь к стене, неслышно ступая и почти не дыша, пригнувшись, прокралась мимо освещённого окна. Обошла храм вокруг.

Жильё для рабов и рабынь тоже стояло тёмное. А дверца для храмовых служек, похоже, не была заперта: на ступеньках сидел волчонок лет шестнадцати и спал, прислонившись головой к дверному косяку. Его меч в ножнах лежал рядом с ним. От волчонка пахло вином шагов с шести.

Кору усмехнулась. Горе-караульщик, видимо, был трезвым, когда его ставили на этот пост, а набрался потом — флягу с остатками вина он прижал во сне ладонью к бедру. Этот мальчик, наверное, не верил, что Львята Льва и их люди способны на какой-то подлый поступок, или просто, как все нормальные люди, не мог представить себе злодеяния в храме.

Кору осторожно толкнула дверь — и та отворилась без скрипа: уж в храме-то богоугодно тщательно смазывать петли! Кору перешагнула через ногу волчонка, вошла в узкий коридор, по которому в храм носят светильное масло и прочие мирские вещи для освящения, и прикрыла дверь за собой.

Коридор был тёмен и пуст, зато из храмового придела на маленький алтарь, где освящались масло, мёд и листки для священных знаков, падал узкий луч света. Кору услышала голоса, которые даже не пытались приглушить — разговаривали у Большого алтаря, рядом с Солнечным Диском. Оттуда любое слово доносится гулко и чётко — не посекретничаешь — но беседующие понадеялись на охрану, а может, и не думали о возможных шпионах, хоть и приняли меры предосторожности.

Кору прошла по коридору на цыпочках, присела за маленьким алтарём и прислушалась.

— Я не стану, — сказал Хотуру. — Ты слышишь? Я не стану, потому что МНЕ это не выгодно. Прости, сейчас не о мистических откровениях речь идёт.

— Творца предаёшь? — спросил Наставник. В ярости, но сдерживается. — Кому предпочёл, кому?! И Льва Львов тоже предаёшь?!

— В толк не возьму, о чём это ты толкуешь, — в голосе Хотуру тоже послышалось явственное раздражение. — О девчонках?

— Да, о них тоже! — с отвращением сказал Наставник. — Свет не видел такого позора — за одним столом с женщинами, из одной чашки с женщинами — чуть ли не обнимались с женщинами прилюдно! Забыли, забыли себя твои волки…

— Знаешь, что? — голос Хотуру вдруг стал очень приятен на слух. Голос правильного боевого командира, который наступил на трусливую мышь, не видавшую настоящих сражений. — Я не хочу, пойми, не хочу и не намерен слушать все твои бредни о разврате, пороке и прочем — я уже наслушался. И имей в виду: я за любую из этих девчонок отдам тебя и ни минуты не пожалею об обмене.

— Ты хоть понимаешь, что сказал?! — задохнулся Наставник.

— Понимаю, — сказал Хотуру медленно и мрачно. — Я не знаю, что с моим старшим сыном, Ному. Может, он — такая же девчонка, если ему не повезло умереть. Зато я знаю, что мне полагается о нём не думать. Все вы говорите, всегда: плен — это несмываемый позор, а уж… А ты знаешь, что такое ребёнок, твой собственный сын, а, Ному? А что такое бой, знаешь?

— Ты не о том толкуешь, — возразил Наставник, снизив тон. — При чём тут твой…

— А при том, что у меня язык отсохнет проклясть любую из этих девчонок, — сказал Хотуру. — В Книге Пути сказано: «Позор — трусу, и предателю, и нечестивцу, и коснувшемуся тела брата рукой или сталью с гнусным умыслом, и ударившему в спину, и отступившему от истины. Посмеяние, поругание и забвение». И ты это вспоминаешь, когда речь идёт о таких, как они — а ты поручишься, что они струсили или предали? Ты поручишься, Ному?

— Творец видит с небес, — огрызнулся Наставник.

Кто-то там нервно ходил туда-сюда. От него колебался свет и слышались шаги.

— Творец видит — и привёл их ко мне, — сказал Хотуру. — И если Мингу завтра будет обнимать любую из этих девчонок — я сделаю вид, что не видел.

— Кровосмешение ты тоже одобряешь? — прошипел Наставник с крайним отвращением.

— Я внуков хочу, — сказал Хотуру втрое тише. — Ты это тоже не можешь понять. Я не воюю. Ладно, на мой век хватило, я взял в бою, она родила четверых…

— Ты и к ней непозволительно слаб…

— Она родила мне четверых здоровых детей! Двое умерли за Прайд — воюя за Прайд, слышишь, ты! Тирсу не вернулся из боя — и я не могу молиться за его загробный покой, может он жив ещё… И Мингу — он со мной последний! И войны нет! — в голосе Хотуру появился и окреп жестокий нажим. — Что мне сделать, чтобы у моей крови было будущее, Ному? Резать для него деревенских, как цыплят в день Жертвы? Кого они родят, деревенские?! Или что? Подранков покупать?! На базаре в Хундуне еретичка из Шаоя, штопанная в пяти местах, с выбитым глазом, идёт за полторы тысячи — но я бы купил, кто бы мне продал! Что-то давно их не привозили в Хундун…

— Все разговоры — о женщинах, — кажется, Ному сплюнул на пол, а Кору поразилась такому кощунству. — Я зову тебя подумать о Льве Львов и об Отце небесном, а ты — о женщинах…

— Мальчики-Львята обещали войну, — сказал Хотуру. — А война — это свежая кровь. С другой стороны, мальчики хотят позволить поединки всем, даже мужикам… Тоже хорошо. На войне я могу потерять последнего… а на поединке приобрету, обязательно, я в Мингу верю…

— Никогда Святой Совет этого не одобрит! — прошипел Ному еле слышно. — Это против веры, это против традиций, это против всего! Чтобы плебеи грызлись между собой, как псы по весне и по осени? А может ещё волчатам позволить скрещивать клинки, а, Хотуру? С братьями? Да что волчата! Львятам позволим, чего там…

Ходил Хотуру. Теперь Кору поняла точно. Его голос то приближался, то удалялся — и вдруг он остановился рядом с малым алтарём, совсем рядом. Теперь Кору видела его тень в полосе света от храмовых светилен.

— А в чём ужас, Ному? — вдруг спросил Хотуру как-то почти весело. — И мир уцелеет, и Чангран останется стоять на месте, и символ веры никто не предаст. Не касаться железом тела брата? Творец с ним, никто и не коснётся. Но почему нашим волчатам не погонять деревенских щенков, если на то пошло? Вот эти щенята, которых отпустил северный мальчик — они же дрались на палках… почему бы любому из них не…

— Чтобы деревенское отродье палку подняло против Прайда?! — прошептал Наставник в ужасе. — Этого хочешь?

— Или нож, — продолжал Хотуру. Кору не поверила ушам: старый Львёнок явно резвился, его голос стал совсем весёлым. — А чего стоит волчонок, которого завалит щенок, Ному? Нет, наш всё равно возьмёт — но здоровую, пойми ты!

— И будет лапать её при людях, как этот богоотступник, как этот отцеубийца…

Кто же отцеубийца, удивилась Кору. Хотуру удивился не меньше.

— Почему — отцеубийца? Ты ведь про чангранского Львёнка?

— А нет?! Сидел, пил твоё вино — и из своей чашки давал пить языческой ведьме, с открытым лицом, не меченой, наглой… думаешь, не собирается убить отца, а Хотуру?! Не кого-нибудь, а Льва Львов! Ты вот что оцени. Это он метит на Престол Прайда — развратная, пьяная, грязная скотина! А если взял в драке, а? Девку свою? Не на войне, а в пошлой драке, как последний деревенский…

— Всё, хватит! — Хотуру оборвал Наставника на вдохе. — Я весь этот подлый поклёп на Львёнка Льва слушать не собираюсь.

— Да ты же… — задохнулся Ному — и Кору услышала какую-то возню, стук падающего предмета и рычание Хотуру:

— Ну вот что — я вижу, к чему ты гнёшь! Ты бунта хочешь — чтобы потом донести! Уж не знаю, на что надеешься, земель моих хочешь, денег — или просто ласк от Святого Совета — но и слепому ясно: моей крови тебе надо. Крови моих волков. Крови моего сына тебе надо.

— Пусти меня! — взмолился Наставник. Кору невольно усмехнулась. — Что ты, Хотуру! И в мыслях не было…

— Тварь ты, — бросил Хотуру с отвращением. — В детстве из тебя бойца не вышло, так ты решил обезопаситься от случайностей, а? Пусть безоружен, зато в тепле — и никого тебе не надо, так? Одна радость — жратва, выпивка, проповеди — и на кровь посмотреть, да? Приятно смотреть на красное? Мало было возможностей посмотреть хорошенько?

— Не надо так со мной, — голос Ному задрожал. — Я — слуга Творца… я же — о завете, об Истинном Пути… добру пытаюсь учить… заблудших…

— Я, что ли, заблудший?

— Просто — мирской человек, не мудрый…

— Ага. Ты — мудрый. С твоей-то злостью? Я, говоришь, слишком ласков со своей старухой? Слишком люблю сына? Слишком думаю о том, другом, которого, наверное, в этом мире и не увижу? Волков сегодня не окоротил? Ну да, мне надо быть таким же деревянным, как ты! Сейчас научусь, только вот отрежу себе то же самое, что ты себе отрезал в юности!

— Наверное, ты прав, — еле выдавил из себя Наставник. Кору подумала, что теперь Хотуру, вероятно, держит его за ворот балахона, и жёсткая тесьма вокруг ворота впилась Ному в горло. — Ты, наверное, прав, Львёнок, а я заблуждаюсь…

Очевидно, Хотуру отшвырнул Наставника от себя — тот впечатался спиной в стену прямо напротив малого алтаря. Кору прижалась к холодному камню всем телом, стараясь превратиться в тень — но Ному даже не взглянул в её сторону.

— Слишком круто… — жалобно сказал он своему Львёнку. — И так спина ноет… я уже не мальчик…

— Молчи — целее будешь, — буркнул Хотуру. — Вздумаешь мутить воду — эта боль лаской покажется, Наставник. Спаси тебя Творец обсуждать при мне чангранских Львят! Не твоего ума это дело — лучше помолись за них!

И ушёл. Кору услышала скорые удаляющиеся шаги и голос Хотуру у храмовых дверей:

— Идите спать. Глупо охранять храм от милости небесной…

Кто-то из волков негромко ответил что-то, видимо, смешное — Хотуру коротко хохотнул, и другие волки рассмеялись. И ушли.

Кору уже совсем было хотела встать и выйти, но вдруг поняла, что Ному остался в храме не один: услышала лёгкие шаги, не похожие на шаркающую походку Наставника. Храмовый служка? Ещё шаги. Ещё один? Ах, ну да…

— Наставник, — сказал молодой голос, — ты цел? Как Львёнок тебе спину не сломал… вот горе…

— Предатель, — донёсся до Кору голос Ному, сдавленный и исполненный тихой неизбывной ненависти. — Слышал, Ику? Ты слышал, как этот грязный предатель тут Льва Львов оскорблял, а? Прайд поливал помоями, веру…

— Веру? Когда? — удивился другой голос, постарше. — Прайд? А мне показалось, что…

— Ох, Чису! — хмыкнул Наставник. — Как можно быть таким тупым! Он ведь поносил веру, Ику?

— Страшно было слушать, — прошептал Ику дрогнувшим голосом.

— Смерть богоотступнику, — сказал Ному еле слышно. — Верно?

Чису, кажется, вскрикнул или ахнул. Ику горячо зашептал:

— Пусть подумают, что это чангранские псы его убили, да, Наставник? Или — наши? Бунт, да?

— Бунт, — подтвердил Ному тихо и злорадно. — Ты, Чису, сейчас возьмёшь, — и золото звякнуло, — выйдешь через тот ход, выведешь лошадь и напрямик отправишься в Чангран. В Святой Совет. Вот, смотри, вот что передашь… стой, дописать пару строк… самому Гобну передашь, с земным поклоном. Пусть предупредит Льва Львов — на границе измена зреет.

— Нет, нет, — Кору отметила, как заметались огоньки светилен — головой Чису мотал, что ли? Или махал руками? — Нельзя же о нашем Львёнке…

— Ему будет уже всё равно, — бросил Ному. — А его развратное отродье научится, как говорить, что я, мол, его душу к балахону пришиваю. Дерзит мне, всё время дерзит… я с ним сквитаюсь… когда его обрежут, я полюбуюсь, как эта тварь будет ломаться! Львята слугам Творца на голову сели, возомнили о себе… напомним!

— Мингу? — спросил Чису.

— Правильно! — воскликнул Ику неожиданно радостно. — Будет знать, как называть меня половиной женщины! Он-то станет целой женщиной, вот будет потеха!

— Раз вы говорите… — пробормотал Чису обречённо.

— Иди-иди, — сказал Ному. — Возьми письмо. И не раздумывай мне тут, не сомневайся, а то так и будешь масла в светильни подливать всю жизнь.

— А богоотступник? — спросил Ику, и Кору почувствовала, как у него перехватывает дыхание от страха, радости и азарта одновременно. — И потом — девок и язычников, да? Этого демона, который с вами спорил? Распять на воротах, да?

— Успеем, Ику, — сказал Наставник. Он успокоился, и его голос звучал привычно повелительно. — Наш сперва должен заснуть. Посиди со мной, я скажу тебе, что делать… Ты ещё здесь, Чису?!

— Ох, да, — отозвался Чису сокрушённо.

— Иди, дурак! Возьми лошадь, в конюшне скажешь, что я тебя к деревенскому Наставнику послал, за маслом шиур. Иди!

Чису вздохнул, потоптался на месте и побрёл к коридору для служек. Он прошёл мимо Кору, чуть не задев ногой её ногу, вздыхая и чуть не всхлипывая. Ному и Ику принялись гасить светильни, с каждым погашенным огнём в храме становилось всё темнее — и в темноте Кору скользнула за Чису — след в след.

Чису вышел во двор, перешагнув руку спящего волчонка: волчонок уже не сидел, а полулежал, удобно устроившись на ступеньках. Чису нагнулся поглядеть ближе, поднял флягу, потряс, убеждаясь, что она не досуха пуста, отвернул крышку и допил пару глотков. Луна светила, как жёлтый кшинасский фонарик, двор был озарён ярко — и Кору спокойно наблюдала за Чису, сжимая в руке нож.

То ли перерезать горло, то ли…

Чису всхлипнул и вытер нос рукавом — Кору приняла решение.

— Служка, — сказала она, подойдя сзади, тихо. — Посмотри на меня.

Чису повернулся медленно. У него была простоватая, усталая и потерянная физиономия, круглые глаза и клок волос, низко свисающий на лоб. Встретив мрачный взгляд Кору, Чису явно увидел в ней не женщину или рабыню, а разгневанного волка — он смутился до слёз, зашарил глазами по земле, схватился руками за подол балахона, пробормотал куда-то в сторону:

— Прохладно как-то стало, да? Ночь совсем свежая будет…

— Тебе не больно, Чису? — спросила Кору, чувствуя брезгливую жалость. — Скажи честно.

Служка покосился на неё, пожал плечами, развёл руки:

— Что ты спрашиваешь?

— Предавать больно, я слыхала, — сказала Кору холодно.

И тут Чису, наконец, не выдержал и разрыдался. Его трясло ужаса и раскаяния, он кусал пальцы, вытирал лицо рукавами балахона, подвывал — и никак не мог взять себя в руки.

— Убьёшь меня, да? — с трудом выговорил между всхлипами. — Убьёшь?

— Тебе рано умирать, — отрезала Кору. — Ты пойдёшь со мной и всё расскажешь. Всем, кому велю.

— Так меня и зарежут! Твои друзья, твои хозяева…

— Не ори. Просто — иди за мной. Пока тебя резать не за что.

Чису шмыгнул носом, вытер и его рукавом и поплёлся за Кору. Разговаривать с «нашими» Львятами.

Запись №143-02; Нги-Унг-Лян, Лянчин, местечко Радзок, усадьба Львёнка Хотуру ад Гариса.

Ри-Ё пытается втолковать бестелесному рабу, что нам нужна подушка. Раб, забитое тощее существо, похожее на в одночасье состарившегося подростка, то ли не понимает, то ли не может её предоставить — он только пожимает плечами и мотает головой. Тогда Ри-Ё сворачивает свой плащ.

— Вам надо поспать, Учитель, — говорит он. — А я покараулю.

— Да что ты, Ри-Ё, — говорю я, — будто мы с тобой вдвоём ночуем в дикой пустыне! Всё тихо и мирно, к тому же волки нас охраняют.

— Никто не спит, — возражает Ри-Ё. — Мало ли, что…

Это не так. Львята Льва спят без задних ног: Эткуру многовато выпил, а Элсу устал, и ему по-прежнему нездоровится. Волки и девочки тоже собираются спать, а кое-кто уже успел задремать. Только Анну и Ар-Нель тихонько беседуют, сидя рядом с нишкой, в которой горит в жиру, налитом в медную почерневшую плошку, маленький огонёк.

Лунный свет падает длинными полосами сквозь узкие и высокие бойницы окон. Коптилки, как им и полагается, еле коптят, пахнет жирным нагаром, потом, сеном, затхлыми тряпками и — чуть-чуть — благовониями северян.

От наших аристократов и Ви-Э.

К слову. Ви-Э, укутавшись в шаль, дремлет рядом со своим Львёнком — Эткуру обнял её во сне довольно собственническим жестом — а вот Кору рядом со спящим Элсу нет, только Мидоху, его бесплотный страж, сидит у своего командира в ногах с мечом на коленях. Странно.

Я заметил, что некоторых девочек нет на месте. Не знаю, что заподозрить — богословские беседы, злой умысел или любовные приключения; но если другие наши амазонки, наверное, могут целоваться с местными волками лунной ночью, то уж точно не Кору! Она-то куда подевалась? Незаметно проскочила мимо, а, вроде бы, всё время была на виду…

Юу хлопает ладонью по тюфяку, принюхивается к ладони:

— Ник, только у меня такое чувство, что на этой подстилке спали мыши-переростки? — говорит он вполголоса, сморщив нос.

— Уважаемый Господин Л-Та, — говорит Ри-Ё, чуть улыбаясь, — мы же не дома…

— Я чувствую себя не послом, а солдатом в походе, — заявляет Юу с ноткой самодовольства. — Опасности и лишения, лишения и опасности…

— Вы несправедливы к хозяевам, Уважаемый Господин Л-Та, — говорит Дин-Ли. — Они встречают нас, как своих соотечественников, и даже решили устроить поудобнее.

— Вы привыкли ко всему, Дин-Ли, — Юу пожимает плечами. — Это не худший случай, я понимаю… но и не лучший.

Ри-Ё смеётся. Юу вынимает из маленькой торбочки пирамидку прессованных благовоний, встаёт, зажигает её от огонька коптилки, оставляет в нишке. Струйка дыма, пахнущая пряным мёдом и ванилью, повышает северянам настроение: Ар-Нель жмурится и вдыхает запах, Дин-Ли и И-Кен подтаскивают подстилки поближе.

Зато чихают южане.

— Ну вот, — говорит Анну, — и здесь заводите свои порядки?

— Мой дорогой друг, — говорит Ар-Нель, — мне хочется надеяться, что запах мёда из Тай-Е не оскорбит ни обоняния, ни веры, ни этических принципов наших лянчинских союзников.

Юу накрывает тюфяк своим плащом.

— Не советую, — замечает Ар-Нель. — Не знаю, отчего мир настолько несправедлив, но почему-то всегда случается так: не затхлый тюфяк перенимает у плаща запах северных лилий, а плащ начинает пахнуть затхлым тюфяком.

Северяне тихо смеются.

— Язва, — говорит Анну тоном комплимента.

Всё спокойно и уютно. Из щёлок в каменных стенах тоненько посвистывают местные сверчки — металлический, чуточку скрипучий звук: «Вик-вик… вик-вик… вик-вик…» — будто где-то очень далеко покачиваются старые качели. Ри-Ё ложится рядом со мной, закидывает руки за голову, смотрит в потолок — как между балками перекрытий шевелятся глубокие чёрные тени. Мидоху так и сидит около спящего Маленького Львёнка, как часовой, поджав под себя ноги. В наступившей тишине становится слышно, как девочка с длинным рубцом на щеке и вороными кудрями, собранными в «конский хвост», лежащая на соломе неподалёку от нас, вполголоса нараспев рассказывает сказку своим подругам. Соседи прислушиваются.

— …А на берег, где спал солдат, спустились две гуо. Одна была похожа на женщину из сизого дыма, и глаза у неё сияли, как звёзды, а вторая напоминала язык пламени и очи её рдели, подобно углям. И дымная гуо сказала: «На свете нет более красивого юноши, чем этот солдат, Творец мне свидетель. Не будь я наречённой Иных Сил, я разбудила бы этого юношу, чтобы пить с его губ»…

— Дорогая сестра, — окликает Ар-Нель, — ты не могла бы говорить чуть громче?

— Я знаю эту сказку, — говорит Анну чуть сконфуженно. — Там дальше… неприлично, в общем. Спал бы ты, Ар-Нель, а?

— Мне хочется послушать, — возражает Ар-Нель.

Анну пожимает плечами. Юу садится так, чтобы лучше видеть рассказчицу. Девочка продолжает:

— Тогда огненная гуо сказала: «Есть юноши получше этого. Во Дворце Прайда живёт юноша, прекрасный, как парящий орёл — и рядом с тем, с Львёнком, этот показался бы плебеем — и только…»

Лянчинцы хихикают.

— Это наверняка не так, — говорит Ри-Ё, и его лицо делается мечтательным. — Если бы и в сказках аристократы были поголовно прекраснее плебеев, то сказок бы никто не рассказывал.

Теперь улыбаются и северяне.

— Конечно, — кивает девочка. — Так дымная гуо и сказала своей товарке. Только огненная гуо не поверила словам. Тогда дымная гуо воззвала к Творцу дважды и трижды — и Младший Львёнок оказался спящим в траве рядом с солдатом, а его меч с золотой рукоятью, гравированный Словом Завета, перенёсся вместе с ним, как подобает доброму оружию. И только это случилось, как дымная гуо хлопнула в ладоши. Раздался громовой раскат, и обе демоницы скрылись из виду, а оба юноши проснулись тут же. И им стоило взглянуть друг на друга — а каждый из них увидел тёплое сияние в очах напротив — как одна и та же мысль посетила обоих: «Я буду не я, если не скрещу с ним клинка!»

— Нет, — говорит Анну. — Я ошибся. Слушай, сестра, ты что, не лянчинка? Ты — шаоя, нори-оки — или кто? Ты, сестра — ты меня удивила. Эта сказка даже неприличнее той!

Девочка смеётся.

— Что ты, Львёнок! Не во дворце Прайда, конечно, но, знаешь, все ведь рассказывают эти сказки! Я слышала её на базаре в Чангране — только рассказчик всё время оглядывался, как бы в корчму не зашёл Наставник… а вот присутствие компании волков его не смущало нимало.

Элсу вздыхает во сне и сворачивается клубком. Его бестелесный телохранитель укрывает его своим плащом поверх одеяла, говорит тихо и хмуро:

— Тише, вы! — а потом поворачивается к Анну. — Львёнок, она права. Прайд запрещает поединки среди мирных обывателей, да… но все ж дерутся. И наказания никого не останавливают особо. Такие дела. Даже волки дерутся, я слышал. Дерутся — а потом говорят: «Купил».

Анну тихонько свистит. Ар-Нель говорит девочке:

— Дорогая сестра, нельзя ли мне послушать, что было дальше с солдатом и Львёнком?

Но тут в наш барак — или казарму, как бы это поделикатнее назвать? — входит Кору. А с ней — зарёванный храмовый служка, днём я его уже видел.

— О, Кору, — обрадованно говорит Мидоху, — куда ты подевалась?

Кору, однако, подходит к Анну, а служку подтаскивает за локоть. Тот наступает на тюфяки и на ноги — и ему явно очень хочется провалиться сквозь землю.

— Что случилось? — спрашивает Анну, мгновенно насторожившись. У тех его людей, кто не успел задремать, сна — ни в одном глазу.

— Вот этого — Наставник послал в Чангран, — говорит Кору и толкает служку в спину. Служка смотрит на Анну умоляюще — и садится на колени, прижимая руки к сердцу. — Он должен был донести в Святой Совет, что вы все — предатели, — продолжает Кору. — Хорошо ещё, что ему вместе с плотью не откромсали остатки совести… он упирался, я слышала. А сам Наставник остался договариваться со вторым служкой, как убить Хотуру и свалить его смерть на нас.

— Вот мы и выспались, — говорит Ар-Нель. — И наш драгоценный союзник, глубокоуважаемый Львёнок Хотуру — тоже. Нам нужно его разбудить, Анну.

Анну обнажает меч, лезвием плашмя приподнимает голову служки под подбородок — глаза у бедолаги делаются вдвое больше природной нормы.

— Это правда, бестелесный? — спрашивает Анну с каменным лицом.

По щеке служки ползёт слеза, по шее, от клинка — тоненькая струйка крови.

— Да, Львёнок Львёнка, — еле выговаривает служка. — Мне надо… мне велели… к самому Гобну, Святейшему Наимудрейшему Наставнику, главе Совета… только что ж… я… как я могу… на Хотуру донести-то?

Анну вкидывает меч в ножны.

— Кору — за мной. Ар-Нель, Олу, Лорсу, Ниту, Хадгу, сопровождайте. Ты, бестелесный — тоже. Остальные — смотреть в оба, — распоряжается он быстро и чётко.

— И я? — переспрашивает Ар-Нель, но встаёт.

— И ты, брат. Если я тебя правильно понял по ту сторону границы.

Ар-Нель еле заметно улыбается и кивает. Они с Анну, а за ними — волки — идут к дверям. Караульные пропускают их наружу — и тут я слышу со двора пронзительный вопль: «Убили! Убили!!»

Проснувшиеся волки вскакивают и хватаются за оружие. Элсу садится на постели, кашляет — пытается что-то спросить у Мидоху. Ви-Э трёт спросонья глаза. Юу поглаживает меч по лезвию:

— Оэ… опоздали малость…

Я выбегаю во двор вслед за Анну и его свитой, а Ри-Ё — за мной, хотя я и делаю протестующий жест. Ри-Ё намерен меня охранять. Кажется, и ещё кто-то ломанулся — прохладная ночь становится жаркой.

Во дворе — гвалт и факельный свет. В толпе волков, рабов, детей — ничего толком не разобрать. Громче всех вопит бесплотный Наставник — сорванным визгливым фальцетом:

— Она, она убила! Её меч-то, все видят — северный меч, языческое оружие!

И я с удивлением слышу яростный крик Мингу:

— А ну отпустите её! Отпустите, псы, я сказал! Не смейте! Я сказал, я её на службу взял, прямо ещё вчера вечером! Она — мой волк, вы слышали?!

— Пропустите же Львёнка! — рявкает Олу, расталкивая встречных и поперечных, как на базаре. — Вы что, оглохли? Одурели?

В дверях донжона появляются Хотуру и пара волков с факелами. Хотуру выглядит совершенно не так, как днём — от умильно-заискивающего вида и следа не осталось. Я вижу эти перемены и вдруг понимаю: Хотуру-то успел повоевать в юности и до сих пор остаётся командиром для своих волков. При виде хозяина толпа расступается; я, наконец, вижу, что во дворе происходит.

В кругу рваного света, в позе скорбящего пророка стоит Наставник. На вытянутых окровавленных руках он держит окровавленный меч — узкий прямой северный меч, тут никакой ошибки быть не может. У меня мелькает мысль о жестокой подставе. Рядом с Наставником двое волков заломили руки за спину той самой девочке, с которой ещё днём рубился маленький Тхонку. «Бандана» с кудряшек потеряна, волосы падают на лицо, куртка распахнута, ворот рубахи развязан — при желании можно оценить грудь, открытую по здешним меркам с драматической откровенностью. У девочки — основательная ссадина на подбородке, но оба волка светят фонарями на физиономиях, а у третьего, подвернувшегося, разбита губа, и он плюёт кровью. Мингу тоже держат волки, только иначе — как юного господина, который может наделать глупостей. Ну так он и наделал — лянчинский метод рукопашного боя допускает использование рукояти ножа в качестве кастета. Следы от этой самой рукояти, со священной львиной головкой — у окружающих на физиономиях; сам нож почтительно держит маленький волчонок. Золотая львиная головка — в крови.

— В чём дело? — спрашивает Анну, и почти в один голос с ним Хотуру тоже спрашивает:

— Что случилось?

— Эта девка, предательница, безбожница, убила моего служку! — мрачно и сипло говорит Наставник, глядя на Хотуру довольно-таки зло. — Я предупреждал тебя, Львёнок Львёнка — вот-вот прольётся кровь. Ты видишь — кровь пролилась! Она предалась северным демонам, эта девка — и ты должен благодарить моего бедного Ику, моего маленького честного преемника, что он спас твоего сына от убийцы!

— Враньё это! — кричит Мингу в бешенстве и рвётся из рук волков.

Хотуру останавливает его жестом.

— Они там вместе были, — подтверждает волк с разбитой губой. — Дану позвал волков, все прибежали, там Ику мёртвый, она его — мечом в спину, кровищи — лужа…

— Бесплотного, божьего человека, безоружного служку… — медленно говорит Хотуру.

— Нет, — вдруг прорезается волк с фингалом. — Он был не безоружный. Я у него в руке нож заметил… против меча не оружие, конечно, но он был с ножом, Ику.

— Хотел убить меня! — выдыхает Мингу. — Ику! Ножом! Да послушайте же меня, я же первый там был!

— Хотуру, — говорит Анну, — может, ты сына выслушаешь всё-таки?

— Она ему глаза отвела! — Наставник драматически простирает длань в сторону девочки. — Она и его убила бы, если бы не подбежали верные волки!

— Всё — враньё! — снова кричит Мингу, чуть не плача. — Отец, да послушай ты!

Хотуру делает согласный жест, и все на некоторое время замолкают. Девочка смотрит на Мингу спокойно и нежно. Мингу выдёргивается из рук собственных телохранителей.

— Да отпустите же, никого я не покалечу… Это просто чтобы её не убили сдуру… — и забирает нож у волчонка. — Спасибо, Этру. Прости, Дану.

Потом подходит к девочке, которую так и держат бойцы его отца. Девочка встречает его прямым взглядом и улыбкой — она просто-таки излучает олимпийское спокойствие, да ещё и Мингу пытается успокоить.

Срабатывает. Мингу говорит волкам на три тона ниже:

— Отпустите Лекну. Что вы в неё вцепились, как в исчадье ада? Что она вам сделает? Наставник вас так напугал, да?

Волки переглядываются, бросают вопросительные взгляды на Хотуру — тот ведёт себя нейтрально, ждёт, что будет дальше. Тогда его бойцы с некоторой неуверенностью выпускают руки девочки. Она тут же завязывает ворот и смахивает чёлку. И так же прямо и спокойно, как на Мингу, смотрит и на его отца. И на Наставника — как человек, не знающий за собой вины. Но молчит — волк не оправдывается, пока Львёнок не спросит.

А Мингу тут же обнимает её за плечо.

Наставник кривится. Лицо Хотуру каменеет.

— А что? — говорит Мингу негромко, но вызывающе. — Да, мы с Лекну дрались на палках. Она рубится, как демон. И что из того? Я что, не могу позвать волка из отряда чангранских Львят в инструкторы по фехтованию, так, что ли?

— Женщина… — говорит Хотуру. — Так.

— Думаешь, она не рассказала мне о себе? Что воевала с Львёнком Нохру в Шаоя и на северной границе, что её ранили неподалёку от Хай-О — и что северяне на ней основательно отыгрались за свои потери? Да она, чтоб ты знал, рассказала такие вещи…

— Ну и что? — говорит Хотуру, а Наставник тут же вставляет:

— Какое нам дело, о чём она там успела тебе наплести! Ику-то нет больше!

— Какое дело? — Мингу сжимает кулаки. — Такое, что мы разговаривали весь вечер! Мы сидели, мы болтали, а Ику… ты, конечно, мне не поверишь, но он ведь вправду кинулся на меня с ножом!

— А ты стоял и смотрел, как он кидается, — кивает Хотуру. — И девка убила его мечом в спину — когда он кинулся. Хотел бы я знать, ради чего ты врёшь.

— Она, она ему глаза отводит, гуо, проклятая Творцом! — тут же встревает Наставник. Волки шепчутся.

— Мингу, — говорит девочка, — можно, я скажу?

— Будет только хуже, — отзывается Мингу в тоске.

— Не будет, — улыбается девочка. — Хуже некуда.

— Ну, изволь, — говорит Хотуру, и взгляд у него недобрый.

— Когда все ушли спать, мы обнимались и пили вино, — говорит девочка. — Это было на сеновале, за конюшнями. — Потом Мингу окунул факел в кадку с водой, и мы… Мингу взял меня.

Тишина стоит гробовая. И в этой тишине девочка продолжает тоном военного донесения.

— Потом Мингу пошёл по нужде, а я поправила одежду и пошла за ним.

— Зачем, во имя Творца? — вырывается у Хотуру.

Девочка пожимает плечами.

— У меня было чувство, что за нами следят, — говорит она констатирующим тоном. — Я была разведчиком Львёнка Нохру и привыкла доверять чутью. Я думала, что это кто-то из наших… или из здешних. Из любопытства. Но мне захотелось подстраховаться, и я вдруг начала беспокоиться за Мингу. Я прошла по садику и остановилась так, чтобы видеть вход в отхожее место. Шагах в семи.

— Да зачем?! — снова спрашивает Хотуру.

— Не знаю, — отвечает девочка просто. — Наверное, потому, что там удобно убивать. Мне показалось, что тот, кто следит, ушёл за Мингу. Я перестраховывалась.

— Зачем мы всё это слушаем?.. — начинает Наставник, но Хотуру его останавливает, кивая девочке.

— Продолжай.

— Я увидела человека, который следил за Мингу. Это был служка. Он встал у двери отхожего места так, чтобы ударить ножом… То есть, я о ноже не подумала, просто решила, что он опасно стоит, нехорошо — и подошла вплотную.

— Он не заметил, ты хочешь сказать? — спрашивает Хотуру. Интонация у него изменилась.

— Он не боец, — говорит Лекну. — Он был очень занят своими мыслями, идеей и наблюдением за Мингу. Мне показалось, что он бормотал что-то про «полуженщин»…

— Ах ты… — срывается у Хотуру.

— Дальше — просто, — заканчивает девочка. — Я увидела у него нож, он замахнулся на Мингу, я его убила. Тот, кто посягает на жизнь Львёнка — мертвец. Меня учили так.

— Я видел, — говорит Мингу. — Он не сразу умер. Он ещё сделал шаг, он пытался меня достать. Я знаю, он меня не любил, Ику, но чтоб до такой степени… Убить в нужнике…

— А я видел, когда уже всё, — вставляет волк с фингалом. — Но Ику точно был с ножом…

— Ага, Дану увидел, как Ику умирает, и закричал, — подтверждает Мингу.

— Ику, значит, следил, как ты обнимаешь женщину, — задумчиво говорит Хотуру. — Вот же удивительно, насколько бесплотные служители Творца…

— Он не хотел убивать! — вдруг прорезался из свиты Анну тот зарёванный служка, которого притащила Кору. — Творцом клянусь — он не хотел! Он хотел только… — и запнулся. — Только чтобы его… это…

— Ой, дурак, — стонет сквозь зубы Наставник.

— А это ещё что? — удивляется Хотуру.

— А это — человек, которого ваш Наставник послал в Святой Совет, — отчеканивает Анну. — Чтобы донести на тебя. Видишь, Хотуру, везде измена. У тебя в доме — и то измена.

— В Святой Совет, — подтверждает Хотуру. — Ну да. Спасибо тебе, Ному, — и кланяется Наставнику, а лицо совершенно мёртвое. — Спасибо, божий человек, за заботу о моей душе. А Ику ты приказал порадеть о моём сыне? Ты, конечно, ты… что это я спрашиваю, будто сам не понимаю…

— А ты им веришь? — шепчет Наставник сразу посеревшими губами.

— Ты им веришь. Это главное. Почему твой Чису — дурак, а? Не он, не он. Меня ты за дурака держишь, вот что. Думаешь, тебе это с рук сойдёт, Ному. Думаешь, Святой Совет тебе поможет. Считаешь, что Святой Совет сильнее Прайда. Не ошибись, старый друг.

Щёку Наставника сводит судорога.

— Не сможешь сделать вид, что не видал? — спрашивает он загадочно бешеным шёпотом. — Девка при всех, сама!

Хотуру медленно подходит к Мингу и девочке и гладит девочку по голове. Она поднимает глаза, её лицо делается благоговейно-испуганным, а Хотуру гладит, гладит, перебирает крутые кудряшки — и волки завороженно смотрят на это действо.

— Да, — роняет Хотуру тяжело. — Не смогу сделать вид, что не знаю. Она сама хочет родить мне внука. Сама заботится, чтобы внук выжил… и у сына спина прикрыта… волчица, волчица, — и, так и не отнимая руки от кудрей Лекну, поворачивается к Анну. — Прости меня, Львёнок Львёнка. Чуть я не сдурил, как никогда… верно говорят: нет дурака хуже, чем старый дурак. Я понял, к чему ты клонишь. Я с тобой.

— Вот! — Наставник устремляет на Хотуру указующую длань. — Вот! Это оттого, что ради грязных забав, плотских, похабных забав, я хочу сказать — ты кого угодно готов предать! Сына хочешь видеть в обнимку с подлой девкой?!

— Которая спасла ему жизнь и родит детей, — Хотуру приподнимает голову Лекну за подбородок. — Ты её на службу хотел взять? — говорит он Мингу. — Возьми. Волков не метят. С волками едят за одним столом. Точка. Ты, Ному, отдай волку оружие-то, не держи. Не смеешь ты боевое оружие, да ещё и в крови, в руках держать, Творец покарает. Отдай ей.

Ар-Нель подходит, как осторожный кот, и протягивает руку. Наставник секунду явно борется с желанием ударить его этим самым мечом — но, очевидно, понимает, что такое дело никак не выгорит. Меч протягивают с видом «на, подавись!» — и Ар-Нель принимает его благоговейно. И так же благоговейно девочка берёт оружие из Ар-Нелевых рук, по-северному целует «разум стали», тут же начинает оттирать кровь рукавом.

— Вот так — правильно, — говорит Хотуру. — Оружие должно быть в правильных руках. Правда, Ному?

— Твой сын волка тискал, так выходит?! — в голосе Наставника слышится некоторая даже радость. — Бывшего брата — что он с ним делал?!

— Не с ним, — брезгливо поправляет Анну. — С ней. А такие, как ты, в любом честном движении видят порок.

— Чису, — окликает Хотуру, — расскажи-ка мне всё с самого начала. Только откровенно.

— Он не сможет не откровенно, Львёнок, — говорит Кору. — Я слышала. Прости, Львёнок, я всё слышала. Случайно. И как ты говорил с Наставником, и как он потом науськивал на тебя и Мингу своих служек.

— Ты тоже перестраховывалась? — спрашивает Хотуру и чуть улыбается.

— Я тоже женщина, — говорит Кору. — Я защищаю, я берегу. Знаешь, как жизни друзей делаются важны после метаморфозы?

Чису пытается деликатно улизнуть в толпу, но волки выталкивают его на середину круга. Кто-то приносит новые факелы.

— Говори, служка, — приказывает Хотуру. — Мы ещё не приняли решения.

Чису вздыхает и рассказывает всё.

Он говорит ужасно долго, всхлипывая и запинаясь. Начинает с того, что Ику ненавидел Мингу ещё с тех времён, когда Наставник Ному взял Ику на службу, но не смел, разумеется, это показывать, только доносил Ному обо всём, что хоть чуть-чуть предосудительно выглядело.

Ясное дело. Мингу здоров, силён, хорош собой — а Ику, надо думать, это постоянно напоминало о собственной ущербности. К тому же Мингу называл Ику «полуженщиной» — после какой-то неприятной истории. Нельзя же такое простить…

А что Святой Совет главнее и сильнее Прайда — это очевидно, говорит Чису, терзая потными пальцами подол балахона. Это ведь Святой Совет предоставляет Льву Львов бесплотных стражей, воинов, которых вообще нельзя победить, подкупить или разжалобить. Волки против бесплотных стражей не тянут, это тоже все говорят. И вообще — Наставники и служители Творца подчиняются не Прайду, а Святому Совету. Да что там — сам Лев Львов подчиняется Святому Совету, потому что Святой Совет выражает волю небес…

Луна ложится на кровлю храма, позолотив бурую черепицу, тени темнеют, воздух наливается густой синевой и ночным холодом, а Чису всё говорит. Юные волчата даже устали слушать, кое-кто даже присел на корточки или на край помоста — но внимание Львят не ослабевает: Чису рассказывает о разговоре в храме — и о том, что Ному приказал ему лично.

И, не смея глядеть Хотуру в глаза, еле выжимает из себя «богоотступника», «смутьяна» и «предателя». И тут же добавляет, что уж он-то лично никогда так не считал. Просто — над ним Святой Совет, а не Прайд. Он, Чису, человек подневольный, божий слуга…

Ному сидит на ступенях у входа в донжон, сгорбившись и спрятав лицо в ладонях. Никто не пытается его поднять. Волки Хотуру стоят справа и слева от него, как конвоиры в зале суда.

Ни Хотуру, ни Анну не перебивают служку и почти не задают вопросов. Волки то и дело начинают перешёптываться и зло блестеть глазами, но Львята кажутся подчёркнуто спокойными. И Хотуру обнимает Анну за плечо, братским жестом, демонстративно.

Чису заканчивает рассказ тем, что Кору, женщина-волк, спасла его от предательства, заставив пойти с ней к Львёнку Анну. Люди Хотуру уже не удивляются — есть какой-то биологический предел удивлению. Они просто принимают к сведению: да, женщина-волк, да, телохранитель Маленького Львёнка. Да, спасла, предотвратила, боевые качества разведчика. Всё вокруг круто меняется, все установки, всё мировоззрение, кажется, даёт трещину — а никто не вопит, не рвёт рубаху на груди и не посыпает голову пеплом.

Они будто ждали.

Чису смотрит в лицо Хотуру, мокрый от слёз и жалкий, обхватив себя руками, мелко трясясь — ждёт решения. Хотуру молчит.

— Ты прикажешь меня убить, да? — спрашивает Чису в тоске. — Я же, знаешь, Львёнок, никогда-никогда не был тебе врагом и с Мингу не ссорился…

— Ты, Чису, храмовую печать разбираешь? — говорит Хотуру.

Чису истово кивает, часто и мелко.

— Завтрашнюю утреннюю молитву произнесёшь ты, — говорит Хотуру. — Пока ничего не изменилось, ты будешь Наставником в моём доме и для моих людей. Ты, Чису, меньше всех предатель.

Чису спадает с лица — на глазах.

— Творец свидетель, Львёнок…

— Хватит разговоров, — говорит Хотуру устало. — И гонца в Святой Совет не пошлём. Чангранские Львята сообщат Святому Совету. Сами. Как сочтут нужным.

Ному поднимает голову. Взгляд откровенно ненавидящий.

— Не смеешь, не имеешь права меня низлагать, Львёнок, — говорит он. — Меня Святой Совет прислал. Сам Гобну, Святейший Наимудрейший. Творец тебя покарает.

— За тебя, что ли? — Хотуру морщится. — Думаешь, Творец спустит тебе всё только за то, что ты ему служил? Творец, Ному, это небесная справедливость, а не Львёнок, который — нашему рысаку троюродный баран, он не выгораживает преступников за лесть и мелкие заслуги. Завтра ты отправишься к Золотым Вратам — а ночь я дам тебе для молитв и медитаций.

— Умрёшь ужасной смертью, Хотуру, — истово и яростно обещает Ному и вдруг улыбается, мечтательно и почти сладострастно. — Ха-ха, я подумал, Хотуру, что полюбуюсь с горних высот, как братья Дракона сдерут с тебя шкуру, а мясо бросят псам! Какое это будет удовольствие!

Волки Хотуру уводят Наставника куда-то с глаз долой, но его неожиданное злое веселье, по-моему, Хотуру встревожило.

— Всем пора спать — и поторопитесь, — говорит он громко, приказным тоном, — Мингу, тебя это особенно касается, — и окликает Анну вполголоса. — Задержись, брат.

Анну притормаживает. Рядом с ним останавливается Ар-Нель, но его присутствие Хотуру, похоже, не смущает — как и моё.

Он ждёт, пока волки неохотно разбредаются по закуткам, где приготовлены их постели. Мингу уходит с девочкой. Бойцам тяжело успокоиться, они перешёптываются, оглядываются — но, в конце концов, двор пустеет. Хотуру шугает рабов — и поворачивается к Анну.

— Анну, — говорит он, замявшись, — а как ты считаешь, Дракон и вправду может…

— Синий всё может, — говорит Анну. — Чису чушь нёс, конечно: синие — не от Святого Совета, они — сами по себе. И все норовят их присвоить. Прайд считает, что Синий Дракон — меч Прайда, Святой Совет — что Дракон его меч, но Дракон, он — благословенное оружие, Хотуру. Из древней легенды. Меч, который сам выбирает руку для себя. И меня тоже заботит, какую руку он выберет.

— Он может, значит… — Хотуру вздыхает.

— Синих куда меньше, чем волков, — говорит Анну. — Но… мне тоже не хотелось бы с ними сцепиться. А вообще, я в любом случае с Драконом встречусь раньше тебя, брат.

Не то, чтобы Хотуру уходит просветлённым, но, кажется, Анну его слегка успокоил.

Мы идём спать — но сна у нас ни в одном глазу.

— Новый Наставник! — хмуро говорит Кору. — Хорош Наставник — без пяти минут предатель, трус, ничтожная душонка… Как же слушать такого? Как такому верить?

— Ты, Кору, ты — молодец, конечно, но не осуждай, — говорит Анну негромко. — Пусть лучше такой, чем никакого.

У входа в казарму стоят Львята, Ви-Э, Юу и несколько наших девочек. Разумеется, спать никто не может — все обсуждают произошедшее… или правильнее сказать «происходящее»?

— Мидоху мне рассказал, — говорит Элсу, глядя на Кору с восхищённой нежностью. — Молодец, волк.

— Всё для тебя, командир, — который раз удивляюсь, наблюдая, как угрюмая мина солдата преображается в прекрасное лицо любящей женщины, когда к Кору обращается её Львёнок. — Я охраняю тебя, командир.

Эткуру трёт виски, вид у него встрёпанный и усталый.

— Нашёл время предавать, старый ишак… Пограничники учудили — на что им обезьяна в храме? — говорит он раздражённо.

Ви-Э хихикает:

— Прав, прав ты, миленький… Хочешь пить? Я принесу воды…

Ар-Нель касается локтя Анну.

— Мой дорогой друг… я хотел бы спросить: а кто такой Синий Дракон? Упоминание этой особы произвело на Уважаемого Господина Хотуру даже более сильное впечатление, чем обещание кар Небесных…

— Бэру ад Сарада, — морщится Эткуру. — Синий Дракон, Синий Командир, Хрусталь Небесный, Чистый Клинок — и протчая, протчая… Попросту — Наимудрейший Наставник бесплотных стражей плюс ещё тридцать три титула. Бука — детей пугать. Видал его при дворе пару раз — напыщенный зануда… бесплотный как бесплотный… Лев Львов не любит его.

Анну невесело улыбается.

— Видел пару раз при дворе… В бою не видал, нет? Бесплотный как бесплотный? Плохо смотрел, брат. Лев Львов его не любит, говоришь? Так Лев Львов любит других, попроще… Ты, Ар-Нель — ты перестанешь называть бесплотных никудышниками, если познакомишься с Бэру… если выживешь.

— Он мне нравится, — вдруг говорит Элсу. — Дракон Бэру. И его… ангелы. Они-то никогда не предают веру, не пляшут под чужую музыку… Дракон хоть Святейшему Наимудрейшему возразит, если ему покажется, что тот в вере некрепок… он никого не боится.

— Угу, — соглашается Анну. — Святейшему возразит. Льву Львов возразит, я думаю — даже под страхом смерти. А нам? Кто мы для него — братья или предатели?

— Ой! — отмахивается Эткуру. — Да если волки пойдут за тобой…

— Волки пойдут, — Анну суров и печален. — Может быть. Мы, допустим, войдём в Чангран. Изменим всё. И когда ты сядешь на Престол Прайда — если сядешь, Эткуру — синий страж воткнёт тебе в горло нож, и телохранители не спасут. А он умрёт, улыбаясь. На плаху пойдёт, улыбаясь. Понимаешь, почему Хотуру нервничает? Если синие решат, что мы предаём веру — они объявят свою войну.

— Сумасшедшие фанатики, — фыркает Эткуру.

— Сумасшедшие герои, — поправляет Анну.

Ар-Нель мечтательно улыбается.

— Было бы очень интересно познакомиться с особой такой внутренней силы…

— Шкура тебе надоела, Ар-Нель, — хмыкает Эткуру.

— Учитель, а мы сегодня спать будем? — спрашивает Ри-Ё и глотает зевок.

* * *

Бэру никогда не чувствовал себя спокойно и хорошо во дворце Прайда. Не любил — и был уверен, что не полюбит.

Как из тенистой беседки, в которой бьёт маленький фонтан, выйти на пыльную базарную площадь в полуденный зной — вот так Бэру себя чувствовал, когда приходилось приезжать из Цитадели во дворец Прайда. Душно. Только долг его сюда приводил — и долг тяжёлый.

