Велма Финнеган

Нелегкая победа

Пролог

— Послушай, я не понимаю, что собственно произошло? Тебе показалось, что я флиртую с Ником? — Хорошенькая брюнетка пожала обнаженным плечиком, выступавшим из откровенного выреза вечернего платья. — Ну да, я с ним флиртовала, но только для того, чтобы тебя завести. — И она, взмахнув тщательно прокрашенными ресницами, метнула синий взгляд в своего безмолвного визави. — Согласись, это же не повод, чтобы не звонить мне целый месяц.

— Не повод, — покладисто согласился темноволосый мужчина, сидевший напротив своей очаровательной собеседницы за столиком элитного ресторана.

Он, не торопясь, налил шампанского в бокал брюнетки и с улыбкой протянул ей искрящийся напиток.

— Не повод, — задумчиво повторил мужчина. — Повод совсем другой, Мадлайн.

— Понятно, раскручиваешь какое-то очередное выгодное дельце, и тебе снова не до меня! — воскликнула Мадлайн и со стуком поставила на столик пустой бокал. Ее резкий тон и звон сосуда, задевшего салатницу, привлекли внимание окружающих.

— Раскручиваю, — спокойно подтвердил «обвиняемый», словно и не заметив этого маленького переполоха. — И боюсь, что это надолго. Очень надолго, Мадлайн. Насколько я тебя знаю, вряд ли ты дождешься его окончания.

— Мне все ясно! Можешь не продолжать! — Брюнетка резко поднялась и повернулась к выходу.

— Мадлайн! — окликнул разгневанную красавицу ее невозмутимый собеседник.

— Ну?

— А Ник, между прочим, действительно стоящий парень, — приглушенным голосом, словно бы по секрету сообщил мужчина.

Насмешливо и немного печально улыбаясь, он проследил, как брюнетка удаляется в сторону выхода. Затем взглянул на часы и подозвал официанта.

Через полчаса «седан», который вел темноволосый мужчина, остановился у изысканной виллы. Легко взбежав по мраморным ступеням, темноволосый хозяин вошел в дом, встретивший его тишиной. В движениях мужчины, в его самых простых, казалось бы, действиях угадывалась целеустремленность. Он снял и повесил пиджак, прошел к бару, смешал себе коктейль, затем включил телевизор и опустился перед ним в кресло.

На экране возникло поле для гольфа — транслировали матч. Мужчина неторопливо потягивал коктейль, пока телекамера не сфокусировалась на стройной блондинке с клюшкой в руках. Темноволосый мгновенно потерял интерес к напитку, отставил стакан и, слегка наклонившись вперед, стал наблюдать за движением камеры, которая сладострастно прослеживала изгибы женственной фигуры…

1

Оглушительный взрыв аплодисментов внезапно смолк и в воздухе над полем гольф-клуба «Кленовая роща» повисла мертвая тишина. Глаза почти пяти тысяч зрителей на трибунах и еще несколько миллионов телезрителей сосредоточились на маленьком мячике, лежащем на коротко подстриженной траве не более чем в 12 футах от лунки.

Телекамера увеличила белый шарик до гигантских размеров. Трава на его фоне отливала нефритом в тени раскидистых кленов — единственного укрытия для изнемогающих от зноя зрителей. Уже несколько дней стояла удушливая жара, непривычная для конца мая.

Столь сильное увеличение изображения отнюдь не было абсурдом. Это была последняя лунка в финальном розыгрыше весьма престижного турнира под названием «Южное Гостеприимство», одного из главных чемпионатов Профессиональной Лиги Американского Гольфа (ПЛАГ), и последующее движение мяча должно было определить победителя.

— Теперь все зависит от Патриции, — объявил телекомментатор, сидящий на вышке позади площадки. — Напомним, что она была бесспорным фаворитом этого раунда, и еще две минуты назад казалось, что победа Патриции Лейн — дело решенное. Шансы ее основной соперницы Мэгги О'Брайен были весьма не велики — ее мяч попал в яму с песком, и было почти невероятно, что оттуда ей удастся забросить его всего за один удар. Но, как мы только что видели, в спорте нет ничего невозможного. Мэгги выполнила великолепный навесной удар и положила мяч точно в лунку, чем подтвердила свою репутацию игрока, который способен творить чудеса и бороться до последней секунды. Патриция Лейн находится в неприятном положении. Если она сейчас не забросит мяч, ее почти верная победа достанется Мэгги. В любом случае удар Патриции, который мы все сейчас с нетерпением ожидаем, будет последним на этом поединке.

На левой половине экрана замедленной съемкой показывали, как Мэгги О'Брайен, любимица публики и почти легендарная обладательница сорока семи чемпионских титулов, красивым сильным движением посылает мяч из ямы с песком высоко в воздух. Камере удалось запечатлеть почти фантастический момент, когда мяч, описав широкую дугу, устремляется прямо в лунку, а на трибунах сотни рук вздымаются вверх, с восторгом и изумлением встречая этот невероятный удар.

Повторное изображение замерло на том, как Мэгги, выбравшись из ямы, приветствует обезумевших болельщиков своей патентованной улыбкой и взмахом руки.

На правой части экрана можно было видеть, как пара загорелых стройных ног в белых спортивных туфлях останавливается около мяча, а сверкнувшая на солнце алюминиевая клюшка изготавливается для удара.

— Напоминаю, — продолжил комментатор, когда застывшая улыбка Мэгги исчезла с экрана, — что еще несколько минут назад казалось, что преимущество Патриции Лейн по количеству ударов обеспечивает ей верную победу на этом турнире. Теперь ей необходимо с одного раза попасть точно в лунку, находящуюся на расстоянии двенадцати ярдов от нее, иначе титул чемпиона уже в сорок восьмой раз достанется Мэгги О'Брайен.

Алюминиевый наконечник качнулся над мячом и застыл в воздухе — Патриция Лейн сосредотачивалась перед последним ударом. Камера плавно переместилась вверх, с весьма бесцеремонным увеличением демонстрируя плавные линии ее бедер, обтянутых короткой бледно-лиловой юбкой, а потом остановилась на тонких загорелых руках, бережно сжимающих резиновую рукоятку клюшки.

Пока Патриция медлила перед ударом, камера во всех деталях показывала ее худощавую, но женственную фигуру — открытые изящные плечи, стройную талию и округлые груди под хлопковым топом. Наконец она показала тонкие черты ее милого лица, обрамленного почти до бела выгоревшими волосами. Сзади волосы были собраны в хвостик, ставший визитной карточкой этой спортсменки. Зеленые с золотистыми искорками глаза Патриции спокойно и даже задумчиво смотрели то на мяч, то на лунку в нескольких шагах от нее. И все же во взгляде этих красивых зеленых глаз были видны дисциплина и собранность. Выгнутые изящной дугой брови и довольно чувственные губы, сейчас напряженно сжатые, завершали привлекательный облик Патриции Лейн.

— Думаю, мало кто хотел бы сейчас оказаться на месте Патриции, — продолжал телекомментатор в ожидании удара. — Сегодня она играла просто великолепно, превзойдя саму себя. На этот раз она могла быть уверена, что победа не выскользнет из ее прекрасных рук. Но теперь это неминуемо произойдет, если только она не использует наилучшим образом свою знаменитую способность к концентрации.

Напряжение в голосе комментатора отражало уже почти истерическое состояние болельщиков. Мэгги О'Брайен была прославленным ветераном гольфа, перенесшим десять лет назад тяжелую операцию на почках, но с триумфом вернувшимся в большой спорт. Она стремилась к личному рекорду — пятидесяти чемпионским титулам, и миллионы зрителей по всей стране мечтали о том, чтобы она добилась этого, пока серьезная травма или возраст не положат конец ее блестящей карьере.

Но и Патриция Лейн, известная не только своей изящной фигурой и привлекательным лицом, но и изумительным по силе свингом и бесстрастностью, тоже была кумиром миллионов. Она появилась в большом спорте семь лет назад, в весьма юном для гольфа возрасте двадцати одного года, и сразу завоевала всеобщую симпатию. О ее жизни было известно только то, что она разведена и от несчастливого брака имеет восьмилетнюю дочь, которую очень любит.

Но не менее знаменитой, чем ее внешность и блестящая игра, была странная и таинственная последовательность неудач, преследующих ее на чемпионатах. За эти семь лет Патриция три раза была объявлена чемпионом в личном зачете и дважды названа самым высокооплачиваемым профессиональным игроком в гольф среди женщин. При этом она всего три раза победила на соревнованиях, и ни разу — в честном бою, а только благодаря случайности, когда ее основной соперник по какой-то причине сходил с дистанции. Несмотря на то, что Патриция Лейн была одной из лучших как по рейтингам, так и по своей квалификации, победа почему-то упорно обходила ее стороной.

Даже при этой репутации неудачницы Патриция оставалась одним из самых конкурентоспособных игроков, и ее загадочная личность привлекала к себе много внимания. Репортеры, не имея возможности часто сообщать о ее победах на поле, были вынуждены обсуждать в своих статьях ее саму и подробности ее личной жизни. Хотя и в этой области обсуждать было особенно нечего. За все семь лет своей спортивной карьеры Патриция Лейн не была замечена ни в одной романтической ситуации. Именно поэтому журналисты называли Патрицию Лейн «самой таинственной звездой ПЛАГ» или «самым тихим секс-символом американского гольфа».

Не удивительно, что сегодня все с нетерпением ждали ее победы. Казалось, что на этот раз никто не сможет отобрать у нее чемпионский титул. Однако великолепной Мэгги О'Брайен удалось совершить чудо, и Патриция Лейн опять была на грани поражения.

Если Патриция и думала обо всем этом в данную минуту, то она на самом деле должна была обладать железной выдержкой. По крайней мере, на ее спокойном красивом лице не было и тени волнения. Она умела так хорошо сосредотачиваться, что в нужную минуту надежды и опасения зрителей оставляли ее совершенно равнодушной, как будто она не понимала, что за ней следят миллионы глаз. Но если о глазах многочисленных болельщиков Патриция все же знала, то о том, что за ней сейчас наблюдает одна, но очень внимательная пара темных мужских глаз, она действительно не имела ни малейшего представления.

Патриция размеренным движением отвела клюшку для удара.

— Каков бы ни был результат этого поединка двух талантливых спортсменок, — сказал комментатор, — он все равно войдет в историю гольфа как один из самых волнующих и красивых раундов.

Камера показывала теперь, как Патриция наклонилась над мячом. Казалось, все вокруг застыло в ожидании удара, только флажок около лунки развевался на слабом ветерке. Сверкнувший на солнце алюминиевый наконечник клюшки стал медленно двигаться обратно.

Зрители затаили дыхание. Клюшка легко ударила по мячу, и он покатился сначала чуть вправо, а потом, скатившись с небольшого пригорка, стал приближаться к лунке.

Но Патриция, с математической точностью рассчитав траекторию, не учла того, что палящее солнце почти сожгло траву на поле. Мяч, слишком быстро преодолев последний ярд, скользнул по лунке сверху и покатился дальше.

Вздох разочарования пронесся по трибунам. Послышались возгласы сожаления и ободрения в адрес Патриции, но их тут же заглушили бурные овации в честь великолепной Мэгги О'Брайен — победителя этого чемпионата.

Несколько минут спустя, поздравив соперницу с победой и улыбнувшись в объектив фотоаппарата, Патриция направилась в свою раздевалку. Сейчас ее занимала только одна мысль: ей нужно было позвонить своей дочери.

По дороге к зданию клуба ее остановила группа журналистов. И хотя Патриция прекрасно знала, кто и какие вопросы ей будет задавать, она приготовилась сохранять невозмутимость и чувство юмора.

— Мисс Лейн, — начал один известный спортивный обозреватель, — вы продолжили сегодня свою традицию блистательной борьбы за второе место. Скажите, вы не считаете это несправедливым — подойти так близко к победе и все-таки не добиться ее?

— Отнюдь нет, — ответила Патриция. — Когда Мэгги делает такой удар, остается только снять перед ней шляпу и порадоваться, что мне выпала честь играть с ней на одном поле. Я не думаю, что бы кто-нибудь еще был способен совершить такое чудо.

— Но неужели вы нисколько не разочарованы тем, что проиграли после того, как блестяще провели раунд? — задал вопрос другой репортер.

— Нет, я знаю, что играла хорошо, так почему я должна быть разочарована? — пожала плечами Патриция. — К тому же, — продолжала она, — когда у Мэгги такой настрой как сегодня, мне кажется, ничто не заставит ее проиграть, разве что конец света. Мне приходилось прилагать все усилия, чтобы в течение сегодняшней встречи бороться с ней, и она выиграла в честном бою.

Вопросы задавались вежливым тоном, но Патриция прекрасно понимала их подтекст. Его прямо выразил Ральф Либерман, один из самых известных и самых нелюбимых ею спортивных журналистов.

— Многим вашим болельщикам интересно, — сказал он, неприятно улыбаясь, — не теряетесь ли вы в сложных обстоятельствах. Сегодня, например, перед последним ударом разве вы не потеряли присутствие духа?

— Нет, — ответила Патриция, стараясь оставаться спокойной. — Мне, как всегда, удалось сконцентрироваться, и, по-моему, удар был хороший. То, что мяч не вошел в лунку, конечно, жаль, но в любом случае, попытка была неплохой.

— Однако, — продолжил Либерман уже без улыбки, — мы заметили странную закономерность в ваших выступлениях. За семь лет вы выиграли всего три раза и всякий раз только потому, что лидер внезапно выбывал из борьбы. Складывается впечатление, что победить честно вы не можете.

Господи, ну что он опять ко мне прицепился, тоскливо подумала Патриция, а вслух сказала с терпеливой улыбкой:

— Мне кажется, вы рано списываете меня со счетов, мистер Либерман. Я выигрывала раньше, и буду выигрывать в будущем. Если, разумеется, я буду хорошо играть. И я действительно никогда не теряю головы. Я горжусь своей способностью концентрироваться и трезво оценивать ситуацию. Конечно, победить очень непросто, особенно когда соперница в ударе, как это было сегодня. Но таков гольф. Победителем становится кто-то один.

Лица журналистов потеплели, так спокойно и умно она отвечала на агрессивные выпады Ральфа Либермана, который явно стремился вывести ее из себя. Кто-то из репортеров, пытаясь защитить Патрицию от назойливого коллеги, стал задавать ей вопросы об особенностях поля, на котором она только что играла, и о технических трудностях, с которыми ей пришлось столкнуться во время раунда. Мисс Лейн считалась лучшим специалистом по вопросам тактики игры среди женщин-профессионалов, поэтому тема была для нее выигрышной — мнение Патриции по этому поводу всегда вызывало интерес у публики.

Утомительное интервью продолжалось около получаса. Потом Патриция с улыбкой попросила ее извинить и удалилась. Ее дочурка привыкла, что мать звонит ей сразу после раунда, даже не успев переодеться. Если Патриция не позвонит прямо сейчас, Дженни будет волноваться.

Патриция уже была в двух шагах от двери раздевалки, как вдруг столкнулась нос к носу с незнакомым мужчиной.

— Отличная игра, мисс Лейн, — произнес он, кланяясь. — Сожалею о результате.

— Благодарю, — ответила она с болезненной улыбкой и попыталась его обойти.

Но незнакомец сделал шаг в сторону и опять оказался у нее на дороге.

— Не могли бы вы уделить мне пару минут? — спросил он.

— Извините… — она замешкалась, подыскивая слова, — но, вы понимаете, я немного спешу. Может быть, вы позвоните моему секретарю?

Она просительно взглянула в его темные глаза, а потом перевела взгляд на дверь раздевалки.

— Боюсь, вы неправильно меня поняли, — сказал он, улыбнувшись. — Я действительно ваш поклонник, но сейчас я здесь по делу. Меня зовут Рональд Флетчер.

Он протянул ей крупную ладонь, и она нехотя пожала ее.

— Я очень рада с вами познакомиться, но мне, правда, нужно идти. Может быть, вы изложите свое дело моему секретарю? — спросила она еще раз с надеждой.

— Да-да, я понимаю, вы устали, — проговорил он. — Но не могли бы вы ответить мне только на один вопрос из истории гольфа? Я знаю, что вы специалист по этой части.

Патриция закусила губу, стараясь скрыть раздражение. Только если после этого ты от меня отвяжешься, подумала она и подняла на него глаза в ожидании вопроса.

— Сколько всего чемпионатов по гольфу разработали женщины? — спросил он.

— А, ну это очень просто, — рассмеялась Патриция с облегчением. — Ни одного. Проекты всегда разрабатывают мужчины. Женщины этого никогда не делали. Я ответила на ваш вопрос, мистер…

— Зовите меня Роном, — перебил он. — Скажите, а вам не хотелось бы стать первой?

Патриция даже отступила назад от удивления. Она ошеломленно оглядела его высокую фигуру и красивое лицо. Флетчеру, видимо, было немногим более тридцати, но в волнах его густых черных волос можно было заметить преждевременную седину. Однако улыбка у него была по-мальчишески озорная, а взгляд темных глаз — молодым и очень умным. На лице незнакомца была написана уверенность в себе и решимость любой ценой добиться от нее того, что он хотел.

В этот момент Патриция вспомнила, что сегодня во время игры у нее уже возникало ощущение, что кто-то так же пристально и решительно на нее смотрит.

— Я вас не понимаю, — сказала она наконец.

— Я представляю сейчас группу инвесторов, которые планируют открыть новый клуб в Дьюфорде. Поле будет предназначено для крупных чемпионатов. Думаю, вам знакомы эти места.

Места действительно были ей знакомы. Там часто проходили турниры по гольфу, и ей неоднократно приходилось на них бывать.

— Все очень просто, — объяснил он. — Нам нужен разработчик, но не любой, а очень хороший. Желательно, профессиональный игрок, разбирающийся в тонкостях, да еще и с богатым воображением. Мы хотим, чтобы наше поле могло конкурировать со всеми остальными в этом районе, а как вы знаете, их там немало. Меня послали, чтобы я нашел подходящую кандидатуру, и я считаю, что самая подходящая кандидатура — это вы.

— Но, мистер Флетчер, у меня же… — начала Патриция.

— Рон, — с улыбкой поправил он ее.

— У меня же нет ровно никакого опыта в таком деле, — закончила Патриция свою фразу. Она не удержалась и опять с тоской посмотрела на дверь раздевалки. — Я не спроектировала в своей жизни на одной лунки, уж не говоря о целом поле.

— Но вы ведь не раз об этом думали, разве не так? — сказал он все с той же загадочной улыбкой. Ему, видимо, доставляло удовольствие ставить ее в тупик.

Она несколько секунд колебалась, потом неохотно проговорила:

— Ну, может быть, и думала, но это было не серьезно…

— Мисс Лейн, вы можете мне ничего не объяснять, — прервал он ее. — Я встретился с вами потому, что вы известны как превосходный аналитик и знаток теории и истории гольфа. Я бы хотел, чтобы вы взглянули на место, из которого мы планируем сделать поле. Это обширный участок земли на красивом морском берегу. Там много естественных препятствий, которые можно будет использовать. Если он вам понравится, мы могли бы сразу заключить с вами контракт.

Мистер Флетчер, видимо, не привык тратить много времени на уговоры. Удовольствовавшись этим кратким описанием, он замолчал и вопросительно посмотрел на нее.

— У меня такое впечатление, что вы уже заранее все решили и уверены в моем согласии, — нервно проговорила Патриция, краем глаза смотря на часы.

— Может и так, — отозвался он, и в его взгляде зажегся огонек иронии.

— Как мне следует вас понимать? — спросила Патриция, которую уже сильно раздражала манера этого человека говорить загадками и бесцеремонно ее разглядывать.

— Я полагаю, вам надо спокойно все обдумать, — сказал мистер Флетчер. — Наше предложение может быть для вас очень выгодным. Мы хотим создать поле, которое станет одним из лучших в нашей стране, и на котором будут проходить самые престижные турниры. Если у вас получится то, на что мы рассчитываем, это сделает вам имя. Разве вам бы этого не хотелось? Хотя, как я понимаю, слава вас немного смущает.

— Вы так думаете? — спросила Патриция с вызовом.

— Ну да. Насколько я вас понимаю, вы предпочитаете быть в тени, — пояснил он. — Конечно, это не мое дело, но, по-моему, такой взгляд на жизнь может помешать проявиться истинному таланту.

— Для человека, который видит меня первый раз, — нетерпеливо проговорила Патриция, — вы очень неплохо меня понимаете.

— В каком-то смысле вы похожи на свой телевизионный имидж. Я много раз видел вас по телевизору — я уже говорил, что я ваш большой поклонник.

— Да, вы это уже говорили, — поджав губы, повторила Патриция. Она догадалась, что ее собеседник принадлежит к людям, которые не гнушаются и лестью, чтобы добиться желаемого.

— Мне кажется, что вы славный человек, мисс Лейн, умный, тонкий, талантливый и великодушный. Возможно, даже слишком великодушный, — подтвердил ее догадку Рональд Флетчер. — Ваша игра — шедевр с точки зрения эстетики, и вы в состоянии приспособиться к любому полю и к любому сопернику. Но при этом вы не из тех, кто идет по головам, чтобы добиться победы. Вы никогда не будете расталкивать своих соперников локтями. Я правильно определил ваш подход к жизни?

Патриция некоторое время внимательно его разглядывала, поневоле заинтригованная. Он был не только дьявольски красив, но и на редкость проницателен.

— По-моему, вы отклонились от темы, — сказала она наконец.

— Разве? — спросил он, насмешливо подняв брови.

— Мистер Флетчер, — вздохнула Патриция, ее терпение было уже на исходе, — мне очень жаль, но мне действительно нужно идти. Я думаю, вам лучше…

— А я думаю, что вам лучше как можно скорее взглянуть на место, о котором я говорил. Я уверен, оно вам понравится, и вы сами захотите превратить его в поле для гольфа. Далее, когда вы начнете работать над проектом, то уже не сможете остановиться — ваше природное любопытство заодно с чувством долга вам не позволят. Когда же вы закончите проект — а я не сомневаюсь, что он будет блестящим, как и все, что вы делаете, — наша комиссия просто влюбится в него и загорится желанием воплотить его в жизнь. А еще я думаю, что это будет большая победа для женщины в области гольфа.

Флетчер остановился, чтобы перевести дыхание, а потом продолжил:

— Ведь кто-то должен сделать первый шаг, так почему не вы? Вы уважаемы, у вас есть инженерное образование, несомненные аналитические способности, воображение и богатая игровая практика.

Он стоял перед ней со скрещенными на груди руками, отчего футболка натянулась, обрисовывая его мускулистые плечи, и пристально смотрел на нее. В его темных глазах плясали насмешливые искорки. Но кроме насмешливости и властности она видела в этих глазах уважение.

— Если я не ошибаюсь, — сказала Патриция, — ваши инвесторы — в основном мужчины, у которых вполне традиционное отношение к гольфу. И, насколько я понимаю, они не в курсе, что вы предлагаете эту работу женщине.

— Вы действительно очень умный человек, мисс Лейн, — рассмеялся он. — Да, вы правы, это авантюра с моей стороны. Но я считаю, что могу гарантировать вам их согласие, при условии, конечно, что работа будет выполнена на том уровне, на каком вы играете.

Патриция неопределенно кивнула, сильно сомневаясь, что он сможет сдержать обещание.

— Вы же понимаете, — продолжил он, — что стоит вам сделать первый шаг, за вами потянутся другие. Но вы навсегда останетесь первой.

Патриция вздохнула.

— Если все так, как вы говорите, ваше предложение может заинтересовать многих женщин-профессионалов. Я подумаю над этим. Но сейчас, вы должны меня извинить, мне действительно нужно идти, мистер Флетчер.

— Рон, — очередной раз поправил он ее.

— Мне нужно позвонить моей дочери! — взмолилась Патриция, упорно отказываясь называть собеседника по имени.

— Дженнифер, — улыбнулся он. — Она такая прелестная девочка — я видел ее на фотографии вместе с вами. Она, кажется, сейчас заканчивает третий класс?

— Да, — с досадой произнесла Патриция. Ей было неприятно, что ему так много известно о ее личной жизни.

— Ну хорошо, — сказал он, поняв, что эту тему лучше не продолжать, — а что вы скажете, если я приглашу вас сегодня пообедать? Мы могли бы обсудить детали.

Она покачала головой.

— Сегодня обед в честь Мэгги. Я должна быть там.

— Хорошо, как насчет завтра?

Она опять покачала головой.

— Завтра утром я уезжаю домой в Пенсаколу. Послезавтра мне надо быть в Панама-Сити — там проходит следующий чемпионат. Вы же знаете, что продолжается летний тур.

— Да-да, конечно. В таком случае, оптимально будет встретиться за завтраком. Я заеду за вами в гостиницу. Восемь часов вас устроит?

Патриция еще раз вздохнула, поняв, что если она ответит «нет», он никогда от нее не отстанет.

— Лучше в семь тридцать. И встретимся прямо здесь, на веранде клуба. Мне еще нужно будет уладить пару вопросов.

— Договорились, — улыбнулся Рональд Флетчер, протягивая ей свою большую руку. — Обещаю, вы не пожалеете. До завтра, мисс Лейн.

Она пожала его сухую теплую ладонь, в которой ее собственная рука просто утонула. На секунду ей почудилось, что этот человек и теперь ее не отпустит, таким твердым и властным было рукопожатие. Однако в следующую минуту он уже с грацией матадора отступил в сторону, пропуская ее. Потом он повернулся и пошел по коридору к выходу.

Но у нее было ощущение, что какая-то его часть, как улыбка Чеширского Кота, осталась в воздухе рядом с ней, продолжая гипнотизировать ее своим обаянием. Патриция немного постояла, приходя в себя, а потом поспешила к телефону.

Вечером она как обычно принимала ванну с ароматическими маслами. Это помогало ей успокоиться и смягчить обожженную солнцем кожу. Патриция привыкла заканчивать так каждый день соревнований, одновременно расслабляясь и проигрывая в уме весь раунд, анализируя свои удары, выбор клюшек и позиций. Но сегодня ей мешала расслабиться мысль, что этим летом ей почти не удастся побыть с дочерью, ведь в Пенсаколу она будет приезжать редко и очень ненадолго. Голос девочки, веселый и беззаботный, заставил ее остро почувствовать свое одиночество, и сейчас она могла думать только о том, чтобы побыстрей вернуться домой и провести с Дженни хотя бы понедельник.

Единственная причина, заставлявшая Патрицию жалеть, что она стала профессиональным игроком в гольф, состояла в том, что ей не удавалось проводить лето с дочерью. На время отсутствия подруги родительские обязанности брала на себя Анжела, ее бывшая соседка по комнате в общежитии колледжа, а теперь секретарь и преданный друг. Конечно, Анжела была для Дженнифер второй матерью, и Патриция не боялась оставлять девочку на ее попечение. Но ей было неудобно перед подругой, потому что это отрывало Анжелу от ее собственных дел, а она была начинающей, но уже подающей надежды писательницей. Кроме того, Патриция хотела бы наблюдать, как ее девочка растет, как развивается ее своеобразная личность. И… она просто очень скучала без Дженни.

После звонка домой она по традиции набрала номер своего старого тренера и наставника Джеральда Малкома.

— Пэт, — сказал Джерри, — ты сегодня замечательно выступала, и конец игры был потрясающим. Только в середине ты немного расслабилась.

В своей обычной щадящей манере он сказал ей правду, которую она и сама теперь увидела, мысленно проиграв заново сегодняшнюю встречу. Да, причиной поражения был не последний неудачный удар. Она потеряла игру гораздо раньше — на седьмой и десятой лунке, когда не смогла с одного раза забить прямые мячи. Патриция тут же решила посвятить несколько часов отработке меткости — возможно, это поможет ей во вторник на следующем чемпионате.

Патриция стала мысленно изучать поле клуба «Кленовая роща», на котором ей снова предстояло играть через год… Перед ней предстали красивые живые изгороди из кизила, азалий и рододендронов, а также ивы и платаны, посаженные по желанию архитектора для контраста с высокими кленами. Видимо, ему пришлось много поработать, чтобы спроектировать восемнадцать лунок среди болот и пастбищ, используя протекающую здесь речушку как естественную преграду…

Патриция внезапно открыла глаза и с удивлением осмотрелась. Она по-прежнему лежала в ванне, и ее обнаженное тело нежилось в теплой ароматной воде. Она поняла, что на несколько минут заснула и во сне видела поле глазами проектировщика, а не игрока, как обычно.

Это все из-за этого, как там его — Флетчера… — подумала Патриция с раздражением. И она опять увидела перед собой его красивое лицо с резкими чертами.

Несмотря на его дерзость, Патриция не могла не признаться себе, что ему удалось привлечь ее внимание. Не столько своим предложением, сколько неординарной внешностью и еще чем-то. При этом она никак не могла забыть нотки сарказма в его голосе. Этот Флетчер говорил с ней, как со слабой женщиной, которая стесняется проявить свое честолюбие. Уже из-за одного этого ей захотелось поставить его на место, но не отказав ему, хотя у нее было много других дел, а именно приняв его предложение, в реализацию которого она сама не очень-то верила. Хотя бы для того, чтобы доказать ему, что он ошибся в оценке ее характера.

Патриция вспомнила, какой высокомерный у него был вид, и это снова задело ее. Его глаза как будто раздевали ее донага, но при этом обещали только смотреть и не подходить ближе.

Она долго не могла заснуть этой ночью. С трудом ей удалось заставить себя расслабиться и успокоиться.

Ничего, скоро я буду дома, сказала она себе, проваливаясь наконец в сон.

На следующее утро Патриция появилась на веранде за несколько минут до назначенного времени и еще издали увидела Рональда Флетчера. Тот уже сидел за столиком и пил кофе. Он был одет в тугие джинсы, обрисовывающие его стройные бедра и плоский живот, и рубашку, расстегнутую несколько больше, чем обычно позволяли приличия. Патриция не без смущения разглядела дорожку курчавых волос на его широкой груди. Мускулистые руки мистера Флетчера были обнажены до локтей. Он казался великолепным хищником из семейства кошачьих, в расслабленной позе отдыхающим после удачной охоты.

Он поднял на нее темные глаза, и она опять заметила в них сине-зеленые искорки, придававшие его взгляду насмешливость.

Патриция прекрасно понимала, что Рон Флетчер должен пользоваться успехом у женщин. Однако он не принадлежал к тому типу мужчин, какой нравился ей. Ему не хватало серьезности, откровенности и добросердечия, которые, как она уже давно решила, должны быть присущи ее будущему избраннику.

За завтраком мистер Флетчер повторил все, что уже сказал вчера, еще раз перечислив аргументы в пользу того, что она должна принять его предложение. Он беззастенчиво льстил ей не только как профессиональному игроку, но и как личности и как женщине. По его словам получалось, что ее вообще не за что критиковать, кроме как за недостаточно развитое честолюбие.

Патриция не могла узнать себя в нарисованном им портрете. Она всегда считала, что у нее есть только два положительных качества — дисциплина и настойчивость. Однако у Рональда Флетчера по любому поводу было свое мнение. К тому моменту, когда они встали из-за стола, выяснилось, что они противоречат друг другу почти во всем.

— Разрешите мне задать вам один вопрос, мистер Флетчер, — сказала Патриция, когда они уже подходили к стоянке. — Мне интересно, почему вы не обратились с этим предложением к тем, кто удачливее меня. Например, к Картрайт или к Блейк? Или к Мэгги О'Брайен? Они тоже опытные профессионалы, но у них гораздо больше известности и уж точно гораздо больше честолюбия. Разве ваша комиссия не сочла бы такой выбор более оправданным?

— Да, я понимаю, о чем вы говорите, — отозвался Флетчер. — Но, видите ли, во-первых, меня не очень волнует, что скажет комиссия — я гораздо больше полагаюсь на собственный выбор. Мне дали задание подыскать подходящую кандидатуру для выполнения этой работы, и я считаю, что я ее нашел. Во-вторых, скажу вам прямо — те, кто постоянно побеждает в большом спорте, редко бывают умны. Они одерживают свои победы благодаря инстинкту и воле, а не благодаря разуму и опыту. Поскольку они все время побеждают, они не привыкли утруждать себя анализом и размышлениями. Для них в этом просто нет необходимости.

— Вы хотите сказать, — холодно спросила Патриция, — что выбрали меня именно потому, что я — неудачница?

— Мисс Лейн, — ответил Флетчер, — вы же прекрасно понимаете, что любая неудачница не привлекла бы моего внимания.

— Ну, спасибо, — сказала она, поджав губы.

— Мисс Лейн, послушайте, — проговорил он очень серьезно. — Я отлично знаю, что победить кого-нибудь вроде Мэгги О'Брайен почти невозможно, особенно на таком крупном турнире. Победить на ментальном уровне, я имею в виду.

— Я не понимаю, — сказала Патриция с досадой. Ей уже порядком надоела манера этого человека говорить загадками.

— Видите ли, — стал объяснять он, — Мэгги смогла победить не только кучу соперников, но и тяжелую болезнь. Этим летом она собирается получить свой пятидесятый чемпионский титул, и она вполне уверена, что она его получит. Как вы думаете, она потерпит, чтобы кто-нибудь встал между ней и личным рекордом, о котором она мечтает? Нет, она приложит все усилия, она сметет всех и вся на своем пути и добьется своей цели, потому что…

— Как вы самонадеянны, мистер Флетчер, — раздраженно перебила его Патриция. — Неужели вы считаете, что я или любой другой профессионал…

— Это неосознанно, мисс Лейн, — опять ответил он загадкой на незаданный вопрос. — Но я понимаю честолюбивых людей и, кроме того, считаю, что каждый спортсмен должен обладать развитым честолюбием. Мало того, я думаю, что для успеха в своей профессии спортсмен должен позволить себе удовлетворить свое честолюбие. Ведь победа на соревнованиях и есть удовлетворение честолюбия в спорте. Но победа одного неизбежно означает, что остальные должны проиграть, а значит, будут в каком-то смысле им унижены. А некоторым людям неприятно унижать других.

— И вы, естественно, считаете, что я принадлежу к этим людям, — нетерпеливо договорила Патриция. Она уже увидела свою машину и не могла дождаться момента, когда наконец сядет в нее и расстанется с этим надменным типом.

— Я могу вам сказать, что я считаю, — сказал Рональд Флетчер, взяв ее за руку и готовясь перейти дорогу. — Я считаю, что вы — непревзойденный мастер свинга среди женщин-профессионалов, играющих в гольф. Это во-первых. Во-вторых, я считаю, что вы — самая умная из них. Однако, — он повернулся к ней и окинул ее взглядом, — я считаю, что вам не повредит что-то вроде психотренинга. Вам нужно научиться побеждать на ментальном уровне, потому что на уровне физическом вы умеете это делать не хуже других.

— Большое спасибо за совет, мистер Флетчер. Вот моя машина, — сказала Патриция с облегчением. Она уже с трудом могла сдерживаться.

— Тогда давайте договоримся, — ответил Флетчер, которого, казалось, нисколько не смущал ее раздраженный тон. — Когда мне ждать вас в Дьюфорде? Я хочу, чтобы вы осмотрели место.

— Вы же знаете, что я буду занята на соревнованиях, — устало проговорила Патриция. — Возможно, когда сезон закончится. Я думаю, где-нибудь в сентябре… Но я уверена, что к этому времени вы найдете гораздо более достойную кандидатуру.

— А еще я знаю, что через две недели у вас будет перерыв, — сказал Флетчер, пропуская последние слова мимо ушей. — Между чемпионатом в Таллахасси и чемпионатом в Сент-Огастине.

— Да, но эту неделю я хотела бы провести… — начала Патриция.

— Со своей дочерью, — быстро договорил он. — Но к тому времени учебный год уже закончится, и вы сможете взять ее с собой. Ей там будет, чем заняться. Я живу в тех местах и знаю, что там великолепные возможности для отдыха. К тому же, мне кажется, что ребенку не повредит компания взрослого мужчины.

А его ничем не проймешь, уже почти в панике подумала Патриция.

— Вы, наверное, не привыкли получать отказ? — спросила она, изо всех сил стараясь казаться безразличной.

— Просто сейчас не вижу в этом смысла, — с готовностью откликнулся Рон Флетчер, — ведь мое предложение выгодно нам обоим. Так когда мне ждать от вас известий?

Патриция обреченно покачала головой.

— Право, не знаю. Может быть, вы сначала пошлете мне карту и подробное описание местности?

— Все это уже в пути, а, возможно, ждет вас дома, — проговорил он.

Брови Патриции удивленно приподнялись.

— А вы действительно времени зря не теряете, — ошеломленно сказала она и холодно кивнула ему. — Ну, хорошо, прощайте.

— До скорой встречи, мисс Лейн, — уточнил Рональд Флетчер, улыбаясь и протягивая ей руку на прощание.

Его ладонь была сухой и прохладной даже в это знойное утро, а ощущение от его крепкого рукопожатия оставалось у нее еще некоторое время после того, как он отпустил ее руку.

Осторожно выезжая задним ходом со стоянки, Патриция подумала, что вчерашнее впечатление об этом человеке ее не обмануло. В нем действительно было что-то от Чеширского Кота: когда он разговаривал с ней, ей казалось, что он наполовину отсутствует, но когда он уходил, какая-то его часть как будто оставалась рядом.

Выехав на шоссе Патриция сразу почувствовала себя лучше. Прохладный воздух, волнами исходящий от включенного кондиционера, приятно обвевал ноги. Знакомая дорога, обсаженная соснами, моментально привела ее в хорошее расположение духа. Каждый раз, когда она ехала обратно по этой трассе, у нее возникало успокаивающее ощущение, что каждый метр дороги приближает ее к дому и к дочери. Патриция любила летние чемпионаты, проходящие в соседних штатах, ведь на них можно было ездить на машине, а ее она воспринимала как часть родного дома. По этой же причине она не любила самолеты и поезда.

Патриция нажала на акселератор и с удовлетворением почувствовала, как автомобиль послушно и мягко рванулся вперед. Последний раз она посмотрела в зеркало заднего обзора на здание клуба и видневшееся за ним поле, которое вчера могло принести ей победу. Потом она машинально перевела взгляд на веранду и увидела высокую фигуру мужчины, стоявшего со скрещенными на груди руками и смотревшего ей вслед.

У нее почему-то замерло сердце, когда она поняла, что это Рон Флетчер, про которого она за последние несколько минут каким-то образом успела забыть. Даже с такого расстояния он наблюдал за ней, изучал ее, пытался проникнуть ей в душу своим пронизывающим взглядом и проанализировать ее.

Даже в своей собственной машине, стремительно уносящей ее от этого человека, она почувствовала себя жертвой, тщетно вырывающейся из когтей хищника. Она безотчетным движением надавила на газ.

Неожиданно перед ее глазами возникла ослепительная голубая вспышка. Потом послышался отвратительный лязг металла, могучий смерч закрутил машину, подхватил ее и понес куда-то, сметая на своем пути деревья, дорогу, небо…

Затем наступила оглушительная тишина.

2

Ей снилось, что наступило солнечное затмение. Вокруг было совершенно темно. Она почти ничего не видела, но знала, что находится в доме, где она родилась.

С ней был отец. Он стоял, указывая рукой на висящую на стене картину. Патриция прекрасно помнила эту картину — она была гордостью его коллекции, но в темноте она никак не могла понять, на что именно он показывает, и начала плакать. Отец, казалось, даже не заметил этого.

Как странно, думала она, что он не замечает моей слепоты. Надо сказать ему об этом.

— Папа, я ничего не вижу!

Но в это время к дому подошли враги. Было слышно, как они ломают двери и переговариваются друг с другом… И вот они уже проходят мимо Патриции темными рядами.

Ей казалось, что она окружена стадом диких буйволов, которые почему-то щадили ее на своем пути.

Отец куда-то исчез, и Патриции стало очень страшно. Она стояла совсем одна, одетая только в пижамку, а вражеские солдаты уже заполнили дом, и повсюду раздавались их громкие возгласы. Патриция была слишком мала и слишком испугана, чтобы предпринять что-то для своего спасения. Она просто стояла и смотрела на них глазами, полными ужаса.

— Ну-ка, девочка, — сказал вражеский командир, подходя к ней и с улыбкой беря ее на руки, — покажи мне дорогу.

Его сабля страшно лязгала о пряжку ремня, и испуганной Патриции казалось, это серебряная змея извивается в ножнах. Но его улыбка была покровительственной, почти отцовской.

— Теперь туда! — сказал он и с торжеством засмеялся. Он поднимал ее все выше и выше, а гром пушек и лошадиных копыт становился все громче и настойчивее, его уже просто невозможно было выносить…

Она проснулась с криком ужаса, услышанным сиделкой как слабый стон.

— Вам сделать укол обезболивающего? — спросила она.

В первый момент слова показались такими же чужими и странными, как и стены, окружавшие Патрицию. Все еще ошеломленная яркостью своего кошмара, она силилась понять, где она находится.

Простыни были прохладными и приятными на ощупь, но она едва чувствовала их из-за странного гула в голове. Постепенно этот гул приобрел отчетливые очертания и превратился в неописуемую и немыслимую физическую боль. Она была невероятно острой и сильной, но с каждой секундой становилась все сильнее.

И сильнее…

Краем глаза Патриция заметила свою ногу, поднятую на растяжке. Где-то справа от себя она увидела размытую фигуру врача, входящего в комнату. А затем случилось то, что последний раз было с ней в полузабытом детстве — Патриция заплакала.

— Все хорошо, все хорошо, — успокаивающе сказала сиделка и слегка потрепала ее по плечу.

— Дайте-ка мне поднос, Хелен. — Это был голос врача. — Сделаем ей сто кубиков демерола внутримышечно. У нее сильные боли.

Время остановилось, парализованное невыносимым физическим страданием. Она почувствовала, как твердые руки сжали ее руку, и тонкая острая боль, смешная по сравнению с той Болью, пронзила предплечье. С удивительной отчетливостью она ощущала, как жидкость растекается под кожей.

Потом ее вдруг одолела невероятная слабость, как будто пространство вокруг заполнилось ватой. Все куда-то отдалилось, стало приглушенным, замедленным. Что-то наваливалось на нее и душило, но одновременно приносило облегчение. Постепенно это новое ощущение совершенно поглотило прежний сумеречный мир страдания и сочувственных, но бесполезных человеческих голосов.

Наверное, я умираю, вяло подумала Патриция, медленно вплывая в море абсолютного безразличия. Эта мысль показалась ей почти успокаивающей по сравнению с тем ужасным и нескончаемым мучением, которое совершенно ее обессилило.

— Дженни, — прошептала она, но те, кто продолжали существовать в этой гулкой темноте, ее уже не услышали.

Патриция заснула.

Первое, что она увидела, когда снова проснулась, были солнечные лучи. Они безжалостно вонзались в глаза и разжигали в ее голове пожар. Этим пожаром была все та же невыносимая, оглушающая боль.

Но прежде, чем Патриции удалось опять закрыть глаза, к ней подошли сиделка и двое врачей. Они, вероятно, были привлечены стоном, который она издала, приходя в себя.

— Патриция, — услышала она голос, исходивший от одной из склонившихся к ней фигур, — как вы себя чувствуете?

Видимо, гримаса боли на ее лице говорила лучше слов. По крайней мере, в глазах врача появилось беспокойство.

— Дженни, — пробормотала она снова.

— Не волнуйтесь, — сказал он, произнося слова с преувеличенной четкостью, как будто она была глухая. — Мы сейчас сделаем вам укол обезболивающего. Ваша дочь и Анжела здесь. Они ждут в коридоре вместе с мистером Флетчером. Вы обязательно поправитесь. Вы меня понимаете?

Патриция кивнула, успокоенная тем, что Дженни где-то рядом. Волны острой боли проходили сквозь тело, отдаваясь и пульсируя в каждой клеточке. Можно было подумать, что чьи-то невидимые руки безжалостно терзали ее внутренности.

Что ж, я жива, подумала она. Я способна видеть, слышать, думать и чувствовать. И значит, я опять буду страдать.

Но все же она была рада тому, что жива, ведь иначе она бы уже никогда не смогла увидеть Дженни. Эта мысль так взволновала ее, что она совершила первую ошибку — попыталась приподняться.

— Нет-нет-нет! — поспешно остановил ее врач, но волна боли уже отбросила Патрицию обратно на подушку. — Вам пока нельзя двигаться. Просто спокойно лежите и слушайте. Хорошо?

Вместо ответа она умоляюще заглянула в его серые глаза.

— Меня зовут доктор Фергюссон, — сказал он. — А это доктор Майер из Луизианы. Он тоже будет вашим врачом. Вы попали в аварию вчера утром, когда ехали из клуба. Вы это помните?

Она снова увидела зеркало, приборную доску машины, голубую вспышку над деревьями… И кивнула.

— Хорошо, — сказал врач. — Считайте, что вам повезло, Патриция. Вы на полной скорости столкнулись с пикапом, у которого был неисправен руль. Водитель полностью потерял контроль над управлением. К счастью, он тоже должен поправиться.

Он мягко дотронулся до ее плеча. И хотя каждое движение только усиливало боль, Патриция вцепилась в его руку.

— Осмотрев вас и все обдумав, — сказал врач, — я пришел к выводу, что ваши дела не так уж плохи. У вас множественные растяжения связок, трещины в ребрах и в правой руке и, возможно, небольшое сотрясение мозга.

Пока врач говорил, она вдруг почувствовала, как боль локализуется в одной точке, и поняла, что он готовится сказать ей самое главное. Основным источником боли было колено поднятой левой ноги. От одного только осознания этого Патриция чуть не закричала. Она инстинктивно протянула руку к колену, хотя до него нельзя было дотронуться — оно было туго забинтовано.

— Да-да, — произнес врач, останавливая ее руку. — Теперь вы понимаете, почему мы хотели поговорить с вами до того, как вам снова сделают обезболивающий укол. Колено сильно болит?

Патриция сжала губы, пытаясь сосредоточиться.

— Довольно сильно, — ответила она наконец, но ее глаза выдавали то, что скрывали тщательно подобранные слова.

— Хорошо, — сказал врач. — Это нам и надо было выяснить.

Он перевел взгляд на своего коллегу, человека немного моложе него самого, с седеющей головой и длинными усами.

— Здравствуйте, Патриция, — сказал тот, улыбаясь и подходя ближе. — Не могли бы вы рассказать нам подробнее о локализации боли? — Он жестом указал на колено, не дотрагиваясь до него. — Как вам кажется, где больше болит — с внутренней или с внешней стороны?

Она покачала головой в замешательстве.

— Я… — она запнулась. — С внутренней.

— Вы имеете в виду, ближе к пространству между ногами?

Она опять покачала головой, приходя в ярость от неспособности объяснить такую простую вещь.

— Или вы имеете в виду — внутри самого колена? — спросил он, пытаясь ей помочь.

Патриция кивнула с благодарной улыбкой.

— Где? — продолжал он расспросы. — Прямо сразу за коленной чашечкой?

Она опять кивнула, почти боясь слышать об источнике боли, так жестоко ее мучившей.

— Хорошо, — сказал он. — Мы подумаем, чем тут можно помочь. А сейчас доктор Фергюссон распорядится, чтобы вам сделали какой-нибудь укол.

И он отошел, чтобы дать место коллеге. Она снова увидела обеспокоенное, почти отеческое лицо доктора Фергюссона.

— Ну, девушка, — сказал он, — сегодня попробуем дать вам что-нибудь более гуманное, чем демерол. Боль не уйдет совсем, но зато вы будете слышать и видеть, что происходит вокруг. Что вы на это скажете?

— Спасибо, доктор, — сказала Патриция глухим голосом.

— Вы скоро снова почувствуете слабость, — предупредил он. — Вы сможете пообщаться со своими посетителями, пока укол не подействует, но потом опять заснете, хотя, я надеюсь, на этот раз не на тридцать часов.

— Неужели я так долго…

Она попыталась дотронуться до своего вспотевшего лба и увидела, что ее правая рука забинтована.

— В основном из-за демерола, — улыбнулся он. — Но, вообще-то, вам здорово досталось во время столкновения. Вы ударились коленом о приборную доску. Рентген не показывает перелома, так что, видимо, проблемы с хрящом или со связками. Я вызвал доктора Майера по совету мистера Флетчера — он сказал мне, что был свидетелем аварии.

— Рон, — пробормотала Патриция, тут же спохватившись, что называет едва знакомого человека уменьшительным именем.

— Мистер Флетчер проявляет о вас большую заботу. Он почти не покидал больницу с тех пор, как вы здесь. Он знает Дика Майера, который, как вы, наверное, слышали, является специалистом в области ортопедии и спортивной медицины. Кстати, ваш мистер Флетчер — весьма настойчивый и целеустремленный человек. — Врач улыбнулся. — Он, видимо, уже распланировал все, что касается вашего выздоровления, в чем вы сама через некоторое время убедитесь.

Она неуверенно кивнула.

— И еще, — добавил он, — он был очень добр к Дженнифер с тех пор, как она здесь. Вы хотели бы ее увидеть?

Патриция с испугом взглянула на свои забинтованные конечности и покрытую синяками левую руку.

— Извините, а как остальные части моего тела? — спросила она. — Вообще… на что я похожа?

— На то, что вы есть, — ответил он серьезно. — На жертву автокатастрофы. У вас множественные ушибы и ссадины, вы вся в синяках с головы до ног, но через некоторое время вы поправитесь. И не волнуйтесь по поводу Дженни — она уже вас видела. Дети обычно легко все переносят. Честное слово, Патриция, она такая славная девочка. Все медсестры просто влюбились…

— Могу я увидеть ее прямо сейчас? — перебила его Патриция умоляющим голосом. Она была не в силах больше ждать.

— Разумеется, — засмеялся он.

Минуту спустя она увидела кудрявую голову и веснушчатое лицо Анжелы, а рядом с ней Дженни. Тревога в широко открытых глазах девочки была спрятана под показной веселостью.

— Мамочка, — сказала она, осторожно погладив Патрицию по обезображенной синяками левой руке, — мистер Флетчер собирается научить меня кататься на лошади!

— Я очень рада, — выдохнула Патриция. Она была слишком счастлива увидеть лицо дочери, чтобы придавать значение ее словам. — Прости, что расстроила тебя, — сказала она, гладя дочь по щеке. — Глупая мамочка умудрилась разбить бедную Лауру.

Дженни великодушно пожала плечами, услышав ласковое имя машины.

— Ничего, — сказала она, — Анжела обещала, что скоро у нас будет кузен Лауры.

За ее спиной подруга жестом показала Патриции, что машина совсем разбита и не подлежит ремонту.

Патриция ревниво взяла Дженнифер за руку, когда та обернулась к Анжеле.

— Как дела? — спросила она подругу.

— Отлично, — ответила Анжела. — Твой Рон просто прелесть. Он тут же с ней подружился, — она показала глазами на Дженни. — А уж сестры все без ума от него. Он прямо твой ангел-хранитель.

Она подошла поближе к кровати, пока Дженни отвернулась посмотреть, как сестра готовит шприц.

— Забавно, но он, кажется, чувствует за тебя ответственность. В любом случае, тебе повезло, что он оказался рядом. Он заехал за нами в Пенсаколу и помог мне до отъезда уладить дела и собрать твои вещи. Где ты с ним познакомилась?

Блеск в ее глазах выдавал ее восхищение несомненными достоинствами Рона Флетчера, а так же не очень скромные предположения относительно характера их с Патрицией отношений.

— Ох, — вздохнула Патриция, смутившись, — в клубе…

Несмотря на то, что она была очень рада присутствию Дженни, боль в колене опять стала невыносимой и не давала ей сосредоточиться на разговоре. Она с благодарностью почувствовала, что новый укол начинает действовать.

Через некоторое время все вокруг покрылось радужной пленкой, и боль отступила. Патриция отчаянно пыталась сохранить ясность рассудка и сосредоточилась взглядом на дочери. Как ни странно, ее усилия оказались не напрасны. Мысли в ее голове свободно сменяли друг друга, пока она не пришла к успокаивающему выводу.

По крайней мере, я жива, сказала она себе, я все еще в состоянии думать, планировать и действовать. Я смогу скоро выйти отсюда, вернуться домой и продолжать заботиться о Дженни.

И в этот момент она поняла, что среди всего, что она услышала, не было главного. Никто не сказал ей, что она снова будет ходить, не говоря уже о профессиональной игре в гольф.

Не отпуская руку дочери, она закрыла глаза. Инстинкт приказывал ей сосредоточиться на чем-то утешительном. В конце концов, подумала она, Дженни со мной. Она здорова и по-прежнему меня любит. И Анжела тоже здесь.

И еще где-то там, снаружи, в коридорах больницы, название и адрес которой она даже не удосужилась узнать, ждал Рон Флетчер.

Больница, куда она попала, носила имя святой Сесилии и находилась в Лейк-Чарльзе, в Луизиане, не далеко от клуба «Кленовая роща». Это Патриция узнала от медсестер, когда снова проснулась и смогла с ними познакомиться. Благодаря вмешательству Рона Флетчера Патрицию доставили в реанимацию всего через двадцать пять минут после столкновения.

Анжела действительно постаралась уладить все возможные формальности после того, как узнала от Рона об аварии. Она известила страховую компанию, и изуродованную машину уже отбуксировали на свалку, предварительно вытащив оттуда искореженные клюшки и чемодан Патриции. Она также сообщила в школу Дженнифер, что девочка будет отсутствовать несколько дней. Даже деньги, заплаченные Патриции за тот злополучный матч, уже переслали к ним домой в Пенсаколу.

В следующий раз доктор Майер появился в палате Патриции уже без своего коллеги и сразу перешел к делу.

— Вам нужно подписать согласие на операцию, — сказал он, кладя бланк на столик около кровати. Там уже стоял нетронутый Патрицией завтрак. — Сегодня днем я собираюсь вскрыть ваше колено и выяснить, как можно облегчить боль.

Сегодня днем, повторила она про себя с внезапным страхом.

— Но насколько… это серьезно? — выдавила она из себя.

— Я не смогу этого узнать, пока не сделаю вскрытия, — ответил врач. Он достал из кармана какой-то инструмент, похожий на шариковую ручку. — А вот этим я собираюсь воспользоваться при операции. Это артроскоп, через него я буду оперировать. Шов будет совсем незаметный, всего пара стежков. Но довольно, не хочу утомлять вас медицинскими подробностями, — улыбнулся он.

Патриция приподнялась на локтях так, что ее глаза оказались почти вровень с глазами доктора. Ей вдруг стало неприятно, что на нее смотрят сверху вниз.

— Ничего, я не против немного утомиться, — проговорила она сквозь зубы, потому что принятая поза оказалась очень неудобной. — Вы же понимаете, насколько мои ноги важны для моей профессии.

— Разумеется, я понимаю, — сказал он, помогая ей опять лечь. — Хорошо, постараюсь вам объяснить. Та проблема, которую мы собираемся решить с помощью сегодняшней операции, называется травматической хондромалаксией. Ваша коленная чашечка приняла на себя сильный прямой удар. Я предполагаю, что в результате этого удара хрящ, находящийся прямо за ней, был поврежден, и от него отделилось несколько волокон. Грубо говоря, какая-то его часть просто превратилась в лохмотья, которые и причиняют вам такую сильную боль. Я собираюсь избавить вас от них с помощью особого инструмента. Он срежет эти лохмотья и всосет их в себя, как это делает обычная электробритва. После этого мы промоем ваш коленный сустав специальной жидкостью, чтобы удалить оттуда все лишние фрагменты. — Он ободряюще улыбнулся. — Вот и все. Я уверен, что таким образом мы сможем избавить вас от боли.

— И тогда я… буду совсем здорова? — спросила Патриция, решив выяснить всю правду до конца.

— Видите ли… — Майер нахмурился, — то, что касается хондромалаксии, нам совершенно ясно. Но я бы солгал, если бы сказал, что вам больше не о чем беспокоиться. Рентген, как я уже говорил, не показывает перелома, но могут быть другие не менее серьезные проблемы.

— Например? — спросила Патриция, стараясь голосом не выдать своего беспокойства.

— Например, боковые связки вашего колена могут быть сильно контужены или даже порваны, — ответил он, жестом показывая ей возможное место травмы. — Кроме того, может быть также поврежден боковой мениск — хрящ, который служит амортизатором при работе коленного сустава. Если это так, то он никогда не заживет сам. Дело в том, что хрящевая ткань не имеет кровеносных сосудов. В этом случае совершенно необходимо хирургическое вмешательство.

Он вздохнул, очевидно считая, что для Патриции его слова звучат как тарабарщина, способная только утомить и еще больше напугать ее.

— Кроме этого, — продолжал врач, — от удара по большой берцовой кости у вас могла отломиться какая-то часть шейки бедра. Далее, в одной из связок внутри вашего колена может быть разрыв, и устранить его будет совсем непросто. Все это я собираюсь выяснить при сегодняшнем вскрытии, потому что на рентгене этого не видно.

С трудом заставив себя отвлечься от боли и выслушать этот набор медицинских терминов, Патриция наконец решилась задать вопрос, мучивший ее последние несколько часов.

— Скажите… я смогу снова играть?

Доктор Майер посмотрел ей прямо в глаза.

— Я не знаю, Патриция, — сказал он. — Я не знаю даже, сможете ли вы нормально ходить, бегать, подниматься по лестнице. Пока я ничего не могу вам об этом сказать. Чтобы все это выяснить, вам придется пройти множество различных тестов. Но об этом не может быть и речи, пока мы не избавим вас от боли.

— Я понимаю, — проговорила она. — Сегодня…

Он кивнул.

— Наркоз будет общий. Вся процедура займет не более сорока пяти минут. На вашем месте я бы об этом не беспокоился. — Он просмотрел подписанное ею согласие. — Операция совсем не опасна. Но я хочу вас предупредить, что, каков бы ни был ее исход, вам обязательно потребуется дальнейшее лечение и длительная физиотерапия. Вы должны будете посетить мою клинику в Нью-Орлеане не позднее этой пятницы.

Врач опять улыбнулся.

— И тут на сцену снова выходит Рон Флетчер. Он живет недалеко от моей клиники и сказал мне, что вы могли бы пожить у него до вашего выздоровления. Честно говоря, мне кажется, что это хорошая мысль.

Патриция изумленно посмотрела на него.

— Рон Флетчер? Я просто…

— Кстати, в этом есть еще один плюс, — продолжил доктор. — Он знаком с моими методами лечения, ведь когда-то я лечил его самого. Это было давно, он тогда еще учился в колледже и получил травму, играя в футбол. К тому же, для упражнений и физиотерапии вам потребуется кое-какое специальное оборудование. Как я понимаю, дома у мистера Флетчера все это уже есть. Как говорится, друг познается в беде…

Патриция смогла только молча кивнуть в знак согласия. Она была совершенно выбита из колеи мыслью о том, что ее травмы могут быть неизлечимы. Обдумывать последние слова доктора Майера у нее уже не было сил.

Когда он ушел, Патриция некоторое время лежала, уставившись в потолок, и пыталась отогнать от себя страх.

Операция. Само это слово пугало ее. До этого она еще никогда не попадала в больницу. Она ни разу не получала травмы, которая не прошла бы за неделю. Грипп был самым страшным заболеванием за всю ее жизнь.

Мне же еще никогда не делали наркоза. Неизвестно, как я его переношу, подумала Патриция. А вдруг я не смогу из него выйти? Наверное, именно в этом и состоит главная опасность операции, из-за которой необходимо было подписать согласие. Глупости, тщетно убеждала она себя, это ничуть не более вероятно, чем спокойно идти по улице и ни с того, ни с сего попасть под машину.

Тут она вспомнила, что позавчера как раз, можно сказать, и попала под машину, и случилось это именно в тот момент, когда она меньше всего этого ожидала.

Она чуть не задохнулась от ужаса. Прежняя жизнь показалась ей вдруг далекой и нереальной, отодвинутая на второй план реальностью боли, страха и наркотической апатии.

Часы перед операцией скрасили Дженни и Рон Флетчер, которые пришли вскоре после ухода врача. Большая рука Рона, лежащая на узких плечиках девочки, создавала между ними забавный контраст. Но она явно чувствовала уютно в его обществе и тут же с довольным видом устроилась у него на коленях.

— Вы стали просто сенсацией, — сказал он, улыбаясь и показывая Патриции последний выпуск «Спорта в картинках». Редакция поместила сообщение об аварии сразу после отчета о проигранном ею матче. — У Анжелы есть все последние газеты. И в каждом номере — ваша фотография на целый лист. Такое впечатление, что ваша травма служит вам лучшей рекламой, чем ваша игра.

— Забавно, — вздохнула Патриция, благодарная ему за то, что он немного разрядил обстановку, хотя она все еще не понимала, почему он здесь.

— Скажи-ка мне, — обратился он к Дженни, — какой тебе сегодня кажется мама?

— Ну… — замялась девочка, ерзая у него на коленях, — по-моему, она такая же, как всегда. Она, конечно, сильно расшиблась, но чего еще можно было ожидать при подобных обстоятельствах?

Она сказала это с такой важностью, что Патриция поневоле улыбнулась. Рон, однако, только кивнул, соглашаясь. Он держался с ребенком совсем на равных.

— А как ты думаешь, — продолжил он, — отчего она сейчас такая тихая и неразговорчивая — оттого, что она сильно расшиблась или оттого, что ей сделали укол?

Патриция чуть не подскочила на кровати.

— О чем это вы болтаете? Я, конечно, попала в аварию и мне колют обезболивающие, но это еще не значит, что у меня плохо с головой! По-моему, я сейчас соображаю даже лучше, чем обычно!

— Это меня радует, — сказал Рон, насмешливо растягивая слова. — Значит ли это, что вы уже обдумываете мое предложение по поводу вашего лечения у меня дома?

Патриция только покачала головой. Она была слишком эмоционально истощена, чтобы сейчас спорить с ним на эту тему. Она до сих пор не могла взять в толк, почему этот совершенно незнакомый ей человек нашел для нее врача, настаивает на том, чтобы она жила в его доме и даже подружился с ее дочерью. И все же, именно он вызвал ей «скорую» и именно он сообщил Анжеле об аварии.

У нее появилось какое-то мистическое чувство, что о чем бы она сейчас ни подумала, Рон Флетчер уже все предусмотрел, что за то короткое время, которое она его знала, он умудрился оставить свой отпечаток на всем, что было хоть сколько-нибудь для нее дорого. Еще когда Патриция впервые увидела его в коридоре «Кленовой рощи», она поняла, что от него почти невозможно будет отделаться. А теперь, когда к его настойчивости добавились роковые обстоятельства, Флетчер каким-то образом сделался чуть ли ни центром ее существования. Он ухитрился стать важной частью ее жизни, при этом оставаясь незнакомцем.

Интересно, размышляла она, а что остальные думают о наших отношениях? Ведь он почти не выходит из этой больницы с тех пор, как я здесь…

А ведь и авария без него не обошлась, неожиданно подумала Патриция. Конечно, об этом она не могла рассказать никому, тем более, самому Рону, но факт оставался фактом. Даже его отражение в зеркале заднего обзора настолько привлекло ее внимание, что она на миг отвлеклась от дороги. Судьбе было угодно, чтобы этот миг стал решающим в ее жизни.

Нет, сказала она себе, никто не должен узнать об этом.

Скоро все эти неприятности будут позади, она опять станет самостоятельной и независимой. Теперь же, когда Патриция была беспомощна и напугана, она не могла не оценить его заботу и тот своеобразный юмор, с помощью которого Рон пытался отвлечь ее от мыслей о предстоящей операции.

Однако, как оказалось, все это время он не забывал о деле.

— Если бы вы смогли взглянуть на наш план с моей точки зрения, — сказал он, — вы бы не считали его таким несбыточным. По дороге домой я покажу вам место, о котором говорил, и вы не сможете его не полюбить. Потом я принесу подробные карты, и вы постепенно во всем разберетесь.

Патриция, напротив, успела начисто забыть о предложении, которое теперь показалось ей источником всех ее неприятностей.

— Честно говоря, мистер Флетчер, — сказала она, — вы самый бесцеремонный и самонадеянный человек, которого я когда-нибудь видела. Вы уже пытались впутать меня в это дело и продолжаете твердить мне о нем даже сейчас, когда я вообще не уверена…

Он быстро взглянул на нее поверх плеча Дженни, и его темные глаза вспыхнули, как у дикой кошки.

— Не уверены, что вы выйдете отсюда на своих собственных ногах? — неожиданно резко закончил он фразу. — Вот что я вам скажу, мисс Лейн. Вы не только выйдете отсюда на своих ногах, хотя, не спорю, сначала опираясь на костыли. Вы будете снова играть в гольф и, более того, вы будете побеждать. Я лично собираюсь об этом позаботиться. И еще, мисс Лейн, — взгляд его смягчился и в нем появились смешинки, — хотя вам и предстоит стать первой женщиной, разработавшей проект чемпионата по гольфу, хочу вас предупредить, что правила на этом чемпионате будут самые строгие и справедливые, так что вы, как автор разработки, не будете иметь на нем никакого преимущества.

— Господи, Боже мой, — в замешательстве пробормотала Патриция, — вы можете называть меня по имени.

— А вы сможете называть меня как вам будет угодно, но не раньше, чем сможете ходить, — сказал Рональд Флетчер, похлопав Дженни по плечу и поднимаясь со стула.

Минуты казались часами. Патриции ничего больше не оставалось, кроме как молча лежать и наблюдать за игрой Рона и Дженнифер. Было видно, что он успел полностью завоевать доверие и дружбу ее дочери. Вероятно, это случилось в ту ночь после аварии, когда девочка беспокоилась, что мама может умереть.

Именно так, думала Патриция, прислушиваясь к их разговору. Они похожи на людей, которые вместе перенесли что-то тяжелое и страшное. Что-то, что их сблизило.

Она видела, как бережно он обращается с ее дочерью, и поэтому не могла не доверять ему. Но именно сейчас она особенно остро чувствовала ту огромную мужскую силу, которая исходила от него, и это вызывало у нее тревогу.

Или она опять бредит под действием лекарства? Сейчас Патриция не была ни в чем уверена. Только в одном она не могла ошибаться: каждое его движение, жест, слово, его мягкий юмор и непобедимая уверенность заставляли окружающих, и ее в том числе, чувствовать, что он мужчина в полном смысле этого слова. Патриции вдруг стало неудобно, что он видит ее в таком немощном состоянии.

Однако действие лекарства кончалось и ее опять начала мучить жестокая боль в колене. О новом уколе она могла сейчас только мечтать — перед общим наркозом делать его было нельзя. С каждой минутой, приближающей ее к операции, боль становилась все сильнее, а ее эмоциональное состояние было едва ли не хуже, чем физическое. Кроме предоперационного страха и беспокойства за свою дальнейшую жизнь, Патриция испытывала еще много других противоречивых чувств. Она была зла на Рона Флетчера за его бесцеремонное вмешательство в ее личные дела и при этом благодарна ему за помощь и поддержку. С одной стороны, Патриция не могла простить ему возмутительную уверенность в том, что она обязана согласиться на его предложение; но, с другой стороны, в самом этом предложении не было ничего унизительного или невыполнимого. Казалось, сама судьба была с ним в сговоре. А с какой самонадеянностью он пообещал Дженни, что научит ее кататься на лошади! Под влиянием внезапного чувства, похожего то ли на ревность, то ли на угрызения совести, Патриция вдруг подумала о том, как быстро Дженнифер привязалась к первому мужчине, с которым ей довелось близко познакомиться.

Ладно, решила Патриция, совсем запутавшись в своих мыслях. В конце концов, он хоть верит в мое выздоровление, в отличие от доктора Майера.

Боль острыми волнами распространялась от колена, отдаваясь во всем ее измученном теле. Патриция опять потеряла способность здраво мыслить и была даже рада, когда сестра пришла наконец делать ей укол для подготовки к наркозу.

Будь что будет, подумала она мрачно, чувствуя, как игла вонзается в ее плечо. Пусть Майер делает с ней все, что считает нужным, только бы больше не было этой ужасной боли!

— Сейчас вы почувствуете сонливость, — добродушно сказала сестра. — Через несколько минут санитары привезут каталку, и мы доставим вас в операционную.

Сонливость? — повторила Патриция про себя. Нет, это скорее похоже на наркотический туман… или дурман?

Слова вдруг стали казаться ей какими-то странными, как будто она слышала их первый раз…

Туман… Дурман… Роман…

Ей казалось, что она громко смеется над нелепостью происходящего вокруг и внутри нее. На самом деле Патрицию уже везли по коридору в операционную, и она пыталась ответить на какой-то вопрос о гольфе, заданный одним из санитаров. Но она не могла подобрать ни слова, и губы не повиновались ей.

Затем над ней склонились люди в халатах. Она узнала голос доктора Майера, хотя теперь он звучал резко и повелительно. Анестезиолог, пожилой добродушный человек в очках, ввел иглу ей в вену и сел рядом с ней. Через какое-то мгновение Патриция услышала:

— Она готова, доктор.

Она вдруг испугалась, что операция вот-вот должна начаться, а она все еще находится в сознании. Теперь она боролась со своим рассудком, заставляя его отключиться.

Не волнуйся, скоро все опять встанет на свои места, говорила она себе. Скоро ты опять сможешь принимать решения, распоряжаться своей жизнью и заботиться о Дженни.

Патриция слишком привыкла сама отвечать за себя и за свою дочь, и никто не мог этого изменить, даже Рональд Флетчер. Но сначала она должна была вырваться из чуждого ей мира боли и страха.

И усыпленная наконец наркозом, Патриция погрузилась в мир воспоминаний. Она снова была ребенком и сидела, как недавно ее дочь, на коленях у мужчины, сильного, надежного и непоколебимого, как скала. Это было жарким летним вечером в далеком городке, на крыльце дома, стоящего на тихой улице…

3

— Пойдем-ка спать, радость моя, иначе мы с тобой сейчас уснем прямо здесь.

Голос Патрика Лейна, медлительный и слегка скрипучий, как его любимое старое кресло-качалка, сопровождал окончание каждого дня маленькой Патриции, и она всегда с нетерпением ждала этих минут. Ей, конечно, нравилось, когда он хвалил ее за успехи в, школе, следил за ее играми с соседскими детьми или, рассеянно гладя ее по плечу, слушал, как она что-то ему рассказывает. Но больше всего она любила в предзакатный час сидеть около дома на широких отцовских коленях и, прижавшись к нему, беседовать с ним на своем детском языке или просто молча наблюдать, как садится солнце. Правда, он не принадлежал ей полностью и в эти минуты. Она всегда чувствовала, как он прислушивается к звукам, доносящимся из дома, где находились мама и Энни, ее маленькая сестренка. Но в эти волшебные мгновения перед закатом отец был наиболее близок с ней.

Тогда Патриции было всего восемь лет, и если в ее жизни и случались какие-то неприятности, то с ними легко можно было справиться, уткнувшись отцу в плечо и выплакав ему свои обиды, пока он крепко прижимал ее к себе и укачивал. Его успокаивающий голос и сила его объятий казались маленькой Патриции такими же незыблемыми и вечными, как скрип ступенек на крыльце, тихий стук падающих в саду желудей или улыбки и приветствия соседей, проходящих мимо.

— Ах, ты, соня-засоня, — нежно говорил он нараспев, вставая с ней на руках во весь свой гигантский рост, — давай-ка я отнесу тебя в кроватку, маленькая моя.

И Патриция действительно засыпала у него на руках и уже сквозь сон чувствовала, как он укладывает ее, и как потом Элизабет, ее мама, приходит к ней в комнату и целует ее. Поэтому девочке всегда казалось, что дверь в сон находится прямо на крыльце, где-то рядом с креслом-качалкой, в котором она так любила сидеть вместе с отцом.

Патриция родилась в Алабаме, в небольшом городке под названием Селма. Первые девять лет ее жизни прошли в этом старом и ветхом, но очень уютном доме, который ее отец Патрик Лейн, инженер-строитель из Монтгомери, купил сразу после свадьбы. Этот дом был тем первым миром, с которым ей довелось познакомиться, а его темные уголки служили неиссякаемым источником для ее детских фантазий.

Как и стоявшая на крыльце старая качалка, чей скрип придавал каждому вечеру какую-то особую прелесть, все в доме было неразрывно связано с Патриком Лейном и было немыслимо без него. Почти каждая вещь несла на себе отпечаток его упрямого и изобретательного инженерного ума. С неизменной настойчивостью и терпением он постоянно чинил и реставрировал то, что другой на его месте давно бы выбросил.

Элизабет иногда украдкой наблюдала за его занятиями с какой-то ласковой полуулыбкой и потом, устало откинув густые вьющиеся волосы за спину, опять возвращалась к домашним делам, еще некоторое время улыбаясь.

Крепкие любящие объятья отца олицетворяли для Патриции счастье и покой, сопровождавшие первые годы ее жизни. Его руки и колени были также надежны, как почва под ногами, а его существование в этом мире казалось ей столь же вечным, как и сам мир.

Все были согласны с тем, что серьезная и задумчивая Патриция очень похожа на отца, тогда как младшая Энни — почти копия более жизнерадостной и экспансивной матери. Для Патриции это само собой разумелось, но все же ей было приятно снова и снова слушать, как дядя или дедушка сравнивают ее с этим высоким человеком, который обладал необыкновенной властью над всем, что его окружало. Ведь именно отец чинил вещи, делая их вечными, независимо от того, были ли они повреждены человеческими руками или временем, и поэтому он казался Патриции почти богом.

Много лет спустя, когда Патриция поняла, как сильно она любила свой дом за ту бережность, с которой он оберегал их семью, она снова с тоской вспомнила отца. В ее жизни он вместе с родным домом олицетворял то неторопливое и мирное течение дней, в котором один был похож на другой и следующий так же прекрасен, как и предыдущий. Он обеспечивал девочке с широко распахнутыми задумчивыми глазами то чувство защищенности, которое ей было необходимо, когда она росла, и… которое послужило причиной жестокого разочарования, когда она поняла, что надежность этой защиты была только ее иллюзией.