Мирским людям, в особенности — Прайду, подобает роскошь. А роскошь — это золото, драгоценные эмали, оникс и агат, блеск и сияние везде, где можно и нельзя. Роскошь — это купы цветов с самыми одурманивающими ароматами, это великолепные, но глупые и отвратительно мяукающие и вопящие дурными голосами райские птицы в клетках, украшенных самоцветами, это бархат и парча, под которыми тело потеет… Роскошь — это, в конечном счёте, нелепая и утомительная суета. Никому от неё не лучше и не приятнее.

С удобствами жизни роскошь не имела и не имеет ничего общего. Происки гуо, странная разновидность зла. Кто, кроме врага человеческого рода, может толкнуть взрослых и, как будто, разумных людей одеваться жарко, неудобно и нелепо, в цвета безмозглых райских птиц, есть жирно, тяжело и невкусно, бесполезно тратить золото на новые и новые суетные затеи? И ведь верят же, что именно эта жизнь и пристала Прайду! Потомки воинов, живших в сёдлах, потомки отважных суровых людей — по самую макушку в дурных дрязгах, в мелкой жадности и жестокости… Слепы и глухи, думал Бэру. Показывать слепым свет и играть для глухих на флейте совершенно бесполезно.

Поэтому он говорил с Прайдом на языке Прайда. Избегая слов «совесть» и «добродетель» — так им понятнее. Но Прайд, кажется, подозревал, что Бэру держит в душе что-то, не предъявляемое по требованию даже Льву Львов — и Прайду в лице самого Льва Львов, как, впрочем, и Святому Совету, не особенно это нравилось.

Святейший Наимудрейший Наставник Гобну встретил Бэру в саду напротив входа в Львиное Логово — посмотрел с плохо скрытой неприязнью, будто имел на неё право:

— Бегаешь, как мальчишка, Бэру… В твоём возрасте, имея твой сан, можно бы научиться солидности, не позорить святости синих одежд!

Бэру окинул Гобну быстрым взглядом. Гобну — старше лет на пять, а кажется — на тридцать пять, кажется дряхлым, рыхлым, разожравшимся стариком. И он считает, что тяжесть золотого шитья и золотой цепи с львиной головой добавляет синим одеждам святости или его сану благости?

Впрочем, Гобну просто приятно лишний раз сказать что-нибудь обидное. Ну что ж.

— Каждый ходит, как может и хочет, — сказал Бэру холодно. — Зачем Лев Львов звал меня, Гобну?

— Времена меняются, — Гобну напустил на себя многозначительный вид, выпятил нижнюю губу вместе с верхним подбородком и сузил глаза. — От всех нас требуются жертвы. От всех требуется участие… в делах Прайда.

Бэру пожал плечами. Жертвы? Деньги — от Святого Совета, люди — от него, Синего Командира. Интересно, а что Цитадель получит взамен?

— Почему мне кажется, что твои мысли меркантильны и далеки от святости? — спросил Гобну с непередаваемой интонацией, то ли ехидно, то ли с каким-то непристойным намёком.

— Потому что мои мысли меркантильны, а твои — далеки от святости, — сказал Бэру. Не хотелось продолжать беседу в таком тоне.

Предполагается, что Синий Командир должен с восторгом исполнять любой каприз мирской власти. Любой. Лев Львов хочет бойцов в караул — Бэру счастлив и даёт. Лев Львов хочет послать бойцов на смерть из собственной прихоти — Бэру счастлив и даёт. Предполагается, что синие стражи — оружие, инструмент, неодушевлённые предметы. Лев Львов забывает, что волки принадлежат ему, а синие — сперва Творцу, а потом уже ему, он тянет себе всё, до чего может дотянуться… Ну-ну.

Гобну поджал губы, как обиженная старая женщина.

— Как быстро теряется желание говорить с тобой! — сказал он почти капризно.

— Пойдём говорить с Львом Львов, — откликнулся Бэру, пожав плечами. — Сад около Логова — неудачное место для богословских диспутов.

— Избавь меня Творец от богословских диспутов с Драконом! — пробормотал Гобну, поправил шитый золотом и оттого жёсткий, как крестьянская дерюга, синий платок на голове и плечах, вздёрнул все подбородки разом и слишком шустро для своей комплекции направился к резным золочёным воротам в Логово. Бэру помедлил, наблюдая, как Святейший шествует между зарослями цветущего миндаля, голубого жасмина и ранних роз. Удивительно, как прекрасен живой мир, воскресающий по весне — и как безобразны человеческие дрязги…

Однако, кажется, подумал Бэру, кличка «Дракон» уже стала моим официальным титулом. Как Львёнок или волк — он невольно улыбнулся.

Не по рождению. По сходству. Вернее, по тому, что они все считают сходством.

Синий песчаный дракон. Чешуя — воронёный панцирь, ужасная морда с неживыми жёлтыми глазами, вся в наростах, рогах и бородавках, мощные лапы с кривыми когтями — лапы, на которых дракон может и лошадь, и буйвола в рывке догнать, хвост — тяжеленная палица с шипами… Хладнокровная, безжалостная, стремительная, безобразная тварь. И вот это всё Прайд дружно считает внутренней сущностью Бэру.

Творец им судья.

Покои, чудесно тенистые, с низкими полукруглыми сводами, покрытыми золотой и лазурной эмалью и изображающими благословенные небеса, казались бы Бэру мрачными и враждебными, как обитель злых духов, если бы не ощущалось за каждым поворотом и каждой стеной присутствие синих братьев. Прайд может пренебрегать Цитаделью, но Цитадель охраняет покой Прайда, всю его роскошь и все его сокровища, думал Бэру, проходя мимо фонтанов, журчащих в ониксовых чашах и раздвигая мерцающие, как струи водопадов, занавески из бесчисленных хрустальных шариков, издающие поющий шелест. На протяжении сотен лет расклад сил всегда один и тот же: воин обойдётся без владыки, но владыка вряд ли удержит власть без воина.

Вход в зал Престола — позолоченные ажурные створы ворот, тонко кованная решётка, изображающая переплетённые стебли и листву небывалых цветов — а на этих стеблях сами цветы, нежные розаны из молочно-белого матового стекла. Цветы прекрасны, почти как живые; в прихотливых изгибах бронзовых листьев нет ни одной неестественной линии — работа кузнецов и стеклодувов Шаоя, военный трофей из Аязёта.

Ковёр, застилающий пол напротив Престола, розовое, лиловое и золотистое облако, в котором по щиколотку тонет нога — работа чойгурских ткачей, военный трофей Прайда. Золотые светильни — тонко кованные чароцветы, чашечка цветка — из стекла самой нежной розовости — уже наши… чангранская работа… военный трофей сборщиков налогов Прайда. И на стенах — панели из полированной яшмы, тоже розовые, золотистые, тепло-коричневые, в причудливом глазчатом узоре — из каменоломен в Урахне, тоже могут рассматриваться в качестве военного трофея, взятого на собственной территории… И странно смотрится на фоне всего этого великолепия стоящий на крытом ковром возвышении Престол Прайда, старое и невысокое сидение из вытертого до блеска пустынного чёрного дерева, без всяких украшений и побрякушек — главная драгоценность Прайда. Престол предков, принадлежавший некогда Линору ад Иутана, Линору-Завоевателю, Великому Льву Львов, положившему под ноги Чангран, превратившему Прайд из отряда фанатиков и бродяг, осенённого общей идеей, в группу основателей могущественной державы…

Бэру смотрел на надменных Львят, одетых в бархат, атлас и золото, вооружённых драгоценными мечами, и думал, что и на них — военные трофеи, налоги и подати, взятые с боем. Совсем как в былые времена, только эти бои всё чаще ведутся на территории Лянчина, которая номинально должна быть безопаснее собственной комнаты… да взяты эти трофеи вовсе не Львятами, а волками, простыми солдатами, как бы не сказать — наёмниками. Линору презрительно рассмеялся бы, увидав, во что за сто лет превратились его потомки — позолоченные лентяи, а не воины.

Судя по летописям столетней давности, не такого Линору ожидал и хотел.

Его мечтой было духовное родство всех, верующих в Творца. Линору хотел расширить границы братского союза под синим знаменем с белой звездой, Лянчин был его наваждением и мечтой, виделся общим домом родичей — а лянчинцы за сто лет так и не стали братьями. Урахна, Чойгур, Данхорет — все эти почтенные города Чанграну не братья, а обрезанные рабы. Аязёт — даже не раб, Аязёт — раненая рабыня, изломанная, строптивая и больная. Лянчином правит Прайд — Лянчином правит страх. Армия всё больше, страх — всё сильнее, братская любовь забыта, духовное родство — опошленные слова. Творец наш смотрит с небес, как кровь стекает в золотую чашу…

А когда перельётся через край?

По обыкновению, в зале Престола собрались лишь юнцы и бесплотные. Лев Львов не доверил бы ни одному из своих родных братьев не только налить вина, но и наполнить чернильницу — вероятно, поэтому они и покинули мир раньше срока. Самому младшему брату Льва Львов было всего двадцать три, когда он умер скоропостижно и загадочно; прочие проходили Золотые Врата в эдем один за другим, пока Лев Львов не остался один. Общество взрослых подтверждённых мужчин, не зависимых от Льва Львов напрямую, раздражало Владыку; иное дело — бесплотные, по сути более сговорчивые и осторожные.

Но Синий Командир не слишком походил на прочих бесплотных — и Лев Львов терпел его, скрепив сердце, только ради пользы для Прайда, не пытаясь спрятать неприязнь к Бэру от подданных.

Поэтому на Бэру косились, показывая всем видом, что полностью разделяют чувства Льва Львов: нужный, но неприятный. Бесплотные советники корчили брезгливые гримасы. Львята изображали отстранённое и вымученное почтение, не скрывающее пренебрежения и досады. «Синий Дракон — в своей манере, — шепнул Тэкиму своему брату Холту — Старшему Львёнку. — Хочет казаться одним из собственных бойцов». Холту смерил Бэру насмешливым взглядом: «Дракон в пыли! Железо носит вместо золота…»

Преемник Льва Львов, горько подумал Бэру, обладающий в свои сорок два слухом юного разведчика. Ценить золото выше стали — повадка купца. Чем младше Львята — тем больше они похожи на Львят; старшие же напоминают холёных бугаёв, лениво лежащих на свежей соломе, жующих целыми днями и от скуки принимающих обрезанных буйволиц со спиленными рогами… А Святой Совет подбирает в Семи Источниках Завета мысли, которых можно толковать на радость забывшим небесную истину.

Если похоти и есть оправдание, так это битва, подумал Бэру. Если жажде власти и совершенства и есть оправдание, так это честная битва. Но здешние битвы ведутся пером в доносах, ядом в кубках и шёпотом, а слово «честь» забыто так же прочно, как и слово «добродетель»…

Из глубины Логова раздалось медное пение маленького гонга. Раб распахнул двери настежь — и в зал Престола вошёл Лев Львов, сопровождаемый синими стражами-телохранителями.

Младшие братья Бэру привычно окинули зал Престола оценивающими взглядами — и их лица озарились изнутри при виде Командира. Бэру чуть нахмурился: ну ещё улыбнитесь мне, мальчишки! Не хватало, чтобы любая встреча синих выглядела, как встреча заговорщиков или намёк на государственную измену! Здесь, при дворе Прайда, не одобряют слишком тёплых отношений между бойцами и их Командиром — поэтому Лев Львов и избавился от маленького Анну… Стражи поняли, посуровели ангельскими ликами, замерли слева и справа от Престола деревянными статуями.

Бэру чуть кивнул младшим братьям, чувствуя привычную горечь. Страх и подчинение — даже внутри Прайда. Между правоверными. Даже чистейшие души из Синей Цитадели — под подозрением. Таковы нынешние времена.

Повинуясь церемониалу, ставшему до отвращения обыденным, Бэру, как и все присутствующие, отвесил глубокий поклон и сел на колени, скрестив руки на груди.

Прежде чем опуститься на Престол, Лев Львов подтащил его к себе, как подушку. Сморщился, сгибая спину — последний год его мучили боли в пояснице, а лекарей он близко не подпускал. Больная спина мешала двигаться много и быстро — Лев Львов потяжелел за это время, обрюзг, и собственная тяжесть портила ему расположение духа. Церемониальное золото делало движения Владыки ещё тяжелее.

Усевшись, Лев Львов окинул Прайд и Наимудрейших острым изучающим взглядом — на миг встретив взгляд Бэру. Кажется, это не понравилось главе Прайда — он вообще не любил ощущение противодействия. Глаза Льва Львов — цепкие припухшие щёлки — сузились совсем.

— А, — сказал он вместо приветствия, — ты-то мне и нужен, Дракон.

— Мне сообщили, — снова поклонился Бэру. — Я готов слушать и отвечать.

— Я недоволен стражами, — сказал Лев Львов угрюмо.

— В чём причина? — спросил Бэру так кротко, как сумел.

— А какая разница, в чём причина, Синий?! — рявкнул Лев Львов, в раздражении скинув несколько лет. Его лицо, ещё хранившее следы суровой красоты, одухотворилось гневом. — Владыка Судеб говорит тебе, что недоволен твоими стражами — и ты не спрашиваешь, кем, чтобы наказать его! Ты спрашиваешь о причине, будто сам факт недовольства недостаточен!

— Мне важно знать, — сказал Бэру примирительно. — Я хочу устранить повод для твоего недовольства, Лев Львов.

Владыка усмехнулся.

— Твои люди умеют только драться. Синие не знают этикета, не знают такта, не знают приличий. Ты не объясняешь приходящим мне служить, кто они перед моим лицом, — и верхняя губа Льва Львов приподнялась, как у хищника, показывающего клыки. — А они — куклы с мечами! Без мнения! Без желаний! Без полномочий! Им надлежит это помнить — каждый миг! Меня интересуют мнения Наимудрейших, желания Львят Льва и полномочия волков! И всё! Ясно?!

Что тут может быть неясно… Телохранители Льва Львов меняются каждый месяц — и каждую следующую смену представляет Бэру лично. За каждого он отвечает головой. Каждый должен быть тысячекратно проверен, потому что Лев Львов боится измены… Но какого ж песчаного демона, какого ж злого духа ради Владыка ищет измену среди синих братьев, принявших ангельский чин?!

— Они — не куклы, Лев Львов, — тихо сказал Бэру. — Они — святые. Зачем ты испытываешь их терпение, Владыка? Им и так тяжело в миру — они же не знают мира, мои младшие братья… а ты тычешь их лицом в любую грязь, которую сумеешь найти в Логове…

Лев Львов победительно рассмеялся.

— Смотри, какие гордые! А чем вы гордые, а, Дракон? Каким местом вы гордитесь? Всё, замолчи. Я предупреждаю, Синий: если кто-нибудь из твоих людей посмеет со мной пререкаться — поступлю с ним, как с нерадивым слугой, не посмотрю на его… святость!

Бэру склонил голову. Лев Львов терпит Синюю Цитадель лишь до тех пор, пока считает её полезной. А может, уже ревнует к влиянию синих… вот это было бы очень скверно — Владыка с таким нравом может решить, что в его праве уничтожить святую обитель, которой уже пять сотен лет, которая основана Святейшим Мринну, Третьим Пророком, лично — которая была до Прайда и будет после… которая первой из святых общин Чанграна приняла Линору, приняла его страстные мечты о Лянчине, присягнула на верность, стала его несгибаемым клинком… Всё забыто…

Завоеватели приходят и уходят, а праведники — остаются. Прайд преходящ, а Цитадель должна стоять. Дело синих воинов — защищать добро, а не… И Бэру сделал над собой серьёзное усилие, заставляя себя не развивать эту опасную мысль.

— Кажется, синие угомонились, — сказал Лев Львов с явным оттенком самодовольства. — Теперь — о деле. Наимудрейшие Соргу и Китану!

Советники, не вставая с колен, поклонились земно, а Бэру еле удержался от усмешки. Военный Совет Прайда — это вот жирное мясо — задницами к небу! Что эта парочка, в жизни не видавшая ни одного сражения страшнее тренировочного спарринга маленьких волчат, может посоветовать Льву Львов, который, всё же, провёл юность в седле и с боевым мечом? Смешно…

— Мы приняли решение относительно севера и нашего посольства, — сказал Лев Львов, кривясь. — Я сделал вывод, что послы в Кши-На — это ошибка. Разговоры с язычниками — это ошибка. Наши предки не разговаривали, а сражались — и нам надлежит…

— Но ведь кое-какая польза всё же была… — почтительно вставил в паузу Наимудрейший Соргу.

— Была, была, — Лев Львов кивнул. — Теперь очевидно, что Анну ад Джарата нельзя было доверять. А ещё очевидно, что Пятый Львёнок и Маленький Львёнок… слабаки и предатели мертвы для Прайда.

Путь Холту к Престолу Прайда должен быть свободен, подумал Бэру. Если Лев Львов вправду верит хоть кому-то из Львят, так это Холту и, быть может, Тэкиму. Никто никогда не уличил бы Холту в опасных мыслях — за неимением мыслей как таковых. Первый Львёнок лишь повторяет слова Владыки, как учёный садовый щебетун в клетке. А осторожность Тэкиму вместе с его талантом к изощрённой лести давно вошли в поговорку.

Чем не угодил Анну — понятно. Юный боец, обожаемый волками, Львёнок из настоящих, дух Линору стоит у него за плечом. В тени Престола таких не терпят — кровные бойцы кажутся опасными и непредсказуемыми. Маленький Львёнок… тоже, в общем, понятно. Он был очень хорошеньким ребёнком, вдобавок — умненьким и шустрым ребёнком, полукровка-Элсу, последний сын Владыки — сам Лев Львов и забавлялся, и умилялся. Элсу всегда позволяли больше, чем любому из Львят Льва — и он по детской наивности своей решил, что находится под защитой отца, что ему всё позволено… А Владыка, между тем, видел, что ребёнок растёт — и потихоньку начинал его подозревать. Северная кровь, как-никак, северный норов… И плен пришёлся кстати… Северяне, видно, думали, что наносят изысканно запретный удар, а Лев Львов попросту решил, что подросшего зверёныша, потихоньку начинающего показывать зубки, для пользы дела лучше утопить.

Но в чём виновен Эткуру, Пятый? Такой же, как все старшие Львята. Ни характера, ни силы. Никогда не посмел бы перечить Льву Львов даже в мелочах. Подвернулся под руку некстати? Или — донос от бесплотных стукачей Владыки?

— Кши-На — источник ереси, безнравственности и грязи, — изрёк Лев Львов истину, столь же древнюю, сколь и сомнительную. — Когу и Наставник Симару написали достаточно, чтобы я сделал вывод. Львята, оказавшись в составе посольства на северной территории, не выполняют мою волю — они беспутничают, поносят собственную родину, они готовы предаться любым северным порокам…

— А поскольку Пятый Львёнок до пребывания в Кши-На не был замечен ни в чём дурном, — вставил Наимудрейший Соргу с заискивающей миной, — то нельзя отнести это падение ни к чему более, только к вредному воздействию язычников.

— Поэтому… — Лев Львов выдержал паузу, обводя взглядом зал Престола. Львята почуяли запах будущей крови, подобрались, смотрели на Владыку напряжённо, чуть не облизываясь; военные советники ждали с минами встревоженными и почти печальными, зато Святейший просто лучился наслаждением. Вкус львиной крови — редкое гурманство. — Так вот, поэтому, — продолжал Лев Львов, — ты, Китану, будешь сопровождать Третьего в Данхорет.

Нуллу, Третий Львёнок, восторженно ахнул и вскинул вверх кулак. Холту смерил его пренебрежительным взглядом, но остальные Львята смотрели с завистью: Лев Львов доверяет Нуллу настолько, что отдаёт армию! Что же будет с армией?

— Третий приведёт войска из Данхорета в Чангран. Четвёртый и Шестой отправятся в Чойгур и Аязёт — Львята, которым я поручил эти города, должны представить мне своих волков. Вы прикажете им, вы заставите их — и вы вернётесь с армией, которая сломает хребет Кши-На!

Львята оживились и заулыбались, в их глазах появился огонёк, а в позах — хищная настороженность. Запах золота, крови и похоти стал ощутим почти физически — война! Наконец-то объявлена долгожданная война с севером! Битвы, трофеи, женщины! Бэру опустил ресницы, скрывая выражение глаз: а ведь никто из них не воевал всерьёз, никто… Были весёлые игры в сражения без армии, какие-нибудь сожжённые деревни и изнасилованные чужие девицы… и именно это они считают войной, понятия не имея, во что в действительности может вылиться вторжение на север. Лев Львов дошёл до предела в своём желании переделывать весь мир под себя — и уверен, что ветер подует, куда флюгер захочет…

— Гениальное решение! — воскликнул Соргу. Его очевидно обрадовало решение Владыки оставить Соргу дома. — Гениальное!

Китану промолчал. Наимудрейшему военному советнику не хотелось воевать — ему хотелось заниматься привычным делом: пирами, беседами и интригами.

Лев Львов самодовольно ухмыльнулся. Взглянул на Бэру:

— Молчишь, Синий?

— Жду, что ты прикажешь мне, Лев Львов, — сказал Бэру. — Что я могу сказать?

Лев Львов удовлетворённо кивнул.

— Так-то лучше, чем скалиться на своего Владыку, — сказал он, и Бэру порадовался, что их с Львом Львов разделяет несколько шагов. Мирской человек с такой миной может полезть обниматься. — Ты останешься при мне. Волки Чанграна отправятся на север… а синие стражи станут чангранской гвардией, пока война не кончится. Это будет хорошо, — продолжал Лев Львов странно мечтательным тоном. — Хор-ррошее оружие… Ты, Дракон, накажешь отступников. Львят-предателей, продажных тварей. Кроме тебя — некому поручить. Ты сделаешь.

— Каких? — вполне искренне удивился Бэру.

— Пятого и Последнего. Но главное — Анну ад Джарата. Ты думаешь, они останутся на севере? Нее-ет, они вернутся сеять смуту, вот увидишь. Из-за Анну. Корень зол — Анну. И ты сделаешь. Ты уничтожишь его. И его людей — они больше не мои, раз никто из них не вернулся и не донёс. И Пятого с Маленьким. Я уверен — они вернутся непременно. Попытаются меня разжалобить или запугать — я уверен, обязательно…

— Анну, — повторил Бэру. — Анну, вот как… почему ты предполагаешь, что они вернутся, Владыка? Если они предали Прайд, то останутся на севере…

Лев Львов ударил кулаком по колену и сморщился.

— Потому что Анну — смутьян! Потому что ему всегда было мало! Всего мало! И потому что он смеет командовать Львятами Льва! Одно это — заслуживает страшной казни! Потому что Пятый — дурак и слабак! Кто ему что скажет — то он и делает, тля! Меня он должен слушать, а не всяких выскочек! Меня! И потому что Последний — жив, а этим он унизил меня! Тебе ещё что-то неясно?! Всю свиту их, всех, всех — туда! — и ткнул большим пальцем вниз. — В преисподнюю!

Бэру промолчал. Кроме Анну, против которого Бэру ровно ничего не имел, кроме болвана Пятого и бедолаги Маленького — там, на севере был ещё Седьмой. Без статуса и имени. Без привилегий и полномочий. Давно преданный Львом Львов. Седьмой, единственный Львёнок Льва, которого любил Бэру — умный, злой, чистый Рэнку, которого не сумели вывалять в грязи и сломать за десять лет.

Вот, значит, как, думал Бэру. Ещё одна проверка лояльности. Последняя подлость. Лев Львов ведь знает, как Бэру относится к Рэнку…

Бэру вспомнил всё в мелких деталях, пока Лев Львов ожидал ответа. И способность Рэнку в самый кромешный момент взглянуть Владыке в глаза, вложив в этот взгляд и свет сильного духа, и оскорблённую гордость. И любовь Седьмого к древним манускриптам Цитадели. И его способность к благородному доверию. И захотелось сжать кулаки.

Бэру помнил, как в своё время нарушил устав синих стражей, сломал собственную гордость и преклонил колена перед Престолом, умоляя Льва Львов отдать Рэнку Цитадели. «Ты же всё равно лишил его статуса — зачем тебе такой раб? Он же по натуре боец…» А Владыка жёлчно ответил, что никогда этому не бывать. «Что, Дракон, хочешь научить Соню держать оружие и сделать его стражем, чтобы через десяток лет он воткнул нож мне в спину? Ага, так я тебя и послушал!»

Бэру опустил голову, разглядывая узор на ковре.

Лев Львов, отмеченный и избранный Творцом Владыка Судеб, Повелитель Воды, Огня и Ветров, несмотря на былую хвалёную доблесть в бою — трус, жестокий, как положено трусу, боящийся собственной тени в собственных покоях и не доверяющий собственной крови в жилах своих детей. Лев Львов, забывший боевую молодость — подлец, толкающий на подлости своих подданных. Лев Львов избран Творцом не просто так: это испытание для правоверных. Испытание для Синей Цитадели — и испытание для Бэру.

Сам Творец намекает Бэру, что нельзя принять ни одного необдуманного решения. Я буду смотреть на всё своими и только своими глазами, подумал Бэру — и не допущу ни одного непоправимого поступка. Возможно, судьба Лянчина, судьба Прайда и судьба мира — в руках стражей Синей Цитадели. Надлежит служить свету и истине, как бы ад не толкал правоверных с пути.

— Позволь мне удалиться, Лев Львов, — сказал Бэру вслух. — Я понял всё.

Владыка благосклонно кивнул, скрывая довольную улыбку. Он думает, что я — верёвка палача, и наслаждается этим, подумал Бэру и содрогнулся, скрыв невольное движение глубоким поклоном. Он встал и вышел из зала Престола, провожаемый насмешливыми взглядами — но пока Бэру шёл по Логову, его провожали обожающие взгляды несущих службу синих стражей.

Бэру собирался вернуться домой.

В приёмных покоях с фонтаном Бэру остановил Кельну ад Шевина, Львёнок Львёнка, командующий чангранскими сборщиками податей, суетливый мирянин, озабоченный собственным имуществом, делами и детьми сверх всякой меры. С ним был юноша лет шестнадцати с тем выражением смазливой мордашки, какое мужики характеризовали однозначно и выразительно: «Ищет, кому медяк за золотой продать».

— Послушай меня, Наимудрейший Синий страж, — сказал Кельну просительно. — Пожертвую Цитадели десять необрезанных жеребцов, если возьмёшь Дилсу к себе. Я третьего сына Творцу обещал, когда… ну, в общем, надо было… так может, под твою руку?

— Ко мне или в Святой Совет? — юнец потянулся к плащу Бэру — и страж убрал полу плаща в сторону. — Мальчик, обет Синей Цитадели запрещает пустые прикосновения. Кельну, я его не возьму.

Дилсу чуть пожал плечами с безразличной миной и отошёл в сторону. Физиономия Кельну вытянулась от огорчения.

— Но почему, Наимудрейший?!

— Он уже в Поре? — спросил Бэру, кивнув в сторону юнца, и, не дожидаясь ответа, продолжал. — В Поре. Недостаточно чист. Почему предлагаешь так поздно?

Кельну замялся.

— Да вот… ждал вот… когда Святейший Наимудрейший Гобну…

— Так обратись к Гобну, — отрезал Бэру. — Я не беру тех, кому пришла Пора. Они не смогут достичь ангельской чистоты, а дурного беспокойства в моей Цитадели не надо. Да и что твоему сыну в синем капюшоне? Ни денег, ни славы.

— И то верно, — Кельну развёл руками, показывая, что вовсе не прячет оружия в кулаке. — Я, правда, подумал, что в Цитадели ему будет лучше…

— Не будет. Ученик или служка Святого Совета может быть повышен до Наставника, а то и до Наимудрейшего, как знать, а синий страж на всю жизнь — просто брат. И жизнь полна лишений, и смерть неизбежна и насильственна… зачем тебе и ему эта ноша?

Кельну кивал, а Дилсу, кажется, уже радовался отказу. Он отвернулся в сторону и принялся с преувеличенным вниманием разглядывать сложный орнамент на арке дверного проёма. Зато на Бэру, как на одного из Семи Пророков, глазел маленький раб, которого послали с каким-то поручением и который остановился в дверях на полушаге, опустив руки и забыв обо всём на свете.

Под взглядом Бэру раб, замирая от ужаса и восторга одновременно, опустился на колени. Кельну укоризненно качнул головой:

— Рабы Прайда распустились до непотребства. На него смотрят двое Львят и Наимудрейший — а он и ухом не ведёт, считает, что ты благословишь его, как Львёнка, Бэру. Такой раб вряд ли заживётся надолго…

— А он и есть Львёнок, — сказал Бэру тихо. — Дитя кого-то из младших Львят и общей рабыни Прайда, иначе его не обрезали бы в детстве. В его душе нет страха, зато есть та самая чистота, которую я ищу в будущих синих воинах. Цитадель заплатит за него Прайду.

Кельну нахмурился и дёрнул щекой — кажется, он, наконец, согласился с нелестным мнением всего Прайда о Синем Драконе. Он жестом приказал сыну следовать за ним и ушёл, не сочтя нужным проститься с Бэру. Маленький раб — никак не старше десяти-одиннадцати лет, худенькое глазастое создание, одетое в одни только штаны, слишком длинные и широкие, лохматое, босое, покрытое синяками с ног до головы — медленно встал с колен и подошёл с очарованной робкой улыбкой.

Протянул руку, чтобы дотронуться до одежды Бэру — и Бэру отстранился.

— Брат не касается брата без крайней нужды, — сказал он, улыбаясь.

— Наимудрейший, — осмелился маленький братец, — а правда, что у всех синих будут крылья?

— Обязательно, — серьёзно сказал Бэру. — Твоя душа воспарит на этих крыльях с поля последнего боя к самому престолу Творца — и из рук самого Творца ты получишь меч из чистого сияния. Однако, нам пора возвращаться домой, брат. Правда?

Маленький братец только и смог кивнуть, задыхаясь от счастья. А Бэру смотрел на него — и видел взором души сурового воина с ангельским ликом, которым это дитя станет лет через десять: лучшие стражи вырастали из детей, верящих в синие крылья.

Запись №145-01; Нги-Унг-Лян, Лянчин, местечко Радзок, приграничная деревня.

Мы покидаем замок Хотуру не на рассвете, а гораздо позже.

Нас кормят.

Люди Хотуру вытаскивают из закромов вяленое мясо и засахаренные плоды, суют их нашим девочкам в седельные сумки. Где-то на задворках, где кухня, печи и прочие хозяйственные помещения, пекут хлеб — рабы тащат горячие лепёшки, овальные, коричневые, источающие восхитительный домашний запах. И даже рабы улыбаются, когда кто-нибудь из наших бойцов обжигается, пытаясь отщипнуть кусочек от горячего — все хохочут, все слегка на взводе и делают вид, что грядёт сплошное прекрасное будущее.

И уезжать тяжело.

У Мингу — синяки под глазами и физиономия заострилась. Он всю ночь решал со своим отцом принципиальный вопрос: ехать ли с нами или остаться дома — причём, присутствие Лекну рядом в качестве волка-телохранителя и любимой женщины уже не оговаривалось, а принялось само собой. Выяснение этого вопроса продолжается за завтраком; в конце концов, Хотуру настоял на своём — Мингу не едет. И Лекну остаётся. Зато к нашему отряду присоединяются несколько юных волков — главным образом из-за девочек, я подозреваю, а уж потом — за идею.

Наших лошадей чистят до солнечного блеска и кормят до отвала. Некоторых перековывают. Элсу улыбается, тихонько говорит: «Щедрость несказанная… как в старые времена, когда люди были братьями не только по имени», — а Ар-Нель задумчиво замечает: «Надежда — великая вещь».

Да, Хотуру смотрит на наших Львят печально и с надеждой.

— Всё должно быть очень хорошо, — говорит он. Вероятно, имеет в виду, что вся жизнь теперь будет похожа на вчерашний вечер: или праздник, или абсолютная искренность, срывание покровов и восстановление справедливости.

— Всё будет, как в старые времена, — откликается Анну. — Даже лучше.

И нам открывают ворота. Нас провожают, как настоящих братьев — как друзей, по крайней мере — и девочки часто оглядываются.

А в деревне, которую мы проезжаем, нас ждёт сюрприз.

У колодца, под цветущим деревом т-чень, нас встречает группа подростков. И они вовсе не кидаются врассыпную при виде отряда — правда, позы такие, что понятно: готовы удрать в любую минуту. Ар-Нель улыбается им и приветственно машет рукой; двое мальчишек переглядываются — и вдруг подбегают к нам, к его лошади, идущей шагом, и сдёргивают платки с голов.

Та самая парочка, которую Ар-Нель упросил отпустить домой. Ар-Нель придерживает коня — и шустрый парнишка, который говорил Хотуру всякие лестные вещи, наконец, говорит то, что хочет — и тому, кому хочет:

— Слушай, Львёнок с севера — ты ведь Львёнок, да? — ты хороший, храни тебя Творец, тебя мой отец благословил. Я так и думал, вы сейчас — на Чойгурский тракт ведь? Я хотел тебе отдать, — и суёт в руку Ар-Нелю какую-то маленькую вещицу. — Это тебя спасёт от любого зла, от любой беды — ты только не бросай и не теряй…

Анну нагибается с седла посмотреть, северяне подъезжают поближе — Ар-Нель разжимает ладонь. Вещица — два почерневших серебряных скорпиона, кованных тонко и точно. Широкая цепочка соединяет скорпионов головками — между клешней. Скорпионы здорово похожи на земных — а если сделать скидку на стилизацию изображения, то вообще вылитые, только лапок у них по шесть, а не по восемь.

Даритель заглядывает Ар-Нелю в лицо:

— Ты ведь не выбросишь, нет? Ты ведь не настолько язычник, правда, северный Львёнок?

Ар-Нель серьёзно качает головой.

— Что ты, как я могу выбросить подарок от чистого сердца… А не объяснишь ли ты, дорогой мой, что означает эта вещь? Всё же я пока чужой здесь…

Мальчик воодушевлённо рассказывает, расширив глаза:

— Когда злодей Лонни-Гдо приказал своим солдатам бросить Первого Пророка, Сунну, в кипящий источник за справедливые слова, Творец послал двух скорпионов — один гада в правую руку ужалил, а второй — в рот. И все поняли…

— Это — Божья Стража, Ар-Нель, — говорит Анну. — Небесные Стрелы. Своих даришь? — спрашивает он у мальчика. — Не боишься без защитников остаться?

— А как же он — без защитников? — говорит мальчик. — Он же — смотри, он говорил, как святой…

— Ты ошибаешься, друг мой, — говорит Ар-Нель с еле заметной улыбкой. — Я, конечно, не свят, мне всего лишь иногда нестерпимо хочется говорить справедливые слова — в память о Первом Пророке.

— Северянин, — говорит второй парень, видимо, более спокойный и флегматичный по натуре, — ты ведь не можешь взять нас с собой сражаться за справедливость?

— Нет, — говорит Ар-Нель. — Просто потому, что у вас нет лошадей. Вы не сумеете следовать за отрядом пешком. Мне жаль.

— Тогда возьми, — говорит второй, протягивая книгу, завёрнутую в синий платок. — Пожалуйста. Это — Книга Пути. Тебе хотела передать моя… — и я слышу от лянчинца слово, которого якобы не употребляют в Лянчине: «мать». Даже не удивляюсь — после ночи в доме Хотуру был морально готов к такому повороту. Это именно Львята не знают слов «мать» и «сестра», не лянчинцы вообще. — У неё болело в груди из-за меня… из-за нас с Хоглу… а из-за тебя прошло.

Ар-Нель принимает книгу, говорит:

— Передай своей матери мою благодарность — я давно хотел прочесть это. Мне очень жаль, мой дорогой, что ты и твой возлюбленный не можете следовать за нами. Я вижу: вы — честные и смелые люди. Я надеюсь, мы ещё увидимся.

А деревня тем временем меняется на глазах. Я наблюдаю, как открываются ворота и калитки, как на улице появляются и взрослые, и дети. Вижу подростков, скинувших платки с лиц, детей, которые потрясённо разглядывают наш отряд из зарослей цветущего кустарника, из-за приоткрытых дверей и из-за спин старших братьев — всё-таки не смея выйти открыто. Плебеи улыбаются нашим девочкам — несмело и напряжённо, но улыбаются.

Пожилой мужик пристально смотрит на Элсу — и Элсу спрыгивает с коня, подходит. Кору следует за ним, чуть сзади, слева.

— Что, — спрашивает Элсу весело, — невидаль, да? Львёнок Льва из Чанграна — невидаль?

— Львёнок — не невидаль, — говорит мужик, не опуская глаз. — Человечье лицо у Львёнка — невидаль.

Крохотное пухленькое дитя, научившееся ходить, наверное, только этой весной, в вышитой вишнёвой распашонке или платьице, ковыляет из приоткрытых ворот к нашему отряду, завороженное блеском оружия и заклёпок на сбруе. Кору присаживается на корточки, осторожно останавливает малыша:

— Не ходи туда, там — злые лошадки!

Малыш, округлив блестящие глаза и приоткрыв рот от восхищения, тянется к сердоликовому ожерелью на шее Кору растопыренной ладошкой. Она снимает ожерелье и подаёт:

— Только не бери в рот, — но дитя тут же упоённо запихивает в ротик бусины тёплого молочно-оранжевого цвета, похожие на карамельки. Кто бы удержался!

Худенький подросток подхватывает малыша на руки, бросает быстрый испуганный взгляд на Кору, пытается забрать ожерелье — малыш негодующе вопит. Кору качает головой:

— Оставь ему. Пусть играет, мне не надо — зачем солдату бусы?

И всё. В ближайший час мы никуда не едем. Потому что нас перестают бояться — и начинают расспрашивать.

У Эткуру и Анну снова и снова допытываются:

— Неужели вы вправду Львята? Из Чанграна? — и тянутся коснуться одежды. — Если в Чангране есть такие Львята, значит, поживём ещё…

— Львёнок, живи сто лет — тебя Творец благословил!

— Это — бывшие пленные, да? Вы наших пленных выкупили?! А говорят, волк себе сердце вырывает, когда идёт служить Прайду… собственного брата прикончит, если его… того…

Нашим сытым лошадям суют кусочки сушёных фруктов. У нас с северянами допытываются, во что мы верим, и угощают лепёшками, намазанными мёдом — как я успеваю понять, местный символ радости гостям, «хлеб-соль». Вроде бы, все знают, что надо торопиться — но мы будим что-то в здешнем плебсе, как и в людях Эткуру. «Золотые грамоты», мечты о свободе, добрые и мудрые принцы, которые, если им объяснить, помогут всем и устроят всё — вот как это выглядит.

Анну страстно рассказывает деревенским жителям о поиске истины и прочих своих идеях. Ар-Нель вполголоса разговаривает с мальчиками, которых отпустил вчера, и их неожиданно многочисленной роднёй. Эткуру в первые мгновения чуть-чуть растерян, но быстро берёт себя в руки и начинает слегка рисоваться:

— И не думайте, — говорит он очарованным мужикам, такой красивый и крутой до невозможности, — Прайд разве враг своим плебеям? Мы всё видели, всё знаем, теперь одно остаётся — поменять порядки…

Вот тут-то на него и сваливается весь неподъёмный груз беды за прорву последних лет — Эткуру не понял, какую страстную разбудил надежду. Волшебное слово сказал, намекнул, что справедливость существует — там, где уже разуверились — и его хватают за руки и за рукава, его гладят по плечам и говорят ужасные вещи.

— Ты ведь укоротишь наставникам языки, правда, Львёнок? Чтоб не вязались к нашим детям — нельзя же по-ихнему жить, нельзя! Что ж нам хворые девчонки… Творец сказал: «Бой — святая истина», — а они талдычут, что это только про войну…

— Как всегда, забирают, что хотят — да и гуо бы с ними, лишь бы не трогали детей… Прайду рабыни нужны — так шли бы воевать!

— Львёнок, солнце наше, ты с Львом Льва можешь говорить — так и скажи: мужики, мол, больше дадут, если их дети здоровы будут. А кого родит увечная?

— Забрали лошадей — и мальчишек заодно…

— В позапрошлом году, когда красная муха уродилась да посевы сожрала, сборщики налогов только смеялись: «Зерна нет — детей отдай: всё равно с голоду передохнут!»

Эткуру потрясён. По натуре он совсем не злой, этот аристократический разгильдяй. Думать, правда, не любит — но когда выводы суют ему под нос, игнорировать их не может. Он не ожидал такого поворота событий — и только кивает, и руки не отталкивает. А они замечают бледную Ви-Э, которая так и держится рядом со своим Господином — улыбаются ей, суют в руки всякую всячину, кажется, печенье и сущёные ягоды:

— Краля-то у тебя какая, Львёнок! Видно же, что в бою взял…

— Северянка прижилась, надо же… Ну, язычники истину не знают, но бой понимают, это всем известно…

— На севере-то, небось, важная птица была… истинно Львица…

— Не закрываешь… доверяешь, значит? А раз доверяешь, значит, верно, в бою взял…

Ви-Э улыбается своей ослепительной театральной улыбкой, освещает народ сиянием невероятных зелёных очей, но я вижу, что это — игра, она ранена чужими бедами в самое сердце. И Элсу, на которого вытряхивают тот же ворох бед и невзгод, говорит: «Конечно, конечно… мы с братом для этого и… мы отправляемся домой, в Чангран, чтобы всё исправить…» А юный волк из свиты Хотуру, прибившийся к нашему отряду, мрачнеет, кусает губы — и выдаёт: «Львёнок, я вернусь, прости. Очень надо. Я скажу… там… дома. И тут… мы поправим тут… сразу».

А я вижу в доверчиво распахнутые ворота сады местных усадеб, цветы у домиков, насколько можно понять, глинобитных, совершенно игрушечных с виду, резные столбики с солнышками… и ещё я вижу женщин.

Я почему-то думал, что лянчинские женщины, как мусульманки, закрывают лица от всех мужчин, которые им не родственники. По обычаю или от избытка скромности. Я упустил из виду, что скромность, если она и есть в земном понимании, тут совсем другая — они же «бывшие мужчины». Ничего подобного, не от всех. От посторонних, от опасных. От Прайда?

Они сбрасывают покрывала с головы на плечи, как капюшоны, тропические красавицы с яркими очами, с нежным румянцем — и в их кудрях алые и синие ленты, а в ушах длинные серьги, тонко кованные из меди, с цветными стекляшками, и под чёрным покрывалом виднеются синие и вишнёвые рубахи с пёстрой вышивкой. И забитыми перепуганными зверушками, как рабыни Прайда, эти красавицы не выглядят. Совсем.

И когда немолодая матрона, гибкая, как девочка, бренча браслетами и ожерельем из фигурных медных пластинок в виде солнышек и птичек, забирает у нашей волчицы из рук абсолютно восхищённого волчицей ребёнка лет двух с половиной — вот тогда у меня в голове начинают появляться кое-какие проблески.

В богоспасаемом Лянчине существуют, как минимум, две малосмежных культуры: культура «мирных граждан», «обывателей» — и Прайд. И поскольку Прайд — хозяин положения и военная сила, его влияние распространяется на всё и всех… но «мирные граждане» стараются отгородиться покрывалами, платками и заборами, сохранить своё собственное от покушений и морали Прайда.

Мораль Прайда изначально была рассчитана на небольшое племя — кочевников, наверное, живших войной и боевым братством. Та большая страна, которую они объединили своими военными успехами, может существовать по законам Прайда, только воспитав в своих гражданах правильное двоемыслие.

Что я и наблюдаю.

Мы покидаем деревню, когда солнце переваливает за полдень.

Нас не хотят отпускать. Анну обещает и ещё раз обещает вернуться. Ви-Э сидит на корточках и кормит малышей орехами и сушёными плодами т-чень; Эткуру поднимает её почти насильно — ей тоже не хочется уезжать. Деревенские женщины гладят её руки и называют красавицей — Ви-Э улыбается и помалкивает: на лянчинском языке она говорит с уморительным, изрядно утрированным акцентом — ей в девичестве, или, вернее, «в мальчишестве» пришлось слишком часто играть в какой-то комедии сына купца, вернувшегося с юга.

Ар-Нель — герой дня. Он так нравится лянчинцам, что я почти верю: нам удастся избежать кровопролития, мы с помощью Ар-Неля, Анну, Элсу и Небес решим всё, что возможно, словами. Просто невозможно в это не верить — Ар-Нель, как северный гадальщик, сравнивает ладони мальчишек, живущих по соседству, цепляет скорпионов-оберег к воротнику, расспрашивает взрослых о видах на урожай, гладит подсунутого под руку котёнка и сам мурлычет… Милый-дорогой Ча — восторг, дипломат милостью Божьей.

Но мы всё же уезжаем, и Анну хмурится, а у Ар-Неля настороженное, закрытое лицо. Братья Львята тихи и печальны. Наши девочки тоже помалкивают, их лица становятся задумчивыми, как только мы выезжаем за околицу.

Меня это удивляет.

— Ча, — окликаю я. — Тебя что-то огорчает?

Ар-Нель пожимает плечами, крутит в пальцах серебряные фигурки в шёлковой петле на воротнике.

— Не то, чтобы, — отзывается он. — Видишь ли, дорогой Ник, я примерно этого и ожидал. Поэтому не огорчён и не смущён, но моё сердце полно сожалением.

— Твоё тоже? — спрашивает Анну очень тихо. — Ты, Ар-Нель, ты почти радуешь меня.

Ар-Нель грустно улыбается.

— Обидно будет отправиться в Обитель Цветов и Молний, не испытав судьбу по-настоящему, — говорит он. — Но ты ведь понимаешь, кому будет посвящён мой последний вздох, если мне суждено проститься с миром живых, не успев состариться?

— Сделаю всё, что могу, чтобы удержать тебя на свете, — говорит Анну, и я слышу в его голосе глухую угрозу. — Или — больше, чем смогу.

Ар-Нель мгновенно принимает безмятежный вид.

— Ча, — говорю я удивлённо, — в чём проблема?

— Простите, что встреваю, Вассал Ник, — замечает Дин-Ли, — но мне кажется, что Уважаемый Господин Ча не в настроении объяснять очевидные для него вещи. А я — в настроении. Я с лянчинцами много встречался, я их хорошо понимаю. Попрощались с нами.

— Да ладно?! — полувопросительно, полуотрицательно фыркает Юу. — Надеются на лучшее.

— Ага, — подтверждает Дин-Ли. — Надеются, конечно. Иначе — хоть живым на костёр взойди. Многие изо всех сил надеются. Но не верят.

Ар-Нель и Анну молча, одновременно, кивают головами.

— Только я, дурак, взял и поверил, что всё будет хорошо! — с досадой восклицает Ри-Ё и понукает жеребца. — Хок, не опоздай в Страну Теней, сушёный кузнечик!

Наша дорога — Чойгурский тракт. Если верить картам Анну, он проходит через Хундун, небольшой торговый городишко, а дальше, мимо горной цепи — в Чойгур, город мраморных дворцов и самого большого базара в Лянчине, и дальше, в Данхорет, где расквартирована армия Анну.

Которая, возможно, к нам присоединится.

Если благополучно доберёмся. Если убедим. Если Небеса и Творец вместе будут на нашей стороне, оэ…

* * *

Чужая делала пять дел сразу: просматривала новые данные, полученные от генетиков, слушала музыку, пила кофе, ела печенье и с полным ртом ухитрялась что-то напевать вместе с певицей в проигрывателе. Наверное, торопилась перед отлётом. Разумеется, ни шелеста открывающейся двери, ни шагов за спиной она не услышала — поэтому, когда Кирри протянул ей диск, чуть не подпрыгнула в кресле и выплеснула на панель несколько капель из чашки:

— Кирька! Вечно подкрадываешься, как кошка! Так у меня когда-нибудь сердце разорвётся!

— Илья будет ругаться, — сказал Кирри, рассматривая коричневые пятна на светлом пластике. Чужая отряхнула руки от крошек и зашарила вокруг в поисках салфеток для чистки техники. — И я не подкрадывался. Я принёс анализ образцов, который ты просила. Номер четвёртый, номер пятый и номер восьмой. Мы выбрали самых старых, тех, что умерли от старости и болезней. Но Илья сказал, что пусть лучше ты сама расшифруешь.

Чужая подняла взгляд от таблиц на него. И улыбнулась.

— Идеальный лаборант! Кирька, какая ж ты душка! Ты знаешь, какая ты душка?

Кирри, опуская ресницы, деланно улыбнулся в ответ. Он знает. Если сейчас не уйти, чужая поймает и затискает, как малыши тискают игрушки, сплетённые из травы. «Кирька, ты хорошенький, как кукла!» — перебирать волосы, а то и косы переплетать, хватать за руки, щипать за щёки и прижимать к себе. К груди — вызывая ощущения, превращающие Кирри в сплошной стыд.

Эта чужая не понимает, как все чужие. Если когда-то в другой жизни люди избегали прикасаться, и Кирри мечтал о случайном прикосновении, как о благословении Отца-Матери, то теперь чужие дотрагивались до тела Кирри непринуждённо и походя, как до самих себя. И нельзя ничего сказать: они имеют право. Они заново сделали его тело.

И теперь это тело Кирри не очень-то принадлежит. С тех пор, как Кирри стал хоть немного понимать, что с ним произошло, ему слишком часто приходило на ум, что он уже не свой собственный. Иногда это бывало мучительно до острой боли. Иногда боль слегка притуплялась — если вокруг происходило что-то очень интересное. Но Кирри каждый миг сознавал: его человеческая жизнь кончена, а то, что начато — не слишком-то человеческое. Посмертие.

Легче всего Кирри чувствовал себя наедине с Ильёй, Хозяином Этих Гор, божеством, демоном и всё такое прочее. Илье он был благодарен, и Илья чуть больше, чем остальные чужие, понимал его. К тому же прикосновения Ильи меньше обязывали, чем прикосновения остальных чужих — в его обществе Кирри казался себе младенцем, прожившим на свете от дождей до дождей, не больше, но это ощущалось лучше, чем то, что видели в Кирри чужие женщины.

Когда Илья объяснял Кирри, чем чужие отличаются от людей, и показывал голограммы, изображающие чужую и человеческую плоть внутри и снаружи, тяжелее всего было уложить в голове чужих женщин. Не боги при божественном могуществе — это ещё можно как-то принять: учёные люди, маги, механики, чья наука ушла неизмеримо далеко. Сознание Кирри вместило смертную природу чужих, но не мирилось с диким несовершенством их тел. Располовиненность, ущербность, прирождённый изъян у каждого, который невозможно поправить даже сверхчеловеческой мощью их разума — немыслимо это было, немыслимо. И чужой, который уже рождался женщиной и жил женщиной отроду — не представляя, как может быть иначе — идея даже ужаснее, чем чужой, рождающийся и умирающий мужчиной, никогда не утверждавший себя в поединке, не понимающий, что такое метаморфоза и роды, отделяющий от себя всё, с этим связанное. Странные божества чужих — злой шутки ради, не иначе — разделили их мир на несмежные, не понимающие друг друга половины.

Они совсем друг друга не понимали. Не только вечные мужчины вечных женщин чужих — два любых чужих. Кирри хорошо запомнил, как лежал на койке в госпитале, делая вид, что спит, и слушал спор между Ильёй и старым чужим с сухим и бледным, как песок, лицом. Старый не догадывался, что Кирри знает язык чужих, Илья не догадывался, что Кирри уже знает его настолько — вдобавок, оба, кажется не принимали его всерьёз, поэтому серьёзно обсуждали при нём его участь.

А к языкам у Кирри оказались недюжинные способности. Он ухватил русский и английский — два чужих языка — так же легко, как человеческий лянчинский: мимо ушей пролетали только те слова, смысл которых Кирри не мог постичь… но их в том разговоре, можно сказать, и не использовали.

Кирри оценил беседу. Старый ругал Илью за то, что Илья встрял в дела людей. Ну да, спас человека — но что теперь с ним делать? Домой его вернуть — для чужих опасно, здесь оставить — зачем чужим человек сдался? Он же не зверушка, которую можно поймать, изучать, рассматривать, а потом выпустить! У него теперь изменятся мысли, изменится душа — он больше не сможет жить среди людей, а среди чужих ему делать нечего!

А Илья негромко, но недобро сказал, что не может с учёным любопытством наблюдать, как умирает человек, едва переставший быть ребёнком. Что он, наверное, слишком уж привык к мёртвым костям, которые раскапывает и рассматривает — ему жаль живых, даже зверушек, а людей и подавно. И за Кирри в мире чужих он сам будет отвечать.

Кирри не забыл этих слов и был страстно благодарен Илье за них. По ночам, оставаясь один, тихонько скулил в тоске, как шакалёнок — но днём старался быть спокойным и весёлым, старался научиться всему, что Илья считает нужным объяснить, и позволял относиться к себе, как к младенцу.

Впрочем, Кирри был благодарен Илье за всё. За то, что Илья сидел рядом по ночам, когда голова раскалывалась от боли, а хуже того — от дикого зуда в глазнице, где машина чужих растила новый глаз. Кирри впивался ногтями в собственные ладони, кусал губы в безумном желании содрать с головы пластиковые заплатки вместе с тоненькими прозрачными трубочками и металлическими волосками, идущими от машин у постели, а Илья осторожно держал его за руки и говорил с ним, еле понятно — по-лянчински, или очень понятно — по-русски. Показывал картинки, голографические проекции, повисающие в воздухе перед единственным на тот момент зрячим глазом Кирри: мир, белый, синий и голубой, невероятно огромный и круглый, как шар перекати-поля, медленно вращающийся в чёрном и безбрежном небе, проколотым мириадами холодных и острых звёздных лучей, громадные и удивительные машины, носящие чужих от звезды к звезде, чужие и человеческие города, людей и чужих в чудных одеждах, небывалых зверей и птиц, страшных водяных чудищ… «Потерпи немного, зайка. Скоро пройдёт», — Кирри Илья всегда звал Кирькой и зайкой, от него научились и другие чужие.

А зайка — зверёк из мира чужих. Большеглазый, ушастый, покрытый серым пушистым мехом. Симпатичный. Кирри невольно вспоминал своего отца, который называл его в младенчестве тушканчиком, и испытывал к Илье сильное и странное чувство почти родственной любви.

У Ильи не было своих детей. Он встречался с чужими женщинами просто так, неестественно просто, как встречаются и разлетаются, разве что, сухие травинки, несомые ветром — но ни с кем не жил вместе и дети не появлялись. А ему, наверное, хотелось, чтобы у него были дети. Может быть, поэтому он и возился с Кирри, существом, чуждым его природе — заботился, как о своём, и учил, как своего.

И понимал, пожалуй, лучше, чем другие чужие. Поэтому, когда Кирри впервые увидел в громадном зеркале собственное отражение — уже с двумя глазами, с сеткой тонких красных шрамов на лысой голове — и расплакался от радости и унижения одновременно, а прилетевшие с северных гор антропологи рассмеялись, Илья притянул его к себе и пообещал новые волосы. И не стал возражать, когда узнал, что Кирри взял куда больше одной ампулы с особой смесью, выборочно ускоряющей обменные процессы — Кирри рассказывал ему, как стыдно остаться без волос, если ты нори-оки. Что люди скажут? Волосы обстригают только подлым воришкам или ещё каким-нибудь презренным и ничтожным отщепенцам — подростку морально легче глаз потерять, чем косы.

Потом уже, когда глаза Кирри перестали слезиться от солнечного света или от свечения мониторов, Илья учил его своей работе. Кирри потрясла, очаровала эта работа! Под горами, в каменных пещерах, тьмы и тьмы лет назад жили древние предки Кирри, жалкие, ещё ничего не умевшие, зверообразные люди, которые дали начало всему человеческому роду. Механические руки с длинными чуткими пальцами извлекали из каменных могил пожелтевшие черепа; непостижимой сложности рукотворный мозг читал по мёртвым костям их давно ушедшую жизнь, воссоздавая на голографических матрицах призрачные изображения их лиц, грубых и хищных, с челюстями, выдающимися вперёд, с раздувшимися ноздрями — но разумными взглядами уже почти человеческих тёмных глаз. Кирри смотрел в глаза своих древних предков и остро чувствовал родственную близость с ними. Люди-звери были настолько же далеки от Кирри, как он сам от чужих, любому их них Кирри показался бы прекрасным богом — но он был их потомком, плотью от плоти. Мысли об этом помогали постичь порядок вещей, на котором держался мир.

Кирри учился быстро, старался быть внимательным и аккуратным, боялся сделать что-то не так, хотя точно знал, что Илья не накажет за ошибку. Открывающиеся перед ним картины жизни в давние времена так интересовали Кирри, что он отдавал работе почти всё своё время — как дома, среди людей, в родном племени, разве что работа была куда интереснее и сложнее. Чужим это нравилось. «Его ай-кью удивительно высок для дикаря», — говорила немолодая рыжая женщина, прилетавшая фотографировать выцарапанные на стенах пещер рисунки — это означало, что Кирри кажется ей умнее, чем она ожидала. Но в действительности Кирри просто сбежал в работу.

У него не было ничего, кроме работы. И не было надежды.

Иногда, в свободные часы и в добром расположении духа, Илья учил Кирри драться без ножа, используя приёмы чужих. Это было весело, так весело, что после таких игр у Кирри горели щёки, а жизнь казалась счастливее… но момента приложить новые умения не находилось. На горной станции чужих, где работали, сменяя друг друга, археологи, палеонтологи, ксеноантропологи и биологи, у Кирри не было ровесников-юношей, а девушки, обожавшие его и тискавшие при любом удобном случае, вызывали только одно желание: незаметно улизнуть раньше, чем чужая заметит его смущение, переходящее почти в злость.

Чужие женщины были чьи-то. Они трогали других точно так же, как Кирри, так же прижимались грудью, так же теребили волосы, они не собирались ничем рисковать ради любви, не понимали, как бой и метаморфоза связывают людей кровавым узлом, они были легки, как перекати-поле, им хотелось веселиться и было всё равно… Смесь влечения и гадливости заставляла Кирри превращаться в собственную тень, когда он видел чужую в хорошем настроении. Он был уже взрослый, уже давно взрослый — но инстинкт отталкивал его даже от самой привлекательной чужой женщины, которая была всего лишь половиной желанного целого.

Только однажды, осенним утром, когда пустыня остыла до хрустящего холода, в душе у Кирри вспыхнуло что-то, смутно похожее на влечение к чужому: авиетку с новыми учёными привёл молодой чужой, почти ровесник Кирри, высокий лохматый парень с синими глазами — который на мгновение показался Кирри, уставшему от одиночества, очень похожим на человека.

Кирри не стал провожать прилетевших в жилой сектор. Он поставил на песок контейнер с химикатами для обработки и консервации образцов и подошёл к авиетке, закинув копну кос за спину, чуть улыбаясь.

Чужой, что-то делавший с сенсорным блоком, повернулся к Кирри лицом.

— А, — сказал он весело, но с непонятной интонацией, — это ты — Кирька-сокровище? Ну и развели же они тут виварий! Ты им сколько тем для диссертаций подкинул, а, экспонат?

Кирри моргнул — ему будто чашку воды в лицо выплеснули.

— Я не экспонат, — сказал он тихо. — И не из вивария. Я — не животное. Я работаю с Ильёй.

— Да я понял, — чужой улыбнулся широкой яркой улыбкой. — Работаешь у Ильи белой мышкой. Классная футболка. Ты похож на девочку из глянцевого журнала. Ты больше мальчик или больше девочка, а, Кирька?

— Я не дрался, — сказал Кирри, которого кинуло в жар.

— В смысле — не знаешь? Тяжело тебе, наверное, живётся, эволюционный вывих, — тон у чужого был насмешливо сочувственный. — Эй, убери руки от оружия — я без оружия, если ты не заметил! Напрасно твой Илья тебе разрешает таскать этот стеклянный ковыряльник — с тебя же станется кого-нибудь прирезать… Ты ведь из дикого племени, да? Не из города даже?

Кирри снял ладонь с рукояти своего старого обсидианового кинжала, с которым его ничто не заставило бы расстаться, и усмехнулся. Стыд прошёл — накатила досада и злость. Он показал чужому пустые ладони — и скрестил руки на груди.

— Не беспокойся, пожалуйста, — сказал Кирри, подчёркнуто тщательно выговаривая русские слова. — Твоё мужское естество останется при тебе. Я знаю, как вы устроены. Без него ты — ноль без палочки, поэтому и паникуешь при виде простого ножа.

Теперь щёки вспыхнули у чужого. Он швырнул на сиденье авиетки анализатор, резко повернулся к Кирри, и ноздри его раздулись, как у дикого быка перед схваткой:

— Ты что, вообразил, что я тебя боюсь?! Да я боюсь случайно из тебя душу вытряхнуть — меня потом антропологи с дерьмом сожрут! Ты же у них ценный экспериментальный образец, ручной абориген! Как же Илья тебя приручил? Колбасой приманивал?

Кирри отстегнул пояс с ножнами и бросил его на песок.

— Нет никакого смысла с тобой драться, — бросил он презрительно. — Победа или поражение — без разницы. Ты просто мужской член, приделанный к пустоте.

— А ты — просто озабоченная девица, у которой по ошибке есть лишние детали! Куколка! Знаешь, одна художница на орбитальной станции делает кукол в виде нги! Всем девочкам очень нравится, сюси-масюси… наверное, на Земле это скоро в моду войдёт!

Кирри рассмеялся.

— Ах вот в чём дело… люди-нги нравятся твоей подруге! Больше, чем ты, да? А ты не знаешь, что нужно сделать, чтобы женщина позволила тебе до себя дотронуться, да? А она тебе не говорит? Послушай, это очень смешно! Наверное, она позволяет это другим… послушай, она наверняка и мне бы разрешила!

— Ну да, конечно! Ты же такой миленький, жаль, что не мужчина! — бросил чужой сквозь зубы, а Кирри, сознавая, что каждое новое слово раздражает чужого всё сильнее, продолжал:

— А ведь понравиться женщине так просто! Если бы ты не был пустым внутри, ты чувствовал бы, что от тебя ждёт женщина. Жаль, что тебе это недоступно. Это ты — эволюционный вывих. Наверное, очень плохо, когда, кроме гонад одного сорта, нет ничего, да?

Чужой рванулся вперёд, чтобы схватить Кирри за грудки, но Кирри ждал этого и увернулся. Чужой фыркнул, как взбешённый буйвол, и его кулак скользнул Кирри по скуле. Кирри чуть растерялся, думая, можно ли делать с чужим то, чему его учил Илья — ведь это удары для врагов, а не для учёных или пилота со станции — и еле успел уклониться. Чужой злобно рассмеялся — Кирри принял решение и врезал ему в челюсть, разбив костяшки пальцев…

— Вы что, с ума посходили! — рявкнул Илья под самым ухом.

Бойцы отпрянули друг от друга, тяжело дыша и всё ещё сжимая кулаки.

— Стас, тебе делать нечего? — продолжал Илья, подходя. — Что случилось?

— Таких аборигенов в клетке держать надо, — буркнул Стас. — Ты, я слышал, хочешь его на Землю взять, а он и тут на людей бросается. Я, знаешь, не этнограф, чтобы подбирать ключи к аборигенскому непостижимому внутреннему миру. И на Земле не все будут этнографами, так что подумай хорошенько, стоит ли.

— Ты чего задираешься, зайка? — спросил Илья у Кирри, резко сменив тон.

Драку он видел на экране камер слежения, а слов ему было не слышно, подумал Кирри. Он подобрал пояс с ножом и пожал плечами, чувствуя ужасающую тоску.

— Видимо, меня надо держать в клетке, — сказал Кирри, застегнул пояс, поднял контейнер и пошёл в лабораторию.

— Ведёт себя, как стервозная баба, — сплюнул Стас у него за спиной, а Илья сказал:

— Реагируешь на инстинктивное поведение ксеноморфа, как на подначки дворового хулигана…

Больше Кирри ничего не слышал. Он принёс в лабораторию материал, сел в кресло, подтянув ноги к груди, уткнулся лицом в колени и вцепился зубами в ладонь, чтобы не разрыдаться.

Инстинктивное поведение.

Работаю белой мышкой. Эволюционный вывих. Из дикого племени. Экспериментальный образец.

И надо бы сбежать отсюда, пока одиночество и тоска ещё не довели до тихого сумасшествия, но даже если Кирри удастся пройти пешком и в одиночку по безводной пустыне с её драконами и прыгунами, жарой днём, холодом ночью и жаждой круглые сутки — с чем он придёт в Добрую Тень? Переросток, который шлялся три года неизвестно где. Старше всех — кто захочет сразиться с ним? Почему ты до сих пор одинок, дылда? И почему ты до сих пор — никто?

Или надо идти в Лянчин? Ах, если бы Кирри ещё не поумнел за эти три года и не понял с беспредельной ясностью, что в Лянчине его участь будет ещё плачевнее! Здесь дикарь и там дикарь — но здесь, по крайней мере, не рабыня…

Отец-Мать, подумал Кирри, как в детстве, я так хочу домой! Позволь мне вернуться домой и жить среди людей, как человек! Голодно, тяжело, грязно — но рядом с тем, кто будет меня любить и не станет считать ручным животным. Я не создан жить с чужими! Чужим хорошо жить с себе подобными — а я…

По мне они диссертации пишут.

Пришёл Илья, присел рядом, погладил по голове:

— Кирька, не бери в голову, Стас просто вести себя не умеет.

Стас просто честно выдал то, что все думают и помалкивают, подумал Кирри, а вслух сказал:

— Прости, Илья. Я в порядке. Я не злюсь и не огорчаюсь. Мы просто случайно поссорились. Я в Поре, ты же знаешь — меня несёт иногда. Инстинктивное поведение, ты же сказал… Но я не злюсь на Стаса, не подумай.

И всё. Илья всему поверил.

— Ты молодчина, зайка, — сказал он весело. — Помоги мне распаковать эти богатства?

Кирри кивнул и встал.

Тебя я люблю, думал он. Тебе я благодарен. Иногда ты почти похож на моего отца. Но даже ты — чужой. И мне придётся найти способ уйти отсюда — и от тебя — иначе случится что-нибудь плохое.

С тех пор он старался держаться как можно дальше от чужих. Когда партия с Земли улетела, пообещав прислать замену, а на станции остался только Илья, Кирри порадовался. Он был по-прежнему очень аккуратен и внимателен — а по ночам, когда Илья спал и на станции горел только дежурный свет, Кирри подолгу сидел перед мониторами слежения, глядя в чёрное безмолвие пустыни, чуть тронутое лунными бликами, и представляя себе запах остывшего песка и мрака. Ему было щемяще страшно — и до боли хотелось подняться на поверхность и идти, пока несут ноги. Куда глаза глядят.

Запись №145-01; Нги-Унг-Лян, Лянчин, Хундун.

К Хундуну мы подъезжаем, когда побагровевший солнечный диск уже лежит на горизонте.

Дорога сравнительно спокойна: весна, народ занят полевыми работами, мало кому надо из деревни в город. Нам встречаются только плебеи, которые привычно шарахаются по обочинам, не рассматривая наш отряд, да небогатые торговцы, везущие из города к окрестностям всякую всячину — они тоже дёргают лошадей к обочине и не поднимают глаз.

Приграничье осталось позади; патрули встречаются реже. Лянчин цветёт, Лянчин весь покрыт белой кипенью миндаля, алыми сполохами деревьев т-чень и жёлтыми пушистыми облаками златоцветника, который растёт по берегам каналов — вода несёт сладкую жёлтую пыль. Дикий миндаль, кустарник, а не дерево, почти такой же пышный, как и культурный, цветёт розоватыми цветами, растущими целыми гроздьями; его такое множество, что издали заросли напоминают взбитый клубничный крем. Лянчин выглядит мирно и прекрасно — странно думать о человеческих распрях, любуясь этим мирным цветением.

Анну считает, что в город на ночь глядя нам не надо — пока ни к чему привлекать к себе лишнее внимание — и наш отряд располагается в помещении придорожного постоялого двора. Хозяин заведения, немолодой полный человек, я бы сказал, с бакенбардами, искренне любезен: с одной стороны, мы, сомнительная компания, слишком большая, чтобы быть безопасной, разогнали всех постояльцев в две минуты — но с другой, с нами аж трое Львят, и мы намерены заплатить за постой деньгами.

Правда, не очень щедро. Львята могут и вовсе не платить, а волки теоретически должны бы, но практически берут даром всё, что захотят. Поэтому, когда Анну и Эткуру бросают на стойку перед хозяином пару золотых «солнышек», хозяин кланяется так, что едва не встречает ту же стойку лбом: золото! Всё окупится, даже вооружённые девочки и съеденный целым табуном боевых коней стратегический запас «кукурузы».

Постоялый двор после трактиров в Кши-На напоминает полутёмный прокопчённый очажным дымом барак с низкими почерневшими сводами, которые поддерживают гнутые и тоже почерневшие деревянные балки. В «зале для посетителей» — засаленные подушки, глиняная посуда, расписанная жёлтыми и красными спиралями, и не выветриваемый запах дыма и какой-то острой пряности. Хозяин с бакенбардами разогнал своих детей, помогавших ему работать — видимо, опасается даже таких с виду безопасных волков, как мы; прислуживает сам. Лянчинцы с наслаждением пьют из широких чашек обожаемый местный напиток из поджаренных семян плодов т-чень, какой-то пряной травы и мёда — сяшми. Пахнет очень приятно, похоже одновременно на шоколад и на можжевельник — а на вид натуральные чёрные чернила. Я пробую. Сладко и интересно на вкус, но очень терпко, как недозрелые ягоды черёмухи, «вяжет» рот мёртвыми узлами. Похоже, поклонником сяшми мне не быть, но к чему я только не привыкал!

Зато это пойло страшно нравится Ар-Нелю, Юу и Ри-Ё — пока я пытаюсь допить одну чашку, они выпили по две, и вид у них самый гурманский.

— Ну да, — самодовольно говорит Анну. — Это не ваша отрава, это — вещь. В Чангране её варят ещё лучше.

Отряд отдыхает впрок. Анну планирует завтра к вечеру быть в Чойгуре, а на третий день уже в песках, на полпути к Данхорету. Ещё он собирается сменить жеребцов на боевых верблюдов: переход через пустыню может стоить нам трети верховых животных, если сунуться в пески на лошадях северной породы. Любой торговец скотом радостно поменяет лошадь хоть на пару верблюдов — а если нам не нужно на пару, тогда останутся деньги, чтобы запастись провиантом.

Дин-Ли и девочки согласно кивают: жеребцы — быстрее, яростнее в бою, но вынести недельный переход через пески им не по силам, да и груз воды и пищи для людей будет для них чрезмерным. Верблюд — неприхотливая тварь, ест всё, пьёт впрок, тащит что угодно — и к тому же при виде противника флегматичный зверь превращается в живой таран, если не обрезан, конечно. Но боевых верблюдов и не режут.

Спорят, где поменять лошадей. В Чойгуре было бы лучше — лошади быстрее пройдут по Чойгурскому тракту — но цены на Чойгурском базаре запредельны. Покупать провиант в Хундуне выгоднее. Останавливаются на последнем варианте: завтра утром мы отправляемся за верблюдами.

Эткуру жаль вороного. Он мрачен и зол.

— Что за война на верблюдах! Унылые уроды…

— Пустыни ты не видел, брат, — возражает Анну. — Там тебе верблюд — как родной, а жеребец предаст.

— Никогда не видал верблюдов, — говорит Юу. — Тем более, не ездил. Интересно.

— Завтра посмотрите, дорогой мой, — говорит Ар-Нель, улыбаясь. — Вероятно, они потешные.

— Оэ, они уморительные, — говорит Ви-Э, сооружает из пальцев и рукава подобие верблюжьей головы с обвислым носом и крохотными ушами, издаёт гортанный звериный вопль и смеётся. — Миленький, на лошадях мир клином не сошёлся, — говорит она Эткуру, трётся щекой о его ладонь и строит комическую гримаску ужаса. — А твой вороной кусается. Он на меня смотрит, как на сухарь — я его боюсь.

Эткуру невольно улыбается.

Ри-Ё сидит рядом со мной, опираясь спиной на моё плечо. Потихоньку привлекает к себе внимание — ему неспокойно:

— В последние дни вы всё молчите, Учитель… задумываетесь… Беспокоитесь?

— Немного. Просто — наблюдаю и делаю выводы. Мы с тобой — дипломаты Государя, малыш, наше дело — смотреть, а не встревать затычкой к каждой дырке. Ты ведь тоже больше слушаешь, чем болтаешь…

Ри-Ё кивает.

— Конечно. Смотреть, слушать и не соваться… пока не настанет момент, когда выхода не будет.

Ар-Нель расстилает на коленях шёлковый платок и задумчиво его рассматривает.

— Хочешь лицо закрыть? — смеётся Анну. — Ты, Ар-Нель, ты боишься сгореть на солнце, не иначе!

— Не столько лицо, сколько волосы, — говорит Ар-Нель с еле заметной улыбкой. — Мне кажется, я своей языческой косой сильно смущаю правоверных. Это может помешать нашему делу.

Анну качает головой:

— Всё-таки ты — гуо. Ты когда-нибудь перестаёшь думать о языческих кознях?

Ар-Нель воздевает очи:

— Ждёшь признаний, что иногда я думаю о тебе и забываю всё остальное? Это не так: чтобы скрестить с тобой клинки, мне нужна наша общая победа в Лянчине… Убери руки от моей косы и никогда больше так не делай, Анну.

Выдёргивает кончик косы из рук Анну и прячет волосы под платок, повязав его, как лянчинскую «бандану». Юу фыркает:

— Вы по-прежнему не похожи на правоверного по лянчинским меркам, Уважаемый Господин Ча!

— Встречают по одежде, — парирует Ар-Нель невозмутимо.

На следующий день с рассвета, когда наш отряд направляется на хундунский базар, Ар-Нель — в платке, который, впрочем, действительно не делает его похожим на лянчинца: бледное лицо Ча только чуть-чуть тронуто загаром. Ри-Ё смотрит на него и спрашивает меня:

— Может, мне тоже так, Учитель? Южане и на меня глазеют.

— Как хочешь, — говорю я рассеянно. Я готовлюсь делать подробные записи.

— Мне что-то неспокойно, Учитель, — шепчет Ри-Ё, тронув меня за локоть.

— Всё хорошо, — говорю я. — Мы просто ещё ни разу не были в лянчинском городе и на южном базаре.

— Там продают не только скот и всё такое, но и рабов, — говорит Ри-Ё. — Может, наших.

— Вряд ли, — говорю я. — Официальной войны с Кши-На уже давно не было, а те, с кем случилась беда во время пограничных стычек, вряд ли попали на невольничий рынок. Не переживай.

Северяне нервничают, зато волки и девочки веселы, они делятся опытом: как выбрать молодого, здорового верблюда, памятуя, что торговцы скотом — жулики через одного. Мы отправляемся в город.

Хундун — городишко небольшой, и самое главное в нём — базар. Все улицы ведут к базару, но не прямо, а очень и очень сложными зигзагами: летом тут невыносимый зной, чем больше стен — тем чаще тень, поэтому город похож на лабиринт из красноватого и бурого песчаника. Все окна всех домов выходят во дворы, на улицу смотрят только двери и что-то вроде открытых витрин лавок ремесленников — ткачей, в основном: демонстрируется товар лицом, ковры с роскошным узором цвета сливочного крема на ярко-синем или вишнёвом фоне. Улочки узенькие, три лошади в ряд еле протискиваются — не для армии город выстроен. Тем удивительнее базар, широченное пространство с родниками, бьющими в бассейны в голубых изразцах, с торговыми рядами шириной в проспект, с шатрами и палатками, с вопящей и блеющей живностью, с цветными платками, украшениями из меди и из золота, сияющим оружием и пёстрой толпой. Такое чувство, что всё население города именно здесь целыми днями и торчит.

Мы проезжаем мимо рядов, где торгуют всякой съестной всячиной; окорока свиней висят над ломтями свежего мяса в духе голландских натюрмортов, с полосками белого жира, посыпанными цветной крошкой толчёных пряностей. Рядом — битая птица, вяленые цыплячьи тушки, от которых приятно и сытно пахнет, яйца в плетёных корзинах, какие-то плоды, фиолетовые, бурые, бледно-зелёные… Здесь слишком много всякого народу — мне кажется, что занятые торговлей люди не обращают на нас особого внимания. В пылу платки скидывают с голов, клянутся всем святым, бранят и расхваливают горшки и плошки, чеканные медные блюда и кувшины, корзины из золотистой лозы, предлагают попробовать слоистый сыр, фигурное печенье, украшенное жёлтыми орехами, мёд в сотах — большими сочащимися кусками, а над ним и над покупателями кружатся разлакомившиеся шмели… Битые и потрескавшиеся плоды сложены на куске мешковины в сторонке — их клюют чёрные и серые птицы, не боясь толпы людей вокруг.

Верблюды стоят в загоне из жердей. Они и вправду уморительные: гораздо выше лошадей, хоть и ниже, пожалуй, земных верблюдов, с одним задранным горбом, с коленчатыми длинными ногами, заканчивающимися трёхпалой мозолистой ступнёй, с угрюмыми вислоносыми харями — бивни торчат сквозь нижнюю губу, как у кабанов. Вид у них флегматичный и презрительный. Мы спешиваемся, предоставляем южанам торговаться с высоким, лукавого вида, парнем, сравнивающим верблюдов с медовыми пирожными, золотыми самородками и звёздами небесными, а сами — я, Ри-Ё, Ар-Нель и Юу — собираемся поглядеть на все здешние диковинки.

Невооружённым взглядом видно, что скоро верблюжьи торги не закончатся — а помочь мы всё равно не сможем: что мы понимаем в верблюдах! Анну бросает на нас быстрый взгляд, хмурится, но не спорит, только кивком головы отправляет десяток волков — и волчиц — нас сопровождать.

Вроде бы ни к чему в тихом городе — но на всякий пожарный случай.

— Ар-Нель, — говорит Анну, — в полдень я жду вас всех у водопоя.

Ар-Нель улыбается в ответ, мы принимаем к сведению — и отправляемся глазеть. Есть на что.

Мои северяне любуются оружием, а Ар-Нель упражняется в лянчинском языке. Он обсуждает с оружейником, мускулистым орлом со скептической миной, сравнительные достоинства выложенных на прилавок ножей — и оружейник, похоже, не слишком смущён беседой с язычником.

Я пытаюсь наблюдать за толпой.

Волки, принадлежащие свитам разных Львят, держатся хозяевами положения, высокомерно, пожалуй, глумливо: «Да таких денег не стоит твой младший сын! Видит Творец, честных среди плебса нет, одно жульё — учёны мало?» — демонстративно хватаются за оружие, издевательски хохочут. Торговцы стараются с ними не спорить — и сделки изрядно напоминают грабёж денной. Даже богатых купцов не защищает статус — волк забирает ремень с серебряной пряжкой, украшенной бирюзой, а перед бывшим его владельцем бросает горсть медяков: «На, подавись!» Зато друг с другом плебеи веселы и предупредительны — с оглядкой на власть имущих. Торговля держится плебсом, ремесленниками и земледельцами разной степени состоятельности — мне снова не отвязаться от мысленного сравнения лянчинской аристократии с оккупантами.

Впрочем, бесплотным наставникам отдают сами. Без звука. Хоть бы и даром. Этих боятся, кажется, даже больше, чем вооружённых до зубов волков. Наставники самодовольны и вальяжны, разговаривают елейно — но в тоне почти всегда ощущается скрытая угроза. Неладно в датском королевстве…

На нас посматривают с любопытством, но в разговоры не вступают — лянчинцы всё-таки не слишком доверяют таким шикарным мальчикам, как мои северяне, к тому же из-под шёлкового платка милого-дорогого Ча выбилась светлая прядь. Чужие — этого не скроешь. Мы интересуем купцов, но не только. Я замечаю в сторонке под навесом парочку странных молодых людей: вооружены весьма основательно, пистолетами и тяжёлыми мечами, одеты по-особому: синие штаны, заправленные в высокие сапоги, и довольно длинная, до середины бедра, широкая синяя куртка с капюшоном, накинутым на голову… но самое необычное — их фигуры и лица. Они уже давно не подростки, высоки, хорошо сложены — но в телосложении есть что-то… детское, что ли? Или девичье? Впечатление дополняют тонкие женственные лица — этакие недоделанные валькирии…

Они, конечно, бесплотные, но не обычные бесплотные. Когда-то Эткуру, показывая мне бедолагу-Соню, говорил, что вот такой приблизительно типаж, «игрушка», человек-фенька, женственная статуэтка, получается, если обрезать ребёнка, не достигшего Времени Любви. Но худенький Соня, сильно смахивавший на девушку, изрядно отличался от этих суровых бойцов с жёсткими холодными взглядами, профессионально сканирующими толпу…

— Что ты там рассматриваешь, Ник? — спрашивает Ар-Нель. — Я догадываюсь, что увиденное тобой весьма экзотично, но вряд ли настолько. Ри-Ё, мне кажется, нужен твой совет.

— И я выслушаю совет, — бормочет Юу. — Отвратительно.

Отвлекли меня. Мы стоим у палатки работорговца. Мне тоже отвратительно.

Признаюсь, я это иначе себе представлял. Каких-то обнажённых прелестниц, танцующих на помосте в ожерельях и браслетах, этакий Бахчисарайский фонтан по-лянчински… приступ больной фантазии после года простой безгрешной жизни.

Ничего подобного. Всё прозаично, буднично и дико.

Они сидят на вытертом до залысин старом ковре, брошенном прямо на землю под полотняным навесом. Демонстрировать себя совершенно не рвутся. Их — человек семь, молодых женщин, одетых в рваное тряпьё, заскорузлое от запёкшейся крови. Они тщетно пытаются запахнуть на груди куртки, которые вовсе не рассчитаны на женскую грудь, и отводят глаза от волков, которых тут больше, чем около других палаток. Волки и есть потенциальные покупатели — рядом больше никого не видать.

Торговец — обычный бесплотный, не вызывающий странных ассоциаций: похож на квадратную немолодую дамочку. Но есть ещё и охрана — трое крепких и основательно вооружённых парней, вполне «телесные». Кроме мечей и пистолетов у них — хлысты с металлическими рукоятками, и видно, что не только для красоты и впечатления: у худой девчонки с очень тёмным, как у мулатки, лицом и отчаянными глазами, на которой всей одежды — штаны, еле сходящиеся на бёдрах — длинный рубец через грудь и плечо. Впрочем, по сравнению с довольно грубо зашитой раной под рёбрами справа, едва начавшей заживать, след хлыста выглядит не очень страшно…

— Отребье! — фыркает красавчик-волк в чёрной проклёпанной замше. — Прайд опять бросил волкам кости… смотреть не на что!

— Никого не заставляем, — улыбается бесплотный. — Что поделаешь, войны нет. По всей земле примирение вышло, даже на границе с Шаоя тихо… Девки либо старые, либо случайные. Вот будет война…

— Штопанный хлам, — говорит другой волк, постарше. — А денег хочешь, как за здоровых, целых и свежих. Эй, ты! Да, ты, шаоя! Встань!

Плотная девочка с копной косичек в засаленных цветных ленточках, прикрытая какой-то замурзанной рубашонкой, тяжело поднимается и делает два шага вперёд, подволакивая ногу. На колене и выше — багровый шрам, нога плохо сгибается. Волк в сердцах сплёвывает:

— Еретичка — хромая!

— Так и прошу полторы тысячи, это ж не деньги за боевой трофей, — невозмутимо возражает бесплотный. — Хромота не помеха, родит нормально…

— Ага, хромая не сбежит, безрукая ножом не пырнёт, а безголовая вообще сокровище, а не рабыня — лежит себе тихо, ни есть, ни пить не просит! Ври, да знай меру!

— Смотри-ка, а вон та, сзади… Молоденькая…

— Ты, глазастая… подойди-ка!

Совсем юная девочка с тяжёлой волной косичек почти по пояс длиной, действительно глазастая, как котёнок, прикрывая руками грудь под распахивающейся вышитой безрукавкой, с трудом встаёт. Её штаны не сходятся на животе, слишком большом для тоненькой фигурки.

— Ах, гуо тебя подери совсем! Эта же — беременная! Сколько ж её брали все, кто хотел! До, после и во время! Ты, бесплотный, совесть потерял!

— Будто тебе лишний раб помешает, — бесплотный пожимает плечами, утрируя удивление. — Подумаешь! Все женщины рожают…

— Мне нужно, чтобы моих детей рожала, дубина ты!

— Стоп! — красавчик ухмыляется. — Сколько за беременную девку?

— Тысяча «солнышек».

— Пятьсот. И я её возьму. И не спорь — всё равно она тебе ни к чему. Жрёт ведь, как не в себя, а? Так вот, пятьсот — рискну. И она у меня родит прямо сейчас — а если выживет, пригодится моим людям.

— Идёт. Эй, ты… купили тебя.

Девочка шарахается назад, охранник толкает её к волку, а я успеваю подумать, что моё личное время наблюдать кончилось и надо вмешаться — и тут Ри-Ё стремительно бросается вперёд, выхватывая меч на ходу:

— Не смей её трогать, скот! — выкрикивает он волку в лицо, оттолкнув девчонку в сторону и заслонив собой.

Волк поражён. Похоже, понял, несмотря на невозможное произношение Ри-Ё.

— Откуда ты взялся, язычник? Она моя! — и едва успевает парировать удар.

— Остановите их! — визжит бесплотный пронзительно.

— Ник, присмотри за женщинами, — командует Ар-Нель, обнажая свой вассальский клинок, а наши волчицы, не сговариваясь и не дожидаясь приказа, хватаются за оружие.

Доля секунды — и я в центре драки. Единственное, что я могу сделать, это убрать беременную — я хватаю её в охапку и тащу в сторону. Она лёгонькая, как ребёнок, цепляется за меня тонкими пальцами, я подхватываю её под колени — на руках надёжнее — а Юу с мечом в правой руке и ножом в левой прикрывает нас с ней от чужих бойцов, которые непонятно откуда взялись.

— Уйди, уйди с ней отсюда, я прикрою! — кричит Юу.

Я успеваю заметить, что Ри-Ё рубится с красавчиком, и они сворачивают стойку навеса. Девочка на ломаном лянчинском просит: «Поставить меня, человек! Поставить Хинки-Кью на земля!» — но я бегу с ней к ювелирным рядам, где почти безлюдно, почему-то думая не об опасности, а о птичьей невесомости её тела. Юу вспарывает щёку и шею какому-то набежавшему верзиле, так и не успевшему перезарядить пистолет — и хромая еретичка лупит бесплотного работорговца откуда-то выдернутым колом, ломая ему протянутые руки — кто-то дико кричит, кто-то стреляет — и волчица-лянчинка с северной косой падает на колени, схватившись за грудь, а её подруга сносит голову стрелку — точно и легко, как с манекена — кровь фонтаном…

Базар превращается в дурдом или поле битвы. Я теряю из виду своих друзей, девочка гладит меня по лицу и жарко шепчет в самое ухо: «Человек, дать нож Хинки-Кью ради Творец!» — чужие волки крушат лотки и прилавки, летят лепёшки, побрякушки, цветные тряпки. Полуголая девчонка с зашитой раной рубится мясницким тесаком с высоченным волчарой, её рана открылась и кровь течёт, но на её лице — свирепый азарт. Мирный селянин, улучив момент, надевает на голову подвернувшегося стражника с хлыстом корзину с сущёными плодами, и ударяет сверху по корзине двумя сцепленными кулаками, и улыбается улыбкой чистого экстаза и небесной детской радости. Волчица добивает раненого, втыкая лезвие в его горло. Эткуру отшвыривает ногой треснувший горшок и вытирает чистым платком окровавленный меч — увидев его, я понимаю, что к нашим подоспело подкрепление.

Это — не базарная драка, это — наш первый бой, похоже на то. И наши одерживают в этом бою уверенную победу. Плебс, прячась за грудами корзин и горшков, за штабелями тюков и свёртков ткани, наблюдает за нами упоённо, только что не аплодирует. Самые смелые пользуются моментом и сводят счёты: мужик, продававший муку и зерно, мешком, как пращой, сбивает волка с ног и пинает каблуками: «Помнишь моего Геллу, помнишь, а, пиявка ты ползучая?!» Где-то за грудой корзин скулит покалеченный работорговец.

Анну с обнажённым и окровавленным мечом в руке идёт по проходу между торговыми рядами, давя рассыпанные плоды, лиловые, похожие на баклажаны, и наступая в кровавые лужи. Плебеи поднимают с земли тело волчицы, красавицы в крутых кудряшках, распоротое под левой грудью, и кладут на пушистый ковёр в райских розах. Ко мне подходит Ри-Ё, размазывая кровь по лицу; за ним, сильно хромая, идёт девчонка из Шаоя, держа мясницкий нож, как боевое оружие — половина её лица превратилась в сплошной синяк, но она жестоко улыбается.

Я, наконец, ставлю Хинки-Кью на землю. Подошедший Олу накидывает на её плечи плащ из бархатистой дорогой материи — торговец тканями, владелец плаща, не думает возражать. Разошедшийся шов полуголой девчонки пожилой селянин мажет чем-то жирным и серым из маленького горшочка — и бинтует чистой полосой белого полотна. Молодой парнишка зачерпывает воду из круглого бассейна в синих изразцах широкой глиняной миской, протягивает Ри-Ё и Юу — они умываются и смотрят друг на друга. Юу говорит:

— Ты сумасшедший, Най, — и это звучит, как комплимент.

Ри-Ё только кивает, он устал. Находит меня взглядом, подходит, тыкается головой в плечо, как когда-то давным-давно на площадке в Квартале Придорожных Цветов.

— Простите, Учитель, — говорит он еле слышно.

— Не за что, — отзываюсь я и глажу его по спине. Да, он мой ученик. Хороший ученик, надо сказать. — Всё правильно.

— Вот круто! — говорит Эткуру совершенно счастливым тоном.

Ви-Э сооружает утрированно-кровожадную мину, поглаживая лезвие лянчинского меча. Скептический оружейник, обтирая от крови жуткого вида тесак, ухмыляется: «Возьми, возьми себе насовсем. Дарю. Молодец девчонка!»

— А Ар-Неля никто не видел? — спрашивает Анну.

И тут я понимаю, что точно, Ар-Нель куда-то пропал ещё тогда, когда Юу и Ри-Ё громили навес работорговца и всё вокруг.

— Может, его ранили? — тихо спрашивает Ри-Ё. — Я видел, он с кем-то рубился…

— Найдите Ар-Неля! — приказывает Элсу стоящим рядом волчицам.

— Живой, раненый или мёртвый — куда он денется? — говорит Эткуру.

Мы разыскиваем Ар-Неля и подсчитываем потери. У нас — четверо убитых: две девочки, кшинасский парень и лянчинский бесплотный, а ещё можно считать нашими трёх убитых рабынь, которые пытались драться без оружия, и двоих торговцев, которых убили здешние волки, когда те ввязались в свалку. Весь базар — на нашей стороне: я вижу, как плебеи обходятся с нашими мёртвыми и ранеными девочками, не трогая убитых здешних волков — а их вышло десятка два. Волчица с растрёпанными волосами, в разодранной рубахе, стоит на коленях над телом северянина, вцепившись ногтями в собственные щёки и даже, кажется, не осознавая этого; слёзы текут по её окаменевшему лицу, смешиваясь со струйками крови. На груди пожилого торговца с разбитой головой лежит мальчик лет двенадцати-тринадцати, рыдая без слёз. Тело рабыни, которой вспороли живот снизу доверху, местные парни заворачивают в чистое полотно — и на нём проступают алые пятна.

Ар-Неля нигде нет — ни живым, ни мёртвым.

— Да некуда ж ему деваться! — восклицает Дин-Ли, разводя руками. — Я, кажется, видел, как он рубился с каким-то типом… Не провалился же он сквозь землю…

— Согласен, — говорит Элсу. — Ар-Нель — последний, кто сбежал бы из драки. Я тоже не понимаю.

— Львята, — окликает волчица из нашего «эскорта», отбрасывая со лба мокрую чёлку, — наверное, это не имеет значения, но я видела… синих. Посвящённых. Они на нас смотрели.

— Я тоже видела, — задумчиво говорит Кору. — У въезда на базар, в харчевне, сяшми пили и делали вид, что беседуют… Что синим делать в Хундуне весной? Я, кажется, даже сказала Элсу…

Элсу взмахивает рукой в досаде. У него почти виноватый вид.

— Что делать синим… следить за нами! — Анну сжимает кулаки. — Бэру, преисподняя его поглоти, святой человек, тварь бессердечная! Ар-Нель-то ему зачем?! Я ему нужен!

— А что ты сделаешь за жизнь Ар-Неля, брат? — спрашивает Эткуру хмуро. — Много ведь…

— Не знаю, что сделаю за его жизнь, — отвечает Анну и его ноздри бешено раздуваются, — но точно знаю, что сделаю за его смерть. Разнесу Синюю Цитадель в щебень. Убью Дракона. И буду просить тебя коленопреклоненно, брат, чтобы ты запретил синих стражей до скончания века.

— Искать белый парень? — спрашивает хромая шаоя, присаживаясь на мешки. — С коса? С прямой меч? С куртка воротник вот так? Да?

Анну поворачивается к ней всем корпусом:

— Да!

— Синий кинуть белый парень поперёк седла, второй — глядеть. Там, — шаоя показывает рукой за шатёр торговца побрякушками. — И они уехать быстро-быстро, когда тут ещё… — и сталкивает два кулака.

— Он был жив, ты не заметила? — спрашивает Анну, кусая губы.

— Зачем синий страж мёртвый тело? — говорит шаоя и чуть улыбается. — Львёнок, белый — вернуться. Живой к живой — вернуться.

И Анну порывисто обнимает её — рабыню, еретичку, бывшего врага — крепко и чисто, без тени похоти.

— Что я могу сделать для тебя, сестра?

Шаоя гладит его по щеке.

— Сестра Лотхи-Гро. Взять с собой.

Мы уезжаем за полдень. Нас провожают так же, как в деревне. Мы оставляем в Хундуне своих мёртвых.

Лотхи-Гро и девчонка с распоротым боком по имени Нодди едут с нами. Хинки-Кью и худенькая тихая девочка-шаоя, ещё не оправившаяся от раны и метаморфозы, остаются здесь. Они достались тем, кому было бы никогда не собрать тысячу или полторы золотых на покупку рабыни-военного трофея — сыну ткача и земледельцу, который торговал мукой и воевал вместе с нами. Сын ткача пытается объяснить девочке-шаоя жестами, насколько она ему нравится и как получат по ушам все, кто попытается встрять; девочка, не знающая языка, поражается и отшатывается — но, увидев его улыбку, тоже робко улыбается. Торговец мукой кутает Хинки-Кью в плащ и приглаживает ей волосы:

— Ничего, дочка, воспитаем твоего волчонка человеком — он и знать не будет, что зверёныш… — и девчонка рыдает, вцепившись в рубаху у него на груди.

Торговец верблюдами считает монеты, качая головой:

— Пропал базар… Теперь они из одной мести никому жизни не дадут.

Оружейник, выбирая клинок для Хотхи-Гро, приговаривает:

— Нет уж, хватит. Попили крови-то… Ничего, с нами — Львята, мы за Львят… мы им покажем за настоящих Львят, как в нашей деревне поросят обрезают…

Верблюд смотрит на меня с отвращением и ложится. Анну наблюдает, как я пытаюсь его седлать, как Ри-Ё меняет седельные сумки. Лицо Анну спокойно, но глаза влажно блестят.

— Как ты думаешь… — начинаю я, но Анну прерывает:

— Да не знаю я! Понятия не имею! Не спрашивай меня! — и кричит волкам. — А ну, шевелитесь! Заночевать тут хотите, что ли…

* * *

Хенту позволил себе отдышаться только в Данхорете. Чуть-чуть расслабиться и поглазеть — потому что в Данхорет он въехал утром затемно, а до лагеря волков можно было дойти пешком к полудню. Верблюд тоже устал — хороший Хенту попался верблюд, добрая и честная душа — не пытался кусаться или лечь посреди пути, честно держал тот сумасшедший темп, который требовался его господину. Только в городе стал задумываться и заминаться; пожалел Хенту животину.

Тем более, что подвернулось редкое зрелище. Крияна, поганые богоотступники, справляли свой грязный обряд — интересно же.

Крияна, вообще-то, дальше, на юго-востоке. Там, говорят, великие непроходимые леса, страшные звери, дожди, которые льют по полгода — ясное дело, что у аборигенов не все дома. Но общины крияна с давних времён жили на территории Лянчина — и Шаоя, как болтали. Их терпели, во-первых, потому что богоотступники платили Льву Львов за свою жизнь, а во-вторых, потому что они издавна делали самые прекрасные на свете ткани, самые тонкие — с волосок — золотые цепочки и самые лучшие — лёгкие и скорострельные — ружья, стоящие бешеных денег. Но — скрепя сердце, терпели, конечно.

Нет слов, крияна были законченные мрази. Хотя бы потому, что из них выходили самые бессердечные ростовщики и менялы — откуда у богоотступников совесть и жалость? Поэтому время от времени случались тёрки, доходившие иногда и до резни — но твари прижились в Данхорете и в Урахне, и ничем их было оттуда не выкурить. Хенту, родившийся в Данхорете, испытывал смешанные чувства к крияна: с одной стороны, они были ему глубоко противны, с другой — время от времени его терзало порочное любопытство. Хенту подозревал, что половина правоверных лянчинцев чувствовала к крияна что-то похожее.

Так вот, направляясь в трактир, чтобы что-нибудь съесть и покормить верблюда, Хенту увидел наводнившую улицы напротив поганого храма крияна толпу одетых в алое богоотступников — и не стерпел, чтобы не пойти взглянуть. Знал, что там делается. «День Священной Жертвы» у них. А это, кроме прочего, означает, что всем, кого туда занесёт хотя бы взглянуть одним глазком, богоотступники будут предлагать пироги в виде человеческого сердца, начинённые тёмно-красной тягучей патокой.

Не поспоришь, мерзкий обычай. Но — ужасно вкусно и непонятно, как они готовят эту дрянь. То есть, ясно, что кладут мёд и винные ягоды — но, как рабы отца Хенту не старались испечь нечто в этом роде, почему-то ничего не выходило. Да и в конце концов — нигде в Истоках Завета не сказано, что нельзя есть эту языческую еду. То есть — не грех. От Хенту не убудет.

И Хенту смешался с толпой, чувствуя некоторый стыд, но заметил среди красных шёлковых рубах и платков крияна чёрные и серые куртки лянчинцев — и успокоился. Не ему одному интересно. Творец простит.

К площади напротив храма вели в поводу двух белых необрезанных жеребцов, а на них сидели мальчишки-крияна, лет по пятнадцати, все в белом шелку, в венках из белых мальв и с узором, нанесённым тонкими белыми линиями на смуглых щеках. Они старались не смотреть друг на друга; все богоотступники кланялись белым, кричали неведомые непристойности на своём малопонятным правоверному языке и кидали под ноги коням белые и красные цветы.

Хенту вместе с толпой пошёл за белыми на площадь.