Патриции не так давно исполнилось восемь лет, она училась в третьем классе. Однажды, возвращаясь из школы, она еще издали заметила стоявшую около дома полицейскую машину. Войдя в гостиную, она увидела двух мужчин в черной форме, сидящих на любимой папиной кушетке. Эти люди выглядели, как что-то совершенно постороннее и нелепое на фоне хорошо знакомых обоев. Мама сидела в кресле напротив них, держа на коленях пятилетнюю Энни. Патриции почему-то показалось, что она пытается спрятаться за спиной сестры от этих чужих и странных людей. Увидев старшую дочь, мать бросила на нее взгляд, оставшийся незаметным для окружающих. В этом взгляде девочка увидела одновременно гнев, боль и покорность судьбе. Отчего-то она сразу все поняла. Отец был мертв.

Позже ей рассказали, что он упал со строительных лесов и разбился насмерть. Его жизнь прервалась в реанимации больницы Монтгомери еще до того, как Элизабет успели сообщить, что муж при смерти.

Как ни странно, Патриция быстро смирилась с потерей. Дело было в том, что в ее сознании отец оставался жив. Он присутствовал в каждом шорохе южной ночи, в скрипе ступенек на крыльце, где они с ним так любили сидеть по вечерам, в каждой вещи, к которой он прикасался. Он остался душой дома, как и был ею при жизни, только его больше нельзя было увидеть наяву — теперь он приходил только во сне. Патриция была настолько убеждена в том, что он остался с ними и продолжает влиять на их жизнь, что ей было совершенно непонятны глухая тоска и отчаяние матери.

Но она не забыла тот взывающий о помощи взгляд, который мать бросила на нее тогда в гостиной, наоборот, она восприняла его очень серьезно. Теперь на ней лежала большая ответственность, ведь она стала не только связующим звеном между Элизабет и душой Патрика. Она должна была заменить отца своей младшей сестре, которой придется расти, не зная радости и покоя его объятий.

Когда Элизабет устроилась на работу и стала приходить домой поздно вечером, Патриция взяла на себя все то, чем раньше занималась мама. Она не только готовила, стирала и убирала в доме, она заменяла Энни родителей. Патриция водила сестру к врачу и в школу, делала с ней домашние задания и проверяла ее дневник, в общем, выполняла все родительские обязанности, хотя между ними было чуть больше трех лет разницы.

Через год после трагедии семье пришлось переехать в квартиру в новом многоэтажном здании, довольно большую и удобную, хотя, конечно, не шедшую ни в какое сравнение с их ветхим, но таким уютным жилищем. Вскоре Патриция узнала, что их дом сломали. Однако и после этого отец продолжал оставаться живым в душе Патриции, только теперь его образ ушел куда-то очень глубоко и навечно сросся в ее сознании с образом навсегда потерянного родного дома.

Шло время. Патриция перешла из начальной школы в среднюю. Она оставалась все такой же худенькой, молчаливой и замкнутой девочкой, но стала пользоваться большой популярностью в школе. Она пела в хоре, была членом школьного дискуссионного клуба и несколько раз награждалась как самая умная и способная ученица. Все считали, что после школы она пойдет в колледж, а потом станет преподавателем или адвокатом. Только у Патриции не было сомнений, что она будет инженером, как ее отец. Но в один ветреный мартовский день случилось то, что во многом определило ее будущую жизнь. Одна из одноклассниц пригласила Патрицию поиграть в гольф.

Девочку звали Элли Маклейн. Она принадлежала к одной из самых богатых и уважаемых семей в штате. Элли поставила себе целью подружиться с популярной одноклассницей и однажды в воскресенье привела ее в местный гольф-клуб.

Сначала девочки бродили по клубу, и Элли не без хвастовства показывала Патриции висящие на стенах портреты своих предков, в прошлом бывших членами этого старинного заведения. Потом они забрались в бар и, пока там никого не было, таскали орешки из большого деревянного блюда, трепеща от ужаса и восторга. Потом, довольные собой, заказали себе по гамбургеру и банке кока-колы и пошли играть в гольф.

Когда Патриция вернулась домой и приступила к уборке и приготовлению обеда, она с грустью поняла, что завидует Элли и ее интересной и богатой жизни. Она была уверена, что такой веселый беззаботный день никогда больше не повторится.

Но, как это иногда случается, ее заметили. Джузеппе, служащий клуба, помогавший девочкам носить клюшки, увидел, что Патриция совсем не умеет бить по мячу. Он объяснил ей, что при подаче надо смотреть не только не флажок, но и на мяч. В следующий раз Патриция ударила так, что мяч пролетел, по крайней мере, сто семьдесят ярдов. Для девочки, первый раз державшей в руках клюшку, это было просто невероятно.

Как только подруги закончили играть и с веселым смехом побежали за очередной порцией гамбургеров и кока-колы, он поделился увиденным с коллегами. Слух скоро дошел до Карла Миллера, инструктора клуба. Тот переадресовал услышанное миссис Маклейн. Мать Элли, считавшая, что Патриция может благотворно повлиять на ее дочь, позвонила Элизабет и, заручившись ее поддержкой, пригласила девочку поиграть в гольф в следующие выходные.

Через неделю мать сообщила Патриции, что летом та сможет посещать клуб каждый день. Ей удалось договориться с соседями, чтобы они присматривали за Энни.

Патриция тогда даже не задумалась, почему ее отношения с Элли оказались такими продолжительными и почему вместо того, чтобы сидеть с сестрой, она теперь целыми днями пропадала в клубе, лакомясь гамбургерами с картофельными чипсами и запивая их кока-колой или сплетничая с новой подругой о мальчиках. Немногим больше ее удивляло то, что уважаемый всеми профессионал Карл Миллер давал ей регулярные уроки гольфа. Патриция, всегда жившая в мире своих фантазий, восприняла эти перемены в своей жизни как что-то совершенно естественное.

Надо сказать, что Карл Миллер взялся за тренировку Патриции отнюдь не из благотворительности. Всего пару раз увидев, как она играет с Элли, он сразу понял, что такой ученик бывает раз в жизни. У девочки была не только удивительная сила удара, но и прекрасная способность к концентрации, а также природная склонность к аккуратности и точности. Даже дурачась с подругой, она ловила на лету советы и моментально училась, глядя на других, так что к концу каждого раунда ее мастерство увеличивалось. Кроме того, Патриция могла не только повторять то, что ей показывали, но и доходить до многого сама, обладая от природы развитым умом и интуицией.

К концу лета по клубу уже ходили слухи о девочке-вундеркинде. Патриции было только четырнадцать лет и в ней было чуть больше полутора метров росту и около сорока килограммов веса. Но у нее была спортивная фигура и ритмичная походка, и когда она шла, высоко подняв голову, она уже была похожа на маленького чемпиона. Мастерство ее игры росло так быстро, что заставляло удивляться самых бывалых игроков.

Конечно, Патриция была еще слишком мала и не могла относиться к гольфу серьезно — он был для нее только детской забавой. Но Карл Миллер умел ждать. Он поощрял ее успехи кока-колой и мороженым, позволял ей дурачиться с Элли и не слишком нагружал тренировками.

Незаметно гольф стал неотъемлемой частью жизни юной Патриции Лейн. Но она все еще не задумывалась об этом, хотя тренировки продолжались всю зиму и занимали большую часть ее дня. Скоро девочка с удивлением обнаружила, что ей не стало хватать времени на учебу.

Часто Патриция приходила домой позже матери и видела, как Элизабет учит Энни шить или делает с ней уроки. С одной стороны Патриция была рада тому, что у матери такие хорошие отношения с сестренкой, и что она сама имеет теперь возможность заниматься своими делами, но с другой стороны у нее появилось что-то вроде зависти к их близости. Она начинала чувствовать себя лишней и не очень нужной в своей семье. Патриция понимала, что становится взрослой и скоро покинет этот дом и единственных родных ей людей, а от этого ей было грустно.

Следующим летом Патриция под руководством Карла Миллера дебютировала на Южном Чемпионате для девушек. Она выиграла его с легкостью, победив спортсменок, которые тренировались годами. Впрочем, ее первая победа была оценена, как счастливая случайность.

Но после того как тем же летом юная Патриция Лейн выиграла Юношеский чемпионат США, она перестала считаться выскочкой и стала сенсацией. Журналисты начали преследовать ее, задавая девочке вопросы обо всем, начиная с техники ее игры, заканчивая международным положением. И хотя Патриция могла на все эти вопросы ответить только сконфуженными односложными фразами, ее недетская серьезность производила на репортеров и зрителей большое впечатление.

К тому времени, как шестнадцатилетняя Патриция выиграла престижный Женский Любительский чемпионат штата Алабама, она уже почувствовала, что гольф становится для нее проблемой — у Патриции начались серьезные неприятности в школе. Вынужденная посвящать слишком много времени тренировкам и соревнованиям, девочка совсем запустила учебу.

Впрочем, она продолжала воспринимать игру в гольф как развлечение и выигрывала в основном из-за того, что совершенно не думала о победе. Ее сознание немногим отличалось от сознания любой шестнадцатилетней девчонки. Во время раундов мысли Патриции были обычно сосредоточены на каком-нибудь симпатичном парне, тогда как тело решало поставленные перед ним задачи самостоятельно.

Так, не задумываясь, Патриция нашла решение одной из самых сложных задач спорта, до которого опытные мастера обычно доходят годами. Не нагружая свой мозг проблемами игры, она давала возможность своему телу работать без стресса. Ее удары были красивы и точны по той простой причине, что они были естественны и непринужденны.

К семнадцати годам Патриция успела выиграть все любительские чемпионаты юга Соединенных Штатов. Статьи, восхвалявшие ее безукоризненный свинг, творческое воображение и удивительную способность концентрироваться, стали появляться во всех спортивных изданиях.

Но именно сейчас мысли девочки были далеки от гольфа. Ей надо было думать о том, чтобы поступать в колледж, но сбережений ее матери для этого было явно недостаточно.

Теперь Патриция проклинала свое увлечение, которое отдалило ее от семьи, заставило запустить учебу и забыть об обязанностях перед родными. Она страшно жалела о том, что из-за гольфа упустила столько интересного в жизни, потратила, как ей казалось, впустую столько дней, которые могла провести с матерью и сестрой, а самое главное, окончательно лишила себя возможности стать инженером.

Однако, как оказалось, она зря себя ругала. К концу последнего учебного года она с удивлением узнала, что множество колледжей и университетов США мечтают увидеть ее среди своих студентов и предлагают ей полную спортивную стипендию.

Чрезвычайно довольная, что может больше не быть обузой для матери, Патриция наконец поняла, что от гольфа действительно есть какая-то польза. Она выбрала университет в Колумбусе, потому что он находился недалеко от дома, и у нее была возможность часто навешать семью.

Сначала университет показался ей весьма неприветливым местом. Комнату приходилось делить с самоуверенными девицами, которые не разделяли ее страхов по поводу грубых и чрезмерно требовательных профессоров. Однако Патриции удалось себя хорошо зарекомендовать, и скоро она стала одной из лучших студенток на курсе.

Но тренировки и межуниверситетские соревнования, в которых она принимала участие, отдаляли ее от однокурсников, не оставляя ни минуты свободного времени, и, наверное, Патриция просто возненавидела бы гольф, если бы не Джеральд Малком. Сам в прошлом прославленный профессиональный игрок, он стал ее университетским тренером. Джерри не просто тренировал Патрицию, он практически заменил ей отца. Видя, что она при всех своих способностях очень неуверенна в себе, он решил направить свои силы на то, чтобы девушка могла лучше чувствовать себя на поле. Заметив, что у его подопечной несомненные инженерные способности, он стал учить Патрицию чувствовать интеллектуальную тонкость и почти шахматную сложность гольфа.

Как и Карл Миллер, Джеральд Малком был изумлен, видя, что его ученица на лету схватывает то, до чего он доходил годами. Скоро он понял, что при регулярных тренировках девушка может стать одной из лучших спортсменок-любительниц в мире. И Патриция не разочаровала его, в тот же год выиграв престижный Южный любительский женский турнир, потом заняв второе место на Южно-атлантическом любительском женском турнире и, в довершение всего, добившись для своей команды первого места на Международном женском любительском командном чемпионате.

В восемнадцать лет Патриция Лейн была не только лучшим игроком в гольф среди студентов университетов США, но и одним из лучших игроков-любителей в мире. Но тысячи ее поклонников не подозревали, что девушка, ставшая их кумиром, самой себе казалась самым одиноким человеком на свете.

Она никак не могла привыкнуть к жизни без мамы и Энни. Ее частые поездки в другие города только усиливали тоску по ним и ощущение потерянности в этом жестоком мире конкурентной борьбы. Конечно, учеба занимала ее и отвлекала от мрачных мыслей, но Патриция знала, что приближается тот день, когда она получит диплом и ей придется начать одинокую взрослую жизнь. Каждый раз, когда она приезжала на каникулы, она чувствовала, что все больше и больше отдаляется от своих родных.

Патриция уже не была подростком. Она стала стройной и гибкой девушкой, которая привлекала молодых людей даже больше, чем ей хотелось. Она пробовала встречаться с однокурсниками, но они казались ей слишком легкомысленными и взбалмошными. А еще она видела, что они ее немного побаиваются, и не только потому, что она была знаменитостью, а еще и потому, что одной из главных черт ее характера была неженская серьезность, унаследованная от Патрика Лейна.

Патрицию мучило то, что она не зарабатывает денег, поэтому девушка мечтала поскорей закончить университет и найти работу. Но ей оставалось учиться еще два года. А между тем, через год Энни заканчивала школу, и ей пора было подумать о колледже, а матери и старшей сестре — о том, где взять деньги на ее обучение.

Патриция была в растерянности и депрессии. Она чувствовала, что в будущем у нее — только пустота. Именно в этот момент она познакомилась с Джоном Стэплтоном, который, казалось, появился специально для того, чтобы помочь ей.

Он происходил из старинной и очень богатой семьи, в числе предков которой было два генерала Гражданской войны. Согласно официальной легенде, семья нажила свое состояние на торговле хлопком и табаком, а по слухам — благодаря удачливому пиратству в прибрежных водах.

Как можно было ожидать, Патриция познакомилась с ним на поле для гольфа. Согласно семейной традиции, Джон был страстным поклонником этой игры и входил в университетскую команду. Когда он выяснил, что не может победить хрупкую Патрицию, Джон был так искренне восхищен, что водрузил подружку на пьедестал и стал ей поклоняться.

Что касается Патриции, она не осталась равнодушной к его обаянию и неотразимой внешности. Джон был высок, широк в плечах, обладал орлиным профилем и черными вьющимися волосами. К тому же он был уверен в себе и хорошо воспитан, но не кичился своим происхождением, а относился к нему иронически.

Джон заканчивал факультет политологии и собирался посвятить себя государственной службе. Он открыто смеялся над консервативностью и реакционностью своего отца, что импонировало его новой знакомой.

Вскоре он пригласил Патрицию пообедать, потом — в кино, затем предложил помочь ей делать домашние задания. Потом он спросил ее, не хочет ли она познакомиться с его родителями, и девушка согласилась.

Джон с самого начала не скрывал, что обожает Патрицию. Скоро дружеские похлопывания по плечу превратились в объятия, а полушутливые чмоканья в щечку уступили место страстным поцелуям. Патриция тоже не скрывала, что серьезно увлечена им. Когда он наконец сделал ей предложение, она не особенно раздумывала. Ведь он был с ней нежен, он был красив, он был надежен и, самое главное, он дал ей понять, что она нужна ему.

Патриция сказала «да». Свою ошибку она осознала позже.

Свадьба состоялась в Бирмингеме, где жила семья Стэплтонов, на следующий день после того, как Джон получил диплом. Патриция настояла на том, чтобы церемония проходила в маленькой церкви по соседству с гостиницей, где остановились Элизабет и Энни. Джон обещал своей невесте тихую свадьбу и сдержал слово.

Все приглашенные казались счастливыми, но все же у Патриции возникло впечатление, что Элизабет встревожена. Встретившись с ней глазами, она узнала взгляд матери. Она уже видела его в тот день, когда умер отец. И материнское сердце не обмануло Элизабет. Буквально через пару недель после бракосочетания Патриция начала замечать странные изменения в характере своего мужа.

Первым делом Джон решил начать работать в фирме своего отца, отложив карьеру государственного служащего до лучших времен. Они с Патрицией поселились в комфортабельной квартире в Бирмингеме. Подразумевалось, что со временем они переедут в собственный дом.

Но Патриция все реже и реже видела привычную улыбку Джона, когда он приходил с работы. Наоборот, с некоторых пор на его лице можно было почти постоянно наблюдать выражение какого-то тупого упрямства. Потом Джон стал проявлять интерес к идеям и проектам, которые оставляли его равнодушным еще несколько недель назад.

Его чувство юмора стало все больше напоминать сарказм и, как ни странно, теперь оно было направлено на людей, которыми он раньше восхищался. И его шутки больше никогда не касались его семьи, как это было, когда они только познакомились.

Патриция с удивлением наблюдала перемены, происходящие в этом, еще недавно милом и обходительном молодом человеке. Сначала она подумала, что это женитьба и необходимость содержать семью так подействовали ему на нервы. Она надеялась, что это скоро пройдет. Но, несмотря на ее нежную заботу, муж становился все более угрюмым и раздражительным, и Патриция стала подозревать, что все намного серьезнее. Скоро она убедилась, что человек, за которого она вышла замуж, просто перестал быть самим собой.

Патриция с изумлением замечала, что Джон становится все больше похож на своего отца, Ричарда Стэплтона. У него появилась та же тяжелая походка, он стал так же держать чашку, так же входить в комнату, так же говорить. Патриция спрашивала себя, не страдает ли она галлюцинациями. Как мог милый юноша, ухаживавший за ней еще совсем недавно, превратиться в незнакомого мужчину, который вел себя так, как будто его кто-то оскорбил или обманул? Мало того, в своем дурном настроении Джон Стэплтон обвинял исключительно Патрицию. С его точки зрения, это она все делала не так, это она не способна была создать уютный семейный очаг. На все ее попытки восстановить мир и согласие муж отвечал капризными выходками.

Когда Патриции стала наконец надоедать неблагодарная роль няньки при этом великовозрастном ребенке и она начала отвечать ему колкостями, Джон вообще перестал сдерживаться. Теперь вся его язвительность была направлена против нее.

Некоторое время Патриция ничего не могла понять, но, в конце концов, правда открылась ей. Джон никогда не хотел быть независимым. Брак значил для него прямо противоположное — конец вольной жизни и возвращение в лоно семьи. В дальнейшем он собирался жить по законам своего отца и многих поколений предков. Именно поэтому он привез Патрицию в Бирмингем, где жили его родители, и устроился в один из офисов компании, принадлежавшей Стэплтону-старшему.

Итак, Джон выбрал жизнь по образу и подобию своего родителя и теперь обвинял Патрицию в том, что она ей не соответствует. И он всегда будет ее в этом обвинять, если только она не станет копией жены его отца.

Патриция присмотрелась повнимательнее к Лоре Стэплтон и поняла, что она — несчастная и беспомощная женщина, прожившая всю жизнь, бесцельно слоняясь по комнатам огромного дома, и уже неспособная ни на одну самостоятельную мысль или поступок.

Он хочет, чтобы я стала похожа на его мать? — спросила себя Патриция, глядя в зеркало. Она знала, что это так, и понимала, что жизнь по этим правилам, по правилам Ричарда Стэплтона и его многочисленных предков, неминуемо сделает ее такой. Впервые за время своего замужества Патриция очень серьезно задумалась.

Ей было о чем подумать, ведь недавно она узнала, что беременна. Это случилось три месяца назад, и теперь она должна была решать не только за себя. С одной стороны, ее еще не родившийся ребенок нуждался в надежности и безопасности. Но с другой стороны, жизнь в этом доме и в этой семье не могла быть для него безопасной. Мысль о матери и сестре впервые была заслонена мыслью о другом родном существе, имени и даже пола которого она еще не знала. Но теперь Патриция отдавала себе отчет, что материальное благополучие — это не главное. В конце концов, она с тяжелым сердцем решила, что не может позволить морально изуродовать своего ребенка так, как в свое время был изуродован его отец. После полугода супружеской жизни и будучи на пятом месяце беременности, Патриция подала на развод.

Она очень боялась, что муж будет против. Но Джон, убедившись, что упрямство и воля Патриции превосходят его собственные, сам понял, что все равно придется разводиться и искать себе другую партию. Он согласился без особых возражений.

Развод состоялся за месяц до того, как она окончила третий, предпоследний, курс в Университете, и за два месяца до рождения Дженнифер Лейн.

Патриция твердо решила не принимать от Стэплтонов никаких денег. Она не хотела, чтобы ее бывший муж имел хоть какие-то права на ребенка, отцом которого он стал почти случайно.

Патриция взяла ссуду в банке, заняла денег у Элизабет, и сняла квартиру в Колумбусе. Она решила, что до окончания университета будет подрабатывать машинисткой, печатая студентам курсовые и дипломы.

Как-то утром, в конце июня она отправилась в окружную больницу и благополучно родила ребенка. Ей показалось, что роды были быстрыми и легкими, хотя, по словам Элизабет, они продолжались девять часов.

Патриция не могла отвести глаз от младенца. Девочка не напоминала ни Джона, ни ее саму, ни кого-либо из Стэплтонов или Лейнов. Еще только родившись, Дженнифер сразу показалась Патриции самобытным и ни на кого не похожим созданием. А еще она была изумительно красива.

По возвращению в Колумбус Патриция узнала из газет, что Джон Стэплтон помолвлен с младшей дочерью партнера своего отца — теперь невеста была ему ровней.

Патриция была вне себя от радости и пустилась танцевать по комнате с Дженни на руках. Теперь она была совершенно свободна от брака, который грозил разрушить ее жизнь. Итак, будущее Джона было устроено, а Патриции достался от него самый драгоценный подарок, который он только мог ей сделать.

Их брак не продлился и года. Теперь он стал историей, и Патриция опять была один на один с миром, но сейчас она была этому только рада.

Целый год Патриция мужественно сражалась с квантовой механикой и ядерной физикой, с трудом выбирая время между стиркой, кормлением ребенка и перепечаткой чужих каракулей. Ей удалось получить диплом с отличием, но когда после выпуска она стала в поисках работы посещать собеседования, то выяснила, что никто не горит желанием ее нанимать.

— Когда мы берем на работу мужчину, мы уверены, что он не уйдет от нас, — говорили ей. — А вы, мисс? Что, если вы снова выйдете замуж и родите второго ребенка? А если ваш новый муж получит перевод, и вы будете вынуждены уехать? Тогда время и деньги, истраченные на ваше обучение, будут потрачены впустую. Если бы сейчас были другие времена…

И Патриция в конце концов поняла, что диплом, с таким трудом полученный ею, был просто бумажкой. Стоило ради этого четыре года учиться!

Однажды вечером, придя домой с очередного собеседования, она повесила сей ценный документ в туалете и очень глубоко задумалась. Было ясно, что сама содержать свою дочь она не может. В третий раз в своей жизни Патриция была в совершенной растерянности.

Ей пришла на помощь единственная подруга, которой она обзавелась в университете. Анжела была жизнерадостной, но весьма практичной девушкой. Она была в курсе всех проблем подруги и однажды во время очередного разговора, пожав плечами, сказала:

— Пэт, а почему бы тебе не попробовать стать профессионалом? Ведь ты еще не разучилась играть в гольф?

Патриция попробовала возражать, говоря, что уже год не брала клюшку в руки, но Анжела не стала ничего слушать.

— Пэт, ты — один из лучших игроков-любителей в США, а, может быть, и в мире. Я знаю тебя так же хорошо, как себя. У тебя крепкие нервы, и ты не падаешь духом, когда проигрываешь. Если я не ошибаюсь, это как раз те качества, которые необходимы профессиональному спортсмену.

Однако Джерри Малком не пришел в восторг, когда Патриция рассказала ему о совете Анжелы.

— Женские профессиональные турниры, — сказал он, — так же тяжелы, как и мужские, но они гораздо ниже оплачиваются. Чтобы относительно прилично получать, нужно войти в первую пятерку. Послушай моего совета, просто расслабься и подожди. Я уверен, ты скоро найдешь работу, а потом снова выйдешь замуж. Ты такая красавица и у тебя чудесная дочка. Не поверю, чтобы хоть один мужчина не захотел на тебе жениться. Если ты хочешь продолжить выступать на любительских соревнованиях, я тебе помогу. Но только не на профессиональных.

Анжела только рассмеялась, когда Патриция пересказала ей разговор со своим тренером.

— Джерри старомоден, — сказала она. — Когда он играл на профессиональных турнирах, победителям действительно платили всего по пятьсот долларов. К тому же он не верит, что ты войдешь в первую пятерку. А я в этом убеждена.

Она требовала, чтобы Патриция оставила Дженни с ней и попробовала свои силы в квалификационной школе ПЛАГ.

— Я только что получила диплом учителя английского языка и литературы. Ты думаешь, его не достаточно для того, чтобы сидеть с ребенком? — спросила она со смехом.

Через две недели отчаянных тренировок Патриция заполнила анкету, приехала на поезде в Гейнсборо и отыграла тяжелейший четырехступенчатый турнир, который и был квалификационной школой. Она заняла второе место и получила денежное вознаграждение, которого едва хватило на то, чтобы расплатиться со своим помощником.

Но Патриция добилась своего. Теперь она имела право выступать на турнирах ПЛАГ, да еще получила стипендию Лиги; давшую ей возможность отдать долги и оплатить страховку. Она немного подумала и вскоре заявила свое участие в престижном турнире Винстон-Салем Классик. Патриция заняла на нем только десятое место, но это было хорошим началом. Она вернулась домой с чеком на две тысячи триста долларов.

Патриция училась на каждой ошибке и не стеснялась задавать вопросы своим соперницам. Те в свою очередь, отнеслись к ней с уважением и сочувствием и помогали кто чем мог. Скоро Патриция уже не боялась соревноваться с лучшими спортсменками США.

Теперь она относилась к гольфу очень серьезно, ведь он стал ее работой. Она постоянно тренировалась, соблюдала режим дня и диету, чтобы оставаться сильной и стройной. Патриция настойчиво осваивала профессию, которая должна была отныне содержать ее саму и Дженни.

И ее усилия не пропали даром. Она была замечена. Специалисты стали сравнивать ее с легендарной Джойс Уэсеред, а ее свинг был назван самым сильным и красивым за всю историю женского гольфа.

Анжела оказалась права. После двух сезонов Патриция смогла заплатить первый взнос за дом в пригороде Пенсаколы, маленького приморского городка на границе Флориды и Алабамы. Анжела, которая получила солидный гонорар за свою первую повесть, решила тоже внести деньги в покупку дома и переехала в него вместе с подругой.

После трех лет игры в Профессиональной Лиге Патриция уже была звездой международного масштаба. Ее имя постоянно встречалось на страницах спортивных изданий, где она считалась защитницей интересов женщин в мире гольфа и одним из лучших аналитиков игры.

Теперь она была почти счастлива. Патриция отдавала себе отчет в том, что неудачный брак нанес ей серьезную душевную травму, так что теперь она и слышать не хотела ни о каких отношениях с мужчинами, хотя поклонников у нее хватало. Иногда она говорила самой себе:

— Наверное, я из тех, кому не везет в любви. Ну что ж, не может же всем везти.

В глубине души она сомневалась, что когда-нибудь встретит человека, которому будет действительно нужна. Но в любом случае она не собиралась больше позволять своему одиночеству сыграть с собой злую шутку. Теперь у нее была Дженни, и Патриция приучила себя думать, что ее счастье в том, чтобы быть матерью. Единственное, что ее угнетало, так это то, что дочь росла без отца.

Патриция души не чаяла в своей дочери, девочка была для нее неистощимым источником радости. С самого рождения у ребенка был ярко выраженный характер, а с годами Дженнифер становилась все более и более своеобразной личностью. Она была очень тактичной, серьезной и ласковой. Она никогда не жаловалась ни на то, что у нее не было папы, ни на то, что ее мать подолгу отсутствовала весной и летом. Патриции иногда казалось, что она больше учится у своей мудрой дочери, чем дочь — у нее. Никто так не мог успокоить ее, как Дженни. Одного только взгляда на девочку для нее было достаточно, чтобы оправдать в своих глазах несчастный брак с Джоном Стэплтоном.

Ее младшая сестра уже превратилась в прелестную молодую женщину и вышла замуж за инженера. У нее родилось двое детей, которых Элизабет, их бабушка, просто обожала.

Мать жила все в той же старой квартире в Селме, хотя денег, которые присылала Патриция, вполне хватило бы на покупку дома. Мама вообще с неохотой брала у нее деньги и упорно отказывалась уволиться с работы, утверждая, что не может без нее жить. В общем, все в семье, казалось, были счастливы.

Патриция становилась все более и более популярна. У нее были тысячи поклонников, которые не видели за ее красотой ни ее одиночества, ни ее уязвимости. За ней окончательно утвердилась репутация блестящей неудачницы. Несмотря на то, что она по праву считалась одним из лучших игроков Профессиональной Лиги, что-то мешало ей добиваться победы.

Она стала непревзойденным среди женщин аналитиком гольфа именно потому, что ей постоянно приходилось анализировать и обсуждать причины своих поражений. Но она знала, что как бы тщательно она ни продумала предыдущий раунд, как бы хорошо ни подготовилась к новому, в следующий раз обязательно случится что-нибудь еще, и она опять проиграет. Она была втайне уверена, что так будет всегда.

Такова, в общих чертах, была ее жизнь до того, как в ней неожиданно появился Рональд Флетчер.

4

— Просыпайтесь, Патриция, просыпайтесь! Ну вот и хорошо…

Это совсем не похоже на обычное пробуждение после сна, подумала она, открыв наконец глаза и увидев над собой расплывающиеся контуры женского лица. Она попыталась осмотреться, но поняла только, что находится в какой-то незнакомой комнате.

Наверное, это послеоперационная палата, решила Патриция. Она хотела спросить об этом у сестры, но губы были ватными, и ей с трудом удалось пошевелить ими. Сестру, впрочем, это вполне удовлетворило, потому что она с улыбкой кивнула и вышла.

В следующий раз Патриция пришла в себя уже в своей палате. Судя по тому, что из-за штор не проникал свет, была ночь. Патриция вызвала звонком сестру, и через несколько минут вошла незнакомая ей девушка. Она объяснила, что доктор Майер будет завтра утром, и посоветовала пациентке поспать.

Левое колено было все также поднято и туго перевязано, но острой боли Патриция больше не чувствовала. С другой стороны, у нее вообще не было никаких ощущений, кроме апатии, тяжести в голове и какого-то дискомфорта в области колена.

Интересно, меня удачно прооперировали? — подумала Патриция. А вдруг все хорошо и я снова смогу бегать и даже играть в гольф?

Но эмоциональное усилие слишком утомило ее, и она опять закрыла глаза. Зафиксированное на растяжке колено не давало ей ни сесть на кровати, ни повернуться на бок. Вынужденная неподвижно лежать на спине, Патриция то смотрела в потолок и думала о завтрашнем дне, то дремала, погружаясь в неглубокий беспокойный сон. Так прошла ночь.

Наконец наступило утро, и пришел доктор Майер. По выражению его лица Патриция сразу поняла, что он ей скажет.

— Могу порадовать вас, — начал он с преувеличенной веселостью, — операция прошла успешно. Вы скоро будете здоровы. Конечно, как я вам говорил, потребуется длительная физиотерапия, и левое колено, к сожалению, так и останется слабее правого, но в целом вы сможете вернуться к нормальной жизни.

Пока сестра перевязывала прооперированную ногу, доктор подробно рассказывал ей об операции и об ожидающих ее процедурах, но Патриция чувствовала, что он спешит уйти. Она поняла, что одним своим умоляющим взглядом она не сможет задержать его, поэтому решила спросить прямо:

— А в гольф я смогу играть?

Врач нахмурился, и она убедилась, что затронула неприятную для него тему.

— Поймите, Патриция, — сказал он как-то устало, — у вас весьма серьезные растяжения коленных связок. Кроме того, у вас множественные микроскопические трещины в самом хряще, и, видимо, к моему большому сожалению, порвано коленное сухожилие. Все это, в принципе, со временем заживет, но левое колено на всю жизнь останется вашим слабым местом. Вы будете бояться наступать на травмированную ногу, что, как вы понимаете, плохо скажется на качестве игры. Хотя, я думаю, что играть вы через некоторое время сможете, но только для развлечения. Мне очень жаль, Патриция, но о профессиональном гольфе вам, судя по всему, придется забыть.

Он помолчал, потом снова продолжил:

— Я совершенно не собирался сегодня вам об этом говорить, но вы меня спросили, и я не мог вам солгать. Я знаю, как это для вас важно и считаю, что вы имеете право знать правду. Мне больно разочаровывать вас, но еще меньше мне бы хотелось подавать вам ложную надежду.

Он сочувственно улыбнулся, потрепал ее по руке и сказал мягким голосом:

— Патриция, не расстраивайтесь, в конце концов, у вас вся жизнь впереди. Вы молоды и красивы, у вас такая очаровательная дочь. Я ни минуты не сомневаюсь, что вы скоро снова выйдете замуж. Вы добились прекрасных результатов в спорте, но всякая спортивная карьера когда-нибудь кончается. Поверьте мне, жизнь — это гораздо больше, чем профессиональный гольф.

Конечно, горько подумала Патриция, если бы он был на моем месте, то запел бы по-другому!

Тут злость в ее душе взяла верх над горечью и страхом.

Все равно я буду снова играть, должна же я наконец победить, сказала она себе, сжав зубы.

Но никто не предупредил Патрицию о том, что после операции у людей обычно начинается депрессия. Скоро она почувствовала странную расслабленность, и ей захотелось заплакать. Потом она поняла, что просто больше ничего не хочет. Единственным желанием было закрыть глаза и на какое-то время вообще перестать думать и чувствовать. Патрицию охватило тупое безразличие.

Потом она вспомнила о дочери, и это немного отрезвило ее. Она решила, что надо взять себя в руки и хотя бы попрощаться с Дженни. Патриция сама настояла на том, чтобы Анжела отвезла девочку обратно в Пенсаколу. Дженнифер и так уже пропустила три дня в школе, и это в самом конце учебного года. Теперь операция была позади, осложнений не предвиделось, и оснований задерживать дочь у нее больше не было.

— Мамочка, как твоя коленка? — нерешительно спросила девочка, войдя в палату и сев к матери на кровать.

— Гораздо лучше, радость моя, — ответила Патриция, пытаясь беззаботно улыбнуться. — Прошу тебя, веди себя хорошо, слушайся Анжелу и больше не безобразничай с Сандрой на уроках у мисс Темпл. Кстати, не забудь подарить ей цветы и поздравить с окончанием учебного года.

— Не забуду, мамочка, — пообещала Дженнифер, спрыгивая с кровати на пол.

Собрав последние остатки мужества, Патриция спокойно поцеловала дочь в щеку и на прощанье погладила ее здоровой рукой по плечу.

— И не забудь сохранить для меня свои тетради, я обязательно в них загляну, — крикнула она ей вслед, вспомнив, что теперь не скоро вернется домой, а просматривать каждую тетрадь дочери было традицией, которую она не хотела нарушать.

Когда дверь закрылась, Патриция вздохнула с грустью, но одновременно и с облегчением, потому что ей больше не надо было держать себя в руках. Теперь она могла расслабиться и дать волю своим чувствам. Однако Рон Флетчер был, видимо, другого мнения. Он появился в палате всего минутой позже с озорной улыбкой на губах и огромным букетом цветов.

— Ну, — сказал он весело, — такое впечатление, что мы наконец остались одни.

Патриция разрыдалась.

Она довольно долго не могла успокоиться, поэтому Рону пришлось сесть к ней на кровать и гладить ее по руке до тех пор, пока она не подняла на него заплаканные глаза.

— Мм-да, — проговорил он все с той же насмешливой улыбкой, — не могу сказать, что это самый теплый прием, который мне когда-либо оказывали.

— Это не из-за вас, — всхлипнула Патриция, — это, это…

Она опять зарыдала.

— Да успокойтесь вы, в самом деле, — сказал Рон, дотрагиваясь пальцами до ее щеки. — Попробуйте просто расслабиться. У вас все будет хорошо.

Она с горечью покачала головой.

— Доктор… — она опять всхлипнула, — доктор говорит…

— Да знаю я, что он говорит, — нетерпеливо прервал ее Рон. — А теперь послушайте, что я вам скажу. Дик Майер — прекрасный специалист по спортивной ортопедии, возможно, один из лучших в мире. Но он только врач, он не спортсмен. Люди для него — просто машины, он делает свои заключения на основе характера повреждений, как механик. Майер не понимает, что в случаях со спортсменами нужно учитывать еще волю и желание поправиться. Вы можете мне поверить — я хорошо с ним знаком. Он лечил меня после травмы позвоночника, когда я был еще на втором курсе колледжа. Он сказал мне после операции, что я больше никогда не смогу играть в футбол, однако, за два следующих года я забил больше мячей, чем любой игрок нашей команды.

Патриция посмотрела ему в глаза, пытаясь понять, правду ли он говорит. Но она была так слаба, и в голове был такой туман, что у нее едва хватило сил просто выдержать его взгляд.

— Послушайте, Патриция, — сказал Рон, поняв ее сомнения, — я видел вашу карту и могу вам сказать, что среди ваших многочисленных травм нет ни одной фатальной. Это всего лишь несколько неприятных растяжений и возможное, повторяю, возможное повреждение коленного хряща. Я могу вам сказать, что знаю по крайней мере сотню спортсменов, у которых были подобные травмы. — Он засмеялся. — Да известно ли вам, что во всем составе Нью-Йоркских Янки, считая дополнительный, нет ни одного целого коленного хряща? К тому же, — продолжил он уже без улыбки, — по правде говоря, Дик немного старомоден в отношении женщин. Когда он видит такую красавицу, как вы, у него просто в голове не укладывается, что она должна гробить себя на поле для профессионального гольфа. Бьюсь об заклад, что, глядя на вас, он думает только о любящем муже, уютном доме и куче детишек.

В его пристально изучающих Патрицию глазах вдруг промелькнуло что-то похожее на нежность.

— В общем, так или иначе, доктор Майер не видит того, что скрывается за вашим очаровательным личиком. А я вижу. И я говорю вам, что вы скоро поправитесь и будете играть не хуже прежнего. Если, конечно, вы этого хотите.

Патриция устало кивнула головой.

— Ну-у, тогда вы будете играть даже лучше прежнего.

Рон развел руками и засмеялся. Потом он опять продолжил серьезным тоном:

— Я как-то сказал, что собираюсь позаботиться об этом. Так вот, я не отказываюсь от своих слов. Я хотел бы помочь вам. Вы прекрасный спортсмен, Патриция, но мне кажется, что вам нужен человек, который будет за вами присматривать. Вы слишком долго боролись с судьбой один на один.

Патриция хотела было раздраженно вырвать свою руку из его ладоней, но почувствовала, что сейчас слишком слаба, и не стала этого делать. Она терпеть не могла, когда с ней говорили покровительственным тоном. Для нее была непереносима даже мысль о том, чтобы попасть от кого-то в зависимость. Вот он сидит здесь, думала Патриция с раздражением, весь — воплощение здоровья, силы и мужской привлекательности, а она лежит на больничной койке беспомощная, разбитая душевно и физически, да еще с травмами, которые, возможно, не удастся вылечить. Конечно, сейчас он может позволить себе так с ней разговаривать!

Теперь Рон Флетчер показался ей неприятным и совершенно чужим человеком. Он, впрочем, больше уже ничего не говорил, а просто сидел молча и смотрел себе под ноги, поэтому у Патриции появилось время подумать. Закрыв глаза и немного отдохнув, она решила, что не стоит поддаваться сиюминутным эмоциям. Ведь каким бы ни был Рон Флетчер, пусть высокомерным, а может, даже и коварным, в данный момент он один был на ее стороне. Он один предложил ей помощь и поддержку и сказал ободряющие слова, в которых она так нуждалась. Сейчас не самое важное, какие там у него планы и цели, важно то, что он верит в нее и рассчитывает на нее.

Боже, а что если он ошибается?!

Патриция усилием воли отогнала от себя эту страшную мысль.

Через два дня Патрицию выписали. Последнюю ночь она почти не спала, лихорадочно думая о том, что ждет ее за воротами больницы.

— А вы действительно уверены в том, что хотите, чтобы я пожила у вас дома? — решила она все-таки спросить Рона вечером накануне выписки. — Мне становится как-то неудобно, когда я об этом думаю. Получается, что я почти навязываюсь… То есть, я имею в виду, что у кого-то может создаться ложное впечатление… В общем, я хочу сказать, что мне бы совершенно не хотелось вас стеснять — мы с вами почти не знакомы, у каждого своя жизнь. И вообще, получается, что я уже становлюсь вам обязана, а ведь мы с вами еще ни о чем еще не договорились. Я даже не успела как следует обдумать ваше предложение. К тому же, я сейчас не могу вам ничего обещать, вы же понимаете, это не совсем зависит от меня…

Патриция почувствовала, что у нее не хватает слов, чтобы выразить все свои сомнения, и замолчала. С одной стороны, ей необходимо было дать понять, что она не хочет быть ему обязана. С другой стороны, она сейчас была не очень-то уверена в своих силах и боялась, что у нее вообще может ничего не получиться, и он в ней разочаруется. Но Рон только пожал плечами, по-своему поняв причины ее волнения.

— Пожалуйста, не беспокойтесь, Патриция, — сказал он. — Вы никак не можете меня стеснить. К тому же, мое предложение имеет чисто деловой характер, а этот дом как раз и предназначен для деловых встреч. Я же бизнесмен, Патриция, не забывайте об этом, и у нас с вами деловое сотрудничество.

Тут на лице Рона появилась его обычная усмешка.

— А если вы мне не доверяете, — продолжил он весело, — то могу вас успокоить — я попросил миссис Стейн, мою экономку, чтобы она жила в доме все то время, пока вы гостите у меня. Она, если хотите, будет исполнять роль вашей дуэньи, раз уж вы не можете положиться на свое собственное здравомыслие.

— Очень смешно! — оборвала его Патриция и опять с бессильным раздражением подумала, что этот человек совершенно невыносим.

Ровно в восемь часов утра Рон заехал за Патрицией и помог ей сесть в машину. На улице было жарко и влажно, но девушка попросила его выключить кондиционер и, закрыв глаза, с наслаждением вдыхала свежий воздух. После запаха больницы он казался ей чуть не райским ароматом.

— Мы поедем по этому шоссе прямо до Дьюфорда, — сообщил Рон. — Это не самая живописная, но зато самая короткая дорога. Вы, наверное, тоже не раз по ней ездили?

Патриция не ответила, поэтому Рон повернул к ней голову и тут же широко улыбнулся: свернувшись калачиком на заднем сиденье, девушка крепко спала.

Она проснулась оттого, что машина остановилась. Рон сидел, откинувшись на спинку и вытянув ноги, и с улыбкой смотрел в окно. Патриция почувствовала запах моря.

— Где мы? — спросила она, потягиваясь и протирая глаза.

— Уже в Дьюфорде, — ответил он. — Ну вы и соня, моя дорогая. Всю дорогу проспали.

Патриция выглянула из окна и увидела великолепный морской пейзаж. Каменистый берег был окаймлен зелеными холмами, кое-где виднелись болотистые низины с высокой травой, а неподалеку темнел сосновый лес, на опушке которого росли магнолии и карликовые пальмы. Если бы не пастбище на склоне одного из холмов, место выглядело бы совсем диким. Округ вообще славился своей красотой, но вид, открывшийся глазам Патриции, был просто потрясающим.

— Какая красота! — сказала она восхищенно. — А почему мы здесь остановились?

— Рад, что вам тоже понравилось, — откликнулся Рон. — Видите вон те сосны? Они дали название этой части побережья. Это и есть Сосновый берег, о котором я вам говорил.

Патриция еще раз огляделась вокруг, пытаясь представить себе, что здесь проходит чемпионат по гольфу. Над берегом кружились чайки и крачки. Неподалеку она увидела цаплю, чистившую перья, а по самой кромке воды бегали трясогузки. С моря дул влажный ароматный бриз.

А он достаточно сильный, чтобы не дать мячу улететь в воду, мысленно одобрила Патриция действия ветра.

Она снова и снова оглядывала взглядом берег, думая о том, что произойдет с этим чудесным уголком, когда сюда придут люди с бульдозерами и начнут перекапывать землю, создавая искусственные препятствия и оросительную систему. Останутся ли здесь все эти птицы, не решат ли переселиться куда-нибудь подальше от беспокойных людей?

Неподалеку Патриция разглядела ручеек, сбегавший по склону холма прямо к морю, и вспомнила слова Рона о том, что здесь много естественных препятствий, которые, возможно, удастся использовать. Она так задумалась, что даже вздрогнула, когда ее спутник сказал:

— Беспокоитесь о том, что станет с этим чудесным местом, когда сюда придут люди?

— Вообще-то об этом стоит побеспокоиться, — сказала Патриция, неожиданно почувствовав раздражение.

— Ну вот и хорошо, — удовлетворенно откликнулся Рон. — Этому месту повезло, что проектировкой займетесь именно вы. Ведь если бы вы отказались, мне пришлось бы подыскивать другого кандидата, а кто знает, стал бы он задумываться о таких мелочах, как ручейки и птичьи гнезда.

Патриция уже едва сдерживала раздражение:

— Вы говорите так, как будто я уже дала официальное согласие, хотя мы с вами даже еще ни разу серьезно не говорили на эту тему. А ваши последние слова вообще напоминают мне шантаж.

— Не горячитесь, Патриция, — сказал Рон без тени юмора. — Как профессионалу, вам приходилось играть как на хорошо, так и на плохо спроектированных полях. Мне кажется, что с этой точки зрения вам было бы интересно самой создать проект поля, на котором вы потом будете играть.

Тут Патриция наконец взорвалась:

— Да о чем может идти речь, если вы даже не можете дать мне гарантий, что меня хотя бы примут в члены этого клуба. Почему вы так уверены, что мне или любой другой женщине разрешат играть на этом поле? Если вы не в курсе, то спешу вам доложить, что девяносто процентов гольф-клубов в нашей стране вообще не принимают женщин.

Рон удивленно поднял брови.

— Да, это действительно для меня новость, — сказал он. — Как же мы, однако, старомодны.

— Поздравляю, вы изобрели велосипед, — язвительно откликнулась Патриция, довольная тем, что хоть на минуту заставила его в чем-то засомневаться. — Могу вам также сообщить, что в нашей стране считанные десятки женщин-профессионалов, и каждая из нас живет в постоянном страхе, что ее дисквалифицируют. Кроме того, большинство полей, где проходят чемпионаты, были спроектированы специально для мужчин и не подходят женщинам по физическим параметрам. Те же, что предназначены для женщин, обычно спроектированы небрежно и находятся в таком плохом состоянии, что нам даже сложно бывает определить уровень своего мастерства и мастерства соперниц. А на многих полях женщинам просто не разрешают играть.

Однако Рон уже успел взять себя в руки и отреагировал на последние слова Патриции своей обычной улыбкой.

— Не вижу в этом ничего смешного, — холодно сказала Патриция. — Женщинам пришлось бороться за право соревноваться наравне с мужчинами и приходится бороться до сих пор. Большинство мужчин не хотели и не хотят допускать нас в профессиональный гольф. Поэтому я и сомневаюсь, что ваши инвесторы потерпят проектировщика-женщину.

Она сжала руки, готовясь встретить его возражения. Но он просто спросил участливо:

— Что, колено очень беспокоит?

Патриция опять почувствовала приступ раздражения.

— При чем тут колено? — почти крикнула она, но потом, поняв, что уже переходит границы приличия, взяла себя в руки и пробурчала:

— Конечно, беспокоит.

— Понимаете, Патриция, — серьезно сказал он, — жизнь вообще полна разного рода трудностей, препятствий и несправедливостей, и в этом смысле оба пола равны. Иногда от нас действительно ничего не зависит, но чаще всего препятствия имеют не внешние, а внутренние причины. А как раз с ними и необходимо научиться справляться, хотя человеку обычно трудно даже признаться себе в том, что его главный враг — он сам.

— И что вы хотите этим сказать? — спросила Патриция с досадой. Ей показалось, что им руководит обычное для мужчины нежелание придавать значение женским жалобам. — Какое отношение ваши слова имеют к теме нашего разговора?

— Поверьте, самое прямое, — ответил Рон серьезным тоном. — Конечно, этот гольф-клуб может оказаться таким же консервативным, как и большинство других в нашей стране. Но ведь ваше дело не доказывать руководству клуба, что все женщины имеют право играть в гольф наравне с мужчинами, а выполнять порученную вам работу. Если вы выполните ее отлично, то это и будет самым убедительным аргументом в вашу пользу. Ради Бога, не думайте, что я хочу унизить вас или заткнуть вам рот, но ведь это правда. Я согласен, кто-то действительно может не допустить вас к этим соревнованиям из-за своей косности, но вам совершенно не об этом нужно думать, потому что это внешнее обстоятельство, которое вы одна изменить не можете. Вы должны думать только о том, что нужно сделать, чтобы победить на этих соревнованиях, если вас к ним допустят. Нас должно занимать в основном то, что зависит от нас самих. Я, например, убежден, что вы в состоянии победить практически любого соперника, потому что у вас есть для этого необходимое мастерство, физическая подготовка, опыт и талант. Причина ваших неудач в том, что ваш самый серьезный противник — это вы.

Патриция не нашлась, что на это возразить. Она просто молча смотрела на него и ждала, что он еще скажет.

— Не волнуйтесь, — в его тоне опять появились юмористические нотки, — сейчас я не заставляю вас ни с кем соревноваться и никому ничего доказывать. Максимум, что я сегодня попрошу вас сделать, это принять таблетку аспирина, выпить чаю и лечь отдохнуть. Поэтому наша основная задача на данный момент — поскорее добраться до дома. Ну что, поехали?

Пока он заводил мотор, Патриция думала с досадой, что он опять попал в точку. Единственное, чего ей сейчас хотелось, это принять обезболивающее, выпить чашку чая и прилечь. Основной причиной ее дурного расположения духа действительно были боль и усталость.

Дом оказался большим и очень красивым двухэтажным зданием, на белом фасаде которого сияло несколько огромных окон. Войдя внутрь, Патриция поняла их назначение. Они не только пропускали в жилье свет и воздух, но и украшали его. Дом стоял на высоком холме, и из окон открывался великолепный вид на море, так что изнутри они напоминали живые картины в рамах.

Патриция даже забыла про боль и усталость, так ей захотелось сразу осмотреть весь дом. Первым делом она, опираясь на костыли, добралась до просторной кухни. Там ее встретила миссис Стейн, экономка, помогавшая готовить еду, когда у Рональда Флетчера были гости. Она с приветливым видом протянула Патриции руку и сказала:

— Счастлива с вами познакомиться, мисс Лейн. Вряд ли вы помните, но моя дочь Барбара однажды послала вам письмо — она ваша большая поклонница — и вы даже ей ответили. Представляю, как она обрадуется, когда узнает, что вы гостите у мистера Флетчера. Не хочу показаться навязчивой, но мы живем совсем рядом и, возможно, вы будете не против, если я как-нибудь приведу Барбару с собой. Она будет просто счастлива поговорить с вами и показать вам здешние места.

Патриции миссис Стейн показалась очень милой дамой, и она собиралась продолжить беседу, но успела только ответить, что, конечно, будет не против, как вошел Рон. Он предложил ей осмотреть подвал, где было установлено спортивное оборудование.

— Мы хорошо подготовились к вашему приезду, — сказал он, помогая ей спуститься с лестницы. — Все тренажеры приведены в порядок, и я думаю, что вы сможете начать занятия уже через неделю. Вас ждут упражнения для пресса, квадрицепсов, подколенных связок и, конечно, для коленей. Вот это, — он показал на один из аппаратов, — установка «Наутилус», а вон тот агрегат называется «Цибекс». Они предназначены для укрепления мышц ног и живота. Остальное, думаю, вам знакомо.

Он улыбнулся и прибавил:

— Вам тут скучать не придется. Вы будете гулять, кататься на велосипеде, плавать, бегать по пляжу. Вы в этом сомневаетесь? — спросил он, увидев недоверчивое выражение на лице Патриции. — Поверьте мне, с такими тренажерами вы уже недели через три сможете, не уставая, бегать вверх и вниз по лестнице.

— Сейчас меня утомляет один их вид, — призналась Патриция, оглядывая комнату. Ее глаза опытного спортсмена подсказывали ей, что здесь она будет не просто преодолевать физические последствия травмы. Она поняла, что Рон действительно намерен помочь ей вернуть хорошую спортивную форму и подготовиться к серьезным выступлениям.

— Этот дом… — начала она, — не поймите меня неправильно, мне он очень понравился, но все же он кажется мне каким-то…

— Каким-то нежилым? — закончил Рон фразу. — Боюсь, что вы правы. Я приобрел его три года назад просто потому, что мне он тоже очень понравился. Я был здесь по делам, случайно проезжал мимо и увидел его — он продавался за бесценок. Я купил его, поддавшись какому-то порыву — не смог устоять перед великолепием морского пейзажа, который видно из окон. В общем, теперь мне приходится содержать одновременно и этот дом и квартиру в Монтгомери. Сам я постоянно здесь не живу и, конечно, мне одному такой большой дом и не нужен. Надо бы его продать, да не могу, не решаюсь расстаться с такой красотой. Так что я как буриданов осел — не могу от него отказаться, но не могу и жить здесь постоянно и сделать его уютным. Я надеюсь, что ваше присутствие поможет решить эту задачу. А уж когда Дженнифер приедет, я думаю, он наконец станет похож на самое настоящее человеческое жилище.

По лицу Патриции промелькнула тень, и Рон спросил участливо:

— Скучаете по дочке?

Патриция только кивнула.

— Я уверен, что Анжела и мисс Темпл хорошо о ней заботятся. И что ей весело в компании с Элис, Сандрой и Кэти.

— Откуда вы знаете, как зовут ее подруг? — удивилась Патриция.

Рон рассмеялся.

— Да Дженни сама мне и сказала. Пока вы лежали без сознания, она очень нервничала, и мне хотелось ее отвлечь, а о чем говорить с незнакомой девочкой младшего школьного возраста, как не об одноклассниках и учителях? Что вы, я теперь знаю почти все о мисс Темпл. О том, например, что она была стюардессой и, что однажды их самолет попал в ураган. И о том, что она «очень строгая по математике, но добрая по чтению».

Патриция улыбнулась — он довольно похоже подражал интонациям ее дочери. Да, подумала она еще раз, он действительно был с Дженни очень ласков и добр, если она так доверчиво стала рассказывать ему о себе, да еще в такой напряженный момент. Теперь его обещание научить девочку ездить на лошади уже не казалось ей таким безответственным.

— Дженни сказала, что она — настоящая красавица, — услышала она слова Рона.

— Кто? — удивилась Патриция, уже забыв, о ком шла речь.

— Мисс Темпл, конечно, — ответил он.

— Ах, да, — пробормотала Патриция. — Да, вы знаете, она действительно очень красива. Если хотите, я попрошу дочку вас представить, когда вы будете в наших краях.

— О, нет, благодарю, — отозвался Рон. — Уверяю вас, я не могу пожаловаться на недостаток женщин в моей жизни. Что же касается Дженни…

— Да уж, с нами у вас забот прибавится, — засмеялась Патриция, а сама решила, что, судя по отсутствию уюта в доме, он — типичный холостяк, слишком занятый и независимый, чтобы заводить семью. Он без сомнения привлекает женщин внешностью, манерами и деньгами, думала Патриция, да и сам, конечно, далеко не женоненавистник. Но, видимо он привык не отдавать явного предпочтения ни одной из своих знакомых и не подпускать никого слишком близко, чтобы не брать на себя ответственность.

— Ладно, пойдемте, — сказал Рон, видя, что она просто падает от усталости, — я провожу вас в вашу комнату. После того, как вы вздремнете, можете позвонить домой и сказать, что благополучно добрались. А потом мы пообедаем.

У Патриции уже не было сил рассматривать спальню. Она только отметила, что неяркие шторы были предусмотрительно задвинуты, и в комнате царили приятный полумрак и прохлада. Потом она улеглась на огромную роскошную кровать и закрыла глаза. Уже в полусне девушка чувствовала, как Рон, бережно прикасаясь к ее больному колену, делает ей перевязку, а потом накрывает одеялом.

Когда он встал, чтобы уйти, Патриции вдруг захотелось посмотреть на него и она приоткрыла глаза. Блаженство покоя привело ее в лирическое состояние духа, и она в который раз, но теперь с восхищением, отметила, что он очень строен и красив, и что от него исходит успокаивающая сила и уверенность. Даже в минуты крайней слабости и подавленности она чувствовала, как эта уверенность заражает ее.

Рон собирался вылечить ее, помочь ей снова встать на ноги, и она знала, что он не сдастся, пока не добьется своего, и что его нисколько не волнуют неутешительные прогнозы доктора Майера. Конечно, он старался прежде всего для того, чтобы она смогла выполнить нужную ему работу, но одновременно он почему-то заботился и о ней самой, думал о ее будущем, хотел, чтобы она вернулась в большой спорт и смогла играть даже лучше прежнего. Все это напоминало странный каприз, но при этом Патриция уже не могла не доверять ему, ведь он был единственным человеком, предложившим ей реальную помощь и внушившим надежду на будущее. Неожиданно появившись в ее жизни, он теперь все больше и больше заслонял собой ее старый, уютный мир, одновременно открывая ей новые, незнакомые и даже головокружительные перспективы. Она не успела заметить, как он непонятным образом стал ей совершенно необходим.

Решив, что Патриция уже крепко спит, Рон с улыбкой вышел из комнаты и тихо закрыл за собой дверь.

5

— Вверх… Вниз… Отлично. Еще раз… Больно?

— М-ммм…

— Хорошо, отдохните минутку… Так. Еще раз вверх… Держите. Теперь плавно вниз… Больно?

У Патриции хватило сил только обессиленно кивнуть головой. Боль в левом бедре была уже невыносимой, но она знала, что ей нужно поднять груз еще два раза, и понимала, что ей все равно придется это сделать. Рон никогда не нагружал ее чрезмерно, он давал ей ровно такую нагрузку, чтобы не травмировать больную ногу, но все же упражнения казались Патриции нескончаемой пыткой.

— Хорошо. Осталось еще два раза.

Его пальцы коснулись рубцов над левым коленом и осторожно ощупали их.

— Здесь болит? — кажется, в тысячный раз спросил его голос, сводящий ее с ума своим спокойствием.

— Да! — выкрикнула она вне себя от боли и раздражения и, сжав зубы, попыталась еще раз нажать на педали. Спина ее выгнулась дугой, и Патриции показалось, что она сейчас сломается пополам, хотя этого не могло произойти — она была накрепко пристегнута ремнями к адской машине по имени «Наутилус». Патриция попыталась расслабиться, готовясь к последнему разу. Ее сотрясала дрожь, пот ручьем тек по спине и по бедрам. Сквозь шум в ушах она опять услышала спокойный голос Рона, и ей показалось, что он не человек, а одна из частей этого пыточного механизма.

— Кого вы хотите из меня сделать? — спросила Патриция, задыхаясь. — Мазохистку?

— Да нет, женщину, умеющую за себя постоять, — ответил все тот же спокойный голос. — Феминистку, — пояснил он немного позже уже с оттенком юмора.

— Очень смешно, — выдохнула она, в последний раз наваливаясь на педали.

Дженнифер сейчас, наверное, болтает с Барбарой или читает книжку, почти с завистью подумала Патриция. После ланча они с Роном пойдут купаться или кататься на лошади, и мне разрешат немного отдохнуть, а потом опять начнется это мучение.

Прошло уже три недели с тех пор, как ее выписали из больницы, и шесть дней после приезда дочери. Теперь у Патриции было новое расписание тренировок, и, хотя она была не очень с ним согласна, ей оставалось только подчиниться. Она могла общаться с дочерью утром и днем, если только Дженни не уезжала куда-нибудь с Роном или Барбарой. Они, правда, всегда встречались за обедом, и Дженнифер, поглощая аппетитные блюда, приготовленные миссис Стейн, рассказывала матери о том, как она провела день. Патриция терпеливо слушала и, стараясь не завидовать, давилась предназначенной для нее пресной и невкусной диетической пищей.

По вечерам Патриция отдыхала в ортопедическом кресле и наблюдала, как Дженни, сидя у Рона на коленях, читает ему какую-нибудь из своих детских книжек или смотрит телевизор. И каждый раз, когда она видела их вместе, Патриция все больше и больше убеждалась в том, что они прекрасно ладят друг с другом, и что ее дочь, которую она всегда считала довольно необщительным и замкнутым ребенком, полностью доверяет этому чужому человеку. Дженни просто сияла от счастья, когда Рон сажал ее к себе на колени и рассказывал что-нибудь забавное, когда он брал ее на руки, чтобы посадить на лошадь или когда просто обнимал и прижимал к себе.

— А Дженнифер очень похожа на вас, — сообщил он как-то Патриции. — Она так аккуратна, так серьезно относится к своим куклам и книгам. Все у нее всегда разложено по полочкам, все очень логично и правильно. Но под этой внешней рассудочностью скрыто воображение художника.

Он изучающе посмотрел на Патрицию и прибавил:

— Но, конечно, она гораздо доверчивее вас.

— У нее гораздо меньше опыта, — пожала плечами Патриция.

— Знал, что вы это скажете, — отозвался Рон. — В чем-то я согласен с вами, но все же мне кажется, что лучше время от времени получать неприятные сюрпризы, чем постоянно их ожидать. Это способно отравить и лучшие мгновения жизни, не так ли?

— Ох, не знаю, — сказала Патриция. — Не так давно я как раз получила один такой неприятный сюрприз. Уверяю вас, я его никак не ожидала.

— Да, пожалуй, — ответил он и с улыбкой оглядел ее. На уже успевших покрыться загаром руках и ногах все еще можно было заметить синие кровоподтеки.

Анжела, которая приехала вместе с Дженни, успев за три дня рассказать Патриции все последние новости и осмотреть дом от подвала до чердака, вернулась в Пенсаколу. У нее были большие планы на лето: она собиралась кое-что подремонтировать в квартире, купить новую машину и дописать роман, над которым работала последние несколько месяцев. Патриция, которой уже давно было совестно отрывать подругу от ее собственных дел, была рада, что у Анжелы появится наконец возможность пожить в одиночестве. Вместе с этим ей было грустно и немного беспокойно оттого, что теперь они с Дженни надолго останутся на попечении совершенно чужого им человека.

Патриция уже могла немного передвигаться без костылей и в свободное время бродила по дому в поисках какого-нибудь занятия. Но ее поиски были тщетны — Рон хорошо позаботился о том, чтобы ей даже нечего было почитать. Он хотел, чтобы она поскорее разобралась в чертежах и планах Соснового берега и принялась за работу по проектированию. Для этого в специально отведенной комнате стоял удобный и прекрасно оборудованный чертежный стол, на котором лежали все необходимые принадлежности и карты.

Рон уже однажды свозил ее на место и показал, как обращаться с его «джипом», на тот случай, если он сам будет занят. Он несколько раз принимался обсуждать с ней проблемы проектирования, и его притворная неосведомленность в данном вопросе выдавала его желание вызвать Патрицию на серьезный разговор. Патриция только отшучивалась и делала вид, что пока это все ее не очень интересует. На самом деле она уже давно обдумывала работу, но натолкнулась на неожиданное для себя препятствие, в чем ей пока не хотелось признаваться.

Как игроку, Патриции неоднократно приходилось жаловаться на то, что во время соревнований у женщин и мужчин изначально неравные возможности. И только сейчас, когда она сама должна была из участка земли сделать поле для гольфа, она поняла, что в этом-то и состоит основная сложность работы. Мало того, теперь ей казалось, что это практически невыполнимо. Она выяснила, что каждую лунку можно спроектировать только с расчетом либо на более сильных и высоких мужчин, либо на менее высоких и физически более слабых женщин. Видимо, с этой дилеммой сталкивался каждый проектировщик, только обычно она решалась в пользу мужской половины участников. Иначе говоря, спроектировать поле так, чтобы обеспечить изначальное равенство возможностей, можно было только, если для женщин и мужчин сделать различные нормативы или разное расстояние до цели.

И не только это обстоятельство не давало ей сдвинуться с мертвой точки — было еще по крайней мере две проблемы. Во-первых, как инженер-проектировщик она не имела ровно никакого практического опыта и совершенно не представляла себе, как решать некоторые технические вопросы. Во-вторых, она действительно очень боялась, что вмешательство людей, действующих по ее указаниям, нарушит природный баланс и уничтожит естественную красоту Соснового берега. И ей было просто страшно брать на себя такую ответственность.

Так Патриция проводила день за днем, равно страдая от боли в натруженных мышцах и от затянувшейся постоперационной депрессии. Она мучилась от безделья, но из-за сомнений и неуверенности не могла заставить себя приняться за работу.

Рон уже несколько раз возил ее в Нью-Орлеан к доктору Майеру. Прославленный хирург не изменил своего мнения относительно будущего Патриции — он был все так же уверен, что путь в большой спорт его пациентке закрыт раз и навсегда. Это убеждение профессионального спортивного врача очень сильно действовало на Патрицию, временами приводя ее просто в отчаяние. Она никак не могла решить, кому стоит больше верить — Рону Флетчеру или доктору. Иногда уверенность Рона воодушевляла ее, и тогда она начинала тренироваться с удвоенной энергией, но потом, вспомнив о приговоре Майера, она опять падала духом. Гораздо сильнее боли ее мучила мысль о том, что все ее труды и мучения могут оказаться напрасными.

Рон прекрасно понимал, чем объясняется подавленное и раздраженное состояние Патриции. Сам в свое время прошедший через все тернии посттравматической реабилитации, он знал, что ей поможет только правильно выбранная физическая нагрузка в сочетании с осмысленной деятельностью, которая позволит ей опять поверить в себя. Он надеялся, что через некоторое время она сама осознает эту необходимость. Однако сейчас главное было — не позволить ей окончательно впасть в уныние, поэтому Рон прилагал все усилия к тому, чтобы не дать ей расслабиться ни физически, ни душевно. Он то льстил Патриции, то почти унижал ее, то выступал в роли понимающего психотерапевта, то притворялся невнимательным, почти грубым. Все это должно было вынуждать ее к выполнению программы, которую он разработал.

До предела раздраженная Патриция однажды попыталась высказать Рону свои сомнения по поводу чрезмерности нагрузки. Теперь она уже не знала, какая нога у нее больше болит, и ей все чаще казалось, что доктор Майер оперировал ей не одно, а оба колена.

— Ничего страшного, — авторитетно сказал Рон. — Поймите, если мы не будем увеличивать нагрузку, здоровая нога будет слабеть. Кроме того, когда мы поддерживаем мышечный тонус в правой ноге, травмированная получает от нее информацию и старается под нее подстроиться. Этот эффект биологи называют взаимным обучением.

— У меня такое впечатление, — мрачно отозвалась Патриция, — что пока больная нога обучает здоровую, потому что последнее время они обе чувствуют себя одинаково плохо.

Но Рон был неумолим. Патриция уже возненавидела число двенадцать, потому что именно столько раз она должна была выполнять каждое упражнение. Конечно, она объективно становилась сильнее с каждым днем, но Рон не хотел давать ей это почувствовать. Он боялся, что как только она поймет, каких успехов уже достигла, то просто может больше не захотеть ничего делать. А до той формы, в которую он хотел ее привести, было еще очень далеко. Поэтому, когда Рон видел, что она уже почти без напряжения выжимает определенный вес, он просто увеличивал нагрузку. Таким образом он заставлял ее постоянно чувствовать слабость. В конце концов Патрицию это довело до белого каления, и однажды, выполнив упражнение положенные двенадцать раз, она сказала, задыхаясь от усталости и злости:

— Вам надо было стать тренером — вы заслужили бы славу. Посмертно. Потому что ваши подопечные просто придушили бы вас во сне.

— Именно поэтому я тренирую только вас, — парировал Рон. — Во-первых, вы слишком осторожны, чтобы пойти на убийство, а во-вторых, слишком слабы, чтобы меня придушить. Но вы знаете, мне нравится направление ваших мыслей. Ведь у каждого чемпиона довольно сильно выражена агрессия. Теперь я действительно уверен, что мы движемся в правильном направлении.

Патриция и сама видела, что тренировки не проходят даром. Конечно, у нее болели все мышцы, а по утрам и после упражнений было ощущение, что на теле нет живого места. Но при этом она уже свободно могла спускаться и подниматься по лестнице, бегать, ездить на велосипеде. Как спортсменка, она прекрасно понимала, что физический дискомфорт, который она постоянно испытывает, это положительный знак. Последнее время ее гораздо больше беспокоило нечто другое. По мере выздоровления она стала с удивлением замечать за собой эмоциональные проявления, которые, если когда-то и были ей свойственны, то разве только в годы далекой юности. С каждым днем эти непонятно откуда взявшиеся чувства все больше и больше овладевали ею, и это уже приводило ее в замешательство.

— Еще раз. Жмите!.. Больно?

Теперь Патриции осталось выжать вес последний, двенадцатый раз. Она уперлась руками в подлокотники и, вытянув ноги, навалилась на педали. Все ее мышцы болезненно напряглись, спина выгнулась дугой. Гири, подвешенные за спиной, звякнули и начали медленно подниматься. И вдруг левую ногу пронзила резкая боль.

— Ай! — вскрикнула Патриция и, отпустив педали, скорчилась на сиденье, прижав руки к колену. Сквозь лихорадочный стук сердца она услышала тяжелый звук падения гирь и громкий крик Рона:

— Что случилось?

Патриция почувствовала, как его прохладные пальцы дотрагиваются до горящей огнем левой ноги.

— Где больно, здесь?

Девушка только кивнула головой. Она готова была заплакать от боли. Его руки бережно коснулись шрама и, охватив пальцами ногу чуть выше колена, начали ощупывать ее массирующими движениями. Неожиданно новое острое ощущение пронзило Патрицию. Она вздрогнула и чуть было снова не вскрикнула, как вдруг поняла, что это не боль. Крик застрял у нее в горле, и она, сама того не желая, густо покраснела. Несколько секунд она не могла пошевельнуться, потом начала молча освобождаться от его рук.

Боже мой, только бы он ничего не понял, лихорадочно думала Патриция.

Но Рон уже убрал руки, решив, что сделал ей больно.

— Хорошо, хорошо, я не буду трогать. Скажите мне только, где и как болит, — проговорил он озабоченно. — Я боюсь, что мог разойтись шов.

— Ради Бога, не беспокойтесь, — сказала Патриция прерывающимся голосом. Сердце ухало у нее в груди, и она с трудом могла говорить. — Ничего страшного не случилось. Просто потянула связки. Это тоже бывает очень болезненно.

— Ну хорошо, тогда дайте мне осмотреть шов, — сказал он и снова мягко коснулся пальцами ее колена.

Это застало ее врасплох, и она не успела подавить судорожный вздох. Проклиная себя за несдержанность, которая могла выдать ее, Патриция опять отвела его руку.

— Я уверяю вас, со мной все в полном порядке, — сказала она, справившись наконец со своим голосом. — Давайте лучше продолжим тренировку.

И она мужественно поставила ноги на педали.

— Нет-нет, занятия на сегодня окончены, — твердо сказал Рон, расстегивая страховочные ремни. — И мне действительно надо осмотреть ваше колено, — прибавил он голосом, не терпящим возражений.

Он помог ей выпутаться из ремней и встать на ноги, потом взял за талию и, приподняв, посадил на стол. Затем слегка наклонился, согнул и разогнул ее левую ногу, еще раз внимательно осматривая и ощупывая шрам.

— Слава Богу! — выдохнул он с облегчением. — Шов совершенно сухой, и я не чувствую никаких признаков опухоли. Кажется, действительно обошлось.

Он стал ощупывать одновременно обе ноги, видимо, для того, чтобы сравнить их, и когда его пальцы коснулись влажной кожи под коленками, Патриция еще раз почувствовала, что дрожь блаженства молнией пробежала по ее спине и затихла где-то ниже поясницы. Она снова судорожно вздохнула. Ее затуманившиеся глаза остановились на его густых черных волосах. Патриции так захотелось пригладить их, зарыться в них пальцами, прижать к себе эту красивую голову…

Она с трудом отвела взгляд. Но через секунду ее глаза, как притянутые магнитом, опять смотрели на него. Она видела совсем близко от себя его мускулистую спину и широкие плечи, обтянутые тонкой футболкой, она чувствовала его неповторимый мужской запах, смешанный с ароматом одеколона, и от всего этого у Патриции кружилась голова. Рон стоял, слегка наклонившись к ее ногам, нежно и умело массируя напряженные мышцы. Его поза была такой непринужденной, движения такими легкими, а тело таким стройным, гибким и сильным, что она вдруг подумала, что такими, наверное, и были греческие полубоги.

С первого дня своего пребывания в этом доме Патриция сказала себе, что Рон Флетчер — герой не ее романа, что это не тот тип мужчины, каким она могла бы увлечься. Но чувства, которые она испытывала уже много дней, начисто опровергали ее умственные построения.

Она наконец вынуждена была признать, что слишком долго была одна, слишком долго не подпускала к себе мужчин, и что теперь вынуждена расплачиваться за годы воздержания. Приступы непреодолимого волнения случались с ней каждый раз, когда Рон оказывался рядом с ней. А хуже всего было, когда они оставались наедине.