Храм крияна был так же ненавистен большинству лянчинцев, как и его прихожане. Его несколько раз пытались сжечь — но огонь не причинял особого вреда каменному капищу. Так оно и стояло посреди площади, которую городские правоверные между собой называли Стыдобище: закопчённая громада без окон, из тёсанных плит шершавого, когда-то красного камня. Вокруг чёрных чугунных ворот в два человеческих роста, ведущих внутрь, в гулкий и жуткий, освещённый рваным пламенем мрак, из каменного массива выглядывали бесстрастные железные нечеловеческие лица со стеклянными, жутко живыми, хоть и неподвижными глазами — сонм демонов, которых крияна почитали за богов. Это им, скучающим тварям с железными лицами, глядящими из каменной стены, богоотступники собирались показывать представление и приносить кровавую жертву.

Круглую площадку перед самим входом в храм полунагие девки-служительницы, в одних широких алых штанах и коротеньких безрукавочках, еле прикрывавших нагую грудь, развратницы, которых богоотступники почему-то пускали в своё святилище беспрепятственно, выстлали белоснежным шёлком — стоящим, наверное, сотню золотых, а может, и две. Старая ведьма в венке из алых мальв на седых патлах, в широком платье цвета запёкшейся крови, расшитом сияющими багряными самоцветами, вышла из капища наружу, опираясь на высокий посох, увенчанный гранёным стальным остриём; её сопровождали воины в красном, сияющие надраенными медными панцирями. Два воина, обойдя белое шёлковое покрытие с двух сторон, встретили мальчишек на конях и придержали им стремя — а те прошли прямо по белому и встали на колени перед ведьмой.

Она запела низким грудным голосом, и две девки вынесли из капища и вручили мальчишкам странное оружие крияна — длинные и очень узкие мечи, лезвие шириной меньше, чем в два пальца, четырёхгранное. Не резать и рубить, а царапать и колоть — гнусное ритуальное оружие богоотступников.

Толпа хором подхватила песню ведьмы — а может, молитву демонам крияна — и мальчишки вышли в белый круг, чтобы начать своё нечестивое действо.

Говорили, что жестокие дьяволы крияна жаждут кровавых зрелищ, поэтому сражающиеся должны обязательно ранить друг друга. Может, поэтому им полагались мечи, которыми сравнительно легко наносить поверхностные раны, не причиняющие серьёзного вреда: авось демоны не заметят и угомонятся. Хенту, придерживая повод верблюда, протолкался поближе к месту действа, чтобы понаблюдать за боем.

Всё-таки, нельзя отрицать, что варварская красота у этого действа была. Странная техника крияна выглядела чрезмерно изощрённой, декоративной, как танец, избыточной — но Хенту невольно любовался точностью и скоростью движений бойцов. Лёгкое оружие позволяло затянуть поединок — но не снижало накала. Толпа восторженно взревела, когда одному бойцу удалось впервые оцарапать своего соперника — алая кровь выглядела на белом, как цветочный лепесток. Невредимый боец оставался невредимым недолго — и вскоре белые рубахи крияна покрылись алыми брызгами сплошь. Фанатики вскидывали к небесам сжатые кулаки, орали, срывая голоса и швыряли горсти лепестков на запятнанный кровью шёлк под ногами бойцов.

Хенту смотрел, чувствуя невольное и слегка греховное возбуждение. Он задумался о том, как здорово выглядела бы крошка-крияна, если бы обрезать её после такой роскошной драки — и не уловил миг, когда мальчишка с оцарапанной и кровоточащей щекой выбил клинок у своего партнёра.

Меч отлетел с дребезгом — и храмовые девки тут же схватили его, чтобы вручить старой ведьме. Оставшийся без оружия рванулся вперёд, подбежал к своему сопернику, схватил его за руки, что-то говоря. Вооружённый сунул меч в руки служительницы, успел только кивнуть и потянуться вперёд — как воины храма подошли, чтобы оттащить побеждённого от победителя. Хенту, чувствуя нечто, очень похожее на жалость, смотрел, как побеждённого ведут к храмовым вратам — а он пытается упираться и оглядывается, и лицо у него отчаянное, и слёзы — а победителя держат, чтобы он не дёрнулся следом, а ведьма и весь языческий сброд поёт и вопит в экстазе, и кто-то плачет, а кто-то хохочет… Девки свернули и забрали окровавленный белый шёлк.

Храмовые врата закрылись за воинами, ведьмой и девками, которые утащили с собой предназначенного в жертву дьяволам — а на площади все успокоились. Рыдающего победителя увели его родители; старшие родственники разносили вино и раздавали пироги-сердца из больших плетёных корзин — Хенту взял штучку. Теперь бедолагу, предназначенного в жертву, на алтаре обрежет старая ведьма — а потом юную женщину, как говорили, отдадут демону с железным лицом и железным же членом. Она вернётся домой, к тому, кто победил, только после метаморфозы, которую ей предстоит провести в храме, развлекая железных дьяволов своими муками. Ужасно, как подумаешь…

Вот северяне — тоже язычники и тоже позволяют поединки, но не доходят же до такого изуверства… Будь Хенту Львом, он объявил бы войну Крияна, а не Кши-На, а победив богоотступников, запретил бы навсегда кровавые жертвоприношения. Нечего, потому что…

— Хенту, неужели это ты, брат?! — вдруг окликнул знакомый голос и вывел из задумчивости.

Хенту поднял глаза и увидел Винору, сотника Анну, старого товарища, с которым надеялся выпить вина, приехав в Данхорет.

— А! — закричал он весело. — Пялишься на обряды демонопоклонников, старый греховодник?!

Вид у Винору, впрочем, оказался не таким радостным, как Хенту ожидал. Лицо у старого вояки казалось осунувшимся и усталым, под глазами — синяки, а между бровей — глубокая складка. Он схватил Хенту за локоть и потащил с площади; верблюд покорно брёл следом.

— Послушай, брат, — сказал Винору, останавливаясь в узеньком грязном проулке, где не было никого, кроме облезлой баски, вычищающейся у подворотни, — уезжай из города.

— Что ты, брат, — удивился Хенту. — Я ведь только что приехал… Поговорить надо, брат.

— Надо, верно, — сказал Винору, нервно озираясь. — Слушай, брат. Ты ведь от… от нашего Анну, от Анну-Львёнка?

— От него, конечно, — улыбаясь, ответил Хенту, стирая с губ сладкие крошки. — Он послал меня сюда, поговорить с Налису, да и с тобой тоже. О деле.

— С Налису… — Винору покачал головой. — Налису — мёртвый.

Хенту отшатнулся. Адъютант Анну, боевой друг Хенту, был не намного старше его самого.

— Творец-Отец… войны-то нет… Он что, болел? Или убили… Жалость какая…

— Ох, нет, — Винору понизил голос. — Его голова… на лагерной ограде.

— Вот этого уж быть не может, — прошептал Хенту потрясённо. — Налису был из верных верный.

— Именно, — прошептал Винору совсем еле слышно. — Верный. Анну-Львёнку. А его теперь называют изменником. Нуллу приехал, Нуллу-Львёнок, Третий Львёнок Льва. Позавчера. Псы из его свиты убили Налису, а сам он теперь ищет измену. Анну-Львёнка Лев Львов приговорил к смерти вместе со всей его свитой. Я вот брожу по городу и думаю, вернуться мне в лагерь или лучше податься в пески, к дикарям — Тенгу-то убили и Чируту убили, только за то, что Анну-Львёнок их отмечал и за то, что они Налису были друзьями. А я — его сотник, а ты — его сотник, да ещё и был в его свите. Быть нашим головам на пиках, Хенту, как Творец свят. Говорят, он Львят Льва убил, а Льва Львов северянам продал.

— По крайней мере, наполовину враки, — сказал Хенту, еле проглотив колючий комок в горле. — А вообще — просто враньё и всё. Я Львят Льва только вот пять дней назад видел. Да и как Анну-Львёнку их убивать, если они — его братья? Подумай.

Винору погладил рукой рубаху у сердца.

— Прости мне Творец такие слова, брат, но Львята, хоть они и братья, друг друга… не говоря вслух… ну, ты понял меня.

— Мне-то ты веришь, брат? — Хенту обнял Винору за плечо, подтащил к себе, сказал в самое ухо. — Пятый Львёнок и Анну-Львёнок — как родные братья, а не как братья Прайда… теперь-то я всё понимаю. Я теперь точно понимаю, к чему всё клонилось. Война же с севером грядёт, так?

— Так, — кивнул Винору. — Завтра армия выступает в Чангран, а оттуда — на север.

— Лев Львов приказал Пятому убить Маленького, — прошептал Хенту, касаясь уха Винору губами. — А свалить на кшинассцев. Чтобы был повод для драки. Только Пятый брата убить не посмел, а Анну наладил с кшинассцами дела. Во дворце Прайда точно измена, только изменник — не Анну.

— Зарапортовался ты, брат, — Винору глянул с ужасом. — Хочешь сказать, сам…

Хенту, ощутив приступ безумной отваги, кивнул.

— Сам. И даже… Святейший Наимудрейший. Ты послушай. Кшинассцы Анну вернули наших пленных.

Губы Винору посерели.

— Женщин?!

Хенту кивнул.

— Что с ними надо сделать, по-твоему, а, брат?

— Анну бы не казнил, — Винору отвёл взгляд.

— Анну принял у них присягу, — сказал Хенту. — Они теперь — волчицы, сёстры. Анну при всех поклялся, что никого и никогда не бросит, если тот не трус и не предатель… стой, слушай ещё. Пятый рубился с северянином по языческим законам, победил и взял женщину. Не ставя клейм, не закрыв лица. И ест с ней за одним столом. А Маленький… он постель делит с той, кто его ординарцем была. Ты слушай, слушай. Маленького же резать хотели, язычники-то — она не дала, так они… Маленький так и сказал: она — половина его сердца, кто скажет, что рабыня, того он сам убьёт…

— Даже не знаю…

— Чего ты не знаешь? На всё — воля Отца Небесного. У тебя лошадь споткнулась, ты головой о камень долбанулся, приходишь в себя — связанный, не мужчина. Что, ты от этого волком перестанешь быть? Правоверным перестанешь быть, а, брат? А ведь деваться тебе некуда: домой сбежишь — дома башку на пику. Или ещё хуже — рабыня Прайда, всю душу заплюют. А за что?

Хенту сам не заметил, как начал повторять слова любимого командира, воспринимая их своими собственными, просто и прямо из души рождающимися. Винору слушал зачарованно, с каким-то болезненным вниманием, кусая губы — и, наконец, сказал:

— Так что ж… ты теперь что, собираешься… я не знаю… ты туда, в лагерь собираешься?

— Мы с тобой в лагерь собираемся, брат, — сказал Хенту неожиданно твёрдо. — Тут надо выбрать, кто твой командир. Нуллу, который невинных людей казнил только за то, что они Прайду служили верой и правдой, а сам-то песка не глотал — или Анну-Львёнок, который сам тебе предан и любому из своих людей предан. Если у тебя Нуллу командир, тогда мне рядом с тобой делать нечего. А если Анну… ты помнишь Дикуру? Помнишь Мэнгу? Мы пойдём в Шаоя, с Анну-Львёнком, мы освободим наших пленных — и плевать нам…

— А Лев Львов? — спросил Винору беззвучно.

Хенту обхватил себя руками и задумался.

Вечер Хенту и Винору встретили в лагере, в жилище младших командиров волков. В комнате третьего сотника — Шуху ад Ваэра.

В Прайде давно говорили, что армию в Данхорете надо бы устроить более или менее удобно, но на это требовалось время, деньги и рабочие руки — а весь этот ресурс как-то сам собой уходил куда-то не туда. Как только Лев Львов очередной раз заговаривал о данхоретском военном лагере, кому-нибудь из младших Львят оказывалось необходимо что-то срочно купить или достроить, а если не так — кто-нибудь из служилых людей напоминал Льву Львов о поле для скачек, новых конюшнях или ещё о чем-нибудь, не терпящем отлагательств. Поэтому время шло, а данхоретский лагерь как был, так и оставался вылитым табором пустынных кочевников.

Простые волки жили в шатрах. В конце осени и зимой там было не так уж и приятно — ледяной ветер с гор выстуживал их по ночам до изморози на утоптанном земляном полу — но волкам, воякам, хозяевам мира, не пристало жаловаться на трудности и лишения. Лагерь провонял выгребными ямами, конским и верблюжьим навозом и прочей дрянью — но смешно было бы выращивать тут миндаль или розы. Вдобавок, если кому-нибудь не везло подцепить лихорадку или ещё какую-нибудь дрянь — он смело мог считать себя покойником. Поэтому все обитатели лагеря изо всех сил ждали войны. После года такой жизни на войне всем казалось веселее и безопаснее — чего и требовалось добиться.

Волки выше рангом жили в длинном бараке, разделённом перегородками на подобие отдельных комнат. Предполагалось, что младшим командирам причитается больше комфорта — но сарай с земляным полом, населённый, кроме людей, сверчками, блохами и мышами, завидным местом не выглядел. Во всяком случае, ни одному сотнику армии в здравом уме и твёрдой памяти не приходило в голову обзавестись детьми, чтобы они жили вместе с ним.

Армия уже около года маялась от безделья и мирной жизни, а значит, существование волков было полуголодным и скучным. Финансовый резерв, добытый в боях и походах, подошёл к концу даже у самых запасливых. Еда, полагающаяся от Прайда, представляла собой лошадиный фураж, слегка кулинарно облагороженный. Волки изыскивали способы скрасить себе жизнь, продавали принадлежавших Прайду трофейных девок, поступались принципами, мастеря мелкие вещицы на продажу, шлялись по городу, затевали ссоры с плебсом, вытряхивали из базарных торговцев всё, что те не успевали спрятать, и ждали, когда этот мрак, наконец, распогодится.

Ждали Анну.

Вспоминали блестящие победы в Шаоя, весёлую, рискованную и прекрасную жизнь, уважение к себе и прочие славные вещи. Отрабатывали боевую технику в спаррингах. Надеялись на лучшее.

А прибыл Нуллу. Вместо весёлой жизни принялся резко закручивать гайки. Вместо мяса в похлёбке волки получили куски гниющего мяса на лагерной ограде — Третий Львёнок сходу обвинил четверых младших командиров в государственной измене. Весь лагерь понял: по доносам каких-то грязных людишек. Чангранские волки смотрели на местных свысока: комнатные псы Львёнка Нуллу радовались возможности гавкать на ветеранов, участвовавших в нескольких кампаниях. Перспектива войны на севере в таком свете радовала солдат гораздо меньше, чем могла бы.

Шуху не радовался в особенности. Он злостно нарушал устав с попущения Анну — и об этом все знали. Настроение у него по этому поводу было самое мрачное; он ждал, стукнут его солдаты Львёнку Нуллу или посовестятся.

В комнате Шуху жила его рабыня, личный боевой трофей, немая девка-шаоя, которую он звал Чикру — на диалекте жителей Урахны это словечко означало солдатский сухарь. Уставно личные трофеи принадлежали Прайду, Чикру надо было отослать в барак для рабынь, нечто вроде борделя для солдат, но Шуху нарушил правила. Что-то, неведомое окружающим, связывало его с Чикру, высокой, хмурой, плотной, сильной девицей, остриженной, как лянчинский солдат, понимавшей его, как понимают умные псы — со одного взгляда и жеста.

Хенту знал, что Чикру родила Шуху ребёнка — и что это было известно и Анну-Львёнку. Анну даже позволил Шуху покинуть лагерь на две недели, чтобы отвезти малыша в Урахну, где жил его отец и младшие братья. Пожилой Наставник, относившийся к людям Анну с отеческой снисходительностью, тоже закрыл глаза на это безобразие — но теперь Наставника взяли в оборот столичные Наимудрейшие. Он мог сболтнуть лишнее просто для того, чтобы избавиться от давления — и тогда Шуху и его пассии-еретичке при нынешних порядках грозила даже не ограда, а костёр или сдирание кожи живьём.

Неизвестно, что понимала немая, но она уж точно не была дурой. Сопровождать Шуху в походе под командованием Анну-Львёнка Чикру могла бы, но под командованием Львёнка Нуллу об этом нельзя было и думать. Чикру приходилось отправить к рабыням Прайда, в обоз — опустить с положения ординарца, настоящей боевой подруги, до положения общей девки, затравленной скотины. Видимо, она чуяла что-то подобное, потому что сидела на земляном полу у ног Шуху, играя ножом — втыкала его в пол с ладони, с плеча, с поворотом, то и дело начиная задумчиво разглядывать лезвие влажными глазами.

Кроме Хенту и Винору, в комнате Шуху сидели ещё двое младших командиров, его соседей по бараку. Горел фитилёк в глиняной светильне с деревянным маслом, волки сумерничали, пили терпкое и сладкое данхоретское вино, купленное на остаток денег Анну-Львёнка, и беседовали.

Вино как-то не веселило. Все были злы, всем хотелось на войну или домой — совсем домой, провались он к гуо в логово, этот статус. Всем до смерти надоели сверчки в похлёбке, замученные больные девки, безденежье и скука, да и крутиться ради лишнего куска у породистых волков не было привычки.

Пришлось.

В это дурное и мутное время трофейных чудесных верблюдов из Шаоя сменяли на других, поплоше, чтобы проесть и пропить разницу — потом повторили процесс дважды и трижды; у Дариту и Нельгу верблюды за это время вообще сошли на нет. В верблюжьем загоне, где содержались верблюды Прайда, натурально, остались несчастные твари, старые, запалённые, страдающие кашлем и чесоткой — пришлось идти в город, чтобы выбить верблюдов из плебса. В городе выяснилось, что не одни они такие ушлые: в верблюжьих рядах волки выдержали целую баталию. Солдаты, которые тоже продали или обменяли верблюдов, подставив себя под возможную казнь за отсутствие боеспособности, и бесстыжие торгаши, которым было плевать на любые дела Прайда да и вообще на всё плевать, кроме барышей, сцепились за эту несчастную скотину, как за святую истину. В результате верблюдов добыли, конечно, но кто-то схватился за меч, а кто-то начал стрелять… а торгаши — сволочи, конечно, но, как-никак, братья по вере… Недобро вышло.

А Нуллу-Львёнок, весь золочёный и шёлковый, расфуфыренный и надменный, как индюк сунрашмийской породы, только сизой сопли под носом не хватает, вместо того, чтобы сказать терпеливым солдатам доброе слово, сходу обвинил их в государственной измене. В котёл перед дорогой волкам из простых лишнего козьего ребра не кинули, зато не забыли натыкать людей носом во всё, что воняет. Чему бы радоваться-то?

На этом фоне вдохновенный рассказ чуть подвыпившего Хенту об отряде Анну-Львёнка, о девочках-пленных с севера, об истинном братстве, как в армии Линору-Завоевателя, произвёл такое сильное впечатление, что волки сжимали кулаки. Любой боец хочет, чтобы ему доверяли — а ещё уверенности, что свои не бросят. Анну-Львёнок обещал такую уверенность высшего порядка. Дариту прослезился. Шуху переглянулся со своей еретичкой. Винору пил и кивал: «Ради какого же демонова рога такого человека, как Анну-Львёнок, обвиняют в грязных делах?! Подлости, просто обычные подлости… всякий норовит наверх по чужим головам вскарабкаться…»

Хенту, так и не сумевший расслабиться после дикой спешки, загнанной лошади и умотанного до желания прилечь верблюда, чувствовал себя несколько более пьяным, чем ему хотелось бы — но тёплый туман опьянения не мешал трезвым и тяжёлым мыслям. Когда он уезжал, положение в лагере было ещё далеко не таким унылым — сейчас волки еле держали в себе раздражение, почти злобу — и, тем не менее, Хенту не осмеливался заговорить о том, что поручил ему Анну-Львёнок.

Даже Винору, даже Шуху — не посмели бы увести армию прямо накануне военных действий. Да и не вышло бы просто «увести» — Нуллу-Львёнок не дал бы. Значит, пришлось бы убивать? Братьев из Прайда? Львёнка Льва? Он — ничтожество, расфранченное ничтожество — но на нём осиянная благодать Прайда, он сын Льва Львов… Конечно, Анну сопровождает двух Львят Льва — но и Нуллу, каков бы он ни был… да ещё с приказом Льва Львов. Государственная измена?

Да и кто посмел бы прослыть убийцей Львёнка?

Вот тут-то и заявилась в барак компания столичных волков — или комнатных псов, откормленных во Дворце Прайда. Ах, как им тут казалось темно и грязно — после чангранских розовых покоев! Пока они фыркали в узеньком коридорчике, из которого несколько дверей вели в комнаты, пока пинали горшки, сёдла и чей-то сундук, некстати оказавшийся у важных особ под ногами, Шуху и Винору сунули бурдюки с остатками вина и грязные чашки под подушки — но Чикру было некуда спрятать. И Шуху окаменел лицом, а Хенту понял, что сейчас и произойдёт то, ради чего он приехал.

Или совершить, или умереть.

Как они ввалились в жалкую комнатушку — четверо — морща носы, с ладонями на эфесах — и с места в карьер кинулись в атаку!

— Ты! Это ты, что ли, младший командир?! Вы тут что, пили — перед походом?!

— Что это за гнильё? Зажгите ещё светильни, темно, как в кишках у дракона…

— О-о… У вас тут шлюха? Неплохо развлекаетесь…

— А ну-ка выйдем на воздух! Пусть Львёнок Льва на вас посмотрит, вояки…

У одного из них хватило ума протянуть руку, чтобы схватить Чикру за шиворот — но она шарахнулась и ударила его по пальцам. А столичный франт увидал нож в её руке.

— Смотрите, братья — у них шлюха вооружена! — и потянул из ножен меч.

— Не трогай её, брат, — тихо попросил Шуху. — Она — немая. И вообще…

Чангранцы расхохотались.

— Да хоть слепая, мне-то какая разница! — бросил франт, смеясь. — Она же шаоя, да? Еретичек защищаешь, да? Строптивых, с ножом? Э, да у вас тут просто шайка какая-то, а не волчье братство!

— Слушай, брат, — вступился Нельгу, — да что, завтра выступаем в поход, завтра всё будет не так… Брось эту ерунду, брат — подумаешь, кто-то трогал женщину…

— Львёнок Льва ещё разберётся, с кем пойдёт в бой, а с кем — нет, — презрительно выдал товарищ франта, кривя губы. — И мы разберёмся. Вот ты… с чего это у тебя тут женщина перед самым походом, да ещё и на волков ножом замахивается? А?

Шуху медленно вдохнул и выдохнул.

— Личный трофей, — проговорил он, ещё снижая голос, чтобы ни звуком не выдать истинных чувств. — Немая, дура, прислуживает мне.

— С ножом, ага.

— Мясо резала.

— Чьё? — столичные волки снова рассмеялись

— Да ладно, — сравнительно благодушно сказал волк в длинной бархатной куртке. — Шлюха ударила Лиму — ну так накажи её и отправь к рабыням. Или приколи вообще. Не можешь же ты делить с девкой постель и кров, верно? А сами — выходите. Покажем Львёнку Львов, какая шантропа у него тут, в Данхорете…

И тут Шуху заклинило.

— Рабыня — моя, — сказал он еле слышно, сжимая кулаки. — Моя рабыня, ясно! А моя рабыня, мой меч, мой верблюд и моя честь будут при мне, что бы чангранский слизняк на это счёт не болтал.

Чангранцы опешили. Тот, кого ударила Чикру, закусил губу и переменился в лице. Хенту тут же понял, что он сейчас рубанёт Шуху мечом, и подставил под меч круглую деревянную столешницу — на это ушло не больше мгновения — меч врезался в дерево наискось, как топор — Чикру оказалась сзади и двинула франту сцепленными кулаками по затылку — он стукнулся подбородком и губами о ту же столешницу — и тут в очень маленькой тёмной комнатушке дерущимся стало жутко тесно.

Кто-то, кажется Нельгу, коротко охнул, как человек, которого ткнули под рёбра кулаком или ножом — а Шуху лупил ногами франта, и Винору с Дориту кого-то заламывали, и Хенту бил кого-то медным кувшином по морде, и какой-то неуклюжий боров опрокинул светильню — в мутном, уже ночном свете из оконца стало решительно не разобрать своих и чужих — и тут драка вдруг кончилась.

Хенту вытащил кресало и высек искру. Фитиль в полупустой светильне тускло вспыхнул — и Хенту увидел Нельгу, сидящего на коленях посреди комнаты, рядом с окровавленным франтом. Нельгу, прижав ладони к груди — сквозь пальцы лилось чёрное — поднял на Хенту глаза, в которых отразился маленький огонёк, сказал каким-то детским голосом: «А меня убили…» — и мягко завалился на бок. Его глаза остановились и остекленели. Дориту, державший чангранца за грудки, врезал им о стену так, что барак вздрогнул — и отшвырнул отяжелевшее тело в сторону, как мешок.

— Это что же, — растерянно сказал Винору, — они все мёртвые, что ли? Чангранцы-то?

— Не-ет, нет, их так просто не убьёшь, это они убивают, их — нет! — прошипел Шуху. Хенту услышал в его голосе нестерпимую тоску и такую же нестерпимую злобу. — Ох, Нельгу, братишка, меня собой закрыл в Аязёте, получил мою пулю в плечо, две недели болтался между мирами — вместо меня…

Чикру подошла и обняла, так, как, порой, делают северянки для своих мужчин, но никогда не делают рабыни. Её скуластое лицо с широким носом и раскосыми глазами выражало болезненное понимание. Шуху, словно забыв, что на него смотрят товарищи по оружию, погладил её по щеке — и никто, ровно никто ни единым вздохом не дал понять, что видит нечто отвратительное или непристойное.

— Я шагу не сделаю за Нуллу-Львёнком, — сказал Шуху. Он присел рядом с мёртвым Нельгу, закрыл ему глаза, и попытался уложить поудобнее. — Хоть этого гада послал Лев Львов, хоть Творец там, Владыка гуо, командир ангелов — мне наплевать. Пусть Нуллу язычники на куски рвут — я не то, чтоб спасать кидаться, я его даже не приколю из жалости, чтоб я сгорел…

— И я, — подал голос Дориту. — Ждали Львёнка, чтоб в бой повёл — а пришёл крашеный индюк, притащил с собой свою псарню… За что велел казнить Налису? Приказ Льва Львов — или его дурной взбрык? Не боец, а палач… А других парней? А за что Нельгу убили, гады?

— Вот что я думаю, — сказал Хенту негромко. — На Нуллу-Львёнке мир клином не сошёлся. Есть Анну-Львёнок. Мы ему присягали — и этого слова ещё никто не отменял.

— А на что я один Львёнку Анну? — Шуху злобно усмехнулся. — Нуллу собирается в поход завтра — Творец в помощь. Не пойдёт завтра. Будет выяснять и рассусоливать — да и верблюды полудохлые у половины армии. Ему и в голову не ударило позаботиться — он тут измену искореняет, великий воин… Ну так и пусть себе. Я возьму своих людей. Мы уйдём, когда все угомонятся — и верблюдов мои волчата сами выберут. Тех, что получше.

— Моим оставьте, — усмехнулся Винору. — У меня теперь сотня Хенту. Я тоже Аязёт помню. И Тиджан…

— А я, — сказал Дориту, — скажу своим и скажу людям Нельгу. Скажу, что поганые столичные псы убили Нельгу ни за что, ни про что, между прочим, только потому, что он хотел всех помирить… Я всё скажу, как есть. Знаешь, Хенту, если Анну-Львёнок решит вломить Нуллу между глаз — я с ним.

— Ты не забудь, с Анну — Пятый и Маленький, — сказал Хенту, заставив себя улыбнуться. — Два Львёнка Льва — против одного, который — урод в Прайде…

— А какая разница? — сказал Шуху. — С нами будет около пятьсот волков, если всё выйдет хорошо, если все пойдут и если все дойдут. Тут останутся все прочие… Но… навоюют они Нуллу, помяните моё слово.

— А с этими что делать? — Винору кивнул на неподвижных чангранцев.

— Пусть молчат. Совсем, — сказал Шуху и задул коптящий фитиль светильни. — Поторопитесь, братья.

Запись №147-02; Нги-Унг-Лян, Лянчин, пустыня близ гор Лосми.

Верблюды мне нравятся больше, чем лошади. Такие они шершавые, мохнатые, спокойные ребята — ложатся по команде, послушно, хоть и неторопливо, встают, меня укусить не пытаются, вид имеют изрядно надменный, но снисходительный.

А может, просто у верблюдов нынче сезон не агрессивный.

Верблюды идут ровно и мерно, быстрее, чем я думал — упругим таким, плавным шагом. Не отвлекаются и не пытаются грызться между собой, как жеребцы. И видно с верблюда гораздо дальше. Видна — пустыня.

Мы прошли Чойгурский тракт, не заходя в Чойгур, чтобы не терять времени на стычку, которая непременно бы там произошла, оставили его белые мраморные стены за флагом — и направились караванной тропой к горам Лосми.

Горная цепь Лосми, если верить картам — этакий молниеобразный зигзаг, уходит на юго-восток. Она всё время в поле зрения — то приближаемся, то удаляемся, но на горизонте всё время маячат выветренные вершины, сизые, красноватые, бледно-бурые… Валуны причудливых форм — напоминающие то грибы, изъеденные насекомыми, то какие-то фантастические деревья, то ворота, то башни в духе Гауди — оживляют собой, если можно так сказать про бездушный камень, бесконечную равнину перед горами: выгоревший песок, сухая белёсая каменистая почва, снова песок…

Тут почти ничего не растёт. Только русло давным-давно исчезнувшей реки затянуто, как паутиной из тонких чёрных верёвок или колючей проволоки, странным местным растением. По весне оно даже цветёт: на гибких его усах или жгутах, усеянных колючками — бледно-лиловые мотыльки цветков, нежные и невесомые, с завитыми усиками тычинок. Раскрываются цветки на рассвете, пока ещё прохладно — и закрываются к белокалильному полудню, пряча розоватые крылышки в восковые бурые капсулы чашелистиков. Я почему-то вспоминаю розовую акацию в Тай-Е.

— Там, под верёвочником, вода есть, — говорит Анну, глядя на Юу. — Только глубоко. Корни у него — ты не представляешь, Ар… — и осекается.

— Он вернётся, — говорит Юу. — Если бы его хотели убить, убили бы на месте.

Кажется, Анну это не убеждает. Он не отвечает. Он угрюмо молчит и смотрит вперёд злыми сухими глазами. Я думаю, что синие стражи совершенно напрасно сделали то, что сделали: у Анну желание убивать на лице написано. Дин-Ли тоже опечален: он полагает, что в его задачу входила охрана жизни Господина Ча, и что задачу эту он не выполнил.

Элсу нехорошо. Ему слишком жарко — и его мучает жажда; я снова вижу на его щёках красные пятна лихорадки. Ломаю для него капсулу стимулятора — не хватало ещё, чтобы Маленький Львёнок свалился посреди безводных земель. У Кору — отчаянный вид: она не знает, чем своему командиру помочь — от этого страшно горюет. Элсу улыбается ей через силу потрескавшимися губами. Кору поит его из своей фляги, хоть он и пытается протестовать.

Стимулятор, впрочем, действует. Через пару часов Маленький Львёнок выпрямляется в седле. Кору одаривает меня благодарным взглядом — странно видеть такое в свой адрес от этой угрюмой амазонки.

Ри-Ё тихонько честит пустыню на чём свет стоит. Встречается со мной глазами, виновато улыбается:

— Простите, Учитель. Жарко очень — я мокрый насквозь.

Лотхи-Гро, которую пустыня взбодрила и привела в весёлое расположение духа, улыбается, блеснув яркими зубами на опухшем разбитом лице:

— Ты, белый, соль лизать. Верблюд соль видеть — соль лизать, и ты — соль лизать, — и смеётся.

Удивительная личность — шаоя Лотхи-Гро, старый солдат. Все ужасы рабства и плена с неё — как с гуся вода; синяк и раненая нога — превратности войны и только. Косички лихо отшвыривает за спину, рубаха на ней белая, подарок торговцев их Хундуна, штаны — ковбойские какие-то, на шнуровке — оттуда же, с хундунского базара, тяжёлый меч, прихваченный с собой мясницкий тесак — «счастливый оружие!» — и беззаботная обаятельнейшая улыбочка. И с верблюдом она разговаривает нежно, и ухитряется напевать что-то на своём языке, изрядно отличающемся от лянчинского, и жизнью довольна совершенно честно. Счастливая женщина!

Даёт Ри-Ё и Юу палочки соли — смеётся. Со своей товаркой по несчастью, Нодди, пересмеивается, болтая на совершенно дикой смеси лянчинских слов, слов шаоя и, вероятно, слов народа Нодди:

— Нодди, Творец сущим — отец или мать, а? Что твой варвар говорить?

— Творец — Отец-Мать, Творец — всё, — отвечает Нодди невозмутимо. — Отец-Мать послал удачу, сестра. Мир — добр, жизнь — хороша.

— Мы — всех победить, домой вернуться, — Лотхи-Гро машет рукой на запад, — я — туда, а ты — туда, — и машет на восток. — От варвар детей рожать. Да?

— Нет, — говорит Нодди. — От лянчинец рожать. Только найти лянчинец себе — чтобы красивый, как конь, спокойный, как верблюд.

Лотхи-Гро хохочет, смеются девочки-волчицы. Волки переглядываются, делают вид, что это их не касается.

В вырезе рубахи я вижу часть повязки у Нодди на рёбрах — кровь не проступает, бальзам торговцев сработал хорошо. Похоже, старые бойцы и впрямь не умирают.

Эткуру и Ви-Э обмениваются боевым опытом — он у них первый, у обоих. Со вчерашнего дня обсуждают с горящими глазами непревзойдённую отвагу друг друга и будущие подвиги. Ви-Э сдвигает брови и декламирует куски из эпической поэмы «Западный Перевал», Эткуру слушает воодушевлённо, кивая в патетических местах — он сделал большие успехи в языке Кши-На за последнее время.

После драки на базаре Эткуру вообще подтянулся и воспрял духом: больше не ноет, не брюзжит и не раздражается на всё и вся. Война действует на лянчинцев благотворно — как ни дико это сознавать.

Зной утомляет безмерно. Я чувствую себя, так же скверно, как мои друзья-кшинассцы — сам северянин. Не перестаю удивляться тому, что на этой мёртвой земле кто-то может чувствовать себя хорошо: долговязые пауки, стремительно переставляющие ножки-волоски по раскалённому песку, змеи, ползающие не по поверхности песка, а внутри него, ещё какие-то странные существа… Песчаные сверчки скрипят отвратительным металлическим скрипом, с присвистом — то же самое «вик-вик», только раз в пять громче. Попался песчаный дракон — то ли сухопутный крокодил, то ли смутное подобие варана, чуть не двухметровой длины — интересно, что такие твари жрут… Нас сопровождает птица — крупная, высоко, виден только распластанный в парении тёмный силуэт, а его тень скользит по барханам.

Мы едем целый день в таком темпе, какой действительно не вынесли бы лошади — но на верблюдов палящий зной, похоже, не действует. К вечеру наш отряд подходит к горам сравнительно близко — тут, между камней, если верить лянчинцам, встречаются родники. Вечер отвратителен: закат заливает пустыню запёкшейся кровью, багровое солнце валится за голый горизонт. Свежеет, конечно, зато сразу появляются какие-то крохотные мошки и толкутся в холодеющем воздухе.

Вода — приметна. Крохотный родник, бьющий из скалы и уходящий куда-то под камень — а вокруг, на щербатых валунах зелёная плесень лишайника. Напоить всех верблюдов из этой чайной ложки — невозможное дело, и они, огорчённо вздыхая, ложатся на остывающий песок. Девочки наполняют холодной водой фляги. Ночь, как чёрный занавес, валится на мир — никаких северных нежностей, вроде сумерек, тут не предусмотрено. Звезда Элавиль сияет над пополневшим лунным серпом — лянчинцы смотрят на неё нежно, в своей молитве или медитации без слов.

Я думал, что придётся обойтись без огня, но Анну и лянчинцы, которым случалось воевать в песках, ухитряются найти топливо. Какие-то сухие хворостинки, жёсткие и гибкие, как обрезки медного кабеля, разгораются долго и потом еле тлеют. Анну расставляет караулы, садится около костерка и смотрит на этот огонёк, кусая губы. Никто не рискует к нему соваться.

Даже лянчинцы устали от жары, поэтому праздных разговоров не ведут. Я успеваю заметить, что всё, кроме караульных, засыпают очень быстро — и сам выключаюсь, как только опускаю голову на верблюжью попону.

Меня будит неожиданный шум. Подскакиваю, в первый момент ничего не могу сообразить: темно, только светит луна, и — драка, кажется. Прямо рядом со мной — Ри-Ё сцепился с кем-то, все повскакали с подстилок, кто-то зажигает импровизированный факел из тряпки, намотанной на ножны — в неровном свете волки рассматривают злоумышленника.

Ри-Ё заломил его руку к плечу, шипит:

— Ты хотел убить Учителя?! Кто тебя послал?! — и осмеливается орать по-лянчински. — Госпожа стража, вы — солдаты или кто?!

Подходит Анну. С ним — волки из свиты и Дин-Ли, все — в ярости.

— Караульных — ко мне! — рявкает Анну. — Как этот здесь оказался?!

А я, наконец, тоже рассматриваю «этого». И у меня случается глубокий шок.

«Этот», насколько можно судить по типу лица — пустынный дикарь, нори-оки, соотечественник нашей Нодди. Юн — ровесник Ри-Ё, насколько я могу судить. Кожа тёмная, как у мулата, копна кос в пёстрых пластиковых зажимах в виде звёздочек, футболка с эмблемой КомКона, потрёпанные джинсы и белые кроссовки. На ремне — совершенно варварские ножны из дерева и кожи, а в них — обсидиановый кинжал с деревянной рукоятью.

Мне это снится. У капитана — солнечный удар. Ночью.

Дикарь-галлюцинация — хорошенький, как кукла. Хорошенький, чистенький и холёный. Это — не нги-унг-лянец, а подделка. Киборг. Неудачная подделка.

— Я ничего не понимаю, командир, — говорит Олу. — Он мимо нас не проходил.

— Это правда, — кивает Келсу, его подруга. — Мы бы его увидели.

— Мимо нас тоже не проходил, — откликаются часовые с другой стороны.

Поддельный дикарь смотрит на меня дивными очами, огромными, тёмными и блестящими, как у куклы, в длиннющих ресницах, и говорит по-русски:

— Я не хотел никому зла. Я хотел спросить, как ты сюда попал, чужой… ой, то есть, как ты попал, землянин.

Они его и запрограммировали неудачно!

— Он говорит не по-нашему! — тут же замечает Нодди.

— По-нашему он говорит, — говорю я. — Ри-Ё, отпусти-ка это чудо природы, я с ним побеседую.

Ри-Ё с неохотой выпускает руку галлюцинации. Киборг делает совершенно живое человеческое движение существа, которому больно и хочется потянуться, и говорит Ри-Ё по-лянчински:

— Прости. Я не хотел тебя будить. И убивать твоего учителя тоже не хотел. Это правда.

— Что это значит? — спрашивает Анну подозрительно.

— Чудит тут кто-то, вот что это значит, — говорю я. — Тут, видимо, кто-то из наших живёт, в этих горах. Отшельник. Есть такие, знаешь… безмолвия ищут. Иногда уходят страшно далеко от родных мест. Я вот тоже забрался далеко от дома — ты знаешь…

— Этот, что ли, отшельник? — спрашивает Анну. — Он же нори-оки!

— Да нет, — говорю я, тщательно подбирая слова. — Он, я думаю, ученик нашего… скажем, знахаря. Ты ведь в курсе, Анну, тебе Ар-Нель рассказывал, что я умею кое-что: раны лечить, глаза отводить…

Лицо Анну делается спокойнее. Юу говорит:

— Вот как этот парень прошёл мимо караульных. Ник так мою Сестрёнку… то есть, Государыню с Вассалом Ча во Дворец провёл когда-то — никто из гвардейцев не слышал.

— Я его слышал, — тут же вставляет Ри-Ё.

— Я тебе на ногу наступил, — говорит киборг по-лянчински и хихикает. — Темно…

Ри-Ё фыркает и показывает киборгу рукоять меча. Тот пожимает плечами и обезоруживающе улыбается — его дивные зубы блестят в темноте на тёмном лице.

— Он безопасен, — говорю я. — Веришь мне, Анну? Он так же безопасен, как и я. Просто увидел меня, захотел поговорить — и отвёл глаза нашим людям, чтобы не помешали. Но наступил на ногу Ри-Ё, потому что обалдуй…

Анну вздыхает.

— Идите спать, — говорит он волкам, но в его тоне я слышу несошедшее напряжение. Анну обращается ко мне. — Ник, я не люблю колдунов.

— А я люблю, — говорю я. — Я хочу пообщаться с его наставником, Анну. У нас есть раненые, а у его наставника наверняка есть хорошие травки. И ещё одна причина есть — некоторые старые знахари знают средство от лихорадки… я хочу попросить, чтобы он Элсу заговорил. Ты не беспокойся, Анну, я как был, так и остался за тебя. Ар-Нель мне верит, когда я говорю, что опасности нет.

Анну хватает меня за локоть и оттаскивает в сторону.

— Ник, — говорит он тихо, — а твои знахари умеют гадать? Он может погадать, жив Ар-Нель или нет?

Что я могу сказать ему…

— Я спрошу, — обещаю я, чувствуя себя шулером.

Всё это время киборг стоит рядом с Ри-Ё и разглядывает Ри-Ё в тусклом лунном свете. Как картину — восхищённо и задумчиво, хотя мой паж явно прикидывает, не стоит ли обнажить меч и показать этой пустынной нечистой силе, где раки зимуют.

— Пришелец, — говорю я по-русски, — сейчас мы пойдём туда, откуда ты тут взялся. А по дороге ты мне объяснишь, какого-такого чёрта ты мне работать мешаешь.

Вид у киборга делается виноватый. Он отвечает по-русски:

— Ты работаешь… я не хотел… мне просто… я думал… я уже три года не видел людей, а тут вдруг вижу: люди, ты… я хотел только…

— Пойдём, — говорю я по-лянчински. И останавливаю дёрнувшегося Ри-Ё. — Нет, ты останешься здесь. Никуда я не денусь, приду к утру.

Анну смотрит на меня с надеждой. Его стража провожает нас с киборгом мрачными глазами.

Киборга зовут Кирри, и он — настоящий нори-оки. Только уже около трёх лет живущий с землянами — палеонтологами и ксеноантропологами, изучающими какие-то доисторические кости под горами. Русский парень по имени Илья, палеонтолог или палеогенетик, я не понял, спас Кирри от смерти. Это сам Кирри мне успевает рассказать, пока мы идём по предгорьям к входу на станцию.

И я очень внимательно слежу, нет ли за нами «хвоста» лянчинского. Все любопытны. Впрочем, это уже без разницы. Место дислокации известно аборигенам: станция превратилась в секрет Полишинеля. Палеонтологам придётся собирать манатки и сворачивать работу.

Спасибо Кирри.

— Я знаю, что мне нельзя было выходить, — говорит он с тенью безнадёжности, и мне становится несколько неспокойно. — Но я так давно не видел людей…

— Ну ты ж не один на станции?

— Но вы же — не люди…

Не в упрёк. Констатация факта. Просто — осведомлённый товарищ. Ну да, своего рода дивный социологический эксперимент: нги среди землян. Ему там не очень-то чудесно, я бы сказал… почему?

— Я смотрел на людей. Просто смотрел. Если бы не увидел тебя, не вышел бы.

— И как же тебе удалось солдатам глаза отвести?

— Просто. Переключил камеры в режим ночного видения, посмотрел, где стража, прошёл так, чтобы они не заметили…

Кирри отпирает шлюз: информационная директория сканирует его зрачки и отпечаток ладони. Сделано красиво: если не знаешь, где вход — ни за что не найдёшь.

Мы спускаемся вниз, под горы. Там — исследовательский комплекс. Территория Земли на Нги-Унг-Лян — лет через двести-триста этот комплекс, скорее всего, унаследуют местные жители — дай им Творец и Небеса дорасти до него за это время… В жилом секторе тихо и темно — дежурный свет загорается, реагируя на наше присутствие. Кирри делает шаг к двери в лабораторию, дверь бесшумно отъезжает в сторону — и я наблюдаю рыжее бородатое чудовище лет тридцати от роду, с челюстью, отвисшей до пола. Работой увлёкся, наверное. Припозднился.

Картина Репина «Не ждали».

— Здорово, Илья, — говорю я. — Привет палеонтологии от этнографии. Я — Николай Дуров, прошу любить и жаловать. Однако, шикарно ты тут устроился. Я только не вполне понимаю, что это за робинзонада. Ты на базе единственный землянин, что ли?

— Ты как сюда попал? — выдаёт Илья, протягивая мне руку. — Дуров? Я о тебе слышал, но… Кирька, что это за штучки?!

Кирри виновато улыбается, подходит к Илье, обнимает его за шею, бодается, как котёнок. Вид потрясающий — особенно заметно, сколько в пластике нги-унг-лянцев мягкой грации, нечеловеческой, текучей и гибкой. Я никогда не видал, чтобы аборигены «условно мужского пола» так себя вели — подозреваю, что это специально разработанная для манипулирования землянином стратегия. Илья честно пытается рассердиться.

— Нечего подлизываться. Я говорил тебе, чтоб ты выходить не смел?

— Я вышел поздороваться с землянином, — говорит Кирри на голубом глазу.

— Теперь поздно возмущаться, — говорю я. — Кувшин уже разбит: твой Пятница тебя демаскировал. Кстати — что у тебя делает этот парень? И — это ты его научил так легко болтать по-русски? Крепко, крепко… Куда только КомКон смотрит?

— У! — смеётся Илья. — Мой Кирька — форменный полиглот. Он на трёх языках говорит, легко — на своём, нори-оки, на лянчинском и на русском. Плюс — чуть понимает английский и читает этикетки на латыни. Умница. А КомКон это проглотил. Кирька у нас — покойник. Да, зайка?

Кирри кивает.

— Я же говорил, Николай.

Илья обнимает его за плечи.

— Тут, в горах водятся прыгуны, — говорит он. — Мерзкие твари. Хищные членистоногие, обычно нападают на некрупных млекопитающих, но, видишь, и на человека могут. Вцепляются намертво и впрыскивают жертве нейротоксин — на здешней жаре она минут за сорок умирает. А потом собирается целая масса этих тварей… тошнотворное зрелище: бедной козы бывает под слоем шевелящихся панцирей не видно. И вот такая погань напала на Кирьку. Жалом — в глаз, представляешь? — и отбрасывает волосы Кирри назад. — Смотри, Коль: вот от сих до сих у него — восстановленная ткань. И глаз я сделал. А девочки с орбитальной станции, из госпиталя, всё это вычистили и заполировали, чтоб красиво было…

Работа отменная, профессиональному пластическому хирургу впору — только очень внимательно приглядевшись, я вижу на гладкой коже цвета эбенового дерева несколько тонких шрамов.

— Илья — горное божество, — говорит Кирька с застенчивой и лукавой улыбкой. — Он меня напугал и удивил — знаешь, как? Он может всё. Только запрещает, чтобы я ему молился.

Я смеюсь. Илья качает головой — он что, принимает эти осторожные шпильки всерьёз?

— Зайка, — говорит он, — свари лучше кофейку. Коля, я думаю, уже с год кофе не видел.

Меня проводят в небольшое помещение около лаборатории — комнату отдыха, не иначе. Кирри идёт к кофеварке, достаёт чашки, насыпает кофе — запах, действительно, божественный. Движения нори-оки изысканны, будто он специально тренировался производить на землян впечатление — и это тем сильнее, что нги-унг-лянец, очевидно, ведёт себя совершенно непринуждённо и естественно.

— Правда же, в своём роде — прелесть? — наблюдая за Кирри, спрашивает Илья с тенью самодовольства. — Нори-оки — удивительный народ. Я предполагаю, что это — одна из расовых линий, наиболее полно сохранившая черты архаических предков. Мы назвали их родоначальников ngi losmus, от гор Лосми, где нашли стоянку. Гляди, какая прелесть!

Он берёт со стеклянного стеллажа пластиковый макет черепа — не знай я, что палеонтологи никогда не лапают нестерильными руками генетический материал, ни в жизнь не догадался бы, что это пластик. Череп интересный, без сомнения. Не слишком человеческий, я бы сказал — даже не слишком нги-человеческий.

— Вот, гляди, — Илья приподнимает череп, показывает крупные резцы, острые, как у земных грызунов. — Зубы ещё росли всю жизнь, самозатачиваясь — друг о друга. Раз в десять медленнее, чем у наших крыс — но им хватало. Обусловлено не только пищей — хотя питались они уже довольно разнообразно, а мясо с костей такими зубками резать очень легко. Главное — демонстрация зубов была одним из сексуальных стимулов. Угроза и призыв. Их приматы скалятся, они сами… улыбаются. Да, зайка?

Кирри на секундочку показывает свои прекрасные зубы — наследие тёмного прошлого. Киношная улыбка, угрозу в такой может усмотреть только близко знакомый с нги-унг-лянцами. А Илья, похоже, рад читать лекции в первом часу ночи — то ли ещё от работы не остыл, то ли просто до свежего собеседника дорвался.

— Вот видишь! — говорит Илья самодовольно, возвращая череп на место. — У ngi sapiens зубы перестают расти приблизительно к десяти годам, а ко Времени челюсти окончательно формируются. Зубки выразительные, они ещё демонстрируются — но надобность в них, как в орудии трансформации, уже отпала. Ngi losmus уже использовали те самые обсидиановые ножи, что и Кирькины соплеменники… Положи две ложки сахара, зайка, ладно?

Кирри торжественно подаёт ему чашку — и Илья треплет его по щеке. Мне немного неловко — я понимаю, откуда у нори-оки, воспитанного в строгости, такая кокетливая манера вести себя в земном обществе.

— Ты с ним — как с котёнком, — говорю я. — Нельзя же так…

Илья удивлённо смотрит на меня:

— Почему нельзя? Ему нравится. Насколько я знаю, в племенах нори-оки табу на прикосновения к подросткам, а у Кирьки — что-то вроде тактильного голода. Он и вправду как котёнок — его можно часами гладить, а он будет мурлыкать… Ещё он сам не свой до потасовок в шутку — ценный экспериментальный материал, кстати. Ты бери кофе, чего ты…

Я отхлёбываю и погружаюсь в сплошной экстаз. У Ильи — великолепная кофеварка. Но вообще — пижон он несчастный. И — мне очень интересно, но не нравится, что он общается с аборигеном, как с домашним питомцем… Или — как с лабораторным животным? Или — тут хуже?

— Вот смотри, — Илья, между тем, показывает другой череп. Изрядно других очертаний, чудесный череп нги, похожий на человеческий, рассчитанный на крупный мозг, с челюстями цивилизованного существа, не рассчитанными на разгрызание костей и откусывание кусков тела от ближних своих. Череп юного существа, если судить по зубам и едва заросшим швам. — Эволюционный скачок налицо, но и преемственность очевидна. Вот — челюсти лёгонькие, взгляни ещё на скуловые кости, на лицевой угол… теперь у нас мечта посмотреть на переходные степени…

— А это чей череп? — спрашиваю я. — Ведь не из раскопа же?

— Да нет, конечно. Череп Кирькин. Я же его сканировал вдоль и поперёк, когда мы делали ему пластику. Да и вообще, биологической миссии его местные боги послали, оба-два, — говорит Илья со светлой улыбкой. — Лянчинский Творец и Отец-Мать, бог-гермафродит нори-оки. Кирька в обоих верит.

Кирри задумчиво проводит пальцем по темени макета собственного черепа. Илья смотрит на него нежно.

— Нгишечки — прелесть, — говорит он. — Умнички. Кто бы мог подумать, что зайка из кочевого племени, ну буквально архаичный строй, считай — каменный век, за три с небольшим года станет моим лаборантом фактически?! И смотреть на него — одно удовольствие. Ну картинка же. Недаром на него лянчинцы глаз положили — это его лянчинцы просветили, что он хорошенький.

— Удивительно, как ты его ещё насмерть не загладил, — говорю я. — Он же — парень всё-таки…

— Этнограф, — ухмыляется Илья снисходительно. — Все нгишечки — девочки.

Я в ауте. Чуть не выплёскиваю на себя остатки кофейной гущи.

— Гхм… прости. Это — как?! Новое дело.

— Коля, пойдём в лабораторию, я тебе покажу, как они устроены на самом деле. За кофейком. И вообще — безобразие, что вам этого не объясняют на пальцах. Ксенопсихология, этнография… Господи, прости!

— Не трудись, — говорю я. — Я знаю физиологию нги в общих чертах, а сейчас смотреть на них в разрезе нет настроения.

— Вот же… Мы, значицца, брезгливые, да? Чувствительные? Надо бы тебе показать в тонких частностях… ну да Бог с тобой. Слушай сюда, — Илья наливает ещё кофе, вальяжно разваливается на диване — и Кирька немедленно устраивается рядом. Илья берёт его ногу, снимает кроссовку, показывает мне маленькую ступню — узкую, действительно похожую на девичью в лапищах землянина. — Внешние отличия тебе видны? Кроме зубов — крайняя эластичность соединительной ткани, крайняя, — и тянет носок Кирьки сперва вперёд, потом назад.

Душераздирающее зрелище. Кирька мог бы стоять на пуантах, не напрягаясь, но куда невероятней — его способность вывернуть стопу вперёд под невероятным углом, почти касаясь кончиками пальцев лодыжки. Кирька жмурится и морщит нос.

— Ты ему ногу не сломай! — вырывается у меня само собой. Я знаю, что нги-унг-лянцы гибче людей на порядок, но смотреть всё равно жутковато.

— Да брось! — смеётся Илья и отпускает ногу Кирьки. Тот немедленно натягивает кроссовку и принимается её шнуровать. — Гуттаперчевый мальчик. Каучук, а не соединительная ткань. Везде, на всём теле такая, а в этом возрасте — особенно. Я его могу согнуть в колечко — поэтому в местном цирке, говорят, номер «женщина-змея» не в чести… За счёт этой особенности у них и таз раздвигается. Конструкция на эластичных шарнирах. Меняться неприятно, конечно — но в пределах нормы, понимаешь, к чему клоню?

— Пока не очень.

— Создание тела женщины — столбовая дорога эволюции, — говорит Илья, подняв палец. — А всё остальное — надстройки, декор, гормональные стимулы. Нги до третьего месяца беременности формируется как девочка, а уж потом часть гениталий отводится на всякие сражения и приключения. Пенис с мошонкой — для любого нги предметы вторичные и жизненно не необходимые. Могут быть идеально развиты. Могут быть неидеально развиты. Могут быть вообще недоразвиты. Это в будущей жизни нгишечке не помешает. Фактически любой из них сформирован полноценной женщиной со всей встроенной системой необходимых инстинктов, которые только дремлют до поры — до времени. Их альфы-доминанты с высоким уровнем гормонов рвутся в бой и имеют стимул победить. Беты-гаммы — играют в поединок, как в лотерею. А омеги… они не избегают боя, их же тоже влечёт инстинкт, но они имеют, скорее, стимул проиграть. Обрести собственный абсолют через трансформ…

— Погоди, погоди, — пытаюсь я вставить слово, но Илья уже завёлся.

— Я понимаю, что вам, дилетантам, при виде их обрезания хочется вопить: «Кастрация! Кастрация!» — продолжает он с видом профессора на кафедре. — Ага. Уже. Кастрировать нги — это надо сильно умудриться. Полостная операция требуется, невозможная при их уровне медицины. Обрезание их — это определение естественного пола, понимаешь? Они не воспринимают это, как земляне — кастрацию! Ух, сколько я слышал воплей идиотов о «нестерпимой психической травме» у нгишечек, которые стали «условными девочками»! Травма… Физическая травма — бывает разного уровня, в зависимости от драйва, от гормонального всплеска: бывает, как при дефлорации, бывает, как при родах. Но «нестерпимая психическая травма» — точно в том же диапазоне, понимаешь?!

— Земная девочка во время дефлорации может быть совершенно счастлива, а может быть жестоко травмирована, в том числе и психически — если это, скажем, делает насильник. Ты об этом?

— Вот! Вот именно! — Илья энергично кивает. Кирри с любопытством слушает, облокотясь на его колени. — Нгишечка может быть совершенно счастлива, если после поединка с сильным гормональным выбросом её обрезает сильный партнёр. У них вот тут, — Илья показывает пальцем точку на голове Кирьки, в паре сантиметров от макушки, — есть любопытный центр, возбуждающийся во время поединка и выделяющий стимулирующий гормон и очень своеобразное вещество. Своего рода естественное обезболивающее. И наша лапочка может испытать полноценный оргазм непосредственно после обрезания — если поединок возбудил это местечко. А может сильно страдать, если её не разогрели, резанули по-живому. Конечно, в последнем случае и процесс трансформа идёт медленно и мучительно — настоящей гормональной поддержки-то нет.

— Да не торопись ты… а никудышники?

Илья вздыхает.

— Нормальное человеческое изуверство. Природа подсказывает нам: после обрезания должно последовать спаривание, иначе — зачем обрезали? А люди отсекают бедолаге все возможности, это — своего рода блокирование негодного генетического материала. Негодяй — ну, скажем, с точки зрения общества или с точки зрения конкретного индивидуума, размножаться не должен. Но и твой никудышник — не кастрат, ни физически, ни психически. Он, с некоторой долей приблизительности, может быть уподоблен женщине, которая не может родить и испытывает трудности интимного плана. Вроде вагинизма. Конечно, операция часто вызывает застой везде и не добавляет привлекательности… Но — человеческое общество, что поделаешь. В разы терпимее, чем земное, кстати.

— Поэтому они так легко вписываются, — говорю я. — Смиряются. И ведут себя так естественно. Ты к этому клонишь?

— Ты понаблюдай, как играют дети, — говорит Илья. — Нянчатся с младшими, со зверушками… у маленьких есть куклы. Чем старше — тем агрессивнее, Время же приближается. И сдаётся мне, что слово «мальчик», которым вы переводите это словечко на всех языках, которое означает ребёнка, на самом деле адекватно слову «дитя». Очень по-русски и очень точно.

— Дитя. Да, — говорит Кирри. Он смотрит в лицо Ильи снизу вверх, запрокинув голову. — Илья знает всё-всё. Что внутри у людей. Что внутри у зверей. Что внутри у гор. Я же сказал: он — божество.

Илья перебирает его косы с самодовольным видом.

— Вот слушай, что тебе Кирюша говорит. Он со мной давно знаком.

— Ну да, — говорю я. — Он вправду умница. Он отлично понимает русский язык и владеет им мастерски. Профессиональную терминологию он тоже понимает. В частности, он в курсе, что ты — существо другого биологического вида. Правда? — спрашиваю я у Кирри.

Он отводит взгляд. Говорит, слегка смущаясь:

— Конечно, другой. Он другой, и ты другой. И все вы таковы, земляне. Родился таким — не станешь другим. У вас с Ильёй внутри нет места для будущего ребёнка, пусто. У ваших женщин… — и запинается.

— Я понял. И чем ты занимаешься?

— Смотрю в прошлое, — в тоне Кирри слышится нотка тихой, глубоко скрытой печали. — Делаю препараты из старых костей, что лежат под горами — чтобы Илья мог представить себе предков моего народа. Тех, что жили страшно давно. Почти животных, но уже людей. Ты знаешь, как они жили, Николай?

Кирри садится, подтягивает к себе колени, обхватывает их руками. Илья снова кладёт руку ему на плечи — и Кирри опирается на него спиной, со странным лицом, отрешённым, почти печальным.

— Они жили в каменной пещере, вон там. В пещеру ведёт узкий лаз, который был засыпан пятьсот лет назад… Я видел место, где жгли костёр. Много, много лет. Сто, двести, триста лет — на одном месте. Угли… Так скудно и просто… у них были ножи из вулканического стекла, в форме листа зонтик-дерева… и, знаешь, они лепили горшки. И всё, можно сказать. И делали себе бусы из панцирей жуков. Очень древние и простые люди, с зубами, как у диких зверей, с лицами… грубыми, как у зверей. Но люди. Илья хочет их изучать. И я. Они… родня мне. Когда я думаю о них, у меня болит внутри — как за близких. Как они жили, как умирали… их души — моя душа.

Кирька глядит на меня, и я никак не могу понять смысла его взгляда. Только тяжело описуемое напряжение, непокой. Мне мерещится даже мольба. А Илья с благодушной миной гладит его по плечу, откидывает косы, улыбается…

— То есть, тебе нравится на станции, да? — говорю я. — Тебя захватила работа? Ты благодарен Илье?

Кирри бросает на Илью быстрый взгляд и опускает глаза.

— А как ты думаешь, дружище, — говорю я, — что будет потом?

— А что будет? — отвечает за него Илья. — Идти ему некуда, да и вряд ли он захочет — обратно, в своё племя. Он у нас чистенький, привык к интересной работе, к хорошей жизни, сладкое любит, как маленькая девочка — что ему, возвращаться козам хвосты крутить? Я его учу; может, в университет поступит года через три-четыре. На ксеноантрополога, на биолога…

Кирька обхватывает себя руками. Оэ…

Илья, конечно, невероятно осведомлён по части биологии нги, но по части их психики…

— Кирри, — говорю я, — хочешь Землю посмотреть?

Он улыбается, но несмело, с ощутимой изнанкой.

— Конечно. Мне бы так хотелось увидеть сказочный город, — говорит он тихо и грустно. — Я хотел увидеть Чангран… только не получилось. Из-за прыгуна. Теперь я хотел бы увидеть город Ильи. Город Новгород. За небом.

Его глаза влажны. Илья треплет его по голове.

— Ещё увидишь, зайка. Закончим работу — я тебе всё покажу.

— Ты сильно рисковал, когда вышел взглянуть на лянчинцев, — говорю я. — Война грядёт. Ты ведь понимаешь, что тебя не убили по чистой случайности?

— Это правда, — сказал Илья. — Я же тебя просил…

Кирри опускает ресницы.

— Не ругай его, — говорю я Илье. — Ты вышел посмотреть на воинов, Кирри, да? На «людей земных», не таких, как мы, обычных? Ты скучаешь?

Слеза соскальзывает из уголка глаза. Кирри стирает её кончиками пальцев, отвернувшись от Ильи. Молчит.

— Боишься, что Илья сочтёт тебя неблагодарным? — продолжаю я. — Любишь его, интересуешься его работой — но тоскуешь?

Кирри поднимает взгляд. Слёзы текут уже откровенно.

— Я неблагодарный, — говорит он хрипло. — Я люблю Илью, да, но я так тоскую по людям… Я никогда не стану взрослым.

— Это почему? — искренне удивляется Илья. Поворачивает голову Кирри к себе. — Ты во Времени, тебе уже почти восемнадцать. Ты уже, можно сказать, взрослый. Ты чего ревёшь, не надо плакать, зайка…

— Нет, — медленно говорит Кирри. — Я, как ты сказал, «дитя». И всегда буду «дитя». Я всегда буду исполнять приказы взрослых. Настоящих. Ты не такой, как взрослые люди земные, ты почти божество… с тобой легче, потому что ты — не человек. Я всегда буду выполнять твои приказы… Но иногда мне хочется умереть.

Илья ошарашен.

— Прости, старина, — говорю я. — Кирьку я у тебя забираю. А ты — связывайся с орбитой, здесь пора сворачивать работу и консервировать оборудование. Рассекреченный объект.

— Слушай, Николай, — говорит Илья, — ты себя ведёшь, как средневековый тиран! Профессиональная деформация личности?

— Кирри, — говорю я, — пойдёшь со мной? С воинами? Обратно к людям?

Ух, какое лицо! Неземное сияние надежды!

— Илья не захочет… Да, я пойду.

— Тебе ведь придётся всё забыть, — говорю я жёстко. — Обратно, в свой век, дикий и непростой. Ни чистоты, ни сладостей, ни лекарств от всего на свете…

Кирри качает головой.

— Я много понимаю, — говорит он. — Есть вещи, которые не надо забывать. Я могу лечить людей… и я хочу рассказать о старых костях. Как легенду — ведь так можно? Но если ты запретишь — я промолчу. Просто — вернусь домой. Там — мой дом.

Илья смотрит на Кирри отчаянными глазами. Плохо дело.

— Собирай вещи, — говорю я Кирри. — И сними эту футболку, она мне не нравится. Я потом проверю, что ты взял.

Кирри вспыхивает изнутри, кивает, убегает. И я спрашиваю:

— А что общего между QH-хромосомами нги и XX-хромосомами земной женщины, а, господин палеонтолог?

— До третьего месяца… — начинает Илья и перебивает сам себя. — Ну какого, скажи, какого ляда ты его сманил?! Он — талант же! Что ему делать в этих ваших тёмных веках?! Знаешь, ни одна женщина бы не отказалась от нашей жизни — чисто, спокойно, благополучно, всё для неё и всё для ребёнка, если будет ребёнок… Я бы забрал её…

— Илья, — говорю я тихо, — ты понимаешь, что шансов нет?

— Земля же, — говорит Илья беспомощно. — Гормональная терапия… генетическое программирование… даже искусственное оплодотворение… она была бы счастлива… Я бы всё сделал, чтобы она…

— Нет, — говорю я.

— Я же видел его анализы на уровень гормонов! Он ниже уровня местного альфы, намного! Всё равно Кирька будет женщиной! Да он, в сущности, и так… почти… ты видел…

— Нет, — говорю я. — Он хотел, чтобы его убили люди его народа. Чтобы не мучиться с нами. Конкретно — с тобой. Он до сих пор не сбежал только потому, что он тебе обязан.

— Кирька меня любит, я уверен, — говорит Илья упавшим голосом.

— Да, — говорю я. — Как того, кому обязан жизнью. Хочешь, чтобы возненавидел, как насильника?

Илья зажмуривается и трёт виски.

— Лучше помоги мне собрать хорошую аптечку, — говорю я. — Она мне очень пригодится. Нельзя так смотреть на ксеноморфов, Илья, прости.

Он садится. Смотрит в пол.

— Собирай сам. Не могу. Что ж ты сделал, этнограф… будь ты неладен…

И тут в комнату влетает Кирри. Быстренько собрался. Вместо пластиковых заколок — ленточки, вместо КомКоновской футболки — простая чёрная. На шее — шнурок, на котором висит просверленный окаменевший панцирь доисторического жука. Кирри босой. Из вещей у него при себе — только обсидиановый нож.

И говорит:

— Прости меня, Илья. Я собрался, Николай. Можно идти.

* * *

Не то, чтобы Ри-Ё не поверил Учителю. Он поверил, просто не умел верить слепо.

Учитель мог ошибаться. Ему могли солгать. Тот, ведьмак под горами, мог оказаться чернокнижником или ещё какой-нибудь злобной мерзостью — Учитель редко принимал во внимание саму возможность зла.

И Ри-Ё не мог спать.

Анну, которого после драки в Хундуне хотелось называть Уважаемым Господином Анну, тоже не мог спать. Сидел у крохотного костерка, даже не отмахивался от ночной мошкары, смотрел в еле живой огонёк. Думал о Господине Ча, тут и спрашивать не надо. Наверное, ещё о будущем походе, о том, как там всё сложится, в южной столице Чангране — но уж точно о Господине Ча тоже.

Возможно, без Господина Ар-Неля Уважаемому Господину Анну будет гораздо тяжелее победить.

Ри-Ё не заметил, когда Господин Ча пропал и что с ним случилось. Он и синих стражей не видел — не обратил внимания. Глазел на всякую ерунду — он не наблюдателен, вот что. Для настоящего солдата это нехорошо. Таким цепким и оказывающимся в нужном месте в любой нужный момент, как Кору, Ри-Ё, похоже, никогда не стать.

И, вдобавок, пока не получалось стряхнуть с себя смерть смазливого лянчинца, меч, вошедший ему между рёбер, тускнеющие глаза его, в которых, кроме боли, уже ничего не было — ни глупости, ни злости, ни похоти, ни мерзкого любопытства… Тяжело убивать людей, даже последних мерзавцев. Хорошо, что тут же вспоминалась и маленькая женщина у Учителя на руках — золотисто-смуглая, как все южанки, с громадными глазищами агатового цвета. Никогда не была она солдатом. Вот Лотхи-Гро и Нодди — военнопленные, сразу видно, а та крохотная женщина, совсем молоденькая, точно солдатом не была. Какие-то гады забрали из разрушенного города ребёнка, только-только вступившего во Время — видно же. Если так — то поделом сволочам.

Жаль, что Ри-Ё никогда не увидит малыша, который у неё родится. Было бы здорово подарить ей крохотный ножик на красной ниточке, для защиты ребёнка от зла — но ещё неизвестно, что будет завтра, и можно ли загадывать на такие дальние времена…

А Лотхи-Гро очень Ри-Ё понравилась. Она была сильная и весёлая, не красавица — но хотелось улыбаться в ответ на её улыбки, даже сейчас, когда лицо её разбито и старые раны мешают ей двигаться быстро. Ри-Ё мазал её раненое колено бальзамом Учителя Ника, тем самым, которым Учитель ему самому лечил раны — и ей тоже явно помогло: на верблюда Лотхи-Гро взлетела, как ласточка.

С этими женщинами Ри-Ё оказалось очень легко общаться: они были, как и он сам, чужие в Лянчине, но не стеснялись говорить на лянчинском языке с ужасными ошибками — Ри-Ё как-то исподволь начал им подражать. Нодди говорила: «Зной — он день, ночь — зной нет!» — и Ри-Ё понимал, даже рисковал ответить: «День — много-много… долго. Ночь — будет? Я думать — нет!» — вызывая бурное веселье и лянчинцев, и самой Нодди. Куда-то пропал замок, который закрывал Ри-Ё от попыток заговорить с южанами — это было очень здорово.

Если бы только не случилась беда с Господином Ча… Если бы только Ри-Ё был наблюдательнее и догадался бы обратить внимание на этих синих, кто бы они ни были… Кто знает, чем они отличались от прочих лянчинцев? Синей одеждой? Так её носят многие жрецы их Творца — поди догадайся, кто просто жрец, а кто — убийца из людей этого Синего Дракона! Не назовут доброго человека Синим Драконом.

Дракона Ри-Ё показала Нодди. Ну и жуткая же тварь: длиной с человека, вся покрыта сизой корой, как окаменелое дерево, пасть с клыками в два ряда, когтистые лапы враскоряку — проследила за отрядом угрюмым стеклянным взглядом и скрылась за песчаной дюной. Что за личность можно сравнить с такой зверюгой — сразу понятно. Ри-Ё жалел Господина Ча — и сочувствовал Господину Анну.

И было заметно, как аристократы устали. Как Господин Л-Та облизывает губы и смотрит на флягу, как Принц Элсу тяжело дышит и то и дело проводит рукой по лбу, то ли пот смахивая, то ли головную боль… Принца Эткуру смешила Ви-Э — и он был доволен собой после драки на базаре в Хундуне, но Ри-Ё всё равно казалось, что Принц Эткуру устал и встревожен. А самому Ри-Ё не нравилась пустыня — от холода укутаешься в плащ, а от такого пекла — куда денешься? — и хотелось уже в бой после бесконечного пути.

Чтобы всё решилось раз навсегда. Посольство — так посольство, война — так война.

А тут ещё это явление ночью. Пустынная нечистая сила.

Ри-Ё слышал, как люди Господина Анну сообщили ему, что Учитель и дикарь подошли к скале и вошли внутрь камня. Не удивился особенно: пусть южане удивляются, а мы знаем — Учитель многое может, это — горская наука, возможно даже — слегка магия. Но взволновался: мало ли, какая гадость живёт тут у них под горами.

Спустя некоторое время Господин Анну заметил, что Ри-Ё не спит. Позвал его к себе и принялся расспрашивать. Господин Анну прилично говорил на языке Кши-На, и Ри-Ё не видел смысла врать или что-то скрывать: в конце концов, ничего тайного, бесчестного или непорядочного его Учитель никогда не делал. Рассказывать пришлось довольно долго — и к концу рассказа Господин Анну, как будто, слегка успокоился. Ри-Ё это обрадовало.

В обществе Господина Анну Ри-Ё чувствовал себя увереннее. Не стеклодувом, ремесленником, сунувшимся, куда его не звали, а солдатом — рядом с опытным командиром. И рассказывая Господину Анну об Учителе, Ри-Ё непонятным образом окончательно успокоился — будто сам себя убедил, что Учитель, проникший в суть множества тайн Природы, просто так сгинуть не может. Он даже задремал, сам этого не заметив — и проснулся от громких звуков и неожиданной прохлады уже ранним утром, когда над пустыней вставала хрустальная, белёсая и розовая заря.

Солдаты Господина Анну седлали верблюдов, наскоро запивали водой из родника здешний хлеб — странный хлеб, тягучий какой-то, но довольно вкусный — и вообще, собирались в дорогу. А Учитель, как ни в чём не бывало, капал в медный котелок цветные жидкости из крохотных стеклянных сосудов — настои горных трав, конечно — потом долил туда родниковой воды и протянул Принцу Элсу.

Кору и никуды… в смысле, телохранитель Принца Элсу, который не мужчина, переглянулись.

— Не бойтесь, — сказал Принц Элсу и улыбнулся. — От трав Ника мне всегда становилось легче. Честное слово, Кору, это не отрава.

И тем не менее, Кору взяла котелок и отпила незаметный глоток.

— Жива? — спросил Учитель, и рассмеялись все, кто оказался рядом, но Кору ни капли не сконфузилась, просто передала котелок своему Принцу.

А Учитель повернулся к Ри-Ё и сказал:

— Не хотел тебя будить до последней минуты. Знаю, что ты не спал полночи, верный страж. Видишь: всё в порядке.

Но оно было не очень в порядке. Темнокожий дикарь со своими косичками, бесстыжая пустынная нечистая сила которая незаметно прокрадывается мимо караулов и ходит среди ночи по ногам добрым людям, мазал бальзамом Ника колено улыбающейся Лотхи-Гро.

При свете он выглядел менее нечистой силой, чем ночью — но всё равно, если бы Ри-Ё, как лянчинцы, верил в пустынных демонов, сходу решил бы: вот, оно самое и есть. Нодди — настоящая дикарка, а этот — поддельный.

Про нори-оки Ри-Ё уже слышал от лянчинцев. Дикари, кочевники, живут в кибитках на колёсах, пасут коз, питаются какими-то убогими травами да козлятиной — грязь и варварство, конечно. Даже Нодди считает, что Лянчин — сплошной свет разума по сравнению с дикой жизнью в пустыне. А этот — он не на дикаря, а на аристократа был похож, красивым лицом, чистым и нежным, хоть и тёмным, и умными глазами, и гривой безупречно чистых волос, заплетённых в множество косичек, и осанкой как у князя…

Но у дикарей никаких аристократов нет.

Видимо, и вправду его учил отшельник святой жизни. Может быть, даже родич Учителя.

Ри-Ё ощутил нечто вроде ревности. Ну и оставался бы здесь, в горах, в скиту, или как это называется — а не лез бы в дела, к которым не имеет отношения.

— Это — Кирри, — сказал Учитель. — Сведущ в лечении ран, так что пригодится нам. Кирри, — сказал он по-лянчински, — это — Ри-Ё, мой друг. Он с севера, из страны, называемой Кши-На.

Кирри встал, вытирая с рук остатки бальзама и взглянул на Ри-Ё — восхищённо, никак не меньше.

— Ты расскажешь мне про северные города? — спросил с надеждой.

— Плохо говорить лянчинский, — отрезал Ри-Ё нарочито грубо, чтобы этот тип, сохрани Небо, не заподозрил его в смущении.

— Я быстро научусь вашему языку, — сказал Кирри, и не подумав обижаться. — Я быстро всему учусь. И ещё — я тебя понимаю.

— Ри-Ё, поговори с Кирри, пожалуйста, — сказал Учитель. — У него было не так уж много собеседников за последние годы.

Тут Уважаемый Господин Анну возмутился, что все сидят, как пришитые, вместо того, чтобы отправляться в путь, и верблюды поднялись с песка, а отряд за несколько минут выстроился в походный порядок — и верблюды Ри-Ё и Кирри оказались в этом строю достаточно близко, чтобы можно было разговаривать.

День ещё только начинался, и пустыня не успела раскалиться добела — Ри-Ё решил поговорить, раз об этом просил Учитель. И отвлёкся от разговора лишь, когда с удивлением заметил, что тени уже уползли под животы верблюдов.

Кирри — дикарь, аристократ, воспитанник знахаря — оказался куда более странным парнем, чем Ри-Ё подумал вначале. И интересным.

Начать с того, что невозможный лянчинский язык вдруг превратился в общее развлечение, в словесный спарринг, похожий на игру в шарады:

— Этот печной пусть…

— От «печь»? Испечь? Печёный хлеб? Север спёкся?

— Да. Пекло. Но я другое… Под ноги верблюд — как? Вот — то?

— Песок. Пусть?

— Путь. Да?

В этой детской игре Ри-Ё вдруг увидел столько родного — с поправкой на звук чужого языка — что вся досада на Кирри испарилась сама собой, и звать его нечистой силой перехотелось. И — всё-таки не был Кирри дикарём. Не бывает таких дикарей. И экзотическая красота, и небрежная изысканность манер, и речь — с изящным подтекстом даже в игре с еле понимающим язык, и недикарская сдержанность, и разум, отточенный в месте, очевидно, сильно отличающемся от козьего пастбища — всё это неизбежно вело в аристократию, в тот статус, который был высоковат даже для самого Ри-Ё.

— Ты умеешь писать? — спросил Ри-Ё, уточняя собственные ощущения.

— Что? Умею… что?

Верблюды шли размеренным неторопливым шагом — проверить показалось так просто… Ри-Ё протянул руку — и Кирри готовно подал ладонь, тёмную, но узкую и без мозолей, с ровными чистыми ногтями. Ну да, подумал Ри-Ё, дикаря издалека видно — и начертил на внутренней стороне его ладони знак «кей».

Руку ожидаемо отдёрнули с нервным смешком:

— Писать. Пишут на…

— На…

— На бумаге. И ещё на… — Кирри снова рассмеялся с беспомощным жестом. — Я не смогу это объяснить на лянчинском. И на нори-оки не могу. Только словами чужих.

— Чужих?

— Как Ник. Как Илья. Как другие, — странная улыбка. — Полубоги. Почти люди.

— Почти?

— Поговорим потом. Когда будешь хорошо понимать. Ты ведь будешь?

— Я буду, — «Я буду, — подумал Ри-Ё. — Вывернусь, но сделаю всё возможное, чтобы в беседе не было нелепых пауз. И выясню — что ты такое, что такое тот, отшельник в горах среди пустыни, и как ты представляешь себе, что за явление мой Учитель». — Давай дальше. Пишут…

— Слова? Словами? Послание? Письмо? Или…

— Что?

— Книги. В книгу. То, что видят. Сказку. Легенду…

Ты умеешь писать, думал Ри-Ё. Ты умеешь читать. Ты умеешь исцелять раны. Возможно, ты умеешь ещё что-нибудь, выше доступного простым смертным уровня. Что ты делаешь? Сочиняешь стихи? Разговариваешь с камнями? Предсказываешь будущее? Угадываешь прошлое? Чему тебя научили родичи моего Учителя?

— Ты воевал? — вдруг вырвалось у Ри-Ё.

Кирри чуть помедлил с ответом.

— Нет. Не успел. Я даже не дрался. Это плохо?

Ри-Ё отрицательно мотнул головой, думая, что кое в чём у него, пожалуй, есть преимущества: он дрался, он дрался по-настоящему, он — подтвердил сам себя. И ощутив-таки себя на высоте положения, Ри-Ё весь день был страшно занят. Он почти не замечал убийственной жары, забыл о воде, забыл о войне, забыл о союзниках — он учил лянчинский язык, он разговаривал с самым загадочным парнем из всех, кого ему приходилось видеть. И ещё: Ри-Ё был уверен, что нравится Кирри.

Вот этой живой статуэтке из тёмного матового стекла. Аристократу песков, владеющему тайным знанием. Нравится. Вполне достаточно, чтобы о многом забыть.

А Учитель только улыбался, когда Ри-Ё смотрел на него. И время неслось галопом, быстрее, чем неторопливые флегматичные верблюды. Местность вокруг потихоньку менялась: горный хребет уползал на северо-запад, пески плавно перешли в каменистую растрескавшуюся почву, почти такую же безжизненную, как пески — но на этой полумёртвой земле всё-таки кое-где виднелись деревья — с толстым прямым стволом и широченной, как зонтик, прозрачной кроной из бесчисленных тонюсеньких веточек, дающей прозрачную тень. Ри-Ё надеялся на спокойный вечер, когда отряд остановится на ночлег, когда можно будет отдохнуть от несносной дневной духоты, от верблюда, от пыли, забивающейся, куда только возможно — и под каким-нибудь предлогом приложить ладонь к ладони Кирри — вроде бы, ничего не собиралось происходить.

Но произошло.

Здесь, на плоской, как доска, равнине, видно было, сколько хватало глаз. И отряд, поднимающий пыльное облако и направляющийся как раз навстречу, Уважаемый Господин Анну и его люди заметили очень и очень издалека. Наверное, как и те, другие — не путники какие-нибудь, не странствующие торговцы с товаром, а целая армия, не иначе: приближающиеся всадники выглядели как тёмная волна, катящаяся по пустыне.

— Сейчас будет бой? — спросил Кирри, и Ри-Ё честно ответил:

— Не знаю.

Господин Анну остановил отряд. Принцы подъехали к нему ближе, и Принц Эткуру надменно сказал, что не пристало Львятам Льва опасаться в Лянчине кого бы то ни было, но Принц Элсу возразил, насколько Ри-Ё смог разобрать:

— Мне надо опасаться Льва Львов. Волки движутся со стороны Данхорета — кто знает, какой они получили приказ.

— Их больше, — сказала Кору. — Намного больше.

— Это мои люди, — сказал Господин Анну глухо. — Больше некому. Нам надлежит встретиться, к чему бы эта встреча ни привела.

Принц Эткуру вздёрнул подбородок, и в глазах у него загорелся злой огонёк, а Принц Элсу переглянулся с Кору, и было видно, что им хочется обняться, потому что они не знают, удастся ли им ещё когда-нибудь коснуться друг друга — только обстановка смущает. А Господин Л-Та и Дин-Ли просто смотрели вперёд, щурились от солнца и, видимо, ждали, к чему придут Принцы. Ждали спокойно — по крайней мере, так выглядели.

И Господин Анну махнул рукой, приказывая всем двинуться вперёд.

Вот тут-то те, другие, и подняли штандарты — свои, лянчинские штандарты, синие, с белой звездой и ещё какими-то знаками. А двое людей Господина Анну, которые сопровождали его ещё из Тай-Е, радостно завопили:

— Львёнок, командир, это же наш штандарт!

И Принц Элсу сказал:

— Что-то мне подсказывает, что они подняли бы знамя Прайда, если бы считали нас предателями.

А Господин Анну улыбнулся впервые с Хундуна и сказал:

— Это мой Хенту, вот что это. И просто удивительно, как мы вышли друг к другу, так точно и верно.

Тем временем тот, другой отряд приближался — и Ри-Ё увидел, кто у них в авангарде. Там и вправду был телохранитель Господина Анну, по имени Хенту, там были незнакомцы с суровыми лицами южных воинов — и ещё там были женщины. Впереди, вместе с Хенту и его боевыми друзьями, Ри-Ё увидел трёх лянчинских женщин в мужской одежде — «сестёр», «волчиц» — а среди них была женщина из Кши-На.

Вот что было самое удивительное.

Она ехала на боевом верблюде рядом с Хенту, светлокожая и светловолосая, в белой шёлковой рубахе и корсаже поверх неё, с платком, повязанным на бёдрах, как у женщин-солдат, как боевая подруга лянчинцев или символ их новой веры — и Дин-Ли за плечом у Ри-Ё радостно сказал:

— Госпожа А-Рин, вы видите, Вассал Ник?! Она обещала — и она здесь!

А Учитель молчал и смотрел во все глаза, будто Госпожа А-Рин упала в пустыню прямо с выгоревшего южного неба.

Запись №147-03; Нги-Унг-Лян, Лянчин, пустыня и торговый тракт на Чангран.

Результаты допроса, который устраивает мне Анну, вряд ли могут его утешить. Я обещаю только медицинскую помощь его людям. Единственное, на что осторожно намекаю — вроде бы, мой товарищ-знахарь не видал Ар-Неля в мире мёртвых. Укрепляю его надежду — нужна ему надежда.

Похоже, Анну мне и за это благодарен. За надежду в чистом виде. Милый-дорогой Ча — важный компонент его планов. Интересно, в какой степени Анну вообще решился на бунт из-за Ар-Неля? Искренне надеюсь на здравый смысл упомянутого Синего Дракона — может быть, он не станет сразу убивать заложника?

Всё, впрочем, выяснится позже, а пока замечательно идёт!

Я слушаю разговоры бойцов и наблюдаю зарождение новой идеологии Прайда. Мне было уже совершенно очевидно, что в случае нашей победы новый Прайд будет состоять из трёх Львят, приближённых волков и, скорее всего, совершенно аномальной, по старым меркам, группы Львиц — не «ночного совета», не бахчисарайского гарема, а вполне себе полноценных бойцов с прямым правом голоса, в нарушение всех старых клановых традиций. Я наблюдаю Львицу Кору — ни много, ни мало. И очень возможно — Львицу И-Вэ. Они уже давно не рабыни — если они и их мужчины останутся в живых.

Новые женщины Лянчина. Сними чадру, открой лицо, для всех прекрасной будь.

Забавно, что себя сейчас я воспринимаю только как транслятор сигнала, как передвижную антенну и, отчасти, как переносную аптечку для бойцов. Меня увлекло всеобщее настроение — когда обрыдли эти долгие концы, походы, переходы и неизвестность. Кажется, подсознательно я тоже рвусь в бой — хотя, конечно, в их бою я не имею ни малейшего права участвовать.

Но аптечка при мне лучшая, чем я мог бы рассчитывать — плюс маленький, но мощный диагност, настроенный на ДНК нги. И я чувствую себя во всеоружии: неси мне щит и шлем, достань мою кольчугу, да не забудь копьё и меч булатный мой — я еду на войну, как рыцарь молодой.

Мне интересно, как всё это действо воспринимает Кирри — но поговорить с Кирри, хоть по-лянчински, хоть по-русски, я всегда успею, если останусь жив. Подозреваю, что он-то будет вполне откровенен — с учётом обычных местных шпилек, конечно. Кирри — настоящая нги-унг-лянская душа: общаясь с ним, надлежит всё время быть начеку, чтобы не принять тонкую издёвку за чистую монету.

Подозреваю, что это земная школа. Нори-оки — проще, это лично Кирри иногда хотелось сказать что-нибудь не слишком тактичное, но не позволяла благодарность. И он, как истый нги, совместил довольно злые шуточки с самым, что ни на есть, комплиментарным тоном.

«Высокий IQ», — сказал Илья. Ну да. Похоже. Способ отвести душу при моральной невозможности хорошенько нахамить. Большинство землян, во всяком случае, земных мужчин, решили бы эту дилемму проще… У нги другой психический манёвр.

Возможно, действительно, ближе к женскому.

Между тем, песчаная пустыня сменяется пустыней каменистой — началом вельда. Здесь растут зонтик-деревья, любопытные растения, корни которых достигают в поисках подземных вод и десяти, и двадцати метров длины. Здесь попадаются клубки перекати-поля, здорово похожие на земной аналог, только сейчас они ещё не катаются по высохшему грунту — не сезон для семян. Верёвочник оплетает глубокие трещины в земле. Место жительства скорпионов, мурашей-землекопов и ящеров-муравьедов, уморительных созданий, похожих на бурый самоходный огнетушитель. Километрах в двадцати-тридцати начинается мир жёстких трав, нгиунглянских антилоп и степных буйволов — родина нори-оки. Но до сердца вельда мы не добираемся.

У караванного тракта, который делает развилку — на Данхорет и на Чангран — нас встречает отряд, ведомый Хенту, одним из младших командиров Анну и его доверенным лицом. Я рассеянно слушаю доклад Хенту о том, как после прибытия в лагерь Третьего Львёнка случился мятеж среди данхоретских офицеров, как кого-то убили, подозревая в измене, как офицеры решили, что присяга Прайду исключает верность тому, кто честь Прайда предаёт… я слушаю о казнях, убийствах, расколе, чьём-то дезертирстве, о Третьём Львёнке, которого надо было вздёрнуть на воротах, о пленных, об истине — мне не сосредоточиться. Я просто транслирую информацию — и смотрю на женщин.

Женщин с данхоретскими вояками никак не должно быть. Это — чистый нонсенс. А северных женщин — не должно быть вдвойне.

Южанки — бывшие военнопленные, я догадался. Очень непростые, кстати, южанки. Старый соратник Анну, его бывший офицер и пропавшая без вести после жестокого боя родная сестра офицера данхоретцев, волка Винору — проверенные люди, те, которым только страх перед смертельным унижением и потерей лица мог помешать бежать из любого плена и вернуться к боевым друзьям. А северянка — Госпожа А-Рин. Говорящая-с-Птицами. Которая рассказала выкупленным пленным о новой истине, которая нашла отряд и которая, как говорили, ясновидящая.

И её цель — спасти великий город. Чангран или Тай-Е — всё равно. А при нынешнем положении вещей — безумном — скорее, Чангран. В южной армии — идеологический раскол. Это всё, что я пока сумел понять.

А чего я пока понять не могу — где я видел Уважаемую Госпожу. А я её точно видел. Но не при дворе в Тай-Е.

Ей страшно рад Дин-Ли. Госпожа А-Рин радуется встрече не меньше. Я уже видел такое — только железная северная самодисциплина заставила её удержаться, не кинуться Дин-Ли в объятия. Она лишь церемонно касается его плеча кончиками пальцев — госпожа благоволит вассалу — но её глаза блестят влажно, а губы заметно дрожат.

— Счастлива видеть вас в добром здравии, мой дорогой друг, — говорит она.

— Уважаемая Госпожа, — улыбается Дин-Ли, — я счастлив не меньше. Это вы всегда оказываетесь в самом невероятном месте, проходите по шёлковой нити, не покачнувшись — а я просто солдат, выполняющий пустяшное задание. Я был абсолютно уверен, что мы с вами ещё увидимся и выпьем жасминового настоя. Я даже хотел поймать пустынного тушканчика вам в подарок — но эти зверьки спят по ночам, а днём прыгают слишком шустро…

Госпожа А-Рин слушает его, обхватив правой рукой локоть левой, как бойцы в задумчивости. Я смотрю на неё — и никак не могу вспомнить, где встречался с Госпожой из кшинасского спецназа — или контрразведки? Её лицо, обветренное, открытое, с большими серыми глазами, коротким светлым рубчиком на скуле и чуть вздёрнутым носом, не породистое и не прекрасное, но милое, её локоны цвета ржаной соломы, не украшенные бусинами, и короткая толстая коса, её плотная фигура честной плебейки — всё это парадоксальным образом мне знакомо. Ещё больше знаком голос — чистый столичный выговор, особый, чуточку утрированный выговор, будто попав в штаб особистов, деревенская девочка — или она была ещё мальчиком? — старательно перенимала у старших по званию манеру говорить, изживая собственную безыскусность…

Она очень интересная особа, Госпожа А-Рин. И она, очевидно, чувствует мой взгляд.

— Вы хотели что-то сказать, Вассал Ник? — весело спрашивает она, повернувшись ко мне. — Я уполномочена передать вам слова доброй дружбы от Государыни и уверение в искреннем уважении от Государя.

Я открываю рот, чтобы поздороваться и тоже выразить уверения в совершеннейшем почтении и преданности — и не могу произнести ни единого звука. Я, наконец, её узнал.

— Простите, — еле выговариваю я, с адским трудом взяв себя в руки. — Я не ожидал… вас здесь увидеть… Уважаемая Госпожа… А-Рин.

— Да что с тобой, Ник? — спрашивает Юу, подходя ближе. — Не то, чтобы я ждал от тебя светских манер, но обычно ты не выглядишь, как мужлан, увидевший даму на Государевой службе впервые в жизни.

И она… Госпожа, так сказать, А-Рин, Говорящая, чтоб ей пусто было, с Птицами, одаривает Юу нежной улыбкой.

— Государыня не забывает вас, дражайший Господин Л-Та. Огорчаясь невозможностью видеть вас, она пользуется любым случаем, чтобы пожелать вам всех благ. Прощаясь со мной, Государыня выразила надежду вскоре услышать о вас — а если Небеса пожелают, то и увидеть. Её сердце полно нежной родственной любви к вам, она о вас вспоминает. А нельзя ли передать её слова Вассалу Ча?

Юу выслушивает эту тираду с миной самодовольной и печальной одновременно.

— Прошу прощения, Уважаемая Госпожа. Мой друг, Господин Вассал Ча, то ли похищен, то ли убит. Мне жаль.

Лицо А-Рин омрачается.

— О да, — говорит она. — Государь и Государыня будут огорчены. Они полагали, что Вассал Ча — проверенный дипломат, и его слово будет немало стоить в создании мира между нашими державами…

— Войны с севером не будет, — режет Анну, подходя. — Это бессмысленно. Бессмысленная война. Она ничего не принесёт, ни славы, ни земель. Мы потеряем наших братьев зря.

— Бессмысленно пытаться воевать на севере, когда Лев готов грызть собственные лапы, — говорит Элсу горько.

— Мы отправляемся в Чангран, — говорит Анну. — Вызываем Льва Львов на разговор — а если не удастся говорить… Тогда будем драться с Львом Львов, стравливающим между собой собственных Львят и бросающим своих солдат на произвол судьбы. Если север не нападёт.

— Север не нападёт, — говорит А-Рин, передавая Анну свиток. — Слово Государя и его печать. Для Кши-На это тоже бессмысленная война. Государь опасается, что Лев с Барсом растерзают друг другу горло — и шакалы из соседних стран, маленьких и слабых, сожрут их плоть. Этого нельзя допустить.

Анну читает письмо про себя, шевеля губами — и Львята Льва смотрят на него, не как на подданного, а как на командира. Нет смысла бороться за власть, когда ясно, за кем идут войска.

— Мы выступаем, — приказывает Анну своим офицерам. — Северяне подтвердили старые клятвы.

Бойцы поднимают верблюдов, а я не удерживаюсь.

— Уважаемая Госпожа, — говорю я А-Рин, — мне совершенно необходимо сказать вам несколько слов наедине. Полномочия, полученные от Государя лично, позволяют мне требовать этого разговора… цель которого — уточнение некоторых известных нам обоим обстоятельств.

Она отвечает королевским кивком.

— Как только я найду время и возможность, Уважаемый Вассал Ник.

Ох, как я жду этого «времени и возможности»! Как старшеклассник — свидания. И внутри у меня всё кипит, я еле отвечаю на вопросы моих удивлённых друзей. Я не могу сосредоточиться, я использую глаза, как видеокамеру, я транслирую путь по Чангранскому тракту на спутник — и еле унимаю сердце.

Я отмечаю взгляды проезжающих по тракту купцов-плебеев на наших Львят. Я слушаю Анну, Элсу и Эткуру, я слушаю Хенту и его людей, но мои мысли — в совершенно другом русле, и с этим ничего нельзя поделать. Я не анализирую, а просто передаю. Я непростительно рассеян — но в этом виновата…

Мы останавливаемся на последний привал в дне пути от Чанграна, на караванной стоянке с колодцем. Наши верблюды-трудяги, наконец-то напиваются вдоволь. Нас окружает вельд, трава, растущая на полумёртвой почве жестка, как наждак — но верблюды ухитряются её ощипывать. Мне больше всего на свете хочется выкупаться — но до благ цивилизации далеко, как до звёзд.

И я жду разговора. Нет ничего ужаснее, чем отложенный разговор, ждать — хуже, чем догонять, оэ!

А Госпожа наша А-Рин изволит уделить мне время не раньше, чем все, наконец, угомонились и устроились на ночлег. Я понимаю, что она права — но злюсь на задержку. Мне стоит большого труда не наговорить грубостей сходу — молчу исключительно потому, что жажду увидеть, как эта особа будет оправдываться.

А она подходит, поправляет церемониальную прядь у виска, поднимает на меня глаза и говорит:

— Сердишься, Коля? — не на кши-на, а… как полагается.

Я только инстинктивно оглядываюсь, убеждаясь, что никто не слушает. А она говорит:

— Не волнуйся. Я — дикарка, с гор Хен-Ер. Так что — язык знаю. Правда, не очень афиширую происхождение с тех пор, как Господин Эр-Ми назначил меня Советницей Сражающихся-в-Тени, но ведь от судьбы не уйдёшь, правда?

— Марина, — говорю я по-русски, — какого чёрта ты тут делаешь? Вот просто — какого дьявола?

— Ты удивишься, — улыбается Марина. — Работаю.

— Давно?

— Дольше тебя. Четвёртый год. Прибыла на одних крыльях с первым резидентом Этнографического Общества. Он — его звали Олег Гнатюк — через месяц был отстранён от программы из-за тяжело поддающихся контролю агрессивных импульсов, а я осталась. С тех пор была негласным резидентом КомКона.

Я тру подбородок. Ну да. Всё правильно. И где были мои глаза?

— Хорошо, — я пытаюсь улыбнуться. — Всё это хорошо и даже прекрасно. Я восхищён твоим профессионализмом. Но к чему был этот цирковой номер дивной зимней ночью в дворцовом парке? «Цыганочка» с выходом — блондинка из старого глупого анекдота? Никак по-другому нельзя было сказать… что вы там хотели сказать!

Марина качает головой.

— По-другому ты бы не поверил.

— Так решил твой болван-куратор? Рашпиль, да?

Марина смеётся.

— Это ты дядю Ваню так приласкал? Добрый же ты человек… Коль, прости, ведь ты даже сейчас злишься и отказываешься верить, что никто из нас не желает зла — ни тебе, ни Нги-Унг-Лян. Я права?

— Почему я должен верить? Ты скажи, почему я должен верить — если вы как конкистадоры… нет, как фанатики во время Крестовых походов? Кирзовыми сапогами… Я понятия не имею чему вас учат и как учат — но у меня достаточно здравого смысла, чтобы определить, к чему это приводит. Насильники и убийцы, — сорвалось у меня с языка само собой, и я тут же пожалел о сказанном. — Я имел в виду вашу неразборчивость в средствах, — поправился я, снизив тон.

— Всё правильно, — говорит Марина печально. — Поэтому твоё руководство и не хотело допускать тебя до работы. Дядя Ваня приложил много сил, чтобы уговорить Резникова. Этнографы считали, что твоя эмоциональная травма может всерьёз помешать работе в таком непростом мире, как Нги, а наши — что работа успокоит тебя, а твой настрой, скорее, поможет ничем не повредить.

Я демонически хохочу.

— О! Моя эмоциональная травма! Рашпиль уговаривал Резникова! Барышня, вы меня уничтожили! Антон Семеныч считает меня одним из лучших резидентов Общества, а ты пытаешься…

— Коля, — тихо говорит Марина, — послушай, пожалуйста. Если можешь.

Я ловлю себя на желании обхватить себя руками, как абориген, не желающий ничего слышать. Усилием воли сую пальцы за ремень.

— Ладно. Готов внимать любому бреду.