Что именно сыграло с ней такую злую шутку, его ли мужская привлекательность вкупе с чувством юмора и умением держать себя в руках, или просто то, что он был первым за многие годы мужчиной, которому удалось так сблизиться с ней? Она не могла ответить на этот вопрос. Но ее отношение к Рону Флетчеру можно было назвать как угодно, только не равнодушием.

Самым ужасным для Патриции было то, что чем больше она боялась, что он почувствует ее возбуждение от своих прикосновений, тем больше они ее возбуждали. Последнее время его присутствие на тренировках сводило ее с ума. Когда он спокойным оценивающим взглядом наблюдал, как ее потное тело бесстыдно выгибается дугой, ей казалось, что она сейчас умрет от смущения. Даже боль и усталость не в состоянии были заглушить пожар, полыхавший у нее внутри, когда она, обессилено откинувшись на сидении «Наутилуса», чувствовала, как Рон прикасается к ней, расстегивая страховочные ремни и помогая ей встать на ноги. А самые сильные и постыдные в ее понимании эмоции она испытывала, когда он, посадив ее на стол, ощупывал больную ногу и делал ей расслабляющий массаж. Ей приходилось стискивать зубы, чтобы не застонать, когда его прохладные пальцы дотрагивались до разгоряченной кожи, особенно когда они легко касались нежных мест под коленками. Патриция изо всех сил пыталась относиться к этому спокойно, как к лечебной процедуре, но не могла…

— На сегодня все, — сказал Рон, возвращая ее с небес на землю. Он обхватил ее за талию и поставил на пол. Видимо на ее лице все еще сохранилось выражение замешательства, потому что он улыбнулся и как-то почти по-отцовски потрепал ее по бедру. В этот момент он стоял еще совсем близко к ней, их тела даже слегка соприкасались, и она вдруг представила себе, как в этом призрачном полумраке его красивое мужественное лицо склоняется к ней, как его горячие губы касаются ее губ, а его сильные пальцы гладят ее волосы, щеки, шею…

— У-уу! — раздался громкий голос откуда-то снизу. Они оба вздрогнули от неожиданности, а Рон, отпрянув от Патриции, хрипло вскрикнул:

— Кто это?

Дженнифер уже вылезла из-под стола и, стоя посреди комнаты, смеялась, глядя на них.

— Что ты тут делаешь? — спросила Патриция, все еще вздрагивая от испуга.

— Если бы я не пришла за вами, — проговорила девочка лукаво, — вы бы сегодня опоздали к ланчу. Так что скажите спасибо.

Рон нервно рассмеялся:

— Мне показалось, что это привидение.

— Это ее право — быть там, где она хочет, — улыбнулась уже пришедшая в себя Патриция.

Неожиданное появление дочери отрезвило ее, и она была рада, что ее горячечные фантазии были прерваны таким безапелляционным образом. А то, кто знает, что могло бы случиться.

— Ладно, мне это даже нравится, — сказал Рон, к которому вернулись его обычная выдержка и чувство юмора. — Я знал, что в этом доме никогда не было привидений и пару раз говорил миссис Стейн, что надо бы подыскать жилье поинтереснее, а то мне здесь слишком спокойно живется.

Мгновение спустя, они уже поднимались по лестнице: Дженни бежала впереди, Рон замыкал шествие. Патриция шла между ними, глядя на носки своих спортивных туфель, и с ужасом думала о том, что чуть было не выдала своих чувств не только ему, но и своей дочери. А еще не известно, что было хуже.

Вечером она помогла миссис Стейн приготовить обед, а потом села с дочкой смотреть старый фильм с Бетти Дэвис. Они обе уже собирались пойти спать, когда в гостиную зашел Рон.

— Спокойной ночи, — сказал он. — Я сейчас ухожу — у меня назначена встреча, поэтому прощаюсь заранее.

Он взглянул на часы и прибавил:

— Вам, Патриция, через полчаса пора будет ложиться.

— Так точно, мой генерал, — отрапортовала Патриция, зевая. — Я сделаю это с величайшим удовольствием.

С кем это у него встреча в такое время? Наверно, с женщиной, подумала она про себя. С другой стороны, решила она, немного поразмыслив, ведь бывают же и деловые встречи после десяти часов. А вдруг он переносит свои дела на вечер, чтобы днем побыть с Дженни? И со мной.

Пока Рон прощался с девочкой, Патриция еще раз взглянула на его костюм, пытаясь по нему определить характер свидания. Костюм был как всегда элегантен, немного небрежен и очень хорошо сшит. Нет, по одежде было решительно непонятно, с какой целью он уезжает из дома на ночь глядя.

А какое, собственно, право я имею даже думать на эту тему? — решительно оборвала себя Патриция.

Рон ушел, а она, уложив дочь, направилась по коридору в свою комнату. Она действительно как-то особенно устала, ведь сегодня к обычному физическому перенапряжению прибавилось еще и эмоциональное. Проходя мимо кабинета, где стоял чертежный стол, она явственно почувствовала запах моря — видимо, в комнате было открыто окно. Патриция остановилась и еще раз с удовольствием вдохнула свежий аромат ночного бриза. И тут в голове ее промелькнула мысль. Она еще немного постояла, пыталась обдумать идею, даже не идею, а просто намек, проскочивший где-то на грани сознания. На нее опять стала наваливаться усталость прошедшего дня, и Патриция уже хотела было продолжить путь в спальню, но потом решительно повернулась и открыла дверь в кабинет. Она подошла к столу, включила лампу, нашла папку с чертежными листами и тонкий карандаш, пока совершенно не представляя, что будет с ними делать.

— Глупости какие-то лезут в голову, — проворчала она себе под нос. — Это все от усталости, надо идти спать.

Вместо этого она отодвинула стул и села к столу, откинув назад распущенные волосы. После нескольких пробных штрихов она почувствовала, что навыки, полученные во время учебы, возвращаются к ней.

Через несколько минут чертеж первой лунки был практически готов. Тут были указаны необходимые препятствия: яма с песком, участок высокой травы, ручеек. Справа около леса была изображена метка для мужчин, а прямо за ручьем, ярдах в ста от флажка цели — метка для женщин.

Патриция закончила рисунок, внимательно посмотрела на него, потом отложила в сторону и принялась за новый. Она заканчивала рисовать уже третью лунку, когда вспомнила, что над кроватью в ее спальне остался гореть свет.

Надо бы его потушить, подумала Патриция. И налить стакан воды, совсем в горле пересохло.

Но она не сдвинулась с места и тут же опять погрузилась в работу. Она даже не слышала, проходила ли по коридору миссис Стейн, хотя было так поздно, что та, наверняка, уже легла.

То, что рисовала Патриция, было не совсем похоже на лунки для гольфа в общепринятом смысле этого слова. Но ее пока мало интересовала практическая ценность чертежа. Она боялась, что мысль, которую ей удалось поймать, опять ускользнет от нее.

Она прекрасно знала, что Рон рассердится, если застанет ее здесь в такой час. Поэтому она решила выключить свет и уйти в свою комнату, как только услышит шум подъезжающей машины.

Да, подумала она, так будет лучше всего.

И сразу же забыла о своем решении.

Часы на столе показывали уже половину четвертого, когда Патриция вдруг почувствовала его тяжелую руку на своем плече. Она сжалась от испуга, как маленькая девочка, и ничего не ответила, когда Рон спросил:

— Почему вы не спите в такое время?

Он перегнулся через ее плечо, чтобы посмотреть, что она делает, и на несколько секунд прижался к ней бедром, так что она с замиранием сердца ощутила исходящее от него тепло. Потом он молча взял листы с рисунками и, не говоря ни слова, стал просматривать их, поднося один за другим к лампе. Перед его глазами предстали законченные чертежи пяти лунок, сделанные в специальном масштабе, снабженные всеми видами препятствий, метками для мужчин и женщин, указаниями числа ударов и даже направления ветра.

Он внимательно рассмотрел каждое изображение, потом взял первый лист и попросил:

— Патриция, пожалуйста, объясните мне одну вещь. Если меня не обманывают глаза, метка для мужчин здесь расположена даже ближе к цели, чем метка для женщин. Как это следует понимать?

— Очень просто, — с готовностью откликнулась Патриция. — Вот здесь написано, что исходная точка для женщины находится в трехстах сорока пяти ярдах от лунки. Кроме того, ей придется бить против ветра и преодолевать препятствие в виде водной преграды.

— Так меня это и удивляет. Ведь к мужчине цель гораздо ближе, да и добраться ему до нее проще. По-моему, он может забросить мяч с одного удара.

— В принципе, может. Поэтому для мужчины максимум ударов по этой цели — три, а для женщины — четыре.

— Ах, вот оно что, разное число ударов… — протянул он удивленно. — Но это не шутка?

— Нет, — ответила Патриция. — На следующей цели они сравняются — она будет труднее для мужчины. Моя идея как раз в том и состоит, что для мужчин и женщин каждая лунка будет иметь разную степень сложности.

Он еще некоторое время молча просматривал чертежи, потом проговорил:

— Значит, для мужчин и женщин вы предлагаете совсем разные маршруты?

— Ну и что? — сказала Патриция, поднимая на него глаза. — Зато таким образом, по крайней мере на этом поле, у всех будут равные возможности.

Рон опять молча уставился на чертежи.

Патриция подождала с минуту, потом нервно спросила:

— И что вы думаете по этому поводу?

— Я думаю, — ответил он с улыбкой, бережно поднимая ее со стула и отводя прядь волос с ее щеки за ухо, — что это нарисовала маленькая уставшая леди, которой давно пора спать.

Патриция сразу сникла от такого ответа. Она почему-то ожидала, что он будет ее хвалить.

— А еще я думаю, — продолжал он, кладя руки на ее плечи, — что это просто гениально. Я знал, что Сосновый берег войдет в историю, а теперь через пару месяцев собираюсь поздравить нас обоих, себя — за наилучший выбор, а вас — за великолепный проект. А еще я думаю, — прибавил он, прижимая ее к груди, — что в жизни вы гораздо красивее, чем по телевизору.

Его объятия были спокойными и непринужденными, в них не было ничего похожего на страсть. Они не означали ни «да», ни «нет», это был просто знак дружеского одобрения и поддержки. Патриции, конечно, было приятно, что он обнимает ее и говорит ей комплементы, но ее голову сейчас занимал один единственный вопрос — с кем же он все-таки встречался?

6

— Собирайся, малыш, нам пора ехать, — услышала Патриция голос Рона.

— Ага, — откликнулась сидевшая рядом с ней Дженнифер, закрывая свою книжку и вставая.

Рон был в кухне и давал миссис Стейн последние указания относительно еды для пикника, на который они собирались вместе с Барбарой. Он и Дженни были уже одеты в пляжные костюмы, поскольку должны были провести полдня у моря. В такую жару только вода и свежий бриз давали ощущение прохлады.

— Вы уверены, что хотите остаться дома? — спросил Рон Патрицию, надевая солнечные очки. — Мне кажется, что несколько часов на воздухе вам не повредят. Бег и плавание могут заменить тренажеры. А то вы такая бледная, словно просидели полгода в подземелье. Я думаю, вам стоит почаще бывать на солнце.

— Тогда поставьте в мое подземелье ультрафиолетовую лампу, — улыбнулась Патриция, — все равно я провожу там большую часть дня. Нет уж, — она покачала головой, — не поеду я с вами. Не хочу нарушать режим, потом будет трудно опять приспособиться.

Рон еще раз проверил повязку у нее на ноге — сегодня он сделал ее особенно тщательно, ведь Патриции предстояло тренироваться в одиночестве.

В дверь просунулось улыбающееся веснушчатое личико Барбары. Вслед за ней появилась Дженнифер, она хотела попрощаться с мамой.

— Кажется, все в сборе, — проговорил Рон. — Можно ехать.

— Желаю вам приятно провести время, — сказала Патриция, целуя дочь в щеку. — Дженни, пожалуйста, не заплывай далеко одна. Держись поближе к мистеру Флетчеру и Барбаре.

Они ушли, а Патриция, посмотрев из окна, как отъезжает машина, побрела в кухню. Сейчас она была хозяйкой самой себе, и могла сама решать, чем ей заняться. А выбор у нее был. Например, можно было спуститься в подвал, где ее ждали тренажеры — как раз подошло время утренней тренировки. Можно было достать из холодильника оставленные для нее диетические продукты и приготовить себе ланч. А можно было подняться в кабинет и засесть за недоделанные чертежи. Прошло только две недели с той ночи, а Патриция уже сделала наброски всех восемнадцати лунок, оставалось еще кое-что уточнить и соединить их вместе. Но теперь она хорошо представляла себе все поле целиком, так что это было просто делом времени.

Однако она не собиралась делать ни одного, ни другого, ни третьего. Некоторое время назад у нее возник один план, и сегодня она была намерена претворить его в жизнь.

Перед тем как выйти Патриция еще раз обошла дом. Хотя она надеялась вернуться часам к трем, на всякий случай нужно было убедиться, что все оставлено в полном порядке.

На чертежном столе лежало пришедшее вчера письмо от Джерри Малкома, дружеское и очень сочувственное. Тренер выражал надежду, что она скоро поправится и вернется к нормальной жизни. Несмотря на то, что Джерри всегда и во всем ее поддерживал, Патриция решила до поры до времени не сообщать ему, что взялась за разработку проекта «Сосновый берег». Она была немного суеверна, да и в любом случае пока рано было говорить старому тренеру, что она принялась за такое серьезное дело. Зная, в какой ситуации находится Патриция, он мог подумать, что она согласилась только с отчаяния, и начать ее отговаривать. Патриция же твердо решила сначала закончить проект, а только потом выслушивать чье-то мнение.

Да, подумала она с горечью, все мои друзья мне сочувствуют, все стараются подбодрить, но все в глубине души уверены, что моя спортивная карьера закончена. Что уж говорить о посторонних людях.

Не так давно Рон принес ей очередной номер «Спорта в картинках», где была помещена статья Ральфа Либермана об окончательном уходе Патриции Лейн из спорта. Источником информации был некий аноним из больницы Святой Сесилии. Патриция страшно разозлилась и тут же позвонила в редакцию.

— Я сама сообщу вам, когда соберусь бросить гольф, ясно, мистер Либерман? — сказала она, задыхаясь от возмущения. — А пока будьте любезны написать опровержение.

— Да ради Бога, мисс Лейн, — ответил тот, нимало не смутившись, — вы же понимаете, нам надо как-то повышать тираж.

Через несколько дней в «Спорте» появилось своеобразное опровержение за подписью Ральфа Либермана. Статья называлась «Сможет ли она вернуться?». Рядом была помещена неизвестно кем и когда сделанная фотография Патриции, бегущей по пляжу с повязкой на левой ноге.

Рон счел звонок Патриции преждевременным.

— Зря вы это сделали, — сказал он, — теперь журналисты не дадут вам шагу ступить — станут пытаться вас где-нибудь подловить. Ведь для них это только деньги, им совершенно наплевать, что чувствует при этом их жертва. Надо было дождаться того дня, когда вы действительно вернетесь к соревнованиям — ваше неожиданное воскресение стало бы настоящей сенсацией. А так вы просто дали этому Либерману возможность при любом исходе сказать, что он так и знал. Хотя, впрочем, черт с ним.

Несколько позже в газетах появилась ее фотография в компании Рона и Дженнифер. Снимок был сделан с близкого расстояния, и на коже Патриции еще можно было заметить синяки, не говоря уже о забинтованном колене.

Патриция хорошо помнила, как была сделана эта фотография. Это случилось через пару дней после приезда дочери, они тогда решили съездить в Нью-Орлеан поразвлечься. Патриция стеснялась появляться на людях в таком виде и даже не хотела ехать. Она боялась, что ее примут за женщину, побитую мужем за измену. Когда тот мужчина с фотоаппаратом на плече приблизился с ней, она была вполне уверена, что он хочет предложить ей помощь, и совершенно растерялась.

— Прошу извинить меня за бесцеремонность, мисс, — сказал незнакомец, — но вы случайно не Патриция Лейн?

Патриция чуть не рассмеялась вслух над своими глупыми фантазиями и приветливо кивнула. Мужчина оказался туристом, приехавшим в Нью-Орлеан вместе с семьей. Сейчас он был один, жена и дочки остались в отеле, и он умолял Патрицию позволить ему сделать ее фотографию. Он говорил, что его домочадцы очень расстроятся, что не увидели ее. Патриции пришлось согласиться. Тогда он предложил сфотографировать их втроем, сказав, что вместе они прекрасно смотрятся. Ей было очень приятно, когда через две недели она получила письмо со снимком и благодарностью от всей семьи.

И тем более неприятно было еще через две недели увидеть эту же фотографию в газете, да еще и с весьма двусмысленной подписью. Теперь она висела в кабинете на специальной доске, куда Рон прикрепил и обе вырезки.

Патриция еще раз внимательно посмотрела на снимок. Дженни стояла между ними, держа их за руки. Со своими светлыми волосами и карими глазами она действительно вполне могла сойти за их дочь. К тому же видно было, что Дженнифер обожает человека, стоящего рядом с ней, так доверчиво она улыбалась ему. Да и сам Рон глядел не в камеру, а вниз на девочку. В общем, эти двое представляли собой идиллическую картину. Только взгляд Патриции был устремлен прямо в объектив, и на ее лице было написано все, что она испытывала и тогда и сейчас: боль, страх за свое будущее и еще какое-то неуверенное ожидание. Как будто у нее была тайна, которую она пыталась скрыть даже от самой себя.

Патриция, закусив губу, отвернулась от фотографии. Она была раздосадована тем, что на ее лице так явно отразились все ее переживания. С самой первой встречи с Роном она привыкла считать его чужим и непонятным ей человеком, замкнутым эгоцентристом, дельцом, заботящимся о своих интересах. Он был совершенно не похож на ее идеал мужчины. Но все же какая-то ее часть, не желавшая подчиняться голосу рассудка и даже чувству самосохранения, была очарована его обаянием, пониманием, чувством юмора и особенно его заботой о Дженнифер. Эта часть, как капризный маленький ребенок, упорно тянула ее к Рону.

Он не для тебя, в который раз сказала себе Патриция, не думай о нем. Это не любовь, это просто физиология.

Разглядывая снимок, она снова почувствовала чувственное волнение, и опять это испугало ее и привело в раздражение. Ведь на самом деле она отдавала себе отчет в том, что это была не просто физиология. Она не только наслаждалась красивой оболочкой этого человека. Нет, где-то в глубине души Патриция считала, что Рон именно для нее, но она запрещала себе так думать, настолько нереальным ей казалось осуществление ее мечты. А мечта была незамысловата — в действительности ей уже давно хотелось выйти за него замуж, и мысль о том, что на фотографии они похожи на мужа и жену, доставляла ей тайное удовольствие. Его отношение к маленькой девочке, так доверчиво и естественно державшей тогда их обоих за руки, делало это удовольствие вполне оправданным в ее глазах.

Тут Патриция в который раз вспомнила сцену в подвале и опять смутилась. Она подумала о том странном факте, что именно Дженнифер оказалась барьером между ними. Не миссис Стейн, а ее собственная дочь выступила в роли ее дуэньи. Если бы не девочка, Патриция, видимо, не смогла бы справиться с чувственным искушением.

Господи, о чем я думаю, мысленно простонала Патриция, ведь он же дал мне понять, что как женщина я его не интересую.

Ей было предельно ясно, что непринужденные комплементы, которые он делал ее внешности, были чем-то вроде оценки ее профессиональных качеств. Он был, прежде всего, бизнесменом и льстил ей, чтобы она побыстрее пришла в себя и сделала то, что ему нужно.

А нужен ему только этот несчастный проект, очередной раз попыталась вразумить себя Патриция. Если ему и приятно с кем-то общаться, так только с Дженнифер, видимо, ему не чужд отцовский инстинкт. Он, наверное, не прочь был бы иметь своих детей, да мешает пресловутое нежелание потерять свободу. А здесь ему ничего не грозит. Я поправлюсь, и он преспокойно отправит нас домой, а потом, может быть, будет присылать ей подарки на Рождество и раз в год наведываться в гости.

Сам этот дом, такой большой и красивый, но какой-то неприветливый, давал хорошее представление о его хозяине. Было понятно, что Рон Флетчер совершенно не собирается впускать кого-то в свой внутренний мир, позволяя окружающим довольствоваться только своей внешней оболочкой. Конечно, в этом плане с бесхитростным ребенком ему было куда легче общаться. Ведь любая женщина могла неожиданно предъявить на него права и тем самым посягнуть на его спокойствие и независимость.

Миссис Стейн как-то пересказала Патриции историю, поведанную ей одним из давних знакомых Рона.

— Этот человек сказал мне, — начала миссис Стейн, — что мистер Флетчер происходит из очень хорошей и богатой семьи, но он порвал с ней связь еще в молодости из-за одного скандала. Его родители пытались заставить его жениться на девушке из еще более богатой семьи, а он никогда не любил, чтобы что-то решали за него. Так вот, родственники с обеих сторон с нетерпением ожидали этого брака. Уже было объявлено о предстоящей свадьбе, но в последний момент что-то произошло между женихом и невестой, и молодой мистер Флетчер сказал, что пока не может жениться. Его отец был вне себя, у него с этой свадьбой были связаны свои планы. В порыве гнева он пригрозил лишить Рона наследства, если тот посмеет отложить день бракосочетания. Это было сказано сгоряча. Наверное, после он об этом пожалел, потому что мистер Рональд объявил, что в таком случае свадьба вообще не состоится, и просто ушел из дома. Он тогда еще учился в колледже, и ему пришлось доучиваться на спортивную стипендию. Зато потом он основал свое дело и очень преуспел, так что уже больше никогда ни от кого не зависел.

— Я знаю его уже три года, — завершила свое повествование миссис Стейн, — но я даже и не надеюсь, что когда-нибудь его пойму. Известно, что он терпеть не может, когда им манипулируют. При этом он, видимо, сам любит манипулировать другими. О нем можно с уверенностью сказать только, что он очень осторожный и скрытный человек.

Экономка ничего не рассказывала ей о подробностях личной жизни Рональда Флетчера, но Патриция почему-то считала само собой разумеющимся, что в доме бывают женщины. Но, наверное, он как-то так умел с ними обращаться, что ни одной еще не удалось принудить его к браку. Рон явно предпочитал спокойное холостяцкое существование хлопотам семейной жизни.

Рядом с письмом от Джерри лежало извещение страховой компании. К нему прилагался чек на некоторую сумму, гораздо, впрочем, меньшую, чем та, что предстояло заплатить за новую машину. Патриция решила не экономить на комфорте и безопасности, поэтому «кузен Лауры», как выразилась дочка, стоил намного дороже своей предшественницы.

Дженнифер пожелала, чтобы автомобиль, который уже стоял в гараже в Таскалусе, назывался Робертом. Патриция отметила про себя, что на этот раз имя было мужское и созвучное другому, хорошо известному им обеим имени.

Отсутствие денег было одной из самых неприятных проблем, свалившихся на голову Патриции. Если она в чем-то и была уверена при сложившихся обстоятельствах, так только в том, что игрой за это лето ей ничего заработать не удастся. Мало того, ей необходимо было срочно подтвердить свою квалификацию, иначе ее могли запросто исключить из клуба. В этом случае их с Дженни ожидали тяжелые времена, подобные тем, которые Патриции самой пришлось пережить в детстве, когда умер отец. Так что ей отнюдь не из тщеславия необходимо было как можно скорее опровергнуть прогнозы доктора Майера.

Вот почему она больше не хотела откладывать эту поездку — сегодня Патриция собиралась опробовать свое колено на поле. Месяц мучительных тренировок сделал свое дело, и она могла уже без усилий выжимать вес на «Наутилусе» и поднимать ноги с утяжелением. Но Патриция не имела ни малейшего представления, выдержат ли поврежденные связки и сухожилия настоящий полноценный свинг или резкую дальнюю проводку мяча. А ведь на соревнованиях такие движения приходится выполнять много раз за день. Этот вопрос мучил ее уже пару недель и сегодня она должна была наконец узнать на него ответ.

Патриции даже думать было страшно, как рассердится Рон, если узнает о ее своеволии. Все дело было в том, что он не должен был об этом узнать. Если даже ее что-то задержит, и они будут дома раньше нее, она скажет, что ездила на Сосновый берег. Но Патриция намеревалась вернуться за несколько часов до них.

Она поехала вдоль побережья к тому месту, которое приметила уже давно. Это был маленький любительский центр гольфа, название которого ее как-то никогда не интересовало. Поле здесь было совсем небольшое и в довольно плохом состоянии, не говоря уже о том, что играть на нем не представляло ровно никакого труда, а значит, и интереса для Патриции. Но она и не собиралась играть. Ей нужно было проверить, может ли она выполнять удары, а для этого подходило и это замусоренное место.

Владелец поля посмотрел на девушку без всякого выражения. Он молча взял деньги и выдал ей комплект мячей и бывалого вида деревянную клюшку.

Не узнал, сказала себе Патриция и перевела дух.

Она почему-то заранее не подумала о том, что ее легко могут узнать. Патриция испуганно оглянулась вокруг. Рядом никого не было, не считая хозяина и рабочего, собиравшего на поле мячи. Были, правда, еще мальчишки, стоявшие около автоматов с кока-колой и жующие чипсы, но, судя по их виду, она их нисколько не интересовала. Патриция с облегчением отметила, что момент она выбрала правильно — кому кроме нее могло прийти в голову в такой жаркий полдень играть в гольф?

Она быстро прошла в кабинку, высыпала мячи в специальный мешок, откуда их было легко класть по одному на резиновую метку, и вышла на поле. Некоторое время Патриция проверяла свое равновесие, готовясь почувствовать слабость или перенапряжение в колене. Но ничего подобного она не ощутила, поэтому взяла в руки деревянную клюшку и сосредоточилась взглядом на мяче. Потом девушка подняла глаза, чтобы посмотреть, куда она будет бить, и сердце у нее замерло. Около первой лунки стоял высокий мужчина, держа за руку маленькую девочку. Он жестом показывал ей, как держать клюшку.

В течение нескольких секунд Патриция не могла пошевельнуться от страха и изумления, совершенно уверенная, что это Рон и Дженни. Потом, поняв, что ошиблась, с облегчением перевела дух. Но все же ей пришлось еще некоторое время приходить в себя, чтобы унять дрожь в коленях. Наконец Патриции удалось сконцентрироваться на мяче, и она изо всех сил ударила по нему. Девушка осталась довольна — мяч подлетел высоко в воздух и приземлился там, где она и ожидала.

Ощущения были самые обычные — хотя во время свинга неизбежно растягивались коленные связки, боли она не почувствовала. Обрадованная, Патриция ударила по второму мячу, потом по третьему, по четвертому. Во время каждой подачи она заставляла себя переносить весь вес на травмированную ногу. После седьмого удара она уже была вполне уверена в своем колене и решила теперь проверить дальность своего броска. Мяч полетел как пуля и упал на расстоянии двухсот шестидесяти ярдов от нее.

Удовлетворенная, Патриция стала отрабатывать разные виды ударов, а потом делать броски на точность, целясь в двухсотярдовую отметку. Она так увлеклась, что не заметила, как у нее кончились мячи. Не особенно раздумывая, она пошла покупать еще один комплект. Палящий зной развязал ей руки — она уже не боялась, что ее кто-нибудь здесь заметит и узнает. Доставшаяся ей старая клюшка с треснувшей рукояткой была совершенно разбалансирована, но Патриция была так счастлива держать в руках хоть какую-нибудь клюшку для гольфа, что не обращала на это внимание. Она была профессионалом и знала, как преодолеть подобный недостаток. Возможно, это даже доставляло ей тайное удовольствие.

Первый раз за два долгих месяца она наконец почувствовала уверенность в себе и в своих движениях, которая раньше была для нее само собой разумеющейся. И, может быть, впервые за всю ее спортивную карьеру она испытала гордость за свой талант, о котором раньше как-то не особенно задумывалась.

Патриция опомнилась только тогда, когда второй мешок с мячами уже наполовину опустел. Левая нога болела и подгибалась.

Пора домой, решила она благоразумно и повернулась, чтобы уходить. Сзади стояла группа мальчишек, смотревших на нее с нескрываемым восхищением. Это была самая маленькая, но, наверное, самая искренняя толпа поклонников, с которой ей приходилось сталкиваться в жизни. Рыжий парнишка в футболке, залитой кока-колой, сделал к ней два шага и спросил:

— Леди, вы бьете как сам Джек Николс. Вы профессионал?

Патриция улыбнулась, польщенная его детским восторгом, и сказала:

— Вы делаете мне комплемент, сэр. Но, видите ли, я уже устала. Может быть, кто-нибудь из вас, джентльмены, хочет продолжить за меня?

Ребята с готовностью взяли у нее клюшку и начали по очереди бить по мячам, неловко пытаясь подражать ее свингу. Они долго махали ей вслед, когда Патриция, с трудом доковыляв до своего «джипа», развернулась и поехала обратно.

К тому времени, как она добралась до дома, колено распухло и болело нестерпимо. Патриция еле дотащилась до кухни, села и, сняв повязку, внимательно его осмотрела. Потом она тяжело вздохнула, проклиная себя за то, что не сообразила уехать раньше. Жара усугубила последствия растяжения, и теперь ей вряд ли удастся скрыть от глаз Рона следы своего проступка.

Патриция стала лихорадочно вспоминать, чем можно быстро снять опухоль. Наконец, решив, что лучше старого способа все равно ничего не придумать, она приняла две таблетки аспирина и поплелась в свою комнату. Патриция молила Бога, чтобы к приезду Рона колено хотя бы немного уменьшилось в размерах.

Ледяной массаж, аспирин и отдых немного облегчили боль, однако, когда через два часа Патриция встала и попыталась дойти до кухни, она смогла только проползти несколько шагов. Пришлось опять достать костыли. Она вспомнила, что целый день ничего не ела, и решила перекусить, но от подавленности и боли ей кусок в горло не лез. Тогда она попробовала поработать, чтобы хотя бы убить время, но так и не смогла сосредоточиться. Обозначения на картах плясали у нее перед глазами, вызывая бессильное раздражение.

Патриция чувствовала себя как провинившийся ребенок. Поняв, в конце концов, что ей не удастся ничем себя занять, она с трудом спустилась в подвал и, сев на стол, стала грустно смотреть на тренажеры, как будто это могло помочь ей привести колено в порядок. На ней все еще были надеты короткая юбка и топик, в которых она ездила на свою злополучную прогулку.

Наконец Патриция услышала, как подъезжает машина, и как девочки вбегают в дом, сопровождаемые Роном и миссис Стейн. Через минуту Дженни открыла дверь в тренажерный зал и, подбегая к Патриции, закричала радостно:

— Мамочка, я теперь умею делать сальто под водой!

— Молодец, радость моя, — ответила Патриция, обнимая дочь. — Вы хорошо отдохнули?

Тут она увидела Рона, стоящего в дверях, и потупилась. Тот моментально понял, что что-то случилось, внимательно посмотрел ей в лицо, а потом стал пристально рассматривать левое колено. После, обращаясь к Дженнифер, сказал:

— Пожалуйста, узнай, не надо ли помочь миссис Стейн. Я хочу поговорить с мамой.

Он подошел к Патриции, потрогал колено, попробовал согнуть и разогнуть его и спросил:

— Ну и чем вы тут занимались, пока нас не было? Куда вы ездили? «Джип» еще теплый.

Она взглянула на него и снова виновато опустила глаза.

— В ближайший гольф-клуб.

Он нахмурился и попробовал повернуть ногу вбок. Лицо Патриции исказилось от боли.

— Сколько мячей? — спросил Рон сухо.

— Точно не знаю, — тихо ответила Патриция, — полтора комплекта. Пятьдесят или шестьдесят… Не помню.

— Вы остановились только тогда, когда устали?

Она молча кивнула.

— Вы прикладывали лед?

Она кивнула еще раз.

— Вы знаете, кто вы? — спросил он наконец. — Вы просто маленькая идиотка. Как вы думаете, зачем вы тренировались эти полтора месяца? Для того чтобы за полдня все испортить? Вы хотите вернуться в Лигу или вы хотите закончить свою карьеру на дешевом любительском поле?

— Простите меня, — выдавила из себя Патриция.

— А при чем тут я? — спросил он с издевкой. — Вы у себя просите прощения. Это ваша карьера. А если вам не жалко себя, попросите прощения у маленькой девочки, которая только что здесь была.

Глаза Патриции наполнились слезами, но она подавила рыдание. Она была слишком горда, чтобы расплакаться перед ним.

— Я думал, — продолжал Рон все тем же саркастическим тоном, — что имею дело с Патрицией Лейн, профессионалом, известным своим трезвым рассудком и здравым смыслом. Оказывается, я все это время общался с импульсивным ребенком, который способен пожертвовать всей своей карьерой ради одного паршивого раунда.

Тут Патриция наконец рассердилась. Не слишком ли много нотаций?

— Знаете, — сказала она холодно, — в одном вы правы. Это моя карьера, а не ваша. Вы можете заставить меня надрываться на тренажерах, Рон, но когда дело дойдет до настоящей игры на профессиональном поле, это придется делать мне, а не вам.

Она остановилась, понимая, что окончательно выходит из себя.

— Я должна была проверить, — прибавила она коротко.

— Ну и как вам понравился результат вашей проверки? — спросил Рон с иронией. — Сегодня вы наконец смогли убедиться, что не можете выполнить и шестидесяти ударов, не растянув коленные связки. Сегодня вам удалось отдалить ваше выздоровление на неопределенный срок. Вы довольны?

— Возможно, я действительно довольна, — сухо ответила Патриция. — Потому что я обязана была убедиться, что все еще в состоянии ударить по мячу, и я в этом убедилась. Возможно, я была не права, что поехала туда сегодня, наверное, мне следовало выбрать менее жаркий день и не оставаться там так долго. Но все же теперь я знаю, что еще кое-что могу. И отвечать за это я буду только перед самой собой.

Они уже поднимались по ступенькам, и ей пришлось обнять его за плечи, потому что он крепко держал ее за талию. Так они добрались до кухни. Миссис Стейн и дети были где-то в другом месте, поэтому им удалось остаться незамеченными.

— Вам легко говорить, — продолжила Патриция, когда они уже подходили к ее комнате, — вам не нужно волноваться ни о моем будущем, ни о будущем моей дочери. Это моя проблема. — Она оглянулась, боясь, что Дженни где-то рядом. — Ваш доктор Майер уверен, что я теперь способна только толкать тележку в супермаркете. Но ни ему, ни вам не нужно заботиться о ребенке.

— Едва ли Дженни выиграет от того, что ее мать будет вести себя как маленькая девочка, — отозвался Рон. — Опытный спортсмен знает, что результат достигается только временем и трудом. Я думал, что вам это известно.

Он открыл дверь и продолжил тем же покровительственным тоном:

— Я уже говорил это и повторю еще раз: вам нужен кто-то, кто будет за вами присматривать.

— Не смейте так со мной разговаривать! — закричала Патриция, окончательно выведенная из терпения. — Мне никто…

— Никто не нужен? — договорил он, с издевкой, подражая ее голосу. — А как, интересно, вы смогли бы сейчас подняться по этим ступенькам и дойти до этой комнаты без моей помощи?

— Ничего, уж как-нибудь справилась бы, — огрызнулась Патриция, когда он водрузил ее на кровать. — Все эти годы я как-то обходилась без вас. То, чего я достигла, целиком моя заслуга.

— Это уж точно, — откликнулся Рон, многозначительно взглянув на ее опухшее колено.

Патриция посмотрела на него уничтожающе.

У меня все было в порядке, пока мы с вами не встретились, чуть не вырвалось у нее. Но она знала, как это может его обидеть, поэтому сдержалась. Она прекрасно понимала, что ей нужно винить только саму себя. Надменность Рона чуть было не спровоцировала ее на необдуманные слова, а так обижать его после всего, что он для нее сделал, ей на самом деле не хотелось.

— Вы обращаетесь со мной как с рабом, — раздраженно сказала она, чтобы сменить тему. — У меня уже такое впечатление, что даже мое тело мне не принадлежит. Вы приглашали меня погостить у вас в доме, но я здесь как в тюрьме. Я либо выполняю ваши приказы, либо, что еще хуже, умираю от скуки. Вам же и дела до этого нет, вы отдаете мне указания, а потом уходите и шатаетесь до глубокой ночи непонятно где и с кем…

— Постойте, постойте, я, кажется, начинаю понимать, — насмешливо прервал ее Рон. — Вы ревнуете?

— Да как вы смеете! — задохнулась от возмущения Патриция. — Вы что, правда считаете себя центром Вселенной, вы, самовлюбленный…

— Все, все, сдаюсь.

Он шутливо поднял руки и как-то странно посмотрел на нее. Ей показалось, что он просто раздевает ее донага этим взглядом, но при этом дразнит, как бы давая обещание не подходить к ней близко. Тут Патриция вспомнила, что однажды он уже так смотрел на нее — тогда, при их первой встрече, вечером накануне аварии. Но теперь в его взгляде было что-то новое, какая-то мягкость, и это еще больше смутило ее. В этот момент она поняла, что на самом деле ей слишком стыдно за свой поступок, чтобы она могла разозлиться на него так, как ей бы хотелось. Она молчала, не зная, как ей дальше себя вести.