— Я читала твоё личное дело, — говорит Марина виновато. — На всякий случай. Дядя Ваня не исключал возможности нашей совместной работы, поэтому… в общем, я знаю. Знаю, что твой отец погиб в результате непрофессиональных действий его напарника-комконовца. Знаю, что ты фанатически любишь этнографию, что ты продолжаешь династию, и что тебя ещё в университете пытались убедить поменять специализацию — но ты упёрся… из-за отца. И потом — тебе претили любые намёки на использование контактов с ксеноморфами в практических целях. Ты хотел заниматься чистой наукой.

— Да, я упёрся. Я — упрямый осёл. Дальше что?

— Дальше ты развёлся, — говорит Марина еле слышно. — И, судя по досье, у тебя были веские причины.

— Я — женоненавистник, — констатирую я. — Никаких причин не было, я бросил её просто так. Из страсти к мучительству. А ещё я лично сжёг Джордано Бруно, бомбил Хиросиму и мечтал отравить вашего шефа. Дальше?

— Ты улетел с Земли с облегчением, — продолжает Марина. — С головой ушёл в работу. Был поразительно успешен на Шиенне. Твоя миссия была прекращена из-за нервного срыва — в результате непрофессиональных действий куратора ты потерял основной объект…

Такое чувство, что плеснули кипятком в лицо. В мозгу — стремительно прокрученный видеоролик: каморка на чердаке, фестоны паутины, стена в бурых потёках, к стене прислонена законченная картина, с которой прямо ко мне тянет тонкие пальцы нервный и дивный лучезарный шиеннский ангел. И — помятая растерянная физиономия в порезах от неумелого бритья, больные глаза под опухшими веками: «Ты ещё немного не уходи, Николь…»

Я с усилием проглатываю ком в горле.

— Вот, — говорю я, стискивая кулаки. — Вот весь КомКон в одной фразе. Я «потерял основной объект». Демченко повёл себя как последний мерзавец, он убил Линку, просто убил. Всё равно, что ножом пырнул. А я всего лишь врезал ему по морде. Я ударил подлеца и убийцу, да. И вот как вы это называете: «нервный срыв вследствие потери основного объекта»!

Марина молчит и ёжится.

— Я подал рапорт о возвращении, — говорю я, — потому что не мог смотреть аборигенам в глаза. Один из моих соотечественников убил гениальнейшего художника их эпохи, которому я имел честь быть другом — разумеется, я ощутил себя оккупантом. Пособником убийц. Мне было стыдно, что я землянин.

— Демченко пожизненно дисквалифицирован, — говорит Марина глухо.

— Это что-нибудь исправило? Вернуло Линку? Оправдывает землян?

Марина закручивает шнурки корсажа в тугие спиральки, сама того не замечая.

— Смерти, конечно, ничто не исправит, — говорит она. — Но я бы, всё-таки, вспомнила несколько обстоятельств, смягчающих вину Демченко.

— Ага. Я читал. Объект, антропоид Шиенны, гражданин страны Нагулар, Офри Линка, по факту являлся наркоманом, истериком и аморальной личностью. Я ничего не забыл? Демченко тоже ничего не забыл упомянуть? Твои коллеги пытались объяснить мне, что поведение Линки было якобы совершенно непредсказуемо — а один умник решил, что с собой он покончил по пьяни. Ни с того, ни с сего. Неспровоцированно. Белая горячка, а?

— Тебя не убедили.

— Они Линку не знали. Он был страшно одинок, глубоко несчастен, боялся людей и тянулся к ним, пил, чтобы побороть страх — и создал первую на Шиенне теорию перспективы. Ты видела его работы?

Марина кивает.

— Перед смертью выпил, чтобы хватило духу. Он был не из героев, Линка, это правда. Дико боялся, больше смерти боялся потерять лицо перед землянами — только землянам и верил, в нашем обществе мог немного расслабиться… а этот скот Демченко отменно ему показал, что лицо-то уже потеряно… И Линка умер, думая, что его не предали даже, а просто побрезговали… в двадцать восемь лет, чёрт бы вас побрал, КомКон… и перед смертью меня он наверняка тоже считал предателем…

Тут я замечаю, что Марина кусает губы и не знает, куда деть глаза. Скидываю обороты.

— Ладно. Будем считать, что у меня нервный срыв.

— На Земле тебе было очень плохо? — говорит Марина.

Внутри что-то разжимается.

— Да. Тошно. Стыдно. Тяжко. Чтобы не жевать сопли, надо было что-то делать — и я начал изучать Нги-Унг-Лян. Быстро понял, что страшно хочу работать здесь — потому, что Нги считали заколдованным местом и потому, что слишком многие болтали всякую пошлую чушь.

— Чтобы предотвратить, что сможешь? — кивает Марина. — Помочь, спасти, изменить к лучшему? В особенности — если видишь, что твои предшественники делают ошибку за ошибкой?

— Да. Мои предшественники лажали по полной программе… А расскажи-ка мне про Мерзлякова. Как вышло, что вы — мало того, что дали его убить, так ещё и труп оставили местным учёным?

Марина неожиданно улыбается.

— Ты чего?

— Живой профессиональный интерес. Тебе лучше? Выговорился?

Я усмехаюсь.

— Отработалась? Общаешься со мной, как с ксеноморфом…

Марина смотрит так тепло, что у меня перехватывает дыхание.

— Свой среди чужих, чужой среди своих… Давно хотела с тобой работать. Я тобой восхищаюсь, Дуров. Знаешь, как? Ты, даже не зная истинных целей миссии, на одной интуиции делаешь то, что надо. Ты вправду — один из лучших наших агентов влияния, ты везучий, феерически везучий! Мы изо всех сил старались тебе помочь, дядя Ваня считал, что тебе ни в коем случае нельзя чувствовать неуверенность в себе — и вся наша команда была готова делать тебе носорога, играть фашистов, террористов, инквизиторов и вивисекторов, лишь бы ты чувствовал себя совершенно правым.

У меня — приступ… не знаю, чего. Я просто обнимаю её за плечи и притягиваю к себе, а она прижимается, тыкается носом в мою шею — она своя — она — Господи ты Боже мой — своя — моя — кои-то веки…

— Какую дуру я валяла, — бормочет Марина, когда я целую её в висок — и прикосновение как откровение. — Какую идиотку — но ты купился, потому что и не ждал другого. Так тебе нужна была поддержка Земли — и так ты не хотел поддержки Земли… а я только и могла…

— Молчи, — шепчу я, и мы целуемся по-настоящему.

На ней — церемониальная одежда знатной дамы, я чувствую себя чудесно и странно, я чувствую себя с северянкой, побеждённой в чертовски тяжёлом бою, я чувствую себя совершенно здешним и совершенно настоящим — и её тело под шёлком жёстче, чем я ожидал, упругая мускулатура… ах, да, она же боец… спортсменка… где сейчас это всё? — нас трясёт от возбуждения и нетерпения, мы торопимся, путаемся в собственных тряпках, как подростки… Госпожа А-Рин, Говорящая-с-Птицами, плебейка, принятая в штабе за стратегический талант, не красавица, нет, но восхитительная, видит Небо, невероятная! У неё — маленькая рука, тонет в моей, я успеваю рассмеяться, она шепчет: «Мы совпадаем по происхождению, Ник», — я растворяюсь в её тепле…

Потом мы сидим на остывшем песке под звёздами. Марина переплетает косу; я смотрю на неё — и горло перехватывает от нежности.

— Был влюблён на Нги? — спрашивает она с тихим сочувствием.

— Нет. Не могу себе позволить, — я нервно хихикаю. — Я теряю контроль только с землянами. С ксеноморфами я — сталь, кремень. Не смею. А ты?

Марина закрывает лицо рукавом, как женщина из Кши-На, вызывая у меня дикое желание ещё её целовать.

— Я — да. Нет. Я тоже не могу себе позволить. Но на Нги-Унг-Лян отправилась исключительно потому, что была влюблена в фотографии её жителей. Ах, как они меня очаровывали… Тебе не понять.

— Это почему? Я почти год борюсь с противоестественным желанием вызвать нги на поединок.

— А я увидела принцев из своих детских фантазий. Живых и настоящих. Которым, как выяснилось позднее, я не нужна ни в каком виде, кроме как в роли товарища и военного советника. Ибо — женщина. А женщина здесь — тень чужой любви, когда каждому хочется свою.

— Ты, значит, всё знаешь… а другие наши женщины на Нги-Унг-Лян работают?

Марина смеётся, трясёт головой.

— Песок в волосы набился… Нет. Женщинам тут едва ли не тяжелее, чем мужчинам. У женщин аборигены вызывают сюсюк стомегатонной мощи, неконтролируемое слюноотделение и собственнические инстинкты. Видел бы ты нги нашими глазами! О, какие лапушки! Затискать бы насмерть! А скажи-ка мне, товарищ мой по оружию, нужны ли наши сюсюканья и тисканья здешним чистым бойцам?

— Как амёбе — телескоп.

— Вот именно. Наши женщины устроены не так, как здешние. Нашим тяжело быть одиночками, чьи неземные прелести демонстративно игнорируются именно лапушками, от которых слюни текут, — Марина хихикает. — А лапушки демонстративно игнорируют: клеить чужую женщину — значит, оскорбить её смертельно… Большинству женщин тяжело быть бесполым объектом деловых контактов, с которым в флирт даже не играют. Будь ты хоть как сильна и мудра — нервы сдают в конце концов. Комплекс неполноценности, знаешь ли…

Становлюсь на колени.

— Я тобой очарован. Ты прекрасна, кровь моя — Небо мне свидетель.

Марина хохочет, отмахивается тренированным жеманным северным жестом.

— Ага! Я — старая уродина с неудачной метаморфозой!

— Злыми словами я пытался бороться со старой и безнадёжной любовью, — говорю я. — Ты помнишь, А-Рин, как мы вместе росли, дрались на палках и мечтали друг о друге — там, в нашей чудесной деревушке в горах Хен-Ер? Нас разлучили, мы сражались с другими, годы нас изменили — но старая страсть…

Марина фыркает и порывисто обнимает меня.

— Ничего — легенда? — шепчу я ей в ухо, и мы снова целуемся. До головокружения.

Нам требуется почти полночи, чтобы слегка остыть. Мы разговариваем, когда заря уже окрашивает пески в нежно-розовый цвет — нам никак не заснуть, мы — как впервые влюблённые школьники или нги в первую брачную ночь. Больно и сладко.

Мы разговариваем на более-менее профессиональные темы между поцелуями.

— Так почему вы бросили Мерзлякова? — вспоминаю я. — Почему не сработал сигнал тревоги?

Марина перебирает мои волосы.

— Коль, у комконовцев нет «тревожной сигнализации». Агенты влияния работают в агрессивной среде и экстремальных обстоятельствах. У каждого из нас сердечко ёкает периодически — мы ведь часто и сознательно идём на риск. Как же нам вживлять «сигнализацию»? Спасатели могут угробить миссию, милый, а миссия иногда стоит дороже, чем жизнь резидента.

Я инстинктивно прижимаю её к себе.

— Хочешь сказать, что вы работаете совсем без прикрытия?

Она улыбается.

— Почти. Большой Брат следит — но и только. В случае с Артуром — ничто не предвещало, как говорится. Одна из наших будничных трагедий…

— Но вы оставили тело…

— Нет. Забрали его живым. Раненым, правда, и с тяжёлой психической травмой — но, уверяю тебя, не бросили. Ты знаешь, как используются психотропные средства, когда надо украсть у аборигенов пару часов жизни? Разве что — не поставили этнографов в известность, чтобы поубавать прыти вашим искателям приключений…

— Погоди, погоди… мне рассказывали о вскрытии тела, Марина!

— Мы оставили им макет. Максимально достоверно изготовленный, чтобы они смогли хорошенько с ним познакомиться. В смысле, с ней — с земной анатомией.

— Хок! Зачем, Небеса благие?!

— Мы создаём прецедент. Морально готовим нги к возможности существования разумной жизни такого вида. Поэтому за всю историю изучения Нги-Унг-Лян ни разу не использовали никаких достоверных подделок — люди, только живые люди. Люди — среди здешних ксенолюдей. Будущая легенда, будущее сотрудничество… Кши-На — исключительно высоко развитая для своих лет культура…

— Говоришь, как о рёбенке…

— Цивилизация-дитя… умненькое, чистое дитя, я бы сказала. Мы готовим почву для будущих прямых контактов, Коля — а будущим контактам выгодна Кши-На. В Кши-на зреет качественный скачок научной мысли, ты отчасти наблюдал его признаки. Там очень удобный менталитет для рывка прогресса — его ничто не тормозит, ни религия, ни общественное мнение. Готовая почва для будущего взлёта, но ещё важнее — этическая зрелость. Им будет просто принять новый технологический уровень — они уже морально готовы. Именно поэтому так важно предотвратить войну.

— Лянчин может уничтожить северную культуру?

— Да, — говорит Марина, и её глаза темнеют. — В настоящий момент — да. Лянчин — сборная солянка, венигрет из кочевых и оседлых племён юга, объединённый Прайдом. Прайд создал свою цивилизацию из клочков чужих — и эта синтетическая культура жизнеспособна только в войнах. На данный момент, как ты, очевидно, заметил, ее может — если может — спасти только исключительно масштабная война. Лянчин на войнах зубы съел — война с ним может уничтожить Кши-На или откинуть цивилизацию на много лет назад… Но возможен и другой вариант.

— Кши-На сама уничтожит Лянчин, — киваю я.

— Да. Отец нынешнего Государя Вэ-На считал, что Карфаген должен быть разрушен, — говорит Марина. — У этой точки зрения полно сторонников… не исключено, что у Кши-На хватило бы сил. Но.

— Но Лянчин — тоже уникальная культура.

— Да. Более того: Лянчин — естественный противовес Кши-На, её конкурент, вынуждающий её к интенсивному развитию. Падение Лянчина будет первым шагом к упадку Кши-На… падать, правда, будет дольше — но всё равно конец известен. Поэтому так ценно то, что ты делаешь.

Чувствую, как моя физиономия расплывается сама собой.

— Что ж я делаю?

— Сначала подготовил двор в Кши-На к самой возможности мирной политики в отношении юга. Я уж не говорю об Ар-Неле — этот парень просто находка, горе и беда, что вы его потеряли. А потом — способствуешь будущей реформе и веры, и государственной власти… помоги тебе Небо, Ник. Все эти весёлые игры и придворные анекдоты в Тай-Е о «людях-половинках», все эти дружеские связи в Кши-На, вся тёплая трепотня с лянчинцами, вся эта добрая ересь, которую в своей жестокой стране проповедует Анну с аккуратной подачи Ар-Неля и твоей — всё это работает на нас. На будущее Земли и Нги.

— КомКон наложил на Нги-Унг-Лян когтистую лапу?

— Коля, прости: Нги — стратегически важный объект в этом районе. Не стану распространяться о том, какие силы могут наложить на неё… скажем, щупальце. Ей надо взрослеть как можно скорее, приобретать собственный голос — наши спутники на её орбите могут вызвать… пересуды. Мы не сможем слишком долго охранять чужую колыбель. И ещё. Ты ведь понимаешь: Нги должна вырасти нашим союзником.

— Нет мира под звёздами, — вспоминаю я.

— Нет мира меж звёзд, — поправляет Марина. — Мы в Галактике не одни — и нас на всё не хватит. Нам нужны глаза, уши и дружественный разум в тех местах, где иначе укоренится и обоснуется зло. Я не всё могу тебе рассказать, ты всё-таки не комконовец… пока. Можешь учесть, к примеру, что мы почти провалились на Шиенне. Отчасти, возможно, из-за профессиональных ошибок — но, в основном, из-за чудовищной инертности, косности её культуры. Если Шиенна — умственно отсталый, заторможенный ребёнок, то Нги — дитя-вундеркинд. Кши-На и Лянчин — в военном и торговом противостоянии — раскачают прогресс, уместив сотни лет в десятилетия, вот на что мы надеемся. Нам не придётся искусственно подталкивать их в нужную сторону — сами сделают. Но только если уцелеют сверхдержавы — и ты, Колька, и все, кого ты знаешь и кого не знаешь, работаете на то, чтобы они уцелели.

— Много наших на Нги? — спрашиваю я. — Тех, о которых даже Этнографическое Общество не в курсе?

— Этнограф — ты один. Остальные — комконовцы, их — человек пятнадцать. Которые готовы выложиться здесь — из любви к этому миру, из любопытства, из чувства долга… Они — маньяки, Коля. Те немногие, которым не дико, не страшно и не… гормоны в голову не ударяют. Земная общественность в массе Нги-Унг-Лян особенно не одобряет — по разным поводам, но ты же знаешь: мы — ксенофобы. Земная общественность называет кундангианцев «синими обезьянами», «радиоактивными кинг-конгами» — а ведь кундангианцы наши ближайшие и вернейшие союзники на данный момент… военные союзники в том числе. Нелюбимы народом. Нги придумают прозвища и похлеще, я уверена, но мы сделаем всё возможное, чтобы нги тоже стали нашими союзниками — когда вырастут. Мы постараемся создать моду на Нги. Фильмы, куклы, тряпки, духи… придумаем что-нибудь ещё. Мы — вместе с Космическими Вооружёнными Силами — продадим Земле интерес к этому миру за деньги, на которые будем охранять ростки прогресса… до тех пор, пока нги не подрастут и не начнут охранять мир в Галактике вместе с нами.

— Ох, — говорю я. — Я люблю Нги-Унг-Лян. Я люблю тебя. Я, пожалуй, ваш человек.

* * *

Анну, на всякий случай, приказал людям Лорсу присматривать за Ником и его женщиной. Просто из перестраховки. Только напомнил, что «присматривать за их безопасностью» вовсе не означает «подсматривать за их ласками». Северянка, вернувшая Анну верного волка Зушру, пусть даже в виде уставшей женщины, заслуживает любви. Северянка, доставившая письмо Барса, подтверждающее заключённый договор — заслуживает личной охраны. Северянка, ухитрившаяся найти и свести в пустыне два отряда — заслуживает уважения. Она — из северных волчиц? Тем лучше.

Тем более, что она — старая подруга Ника. Северяне были нужны Анну в принципе — Ник был нужен в особенности. Ник был — память о…

Анну понимал, что для дела Ник и А-Рин не так важны, как Юу: ведь это Юу — Барсёнок, названный брат Барса. Барс не Лев, собственных лап не отгрызает, его друг и родич в свите Анну выглядит, как гарантия клятв. Северяне честны, с ними легче иметь дело, чем с Прайдом, погрязшим в подлостях. Барс поклялся — и выполнит. Лев — клятвопреступник.

Да не назовёт нас никто предателями, думал Анну, всё-таки мучимый призраком этого слова. Сперва нас предали. Нельзя служить тому, кому не веришь — даже Эткуру, в конце концов, понял. Лев перестал быть Львом Львов, Владыкой Огня, Воды и Ветров, когда приказывал бесплотным доносить на Львят и когда приказал старшему Львёнку убить Маленького. Может быть, Лев перестал быть Львом Львов даже раньше — когда Прайд превратился в клубок шипящих друг на друга змей, когда родичи научились убивать друг друга изподтишка, когда бесплотные мудрецы, изверившись и запутавшись в Истинах и Заветах вконец, запретили поединки всем, вплоть до плебса, когда пленными бойцами стали торговать, как скотом, забыв про всякое уважение к доблести, а волков вынудили предавать и бросать своих боевых товарищей, когда слово перестало что-либо значить…

Чести и веры в Прайде не существует. Честь и веру нужно поднять из праха и вернуть в храм, на главный алтарь, чтобы все пали перед ними ниц. Ради этого придётся драться с братьями, но честь и вера в те времена, когда Прайд только рождался, были важнее клановых уз и даже уз собственной крови.

Удивительно, но это не надо было даже проговаривать вслух. Честь и вера — то, что горело у каждого волка Анну в душе. Как будто все знали, как будто все ждали — даже плебс, последний торгаш на базаре, последний бродяга, глядящий вслед отряду… Плебеи рассчитывают, что честь и вера запретят волкам отнимать детей у родителей, вот что. И Анну невольно вспоминал мальчишку с облезлой баской — и себя, тварь из гнилого Прайда, без веры и чести.

Взять беззащитного без боя — грех, о котором молчат Наставники. Похоже, настал момент, когда чужие муки отольются — всем мучителям, даже раскаявшимся, как Анну и его люди. Промыслом Творца. Муками совести. Муками потерь.

Голова Налису — на ограде лагеря. Нельгу, которого пырнули ножом свои же. Младшие командиры, которых застрелили перед строем. Опять-таки свои. Братья — убийцы братьев. Из дурной прихоти — или из рассчитанной злобы?

Ар-Нель.

Анну до сих пор понятия не имел, что потеря может причинять боль такой силы — будто кусок души, пропавший вместе с Ар-Нелем, был куском тела — и его отрезали ржавым ножом. Анну ненавидел Бэру истово и страстно, его вело в Чангран не только желание благих перемен, но и жгучее желание мести. Синий Дракон, Чистый Клинок, последний оплот веры — пресмыкается перед Прайдом?! Выполняет подлые приказы Льва? Он не достоин жить — и Анну собирался вершить правосудие. Только надежда ещё увидеть Ар-Неля держала на плаву над беспросветными глубинами отчаяния.

Бесплотный? Пусть. Анну это не важно. Лишь бы слышать его слово, сказанное в необходимый момент — и Анну найдёт, чем его утешить, смирится с положением вечного товарища, с холодом и отстранённостью бестелесности. Анну привык запрещать себе прикосновения и даже мысли о них. В конце концов, по Книге Завета, бесплотный — это спокойный разум. Такой ли уж это кромешный ужас для ледяного северянина, которого тяжело отогреть?

Женщина? Пусть. В таком случае — это женщина Анну. Будет убит каждый, кто скажет злое слово, потому что это будет боевая подруга и возлюбленная, это будет Львица — и пропади все правила пропадом!

Калека? Бездна адова, пусть и это! Анну обратится к любым силам — к северной науке, к божьему слову, к силам преисподней, к знахарям Ника, но вытащит Ар-Неля из смерти…

Лишь бы он не был уже…

И Анну изо всех сил старался не думать о мёртвом Ар-Неле, когда вёл свою армию — слишком маленькую армию, шесть сотен всего — против всех остальных сил Лянчина. Домой.

Анну возвращался домой.

И весь расцветающий мир вокруг напоминал об Ар-Неле. Заросли цветущего миндаля вокруг торгового тракта — о розовых цветах, которые Ар-Нель рисовал во время их первой встречи. Повозка торговца, гружёная чеканными блюдами и кувшинами, завёрнутыми в холст — мастерскую чеканщика в Тай-Е, где Ар-Нель впервые заговорил о женщинах и заронил в разум Анну семя сомнения. Цверканье сверчков — его слова о том, что воину надлежит замечать частности… Каналы напоминали. Вспаханные поля напоминали. Деревеньки напоминали. Анну вытащил из седельной сумки и спрятал за пазуху веер цвета бледного неба — прикосновение прохладного шёлка бередило открытую рану: «Сухая ветвь расцвела от тепла твоих рук. Пески напоим водой, построим лестницу в небо…» Неужели придётся строить эту лестницу одному?

Боец привыкает к потерям, говорят волку или Львёнку, когда он идёт в первый бой. Сам Анну это говорил — но тогда он не знал, что есть потери, к которым невозможно привыкнуть. Впервые в жизни Анну думал: «Будь проклята война!» — и был готов хранить мир с Кши-На ещё и ради Ар-Неля, живого или мёртвого.

Я люблю север. Я люблю всякую силу, побеждающую или умирающую, так и не покорившись. Мой штандарт — Вера и Честь.

Вот мой новый Путь.

Анну остановил свою маленькую армию за грядой холмов, как ножом, разрезанной торговым трактом. А смотрел сверху. Сверху хорошо видно. Рядом. С холма можно разглядеть городские ворота.

Издали Чангран — это крепостной вал цвета песка и торчащие над ним сторожевые башни. На западе из плоской Чангранской долины торчит высокий каменный горб, с незапамятных времён имеющий прозвище Небесный Алтарь, а на его вершине, плоской, как стол, с тех же незапамятных времён возвышается неприступная доселе Синяя Цитадель. Изразцы на храмовых куполах над стеной темны и ярки, как вечернее небо ранней весной — сияют над ними стеклянные белые звёзды; со сторожевых башен Синей Цитадели наверняка видна армия Анну, это плохо. На востоке, за городской чертой, окружённый неприступной стеной, а перед стеной — изогнутым подковой каналом, подальше от городской суеты и маеты — Дворец Прайда, сокровищница и крепость; его с холмов не видно. Окружено всё это упавшими облаками сливовых и миндальных садов, чёрными и зелёными коврами полей, пыльной паутиной дорог, сходящихся сюда отовсюду.

Сердце Лянчина, закованное в броню. Охраняемое, как подобает сокровищнице, волками, готовыми перегрызть горло любому врагу. Обитаемое Прайдом, на котором почиет благодать, Святейшими Наимудрейшими, хранящими древнюю мудрость, и рабами, у которых по определению нет прав, зато есть обязанности: им надлежит повиноваться Прайду, работать на Прайд и — если вдруг задержалась очередная война и её трофеи — отдавать Прайду детей, чтобы львиный и волчий род не прекратился.

Что мы хотим сделать с нашим сердцем? Понимание греховности и зла — пониманием, но благоговейная любовь к Чанграну и старое трепетное отношение к Дворцу Прайда заставляли медлить, вызывали некоторую неуверенность, какой не бывало перед боем в любом из чужих городов.

Чангран хотелось ранить не слишком тяжело: так северянин думает о будущем партнёре в поединке. Анну хотелось выяснить все обстоятельства перед тем, как нанести удар.

И он, остановив отряд и рассматривая с верблюда далёкие городские стены, сперва думал о собственных родных братьях, но как-то замялся — с ними он давно уже не был по-настоящему близок. Потом хотел отправить в город Хенту, чтобы Хенту, вернувшись, рассказал, чем пахнет чангранский воздух — но тоже передумал. И возразила Зушру.

— Командир, — сказала она, — твоих бойцов некоторые помнят в лицо. Уж Хенту-то помнят точно — его же отправил за тобой Лев Львов. Прости меня, командир, если ты хочешь, чтобы по городу побродил лазутчик, которого не заметят, которого прозевают часовые — пошли женщину. Меня. Просто рабыню, ничтожную девку — я пройду, я услышу и увижу, меня — нет.

Анну посмотрел на неё нежно. Добрая сестра, сколько дорог пройдено, сколько боёв… Зушру вернулась из мира теней, её Анну считал погибшей уже года три — и вот она вернулась, с седой прядью в смоляной чёлке, с синяками под усталыми глазами, с незнакомой морщинкой между бровей, женщиной — но вернулась. Друзья возвращаются, если о них помнишь и сожалеешь; может, вернётся и…

— Из тебя получится неважная рабыня, — сказал Шуху. — Вот если бы Чикру могла говорить…

— Не беспокойся, Шуху, — сказала Зушру. — Я родилась в Чангране, я знаю свой родной город, свой проклятый город.

— Не сильно ли сказано? — возмутился чангранец Лорсу.

— Нет, — Зушру только мотнула головой. — Все знают — Чангран проклят, как бы мы его не любили. Наше дело — снять проклятие с любимого. Для этого мы и пришли сюда.

Никто не возразил.

— Идёт Зушру, — сказал Анну. — В её словах — во всех её словах — есть резон.

Волчицы переодели Зушру. Она оставила тяжёлый меч, пистолеты и метательные ножи, как настоящая женщина, не носящая стальных лезвий. Сняла сапоги, надела поверх штанов длинную холщовую рубаху из чьих-то вещей. Укуталась в плащ, повязалась платком до глаз. Босая плебейка, нищая девка. Добыча — если кто-то польстится.

— Хорошо бы взять с собой пару молодых, — сказала Зушру, рассматривая лица волчиц. — Взять того, кого пошлю к тебе, если придётся остаться там. Помнишь, как мы с Донгу открыли тебе ворота в Хасурне?

Анну не спорил. Три волчицы превратились в забитых рабынь — и Анну отметил для себя силу нового оружия, тихого и тайного, как яд.

В город они пошли пешком. Анну пронаблюдал, как тёмные фигурки, порознь добредя до тракта, смешались с редкой толпой идущих и едущих в город плебеев.

Волки уложили верблюдов.

— А я собираюсь во Дворец, — вдруг заявил Эткуру.

— Погоди, миленький, не стоит, наверное, — сказала Ви-Э, но Эткуру отмахнулся.

— Мне есть, что сказать Льву Львов! А кто посмеет остановить Пятого?!

— Знаешь, что, брат, — тихо сказал Элсу, — чутьё подсказывает мне, что нас с тобой остановят пулями.

— Мы придём во Дворец вместе, — сказал Анну. — И с нами будут мои волки. Я не хочу, чтобы тебя освежевали, как свинью, обвинив в государственной измене.

— А почему это ты не хочешь моей смерти, Анну? — спросил Эткуру, и Анну узнал Эткуру, которого не видел уже давно. Эткуру из Дворца Прайда. Львёнка, которого то и дело несёт. Близость Дворца вернула Эткуру в его собственное прошлое. — Тебе должно быть на руку, чтобы убили Львят Льва — ты ведь сейчас Глас Творца! Это нельзя ни с кем делить!

Ви-Э прикрыла глаза пальцами, отвернулась. Элсу хотел что-то сказать, но Эткуру его перебил:

— Что, неправда?! Анну ненавидит старый Прайд, думает о новом! Его люди рвутся строить новый мир! Он сделает советниками своих командиров, а нас с тобой, Элсу, велит приколоть вместе с прочими Львятами Льва! И его люди приколют, без разговоров — потому что…

— Эткуру, уймись, — приказал Анну. Резко.

Эткуру осёкся, но только на миг.

— А что?! Вот, ты командуешь мной! Всегда считал меня дураком, всегда! Я тебя взбесил? Ну давай, прикажи убить меня! Моих людей здесь нет, только твои! Все ненавидят меня, все рады подставить — Лев, ты…

— Нашёл время для истерики, — пробормотал Элсу.

Кору смотрела осуждающе, а северяне, кажется, вообще не хотели видеть. В глазах волков Анну читал то самое отношение к Прайду, которое позволило Хенту и Винору увести своих людей в нарушение прямого приказа Льва Львов: не презрение ли?

— Эткуру, — вдруг весело сказал Ник, — брось, Лев, я тебя люблю.

Эткуру вздрогнул и уставился на него во все глаза. Кто-то из волчиц хихикнул.

— Конечно, люблю, — продолжал Ник. — От имени Барса и от своего собственного имени. И никому не позволю тебя убить — ты же обещал показать мне конюшни Прайда, а сейчас мы буквально в двух шагах от этих конюшен…

— О, да! — радостно воскликнула Ви-Э со своим милым и дурацким акцентом. — Я ведь тоже тебя люблю, солнышко — мы с Ником будем тебя защищать, если кто-нибудь пожелает напасть. Ты знаешь, я — грозный воин, из четырёх ос по пяти не промахиваюсь… — и встала в боевую стойку, вооружась какой-то сухой хворостинкой. — Анну, если ты будешь обижать Большого Льва, я вызову тебя на поединок и победю!

Волки уже откровенно смеялись. Эткуру смотрел на Ви-Э, как проснувшийся, щёки у него горели, а глаза сделались влажными. На Анну он оглянулся виновато:

— Всё это было глупо, да? Не вовремя?

Анну протянул ему руки.

— Всё это было в прошлом, брат. Творец дал нам разные души и разную силу, но это неважно. Когда я говорил, что не бросаю своих — ты, Эткуру, ты должен был это принять и на собственный счёт. Я понимаю, что ты чувствуешь. Это пройдёт после боя.

Эткуру схватил его руки и заглянул в глаза:

— Да. Да. Я дерусь вместе с тобой.

— Мы дождёмся Зушру, — сказал Анну. — Не торопись, брат.

Тёмная тень вражды над его людьми пропала, не успев сгуститься.

Ещё до того, как вернулась Зушру, Анну многое узнал о происходящем в его городе.

Они ждали слишком близко. Олу и Кору сообщили Анну, перечитывавшему письмо Барса в тени дремлющего верблюда:

— К нам, от города — приближаются всадники. Двое. Что делать?

— Встретить, — сказал Анну и встал.

Неизвестно, что это за люди, но кто бы они ни были, с ними обязательно нужно поговорить. Эти люди — новости Прайда во плоти.

Они гнали коней против движения толпы, заставляя плебс шарахаться в стороны и падать в пыль. Волки. Анну наблюдал, как они подъезжают, положив руки на рукояти пистолетов; его волки следили и выжидали.

Но приехавшие не собирались затевать заваруху — и не несли на себе знаков послов Прайда. Они были — волки сами по себе, хотя ещё несколько месяцев назад Анну бы не поверил в возможность такого невероятного явления.

И юный боец, не волк, волчонок ещё, спрыгнув с коня, поклонился Анну, скрестив руки у сердца.

— Это, значит, ты, Львёнок Анну, — сказал он, мешая в тоне почтительный страх, восхищение и ещё что-то, тяжело поддающееся анализу. — А все спорят, ты это или не ты. И кто, если не ты. Тебя ведь ждут.

Анну усмехнулся.

— Ждут…

— Лев Львов приговорил тебя к смерти, — медленно сказал боец постарше. — Но кое-кто считает тебя… в общем, мой командир… велел передать… что он… не верит. В твою измену не верит.

— А кто твой командир? — спросил Анну.

— Салту ад Инура. Сотник городской стражи, — Анну чувствовал, как бойцу тяжело говорить. — Я даже и не знаю, что я сейчас делаю: Льва Львов предаю или… или свою душу спасаю.

— А ещё что-нибудь Салту передавал? — спросил Анну.

— Я хочу тебе сказать! — выпалил мальчишка. — Я, а не этот парень! Я всё знаю! Знаю, что гонец из Аязёта приехал, в Аязёте — заваруха, оттуда ждали войска, с Кши-На воевать, а они не придут, там Шестого Львёнка Льва убили, Тхорсу убили! Еретики, гады, приняли истинную веру для виду, а сами Книгу Завета отрицают и пророков не чтят! Моего дядю убили в Аязёте! Еретики, гады, убили! И отец сказал: поезжай, сказал, к Анну, его надо спасти, предупредить — он с шаоя разберётся, если Львёнок Тхорсу такой слабак!

— Здорово… — пробормотал Анну, думая, как ко всему этому относиться. — Лев Львов собирается на большую войну, а у нас беспорядки в тылу… Ладно. А кто видел Синего Дракона?

— Синие охраняют Дворец, — сказал волк из сотни Салту. — Все в курсе: Лев Львов приказал Дракону разделаться с твоей свитой, — и покосился на женщин, — а тебя и Львят Льва доставить во Дворец живыми. Чтобы казнить, как изменников. Но самого Дракона, вроде, в городе нет. Говорят, он в Цитадели и молится за Льва Львов, за его благополучие и победу.

— Ну вот и ясно, — сказал Анну, для которого смысл всех событий действительно стал кристально ясен, как горный воздух. Горячая боль воткнулась под лопатку напротив сердца. — Значит, Синий — меч Прайда. Ясно. Но что ещё, всё-таки, передавал мне Салту? Он не верит — и? Сотня Салту присоединится к нам? Не будет стрелять, если прикажут? Что?

Волк замялся.

— Нет… этого он не говорил. Просто хотел, чтобы ты…

Анну улыбнулся, видя перед внутренним взором обожаемую ледяную улыбку Ар-Неля.

— Чтобы я перед смертью не держал зла на него? Скажешь ему — я люблю его, брат, — и повернулся к волчонку. — Ты, мальчик, принёс более полезное слово. Я благодарен. Хочешь — оставайся, хочешь — возвращайся к отцу. Мы с тобой придём в Аязёт… — он повернулся к Лотхи-Гро, улыбнувшись и ей, — по-другому, не так, как Тхорсу. Но потом. Сейчас нам надо закончить дела в Чангране.

Всё и вышло так, как Анну ожидал. Взрослый волк ушёл, а мальчишка остался; день клонился к вечеру. Никто в городе не делал никаких попыток напасть — там и вправду ждали, когда Анну дёрнется первый, но опыт подсказывал Анну, что при всей ненависти и страсти спешить нельзя.

Его крохотная армия не сможет взять город приступом — даже в том случае, если не пришли войска из Аязёта — в особенности, если его армию в городе ждут.

Остаются… женщины.

Зушру не вернулась. Зато, когда вечерние тени уже сгустились до тёмной синевы, пришла молодая волчица из её свиты. Такая обыкновенная чангранская рабыня, что даже волки Анну узнали её не сразу: Олу остановил, спросив:

— Куда это ты так шустро, сестра? — и ей пришлось скинуть с головы платок, взглянуть ему в глаза и вызывающе улыбнуться, чтобы быть опознанной.

— Никто не заподозрил, — сказала она Анну. — Волки из Дворца ждут мужчин, им не приходит в голову взглянуть в сторону женщин. А напрасно. В Хасурне вам с Зушру было труднее — ворота в Чангран мы сегодня откроем без всякого риска. Будьте готовы.

— «Мы» — это Зушру и её волчицы? — спросил Анну.

— «Мы» — это волчицы Зушру и волки Зушру. Вышло очень смешно. Стражники Львёнка Львёнка, ад Суриту, кажется, остановили нашу Винку. Стали спрашивать, чья она — а она сказала, что принадлежит бедному торговцу, приехала на базар с ним и потерялась. Надо говорить, что они решили забрать себе чужую женщину?

— И стали волками Зушру? — удивился Хенту.

— Нет. Её волками стали бесплотные рабы ад Суриту. А его рабыни, шаоя, нори-оки и вполне наши единоверки — они пойдут с нами, как только погаснет заря. Мы отлично побеседовали через пролом в ограде, не привлекая внимания воинов — кому интересна женская болтовня!

— Когда будут открыты ворота? — спросил Анну.

— В синий час. Мы зажжём три фонаря над воротами, близко друг к другу, в ряд. Это будет сигналом.

— А пушки на сторожевой площадке? — спросил Лорсу.

— Пушек осталось только две, — сказала волчица. — Остальные, как говорят, отвезли во Дворец Прайда: Лев Львов боится нападения и готовится его отражать. А эти две пушки не выстрелят, Зушру поклялась Творцом.

— Ночная стража у ворот, — сказал Анну. — С полсотни? Больше?

— Полсотни, — кивнула волчица. — Но они ждут нападения снаружи, а не изнутри. И ещё. В городе уверены, что ты направишься во Дворец. Что ты хочешь убить Льва Львов и объявить себя его преемником. Болтают, что синяя стража Прайда ждёт тебя каждую минуту, да ещё и отряд, пришедший из Чойгура — невелик, сотен пять, но всё же — тоже охраняет Дворец. Лев Львов боится нас так, что принимает все мыслимые меры.

Эткуру коротко рассмеялся.

— Ты был прав, брат, — сказал он Анну. — Не надо во Дворец, Дворец никуда не уйдёт…

— Надо на базар, — сказал Анну. — И наши — оружейные лавки и рабы. Все рабы, сколько их есть — наши братья, даже те, кто не братья по вере. Мы освободим всех — а оружие они возьмут сами.

— Ты сумасшедший, — сказал Элсу.

— Да, безумие, — пробормотал Л-Та.

— Верное дело, — сказал Анну, ощущая, как неземной покой сходит на душу. — Я сумасшедший, но всё получится.

Запись №148-02; Нги-Унг-Лян, Лянчин, Чангран.

— А что будем делать мы? — спрашиваю я Марину, когда наша армия готовится к атаке. Пустыня залита вечерним светом, как жидким тёмным золотом, далёкие песчаные холмы — глубоко розовые, а стены Чанграна вдалеке — ярко-оранжевые. Скала Хаурлян, Небесный Алтарь, багрова в закатном свете, стены Цитадели — темнее, три шарообразных купола сторожевых башен, похожие на минареты, отливают розовато-лиловым, и остро алеют, отражая закат, стеклянные звёзды на пиках над куполами. Деревушка, притулившаяся на берегу канала, кажется игрушечной — и цветущий миндаль вокруг крохотных домиков розовеет, как земляничный крем со сливками. Или как взбитые сливки с каплей крови. Красивый тревожный пейзаж.

— Мы — КомКон — будем действовать по обстановке, — говорит Марина по-русски. — А вы — Этнографическое Общество — будете за всем наблюдать и писать видеоролик «Второе сражение гражданской войны в Лянчине».

Кирри слушает, улыбаясь. Говорит Марине:

— Я тоже буду действовать по обстановке.

— Ты со своим стеклянным мечом будешь охранять Ника вместе с Ри-Ё, а соваться в драку не будешь, — приказывает Марина, как северянину.

Кирри не спорит. Мне не по себе — боюсь, не пришлось бы моей Госпоже А-Рин ввязаться в свалку. Я понимаю, что у неё есть боевой опыт, но всё же… Ри-Ё заглядывает в глаза, нервно улыбается, говорит:

— Как странно сражаться за свободу чужих в чужой стране, да, Учитель?

— Ты будешь сражаться за мир, — говорит Марина. — За великий мир между великими империями — против тех, кто хочет всё разрушить из грязных амбиций.

Ри-Ё вздыхает, кивает.

Мы ждём. Это нестерпимо.

Ви-Э перебирает струны тень-о, но бросает это занятие и принимается рассматривать клинок лянчинского меча; Эткуру гладит её по спине, пожирая глазами — мне кажется, он изрядно боится, но исключительно за неё. Анну со своими боевыми командирами рисуют на песке план города и обсуждают возможные ситуации. Парень из Данхорета развязал мешочек с сушёными плодами, оттуда едят девочки-волчицы, грызут рыжевато-коричневые корочки и пересмеиваются. В шуточках фигурируют силы преисподней и пух из перин: боевая готовность.

Мы ждём и следим, как алый закат наливается багрянцем, потом — синевой, потом — тёмно-лиловым тоном. С востока наползает тьма и накрывает мир, как занавес — без сумерек, от зари — к глухому ночному мраку. Бледная луна разгорается, как фонарь. Ночной воздух прохладен, он чуть заметно пахнет миндальным цветом и сильно — остывающей пылью…

Напряжённое ожидание само собой переползает в собственную противоположность — я вдруг с удивлением осознаю, что мне хочется дремать. Встряхивает только мысль о диверсии — или как это назвать? — которая сейчас происходит по ту сторону городской стены. Город кажется сплошной глыбой темноты на фоне тёмной пустыни, только редкие плошки и тусклый лунный отсвет отмечают верхнюю линию городской стены. Ворот обычным зрением вообще не видно; мои глаза перенастраиваются в режим ночного видения.

Мне уже кажется, что этой ночью ровно ничего не случится. Наши девочки в городе пропали. Всё.

Я глотаю зевок — и вдруг вижу, как над воротами, которые мой встроенный прибор ночного видения воспринимает, как тёмный пятиугольник на зеленоватом колеблющемся фоне каменных стен, вдруг загорается тусклый жёлтый огонёк. Сидящие рядом со мной бойцы вскакивают на ноги. Огонёк гаснет — и загорается снова. Спустя секунд двадцать загорается второй — и это уже не может быть случайностью. Третий появляется через полминуты — к этому моменту наши волки уже поднимают верблюдов.

Юу вскидывает в воздух сжатый кулак, как лянчинец. Волчица, чьего лица я не могу рассмотреть, взмахивает руками, как земная девчушка в восторге. Кажется, всем хочется что-нибудь выкрикнуть от радости — но все молчат, и верблюды нашей маленькой армии скользят над песком плавно и бесшумно, как привидения.

От холмов, где мы ждали известий, до города наши отдохнувшие верблюды долетают, максимум, за десять минут — и гонят их, не жалеючи. Верблюды достигают почти лошадиной скорости — но их бег тише, чем лошадиный: слышен только глухой топот множества ног, поглощаемый песком; сбруя подтянута, бубенчики сняты с верблюжьих шей и завёрнуты в платки — ничто не звякает и не бренчит.

Ворота распахивают перед верблюдом Анну — и из ворот вырывается рваный и яркий свет живого огня.

На площадке перед воротами, под поднятой решёткой, освещённые пылающей в нескольких бочках смолой, нас встречают вооружённые люди. Их куда больше, чем я ожидал. Их лица, покрытые татуировкой, полунагие тела в крови и чёрном орнаменте клановых клейм — всё это похоже на массовку к историко-приключенческому фильму о земных дикарях, только фигуры уж слишком тонки и гибки для землян. Зушру подходит к верблюду Анну, убирая в ножны кривой меч с золочёной рукоятью. С ней — две наших волчицы; на опухшем юном лице одной — свежая наколка, но я почему-то её узнаю, видимо, по непреклонно-упрямому выражению мрачных глаз.

— Где они? — спрашивает Анну.

— В аду, — отвечает Зушру лаконично.

— Ох, нет! — вырывается у Эткуру. — Это же… наши! Братья…

— Мне они были не братья! — режет высокая плотная татуированная девица. — И ты выбери, Львёнок: либо тебе Анну брат, либо те, что во Дворце сидят, поджав хвост…

— Хватит болтовни! — приказывает Анну. — Вперёд!

Чангран — город большой. Стены возвышаются над нами в два яруса, второй нависает над мостовой, знойными днями создавая благословенную в здешнем климате тень; между вторыми этажами домов — узкая полоска звёздного неба. Едем, как в ущелье. Верблюды умещаются в лабиринт между стен по четыре в ряд. За армией с лязгом захлопываются ворота. Пешие — рабы и рабыни города — бегут за нами с факелами и мечами.

— Что это, Творец милостивый? — вопрошает чья-то голова, некстати высунувшаяся в окошечко калитки.

— Настоящий Лев, настоящий Творец! — рявкает наш волк в ответ. — Спи, брат, а то не уснуть бы тебе навеки!

Пеший ночной патруль сталкивается с нами на подлёте — в переулке двум отрядам не развернуться:

— Кто едет?! Велик Творец над нами!

— Вернулся Лев! — чеканит Шуху, как отзыв на пароль.

— Наш Лев — во Дворце! — в голосе волка слышится, скорее, страх, чем негодование.

— Тискает бесплотного военного советника перед сном! — неожиданно звонко и насмешливо выдаёт девичий голос.

— Какая сука это сказала?!

— Прочь с дороги, пёс — будущее идёт!

Грохает выстрел — и клинки вспыхивают отсветами факельного пламени. Трубно вопит раненый верблюд — и раненый человек выдыхает проклятие своему сопернику. Верблюды, посылаемые вперёд, сминают и топчут патрульных. Кто-то кричит: «Братья, да как же это!..» — и крик обрывается на вдохе. «Анну это, Анну! — раздаётся панический вопль. — Анну проклят Творцом!» — и высокий сильный голос женщины или бесплотного яростно возражает: «С нами Анну — с нами Лев!»

— Ой, псы!

— В сторону, мразь! Лев идёт!

Мой верблюд наступает на мягкое, фыркает и несётся дальше. Марина где-то впереди — а рядом со мной Ри-Ё и Кирри, их глаза горят. Элсу кричит под самым ухом: «В преисподнюю, в преисподнюю!», — секунду я вижу ярко освещённое нервное лицо Ви-Э и отблеск на её мече, потом мимо меня проносятся волчицы верхом. Мир сыпется на части — подозреваю, что качество записи — ни к чёрту.

Базарная площадь — благословенное свободное пространство. Здесь есть, куда отступить, есть, откуда стрелять, и есть, за чем укрываться — из хорошенького павильона из реечек и пёстрой ткани в нас палят из пистолетов. Татуированная девочка швыряет в павильон факел прежде, чем ей успевают приказать или запретить — сухое дерево и ткань вспыхивают тут же, сверху донизу.

Дикий вопль втыкается в душу.

— Анну, Анну, я за тебя! — кричит дворцовый волчонок и бросает пистолет.

Верблюды сносят лотки под навесами; в меня летит что-то круглое и тёмное, я шарахаюсь — но это не голова, а какой-то плод, который раскалывается на брызнувшие части. «Братья, братья — не надо!» Под ноги верблюдам кидаются обезумевшие куры из опрокинутого вольера. «Мама!»

— Смерть Анну! За Льва Львов!

— Анну — Лев! За будущее!

— Будь прокляты богоотступники!

Волки ломают двери лавки оружейника — и двери вдруг распахиваются. «Братья, возьмите всё — детей оставьте!» — оружейника отталкивают с дороги. Рыдает женщина, лязгает металл, что-то падает и сыпется.

Что-то горит. Вопли. Треск дерева.

— Будьте вы прокляты!

Я окончательно перестаю понимать, что происходит — стараюсь только не путаться у бойцов под ногами, но наши, кажется, всё понимают отлично. В их действиях чувствуется торопливая деловитость — я вижу, как Анну одним жестом посылает группу бойцов к горящему строению, как они выбивают двери и выламывают решётки на окнах. Люди вываливаются наружу, задыхаясь и кашляя — бог мой, женщины!

На них — дымящиеся лоскутья. Девчонка, выкашливая душу, падает на колени — косички шаоя рассыпались по голой спине. Крыша рушится с треском — если внутри кто-то остался, то они пропали.

Рядом со мной из темноты и общей неразберихи возникает неожиданная группа очень юных мальчишек с косами и тёмными мулатскими мордашками нори-оки — Кирри спрыгивает с верблюда, они окружают его, тормошат, расспрашивают — я не понимаю. Язык нори-оки, слишком примитивный, с незнакомыми корнями — им надо заниматься отдельно…

Город вздрагивает от пушечного выстрела. И — ещё раз. И ещё. И нори-оки зачарованно смотрят в небо, а волчица говорит у меня за спиной:

— Дворцовую стражу подняли по тревоге.

Чангран воняет гарью — сгоревшим деревом, мясом и тряпками.