— Вы упрямы как осел, Патриция Лейн, — сказал Рон наконец, — и очень независимы. Вы делаете только то, что хотите, вне зависимости от того, правильно это или нет. И за это, поверьте мне, я еще больше вас уважаю.

Он дотронулся до ее колена, массирующими движениями ощупал его как обычно, но сразу же убрал руки.

— Насколько я вижу, нового растяжения нет, — сказал он. — Опухоль скоро спадет, вы правильно поступили, что сразу приложили лед. Так что будем надеяться, что все обойдется. Но с этого момента я хочу, чтобы вы делали только то, что скажу я, а не то, что приказывает вам ваша железная воля. Это понятно?

Опять заметив искры гнева в ее глазах, Рон наклонил голову как бы в знак уважения.

— Черт возьми, — сказал он тихо, — вы очень привлекательная женщина, Патриция. Но одним этим вы жить не сможете.

И прежде чем она успела сообразить, что он имеет в виду, он привлек ее к себе и поцеловал в щеку. Потом он некоторое время молча смотрел на нее, а затем, как будто повинуясь какому-то импульсу, легко коснулся губами ее губ.

— А теперь вам надо отдохнуть, — сказал Рон, помогая обмякшей от изумления Патриции лечь обратно на кровать и подсовывая ей валик под левую ногу. — Мне пора уходить, но я обещаю вам, что сегодня вернусь не поздно.

В следующую минуту его уже не было в комнате. Через задвинутые шторы пробивались последние лучи заходящего солнца. Боль в колене опять была глубокой и изматывающей, но Патриция почти не чувствовала ее. На ее губах все еще жило ощущение поцелуя, и оно проникало все дальше и дальше вглубь, доходя до самого сердца.

Она неподвижно лежала в сгущающихся сумерках, тело ее было в огне желания, а разум — в огне сомнения.

7

К удивлению Рона и восторгу Патриции, ее самовольная прогулка стала первым шагом к действительному выздоровлению. Встав с постели на следующее утро, она поняла, что ее левая нога стала сильнее, и с каждым днем она чувствовала себя все лучше и лучше. У Патриции было ощущение, что всего одна настоящая тренировка по гольфу принесла ей больше пользы, чем полтора месяца утомительных занятий на тренажерах. Ведь она дала ее травмированному телу возможность вспомнить движения, необходимые в ее профессии, и тело ответило благодарностью на оказанное ему доверие. Патриция стала с большим удовольствием выполнять упражнения, включая даже ненавидимые ею занятия на установке «Наутилус». Теперь она твердо знала, что день ее выздоровления не за горами, и от этого почти исчезли ее подавленность и раздражение.

К концу июля она чувствовала себя значительно лучше — почти совсем окрепшей, как физически, так и душевно. Но теперь нечто другое, неведомое никому вокруг, мучило ее, вызывая лихорадочное волнение в крови. После того, как Рон поцеловал ее в тот знаменитый день ее поездки в гольф-клуб, это волнение настолько усилилось, что грозило достичь степени помешательства. Она пыталась убедить себя, что он сделал это только для того, чтобы поддержать ее, что этот поцелуй был просто подтверждением его ободряющих слов. И действительно, с тех пор он больше ни разу не попытался сделать хоть что-нибудь подобное. Он снова был прежним Роном. Он ругал ее за нарушение режима или за невыполнение его указаний, при каждом удобном случае подкалывал ее и постоянно смеялся над ее страхом за Дженнифер.

И все же Патриция не могла не видеть едва заметные, но постоянные знаки его внимания к ней. Она не могла в этом ошибиться, слишком много это для нее значило.

Независимо от своего желания она постоянно исподтишка смотрела на него, подмечая и запоминая все особенности его лица и фигуры: сильную линию плеч, поросль темных волос в вырезе рубашки, его улыбку, иногда озорную, а иногда — чувственную. Теперь Патриции казалось, что он уже давно стал очень близким для нее человеком. Она узнала бы из тысячи его неповторимо свежий и немного резкий мужской запах, она научилась различать едва заметные перемены в выражении его глаз и голоса и их соответствие переменам в его настроении.

С замиранием сердца она чувствовала спокойную силу за его легкомысленным смехом. Рон больше не казался ей надменным и самовлюбленным эгоистом, напротив, теперь она понимала, что у него богатейший внутренний мир, который он вынужден скрывать от окружающих. Теперь она научилась видеть под его шутливостью холодную смелость, глубокий интеллект и истинное мужество, с помощью которых ему, наверное, пришлось выиграть не одну битву в этой жизни.

Чувства Патриции теперь были заняты им не только днем, но и ночью, когда во сне он приходил к ней и ласкал ее.

Она не могла и больше не пыталась выкинуть его из головы. Его влияние на ее жизнь, начавшееся благодаря трагической случайности, теперь было всецелым. Когда она думала о том, что с ней происходит, и заглядывала в себя, чтобы найти ответ, она видела там только его черные глаза, которые испытующе смотрели на нее.

Это случилось через неделю после ее самовольной прогулки. Во время завтрака Рон сообщил, что миссис Стейн сегодня пригласила Дженни в гости.

— Девочка очень хочет пойти, — сказал он, — и я думаю, что это хорошая идея. А пока их не будет, почему бы нам не прогуляться и не сыграть небольшой раунд?

Патриция не поверила своим ушам.

— Но вы не шутите? — спросила она недоверчиво, все еще боясь обмануться. — Вы действительно хотите сыграть со мной в гольф?

— А почему бы и нет? Поиграем, а заодно прогуляемся. Но только с условием, — тут же спохватился он, — играем максимум до девяти и прекращаем при первых же признаках слабости в колене. И вы обязательно поедете на электрокаре. Вы согласны?

Патриция только кивнула. Она была слишком счастлива, чтобы что-нибудь возражать.

Инструктор гольф-клуба вежливо поздоровался с ними, но больше ничего не сказал, хотя, судя по выражению его лица, он не только узнал Патрицию, но и понял всю важность момента.

Они доехали на электрокаре до десятой метки и вышли. Первые несколько свингов Патриции были немного робкими, но скоро она освоилась и стала бить увереннее. Теперь ее игра почти не отличалась от прославленной манеры Патриции Лейн.

Но даже сосредотачиваясь на ударах, она ловила себя на том, что оценивает поле с точки зрения дизайнера и сравнивает его со своим проектом. Она решила, что Сосновый берег будет значительно более сложным испытанием, как для женщин, так и для мужчин, чем, например, это поле.

Рон, казалось, без особого труда умудрялся держаться с ней на равных, хотя был значительно более сосредоточен на игре Патриции, чем на своей собственной. Он успевал оценить каждое ее движение и каждое изменение в выражении ее лица, стремясь сразу определить первые признаки боли или усталости. Он следил и за тем, насколько она сконцентрирована на игре.

Когда они добрались до пятнадцатой отметки, он уже с удовлетворением отметил для себя, что она действительно в неплохой форме и решил ее немножко поддразнить.

— Тот, кто выиграет, сможет сегодня не заниматься на «Наутилусе», — сказал он лукаво.

— В таком случае вам придется сегодня потрудиться за меня, — ответила Патриция тем же шутливым тоном, но почувствовала стимул к победе.

— Это мы еще посмотрим.

Еще две лунки они прошли наравне. У Рона было преимущество в силе, а у Патриции — в технике. К последней, восемнадцатой метке они тоже пришли с равным счетом. Патриция воспользовалась деревянной клюшкой, и ее мяч упал на расстоянии десяти футов от цели. Рон бил с тридцати метров, и его мяч приземлился буквально в нескольких дюймах от лунки.

— Смотрите, не упустите шанс не заниматься сегодня на «Наутилусе», — заметил он. — Всего один десятифутовый и вы — победитель.

— Я в курсе, — ответила Патриция, пытаясь сосредоточиться.

— Я рад, — сказал он с вызовом. — Потому что я на вашем месте был бы просто оскорблен, если бы был, как вы, профессионалом и не смог победить любителя.

— Не могли бы вы немного помолчать? — раздраженно проговорила Патриция. — Мне нужно настроиться.

— Но с другой стороны, — продолжил он, не обращая внимания на ее слова, — я ведь мужчина, а вы — женщина. Это, конечно, меняет дело. Я думаю, что я в любом случае сильнее вас.

Патриции потребовалось усилие воли, чтобы не бросить клюшку. С трудом подавив приступ ярости и решив, что еще успеет с ним рассчитаться, она спокойным и размеренным движением послала шар точно в лунку.

Но не успела она ответить Рону на его выпад, как услышала громкие аплодисменты и с удивлением обернулась. Сзади собралась порядочная толпа народу. Она поняла, что ее узнали, и в подтверждение этого из толпы раздались одобрительные крики:

— Молодец, Патриция! Так держать!

Надо сказать, что за это лето она получила немало писем от своих поклонников — Анжела пересылала ей корреспонденцию. Но ни одно из этих писем не тронуло ее так, как это непосредственное выражение теплых и дружеских чувств. Она почувствовала, что эти люди верят в нее, и что ее борьба за возвращение в большой спорт ими оценена.

Патриция с улыбкой помахала им рукой, а потом повернулась, чтобы пожать протянутую Роном руку. В этот момент она услышала, как кто-то взводит затвор фотоаппарата. В следующую минуту из толпы вышел его обладатель.

— Мисс Лейн, вы не против, если я вас сфотографирую? — спросил он. — Люди знают, что вы сейчас живете здесь, и им будет приятно увидеть ваше фото на страницах местной газеты.

Она вопросительно посмотрела на Рона. Тот, улыбаясь, пожал плечами.

— Пожалуйста, — ответила Патриция. — Фотографируйте, если хотите.

— Большое спасибо, мисс Лейн, — проговорил мужчина и, несколько раз щелкнув фотоаппаратом, снова исчез в толпе.

— Вы здорово играли, Патриция, вас есть, с чем поздравить, — сказал Рон. — Особенно был хорош последний удар.

— Благодарю, — довольно недружелюбно отозвалась Патриция. — Вы так говорите, как будто это ваша заслуга.

— А почему бы и нет? Мне кажется, что вы забили этот мяч только потому, что я вас здорово разозлил. И еще мне кажется, нет, я вполне уверен, что если вы будете так же злиться, на своих соперниц, вы всегда будете побеждать.

Она покачала головой, когда он подал ей руку, чтобы помочь сесть в карт. Только он умел так довести ее до белого каления, но только он умел так подбодрить ее. Он был невыносим, но он был ее самым верным другом и союзником. Только он один верил в нее с самого начала.

— Я не могу, — пробормотала она.

— Чего вы не можете? — спросил Рон, пристально глядя ей в лицо.

— Злиться на вас, — печально ответила Патриция.

Когда они вернулись домой, то обнаружили записку от миссис Стейн. Она сообщала, что девочки упросили ее пойти в кино. А поскольку сеанс должен был кончиться довольно поздно, она решила, что Дженни может переночевать у них.

— Так, — сказал Рон. — Значит, у них хватило смелости оставить нас одних. Ну, мы им покажем. Мисс Лейн, как вам нравится мысль где-нибудь пообедать? Не хотите ли вы сменить домашний сыр и вареное мясо на что-нибудь более изысканное?

— Вы еще спрашиваете! — восхищенно сказала Патриция.

Приняв ванну, она выбрала простое, но очень элегантное вечернее платье. Оно выгодно подчеркивало фигуру, возвращая ей женственность, которую, как боялась Патриция, она совсем утратила за месяцы болезни. Она с удовольствием посмотрела на себя в зеркало. Ей было приятно увидеть наконец свою левую ногу без повязки, а руки и лицо — без синяков. Она выглядела здоровой и даже похорошевшей. Только вот в глазах у нее было такое явное и откровенное ожидание, что она смутилась.

Немного помрачнев, она вышла в коридор, где тут же наткнулась на Рона. Он тоже выглядел превосходно: красивый и загорелый, в свободном, прекрасно сидящем костюме. Его густые черные волосы были еще слегка влажными после душа, а за ароматом одеколона она с замиранием сердца почувствовала его собственный чуть пряный запах.

Увидев Патрицию, он немного отступил назад, а потом подошел и взял ее под руку.

— Какая жалость, — проговорил он полушутя, полусерьезно, — что здесь сейчас нет фотографа. Вы выглядите на все сто, мисс Лейн. Мне очень лестно, что меня увидят вместе с вами.

Патриция оглянулась, ища в зеркале подтверждение его словам, и сердце ее учащенно забилось. Одетые как для торжественного обеда, они сейчас больше, чем когда-либо, были похожи на супружескую пару. Совсем смутившись от этих мыслей, она сделала вид, что у нее расстегнулась сережка. Возясь с ней, она думала лихорадочно, сможет ли дальше держать себя в руках. Сегодня его близость особенно сильно волновала ее.

Рон, должно быть, почувствовал направление ее мыслей, потому что сказал, печально улыбаясь:

— Что же я буду делать, когда вы с Дженнифер уедете домой? Мне одному здесь будет тоскливо.

— Я уверена, что вы с этим справитесь, как справлялись всегда, — ответила Патриция, вспомнив его фразу о том, что в его жизни вполне достаточно женщин.

— Да, конечно, — вздохнул он, касаясь пальцами ее волос и заправляя за ухо выбившуюся прядь, — всегда приходится приспосабливаться к обстоятельствам. Я, разумеется, привыкну снова жить один, но это будет нелегко.

Он мягко развернул ее лицом к лестнице. Пора было выходить.

И опять Патриции показалось, что они думают об одном и том же — о том, о чем оба раньше не задумывались. Они как будто пришли к молчаливому соглашению — вдвоем хранить секрет, которым нельзя было поделиться даже друг с другом.

Рон выбрал очаровательный маленький ресторанчик на берегу, в котором подавали превосходную еду из морепродуктов. Патриция пила коктейль, первый за последние два месяца, и чувствовала, как ее охватывает тихая дрожь восторга. Они негромко разговаривали о всяких пустяках, пока дружелюбно настроенный официант подавал им устрицы, омаров и креветок.

Когда он вернулся, чтобы наполнить их бокалы белым бордо, Рон с удовольствием наблюдал, как Патриция поглощает морские деликатесы.

— Вы, полагаю, отмечаете сегодняшнюю победу мисс Лейн? — спросил официант.

— Что-то вроде того, — ответил Рон довольным голосом.

Патриция только улыбнулась в ответ. Ей было так хорошо и спокойно, что совершенно не хотелось разговаривать. Усталая и счастливая, она не осмеливалась задуматься ни о том, какие именно чувства она испытывает, ни о том, разделяет ли Рон Флетчер эти чувства.

Они возвращались домой в сгущающихся сумерках. Успокаивающий рокот прибоя отдавался в голове Патриции, сливаясь с шепотом ночного бриза, шевелящего ветки прибрежных деревьев.

Дом неожиданно показался Патриции каким-то очень родным и уютным, совсем не тем огромным безликим зданием, каким она привыкла его считать. Рон поставил машину в гараж, и они вместе вошли в холл. Сказав, что вернется через пару минут, он поднялся вверх по лестнице.

Патриция сняла туфли и босая прошла на кухню. Немного спустя, она услышала его голос и догадалась, что он звонит своему секретарю.

Патриция со всей отчетливостью поняла, что сейчас он опять уйдет по каким-то неизвестным ей делам, как это бывало почти каждый вечер. Она вспомнила, что и Дженни сегодня с ней не будет, и ей стало одиноко и как-то по-детски обидно. Она чувствовала, что с нетерпением ждет, когда он вернется. Ей было необходимо, чтобы он поскорее пришел и сказал хоть что-нибудь так же ласково, как он говорил с ней весь этот вечер. Ей было уже не важно, что именно он скажет, пусть даже просто велит ей ложиться спать.

Наконец Рон вернулся. Он успел снять пиджак и стоял теперь в дверном проеме — высокий и сильный, в брюках, обрисовывающих его мускулистые ноги, и расстегнутой на груди рубашке — весь воплощение спокойной мужественной красоты.

— Ну, — спросил он, оценивающе глядя на нее с другого конца кухни, — и как мы себя чувствуем?

Она ничего не ответила, только пожала плечами, раздосадованная его тоном.

— Мне кажется, — продолжил он, — что у кого-то сегодня был очень трудный день и ему сейчас стоит подумать о горячей ванне и сладком сне.

Она продолжала молча стоять перед ним, инстинктивно перенеся весь вес на здоровую ногу. Его острые глаза моментально заметили это.

— Я смотрю, вы опять жалеете свою ногу! — сказал он и, подойдя к ней, обхватил ее за талию и посадил на кухонный стол. Ловкими движениями он завернул подол ее платья и обнажил колено, шрам на котором уже превратился в тоненькую ниточку.

— Надеюсь, вы не скрываете от меня, что у вас где-то болит, — сказал он, осторожно сгибая и разгибая ее колено и внимательно смотря на нее. — Ведь я сам затеял нашу прогулку, и если вам опять станет хуже, это будет моя вина.

Патриция мучительно покраснела от прикосновений его ладоней, таких больших, что, казалось, каждая могла сомкнуться вокруг ее стройного бедра. То, что она скрывала, было для нее гораздо серьезнее боли. И теперь, когда его тело было настолько близко от нее, и от него исходило такое волнующее тепло, она чувствовала, что не сможет больше ни минуты скрывать это.

— А так больно? — спросил он, слегка поворачивая ногу.

Внутренне замирая, Патриция посмотрела ему в глаза, и сердце бешено заколотилось у нее в груди, когда она наконец решилась.

— Да нет же, глупый, — сказала она с улыбкой, — мне совсем не больно.

Ее ладони неуверенно коснулись его волос, пригладили их густые волны и уже более уверенным движением обняли его за шею. И она не дрогнула и не опустила руки, когда он ответил ей удивленным, а может быть, даже осуждающим взглядом.

Она просто улыбалась ему. Теперь она была готова на все, на то, что она будет уничтожена, разорвана на части, даже отвергнута. Она нежно притянула его к себе, и в этом движении была безмолвная мольба, говорящая ему о ее желании.

И в тот же миг она оказалась в его объятьях, приподнятая его могучими руками и прижатая к его груди. Ей очень хотелось сказать ему, какое это наслаждение — зарываться пальцами в его густые черные волосы, гладить его плечи и ощущать пульсацию крови там, где ее тело сжимали его мощные руки. Но у нее уже не было этой возможности, потому что он приник к ее губам долгим, упоительным поцелуем, и она почувствовала себя такой слабой и беспомощной в его объятьях, что все слова покинули ее вместе с последними остатками мужества.

Теперь Рон знал, что так мучило ее все эти дни. Теперь была его очередь, потому что ей уже нечего было скрывать. Она чувствовала, что в его власти грубо оттащить ее в комнату и сделать своей рабыней, наложницей или просто уложить спать, как нахального и непослушного ребенка. И она еще крепче прижалась к нему. Ее руки переместились на его широкую спину и с восторженной нежностью стали гладить ее.

Рон на миг оторвался от нее, и Патриция медленно подняла голову, готовясь к решительному объяснению и даже к тому, что он оттолкнет ее. Но он снова приник к ее губам, и она поняла, что его объятия означают ответное желание и его заботу о ней, его готовность защитить ее от всего, даже от ее собственных сомнений. Он целовал ее, нежно покачивая как ребенка и гладя ее волнистые распущенные волосы. От этих ласковых прикосновений ею постепенно стал овладевать неистовый восторг.

Ночь бережно окутывала их, когда Рон, взяв Патрицию на руки, нес по темному коридору в ее комнату. Из окна струился мягкий лунный свет, и ей казалось, что стены отливают радужным серебром. Этот дивный полумрак скрывал в себе тайну их молчаливого единения, той возникшей между ними близости, что позволяла ей полностью открыть ему свои чувства. Почти с благоговением он положил ее на шелковое покрывало, и она лежала молча и неподвижно, ошеломленная великолепием этой ночи, пока его поцелуй не заставил ее приподняться и открыть ему объятия.

Она почувствовала прикосновение его нежных и понимающих рук, которые так часто лечили ее, успокаивая ее боль. Теперь, спокойные и уверенные, они ласкали ее тело. Ощущая их ласковое касание, Патриция трепетала с головы до ног от того огня, который они разжигали в ней. Волны восторга захлестывали ее… Платье незаметно куда-то исчезло, и под нежный ритм мужских прикосновений, легких, как трепетание лепестков на ветру, с Патриции соскальзывали шелковые лоскутки белья, еще скрывавшие от Рона ее истомленное желанием тело.

Потом она лежала совсем обнаженная, и смотрела, как он раздевается в загадочной полутьме комнаты, залитой лунным светом. Его величественная нагота вырисовывалась контуром на мерцающей стене. Патриция закрыла глаза и протянула руки ему навстречу.

Зачарованная, она ощущала, как его тело медленно накрывает ее, как его стальные мускулы приникают к ней, точно повторяя все изгибы ее нежной плоти. Она чувствовала, что никогда еще не хотела никого так сильно, никогда еще не мечтала о наслаждении так отчаянно, так лихорадочно, как теперь.

Рон, казалось, понимал, какой волшебный экстаз овладел Патрицией, потому что его движения были нежны и осторожны. Ее бедра, ноги и низ живота были почти парализованы сладостной волной, которую порождали его прикосновения, ее груди напряженно содрогались от ласк его губ и языка. Это блаженство было новым и незнакомым для нее, потому что никогда еще никто так не занимался с ней любовью, никогда еще мужчина не познавал ее так сладко и так упоительно.

Она чувствовала силу его страсти и без смущения принимала и утоляла ее, потому что теперь ей больше нечего было бояться и скрывать. Она свободно прикасалась к нему, она направляла его, с восторгом чувствуя, как он подчиняется ей и отвечает на ее ласки усилением своего желания. Рон дарил ей себя так же откровенно и безраздельно, как раньше дарил свои улыбки и свои дразнящие взгляды, отдавал ей себя с той же уверенностью, с какой отдавал ей свои команды и строгие указания все эти несколько недель.

Его нарастающая страсть вздымала ее, поднимая все выше и выше, и она отвечала ему с неистовой радостью, руки ее то блуждали по его волосам, то принимались ласкать его широкую спину и напряженные бедра. Ее вздохи и шепот обволакивали его нежной паутиной, и наконец она услышала низкий стон, клокочущий в его горле. Он приник поцелуем к ее губам, сжал ее в своих объятьях, и соединился с ней в оглушительном взрыве наслаждения, невообразимо сильного и невыразимо прекрасного…

Все было кончено, и, обессиленные и бездыханные, они лежали рядом где-то на краю бытия. Однако объятия Рона не ослабевали, и он не отпустил ее от себя, пока ее судорожное дыхание не успокоилось и не перешло в тихие вздохи и легкие содрогания под его поцелуями. Прикосновения его рук и губ, ласкающих ее лицо и грудь, оставались такими же нежными и ласковыми, и Патриция поняла, что это ощущение счастья и близости останется с нею навсегда, независимо от того, как судьба распорядится их будущим. Он пришел к ней и подарил ей себя именно тогда, когда она больше всего нуждалась в этом. Ниоткуда, как божество, возник он в ее жизни, изменил ее и сделал ее своей, чтобы в этой дивной полутьме она смогла испытать счастье, больше которого не было и не могло быть.

И даже если он явился только затем, чтобы снова исчезнуть, сыграв свою роль в ее судьбе, то пусть будет так. Пусть она опять останется одна, и пусть боль и унижение будут ее уделом. Она знала, что этой ночью он принадлежал только ей.

Он, должно быть, понял ее мысли и почувствовал ее бездумное желание броситься навстречу судьбе, потому что как верный друг он разделил с ней этот вызов и оставался с нею всю эту долгую волшебную ночь. В полусне они лежали рядом и, зачарованные лунным светом, тихо ласкали друг друга, пока страсть опять не соединила их воедино. Казалось, они оба понимали, что эти минуты могут быть последними мгновениями их счастья, поэтому снова и снова познавали друг друга с удивлением, восторгом и молчаливым восхищением.

Патриция не смогла бы сказать, сколько раз они принадлежали друг другу в эту ночь. Каждый раз это было как будто впервые, и каждый раз это было так прекрасно, что ни повторить, ни описать это было бы невозможно. И когда наконец луна исчезла, и сон пришел, чтобы разделить их, она уже знала, что полностью изменилась и что никогда не будет такой, какой была прежде. Но она не испугалась этой перемены в своем существе, она больше не боялась быть беспомощной и беззащитной, потому что он был с ней и держал ее в своих объятиях.

8

Лето кончалось. Августовская жара все еще заставляла туристов и местных жителей держаться в тени и проводить большую часть дня на пляже, но календарь не лгал. В воздухе уже появилось ощущение приближающейся осени, и перелетные птицы начали сбиваться в стаи. Близился к концу перерыв в соревнованиях по гольфу — не за горами было окончание летнего тура.

Казалось, что жизнь Патриции вот-вот должна снова войти в свои берега. Два с лишним месяца утомительных упражнений для ног, рук и пресса не прошли даром — ее тело приобрело свою прежнюю спортивную форму, которую до аварии она воспринимала как что-то, данное ей раз и навсегда.

Ей уже не приходилось целыми днями сидеть дома — с тех пор, как они с Роном первый раз вместе сыграли в гольф, это стало у них традицией. Они ездили в клуб каждый раз, когда Рон был свободен, а когда он был занят, Патриция играла одна или с Барбарой. Постепенно она отказалась от использования электрокара — теперь она уже могла, не уставая, добраться пешком до каждой из восемнадцати лунок.

Недавно она побывала в Нью-Орлеане у доктора Майера. Тот признал Патрицию практически здоровой, хотя продолжал утверждать, что ее спортивная карьера закончена.

Только одна Патриция знала, что сейчас способна играть не хуже, чем до аварии. Она выяснила, что может с успехом компенсировать остаточную слабость в левом колене с помощью тугой повязки, которая предохраняла связки от дополнительного растяжения. Она также научилась выполнять свой знаменитый свинг с меньшей амплитудой движения. Но она прекрасно понимала, что всерьез проверить свои возможности ей удастся только на следующем чемпионате. До этого ей предстояли месяцы упорных тренировок и моральной подготовки. Конечно, Патриции хотелось как можно скорее попробовать себя в настоящей игре, но она убедила себя в том, что восемь месяцев ожидания — ничто по сравнению с угрозой закончить спортивную карьеру раз и навсегда. Она понимала, что если она осмелится еще раз появиться на профессиональном турнире, то должна будет показать все, на что она способна, иначе ей уже не удастся найти в себе смелости заявить свое участие в серьезных соревнованиях.

Проект поля на Сосновом берегу был закончен. Каждая из восемнадцати лунок была тщательно продумана, зарисована и вписана в ландшафт на общем чертеже. Отдавая Рону выполненную работу, Патриция задала давно назревший у нее вопрос:

— Ну, и что с ним будет дальше?

— Теперь нам осталось только получить официальное одобрение, — ответил тот. — Будет назначено заседание комиссии, на котором мне придется долго объяснять этим консерваторам, что это поле для гольфа, а не детская шалость.

Он улыбнулся и продолжил:

— Но не волнуйся, это — мои проблемы. Ты свою часть работы сделала блестяще, как я и предполагал. Уверен, что одобрение твоего проекта — просто дело времени. Как только мне удастся их убедить, ты подпишешь контракт и получишь свои деньги. Я думаю, они компенсируют то, что тебе пришлось пропустить почти весь летний тур. Так что ты сможешь отдыхать и тренироваться до следующей весны.

В его глазах была сосредоточенность, которая всегда появлялась у него, когда речь шла о Сосновом береге. Патриция понимала, что ему нужно будет немало потрудиться и, видимо, пустить в ход все свое обаяние, чтобы убедить комиссию принять ее проект. Но она верила, что Рон сделает все возможное и невозможное для того, чтобы ее идеи были официально признаны.

Патриция уже давно поняла, что работа над проектом сыграла не последнюю роль в ее выздоровлении. И за это она тоже была благодарна Рону. Размышления над чертежами дали ей почувствовать себя творцом и забыть о комплексе неполноценности, который начал развиваться у нее после травмы. Теперь, благодаря физическим и умственным усилиям, она была почти здорова, а это означало, что пришла пора возвращаться в Пенсаколу, тем более что у Дженнифер скоро начинался учебный год. Да и у самой Патриции было достаточно дел дома — надо было встретиться со страховым агентом, связаться с гольф-клубом и сделать еще массу всего.

Казалось, Патриция должна была радоваться тому, что скоро вернется к своей привычной жизни. И так было бы еще каких-нибудь полтора месяца назад, но теперь ее разрывали противоречивые эмоции, и это было самым мучительным из всего, что ей пришлось пережить с момента аварии.

Не успели они с дочерью привыкнуть к счастливой и беззаботной жизни в этом доме, как пришла пора покинуть его навсегда.

Дженни привязалась к этим местам, к Рону, к миссис Стейн, к Барбаре. Девочки целыми днями были вместе, гуляя, играя на берегу и купаясь под присмотром экономки. Они очень сдружились, хотя между ними было несколько лет разницы. Но, во-первых, Дженнифер была развита не по годам, а во-вторых, Барбара явно воспринимала ее как младшую сестренку.

Лето прошло счастливо и спокойно, хотя за все это время только несколько событий нарушили привычный распорядок дня. Все они бережно хранились в памяти Патриции. Например, однажды Рон повез всех пятерых в город смотреть «Унесенные ветром» — любимый фильм Дженни. А как-то раз Патриция, Рон и Дженнифер поехали на велосипедах на пикник. Они провели на природе несколько часов, а потом к восторгу девочки даже покатались на лошадях.

Но лучше всяких развлечений была просто тихая и счастливая совместная жизнь. Патриция прекрасно видела, что ее дочь воспринимает Рона как отца. Они читали вместе каждый вечер, так что теперь Рон знал всех ее любимых писателей, а также был посвящен в то, что девочка сама собирается писать детские книги, когда вырастет. Он помнил имена ее одноклассников и был в курсе всех ее школьных и домашних дел. Всякий раз, когда Патриция видела их вместе, она поражалась их удивительному взаимопониманию. Такое не часто встретишь и между настоящим отцом и дочерью. В каждом жесте и слове Дженнифер проглядывало ее доверие к этому еще совсем недавно чужому ей человеку. Она выглядела такой счастливой, когда гордо восседала у него на коленях, играя пуговицами его рубашки, или просто шла с ним за руку, что у Патриции щемило сердце.

Конечно, Патриция не могла наблюдать за этим равнодушно. То чувство семьи, которое в первые дни ее пребывания здесь казалось ей горячечной фантазией, теперь было реальностью, хотя и напоминавшей сказку, ведь никому в целом мире нельзя было об этом рассказать. Действительно, если Дженни ощущала себя дочерью Рона, то Патриции ничего не оставалось, как чувствовать себя его женой. Но при этом в отличие от Дженни она не могла свободно выражать свои эмоции.

Им даже редко удавалось побыть наедине. Это было всего пару раз: один — когда они вместе поехали в Нью-Орлеан, а второй — когда Рон возил ее в Монтгомери к известному кинезиологу. Но и в эти моменты они все время были на виду, и единственное, что могли себе позволить, это обмен взглядами и соприкосновение рук.

И все же Патриция знала, что внутренняя связь между ними настолько крепка, что никогда даже в самых смелых мечтах о браке она не могла себе такого представить. Возможно, думала она, что именно негласный запрет на выражение чувств и делает эту связь такой прочной. Когда с ними были Дженнифер, миссис Стейн или Барбара, они выражали свою взаимную нежность тайным языком, понятным только им двоим.

Она уже узнала сокровенную красоту его тела, его запах, соленый привкус его поцелуя на своих губах. Теперь она понимала, о чем он иногда молчит, и что означают его фразы, раньше казавшиеся ей загадками.

В его прикосновениях к ее колену она чувствовала ту же нежность, что ощущала той памятной ночью всем своим телом. Те же эмоции она испытывала, когда он подавал ей руку, помогая выти из машины, или поправлял выбившуюся прядь волос. Поэтому каждый день она с тихим восторгом ощущала, что ее окутывает тепло его чувств, как будто они действительно были женаты. Поэтому каждую ночь, когда она лежала в своей постели, ей казалось, что она все еще находится в его нежных объятиях.

Да, Патриция познала восторг тайной страсти, но, узнав ни с чем не сравнимое наслаждение, она узнала и ни с чем не сравнимую боль. Ведь ни она, ни Рон ни разу не говорили о будущем и ни разу не говорили о любви. Их чувства были нежны, романтичны и возвышенны, но они изначально были обречены.

Она прекрасно помнила, что Рон никогда не давал ей понять, что она нужна ему. Это она сделала первый шаг, потому что больше не могла сдерживать свои желания. Теперь она расплачивалась за это. Она понимала, что не имеет никакого права претендовать на него, ведь он уже заплатил за свою свободу одному ему известную цену, порвав когда-то со своей семьей. Она знала, что только он вправе распоряжаться этой с трудом завоеванной свободой и своей жизнью.

Рон был не из тех мужчин, которые мечтают о женитьбе. Прекрасно это зная, Патриция испытывала одновременно спокойствие и отчаяние. Она позволяла себе принимать все, что исходило от него: его мягкий юмор, его нежность, его дружескую привязанность, но заставляла себя чувствовать в его молчании только очевидность того, что у их отношений нет будущего, и что она не имеет права на него претендовать. И, возможно, говорила она себе, нежность в его глазах означает в основном благодарность за ее самоотречение.

Он, словно мощное дерево, вокруг которого она, больная и беспомощная, обвилась плющем, напоил ее своей силой. И теперь, когда Патриция была здорова и опять стала самой собой, она должна была напрячь все свои душевные силы, всю свою волю, чтобы отпустить его.

И вот наконец с отчаянием в сердце она решила, что настало время сделать то, что представлялось ей неизбежностью.

Занятия в школе начинались в последнюю неделю августа. Однажды Патриция и Дженни, пряча друг от друга глаза и стараясь казаться беззаботными, выбрали день отъезда. С этого момента жизнь перестала быть такой как раньше. На всем отныне лежала печаль расставания, и ничто уже не могло радовать так, как еще несколько дней назад. Обе понимали, что теперь навсегда должны покинуть этот красивый дом, который дал им приют в трудную минуту. Особенно грустно становилось Патриции при мысли, что придет день, когда дом Рону надоест и он продаст его. Но часть ее души навсегда останется здесь, похороненная и забытая где-нибудь на чердаке как старая и никому не нужная вещь.

В эти последние дни перед отъездом Рон был необычайно весел и шутил, не переставая, и Патриция не могла понять, делал ли он это из солидарности с ними и чувства такта, или пытался таким образом скрыть собственную печаль.

— Только представь себе, — сказал он как-то Дженни, — ты уже будешь в средней школе, и все младшеклассники просто поумирают от зависти. Чувствуешь ли ты себя достаточно взрослой, чтобы быть ученицей четвертого класса?

— Конечно, чувствую, — ответила Дженнифер. — Потому что Эбби Хогарт тоже будет в четвертом классе, а уж если она это может, то все остальные — тем более.

Сердце Патриции разрывалось всякий раз, когда она видела их вместе. У ее дочери никогда не было отца. Единственным близким знакомым ей мужчиной был Джерри Малком, всегда посылавший девочке подарки на день рождения и поздравлявший по телефону с Рождеством, но Джерри годился ей не в отцы, а в дедушки. И Дженнифер безропотно терпела свое положение ребенка матери-одиночки. Казалось, что Патриция страдала больше, чем ее дочь, когда Дженни была в компании детей, у которых были и мать и отец. Сознавая свою вину перед девочкой, она надеялась только на то, что, будучи ребенком от распавшегося брака и зная, как дорого он обошелся ее матери, Дженнифер сама будет осмотрительнее в своей будущей взрослой жизни.

У Дженни всегда была только мама, и она была для нее всем. Но теперь девочка так естественно и доверчиво привязалась к Рону, так привыкла за это лето быть с ним, что потерять эту дружбу будет для нее тяжелым ударом.

Последнее утро было теплым и ясным. Во время прощального завтрака Рон все время шутил, пытаясь поднять всем настроение, но Дженнифер сидела притихшая и не реагировала на его шутки, а у Патриции просто слезы наворачивались на глаза.

— Я хочу, чтобы у вас было от меня что-нибудь на память, — сказал Рон после того, как они выпили кофе. Он ушел, а через пару минут вернулся и вручил каждой из них красивый сверток.

Дженни развернула свой подарок и обнаружила в коробке игрушечного медвежонка с золотистой шерсткой.

— Я назову ее Салли, — не думая ни минуты, сказала девочка, одновременно давая зверю имя и определяя его пол.

— А теперь ты, — сказал Рон, поворачиваясь к Патриции.

Она нехотя развернула свой сверток и увидела маленький футляр, в котором лежала изящная золотая цепочка с кулоном в виде значка «№ 1».

— Спасибо, Рон, — тихо сказала Патриция.

— Помни, — произнес он, — это часть нашего соглашения. Я как-то говорил, что намерен позаботиться о том, чтобы после этой передряги ты смогла играть еще лучше, а я отвечаю за свои слова. Так что ты мой должник и рассчитаешься только тогда, когда в честной борьбе завоюешь первое место на чемпионате.

И с самой доброй и ласковой улыбкой, какую ей приходилось видеть на его лице, Рон застегнул цепочку у нее на шее. Патриция, борясь со слезами, смогла только кивнуть головой. Она бы никогда не решилась сказать ему, что с радостью проиграла бы тысячу турниров, если бы это могло его вернуть.

Но он уже не мог вернуться. По его глазам она ясно видела, что он прощается с ней, и не было смысла делать вид, что она этого не понимает.

Поэтому Патриция судорожно сжала в руке кулон, последний знак его внимания к ней, пытаясь заставить себя не думать и не надеяться, что он значит больше, чем сказал Рон.

Через несколько минут они стояли около дома рядом с новой машиной, которую Анжела пригнала несколько дней назад. На заднем сиденье лежали новые клюшки и связка детских книг, частично привезенных Дженни с собой, а частично подаренных Роном.

— Обещай мне заботиться о маме, — сказал он, последний раз поднимая ребенка на руки и прижимая к своей груди. Девочка молча кивнула и поцеловала его в щеку.

Потом наступила очередь Патриции. Он притянул ее к себе, и она ощутила волну исходящего от него тепла. Она обняла его, боясь не справиться с собой и обнаружить свои чувства при дочери. Ее дрожащая рука украдкой погладила его затылок под волосами, как будто в последнюю секунду она пыталась сообщить ему что-то такое, что могло бы все изменить. Потом посмотрела ему прямо в глаза, печально улыбнулась и, не сказав ни слова, повернулась, чтобы сесть в машину, где ее уже ждала Дженнифер.

Они молча выехали на дорогу, по которой так часто ездили и ходили этим летом. Берег был пуст в этот ранний час, и Патриции показалось, что ему тоже грустно расставаться с ними. Внезапный импульс заставил ее посмотреть в зеркало заднего обзора. Рон стоял возле дома, скрестив руки на груди, и глядел им вслед. Она подумала, что, возможно, видит его в последний раз.

Не в силах больше смотреть на него, она повернула голову и с тоской уставилась на дорогу впереди. Но краем глаза Патриция заметила, что Дженни беззвучно плачет, уткнувшись в золотистую шерстку своего нового медвежонка.

Почувствовав взгляд Патриции, девочка гордо отвернулась и украдкой вытерла слезы. Потом она с равнодушным видом повернулась обратно и всю дорогу до дома избегала смотреть на мать.

9

Приближался сентябрь. Патриция с головой погрузилась в домашние дела, пытаясь жить одним днем и ни о чем не думать. И хотя слабая надежда на чудо продолжала жить где-то в глубине ее сердца, она старалась гнать от себя воспоминания.

После роскошной виллы Рона их милый маленький домик казался теперь тесным и невзрачным, но его родные стены действовали на Патрицию успокаивающе.

Дженни выглядела безразличной и занималась только книгами и куклами. Она целыми днями сидела в своей комнате и почти не ходила гулять. Патриция надеялась, что девочка больше переживает из-за перехода в четвертый класс, и думала, что в ее возрасте все обойдется, и она скоро перестанет тосковать.

Но она чувствовала, что обе они, и ее дочь и она сама, изменились. Все говорило о том, что они находятся во власти мечты, которая еще совсем недавно была реальностью. Сейчас это все уже казалось сном, настолько неправдоподобным было их так внезапно кончившееся счастье. В течение многих лет Патриция была одна и знала, что может рассчитывать только на себя. Ее дочь тоже особо не страдала от отсутствия мужчины в их жизни. Теперь они обе узнали, что значит нужда в человеке, которого нет, и, видимо, никогда больше не будет с ними.

Правда, она не забыла, что Рон должен связаться с ней по поводу проекта «Сосновый берег». Он обещал позвонить или написать, как только будут новости. Однажды они встретятся. Очень возможно, что Рон пригласит ее в ресторан, и они даже проведут целый вечер вместе…

Патриция одернула себя. Она слишком размечталась, а любые иллюзии только усложняли ее и без того непростую сейчас жизнь. Она напомнила себе, что его нежное прощание с ней в Дьюфорде не говорило ни о чем, кроме дружеской привязанности.

Делать нечего, надо было готовить Дженни к школе и думать, как прожить зиму. Патриция записалась в ближайший тренажерный зал, начала тренировки по гольфу и старалась убедить себя, что в жизни еще может быть много интересного.

Однажды они с Дженифер поехали по магазинам — девочке нужно было купить школьные принадлежности и форму. Пытаясь хоть чем-то развлечь ребенка, Патриция решила по дороге домой заехать в ее любимое кафе. Они уже поели и собирались уходить, как вдруг Патриция услышала, как смутно знакомый голос произнес:

— Здравствуй, Патриция.

Она подняла голову и с удивлением посмотрела на мужчину, стоящего рядом с их столиком. Она, несомненно, знала его, но в течение нескольких секунд не могла понять, кто он. Привлекательные черты загорелого лица, орлиный нос…

Господи, это же Джон, осенило ее. Патриция чуть не рассмеялась при мысли, что не узнала его. Все-таки он когда-то был ее мужем, они прожили вместе некоторое время, и он был отцом девочки, сидевшей рядом с ней и ковырявшей вилкой недоеденное жаркое. Девочки, никогда не видевшей в глаза своего папу.

— Дженни, — сказала Патриция, доставая кошелек и извлекая из него мелочь, — может быть, ты пойдешь поиграешь, пока мы с дядей поговорим?

Дженнифер встала и, бросив любопытный взгляд на незнакомца, взяла деньги и направилась в зал игральных автоматов.

— Садись, — пригласила Патриция, отодвигая в сторону грязные тарелки. — Извини, здесь еще не убрали.

— Ничего, — ответил бывший муж, присаживаясь, — я всего на минутку. Еду на деловую встречу, но вот увидел вас и решил поздороваться.

В руках он держал какой-то свернутый журнал. Патриция почувствовала в его улыбке и выражении голоса что-то неуловимо неприятное.

— Я слышал, ты три месяца назад попала в аварию, — сказал он, оглядывая ее, — но недавно наткнулся в газете на твою фотографию, и ты там превосходно выглядела. А теперь я вижу своими глазами, что ты совсем поправилась.

Она только кивнула головой, не зная, о чем с ним говорить.

— Извини, а с Роном ты тоже познакомилась на поле для гольфа? — вдруг спросил он после неловкой паузы.

Патриция просто окаменела от изумления. Через несколько секунд она, правда, вспомнила, что после того знаменитого раунда в Дьюфорде их с Роном кто-то сфотографировал, а потом снимок появился в местных газетах. Наверное, его перепечатали и другие издания. Непонятно было другое — то, что Джон знал Рона и даже назвал его уменьшительным именем. Это означало, что они были знакомы довольно близко. От этой мысли Патриции стало как-то нехорошо.

— Не совсем, — ответила она наконец, — мы познакомились после турнира в «Кленовой роще» за день до аварии. У нас были кое-какие совместные дела — один проект…

— Да-да, наслышан, — перебил ее Джон Стэплтон, — «Сосновый берег». Неплохая была идея. Жаль, что все так получилось.

Патриция замерла. Потом, оправившись от секундного шока, пристально посмотрела на бывшего мужа.

Джон Стэплтон был одет в прекрасно сшитый легкий костюм. Было довольно жарко, поэтому пиджак он держал в руках, так что можно было заметить, что Джон немного раздался в талии. В остальном он создавал впечатление подтянутого и довольно еще молодого человека. Только глаза спортсменки не могли обмануться — ей с первого взгляда стало ясно, что Джон уже несколько лет не занимался спортом и совершенно потерял форму. Он еще в чем-то изменился, но в чем, Патриция не могла понять, потому что в таких делах у нее не было опыта. Человек, которому пришлось столкнуться с этой проблемой, моментально определил бы, что Джон Стэплтон в последнее время много пил.

— Откуда ты вообще об этом знаешь? — спросила Патриция, помолчав с минуту.

— Видишь ли, — ответил Джон снисходительным тоном, — я вхожу в число тех, кто финансирует этот проект. И, конечно, являюсь членом комиссии.

Он положил ногу на ногу и продолжил, глядя куда-то в сторону:

— Знаешь, я был приятно удивлен оригинальностью твоей разработки, но, пойми, эта идея была изначально обречена. Другого результата нельзя было ожидать.

Он перевел взгляд на нее. Патрицию вдруг одолело такое безразличие, что она с трудом заставила себя посмотреть ему в лицо. Но, заглянув в его глаза, она неожиданно поняла, что их встреча не была случайностью. Джон искал ее. Он хотел сделать ей больно. В ее голове вихрем пронеслось все, что она слышала о нем за последнее время. В газетах писали о расторжении его второго брака и о том, что детей у него не было. Его отец всегда хотел внука, а сын так и не смог обзавестись наследником. Патриция почувствовала, что Джон Стэплтон до сих пор зол на нее и что он считает ее причиной своих несчастий.

Теперь она ясно видела, что перед ней сидит слабый и мстительный человек. Наверное, он чувствует себя одиноким и обиженным. И он видел их с Роном на фотографии. А теперь он увидел ее вместе с его собственной дочерью, с которой никогда прежде не встречался.

Все это как молния промелькнуло в ее сознании, и Патриция приготовилась услышать самое худшее. Зная характер своего бывшего мужа, она была более чем уверена, что он пришел не с пустыми руками.

— Я не совсем понимаю, объясни, пожалуйста, — сказала Патриция, стараясь сохранять спокойствие.

— Ну, — замялся Джон, делая вид, что не решается начать неприятный разговор, — я имею в виду решение комиссии. Конечно, я голосовал за тебя, хотя это было бессмысленно.

Он улыбнулся с плохо сдерживаемым торжеством.

— Пойми, это голосование было обычной проформой, — продолжил он. — Бессмысленно было пытаться протащить такой революционный проект через такую консервативную комиссию. Они не утвердили бы его, даже если бы его автором был сам Джек Николс, а уж тем более — женщина.

Он с притворным смущением отвел глаза.

— Забавно, — добавил он.

— Что именно? — тихо спросила Патриция.

— Понимаешь, — сказал Стэплтон, — во время этого голосования — а, как я уже сказал, его результат был предрешен заранее — я все никак не мог понять, почему Рон старался убедить тебя, что это стоящее дело. Ведь он прекрасно знал, на кого работает, и не мог не понимать, насколько эти люди консервативны, и что из этой затеи ничего не выйдет. В общем, вся эта история напоминает детскую выходку, а это не похоже на Рона, ведь он очень расчетливый человек. Короче говоря, это все совершенно необъяснимо, если только не предположить…

Он замолчал.

— Предположить что? — с плохо скрытым беспокойством спросила Патриция.

— Ну, — замялся он, — мне немного неловко об этом говорить… А насколько хорошо ты его знаешь?

— Не очень хорошо, — сказала Патриция, начиная понимать, чем он хотел ее уязвить. Она тут же подумала, что ее маленькая ложь на самом деле гораздо ближе к правде, чем ей бы хотелось. Она действительно не очень хорошо знала Рона Флетчера.

— Понимаешь, — стал с деланным смущением объяснять Джон, — Рон, как бы тебе это сказать, дамский угодник.

Он гадливо усмехнулся, видимо, желая этим показать, что сам-то он не такой.

— Я не понимаю, какое это имеет отношение к делу, — отрезала Патриция.

— Прямое, — продолжил он, — ведь ты считаешься одной из самых красивых женщин профессиональной лиги. Разумеется, я тоже так думаю, — прибавил он с улыбкой. — Так вот, если бы ты Рону понравилась, то он никогда не смирился бы с отказом. Я хорошо его знаю. Он ни перед чем не остановится, чтобы затащить понравившуюся ему девушку в постель. Как я думаю, в таком случае он не преминул бы воспользоваться этим деловым предложением в своих личных интересах, даже если бы заранее знал, что оно обречено на неудачу.

— А не слишком ли много ты себе позволяешь думать? — резко спросила Патриция.

— Но, пойми, все это очень странно, — проговорил Джон извиняющимся тоном. — Я долго размышлял, но никак не мог понять, как ты могла взяться за такое безнадежное дело. Мне всегда казалось, что ты слишком разумна и уравновешена, чтобы пускаться в авантюры. Но потом я подумал, что Рон — весьма привлекательный мужчина. Он способен свести женщину с ума.

Он бросил быстрый взгляд на ее колено, которое опять было перевязано, потому что она готовилась к долгой ходьбе по магазинам.

— А тут еще твоя травма. Ведь это случилось как раз тогда, когда вы познакомились?

Его расспросы уже порядком вывели ее из себя. Но она ничего не сказала, только закусила губу и ограничилась уклончивым кивком. Уж о роли Рональда Флетчера в ее аварии он точно не мог ничего знать, и Патриции совсем не хотелось давать ему хоть какой-нибудь намек на это.

— Ладно, это теперь не имеет значения, — сказал Джон благодушно, — Я уверен, что когда-нибудь ты все-таки добьешься успеха как разработчик и прославишься. Надеюсь, что эта история послужит тебе хорошим уроком, и что опыт проектирования не пропадет даром, хотя, конечно, со стороны Рона было жестоко заставить тебя пройти через все это.

Джон пожал плечами и продолжил:

— Может быть, он хотел пофорсить перед тобой, а потом свалить всю вину на комиссию. А, возможно, он планирует продать твой проект или саму идею кому-нибудь другому. Он не из тех, кто откажется от выгоды.

Он полез во внутренний карман пиджака.

— Это должно тебя заинтересовать, — сказал он, протягивая ей письмо в деловом конверте.

— Что это? — вяло спросила Патриция.

— Я просто хочу показать тебе, чего стоит эта комиссия. Они пригласили эксперта, чтобы он высказал свое мнение о проекте, прекрасно зная, что парень, к которому они обращаются, никогда не признает разработку, сделанную женщиной.

Патриция развернула письмо и стала читать. Строчки расплывались у нее перед глазами, полными непролитых слез.

«Умно, оригинально… К сожалению, проект демонстрирует отсутствие опыта и переоценку автором своих возможностей… Проект чемпионата представляется неподходящим ни для женщин, ни для мужчин…».

И подпись: Джеральд Малком.

— Странно, — откуда-то издалека услышала она голос Джона Стэплтона, — мне всегда казалось, что Джерри за тебя горой. Но, видимо, что-то оказалось для него дороже дружбы. Очень некрасивая история.

Патриция не ответила и даже не подняла глаз. Она сидела, как громом пораженная, безуспешно пытаясь прийти в себя.

— Что ж, — продолжил Джон, так и не дождавшись ее реакции, — Лесли Смоллетт сделает как раз то, что им нужно. Надеюсь, что он не слишком изуродует это прелестное местечко.

Смоллетт был проектировщиком, печально известным полным отсутствием воображения и привычкой до неузнаваемости изменять природный ландшафт. Патриция с ужасом представила себе, что он может сделать из Соснового берега. Там явно камня на камне не останется. Но Смоллетт был ярым консерватором, а как раз это и нужно было комиссии. Естественно, он не станет учитывать интересы женщин в своем проекте. Патриция готова была по-детски расплакаться от обиды и унижения.

— А когда все это было решено? — спросила она наконец.

— Да уже, наверное, недели две назад, — ответил Джон, немного подумав.

Патриция проклинала себя за то, что ей не пришло в голову самой навести справки. Она слишком доверяла Рону, а как выяснилось, доверять ему было нельзя. Это просто не укладывалось в голове, но факты были налицо. Ее проект был отвергнут две недели тому назад, а Рон так ничего ей и не сообщил, хотя обещал поставить в известность, как только будут новости.

Патриция подняла голову и посмотрела в упор на бывшего мужа. Она все еще была ошеломлена, но уже взяла себя в руки.

— Тебе пришлось проделать долгий путь, чтобы рассказать мне все это. Тебе еще есть, что сказать? — спросила она тихо.

Он не решился поднять на нее глаза.

— Я думал, что тебе необходимо об этом узнать, — проговорил он извиняющимся тоном.

Патриция почувствовала, как до ее локтя дотронулась маленькая рука, и услышала шепот дочери:

— Мам, мне скучно. Мне надоели эти автоматы. Можно я возьму из машины книжку и почитаю?

— Не стоит, дорогая. Мы уже уходим, — ответила Патриция, с улыбкой поднимаясь со стула и беря Дженнифер за руку.

— Передавай привет родителям, — сказала она, обращаясь к Джону. — Было очень мило с твоей стороны поболтать со мной.

Она повернулась и быстро вышла из кафе, не отпуская руку Дженни.

Спустя два часа Патриция сидела одна на берегу моря и остановившимся взглядом смотрела вдаль. Рядом с ней лежал свежий номер журнала «Гольф», открытый на разделе объявлений. Там действительно было помещено сообщение о том, что Лесли Смоллетт выбран архитектором проекта нового поля в Дьюфорде.

В руках она держала специальную тубу для пересылки чертежей по почте. Внутри была копия проекта, которую Патриция сначала собиралась оставить себе. Адрес она надписала еще дома: Луизиана, округ Дьюфорд, Рональду Флетчеру.

Анжела, увидев выражение ее лица, когда они с Дженни вернулись домой, без лишних расспросов согласилась посидеть с ребенком. На берегу Патриция остановилась по дороге на почту, чтобы немного собраться с мыслями. Она сидела здесь уже целый час и невидящими глазами смотрела на проходящих мимо людей. Ее сознанием владели ярость и душевная боль.

Весь ее мир рухнул в одночасье.

Дни труда, сомнений, неуверенности, восторга и надежд — все было впустую. В то время, когда у нее в голове только начинали вырисовываться контуры будущего проекта, Рональд Флетчер уже прекрасно знал, что он не будет иметь права на существование. Он знал это еще при их первой встрече.

Итак, все это было спектаклем, умело разыгранным Роном. И все благодаря аварии, из-за которой Патриция не смогла участвовать в летнем туре, и из-за которой ей пришлось принять это абсурдное предложение пожить у него дома. Не только жить, она бы и встречаться с ним больше не стала, и никогда бы не взялась за эту работу, если бы не авария. А сама эта авария…

Патриция почувствовала, что начинает сходить с ума. Она опять с удивительной ясностью вспомнила последние секунды перед столкновением, и у нее снова возникло это ужасное чувство жертвы, пытающейся ускользнуть от хищника. Потом она вспомнила, как в больнице ее посетило ощущение, что он следит за каждым ее шагом, читает ее мысли, что он уже опутал ее своими сетями, пока она была без сознания. Ладно, тогда она была слишком слаба и беспомощна, и ему удалось подействовать на нее через Дженни, но потом… Господи, ну как она могла довериться ему потом? Почему не послушалась внутреннего голоса, который говорил ей, что этот человек опасен? И этот сон. Она вспомнила свой кошмарный сон в больнице. Вражеский командир… Да, теперь все встало на свои места, но было уже поздно.

Теперь ее жизнь, такая размеренная и спокойная еще какие-то три месяца назад, была разбита вдребезги, и ей уже не найти в себе сил снова собрать ее из этих кусков. Она уже не сможет жить как раньше, и не сможет больше доверять людям. Благодаря Рону Флетчеру. И благодаря своей собственной глупости.

В ее воспаленном мозгу, обезумевшем от обиды и унижения, проносились сцены их общения с Роном, но теперь она обращала внимание на то, о чем раньше не задумывалась.

«Я действительно ваш поклонник, но сейчас я здесь по делу».

Это были чуть не первые его слова. И ведь он сказал правду, ей не в чем было бы его упрекнуть.

«Не могли бы вы ответить мне на один вопрос из истории гольфа? Я знаю, что вы специалист по этой части».

Какой тонкий ход. Что еще смогло бы заинтересовать ее в тот момент?

«Скажите, а вам не хотелось бы стать первой?»

Тоже удар в самую точку.

«Дженнифер. Она такая прелестная девочка…»

«Мне кажется, что вы славный человек, мисс Лейн, умный, тонкий, талантливый и великодушный…»

До чего же он дьявольски хитер, с ужасом подумала Патриция, осознав сейчас, как умело он еще при первой встрече начал опутывать ее своей сетью. Он льстил ее самолюбию — и профессиональному, и женскому, он подогревал ее честолюбие и тешил ее тщеславие, он апеллировал к ее женской солидарности, он затронул даже ее материнскую гордость. Там, где не сработал ни один из этих приемов, он применил свое знание психологии. Он сумел воспользоваться даже ее раздражением. Но ведь тогда, до аварии, она на это не поддалась. Тогда она чувствовала, что с ним не стоит иметь дело. Хотя уже тогда ему удалось ее увлечь. Он, как бывалый рыболов, закинул одновременно несколько крючков, и на один из них она клюнула, если не на все сразу. Но все же, если бы она не оказалась в больнице, у него бы ничего не получилось. Во-первых, Патриция была бы слишком занята, а во-вторых, она смогла бы держать его на расстоянии.

Все упиралось в это роковое столкновение, и у Патриции появилась ужасная мысль, что оно произошло не случайно. Что участие Рона Флетчера в нем было значительнее, чем она привыкла считать. Это было почти невероятно, но продолжать думать, что это простое совпадение, было глупо. Уж слишком оно было ему на руку.

А ведь он с первого взгляда очаровал ее, хотя она изо всех сил пыталась сопротивляться его влиянию. Но к чему было теперь врать самой себе? Патриция вспомнила, как она лежала в ванне тем вечером, представляя, что он наклоняется к ней…

Господи, ну какая же я идиотка, с горечью подумала Патриция. И она еще терпела все эти издевательства у него дома, а потом, после памятной ночи, ходила печальная, смотрела ему в рот и думала, какой он одинокий, благородный и неприступный. Просто редкостная идиотка! Естественно, Рон с первого взгляда понял, что с ней у него есть шанс. Как опытный ловелас, он не мог не почувствовать ее безотчетное влечение к нему. Он вычислил, что легко добьется желаемого, что ему нужно просто все время находиться рядом с ней. Ее одиночество и его физическая привлекательность сделали остальное за него…

С другой стороны, может быть, она бы и не подпустила его к себе, если бы не один беспроигрышный ход. Если бы он не ухитрился склонить Дженнифер на свою сторону. Наверное, для него, как для хорошего психолога, это не представляло особого труда — девочка, выросшая без отца, сразу потянулась к нему. Ведь еще в то утро перед аварией, когда она даже и не думала принимать его предложение, он сказал ей: «Мне кажется, что ребенку не повредит компания взрослого мужчины». Значит, Рон уже к тому моменту понял, что привязанность ее дочери будет наилучшим аргументом в его пользу. А несколькими часами позже, когда Патриция уже лежала без сознания в реанимации, он с легкостью претворил свой план в жизнь, заодно перетянув и Анжелу на свою сторону. К тому моменту, как она пришла в себя, Рон успел подготовить почву для своей будущей победы, очаровав ее врачей, ее подругу и ее дочь…

И теперь, три месяца спустя, бедный ребенок не знает, куда деться от тоски и пустоты внутри. Благодаря Рональду Флетчеру.

Холодная ярость охватила Патрицию, когда она осознала, насколько этот человек расчетлив и жесток. Он использовал их обеих в своих целях и добился всего, чего хотел. А сейчас, вероятно, он действительно собирается предложить кому-нибудь ее проект или его идею.

Теперь она понимала, что означал взгляд Рона, когда он рассматривал ее чертежи. Это был взгляд дельца, подсчитывающего, за сколько можно будет это продать. Зная, что комиссия никогда не одобрит разработку, он уже тогда прикидывал, что будет с ней делать.

Итак, проект был представлен на рассмотрение. Он, как и предполагалось, был отвергнут. Рон решил ничего ей не говорить, обдумывая, как бы помягче преподнести плохую новость. Разумеется, не из любви к ней, а из корысти. Ему нужно было уверить ее, что не все потеряно, что он попробует по сходной цене предложить злополучный проект кому-нибудь. Потом он найдет покупателя и, вероятно, даже заплатит ей какие-то деньги.

Но в чем она его обвиняет? Рон ничего ей не обещал. Это она поддалась своим собственным иллюзиям, это она решила пожертвовать всем ради него. Разумеется, он определил по ее глазам и по всему ее поведению, что она к нему испытывает. Да и можно ли было перепутать с чем-нибудь восторг, с которым она отдалась ему? Разве опытный сердцеед мог не заметить любовь в ее взгляде в последние недели их пребывания у него дома?

Сейчас он, возможно, уже занят кем-то другим, и его мысли только изредка возвращаются к Патриции Лейн, которую он так легко покорил этим летом. Наверное, он обдумывает, как ему без излишних хлопот поддерживать ее влечение к себе, пока она ему нужна, не создавая при этом себе особых неприятностей.

Патриция машинально дотронулась до цепочки на шее. Нет, ей не в чем было его обвинить. Вероятно, он поступил так, как привык поступать с женщинами. И если он так обошелся с ней, значит, она это заслужила. Она обвиняла только себя.

Ведь благодаря тому, что Патриция ничего не понимала в мужчинах, ее дочь уже вынуждена была расти без отца. Теперь ей нанесена еще одна моральная травма, а все из-за глупого и безответственного поведения ее матери.

Патриция несколько раз глубоко вздохнула, пытаясь восстановить душевное равновесие. Главным вопросом сейчас были не ее взаимоотношения с Рональдом Флетчером. Сейчас нужно было решать, как и на что дальше жить.

Итак, денег за проект, на который она потратила пол-лета, она не получит, во всяком случае, просить их у Рона она не собиралась. Игрой за это время она тоже ничего не заработала — деньги, полученные за «Южное гостеприимство», уже давно кончились. А им с Дженнифер надо дожить до следующей весны, да еще скоро придется оплачивать счета. Можно было, конечно, взять взаймы, но у кого? Анжеле она и так уже была должна довольно крупную сумму, Джерри Малком предал ее, а занимать у матери она считала для себя совершенно невозможным. Так неужели ей придется продать только что купленную машину и еще больше полугода сидеть, утирая слезы, считая копейки и боясь, что она никогда не сможет больше играть?

Нет!

Патриция решительно поднялась на ноги, отряхнула песок с юбки, потом села в машину и поехала на почту. Там она сняла с шеи цепочку, бросила ее в тубу и отослала вместе с чертежами. Затем Патриция подошла к окошечку переговорного пункта и назвала телефонистке домашний номер своего помощника, жившего в Нашвилле.

— Бобби, — сказала она, обрадованная тем, что он оказался дома, — ты занят на следующей неделе?

— Нет, Патриция, — ответил тот, — мы с братом сейчас подправляем крыльцо, а так я свободен.

— Ты сможешь в воскресенье приехать в Хантингтон? На следующей неделе там состоится Турнир Чемпионов, а у меня есть право играть, не подтверждая квалификацию. Так вот, я собираюсь там выступить. Ты будешь меня сопровождать?

Вероятно, Бобби был удивлен, но согласился без лишних вопросов. Договорившись с ним, Патриция повесила трубку. Теперь надо было заявить свое участие в турнире. Остальное зависело только от ее способности держать клюшку в руках.

Патриция уже немного оправилась от потрясения и знала, что ей делать дальше. Она сама устроила страшный беспорядок в своей личной жизни и она сама должна была все наладить. Она понимала, что в этом ей никто не поможет. Теперь ее будущее зависело только от ее собственных поступков. Бессмысленно было сидеть, сложа руки, и кого-то обвинять. Ведь она все еще способна играть в гольф. Пришло время доказать, что Патриция Лейн чего-то стоит.

Полная решимости, Патриция направилась к машине. Она знала, что осталась одна, но это даже придавало ей сил. Теперь она была готова бороться со всем миром за себя и свою дочь.

И все же где-то внутри продолжал жить страх. Если Рон лгал ей, говоря об успехе проекта, то, кто знает, может быть, он лгал и тогда, когда обещал, что она сможет опять выступать на соревнованиях.

10

Патриция совсем не удивилась, услышав звонок в дверь вечером накануне ее вылета в Хантингтон. Она была готова к этому звонку.

Бросив взгляд на дверь детской, где спала Дженнифер, она пошла открывать.

В лунном свете Патриция увидела высокую фигуру Рона.

Немного поколебавшись, она вышла и прикрыла за собой дверь. Хотя у нее немного подгибались колени, ей не было страшно остаться с ним наедине. Она ждала его прихода уже несколько дней и успела подготовиться. Прислонившись к двери спиной, она спросила спокойно:

— И что тебя сюда привело?

— По-моему, ты сама прекрасно это знаешь, — ответил он. — Ты не брала трубку, когда я тебе звонил, вот я и приехал.

Его глаза отсвечивали золотом в лунном свете.

— Я получил твою посылку и хочу спросить, что это значит, — прибавил он.

Наступила тишина, которую нарушали только сверчки и еле слышный шелест листьев на ветру.

— Ну, — сказал Рон, подождав с минуту, — я жду. Объясни, что заставило тебя отослать мне чертежи вместе с моим подарком.

Она еще некоторое время молча разглядывала его. Обида в его голосе явно была уловкой, чтобы сбить ее с толку. Но теперь-то она не забудет, что он делец, которому нужна власть ради выгоды, и манипулятор, которому нужна власть ради власти. Он не любит получать отказы. Он сделает все, чтобы вынудить ее к покорности. Ради этого он может сыграть любые эмоции. Единственный способ победить его, это не обращать внимания на его слова и не вступать с ним ни в какие дискуссии.

— Рон, — сказала она, как могла, спокойно, — выслушай меня. Когда я договорю, ты сможешь сказать мне все, что пожелаешь, но я хочу, чтобы после этого ты ушел и больше не возвращался. Я знаю, что мой проект был отвергнут. Я знаю, что комиссия поручила разработку нового проекта Лесли Смоллетту. Я знаю, — она судорожно вздохнула, — что происходило между нами в Дьюфорде и почему. Для меня наши отношения закончены. Если у тебя есть хоть капля совести, ты уйдешь отсюда прямо сейчас.

Патриция немного подумала и добавила:

— Это все.

И все же она невольно отступила на шаг, когда его тень, лежавшая на дорожке, покачнулась и накрыла ее собственную. Подойдя к ней почти вплотную, Рон вглядывался в ее лицо. В его глазах вспыхивали и гасли золотистые искорки.

— Значит, ты прочла объявление в «Гольфе», — сказал он. — И ты подумала, что это окончательное решение?

Патриция усмехнулась и покачала головой, не желая вступать с ним в пререкания. Уж к этому-то она была готова. Она предполагала, что он будет все отрицать, заговаривать ей зубы, даже пытаться вызвать ее на скандал. Она знала, что он сделает все, что угодно, только бы заставить ее продолжить разговор.

— Как я это узнала и что я подумала, теперь не имеет значения, — сказала она отрывисто.

— Нет, ты ничего не поняла. Я уже просил тебя и прошу еще раз позволить мне все уладить. Я профессионал в этих делах. Я же не учу тебя играть в гольф, так не учи меня устраивать сделки. Не знаю, откуда у тебя эти сведения, и кто внушил тебе…

— Рон, — резко оборвала она его, — зачем ты продолжаешь этот бессмысленный разговор? Почему ты не можешь просто уйти? Почему ты не можешь просто оставить меня в покое?

Она уже почти кричала. Ему все-таки удалось вывести ее из себя.

— Потому, — сказал он, глядя на нее сверху вниз, — что я хочу снять шоры с твоих глаз. Это во-первых. А во-вторых, у нас с тобой деловые отношения, и я не намерен их прерывать.

— Нет, — сказала Патриция, — у меня больше нет с тобой никаких отношений.

Ей с трудом удавалось сдерживаться, чтобы не сказать все, что она о нем думает. Она понимала, что его мужское самолюбие должно быть сильно уязвлено отказом, если он еще продолжает настаивать. Патриция скрестила руки на груди и проговорила:

— Мое решение окончательно. Делай с моими чертежами что хочешь. Можешь выкинуть их в помойку. Можешь обклеить ими сортир. Я больше не хочу о них слышать.

В его взгляде отразилось хорошо сыгранное недоумение. А из тебя вышел бы превосходный актер, чуть не сказала она. Если бы она не была предупреждена, она бы снова поверила ему. Но она знала, что если она поверит хоть одному его жесту или слову, она пропала. Ей нужно было продержаться еще пару минут. Всего пару минут перед тем, как он наконец уйдет, притворившись обиженным, разъяренным или каким там ему придет в голову.

— Да ты хоть выслушай меня, — сказал Рон. — Выслушай меня перед тем, как ты примешь решение. Я ничего не сказал тебе об этом по двум причинам. Во-первых, я не хотел расстраивать тебя, когда у тебя других проблем хватает. А во-вторых, это действительно не имеет значения.

— Не имеет значения? — она, не сдержавшись, сорвалась на крик. — Мне казалось, Рон, что здесь было возможно только два варианта — либо да, либо нет. Ответ был отрицательным. Эту работу уже предложили другому человеку. Что тут еще может иметь значение?

— Твоим делом было разработать проект, — сказал он упрямо и спокойно, — моим — протащить его через комиссию. Почему ты не хочешь позволить мне закончить мое дело?

Несмотря ни на что Патриция была удивлена. Она уже не понимала его логики. Она не понимала, почему он отрицает очевидные вещи. Но все же она решила ни на что не поддаваться.

— Делай, что хочешь, — сказала она устало, — только оставь меня в покое. Уходи. Пожалуйста. Прямо сейчас.

— Не отворачивайся от меня, — тихо попросил он, подходя еще ближе и беря ее за руку. Его ладонь дрожала, как будто он боялся причинить ей боль.

И опять Патриция с удивлением почувствовала, как ее тело откликается на его прикосновение. Она стояла неподвижно, пытаясь справиться со своими эмоциями.

— Что с тобой? — услышала она его тихий голос. — Прежде чем уйти, я должен убедиться, что с тобой все в порядке.

— Со мной все отлично! — сказала она, вырывая руку. — И, пожалуйста, не забивай себе голову моими проблемами, Рон. Ты поставил меня на ноги. Ты помогал мне тренироваться. Ты дал мне пищу для размышлений, и даже больше, чем надо. Ты два с лишним месяца терпел нас с Дженнифер в своем доме. За все это я тебе благодарна. Но хорошенького понемножку!

— Что, черт возьми, все это значит? — закричал он наконец. Удивление и гнев в его голосе были явно неподдельными.

— Я тебя не виню, ты делал только то, что привык делать, — продолжала Патриция в запальчивости, — Ты просто повиновался инстинктам и не думал об ответственности. Это я должна была думать. Но теперь все кончено. Пожалуйста, уходи.

Он стоял и молча смотрел на нее. На его лице было написано глубокое недоумение.

— Тебе нравится называть себя бизнесменом? Ты гордишься своим умением проворачивать сделки? Что ж, ты провернул хорошую сделку. Ты получил и проект и меня, причем совершенно бесплатно. Эти чертежи теперь твои, я не возьму у тебя никаких денег. Только оставь меня в покое и избавь наконец от своего вранья.

— Вранья? — среагировал он на последнее слово. — Значит, ты мне не веришь?

— Нет, — сказала она твердо.

— Но разве я когда-нибудь давал тебе повод сомневаться в моих словах? — спросил он почти растерянно. — Нет, с тобой явно не все в порядке. Я не могу отпустить тебя в таком состоянии.

— Великолепно! — рассмеялась Патриция. — Он не может отпустить меня в таком состоянии! А кто ты такой, чтобы иметь право не отпускать меня? Ты для меня больше ничего не значишь. Если ты меня еще когда-нибудь увидишь, то только по телевизору.

— Ну хотя бы за это ты должна быть мне благодарна, — проговорил Рон.

— Прежде всего, я должна быть тебе благодарна за то, что попала в эту чертову аварию! — закричала Патриция, окончательно потеряв контроль над собой. — Мы оба это знаем, и хватит тыкать меня в это носом! Это благодаря тебе я могу больше не попасть на соревнования! Спасибо тебе, Рональд Флетчер!

Ей показалось, что от ее крика задрожал дом. Рон сделал шаг назад, его лицо исказилось от гнева.

— Значит, вот как, — сказал он глухим страшным голосом.

— Да, вот так, — ответила она, задыхаясь от ярости и стыда одновременно. — Хотя, ты можешь, если хочешь, позвать сюда мою дочь. Думаю, она примет твою сторону. Она же не знает тебя так же хорошо, как я. Ты отлично поработал, чтобы добиться ее любви. Но, как ты сам говорил, она гораздо доверчивее меня. Да потом, ей ты никогда не давал повода плохо о тебе думать. Ты же тонкий психолог. Ты правильно рассчитал, через нее на меня было проще всего повлиять.

Патриция чувствовала, что даже воздух вокруг раскалился. Она поняла, что еще немного, и она уже совсем потеряет способность сдерживаться, и за злостью он увидит ее чувства. А ведь они все еще тянули ее к нему несмотря на боль и разочарование, несмотря на то, что она теперь знала, что он ее просто использовал. Это они заставляли ее оскорблять его так же, как он оскорбил ее, и делать ему так же больно, как он сделал ей. Сейчас ей хотелось задеть его так глубоко, чтобы он никогда, никогда не простил ее.