К Анну подходит Марина. Её лицо вымазано копотью, она вкидывает церемониальный вассальский меч Кши-На в ножны, говорит:

— Дорогой Львёнок, вам необходимо взглянуть туда, — и показывает на крышу дома, почти вплотную прижавшегося к базарным рядам.

Анну смотрит и щурится.

— Там что-то движется?

Ах, ты! Мы с Мариной видим в темноте, как полагается инопланетным киборгам, а наш полководец — нет! А ему надо, надо посмотреть, она права: парочка диверсантов наблюдает за нами, прижавшись к выступам стены. На них, насколько я могу разобрать, капюшоны синих.

— Темно, как в кишках дракона! — фыркает Эткуру. — Не разберу, человек или кошка у отдушины!

— Синие, — говорит Марина.

— Плохо, — говорит Анну. — Плевать, — и поворачивается к своим людям. — Надо загородить въезд на базар со стороны Дворца любыми обломками — и тащите пушку с Сигнальной Башни!

— Ядер нет, — говорит Кору.

— Ядра были у ворот. Немного, но шум будет, — Анну усмехается. — Весело будет.

Наши строят баррикаду. Нори-оки под руководством Кирри им помогают — где-то они раздобылись оружием. Я передаю кому-то тяжеленные мешки — наверное, с мукой. Рядом со мной полуголая девчонка с косами, она таскает ящики, всё ещё кашляя. Волчицы с пистолетами и ружьями занимают удобные позиции за штабелями ящиков и тюков. По улицам Чанграна грохочут копыта боевых коней.

Олу, Шуху, Чикру и Лотхи-Гро катят пушку. Лотхи-Гро почти не хромает.

Отряд дворцовой стражи, поднятый по тревоге, осаживает коней у баррикады. В факельном свете они — как на ладони, и наши волчицы стреляют. Залп отбрасывает нападающих назад.

— Твари! — зычно орёт кто-то на той стороне. — Лев Львов приговорил Анну к смерти! И все, кто с Анну — вы все умрёте!

— Приди и убей! — кричит Зушру насмешливо. Волчицы звонко хохочут.

— Тебя освежуют живьём, шлюха! — уязвлённо отвечает волк из Дворца.

Наши хохочут и свистят. Кто-то стреляет поверх голов.

— Уезжай, если хочешь жить! — кричит Элсу. — Это я говорю, Маленький Львёнок, преданный Львом! Уезжай и скажи Льву — Анну вызывает его на бой! Мы с Эткуру не можем бросить вызов, потому что верим в Творца и не прольём родной крови, а Анну может!

Падает тишина.

— Как у него язык повернулся… — говорят по ту сторону баррикады — резко снизив тон.

— Во времена Линору-Завоевателя каждый воин львиной крови мог защитить честь в бою, — кричит Элсу. — Каждый мог вызвать хоть самого Линору, если считал себя правым! Лев предал нас всех — Анну хочет защитить честь всех униженных!

— Гнилой, засохший обычай! — кричат с той стороны. — Его никто не помнит!

— А честь и веру кто-нибудь помнит?! — рявкает Анну.

— А как насчёт клятв и верности, брат?! — издевательски орут с другой стороны. — Предатель! Убийца! Лжец!

— Анну Льва Львов предал!

— Вы, псы лживые, трусы, вы просто не смеете передать вызов! — кричит Элсу в отчаянии и заходится кашлем.

— Львёночек, игрушка Барса! — глумливо хохочут наши противники. — Ты цел ещё? Барс тебя трогал прямо так? Ты ему позволил, да?

Элсу стискивает зубы, рвётся вперёд, его останавливают Кору и Мидоху, он задыхается от ярости и кашля:

— Шелудивый пёс, грязная гадина! Сделай это со своим отцом!

— С Львёнком говоришь, мразь! — выкрикивает и Эткуру, не на шутку задетый. — Не дошло, что ли?!

Юу краснеет, сжимает кулаки: он уже слишком хорошо понимает лянчинский.

— Так это правда! — свистят с той стороны. — Мятеж северных подстилок! Шлюха Льва на бой вызывала?!

— Эй, Анну! Вы всех предательниц и рабынь с собой прихватили? Говорят, кто-то из шлюх вами побрезговал!

— У них — еретички, у них — дикарки, у них — грязные северянки, которые там, в Кши-На, себя проиграли! А ослиц и верблюдиц у тебя в подружках нет, Анну?

— Анну, а ты со всеми спал?! Со всеми своими шлюхами?! А с бесплотными? А как? А-ха-ха!

Последняя попытка договориться летит к чёртовой матери. Анну взмахивает рукой — залп! Оттуда стреляют. Отсюда — разворачивают пушку. Грохот и дым, вопли и лошадиный визг.

Стреляют в ответ. Пули врезаются в доски и мешки. Лохматая девчонка вскрикивает и роняет пистолет. Пушечный выстрел — я на миг глохну; ядро врезается в стену где-то далеко, сыплются осколки и обломки. Наши поднимаются в рост — бой за баррикадой переходит в рукопашную.

Мне приходится прикладывать нешуточные усилия, чтобы не дёрнуться за своими друзьями. Я потерял из виду Марину. Я вижу, как Ри-Ё и Кирри рубятся спина к спине: у Кирри — не стеклянный нож, а тяжёлый лянчинский меч, но его приёмы боя отдают не Лянчином, а нашими родными осинами. Я вижу, как тело убитой волчицы катится по баррикаде и падает на мостовую. Кору и Мидоху тащут обмякшее тело Элсу к баррикаде, и Кору стреляет через плечо в того, кто пытается помешать. Анну, Эткуру и Шуху убивают направо и налево. Ви-Э стреляет из двух пистолетов, бросает оба и выхватывает меч — я размахиваюсь и швыряю кусок кирпича в того, кто целится ей в спину — стрелок роняет пистолет, хватается за голову. Чужой волк наносит стремительные смертельные удары всякому, кто приблизится — и Чикру стреляет ему в голову, а другой волк всаживает меч ей в живот — и тут я уж ничем помочь не могу…

Я встречаю Кору и поднимаю её принца, лёгкого, как все юные нги, чтобы перенести его через баррикаду. В первый момент не понимаю, что с ним — ощущаю только, что он тёплый; миг спустя вижу дырочку в куртке с правой стороны груди, маленькое пятно крови вокруг. Пуля в лёгком. Мидоху перезаряжает пистолет. Кору опускается на колени рядом с Львёнком, заглядывает мне в лицо с отчаянной надеждой:

— Ник, все говорят, ты — колдун… Пожалуйста, пожалуйста…

Пожалуйста… Я же не хирург. Ему нужна земная клиника, операция… да военно-полевая хирургия северян тоже пригодилась бы! Я читал статистику Учителя Тко-Эн, основателя военно-полевых госпиталей нового типа, с использованием антисептических средств: после операции по извлечению пули выживают до семидесяти процентов раненых. А Лянчин, чтоб ему…

Кору тискает руку Элсу, гладит, кусает губы:

— Ник, я всё для тебя сделаю, только помоги!

И я делаю всё, что могу. Стимулятор, иммунопротектор… больше у меня для Маленького Львёнка ничего нет. Врач нужен.

— В Лянчине есть приличные лекари? — спрашиваю я. — Нам нужен хирург. Пусть извлечёт пулю, с остальным я справлюсь и сам, обещаю.

Кору и Мидоху переглядываются — Мидоху срывается с места, пропадает в дымной темноте. И я вдруг понимаю, что стало гораздо тише.

Бой, как будто, закончен. Мы победили?

— Ник, ты цел? — кричит мне Анну. — Да? Хорошо, посмотри, можно ли помочь Винору!

Винору перелезает через штабель ящиков, чуть не падает, его подхватывают Зушру и Анну. Кровь течёт — пуля прошла навылет, вырвав кусок плоти из бедра; это для меня проще и для Винору легче.

Илья снабдил меня пластырем, пропитанным антисептическим и регенерирующим составом. Я останавливаю кровь, заклеиваю рану несколькими полосками пластыря. И соображаю, что нахожусь в центре импровизированного госпиталя.

Ко мне несут раненых, наших и чужих вперемешку. Ри-Ё и Кирри приносят мне воды из колодца, кипятят ее на костре в закрытом крышкой медном котелке — а потом подают препараты и инструменты, как полагается ассистентам. Я заклеиваю резаные раны, останавливаю кровотечения, колю стимулятор. Дворцовый волк с разбитой головой бормочет, пока я стираю кровь и копоть: «Ты что, не видишь — я истинному Льву служу, а не твоему Анну, язычник ты? Лучше бы сразу добили…» Ви-Э, вытирая мокрым платком горящее лицо, улыбается:

— Зачем нам убивать тебя? А вдруг ты одумаешься, миленький? Жаль убивать того, кто может начать думать, верно?

— Слабаки! — фыркает волк. — Жалко им… овцы вы… что ещё взять — подстилки!

Эткуру, изменившись в лице, замахивается мечом — и Ви-Э перехватывает его руку:

— Нет, Лев, нет! Он заставляет тебя сделать подлость — раненого добить! Ему легче умереть, считая себя правым, чем жить и думать, что он ошибался. Тяжело думать, солнышко…

Эткуру выдыхает, вкидывает меч в ножны и порывисто притягивает Ви-Э к себе.

— Убивать бы их… ты же слыхала этих сучьих брехунов! Они ж… твари, гады, не понимают ни пса, а тявкают… — выдаёт тихо и зло.

Ви-Э гладит его по щеке.

— Не надо, Лев. Ты сильный, ты с собой справишься — себя победить тяжело, других — легче… А неблагодарный — всегда слабее великодушного.

Волк, которому я заканчиваю заклеивать рану на голове, багровеет:

— Вы, что ли, великодушные?!

— Да — и с полумёртвыми не воюем! — бросает Анну, проходя.

Неожиданно подсовывается Юу, держа в охапке незнакомого мне юного волка — дворцового, судя по знакам. Голые ноги, кровь… У волка… у волчицы, наверное, надо сказать — очень странное и сложное выражение лица: боль, страх, надежда… Она цепляется за рукава Юу классическим жестом.

— Вот это номер! — вырывается у меня. — Развлекаетесь, Господин Л-Та? С пленными?

Юу мучительно смущён — и в этот момент очень напоминает собственного старшего брата.

— Я не развлекаюсь, — говорит он с досадой. — Это личный трофей, Ник. И вообще — лучше вспомни, чем лечил Сестрёнку, когда она переламывалась!

Волчица молчит, кусает губы, заглядывает Юу в глаза — не понимает кшинасского, ждёт собственной участи. Юу гладит её по голове.

— Ник тебе что-нибудь даст… для облегчения боли, — говорит он по-лянчински.

Я даю ей дышать стимулятором и колю обезболивающее. Юу хочет встать — и девочка, которая ещё только бутон девочки, зачаток в самом начале метаморфозы, хватает его за руку:

— Вернёшься?

Юу улыбается ей:

— Если мы с тобой останемся живы.

И я вижу у его бывшего врага тот самый взгляд, цементирующий будущую связь, парадоксальную близость боя, будто между Юу и лянчинцем произошёл совершенно правильный поединок: этакое выстраданное понимание чего-то, крайне принципиального и землянину мало понятного.

Раненые волки из Дворца смотрят на подругу Юу презрительно — Юу укрывает её плащом и переносит в сторону от них. Они вполголоса разговаривают за грудой мешков, еле слышны интонации, но не слова. Кору дёргает меня за рукав:

— Ник, Маленький Львёнок очнулся!

— Как ты, Элсу? — спрашиваю я, поворачиваясь.

Элсу смотрит на меня и пытается улыбнуться. Тихо хрипло говорит:

— Дышать тяжело. Умираю?

Кору сжимает кулаки. В её глазах горит мрачное пламя — готова в бой и мстить хоть сию минуту, но вдруг спохватывается, смаргивает ненависть и страсть. Остаётся страдающая женщина.

— Не смей, командир. Нам ещё надо победить… мне ещё ребёнка надо…

На расстеленном алом шёлке из какой-то разгромленной лавки лежат рядом Шуху и Чикру. Чикру я ничем не смог помочь, совсем — она умерла мучительно, но быстро; Ри-Ё и Кирри обломали свисавшие через забор ветки цветущего миндаля, чтобы по-кшинасски прикрыть цветами жуткую рану у неё в животе. Любимый командир Чикру убит наповал. Затылка у него нет, а пулевая дырочка во лбу кажется крохотной, совсем не смертельной — не безобразит спокойное лицо.

Мы многих потеряли. А Мидоху где-то пропал с концами — то ли не может найти врача в перепуганном затаившемся городе, то ли убит или в плен попал. А мне нужна помощь профессионала — я вправляю выбитые суставы, накладываю импровизированные шины на переломы, но не умею извлекать пули…

И тут подходит Марина. С ней высокий худой парень, кудрявая вороная грива по плечи, тонкое, умное, совсем девичье лицо, внимательный взгляд — полуодет, в одной рубахе, засунутой под ремень. На плече торбочка.

— Дорогой Ник, — говорит А-Рин, — я нашла вам хирурга. Ваш гонец пропал — и я решила его заменить.

— Я — Инту, — говорит хирург, и голос у него высоковат для бойца. Бесплотный. Очень по-лянчински: какой-нибудь полульвёнок, которому запрещены претензии, но слишком умный, чтобы делать его «игрушкой».

— Спасибо, — говорю я.

— Инту, тут Маленький Львёнок! — тут же говорит Кору.

— Хорошо, — говорит Инту. — Мне нужен свет.

Да, он — профи. Ему тащат факелы, но он мотает головой и велит зажечь зеркальные фонарики со свечами внутри с дверей ближайших лавок и размещает их наивыгоднейшим образом. Он разворачивает кожаный чехол для инструментов и протирает длинные тонкие пальцы шариком сулемы — местный способ дезинфекции. Осматривает Элсу, с тенью улыбки говорит:

— Всё равно, что вырвать зуб, не больнее, не опаснее. Держись за что-нибудь, Львёнок, — и извлекает пулю в фонтанчике крови в течение трёх минут максимум, а после обрабатывает рану, быстро и чётко. Элсу делает осторожный вдох. — Всё, дышишь. Теперь молись Творцу, Львёнок, — и поворачивается ко мне. — Кто ещё?

Элсу смотрит на него с тихой признательностью. Кору, просияв, хватает его за плечо, тянется, кажется, поцеловать в щёку — Инту спокойно, методично как-то, убирает её руку, отстраняется от губ.

— Не касайся без нужды.

Глаза лянчинцев потрясённо распахиваются, даже рты приоткрываются. Элсу шепчет:

— Брат, ты — синий страж?!

У меня тоже отвисает челюсть. Ну да, вот где я видел такие лица — недоделанная валькирия, какой-то особый обряд синих… ничего себе!

Инту кивает согласно.

— Не болтай, Львёнок. Лежи спокойно, — протирает инструменты кусочком чистой ткани и сулемовым шариком. — Творец над нами, мы все — его дети.

Мне приходит в голову дикая мысль: он — один из синих диверсантов, следивших за нами с крыши! Где-то бросил свою куртку с капюшоном, которая характерна в глазах местных жителей, как монашеская ряса! Он тут с какой-то странной, но определённой целью — и она нам вовсе не враждебна, эта цель.

А Инту, тем временем, осматривает девочку-шаоя, рабыню, видимо, освобождённую этой ночью — поймавшую пулю в плечо. Оперирует так же точно, быстро и аккуратно; я ему тихонько завидую. У этого парня, похоже, приличный опыт военной хирургии.

— Спасибо, брат, — говорит шаоя.

— Молись Творцу, как можешь, — отвечает он всё с той же неуловимой тенью улыбки. — Благодари его. Заблуждение Отец простит, ошибку простит — грех не простит. Кто ещё?

— Ты что делаешь среди предателей, синий?! — спрашивает дворцовый волк с обожжённым лицом и шеей. Ему очень больно и он в ярости, хоть и снижает голос.

Я хочу дать ему обезболивающего, но он шарахается от моей руки с шприц-тюбиком.

— Я следую Путём, — невозмутимо говорит Инту. — Ищу бесспорную истину, опровергаю ложные истины, выполняю приказ моего Наимудрейшего Наставника. Тебе нужна помощь?

Волк бросает свирепый взгляд.

— Не от таких, как вы!

Инту чуть пожимает плечами и переключается на юного нори-оки, который убирает окровавленную тряпку с раны, показывая больное место с детской доверчивостью. Лянчинцы не принимают пустынных кочевников-варваров всерьёз — но не Инту.

— И ты придёшь к истине, — говорит он, не слишком заботясь о том, чтобы пациент его понял. — Свобода — часть истины, тебе повезло.

Я замораживаю ожоги девочке-рабыне, одной из тех, кого хотели сжечь вместе с бараком для выставляемых на продажу — и наблюдаю за Инту. Впервые вижу так близко легендарного синего стража: монах — крайне любопытная личность. Я представлял синих иначе.

Анну, похоже, доложили. Он подходит, мрачно смотрит на Инту, сидящего на коленях, сверху вниз.

— Тебя послал Дракон?

— Меня послал Наимудрейший Бэру, — говорит Инту, поднимая глаза. — К рассвету я вернусь к нему, если на то будет воля Творца. На рассвете будет бой, Анну. Сюда перевезут пушки из Дворца, чтобы покончить с вами — думай, что делать. Творец глядит на тебя.

Анну протягивает руку, чтобы поднять Инту за одежду; монах отстраняется, встаёт.

— Ты знаешь о… о северянине, который должен быть в Цитадели? — спрашивает Анну.

Инту кивает.

— Северянин в Цитадели. Молись Отцу, Анну — скоро мы все узнаем истину, — и, повернувшись ко мне, спрашивает. — Больше нет раненых, которым нужен именно я, Ник?

— Пока нет, — говорю я. — Но лучше бы ты остался, если утром будет бой.

— Молись Творцу, — отвечает он. — Прости меня. Мне надо уйти.

У него такой спокойный, строгий и непререкаемый тон, что никто, даже Анну, не возражает. Инту сворачивает своё имущество в торбочку, закидывает её на плечо и уходит в темноту. Его не останавливают.

Анну смотрит на звезду Элавиль, стоящую над луной в чёрных хрустальных небесах.

* * *

Бэру рубился с Киану, любимым спарринг-партнёром, не только братом, но и старым другом.

Невозможно всё время держать собственную душу на цепи: полутренировочные, полушутливые поединки по уставу Синей Цитадели уже незапамятные годы были признанным способом и выражения чувств, и нервной разгрузки. Единственным способом, впрочем. Единственным человеческим в жизни бойцов-ангелов, полезной тренировкой, простительной слабостью, обозначением братской любви.

Кроме боевой формы, особенно необходимой телу, начинающему забывать о юности, Бэру брал из этих боёв на палках или деревянных мечах и парадоксальную пищу для духа — особую близость душ, касающихся друг друга в миг, когда скрещиваются клинки. Спарринги превращали отношения бойцов между собой в нерушимую связь, бестелесную, но бестелесность синих стражей только очищала священный союз поединка от примеси похоти.

Киану вместе с Бэру пришёл в Синюю Цитадель. Они вместе из десятилетних детей, нелюбимых детей, отвергнутых собственными отцами, задёрганных, боящихся взрослых, мира и собственной тени, постепенно вырастали в синих стражей, обретали силу воинов и духовную любовь, не знающую страха. Их дружбе не помешала избранность Бэру; когда Бэру стал Наимудрейшим, а Киану — Наставником юных бойцов, их связь не ослабла, а продолжила углубляться.

Теперь чёлка Киану стала белой, и ямочки на щеках превратились в морщины, и его движения уже не были столь стремительны, как когда-то — да и Бэру не украсило время, но дети и подростки из воспитанников Киану наблюдали за их спаррингом восхищённо. Боевого опыта Наимудрейшего и Наставника вполне хватало на то, чтобы заменить гибкость и скорость юности — а приёмы боя, которыми старые драконы непринуждённо пользовались, и не снились молодёжи.

Их бою помешал посыльный. Он, правда, тактично остановился рядом с детьми, на краю мощёной плитами площадки, в зарослях мальв и плетистых роз — но Бэру заметил его и закончил поединок. Он ждал вестей.

— Новости, брат? — спросил Киану, положив тренировочный меч и вытирая пот с лица.

Посыльный отдал почтительный поклон.

— Вернулись братья из Хундуна. С ними — северянин, о котором говорилось в… гхм… сообщениях Когу ад Норха.

— Очень интересно, — сказал Бэру, улыбаясь. — Посмотрим.

Сообщения — или, скажем, доносы Когу не могли быть лживы от начала и до конца. «Тот самый» — тот северянин-язычник, с которым Анну вступил — или, скажем, собирался вступить в преступную связь. Развратная тварь? Кшинасский шпион? Или?

Бэру мало общался с северянами — в бою синие стражи не брали пленных. Правда среди ангелов Цитадели были бойцы-полукровки, с более светлой, чем у лянчинцев, кожей, а Линсу — даже с такими же светлыми глазами, как у кшинассцев. Смелые, спокойные и надёжные, они, по наблюдениям Бэру, меньше полагались на эмоции, больше — на рассудок. Если эти качества они унаследовали от своих северных матерей, то дух этого народа, пожалуй, нравился Бэру. Но, с другой стороны, полукровки родились и воспитывались в Лянчине…

Интересно, интересно.

Бэру прошёл цветущим садом — любимым местом для молитв, настоящим храмом Творца со сводом из чистых небес, в котором совершенство творения было особенно заметно — и направился в свои покои. На террасе, увитой плетистыми розами, его дожидались бойцы, вернувшиеся с задания, а с ними был северянин.

«Творец мой оплот, — мелькнуло у Бэру в сознании, — да это же ребёнок!»

Ознакомившись с письмами Когу, Бэру представлял себе Ча лощёным придворным красавчиком, вроде Львят, постоянно ошивающихся во Дворце Прайда, разодетым, самодовольным, роскошным — а перед ним стоял худенький хрупкий юноша небольшого ростика, бледный, с заострённым усталым лицом, большими бесцветными глазами в длинных бесцветных же ресницах, с толстой растрёпанной косой цвета выгоревшего ковыля. Пустынный мышонок. Одетый в видавшую виды шёлковую рубашонку, узкие штаны и высокие сапоги. И на шее у него, на шнурке — поразительно не к месту — болталась парочка священных серебряных скорпионов, Стрелы Небесные.

Вот этот мальчик — роковой растлитель?!

— Ты вправду Ча? — спросил Бэру, уверяясь в том, что его бойцы не ошиблись.

Северянину с такой внешностью полагалось бы разрыдаться от ужаса и пасть к ногам Бэру — но он спокойно улыбнулся и отвесил условный языческий поклон.

— Я вправду Ча, Глубокоуважаемый Учитель Бэру, и ваше любезное приглашение к беседе — большая честь для меня, — сказал он по-лянчински, почти без ошибок, но слишком раздельно проговаривая слоги в длинных словах. — Я достаточно слышал о вас от людей, достойных доверия, чтобы исполниться восхищения ещё до нашей встречи.

Бэру выслушал эту смесь лести с легчайшей, едва ощутимой иронией или даже насмешкой, жалея, что ему не приходилось раньше разговаривать с северянами: он не понимал, черта ли это национального характера или личная особенность — вот так обратиться к чужому, врагу, да ещё и на его территории. Взглянул на Ча. Ни в его позе, ни в выражении лица, ни в тоне не ощущалось ни тени страха или скованности. Он вёл себя, как дома. Самообладание? Смелость? Глупость?

— Странный парень, — сказал, оценив взгляд своего Наимудрейшего, Динху, старший в группе бойцов, прибывших из Хундуна. — Когда пришёл в себя, он и перед нами извинился за причинённые неудобства. За то, что Хичлу в челюсть врезал. Сказал, что нам стоило его пригласить, и он пошёл бы. По нему вообще непонятно, серьёзно говорит или нет.

— Пошёл бы? — усмехнулся Бэру. — Накануне войны?

— Разумеется, Учитель, — сказал Ча. — Чтобы в меру моих ничтожных сил попытаться её предотвратить.

— Вот как… — ребяческая наивность или способ делать политику?

— Мой Государь, которого Львята называют Снежным Барсом, хочет мира, торговли, учёных бесед — но не войны, — пояснил Ча. — И с ним согласен мой друг, Уважаемый Господин Анну. Львёнок Анну, который всё понимает, — снова эта насмешливая полуулыбка. Да, странный.

— Друг-Анну… какие у тебя отношения с Анну?

— Позвольте сказать это лично вам, Учитель, — сказал Ча с виноватой миной, указав взглядом на бойцов. — Беседа принимает слишком личный характер.

Ничего себе, подумал Бэру, отсылая бойцов движением руки. Он что ж, пытается осторожно мной командовать? Тонкие пальчики, в которых он непринуждённо держит тяжёлый меч?

А Когу-то, пожалуй, был прав. Внешность обманчива. Ладно, что дальше?

— Мы одни, — сказал Бэру, когда бойцы удалились. — Ты не ответил.

— Об Анну? Люблю его, — сказал Ча просто.

Ответ слегка сбил Бэру с толку. Ча сказал об Анну, как говорили друг о друге синие стражи, обозначая простое и честное чувство, не измазанное мирской грязью. Аристократы, занятые вечной битвой за статус, вообще старались не употреблять этого слова применительно к человеку — в устах Львёнка или волка в нём слишком слышалась похоть и покушение на чужую волю.

Когда мирской человек говорит «люблю», надо слышать «жажду подчинить себе», «хочу, чтобы принадлежал» — и, в конечном счёте, «надеюсь сделать рабыней». Произнести такое вслух означает раскрыться, выдать себя, дать потенциальной жертве возможность принять меры. Говорят о любви с другой интонацией.

С эхом будущей атаки в голосе. Но в голосе Ча слышалось не эхо атаки, а тихая печаль, как у синих братьев. Если это тоже способ делать политику, то тонко, однако…

— Мои люди считают, — медленно сказал Бэру, рассматривая лицо Ча и изучая его реакции на любое произнесённое слово, — что с целью предотвращения войны вся ваша весёлая компания затевает государственный переворот. И что всё как-то само собой идёт к тому, чтобы назвать Анну ад Джарата претендентом на Престол. «Люблю» применительно к будущему узурпатору — это многообещающе.

— Я знаю, — сказал Ча так же просто и кротко. — Полагаю, с вами можно говорить прямо. Да, он собирается узурпировать власть. Да, ради мира и ради честных лянчинцев, с которыми в настоящий момент, простите мне грубое слово, Учитель, обращаются хуже, чем кшинасские крестьяне с тягловой скотиной. Разве человек, поднимающий братьев с колен, не стоит любви?

Ничего себе, подумал Бэру. Как же эти дети видят… и у них хватает юной непосредственности и прямоты не только говорить об этом вслух, но и пытаться что-то изменить, даже смертной ценой… Забавно, однако, беседовать с маленьким язычником о добродетели.

Предотвратить войну… Маленький Анну может попытаться предотвратить войну — и это было бы исключительно благим делом. Мятеж в Аязёте — неподходящий момент для того, чтобы вести армию на север. Не хватало того, чтобы восстали и другие города, которых Прайд держит лишь силой! Да, он на верном пути, Анну, «поднимающий братьев с колен»… Бэру подумал о Линору-Завоевателе, о Завете и Пути Синей Цитадели — служить Лянчину, а не тому, кто в настоящее мгновение волей судьбы занимает Престол. Пути Творца неисповедимы — и если Творец даёт Анну власть и силу…

— Значит, ты говоришь о братской любви… — подумал вслух Бэру, и Ча ответил на его мысли, выбив в реальность из размышлений:

— Нет, Учитель. О плотской.

Бэру ощутил тяжёлое разочарование.

— Я не понимаю, — сказал он с досадой. — То ты говоришь прекрасные слова о будущем, когда братья встанут с колен, а то вдруг сообщаешь о похоти, толкающей тебя на предательство! Зачем ты в Лянчине, двойное зло? Кому ты служишь?

Северный мальчик удивился. Моргнул, мотнул головой.

— И я не понимаю, Учитель. Любовь и предательство — несовместимые вещи.

— Плотская любовь и предательство, — уточнил Бэру, чувствуя досаду от того, что разговор всё время сворачивал с политики на какую-то мирскую мерзость. — Анну знает о твоих грязных мыслях?

— Анну знает. Но отчего же они грязные? Я намерен сражаться рядом с ним, пока он не победит, а после нашей победы — если доживу до неё и если вы, Учитель, не прикажете скормить меня собакам за слишком прямые речи — так вот, после победы собираюсь сразиться с Анну, как подобает честному человеку.

— Честному язычнику.

— Честному Юноше. Я перешёл последнюю черту, Учитель?

Бэру усмехнулся.

— Интересно. Ты, значит, намерен сражаться вместе с Анну за то, что вы считаете благом, а потом попытаешься сделать своего боевого товарища и брата рабыней, а его волков лишить нового Льва? Это при том, что вы, как утверждается, думаете о справедливой власти? Чьей? Вот запутанная языческая логика, которая всегда ставила в тупик правоверных!

Ча подошёл поближе, глядя на Бэру снизу вверх — и его взгляд показался Бэру чистым и прямым, как взгляд синих неофитов.

— Моя логика кажется вам запутанной, Учитель, потому что я не сообщаю исходных посылок, — сказал язычник. — Поединок за любовь в моей стране всегда происходит между равными… или почти равными противниками. Мы знаем друг друга на мечах, Учитель. Мы — в общем равные противники. Но Анну победит.

Бэру смахнул чёлку со лба.

— Если вы равны в бою, то почему ты так уверен в этом?

Ча откровенно улыбнулся, отчего его лицо сделалось совсем детским.

— Я решил.

— Жертва выше моего понимания.

Северянин вздохнул и заговорил снова.

— Мне жаль, Учитель. Я пытаюсь донести до вас мою любовь к вашей прекрасной стране, которую сейчас держат под ярмом, и к её бойцам, которых бросают умирать от боли и стыда, моё страстное желание всё изменить… и… вы старше, Учитель, я говорю вам, как старшему. Я хочу получить Анну — и я хочу, чтобы он был счастлив: умно ли любящему делать любимого несчастным? Я хочу, чтобы у нас были общие дети. Я хочу, чтобы у нас было право касаться друг друга без стыда. Вдобавок я осознаю, что желаю боевого командира и будущего Льва. Я вижу один-единственный способ всё это получить: я должен проиграть поединок — и я его, конечно, проиграю. Оступлюсь. Поскользнусь. Сделаю ошибку. Анну, в конце концов, физически сильнее и имеет боевой опыт, а я всего лишь придворный франтик с претензиями, как сказал однажды Брат моей Государыни…

Бэру смотрел на маленького северянина и поражался силе духа и силе страсти — мирской страсти, помноженной на жертвенную чистоту синих стражей. Это — не лянчинское, да. И если предположить, что это — кшинасское… Бэру смотрел на него и чувствовал странное сожаление, то, которому нет места в душе синего стража — тоску о немыслимом в подлунном мире человеческом идеале, парадоксальным образом воплотившемся в словах язычника.

— Анну возьмёт, а я отдам всё, что возможно, — продолжал Ча искренним тоном ребёнка на исповеди. — Он должен быть свободен. Ради себя, ради нас, ради Лянчина и ради мира. Ваши люди, Учитель, рассказали вам о наших боевых подругах, о сёстрах Анну? Так вот, лично я намерен сражаться ещё и за то, чтобы никто не смел унижать мать воинов. Мать производит дитя на свет, кормит его молоком, учит стоять на ногах и держать щепку, как потом он будет держать меч. На этом мир стоит, но если об этом попытаются говорить мужчины, трясущиеся за собственный статус в глазах женщины, люди, вроде воспитанных здешней давней тиранией, могут поднять их на смех.

— А к женщине прислушаются? — спросил Бэру, отмечая, как каменеет его собственное лицо.

— Прислушаются к послу, который выбрал роль подруги Льва. Сам. Добровольно. Я верю Анну, я верю, что он не предаст меня, как и я не могу предать его. Мы вернём в Лянчин любовь без страха и стыда, завещанную людям Творцом, Учитель. По-вашему, это достойно? — спросил Ча, заглядывая Наимудрейшему в глаза.

Бэру слушал, чувствуя незнакомую боль в душе. Как, по-моему, это достойно? О чём вообще говорит этот нелепый ребёнок — с бесплотным?! О плоти, о женщине, о родах, о младенцах… о том, что бойцы, священники и владыки вырастают из младенцев, а младенцы — плод женского тела. О том зле, обиходно называемом добром, которое сожгло наши души и наше детство. Вот что мудрый Когу имел против этого мальчика с чистыми глазами — он заставляет сомневаться! Своей болтовнёй мальчишка заставил усомниться в себе Синего Дракона! Это же больно, бездна адова! Больно сомневаться! Синие стражи не знают сомнений — и оттого непобедимы и неуязвимы, слово Завета заставляет замолчать могучих мужей — и вот маленький бледный мышонок…

Когу прав. И Лев Львов прав. Анну и Ча — нарушители всего, что только мыслимо нарушить. Упаси Творец, власть окажется в этих тонких пальчиках — всё Мироздание поползёт по швам… Анну — смутьян, которого не устраивает существующий порядок вещей, Анну со своими сомнениями и кодексом чести не ко двору в Прайде, а этот мальчик — кусок его души, оазис в пустыне жизни, колодец, священная вода для него. Его языческий фетиш — хоть и носит знаки правоверных.

По сути безбожник. Без страха перед Творцом. И без страха перед сильными. И даже больше — без страха перед потерей статуса, без последнего страха, который должен быть сильнее страха смерти. Вот что Когу имел в виду. Им нельзя управлять. И Анну будет невозможно управлять — если этот мальчик останется с ним, как щит у его сердца и разума.

Есть очень лёгкий способ покончить с ересью Анну, подумал Бэру, содрогаясь от отвращения к себе. Кожа этого бледного мальчика, завёрнутая в штандарт Анну и отосланная ему с синим братом. Возможно, ярость и жажда мести придаст Анну сил для последней битвы с Львом Львов, но больше никаких перемен не будет. Анну убьёт Льва и станет Львом — а Мироздание останется на месте. Лянчин соберётся с силами, Анну наступит на горло любому недовольному — о, у него будет много ненависти и возможностей! — а потом, возможно, придёт время для вымечтанной нынешним Львом войны с севером. Если не Анну, то его дети сотрут Тай-Е в щебень. И порядок вещей останется прежним — Анну только вычистит его.

Вместе с маленьким Ча я убью Льва и убью сомнения, думал Бэру. Я убью вместе с ним ересь Анну. Я сделаю благое дело.

Я убью варварскую свободу севера. Северную искренность, вызывающую вспышки острой боли. Готовность к жертве не ради священного искуса, а ради плотской любви. Жертвенность — свойство любви духовной, не мирской. Жертвенность останется там, где ей быть надлежит — в Синей Цитадели. А мир останется там, где ему быть надлежит.

В повиновении, порядке и… ну да, в рабстве. Свободны были волки Линору-Завоевателя — до тех пор, пока их не поработила ими же и созданная империя; теперь и Лев — раб своих рабов. А свобода Кши-На — дело времени. Мы распространим рабство, повиновение и порядок вместе с Истиной. И как же это просто! Мешает лишь мышонок, которого можно раздавить в кулаке — он не успеет ни пискнуть, ни укусить… Этим мы спасём и Синюю Цитадель тоже — от сомнений, которые режут, как закалённое стальное лезвие…

— А кстати… — Бэру уже принял решение, от которого ледяная игла застряла под лопаткой, но решение вовсе не обязательно было осуществлять сию же минуту. Надо было выяснить ещё один вопрос, последний. — Рэнку, Соня — он с вами?

Рэнку надо забрать оттуда. Рэнку будет наш, мой, подумал Бэру. Теперь, когда Лев не помешает это сделать, я заберу мальчика, который станет моим воспитанником и преемником. Рэнку должен ненавидеть и презирать и Прайд, и Львят-смутьянов, и всю эту северную свободу, причиняющую страдания…

— Рэнку пребывает в Обители Цветов и Молний, — сказал Ча, и его глаза влажно блеснули. — Он оставил мир по доброй воле, с помощью женщины, которой доверял, как сестре… потому что ему было невыносимо вернуться домой. Мы развеяли его пепел в расцветающем саду — и Анну поклялся, что никогда не позволит так унижать человека, наделённого высокой душой, а Львята Льва плакали и жгли бумажные цветы. Мне жаль, Учитель — но Лянчин причинил Рэнку столько боли, что он предпочёл навеки остаться в Кши-На.

— Рэнку хотел быть синим стражем, — вырвалось у Бэру. — Почему же…

— Он выбрал, — сказал Ча. — Не стоит обсуждать или осуждать выбор того, кто страдал больше, чем заслужил, Учитель. Я даже не скажу, что вы должны были помочь ему — потому что и я не в праве осуждать. Вы ведь не принадлежите себе?

Бэру скрипнул зубами. Я заикнулся — и замолчал, как только мне приказали молчать, подумал он. Повиновение и порядок, будь оно проклято! Забавно, забавно: считать себя воплощением благородства, Чистым Клинком, благо это прозвище дал, так сказать, народ — и ощутить себя трусом, подлецом и предателем одновременно перед чистыми глазами языческого мальчишки, который ради своих прекрасных иллюзий оставил свой дом и отправился на смерть… Чудесно, нечего сказать.

— Ты умрёшь сегодня, — бросил Бэру, щурясь. Как оплеуху. Что теперь скажешь?

— Жаль, — тихо сказал язычник, опуская голову. — Как жаль…

— Что сразиться с Анну не выйдет? — Бэру с удивлением услышал в собственном голосе отвратительное злорадство — и его снова замутило.

— Анну говорил мне, что вы — благословенный клинок, который сам выбирает себе руку, — сказал Ча, разглядывая букашку, ползущую по половице. — Он не сомневался, что вы выберете руку Творца, Учитель, а вы, мне кажется, готовы выбрать руку мёртвого Льва, — Ча поднял глаза, полные слёз, и Бэру вдруг с ужасом подумал, что эти слёзы вызваны не страхом, а жалостью или, точнее, действительно, сожалением. О жизни — и о нём. Творец мой оплот, разочарованием, тяжёлым разочарованием! — Быть оружием мертвеца против живых — разве это достойная участь, Учитель?

— Ты понимаешь, что с каждым словом приближаешь смерть? — спросил Бэру.

— Да. Я вижу, вам тяжело меня слушать, Учитель. Я тоже исходил из неправильных посылок — мне казалось, что вы не станете убивать говорящего правду. Простите, — закончил Ча кротко.

Бэру прокусил губу насквозь, ощутив солёность собственной крови.

— Ты хоть представляешь себе, что чувствует человек с содранной кожей? — спросил он наотмашь.

— Смутно. У нас в Кши-На так не казнят даже убийц… но догадываюсь, конечно… А вы хотите причинить боль мне или Анну, Учитель? — вдруг спросил Ча тоном спокойного понимания. — Неужели они все настолько ошибаются в вас, а вы можете делать правильные политические подлости в духе мёртвого Льва? Или… это месть лично мне?

— Шису! — рявкнул Бэру, поворачиваясь на каблуках.

На террасу вошёл брат из караула и склонил голову, ожидая приказаний. Ча вморгнул слёзы и посмотрел вопросительно.

— Шису, — приказал Бэру, чувствуя, как потихоньку отлегает от сердца, — отведи северянина наверх, в свободную келью. Пусть ему дадут поесть — и присматривай, чтобы он не шлялся по Цитадели!

— Благодарю, Учитель, — сказал Ча, и Бэру снова послышалась тень насмешливой улыбки в его голосе. Вот же дрянь, подумал Бэру с какой-то даже нежностью, а Ча продолжал. — Простите, я не выбрал момента сказать, как меня восхищает сад Цитадели. Столь прекрасных мальв я не видал никогда.

Он отдал поклон и вышел за Шису походкой рассеянного ребёнка, а Бэру, слизывая кровь с губы, остался думать.

Запись №148-03; Нги-Унг-Лян, Лянчин, Чангран.

Чангран горит. Чёрный чадный дым заволок горизонт, встаёт над городской стеной грибовидной атомной тенью. Синяя Цитадель ощетинилась ракетным комплексом — и я отчётливо вижу, как ракеты наводят в сторону нашего походного госпиталя, нескольких стандартных палаток из брезента цвета хаки, с красными крестами. Меня трясёт от ужаса и беспомощности. Анну смотрит в бинокль в сторону Дворца, откуда, пыля, идёт колонна БТРов. Юу говорит: «Не прикидывайся, Ник. Ты прекрасно знаешь, что нам нужны молнии, которыми вы, полубоги, располагаете. Трусишь, да? В тылу отсидеться хочешь?» Ар-Нель, неожиданно роскошный, в расшитом кафтане по щиколотку, с длинными серьгами в ушах, увешанный ожерельями и браслетами, как дома, крутит в пальцах веточку цветущего миндаля и говорит, презрительно воздев глаза и обращаясь к потемневшим небесам: «Ах, драгоценный Л-Та, вы же знаете, что Кодекс Этнографического Общества предписывает милейшему Вассалу Нику позицию полного невмешательства ни во что! Какие молнии, оэ! Нет у землян молний. Спутники с ядерными зарядами на орбите, вероятно, есть, но бластеров у них тут нет, я вас уверяю…»

Кто-то гладит меня по щеке — и я словно с высоты падаю.

Небо начинает светлеть — прозрачный предрассветный полумрак. Прохладно. Отчаянно несёт гарью. Тело ломит, особенно шея — я, оказывается, лежу на полупустом мешке с зёрнами «кукурузы», ласково обнимая обломки ящика. Рядом со мной — Марина и Ри-Ё, в одежде, перемазанной копотью, с осунувшимися усталыми лицами.

— Я что, спал, что ли? — глупо спрашиваю я, ощущая прилив бесконечного счастья.

Марина улыбается, кивает. Ри-Ё говорит, протягивая расписную глинянную чашку с надбитым краем:

— Учитель, хотите сяшми? Надо просыпаться, простите меня. Господин Анну говорит — скоро будет бой.

Только сяшми мне сейчас не хватало… Я тру глаза, Ри-Ё отставляет чашку, придвигает миску и берёт кувшин с водой. Я умываюсь и постепенно начинаю соображать.

Почти все мои пациенты спят. Раненых больше, чем мне казалось; когда мы успели всем помочь — не постигаю… Волки притащили сюда, к базарному трактиру, тюфяки из тюфячной лавки и какое-то тряпьё разной степени ценности — госпиталь выглядит, как лагерь беженцев. Кирри по третьему кругу замораживает ожоги и колет обезболивающее нашим обгоревшим; среди них — и тот самый дворцовый волчара, с которым мы сцепились ночью. Он притих, устал от боли и больше не отказывается от помощи. Соотечественники Кирри спят в куче, как котята, сложив друг на друга руки-ноги. Подруга-трофей дремлет на коленях у Юу, сцепив руки у него на пояснице. На ней — чистая рубаха, её ноги прикрыты вышитой занавеской, Юу гладит её по плечу и смотрит с болезненной нежностью, которой, казалось бы, на войне совсем не место. Да этой парочке вообще здесь не место! И Элсу, спящему тяжёлым сном лихорадящего рядом со своей бессменной телохранительницей Кору — тоже! Интересно, здесь у нас тыл?

И надолго ли?

— А где Анну? — спрашиваю я.

— Расставляет своих людей, — говорит Марина. — Эткуру и Ви-Э с ним. Ему нужны все; видишь, оставил тут только раненых и северян. Боится за послов… впрочем, Дин-Ли с ним. Я сама задержалась только потому, что за вас как-то неуютно. Мы в самом центре событий. Трудно быть уверенной в чём бы то ни было… Хочешь поесть?

Я не уверен, но киваю. Марина разворачивает кусок полотна, вытаскивает пару лепёшек, пахнущих гарью, и сильно пахнущую гарью копчёную козью ногу. Ри-Ё разливает в разнокалиберные чашки сяшми из вместительного и очень изящного чайника тёмной глины, с прихотливым рельефным орнаментом в виде цветочных гирлянд. Сяшми тоже отдаёт гарью — что делает благородный напиток уж совсем нестерпимой гадостью. Подходит Кирри, присаживается на корточки и отрезает кусочек мяса стеклянным ножом. Ри-Ё подаёт очередную чашку сяшми Юу, тот выпивает залпом. Просыпается лянчинка, облизывает губы — мы даём ей воды со стимулятором, она жадно пьёт. Я смотрю на неё: метаморфоза идёт на всех парах, на удивление хорошо, будто у них с Юу был тщательно спланированный поединок по страстной любви. Она украдкой ощупывает сквозь рубашку собственную грудь; вид у неё трогательно беззащитный и несколько потерянный. Юу что-то шепчет лянчинке на ухо, и она прижимается к нему, зажав его одежду в кулаки. Они откусывают от одного куска лепёшки и пьют сяшми из чашки Юу.

— Умная, — негромко и одобрительно говорит Кору. — Вот я была та ещё дура…

В городе страшно тихо. Мне кажется, что я слышу какие-то далёкие звуки, но это, вероятно, только кажется. Самый тихий час, последний перед рассветом. Ловлю себя на мысли, что страстно не хочу, чтобы он кончался. Я боюсь за своих друзей. Я впервые в жизни вижу войну изнутри — и она уже надоела мне до невозможности. Я её ненавижу.

Слышатся шаги. Кто-то оступается на обломках баррикады.

Кору фокусным движением вытаскивает из-за спины пару пистолетов.

— Не надо, — говорит Марина. — Это Дин-Ли.

Кору кладёт пистолеты рядом с собой. Дин-Ли возникает из-за закопчённой стены, как привидение. Кланяется так светски, что это странно видеть здесь.

— Уважаемая Госпожа А-Рин, — говорит он извиняющимся тоном, — вы просили предупредить, когда изменится обстановка. Обстановка изменилась. Я бы настоятельно посоветовал вам, Уважаемая Госпожа, остаться здесь, по крайней мере, пока.

Марина стряхивает крошки с рук и встаёт.

— Всё так плохо?

— Плохо. Везут пушки от Дворца. Из Данхорета прибыл гонец, сообщивший, что армия на подходе.

Марина внезапно улыбается.

— Погодите, Дин-Ли, милый… Кому гонец сообщил?

— Анну… — Дин-Ли тоже улыбается. — Да, но это ничего не значит.

— Я так не думаю, — говорит Марина. — Мы идём вместе. Ник, ты останешься с ранеными — и я пришлю сюда людей, как только появится возможность.

— Вообще-то, хорошо бы, — говорит Юу. — Если что, раненых перережут первыми. Здоровых здесь маловато, защищать их некому…

Мы переглядываемся — и глаза Марины темнеют.

— Дорогой Л-Та, я каждую минуту буду думать об этом, — говорит она. — Ник, я надеюсь на вас.

— А-Рин, я люблю тебя, — говорю я, нарушая кшинасский придворный этикет. Но не могу не сказать.

— Ты так и не перестал быть варваром с диких гор, — сокрушённо вздыхает Марина, вызывая смешок у северян — и уходит вместе с Дин-Ли, унося с собой половину моего сердца.

Что меня всегда удивляло, так это белизна рассвета…

Закат почти всегда, во всех мирах, багров, кровав, залит расплавленным золотом, пурпурен — что-то такое в нём патетическое, драматическое, тревожное… этакие пышные похороны дня по всем классическим канонам. А вот новый день рождается негромко и неярко. Чуть заметная позолота, еле ощутимая розоватость — в море утренней белизны, нежно и светло, внушает радость и надежду, просто прогоняет тьму и всё, без всякого пафоса, нажима и напряжения. И — редко наблюдаемое таинство: на закате мы бодрствуем, совы, так сказать, а на рассвете мы спим. Наверное, поэтому оптимистов на белом свете меньше, чем пессимистов…

И вот небо над Чанграном такое белёсое, еле-еле розоватое, чуть золотистое, и воздух пахнет утром, свежим утром с примесью горелого дерева, тряпок и мяса — и я это всё ощущаю, как последние минуты тишины. Обожжённый волк, чьи щека, подбородок, шея и грудь уже не выглядят, как ночной кошмар — покрыты сероватой пенкой «заморозки», регенератора для тканей, повреждённых термически, вдруг садится на тюфяке, поджав ноги, прикусывает костяшки пальцев и начинает плакать. Без рыданий и прочих спецэффектов, но слёзы льются потоком.

— Тебе больно? — спрашивает Кирри.

— Меня-то за что убьют вместе с вами?! — выдыхает он тихо и отчаянно, в смертной тоске. — Я-то Льва не предавал, я — наоборот, что ж, я виноват, что ли?!

— Вот за это мы и воюем, — говорит Кору. — Ты не предавал, а тебя предадут. Тебя уже списали со счетов, дурак ты. И никому ты ничего не докажешь — тебя назовут врагом и казнят, как врага, в тебя будут плевать, а тебе только и останется, что распускать сопли и тратить влагу в пустыне. И знаешь, брат, это ведь всегда так: пока ты плюёшь — всё кажется хорошим и правильным, а стоит только понять, что будут плевать в тебя — так и открываются глаза. Появляется охота скулить: «А за что меня-то? Я же был хороший, как все, как велели…» Скажи, права ли я?

— Ты — женщина, — пренебрежительно бросает волк.

— Тебя надо было обрезать, чтобы ты лучше понял, чего стоишь на этой земле? — усмехается Кору. — Зря вас жалеют, зря. Нас всех надо возить мордой по грязи, пока не поймём…

Просыпается Элсу, трёт глаза, сипло говорит:

— Кору, ты чего бранишься?

Кору тут же забывает про волка, наклоняется к своему Львёнку, помогает ему устроиться удобнее, даёт напиться:

— Как ты, командир? А?

— Хорошо молился, — шепчет Элсу. — Творец, видно, услышал.

И мне кажется, что я слышу далёкий топот копыт. Кавалерия идёт? Это даже не столько звук, сколько ощущение вибрации почвы, воспринимаемое спинным мозгом больше, чем ухом.

Всадники и пушки.

— Ник, — вдруг говорит Юу, — это Рийну. Я… мне очень хочется, чтобы она жила. Мы, знаешь… встретились глазами в драке… и вышло что-то… я не думал, что на войне так бывает. Нам всё стало неважно. Бой, не бой… мы одни были среди этой свалки. Хок, Ник, мы ведь ни о чём не думали, ни о наших странах, ни о вере… Солдат говорит «трофей», когда ему неловко сказать «возлюбленная»…

Рийну кивает, прислонившись к плечу Юу как-то совершенно по-родственному. Юу обнимает её и прижимает к себе.

— Если всё это выгорит, — говорит он, — я поговорю с её родителями. Объясню. У нас будет свадьба, знаешь, правильная свадьба, с Озером Звёзд, с пионовыми пирожными, с целованием клинка… чтобы все видели, весь Чангран — мы друг другу принадлежим на равных правах. Просто — Небеса судили ей быть женой, а мне — мужем. А вот если я умру сегодня…

— Тогда и я умру, — вдруг спокойно и твёрдо говорит Рийну. — Разве мне тебя простят когда-нибудь, если ты умрёшь, а твои Львята проиграют? Думаешь, я после этой ночи смогу быть рабыней у всяких озабоченных гадов? Прости, Барсёнок, этого не будет.

Юу целует её руки, отстраняет их от себя — и заряжает пистолеты.

— Мы уедем в Кши-На, — говорит он, улыбаясь. — В Тай-Е, в город, прекраснее которого нет на свете, в Тай-Е, к моему Брату, к моим Сестричкам и к моей Сестре-Государыне. И ты будешь придворной дамой, самой красивой из всех, а я нарисую тебе на веере двух фениксов.

— Почему? — спрашивает Рийну и заряжает третий пистолет.

— Фениксы означают полёт душ. Мы взлетели в небеса и встретились под самым солнцем, — говорит Юу и прислушивается. — В наших сердцах раскрывались цветы и сияли звёзды… у меня никогда не получатся такие дивные фениксы, как у Ча, он рисовал лучше всех при дворе… но тебе понравится…

— Мне понравится, — говорит Рийну. — Ты убьёшь меня, если не будет другого выхода, Барсёнок? Если у меня не хватит сил?

Юу кивает.

— Посмотрите, как эти двое друг друга хоронят! — фыркает Кору. — Спасибо, братья-сёстры, лошади дворцовой стражи увязнут в этом море соплей, мы победим!

Элсу невольно улыбается — и Юу с Рийну смеются. И мы слышим пушечный залп — и далёкую пальбу из ружей.

Просыпаются нори-оки, тянут Кирри за одежду, расспрашивают вполголоса; он, присев рядом на корточки, говорит и улыбается — как взрослый, успокаивающий детей. Раненые волки, накаченные стимуляторами, мечутся во сне. Ри-Ё смотрит на меня вопросительно: «Началось?»

Рийну делает попытку сесть — и еле сдерживает крик.

— Скоро пройдёт, — говорит Юу, и вид у него такой, будто это он ломается.

— Анну встретил наших у Дворцовых Ворот в город, — говорит Рийну сквозь зубы, пытаясь вморгнуть выступившие слёзы. — Это не по нему. Это он. Со сторожевых башен.

— А наши-то, — бормочет обожжённый волк, — наши у Дворцовых… ночная стража… что с ними? Мёртвые? Предали?

— Половина на половину, наверное, — предполагает Кору.

Элсу сжимает кулаки.

— Там Анну, там Эткуру… а я тут…

— А ты, командир, сунулся под пули вместо того, чтобы смотреть и слушать, — говорит Кору с ласковой укоризной. — Потому что ухитрился оскорбиться, когда дворцовые псы орали всякую ересь. Всегда был вспыльчив, Львёночек…

— А где Мидоху? — вспоминает Элсу.

— Убит.

— Ох…

— Война, командир. И мне жаль…

Пушки грохочут снова.

— Идиоты, — бормочет обожжённый волк. — Куда же они лезут?! Канониры Анну стреляют со стен — наши на тракте, как мишени…

— Ждали, что Анну сделает так же, — усмехается Рийну, кусая губы. — Ждали людей Анну, стоя на стенах, держали фитили наготове, думали, он сдурит — а теперь сами творят эту глупость.

— Или это — предательство! — рычит обожжённый. — Кто-то во Дворце решил положить братьев у этих адовых ворот, суки!

— Они просто не верят, что Чангран уже наш, — говорит Кору презрительно. — Они думают, что им дадут прогарцевать по городским улицам, а мы будем лежать тут ниц, в пыли, и ждать, когда они нас расстреляют! Ох, и дерьмо же…

Элсу смотрит на Кору с тихим обожанием.

— Кору, солнце моё, метаморфоза превращает в бабочек северянок, но не тебя! — говорит он восхищённо, и Кору прячет в ладони довольный смешок.

— Правильно делает, — говорит Рийну. — Всё делает правильно. Мне нравится твой командир, Барсёнок.

— Ненадолго, — говорит обожжённый. — Если девка права, то наши ещё опомнятся.

— Меня называешь девкой, ординарца Львёнка? — удивляется Кору.

— А как тебя называть, братом?! — огрызается обожжённый волк и тоже удивляется, потому что реплика вызывает смех не только у Элсу, Юу, и самой Кору, но и у проснувшихся раненых.

Канонада, тем временем, превращается в настоящую артиллерийскую дуэль. Грохот разрывов. Стрельба из пистолетов почти не слышна за пушечной пальбой.

— Ага. Наши развернули лафеты, — говорит обожжённый. — Сейчас высадят ворота — и в преисподнюю…

— Наверное, — соглашается Рийну. — А чему ты радуешься? Тебя, брат, обрежут или прирежут — и разбираться не будут, за кого ты переживал.

— Как можно быть настолько развратным типом, чтобы рубиться с врагом, а думать о его теле — не постигаю, — бормочет обожжённый, но это уже просто попытки заглушить страх и ощутить себя на высоте.

Мне кажется, что я слышу в грохоте пушечных залпов треск и хруст ломающегося металла — и канонада делается реже, зато снова слышны выстрелы из пистолетов, вопли, кажется, и дикий визг лошадей.

— Они в городе, — говорит Кору. — Или сейчас войдут. Драка в воротах.

— Нет, — говорит Элсу, кусая губы. — Может, ещё и нет. Ворота по-всякому легче оборонять, чем войти в них.

Мне становится нестерпимо сидеть здесь, когда там идёт бой. Там наверняка нужна моя помощь. Я не выдерживаю.

— Элсу, — говорю я, — Юу, ребята, простите меня. Там — раненые, а я с лекарствами — здесь. Всё равно тут от меня мало толку.

Ри-Ё и Кирри встают, но я качаю головой.

— Вам оставлю снадобья, убивающие боль. Вот и вот. Кирри умеет этим пользоваться. Вы тут — за меня. А мне нужен кто-нибудь, кто знает город и может идти. Есть такие?

— Я, — неожиданно говорит обожжённый волк. — Побежали смерть искать, а, язычник? — и смеётся той половиной лица, что целее.

— Я бы ему не верила, — говорит Кору.

— Ну а я верю, — улыбаюсь я и помогаю обожжённому подняться. — У него там тоже раненые братья, видишь ли. А ещё он боится умереть в компании диссидентов, а не в бою. Да?

— Да, — говорит обожжённый. — Меня звать Нухру ад Эра. Пойдём, Ник, поглядим — душа болит сильней, чем рожа, Творец мой оплот…

— Чангран — такой красивый город, — говорит Кирри дрожащими губами. — Посмотри на него, Ник…

Ри-Ё держит пакет с ампулами, кивает. Его глаза полны слёз.

Кирри подаёт Нухру меч, а Юу — заряженные пистолеты. Нухру затыкает пистолеты за пояс жестом мультипликационного разбойника.

— Хочешь сам себе естество отстрелить и в Синюю Цитадель уйти? — спрашивает Кору, но Нухру не обращает на неё внимания. Он слушает — и тянет меня за рукав.

И мы бежим с базарной площади по вымершим утренним улицам, мимо наглухо закрытых дверей и ворот, в сумраке вторых ярусов городских зданий — а по улицам постепенно расползается туман порохового дыма, и я слышу… людей слышу.

Не только оружие. Бой совсем рядом.

— Тебе не больно, Нухру? — спрашиваю я на бегу.

— От резких движений только, — выдыхает он. — Волшебство. Я в курсе, что ожоги обычно дико болят — гуо тебя поцелуй, Ник, как ты это делаешь…

— Рубцы останутся, — говорю я зачем-то.

Нухру неожиданно прыскает, как девушка.

— Вот и славно. Девкам не помешает, а парни не позарятся! — и останавливается.

— Что? — спрашиваю я.

— Площадь перед воротами, — Нухру машет рукой на поворот улицы. — Замедлись, подстрелят.

Мы осторожно заглядываем за угол дома.

На площади — свалка. Бойцы спотыкаются о трупы. Ворота разнесли ядрами в клочья, обломки чугунной решётки и тяжёлых створов валяются на разбитой мостовой. Пяток разбитых телег и какие-то бочки используются нашими, как прикрытие для стрелков — но как они разбирают в общей сутолоке рукопашной, по кому стрелять, не постигаю. Сверху, с городской стены, палят из пушек по наступающим — но выстрелы всё реже. Всё вокруг затянуто дымом — и я мало что могу разобрать. От едкой пороховой вони тяжело дышать.

И тут меня осеняет, что, в сущности, я не знаю, что делать. Я — сугубо штатский человек, и я — последний землянин, который обнажит оружие в чужом мире для чего-нибудь, кроме тренировки, игры или попытки достичь взаимопонимания. И сейчас — никого из них я не убью.

Я не могу, не имею права их убивать.

Следовательно, сейчас убьют меня. Я спокойно, как-то отстранённо, это понимаю — и обвожу площадь внимательным взглядом, следя за качеством передачи изображения. Для далёкой Родины — напоследок.

На брусчатке, в метре от моей ступни — тонкая рука в медном браслете, воскового цвета, заканчивающаяся у локтя лохмотьями красного мяса и белой торчащей костью; и почему для меня в этой бойне должны быть какие-то исключения? Потому что я тут наблюдатель?

Нухру вдруг резко толкает меня в плечо — пуля обдирает мне щёку и выбивает фонтанчик каменной крошки из стены дома.

— Дурак ты, — шипит Нухру и тянет меня за руку по какой-то сложной траектории. — Не дёргайся, ты, я твою шкуру спасаю, чтоб не подстрелили тебя, дурака…

Мы пробираемся вдоль стен, по периметру площади. Нухру дёргает меня то и дело, останавливает или заставляет двигаться быстрее — и я, убей меня Бог, не понимаю, какая ему в этом корысть.

— Куда ты меня тащищь, друг дорогой, а? — спрашиваю я, когда мы оба вжимаемся в нишу у разбитого фонтана, а в ворота влетает ядро, врезавшись в стену метрах в десяти от нас. Брызжет щебень, какие-то осколки… вытираю лицо — больно…

Нухру стоит так, что у меня закрадываются подозрения: он намерен закрывать меня собой.

— На стену я тебя тащу, — говорит он. — Куда же ещё? К Анну твоему. И я тебя туда дотащу живым, чтоб ты сдох, — и снова дёргает за руку. — Пригнись, дылда… нет, наши — идиоты всё-таки… по кому они сейчас-то садят из пушек, отцов их пообрезать…

Этого парня я совершенно перестал понимать. Он лупит меня плечом о каменный выступ, который раньше был, наверное, какой-то архитектурной деталью, он стреляет из пистолета куда-то в пороховой дым и белый свет — в кого-то, я всё-таки думаю, он заставляет меня прижаться к стене — и тут нас замечает волчица с растрёпанными кудрями и окровавленным мечом.

— Ник! — кричит она радостно и перепуганно, и они вдвоём с Нухру начинают меня защищать изо всех сил — отбиться уже невозможно.

В их глазах я — штатский недотёпа, и они совершенно правы. Они — наша волчица и волк из Дворца — действуют заодно, слаженно и чётко; Нухру что ж, теперь на нашей стороне?!

А я, как полагается недотёпе-этнографу, мешаю людям спокойно воевать.

Нухру и волчица парируют удары, предназначенные мне. А я прохожу полем битвы, не обнажив меча — и мне не дают остановиться, чтобы помочь юному волку, лежащему на мостовой, который кричит и хватает меня за ногу. Меня волокут волоком, пули свистят, кажется, у самого лица, я чувствую себя, как замороженный, но пытаюсь сопротивляться своим милым друзьям, которые рискуют собой из-за меня.

— Иди же, иди! — вопит Нухру и бьёт меня в спину кулаком, а волчица тянет меня за руку, а я пытаюсь вырываться и говорить, что вот там же раненый, и со стены бухает пушка, а на той стороне визжит лошадь, и кто-то стреляет из мушкета старого образца у меня под самым ухом так, что я чуть не подпрыгиваю, и передо мной кто-то распахивает дверь в темноту, а Нухру и волчица вталкивают меня во мрак, воняющий кошачьим аммиаком, и я чуть не падаю на ступеньки, а сверху — свет, и я бегу наверх.

И меня хватают за руки изо всех сил прежде, чем я успеваю что-то сообразить.

— Ник, миленький, жив! — выпаливает Ви-Э и тащит на солнечный свет, с лестницы, расположенной внутри стены, на смотровую площадку и дорожку для дозорных. — Хорошо, что ты пришёл. Мой Лев ранен, а у А-Рин кончилось лекарство.

Здесь воюют, как дело делают. Волки и волчицы с пистолетами и ружьями — у бойниц. Дин-Ли и волчица, с ног до головы в пороховой копоти, как черти, льют воду на пушки; это бесполезно, впрочем — ядер больше нет. И на смотровой площадке, прижавшись спинами к зубцам, защищающим бойцов — Анну, Эткуру и Марина. Три стратега, изучающие обстановку.

У Эткуру на плече — повязка из платка, вымокшего в крови. И я подхожу остановить кровотечение и наложить нормальный пластырь, тут же ощутив себя в своей тарелке. А Марина говорит:

— Вовремя, Ник. Взгляни туда.

Туда? А что там такого? Бой за город, я это видел снизу. Подробно. Я вкалываю Эткуру стимулятор, и он сжимает мою руку:

— Вряд ли понадобится, Ник, но спасибо всё равно, — и снова поворачивается туда, куда все они смотрят.

И я, в конце концов, смотрю.

Непонятно, на чьей стороне перевес. Пожалуй, скорее, на нашей. Во всяком случае, основные силы Дворца ещё не в городе. Но я тут же понимаю, что это — дело времени.

Примерно в километре от стены, за месивом из убитых людей и лошадей, за опрокинутыми и просто брошенными пушками, за разбитыми повозками, за воронками от разрывов — правильным каре, неподвижным до ужаса, выстроены всадники. Сотни три, наверное, всадников — а с флангов их окружают так же неподвижно стоящие пешие солдаты. Все в синем, с лицами, прикрытыми капюшонами. И боевые кони под синими чепраками.

Просто — люди Синего Дракона стоят и ждут, что будет. Ждут момента или приказа вступить в бой — свежие силы Льва Львов, и, как говорят, лучшие бойцы Лянчина. И самые беспощадные.

И где-то среди них — хирург Инту, с его умными девичьими глазами и тенью улыбки. «Скоро мы все узнаем истину». Зачем же Дракон тебя посылал, Инту? Ведь вы всё равно дорежете тех, кто уцелеет — даже тех, кого ты лично перевязывал…

Анну с чёрными синяками под ввалившимися глазами, облизывает губы, искусанные в кровь.

— Всё, Ник. Я думал, мы отбились — но пришли синие. Я надеялся — они не придут. Нет. Всё было зря.

— А Творец, Анну? — вдруг говорит Марина.

— Что? — он удивляется, поворачивается к ней всем телом. — Что ты говоришь, сестра?

— Творец, Анну. Господь. Небеса. Молись, — говорит она тихо и страстно. — Разве не это — последняя надежда правоверного? Ты ведь веруешь, Анну? Молись.

Анну смотрит на неё расширившимися глазами. Он поражён. А Марина рявкает на нас с Эткуру:

— Ну! Зовите силы небесные! Мы же правы, братья! Молитесь! — и обращается к разгорающимся утренним небесам по-русски, страстным, почти фанатичным тоном, с огнём в горящих очах. — Дядя Ваня, говорит резидент Санина, основание экстренной связи — операция «Знамение». Не обошлось. Свяжи меня с Юйти. Каскад готов? Ориентируйтесь на мой сигнал, объект — в полутора метрах от меня. Даю отсчёт. Десять, девять, восемь…

Наши вышвыривают верных за ворота — и останавливаются: теперь и они видят. Уцелевшие канониры Дворца заряжают пушки последними ядрами. Строй синих вздрагивает — и кони делают шаг.

Львята и волки смотрят на Марину — а Марина кричит в небо:

— Четыре! Три! Два! Давай! — и воздевает руки.

И в прозрачной, ещё не выгоревшей небесной лазури вдруг ослепительно вспыхивает алое и золотое пламя, и восходящее солнце раскалывается радужным порталом — и из него собирается огромный и осиянный огненный лик лянчинского Творца, тонкий, мудрый и строгий, как на классическом храмовом барельефе, только живой. И все живые поворачивают головы, смотрят, щурясь, не в силах выдержать нестерпимого света — и падает тишина.

А Творец, голограмма, мираж, знамение, наше рукотворное чудо, простирает длань над Чанграном, над нашей крепостной стеной, над нашими головами, длань — размером с космический крейсер, и легчайший блик от её сияния скользит по нашим лицам — и белые цветы миндаля, или белый снег Кша-На, или манна небесная, сыплются с солнечных пальцев и тают, не долетая до земли. Цветочная метель над Чанграном, над городом без проклятия, над головой Анну, вставшего в рост, когда все остальные рухнули на колени или попадали ниц — цветы Анну, цветы Лянчина, цветы — общий для всех нги символ мира, любви и детства, цветы — древний и забытый сто лет назад, но снова принесённый на эту землю выстрадавшими его смысл бойцами с севера символ любящей женщины, будущего плода, материнства.

Видение, закончившее войну, держится минуты четыре-пять — и медленно растворяется в небесах. И солнце снова — только солнце, но всем понятно, что сам Творец смотрит из сияющего диска его, и все, наши, тамошние, синие, сломав свой совершенный боевой порядок — подходят к крепостной стене, задрав головы, чтобы попытаться увидеть Анну и высшую справедливость… а Анну стоит, опираясь руками на край бойницы, слизывает кровь с губы и смотрит, как эскорт синих стражей сопровождает к въезду в крепость двух всадников.

Высокого седого бойца, сидящего в седле, как мог бы сидеть пожилой эльф, и маленького светловолосого юношу в синем плаще…

* * *

Анну бы сбежал по лестнице вниз, и схватил бы коня за повод, и придержал бы стремя — но на него напал какой-то странный столбняк. Он только пожирал подъезжающих глазами и пытался уместить в голове то, что произошло.

Он чувствовал на себе взгляд Эткуру — почти благоговейный — и слышал, как волки под стеной выкрикивают его имя, но именно сейчас, когда вера получила абсолютное подтверждение, Анну веровал в высшие силы меньше, чем когда бы то ни было.

Если бы кто-нибудь рассказал Анну, что он своими глазами узрит лик Творца в сиянии славы — и, созерцая сей лик, будет прикидывать, каким механическим фокусом это сделано — ох, не поверил бы Львёнок ещё полгода назад. Скептиком его сделал Ар-Нель. Скептиком его сделала и лекарская наука Ника.

Ведьмаки, подумал он о Нике и А-Рин без малейшей неприязни, просто принимая очевидный факт, разве что — с некоторой иррациональной усмешкой. Убивать им вера запрещает, а колдовать — нет, помогли, чем могли. Кощунство? А Святой Совет — не кощунство?

Аргумент для синих. И вернули Ар-Неля.

Считать ли это краденой победой? Или — хороши все средства?

Внизу вопят: «Творец — за тебя, Анну!» — что ответить?

А если эти двое — или трое? может, и Ар-Неля надо считать? — так уверовали в справедливость, что ИХ, а не Анну, истовая вера нарисовала этот лик на солнечном диске? Тогда — почему же ведьмаки?

Я ведь тоже веровал в справедливость. Я имел веры побольше, чем с семечко т-чень, так почему бы и моей вере не осыпаться лепестками с небес в тот момент, когда всё кажется конченным, подумал Анну, чувствуя, как каменный панцирь постепенно исчезает с сердца. А если — это мы все, а не только трое? Если — все мои женщины, если все преданные братьями и отцами волки, если все чангранские рабыни, если все обрезанные мальчишки, у которых не было детства и не будет юности, если все тени всех убитых — ТОГДА это настоящий лик?

Как я вообще могу сомневаться, вдруг чётко и ясно высветилось в сознании Анну. Как бы не было создано это знамение, чьими бы молитвами, чьими бы заклятиями или проклятиями — выразило оно именно то, о чём, так или иначе, думали все.

Ар-Нель говорил, что верит в истину. И я верю в истину. А наша попытка исправить зло — это и есть истина. Точка.

Анну улыбнулся Эткуру и сказал:

— Пойдём вниз, брат. Нас ждут там.

И они спустились на площадь у дворцовых ворот, где ждали и синие, и мирские, и северяне, и южане, и целые, и раненые, и мужчины, и женщины — в одной толпе, а мёртвых покрыл освящённый самим Творцом миндальный цвет. Анну шёл — и бойцы касались его одежды, потерявшей цвет от копоти и крови, даже синие братья, которым устав не велит никаких праздных прикосновений. И в это самое время у городских ворот, отпирающихся на чойгурский тракт, стояла армия из Данхорета, успевшая к знамению, но опоздавшая в бой — и Нуллу-Львёнок не знал, что ему теперь делать: то ли уводить бойцов назад, попытавшись что-нибудь соврать, пока никто не опомнился, то ли сбежать прямо сейчас, дёрнув верблюда за кольцо в ноздрях — потому что вряд ли станут догонять.

Наимудрейшему Бэру придержали стремя его братья. А Ар-Нель смотрел на Анну с седла странным, отрешённым каким-то взглядом. И спрыгнул с коня, когда Анну подошёл.

Он выглядел очень усталым, и синий плащ Цитадели прикрывал жалкие затрёпанные лохмотья. Церемониальный меч Вассала Двора Тай-Е, меч Барсёнка сиял на его бедре — но вместо ожерелий из топазов и золотых фигурок его шею украшал замызганный шнурок с теми самыми Стрелами Небесными, дарёными, наидешевейшими, наивным деревенским талисманом. И он смотрел без всякого, кажется, ожидания, напряжения и надежды. Даже без радости.

И Анну с невероятным трудом погасил в себе дикое желание заорать на толпу глазеющих и вопящих приветствия и клятвы: «Да ради какой грязной гуо вы тут торчите-то все?!! Пошли вон! дайте сказать… два слова… брату…» — но в действительности он не мог не только орать, но и говорить.

— Благие Небеса, как ты невероятно велик, Лев, — сказал Ар-Нель с той самой ледяной иронией, которая бесила и очаровывала Анну с первого момента их знакомства. — Я не уверен, что смею обращаться с жалкими речами к такой блистательной особе, как Лев, избранный не только людьми, но и Небом. Целую твои руки и прошу позволения говорить в твоём присутствии.

Но не шелохнулся. Но Анну понял всё и даже больше, чем всё. И — силу и ярость боя, который выдержал и в котором победил Ар-Нель, там, в Цитадели, где в его распоряжении были только слова и разум. И — силу его преданности. И — северную гордость, не позволяющую потерю лица даже на несколько секунд.

— А руки целовать, Ар-Нель? — сказал он, усмехаясь. — Ты, Ар-Нель, ты опять хочешь обойтись одними словами. Не получится.

— Почему? — спросил Ар-Нель насмешливо.

— Потому что я вызываю тебя на бой, — сказал Анну, сам поражаясь, что говорит это ввиду толпы, рядом с внимательно слушающим Синим Драконом, после безумной и бессонной ночи — ещё не решив, что делать дальше. — Потому что ты, Ар-Нель, ты, наверное, последний человек на свете, который считает меня трусом — и пора бы разубедить тебя и вообще северян.

В серых глазах Ар-Неля вспыхнул солнечный свет.

— Ты хочешь доказать всему Лянчину, что не боишься поединка за любовь, который твои соотечественники запретили сугубо из страха — или у тебя есть ещё какие-нибудь резоны, Анну?

— Признаний перед всем Лянчином хочешь? — Анну невольно — и который раз уже — перенял тон северянина. — Будто не знаешь… что я с самого Тай-Е таскаю с собой твою тряпичную игрушку… и как я тебя…

— Твоё бесстрашие заходит так далеко, что ты не боишься осиротить свой народ? — спросил Ар-Нель безжалостно. — Был обожаемый воинами Львёнок — и Небесами данный Лев — а в случае неудачи станешь моей подругой? Оэ…

Анну вздохнул и поднял голову.

— Моим сёстрам метаморфоза не помешала пойти умирать за истину, — сказал он. — И мне не помешает. Ты полагаешься на свои Небеса, а я вручаю себя Творцу. Пусть он решит. И пусть сожжёт меня в прах на этом месте, если я считаю путь женщины низким, недостойным или стыдным.

— Львица? — спросил Ар-Нель, улыбаясь.

— Там видно будет, Ча. Я не боюсь поражения, но верю в победу.

— Хорошо, — Ар-Нель улыбнулся почти кротко. — Не сейчас. Обычай не велит сражаться за любовь, не умывшись и не выпив чок… или сяшми. Вечером — или завтрашним утром. Когда прикажешь, Лев — я в твоём полном распоряжении, — и поклонился, как северный посол. — И нам не годится тратить слишком много времени на выяснение отношений, когда Глубокоуважаемый и Почтенный Учитель Бэру желал бы сказать тебе несколько слов.

Ах, да. Бэру.

Синий Дракон в окружении своих бойцов, высоченный и седой, как пепел походного костра, стоял, скрестив руки на груди, и внимательно слушал. Чересчур даже внимательно.

— С тобой я тоже хотел поговорить, Бэру, — сказал Анну менее мрачно, чем собирался.

Губы Дракона, тонкие, как шрам, тронула тень усмешки.

— Лев вспомнил обо мне… Благодарю.

— Лев? Ты меня так зовёшь?!

— Лев Львов, если бы у меня осталась хоть тень сомнения, в том, как к тебе обращаться, я не беседовал бы с тобой, — Бэру усмехнулся откровеннее. — Ты — одно из двух: или Лев, или враг Льва, а, значит, и мой враг. Но если ты — Лев, значит, во Дворце Прайда — никто. Как говорит твой северный друг, мертвец.

— А я? — спросил Эткуру из-за плеча.

— И ты, Львёнок. Мёртвый Львёнок мёртвого Льва, — констатировал Бэру. — Маленький северянин, твой северянин, Лев, убеждал меня, что я должен стать мечом в деснице Творца; Творец изъявил волю. Я вынужден согласиться с язычником — и я стану мечом. С Льва Львов, владыки Анну ад Джарата начнётся новый Прайд.

Толпа расступилась, пропуская синих братьев, сопровождающих Элсу. Маленькому Львёнку было тяжело идти, и он опирался на плечо Кору. Синие всадники, подъехав с другой стороны, сбросили с седла Нуллу. Третий сел, подтянув колени к груди, и уставился на Анну снизу вверх с тем беспредельным ужасом, какой должен бы сопровождать созерцание выходца из ада.

— Так я и думал… — пробормотал Эткуру в тоске, пытаясь соорудить презрительную мину. — Ну не говорил ли я, Анну…

Ви-Э, изменившись в лице, дёрнулась вперёд, но синие удержали её осторожно и крепко — за плечи и руки. А Ника и А-Рин нигде рядом не видно; Анну подумал, что они, наверняка, исцеляют тяжелораненных.

— Ты — сам Владыка Ада! — выдохнул Нуллу. — Я не знаю, как ты это сделал — но ты это сделал, именно ТЫ это сделал, Анну — нечистыми чарами, ты душу продал…

— Приколи ты эту тварь, Лев, — сказал Хенту, гадливо морщась. — Трус, палач, подонок… Вели людям Дракона заткнуть его и закопать где-нибудь… погань.

— Приказываешь, Хенту? — улыбнулся Анну — и его сотник тут же стушевался, но волки из Данхорета смотрели зло и напряжённо.

— Вот — те, что были в городе, — сказал Бэру. — А те, что во Дворце, ждут тебя во Дворце. И Престол ждёт. Ты можешь принять его из моих рук, как Линору-Завоеватель. Ты же знаешь: Синяя Цитадель принимает решение, сообразуясь с Отцом Небесным — и всё. Дело за тобой, верши правосудие… или расправу. Что хочешь.

— Отпусти братьев, Бэру, — сказал Анну негромко. — Брата Эткуру и Маленького Львёнка. Я их люблю, они мои советники и друзья, их место — в Прайде. И их женщинам — место в Прайде. Это будет называться — Львицы. Так вот, я не хочу слышать о них слова «мёртвые Львята».

— Не боишься, что кто-нибудь из них ударит тебя в спину? — спросил Бэру с неуловимой интонацией то ли сожаления, то ли насмешки. — Нож им в руки вкладываешь, Лев Львов.

Анну ощутил, как каменеет его лицо.

— А зачем им бить в спину, которую они прикрывали полгода? — спросил он, снижая голос, чтобы не наорать. — Если, паче чаяния, я буду побеждён в поединке, то Маленький Львёнок, брат Элсу, станет Львом Львов…

— А я? — вырвалось у Эткуру.

— А ты — нет, — невозмутимо ответил Анну, и над растерянной миной Пятого Львёнка расхохотались бойцы, улыбнулись даже синие стражи, а Ви-Э обняла, наконец, своего друга сзади, положив голову на его плечо. — Мы с Эткуру в том случае останемся в Совете Прайда, — продолжал Анну. — Но это — если меня победят, а для этого новое чудо понадобится…

Бойцы веселились, Бэру рассматривал лицо Анну, будто не мог поверить собственным глазам, Эткуру сконфуженно улыбался, а Элсу сиял, забыв о боли и ранах, используя мгновения триумфа полностью… Анну встретился взглядом с Ар-Нелем — и Ар-Нель еле заметно кивнул.

— Про Львёнка Нуллу ты ничего не сказал, — напомнил Бэру.

Анну снова быстро переглянулся с Ар-Нелем, оценил собственную шальную мысль — и обратился к своим волкам:

— Среди вас есть кто-нибудь, кто его НЕ ненавидит?

Бойцы как-то замялись — и Анну не понял, что означает эта заминка: либо Нуллу вызывал отвращение у всех поголовно, либо волки опасались, что симпатии к мёртвому Львёнку могут принять за предательство.

— Нуллу не умрёт, — сказал Анну, — но Львёнком не останется. Его учили убивать, его учили делать подлости, его плохо учили, в общем, но он ещё молод, и… В общем, я отдам его тому, кто захочет взять. В качестве подруги — если метаморфоза его исправит, и рабыни — если ничего не получится.

— Нет! — вскрикнул Нуллу, стискивая кулаки — и чуть не на четвереньках подобрался к ногам Анну. — Лев, нет, я умоляю, убей меня, только не это, я верую в Творца, я прошу прощения, я присягну тебе, только не надо…

— Вот он — страх, которому я объявил войну, — сказал Анну. — Смотрите, люди: вот Нуллу меньше боится умереть, чем дать жизнь детям. Разве любая женщина из моей армии не стоит вдесятеро больше, чем такой мужчина? Сила остаётся силой, душа остаётся душой, а человек остаётся человеком. Я хочу, чтобы Нуллу это понял. Кто его возьмёт?

Винору ухмыльнулся и на треть вытащил из ножен кинжал, но Анну покачал головой.

— Нет. Вызови его на поединок. Зачем тебе подранок, Винору? Это — львиная кровь, пусть у неё родятся хорошие дети. Освободите место и верните Нуллу оружие. Новый Прайд — новый закон: если боец не трус, он не возьмёт женщину без поединка. Кто боится — пусть живёт один или покупает рабынь — но называть его волком не за что. Воин вверяет себя Творцу и не пасует при виде чужого меча.

Синий страж протянул Нуллу меч со знаками Прайда. Волки и синие братья расступились широким кругом, освобождая место для поединка; на их лицах было то нервное оживление, какое Анну обычно видел только перед боем за чужой город. Нуллу взглянул на Анну отчаянными глазами, полными слёз:

— Брат, пожалуйста… Анну, не делай из меня посмешище… я не могу.

— Тебе придётся, — сказал Анну. — Чем лучше ты будешь защищаться, тем красивее станет твоё тело после метаморфозы. И легче роды, говорят. Северяне говорят — они знают, язычники.

Нуллу взял меч и отшвырнул в сторону ножны. Его заметно трясло, даже руки дрожали; Винору гладил ладонью лезвие своего меча, улыбался, то ли кровожадно, то ли похотливо, и ждал, когда Львёнок встанет в настоящую боевую стойку.

Нуллу встал. Анну со странным удовольствием увидел в его глазах зарождающуюся решимость, огонёк настоящей отваги. Львёнка увидел. Сколько Анну ни встречался раньше с Нуллу во Дворце Прайда — ни малейшей тени бойца, ни одной живой чёрточки не мелькало в смазливом и надменном лице Третьего — а вот тут, на площади перед разбитыми воротами, в толпе, перед такой жестокой игрой, какая Третьему Львёнку и не снилась…

Язычники давали своим преступникам, искупающим грехи метаморфозой, палки против мечей — но Анну решил, что это будет слишком низко, да и ни к чему, в сущности. Нуллу не мог равняться с Винору — как спесивый Львёнок, слишком любивший всяческие телесные радости мог противостоять старому бойцу, ветерану нескольких тяжёлых кампаний? Винору гонял Львёнка, как щенка, не торопясь кончать с ним, заставляя отступать и уклоняться — Нуллу держался исключительно на остатках самолюбия… тем удивительнее, что чистый огонёк в его взгляде не погас, а разгорелся ярче.

Волки, окружавшие место поединка, молчали недолго: видимо, молчать, наблюдая такое зрелище — выше человеческих сил. Азарт действа был куда сильнее любых скачек и собачьих боёв:

— Да, Винору, да! Обрежь его!

— У Львицы красивые глаза!

— Винору, у тебя родовые знаки есть? Ты ей личико раскрасишь или как?! — и кто бы мог подумать, что в присутствие Львят у волка повернётся язык такое ляпнуть?

— Тише вы, псы! — огрызнулся Винору, довольно, впрочем, беззлобно. — Не пугайте мою подружку, гуо хвостатые!

И тут Нуллу, как северный плебей, дерущийся на палках со своим приятелем, вдруг выдал:

— Ещё неизвестно, кто тут чья подружка, Винору!

Хохот и свист придали Львёнку храбрости и сил, он атаковал, столь же отчаянно, сколь и неумело — и Винору выбил меч из его руки, даже не царапнув.

В тот момент, когда меч с львиной головой отлетел в сторону, Нуллу шарахнулся — и волки толкнули его к Винору совершенно так же, как сделали бы северяне, Анну понял, что остановить это действо ему не удастся. Он беспомощно оглянулся на Ар-Неля — и с удивлением увидел, что Ар-Нель наблюдает без малейшего смущения или неловкости. Прочтя тихое одобрение на его лице, Анну повернулся, чтобы увидеть, как Винору срезает своим мечом застёжки с шикарного кафтана Нуллу.

А во взгляде Нуллу уже не было ни страха, ни стыда — только честный спокойный вызов. И Третий, и Винору, похоже, не видели и не слышали сейчас никого вокруг; происходящее перестало походить на публичную казнь.

Анну понял, что затеяв это языческое представление, поступил совершенно правильно.

Нуллу не закричал.

Означал ли этот судорожный вздох запредельную боль или что-то больше боли — Анну не взялся бы объяснять. Но когда Винору брал женщину львиной крови, как военный трофей, под взглядами солдат, на разбитой мостовой — кажется, всем, кто это видел, открылась ещё одна новая истина.

И никто не хохотал, не свистел и не комментировал — будто осознание происходящего таинства прошило всех до костей. Винору опомнился только, когда поднял глаза от лица львицы — и увидел своего командира.

— Дай ей чем-нибудь прикрыться, — сказал Анну — и поймал на себе взгляд Нуллу, которая так и не разжала рук, продолжая держать Винору изо всех сил. — Ты всё ещё хочешь умереть? — спросил её Анну.

— Нет, — выдохнула Нуллу, не отводя взгляда. — Если твой волк останется со мной.

— Она уже не девочка, — сказал Винору. — Ей будет тяжело пережить метаморфозу и роды. Но я останусь. Прости её, командир… то есть, владыка.

— Помоги ей Творец, — сказал Анну. — Я не держу зла. Пережив всё, она будет лучшей женщиной, чем была мужчиной. Коня мне.

Подвели коня под синим чепраком, со сбруей в восьмиугольных звёздочках. Анну только усмехнулся про себя забавному положению: Бэру, видимо, действительно вообразил себя Святым Хоулу, открывающим Линору-Завоевателю врата в Царство Небесное — но возражать не стал.

— Позаботьтесь о мёртвых братьях, — сказал Анну Зухру и данхоретским командирам, оглаживая жеребца. — Обо всех моих мёртвых братьях и сёстрах. Мёртвый Лев станет окончательно мёртв не позднее заката — и его кровь успокоит святые души бойцов, которыми он заслонил от меня свой страх. Лев — не Нуллу, его уже не переделаешь и не простишь.

Хенту придержал стремя — и Анну вскочил в седло. Синий эскорт и верные волки пропустили к нему Львят с их Львицами, Ар-Неля и Бэру — и кавалькада направилась к Дворцу, через разбитые ворота, по тракту, залитому кровью — к опущенному мосту через канал, на котором братья Бэру подняли штандарты Синей Цитадели.

Бэру не удержался на полпути к Дворцу — Анну просто молчал и ждал, когда он, наконец, рискнёт высказаться.

— Лев Львов, — сказал Дракон, — ты, конечно, волен в решениях и действиях, но я в жизни не видал, чтобы так тешили гуо, как ты нынче на площади… Твоё решение раздать мёртвых Львят солдатам милосерднее, правильная казнь для них — но синим ангелам не годится видеть такие вещи…

— Простите, что снова встреваю не в своё дело, Глубокоуважаемый Учитель Бэру, — сказал Ар-Нель, — но мне кажется, что зрелище не лишнее. Вы, синие стражи, слишком много знаете о духовной любви, вы, полагаю, больше всех на свете знаете о ней — но вам вовсе неизвестна любовь мирская. Вы её не учитываете. Лев продемонстрировал её созидающую силу — вот и всё.

Бэру взглянул на него, скользнул взглядом по бледному, вымазанному копотью лицу Ви-Э, по до сих пор настороженной физиономии Кору — и вздохнул.

— Новое время создало новых женщин, — сказал он. — Летописи Линору не хранят воспоминаний о его боевых подругах… которых могло и не быть в его довольно-таки варварской вольнице…

— Это означает, что моя армия сильнее, — заметил Анну, не сумев скрыть самодовольства, и порадовался про себя, что решительно никто не думает возражать очевидному факту.

А конь Ар-Неля шёл бок о бок с конём Анну, не пытаясь затеять грызню — и Анну мучительно хотелось дотронуться до локтя или колена Ар-Неля, не дожидаясь завтрашнего дня. Но Ча, очевидно, ничего не желал замечать, а его лицо было так безмятежно, будто он не мог думать ни о чём, кроме архитектурных достоинств встающего перед всадниками Дворца Прайда…

Запись №149-01; Нги-Унг-Лян, Лянчин, Чангран, Дворец Прайда.

Мы с Мариной сидим на широких тёплых ступенях, ведущих в Логово Львят. Здесь теперь — территория посольства Кши-На.

Лестница из какого-то мягкого минерала, похожего на песчаник, почти сплошь, как широкой ковровой дорожкой, заросла ярко-зелёным и пушистым растеньицем, здорово напоминающим земной мох. Кое-где он даже цветёт мелкими красными и розовыми цветами — и бесконечное хождение туда-сюда ему нипочём. Устойчивый «мох» — английский газон позавидует. Подозреваю, его разводят специально и ухаживают тщательно — он придаёт лестнице особый вид, фантастический, и таким же фантастическим образом поднимается по стенам приблизительно на ладонь в высоту. Но мрамор стен мху, похоже, «не по зубам» — и выше по специальным решёткам, расположенным прихотливым орнаментом, поднимаются вьющиеся розы, растущие справа и слева от входа в Логово, в больших и круглых мраморных вазонах.

Дворец — сотканная из цветов обитель эльфов, дворцовый сад — великолепен. Он напоминает сплошь цветущие джунгли; любимый лянчинцами миндаль — всего лишь рама, живая изгородь, а сама картина состоит из мальв всех оттенков розового цвета, серебряных кустов, похожих на олеандры, сплошь усыпанных крупными молочно-белыми и молочно-лиловыми цветами, из роз и пионов всех форм и расцветок — и высоких раскидистых деревьев, с широко разбросанных ветвей которых струящимися занавесами свисают соцветия, белые, жёлтые и розовые шарики на ниточках. Небывалый сад. Можно понять эстета Эткуру, которому казалось в Тай-Е тускло, грубо и холодно.

Волшебное местечко — этот Дворец. Такая тут обнажённая, раскрытая рукотворная красота — вот, смотрите, что может Лянчин, что могут Шаоя, Кри-Йа-На, Дальний Юг — кроме того, чтоб резать друг другу глотки. Ткать ковры. Ковать металлы и резать камень. Тянуть стекло, нежное, как текущая вода. Выращивать удивительные цветы. Книги писать. А кто бы мог подумать…

А мы — первые земляне и первые кшинассцы, допущенные лицезреть. Сидим на лестнице, смотрим на этот эдемский сад, залитый вечерним светом и тихо радуемся, что до разрушения Карфагена не дошло.

Так тихо, будто сегодняшний безумный день — чья-то дурная галлюцинация. Война — злая ложь. Ладно, в прошлом, в прошлом. Поединок Анну и «мёртвого Льва» — тоже в прошлом: не рискнул Анну запятнать себя казнью, предложил противнику честную смерть.

Подарок оценили. Он не такой трус был, как можно подумать, и далеко не дурак, бывший Лев Львов. Он, наверное, очень хорош внешне был в молодости — вроде Эткуру, с такими длинными раскосыми глазами и фараонскими скулами — и очень несчастен был, сам себя загнавший в те рамки, где нги-унг-лянец не может существовать и быть счастливым. И поймал клинок грудью, умер достойно, Сонну-Лев, очень и очень тяжёлый человек, политик, подлец и злодей. Элсу плакал о нём — но слова не сказал Анну поперёк, прекрасно помнил, во что ему обошлась отцовская любовь. Эткуру никак не проявился — Сонну-Лев успел бросить на Ви-Э ненавидящий взгляд напоследок.

Старшие Львята оказались пожиже отца. Не терпел Сонну противодействия даже в мелочах — уцелевшие дети выглядели форменной слякотью. Может, Анну отдал бы своим солдатам и наследных принцев, но время их метаморфозы миновало, а обрезать их, оставляя шанс на озлобление и мелкие подлости, он не решился. По ужасному древнему обычаю, принцев, лишённых прав, полагалось бы заколотить в деревянные ящики, обмотать их цепью и сжечь — но Анну и тут всё нарушил, ограничившись парой пуль и выслушав нотацию от Бэру.

Синий Дракон — теперь личный духовник Анну; Святой Совет формально объявлен вне закона. Впрочем, дело Бэру — проводить чистку в рядах святых отцов; у него, похоже, давно руки чесались — и реформы Анну дали ему возможность свести старые счёты. Святой Совет дискредитирован полностью — зато Синяя Цитадель, похоже, вернула себе былое величие и право первого, после львиного рыка, голоса. Анну и Бэру смотрят друг на друга с взаимным опасливым почтением — может, ещё не притёрлись и не сработались?

С Ар-Нелем Бэру общается вовсе не так, как полагалось бы столпу истинной веры общаться с необращённым язычником… дорого бы я дал, чтобы узнать, что между ними произошло в Синей Цитадели, когда Бэру выбирал, к кому примкнуть… Надеюсь, мне удастся это выпытать у милого-дорогого Ча хотя бы в общих чертах.

Впрочем, на завтрашнее утро назначен эпохальный поединок милого-дорогого и нового Льва Львов. Анну демонстративно ломает каноны… не слишком ли смело? Ар-Нель, чистенький, увешанный побрякушками, как в старые добрые времена, в длинном кафтане из своих, сохранённых Юу, вещей, о чём-то болтает с синими стражами у фонтана — как в Тай-Е. Вид у него надменный, небрежный и легкомысленный. Что-то он завтра запоёт…

Мы с Мариной истощили запас чудес на целый год вперёд — и наши целительские способности теперь ограничиваются навыками по оказанию первой помощи. При нетяжёлых травмах и начале метаморфозы — у нас большой опыт. Мы выскребли аптечку Ильи досуха, чтобы помочь всем, раненым в драке за Дворцовые Ворота… всё равно убитых много.

С другой стороны, при других обстоятельствах их могло быть гораздо больше.

У Кирри — лёгкая рука. Он намерен учиться у хирургов Синей Цитадели, лучших целителей на территории Лянчина. Ри-Ё собирается остаться с ним и тоже переквалифицироваться в лекари из стеклодува и солдата; они болтают по-лянчински на террасе — и Ри-Ё учит Кирри северной игре в буквы на ладони. Я же, как правильный знахарь, официально приглашён в библиотеку Цитадели — на предмет делёжки опытом. Я считаюсь лекарем при северном посольстве.

При создавшемся, вернее, созданном Юу положении вещей — хорошо, если ещё и не повивальной бабкой… Но, надеюсь, это не надолго: наступает время длительного перемирия, через границу открыт проезд учёным, южане и северяне наверняка побеседуют не только о политике…

Не думаю, что всё будет совершенно гладко. Не уверен, что не случится никаких неожиданностей. Но катастрофы, похоже, мы избежали.

Марина пребывает в задумчивости.

Она — военный консультант Кши-На. Ей с Дин-Ли необходимо вернуться в Тай-Е, чтобы отчитаться перед Государем о законченной миссии. Мне же придётся на неопределённое время остаться при лянчинском дворе.

Я замечаю, что обнимаю её, будто хочу удержать около себя. Она не сопротивляется.

— Гора с горой не сходится, — говорит чуть грустно, но улыбаясь. — Мы с тобой скоро увидимся, Дуров. Мы же налаживаем международные связи… глядишь, грядёт либо поход, либо посольство в Шаоя… не пройдёт и полгода — и я появлюсь…

— Угу. Чтобы снова уйти на полгода…

— Тебя звали в КомКон.

— Спасибо. С вашими методами… Скажи, Мариша, а если бы ты знала в тот момент, что Бэру уже выбрал себе в Львы нашего Анну и собирается прийти на помощь его людям, а не дворцовой страже — ты стала бы вызывать лик Господень?

Марина задумывается.

— Не знаю… Это было красиво… Когда-нибудь их потомки узнают о том, кто был автором знамения… и может быть, простят нам это богохульство за спасённые жизни и спасённые государства… А может, сочтут, что мы не имели права лезть не в свои дела… Но нет, не жалею. Земляне не везде оставляют память в виде метели из цветов, я бы сказала.

— Ага, — отзываюсь я. — Не худшее воздействие, госпожа агент влияния. И если бы цветы везде действовали эффективнее, чем атомная бомбардировка, мы, наверное, заслужили бы доброе слово от потомков, и наших, и чужих.

Ви-Э идёт по аллейке, приподнимая подол шёлковой юбки, прекрасная, как средневековая кшинасская гравюра:

— Господин Вассал Ник, Уважаемая Госпожа А-Рин, Львята ждут вас к ужину, вы будете?

Мы переглядываемся и киваем. Мы идём за Ви-Э в Логово Льва, главный дворцовый корпус, и я слышу, как проигравший в слова Кирри напевает по-русски высоким чистым голоском юного нги, не подходящим этому тексту:

…Проложите, проложите хоть тоннель по дну реки —

И без страха приходите на вино и шашлыки,

И гитару приносите, подтянув на ней колки,

Но не забудьте, затупите ваши острые клыки…

Content

Максим Андреевич Далин
Прогрессоры

Запись №140-01; Нги-Унг-Лян, Кши-На, Тай-Е, Дворец Государев

Запись №143-02; Нги-Унг-Лян, Кши-На, приграничный городок Ок-Хи, постоялый двор.

Запись №143-02; Нги-Унг-Лян, Лянчин, приграничные земли.

Запись №143-02; Нги-Унг-Лян, Лянчин, местечко Радзок, усадьба Львёнка Хотуру ад Гариса.

Запись №143-02; Нги-Унг-Лян, Лянчин, местечко Радзок, усадьба Львёнка Хотуру ад Гариса.

Запись №145-01; Нги-Унг-Лян, Лянчин, местечко Радзок, приграничная деревня.

Запись №145-01; Нги-Унг-Лян, Лянчин, Хундун.

Запись №147-02; Нги-Унг-Лян, Лянчин, пустыня близ гор Лосми.

Запись №147-03; Нги-Унг-Лян, Лянчин, пустыня и торговый тракт на Чангран.

Запись №148-02; Нги-Унг-Лян, Лянчин, Чангран.

Запись №148-03; Нги-Унг-Лян, Лянчин, Чангран.

Запись №149-01; Нги-Унг-Лян, Лянчин, Чангран, Дворец Прайда.