Но Рон, наверное, опять прочитал ее мысли, потому что в следующую секунду схватил ее за плечи и закрыл ей рот горячим поцелуем. Она в каком-то полузабытьи ощутила, как против ее воли безумная страсть вскипает у нее в крови, пока его руки все крепче сжимают ее тело. При всем желании она не смогла бы вырваться, так крепко он держал ее.

Ее охватил жуткий припадок ярости и восторга одновременно, так что несколько невыносимо долгих минут она могла только безвольно содрогаться в его объятиях…

Наконец он отпустил ее.

— Что ж, — сказал он, тяжело дыша, — по крайней мере, мы оба получали удовольствие. Надеюсь, ты не будешь это отрицать? По-моему, мы неплохо провели время вместе. Но для тебя это был просто летний роман. И теперь, как ты сказала, я для тебя больше ничего не значу.

— Да, ты для меня ничего не значишь, — как эхо повторила Патриция.

В следующий момент его уже не было рядом с ней. Она стояла одна среди ночных теней. Она еще услышала, как где-то вдалеке с силой хлопнула дверь машины, затем послышался резкий шум мотора.

А потом наступила полная тишина.

— Это конец, — сказала она вслух, еще не веря своим словам.

Конец. Это страшное слово, как удар молнии, пригвоздило ее к месту. У Патриции вдруг подогнулись ноги, и она почувствовала какую-то ужасную, просто смертельную усталость. Она судорожно всхлипнула и медленно осела на землю…

Она сидела на траве около дома, слезы ручьем текли по ее лицу. Она была одна в целом мире, и только луна насмешливо глядела на нее с высоты. Она знала, что Рон больше не вернется. Никогда. Она сама этого хотела, она сама оттолкнула его так далеко, что ему теперь нет дороги назад. Она сделала ему больно. Но ведь он заслужил это! Вероятно, он понял, что с ней будет слишком много проблем и ушел искать кого-нибудь посговорчивее. И унес с собой ее сердце…

Она сидела на земле, закрыв глаза. Сейчас ей хотелось только умереть, и ей стало казаться, что она уже умерла. Она не знала, что делать дальше, и ничего больше не хотела делать…

Но у нее была дочь, которая сейчас мирно спала в доме, не зная, что происходит снаружи. Эта мысль привела Патрицию в чувство. Она встала и медленно вошла в дом.

11

— Леди и джентльмены, — раздался над трибунами клуба «Сосновая аллея» голос распорядителя турнира, — разрешите представить вам следующую тройку участниц. Кристин Кейси из Джэксонвилла, Иллинойс.

Послышались аплодисменты, и на площадке появилась молодая спортсменка, которая две недели назад выиграла свой первый титул, получив таким образом право участвовать в сегодняшних соревнованиях.

— Сара Брэкетт из Литл-Рока, Арканзас.

Зрители радостно приветствовали ветерана гольфа, уже пятнадцать лет успешно выступавшую на чемпионатах.

— И, наконец, Патриция Лейн.

На трибунах раздались бурные овации и ободряющие возгласы, когда Патриция вышла вперед и помахала в воздухе кепкой. Телекамера немедленно показала крупным планом ее перевязанное колено.

— Это драматический момент для поклонников Патриции, — сообщил телекомментатор. — Как мы уже говорили, ее решение участвовать в сегодняшних соревнованиях вызвало много споров. Напомню, что Патриция Лейн попала в автокатастрофу чуть больше трех месяцев назад, когда возвращалась с турнира «Южное гостеприимство». Она получила серьезную травму левого колена и была прооперирована. После этого она не появлялась на поле все лето и, конечно, не выиграла ни одного турнира. Но, как мы знаем, по правилам Профессиональной Лиги предыдущий обладатель Кубка Кубков имеет право участвовать в Турнире Чемпионов, а Патриция выиграла его в прошлом году. Итак, она решила выступать, никак не комментируя свое решение.

— Сегодня мы с вами можем стать свидетелями преждевременного окончания ее блестящей карьеры, — продолжал комментатор, пока спортсменки готовились к началу соревнований. — Не секрет, что врачи не рекомендовали Патриции выступать на профессиональных чемпионатах, потому что из-за нового повреждения еще не полностью зажившего колена она может на всю жизнь остаться хромой. Некоторые специалисты по спортивной ортопедии полагают, что она должна была заявить о своем уходе сразу после выписки из больницы. Однако сегодня мы видим ее на поле. Посмотрим, что будет дальше.

У нее почти не было шансов на этом турнире, и она это знала. Никто здесь не верил в нее. Ее участие вызывало простое человеческое сочувствие, усиленное шумихой вокруг ее имени и ее привлекательной внешностью. Однако в прессе ей уже устроили торжественные похороны. Никто не подозревал, что она действительно собирается бороться.

— Почему вы решили, что ваше колено уже достаточно, окрепло для выступлений? — спросил ее один известный спортивный комментатор после пробного раунда в понедельник.

— Мне так кажется, — ответила она просто.

Затем подошел вездесущий Ральф Либерман.

— Вы что, действительно надеетесь победить всех этих заслуженных мастеров после такой травмы? — спросил он с плохо скрытым раздражением. Оно было понятно, ведь месяц назад он опубликовал сообщение об ее уходе из большого спорта, после которого ему пришлось по настоянию Патриции писать опровержение.

— Я постараюсь, — коротко ответила Патриция.

Джефри Хаксон, самый старший и известный из спортивных обозревателей, задал еще один вопрос на ту же тему:

— После победы над вами Мэгги О'Брайен уже выиграла «Винстон-Салем Классик» и трижды заняла второе место. Она сейчас в превосходной форме и на этом турнире будет добиваться своего пятидесятого чемпионского титула. Это ее последний шанс в этом году, и, я думаю, что она настроена на победу. С ней будет гораздо труднее справиться, чем в прошлый раз, не так ли?

— И не говорите, — сказала Патриция, вызвав у журналистов добродушный одобрительный смех.

Как ни странно, единственным человеком, который здесь серьезно к ней отнесся, была сама Мэгги. Она подошла к Патриции в раздевалке и, положив руку ей на плечо, сказала:

— Не позволяй им загнать себя в угол, Пэт. Они также хоронили меня, когда у меня сдали почки. Но в отличие от своих почек, я не сдалась. И ты не должна сдаваться. Покажи им и всем нам, на что ты способна. Уж я-то знаю, что ты никакая не неудачница и не выскочка. Ты — прирожденный чемпион.

В ее глазах Патриция прочла искреннее уважение. А еще она прочла там, что Мэгги не собирается ей уступать. Уж кто-кто, а Маргарет О'Брайен была настоящим бойцом.

Но даже это не избавило Патрицию от ощущения, что она предпринимает заведомо обреченную попытку и окончательно губит свою карьеру вместо того, чтобы набираться сил до следующей весны. Она отдавала себе отчет в том, что еще слишком слаба, чтобы выдержать четыре дня напряженных соревнований с лучшими игроками женской Профессиональной Лиги.

Даже само поле клуба «Сосновая аллея» было для нее несчастливым. За семь лет своей карьеры Патриции пришлось шесть раз выступать здесь, и всякий раз она проигрывала то ли из-за сильного и постоянно меняющегося ветра, то ли из-за того, что расстояние до целей здесь было очень велико и у нее просто не хватало сил доиграть до конца.

И каждый раз после игры здесь она чувствовала себя страшно уставшей и разбитой. Она умудрялась растянуть связки, вывихнуть запястья, перетрудить спину. А однажды, когда гроза неожиданно прервала раунд, ее чуть не убила молния.

Одним словом, это было далеко не самое любимое ею поле, хотя она всегда наслаждалась красотой окрестных холмов, поросших соснами, и разливом реки Огайо на подъезде к клубу.

После трех пробных раундов с Бобби она убедилась, что испытание будет даже сложнее, чем обычно. Здесь ей могла помочь только предельная точность ударов при почти невозможной для нее сейчас дальности броска. Патриция всегда славилась силой своего свинга, но теперь травмированное колено мешало ей размахнуться. Ко всему прочему, ветер в последние дни был особенно неустойчивым.

Даже простая прогулка, предпринятая ею для осмотра поля, обессилила ее. После нее Патриции пришлось спать всю ночь с поднятой на растяжке левой ногой. Она показала Бобби, как нужно перевязывать колено, но все равно во время их тренировочных раундов ей приходилось каждый час просить его делать ей ледяной массаж. Все это еще больше осложняло и без того трудную задачу.

Патриция продолжала каждый день делать гимнастику для рук, ног и спины, а также соблюдать строгую диету, которой она придерживалась все лето. Кроме того, она занималась чем-то вроде аутотренинга, учась контролировать свою способность сосредотачиваться, не обращая внимания на боль и усталость.

Конечно, левое колено было теперь ее слабым местом. Оно быстро уставало и начинало болеть, не позволяло ей как следует ударить по мячу, а самое главное, как и говорил доктор Майер, Патриция перестала быть в нем уверена, и это стало причиной общего ухудшения качества ее игры. Но она знала об этом и пыталась сознательно с этим бороться.

Она поняла, что раньше ее тело было почти идеальным инструментом, поэтому она никогда особенно о нем не задумывалась. Теперь ей приходилось постоянно заставлять себя не бояться повредить больное колено, но при этом принимать различные меры, чтобы на самом деле не травмировать его. Раньше у нее не было никакой осознанной цели, теперь она появилась. Патриция должна была вновь научиться доверять своим рукам и ногам.

Ей нужно было привыкнуть к новому ритму движений, к новой моторике удара. Теперь она не могла бросить мяч так далеко, как раньше, а значит, она должна была компенсировать этот недостаток точностью подачи. Впервые в жизни Патриция размышляла над тем, как она играет и как она должна играть в идеале. Теперь она понимала, что от серьезности ее подхода зависит ее будущая жизнь, потому что если она не сможет выполнить все, к чему она сейчас упорно себя готовила, ее карьера будет окончена, и ей придется искать себе другую работу.

Она знала, что сейчас все против нее. У нее не было времени, чтобы приспособиться к новой технике и подстроить под нее свою старую систему движений. Ее тело не повиновалось ей как раньше, не появилось у нее и воли к победе, которая могла бы помочь ей компенсировать физический недостаток.

Однако теперь внутри у нее поселилось холодное упрямство, родившееся из злости, обиды и одиночества. И это упрямство твердило ей, что она не должна сдаваться.

Да, она была одна и была сейчас очень уязвима. Но она была преисполнена решимости использовать любую возможность для достижения своей цели.

Тройка участниц уже вышла на поле, и трибуны замерли в ожидании первого удара. Кристин Кейси положила мяч на метку и продемонстрировала великолепный свинг, вызвавший у зрителей аплодисменты.

Затем наступила очередь Сары Брэкетт. Она не отстала от своей молодой соперницы и выполнила не менее красивый удар.

Наконец пришел черед Патриции. Она чувствовала симпатию зрителей, но одновременно ощущала их скептицизм и неверие в ее силы. Всем было ясно, что она не в форме.

А где-то далеко человек, приложивший руку к ее аварии, сейчас, наверное, рассматривает ее на экране телевизора. Она никогда больше не увидит его, он не достоин этого. Но он украл частичку ее души. Да, теперь она никогда не сможет вернуться к прежней безмятежной жизни, но она может другое. Она может играть сегодня на этом поле, и никто не в силах ей помешать.

Нездоровое возбуждение охватило Патрицию. Она положила мяч на метку и посмотрела на цель вдалеке.

— Проклятье! — прошептала Патриция. Проверяя равновесие, она попыталась опереться на левую ногу, и у нее тут же заныло колено.

Ну ничего, сказал она себе, пытаясь снова сконцентрироваться. Она отвела клюшку назад, один раз для проверки махнула ей в воздухе и ударила по мячу.

Но, выполняя свинг, она инстинктивно перенесла весь вес на правую ногу. Мяч полетел влево и упал совсем не там, где ожидала Патриция. Она услышала разочарованные крики болельщиков и с досадой закусила губу.

После двух первых раундов ситуация на Турнире Чемпионов была такова. Две спортсменки лидировали, сделав на четыре удара меньше нормы. Еще шестеро проигрывали им по два удара.

Внимание зрителей было сейчас приковано к Мэгги О'Брайен, которая в первом раунде сделала шестьдесят девять ударов, а во втором — семьдесят три. Это был неважный счет, но все понимали, что это только начало. Ожидалось, что она рванется вперед в субботу, чтобы к решающему воскресному поединку уже сравняться с лидерами. И действительно, ей удалось закончить третий раунд, сделав всего шестьдесят восемь ударов, что позволило ей присоединиться к тем, кто шел сразу за ведущими игроками.

Патриция Лейн, сделавшая в двух раундах по семьдесят пять ударов, была уже списана со счетов. В субботнем выпуске спортивных новостей комментатор отметил ее посредственную, но смелую попытку вернуться в большой спорт и сказал, что, вероятно, это последняя передача с ее участием.

Видя сочувственный интерес зрителей и повинуясь коммерческому инстинкту, телеоператоры часто останавливали камеру на фигуре Патриции во время субботнего раунда. Однако крупным планом они показывали в основном ее лицо и перевязанное колено, а не клюшку. Но, несмотря на всеобщий пессимизм в ее отношении, Патриция закончила третий день соревнований со счетом шестьдесят восемь, сделав на четыре удара меньше возможного.

Никто не подозревал, что во время своей обычной медитации в ванне накануне вечером, она, проиграв мысленно два предыдущих раунда, с отчаянием решила внести в свою игру некоторые изменения. Дело в том, что в результате травмы и невозможности как следует опереться на левую ногу, она стала ускорять свинг, из-за чего он получался небрежным и неточным. Теперь ей нужно было заставить себя бить помедленнее, чтобы удары были прицельными. При этом Патриция должна была отвлекать свое внимание от больного колена, заставляя молчать инстинкт самосохранения. Она поняла, что только таким образом сможет улучшить качество игры. И хотя она знала, что рискует еще раз серьезно травмировать колено, она ничего не могла с собой поделать. Самолюбие не позволяло ей плохо играть на глазах у миллионов зрителей. Кроме того, Патриция осознавала, что впереди у нее одинокая тоскливая зима, а за ней — возможное окончание спортивной карьеры. Чемпионат, который мог стать последним в ее жизни, она должна была отыграть так хорошо, как только могла.

Новая тактика игры сработала, и ее результат был высоко оценен, хотя она по-прежнему оставалась далеко позади лидеров.

Лежа в ванне в субботу вечером, Патриция подумала, что могла бы отыграть все три дня с тем же счетом, но тут же одернула себя.

— Дорогая моя, так рассуждают все неудачники. После драки кулаками не машут, — вслух сказала она самой себе.

Завтракая в воскресенье в своем номере, Патриция краем глаза смотрела спортивные новости. Телекомментаторы опять обсуждали ее спортивную карьеру, вспоминая и даже показывая отрывки из ее удачных выступлений. Оценив впечатление, которое ее игра в последнем раунде произвела на зрителей, они решили подбавить еще немного драматизма в свои репортажи. Поэтому они постоянно напоминали, что сегодня, возможно, показывают ее в последний раз.

Утро было неожиданно холодным и дождливым. Река Огайо волновалась при почти штормовых порывах ветра. Несмотря на то, что на ней были слаксы и ветровка, Патриция тут же замерзла. Она поняла, что сегодняшний раунд будет гонкой на выживание.

Благодаря жеребьевке она попала в одну тройку сразу с двумя лидерами — Маргарет О'Брайен и Мэрелин Картрайт. Патриция прекрасно осознавала, что будет плохо смотреться рядом с ними, но ей не оставалось ничего, как только сжать зубы и приготовиться показать все, на что она способна.

Ее подача была первой. Рассчитав силу ветра, Патриция как следует размахнулась и ударила.

— Быть может, это последний чемпионат с ее участием, — в очередной раз промурлыкал комментатор, — но никто из нас не забудет этот великолепный свинг, который мы так часто наблюдали за семь лет ее карьеры. Смелость и выдержка, с которой она играет эти несколько дней, не должна оцениваться только словами «поражение» и «победа».

Мяч, пролетев добрые двести двадцать ярдов, упал почти точно по центру прохода. Бобби взял у нее футляр с клюшками и покатил его вперед, в то время как сама Патриция остановилась посмотреть на подачи соперниц. Но она услышала, как ее помощник пробормотал себе под нос:

— Шестьдесят четыре удара, и она выиграет.

Интересно, подумала Патриция, он считает, что я могу выиграть.

За все шесть лет, что они работали вместе, она ни разу не слышала, чтобы Бобби что-нибудь говорил от себя. Обычно он лишь сообщал ей расстояние до цели, да и то только тогда, когда она его об этом спрашивала.

Наконец и она ушла вперед, а в этот момент одному из помощников около метки передали важную новость. Известие касалось Патриции и оно потом целый день переходило от площадки к площадке, но в суматохе решающего раунда до нее так и не дошло.

Порывы ветра с дождем, сотрясавшие сейчас поле клуба «Сосновая аллея», становились все сильнее и сильнее. Они заставляли лучших игроков терять удар за ударом, занося мячи в ямы с песком и высокую траву. Казалось, одна Мэгги О'Брайен может противостоять стихии. Она ухитрялась держать мяч в границах прохода и прошла первые девять лунок, не превысив номинальное число ударов. Теперь она уверенно лидировала.

Удивление вызывала только игра Патриции Лейн. Она каким-то образом умудрилась сыграть первую половину раунда, сделав на четыре удара меньше положенного, тогда как никому, кроме Мэгги, не удалось при такой погоде даже удержаться в дозволенных пределах. Разумеется, это не значило, что она может претендовать на лидерство. Патриция опережала Маргарет О'Брайен на целых четыре удара, а последние девять лунок этого поля были даже сложнее первых. Кроме того, Патриция отдавала себе отчет, что из-за слабости в колене может просто физически не дотянуть до финиша.

Перед десятой лункой можно было немного передохнуть. Бобби достал ей из сумки банку фруктового сока, а сам стал делать массаж. Патриция сквозь наваливающуюся на нее усталость чувствовала мягкие прикосновения его рук и слышала его одобрительные слова. Он только перед восьмой лункой заметил, что она стала прихрамывать. На самом деле боль и слабость в колене появились уже на пятой, но ей удавалось это скрывать.

Что-то я рано устала, подумала она вяло.

Но на самом деле ее мысли были далеко. В своем воображении она уже прошла десятую лунку и добралась до одиннадцатой площадки. Патриция вспоминала рельеф поля впереди и пыталась продумать удары, которые она должна сделать, чтобы поразить следующую цель.

Ей был хорошо знаком этот ужасный порывистый ветер, он и раньше заставлял ее опустить руки и сдаться. Сейчас Патриция понимала, что результат раунда зависит только от него. Она вдруг представила, что ветер — живое существо, то резвящееся где-то высоко над деревьями, то спускающееся к самой траве. И она обратилась к нему, пытаясь уговорить его не мешать ей.

Когда Патриция встала и направилась к десятой метке, она уже знала, что делать. Ей не следует бороться с ветром. Наоборот, ей стоит положиться на него, довериться ему. Она должна отдать ему свой мяч, как ребенку отдают понравившуюся ему игрушку. И тогда он обязательно ответит доверием на доверие и поможет ей.

— Не сдавайся, Патриция, ты почти уже их сделала, — раздался у нее над ухом шепот Бобби. — Ты не можешь проиграть!

Патриция кивнула, даже не расслышав, что он говорит.

На десятой площадке Мэгги героическим усилием снова удалось не превысить положенное количество ударов. Зрители взорвались аплодисментами.

Следующая за ней Патриция с легкостью положила мяч в лунку, сделав на один удар меньше положенного. С трибун послышались изумленные поздравления.

На двенадцатой площадке Мэгги, борясь с усиливающимся ветром, опять смогла только повторить успех десятой лунки. Патриция Лейн снова сделала на один удар меньше номинала. Зрители приветствовали обеих спортсменок уже нескончаемой овацией. Операторы перестали все время показывать колено Патриции, скрытое сейчас под брюками. Теперь она уверенно удерживала второе место, опережая Мэгги всего на два удара.

Тринадцатая площадка должна была предоставить более сильной и выносливой Маргарет О'Брайен возможность увеличить разрыв. Но сегодняшний шквальный ветер превратил достаточно широкий и удобный проход в сплошную полосу препятствий. Мэгги то и дело приходилось извлекать свой мяч из высокой травы. Патриция же опять легко положила мяч в лунку, сделав на один удар меньше нормы.

Трибуны ревели. Это было необъяснимо. Никто не мог понять, как Патриции удается поражать цель, не обращая внимания на беспорядочные порывы ветра. То, что сейчас наблюдали миллионы зрителей по всей стране, казалось почти чудом.

Достигнув шестнадцатой площадки, спортсменки сравнялись в счете. К тому моменту комментаторы, находившиеся до этого в легком шоке, осознали, наконец, что Патриция действительно может выиграть. Те, кто уверенно лидировал еще сегодняшним утром, были теперь далеко позади нее.

Невероятно, но она выигрывает! Эта мысль объединяла всех, кто сейчас наблюдал этот сенсационный раунд.

Казалось, что Патрицию, которая, словно заговоренная от ветра, уверенно продвигалась к победе, не сможет остановить уже ничто.

Ничто, кроме железной воли Мэгги О'Брайен, которая, видя, что теряет игру, собрала все свои силы и преодолела шестнадцатую лунку, сделав на одни удар меньше положенного. Семнадцатую площадку спортсменки покинули с равным счетом.

Восемнадцатая лунка на поле «Сосновой аллеи» была самой знаменитой финальной лункой в США. К ней вел слегка изогнутый проход, имевший пятьсот одиннадцать ярдов в длину, а также обширные участки песка и петляющий ручей в качестве препятствий. В довершение всего, площадку со всех сторон охраняла высокая и густая трава. И все это нужно было преодолеть с помощью каких-то пяти ударов.

— Все, кто наблюдает сейчас за этим захватывающим поединком, — захлебываясь, затараторил комментатор, пока соперницы подходили к последней метке, — не могут не вспомнить памятный раунд на поле «Кленовой рощи» в мае этого года. В тот день Мэгги удалось выиграть благодаря невероятному удару, выбившему мяч из ямы с песком. Сегодня чудеса демонстрирует Патриция, уверенно вышедшая в лидеры и, видимо, готовая, как три месяца назад Мэгги, стоять до конца.

Теперь все забыли о том, что еще вчера Патрицию Лейн никто серьезно не принимал в расчет. Однако сама Патриция знала, что ее главный соперник — не Мэгги. Она очень хорошо помнила слова Рона, что ее основной противник — ее собственный комплекс неудачницы. Она отдавала себе отчет в том, что этот комплекс может в очередной раз сломить ее.

Первый свинг Мэгги послал мяч на двести двадцать ярдов. При таком ветре это было очень хорошо. Однако Патриции опять удалось ее превзойти, ее мяч пролетел на двадцать ярдов больше.

Перед вторым ударом Мэгги сменила клюшку, выбрав металлическую. Патриция тоже решила взять другую клюшку, но к удивлению Бобби, попросила его достать деревянную.

— Она собирается воспользоваться клюшкой с деревянным наконечником, — сообщил комментатор. — Это весьма странный выбор при таком ветре, но не будем забывать, что Патриция Лейн — непревзойденный мастер игры деревом.

Перед ударом Патриция случайно посмотрела на Мэгги и впервые заметила у нее на щеках морщины. Она осознала, что блестящая карьера соперницы действительно близится к закату. Светлые кудри без намека на седину и смеющиеся молодые глаза только скрывали ее возраст, но не могли противостоять ему.

Ничего странного, что Мэгги так хочет сегодня победить, подумала Патриция. Время работает против нее. Кто знает, может быть, это не мой, а ее последний чемпионат.

Эта мысль вызвала у нее чувство вины и сбила ее. Удар получился совсем не таким, как Патриция рассчитывала. Получилось, что парадоксальный выбор клюшки только осложнил ее положение, а отнюдь не улучшил его. Мяч попал в высокую траву, и Патриция, проклиная свою сентиментальность, наблюдала, как Мэгги, воспользовавшись ее промахом, вывела свой мяч на прямую дорогу к лунке. Теперь его можно было легко забить за один раз, тогда как Патриции нужно было не меньше двух.

— Как и в конце их поединка на поле «Кленовой рощи», Патриция попала сейчас в сложное положение, — проговорил комментатор. — Трава всегда была для нее камнем преткновения, тогда как мяч Мэгги находится не более чем в десяти футах от лунки. Почти нет сомнений, что О'Брайен удастся его забросить, и она наконец выиграет свой пятидесятый чемпионский титул.

— Такое впечатление, что Патриция, удивившая сегодня всех своей игрой, окончательно выдохлась, — продолжал комментатор. — Вряд ли она сможет одним ударом поразить цель с такого расстояния, да еще и выбив мяч из травы. Видимо, нам с сожалением придется признать, что отчаянная попытка Патриции Лейн реабилитироваться успехом не увенчалась.

Патриция уже приблизилась к тому месту, где лежал ее мяч, не заметный зрителям в густой траве. Пока она шла, оператор навел камеру на ее ноги, и всем стала видно, что она хромает. Сейчас Патриция стояла над мячом, одной ногой в яме с песком, а другой — в траве, и пыталась сконцентрироваться. На трибунах воцарилась тишина, нарушаемая только порывами ветра.

Патриция медленно переводила взгляд с мяча на флажок цели, находящийся в сорока футах от нее. Она лучше других понимала, что вероятность прямого попадания ничтожно мала, к тому же ей препятствовал коварный порывистый ветер, силу и направление которого почти невозможно было предугадать.

Сколько раз на протяжении своей карьеры она оказывалась в таком положении, и каждый раз проигрывала из-за неверия в себя. Она всегда восхищалась Мэгги, которая славилась как раз тем, что в самых немыслимых ситуациях не теряла этой веры. Патриция же просто отказывалась от борьбы, говоря себе, что возьмет реванш завтра или на следующем чемпионате или на следующий год. Да, все было как обычно, но только сейчас у нее могло не быть ни следующего чемпионата, ни следующего года. Поэтому в удар, который она готовилась сделать, ей нужно было вложить все свое мастерство.

Патриция чувствовала на себе взгляды миллионов зрителей. Взгляды эти были сочувственными. Теперь ни у кого не могло быть сомнений, что она — неудачница. И она так навсегда и останется в их памяти с этим клеймом.

Ее пальцы, сжимавшие клюшку, онемели от холода, руки и ноги дрожали, левое колено страшно болело, но она почти ничего не ощущала. Ей уже удалось сконцентрироваться, и сейчас она думала, как лучше ударить. Несколько секунд назад она поняла, что вполне способна забить этот мяч. Она увидела то, что нельзя было увидеть с другой позиции. Прямое попадание, казавшееся невероятным всем, кто наблюдал за ней, было на самом деле возможно. Но Патриция не удержалась и еще раз посмотрела на Мэгги. Она вспомнила, что если сейчас попадет в лунку, ее соперница проиграет. А она была единственной, кто поддержал ее перед началом чемпионата. Патриция, которая уже подняла клюшку для удара, опять бессильно ее опустила.

И тут перед ее глазами встало лицо Рона Флетчера. Ведь именно об этом он и говорил ей в тот день, когда произошла авария. Его голос опять прозвучал в ушах Патриции. А потом, как лавина, на нее обрушился поток воспоминаний. Она увидела все эти газетные заметки, где больше внимания уделялось красоте ее ног, чем мастерству, услышала издевательские вопросы Либермана… Патриция поняла, что должна раз и навсегда положить этому конец. Она подняла клюшку и, не думая больше ни о чем, ударила, почти не целясь. Мяч взвился в воздух, пролетел несколько ярдов, потом, попав в объятия ветра, рванулся назад и, упав на склон площадки, покатился прямо к лунке. Патриция ничего этого не видела, потому что стояла, закрыв глаза. Она только услышала чей-то громкий крик, а потом уже ничего нельзя было разобрать в том хаосе, который воцарился на поле «Сосновой аллеи». Патриция открыла глаза и посмотрела на табло. На нем горели крупные буквы: «Патриция Лейн — победитель».

12

Когда Патриция пришла в себя, вокруг нее уже собралась толпа журналистов, щелкающих фотоаппаратами и наперебой задающих ей вопросы. Она опять почувствовала на своем плече руку Мэгги О'Брайен, занявшей на турнире второе место.

— Мы все сожалеем, что вам сегодня пришлось проиграть, — сказал Мэгги телекомментатор, который спустился с вышки, чтобы лично поздравить Патрицию.

— Здесь совершенно не о чем сожалеть, — засмеялась Мэгги. — Последние семь лет я жила с уверенностью, что Патриция когда-нибудь меня обыграет. Сегодня это наконец случилось, и я очень за нее рада. Я проиграла лучшей из лучших, а это очень лестно.

— Патриция, — обратился к ней распорядитель турнира, — вы сыграли сегодня действительно исторический раунд. Что вы сейчас чувствуете?

— Небольшую усталость, — ответила Патриция, заставив толпу улыбнуться этой незатейливой шутке. Но ее силы действительно были на исходе. Она вдруг почувствовала такую слабость в левом колене, что едва не упала. Невероятным усилием воли она заставила себя удержаться на ногах, но все же для большей уверенности ухватилась за плечо Мэгги.

Распорядитель турнира, видя, что она действительно едва стоит, сказал добродушно:

— Мне кажется, в этом нет ничего удивительного. Перенести такую серьезную травму и операцию, за одно лето встать на ноги, да еще и обыграть таких серьезных соперников при таком коварном ветре — тут, без сомнения, есть, от чего устать. Это почти подвиг. Но прежде чем мы вас отпустим, я хотел бы поздравить вас с еще одним достижением. Я думаю, что не все наши зрители об этом знают. Я хочу поздравить Патрицию Лейн с тем, что сегодня она вошла в историю не только как победитель Турнира Чемпионов, но и как первая в мире женщина, признанная официальным автором проекта чемпионата по гольфу.

Больше Патриция уже вообще ничего не понимала. Сквозь шум в голове она слышала вопросы журналистов и даже что-то отвечала на них, но ее мысли были далеко.

Она прожила последние несколько дней, уверенная в обратном, и время нельзя повернуть вспять.

Это невозможно, говорила она самой себе, он ошибся. Они отвергли мой проект. Они предложили эту работу Смоллетту, так было написано в «Гольфе».

Если только Джон не солгал.

Если только «Гольф» не напечатал ложную информацию.

Если только Рон не сказал ей правду.

В глубочайшем недоумении Патриция приняла чек за выигранный чемпионат. Бобби помог ей расписаться на протоколе результатов раунда, потому что она просто не могла сообразить, что ей нужно делать.

Войдя в здание клуба, она сквозь пелену в глазах увидела каких-то знакомых людей. В одном из них она узнала напряженного и недовольного Ральфа Либермана. Он подошел и с едва сдерживаемым раздражением спросил:

— Мисс Лейн, как вы можете объяснить такой невероятный результат сегодняшнего раунда?

Один из его коллег потянул его за рукав и сказал, засмеявшись:

— Да успокойся ты, Ральф…

Либерман отошел, в то время как другие журналисты снова обступили Патрицию и опять начали наперебой задавать ей вопросы. Но Патриция была слишком утомлена и потрясена, чтобы отвечать.

— Не волнуйся, Пэт, мы тебя прикроем. Можно, мы скажем им, что ты немного устала, но совершенно счастлива?

Она с трудом узнала добродушную улыбку Генри Бартона. Патриция неопределенно кивнула, а потом схватила его за рукав.

— Проект, мой проект, — сказала она сбивчивым шепотом. — Я не понимаю…

— Ты что, ничего не знаешь? — изумился Генри. — Все сегодняшние газеты опубликовали решение комиссии. Твой проект был принят на заседании вчера вечером. Интересно, почему тебе об этом никто не сказал. — Он удивленно наморщил лоб. — Ну, наверное, тебя не хотели беспокоить перед решающим раундом. Слушай, а как ты думаешь, удалось бы тебе выиграть сегодня, если бы ты узнала об этом вчера?

Патриция ошеломленно посмотрела на него. Она не знала ответа на этот вопрос и не хотела бы его узнать.

Наконец Патриция оказалась в раздевалке. С ее колена уже была снята повязка, и сейчас оно очень нуждалось в ледяном массаже. Коллеги еще раз поздравили ее с победой и вышли, чтобы она могла отдохнуть. Но Патриция была в такой прострации, что даже не могла заставить себя переодеться и сходить в душ.

— Мисс Лейн? — раздался незнакомый женский голос. — Извините, если я помешала вам…

Патриция подняла глаза и стала с удивлением рассматривать приятную женщину средних лет, которую она, кажется, никогда раньше не видела.

— Мое имя Кэтрин Грант, — представилась незнакомка. — Мы с вами однажды встречались, но вы, наверное, меня не помните. Это было два года назад на собрании ПЛАГ.

— Ах, да, — сказала Патриция, проклиная свою забывчивость. Кэтрин Грант занимала крупный пост в руководстве Лиги, и их действительно знакомили. — Простите меня, я просто задумалась. Как поживаете?

— Спасибо, — ответила Кэтрин. — Но это вы должны меня простить. Я понимаю, что вам сейчас не до разговоров, но я просто не могла не сказать вам, что мы все были потрясены вашим проектом. Это большая победа женского гольфа. Примите поздравления от руководства Профессиональной Лиги. А еще, — продолжила она, — я хотела бы добавить от себя. Я собственными глазами видела вашу разработку и могу засвидетельствовать, что она абсолютно гениальна.

— Вы видели мой проект собственными глазами? — озадаченно спросила Патриция. — Но кто…

— Некий Рон Флетчер, — с улыбкой ответила Кэтрин Грант на незаданный вопрос. — По-моему, за последние две недели он показал его всем, кого смог найти в организации, но под большим секретом. И, кажется, нам удалось сохранить это в тайне.

Патриция только молча потрясла головой. Нужные слова не приходили ей на ум. Наконец она пробормотала:

— Но я не понимаю, почему… Скажите, а он не объяснил вам?..

— Да, он сказал, что боится, как бы в прессе не началась кампания против. А он не хотел допускать скандал вокруг клуба, — пояснила Кэтрин. — Он сказал, что сам не очень-то верил в успех предприятия, — добавила она, — но когда увидел ваш проект, понял, что он выше всяких похвал и решил любой ценой добиться его признания.

Кэтрин улыбнулась.

— Рон Флетчер так уверен в себе, что ему почти невозможно отказать, — сказала она. — Он хотел, чтобы мы подписали официальный, но негласный пока договор о том, что когда на основе вашего проекта будет построено поле, на нем будут проходить крупные турниры ПЛАГ. Думаю, это был очень умный ход с его стороны. Ведь когда члены комиссии узнали, что проектом заинтересовалось руководство Лиги, они тут же его приняли. Ну а мы просто не смогли сказать нет, когда увидели ваши чертежи. На прошлой неделе мы все подписали договор и коллективное письмо с ходатайством о принятии вашего проекта. Хотя, по-моему, Флетчер уже не особенно в этом и нуждался. Кажется, ему удалась найти спонсоров, так что у него была хорошая материальная поддержка. Думаю, он в любом случае вынудил бы комиссию принять ваш проект.

— А что это было за объявление в журнале «Гольф»? — спросила Патриция, все еще не понимая, что к чему.

— А, вы имеете в виду Смоллетта? Это была просто мистификация. Некоторые члены комиссии были наотрез против и решили подстраховаться. Они сделали Смоллетту предложение за спиной у всех остальных. Когда Рон Флетчер об этом узнал, он лично переговорил со Смоллеттом и объяснил ему, что сделанное ему предложение не будет иметь никакой силы.

Патриция слишком устала, чтобы продолжать скрывать правду.

— Я думала, что мой проект был отвергнут, — сказала она тихо. — Я была просто уверена в этом.

— Ради Бога, извините меня, — сказала Кэтрин Грант, дотрагиваясь до руки Патриции. — Я не знала, что вы не в курсе. Мне и в голову не пришло, что Рон может держать это в секрете от вас.

Он пытался мне сказать, подумала Патриция с горечью.

— Хотя, возможно, у него были какие-то основания так поступить, — продолжала Кэтрин. — Может быть, он готовил вам сюрприз, а может, просто не хотел тревожить вас накануне соревнований. Кстати, у меня сложилось впечатление, что он не в восторге от комиссии, или, по крайней мере, от отдельных ее членов, и, думаю, ему очень приятно было заставить их сделать то, что они совершенно не хотели делать.

Она уже встала и, попрощавшись, направилась к дверям, но потом, поколебавшись, остановилась.

— Знаете, — проговорила она, улыбаясь, — наверное, мне следовало бы держать рот на замке, но я не могу не сказать вам. Мне показалось, что Рон Флетчер без ума от вас. Он, конечно, не одинок в этом при вашей внешности, но все же я думаю, что вы приобрели в его лице ценного поклонника. Я видела, как он воевал за вас, не позволяя даже намеком задеть ваше достоинство.

Она ушла, а Патриция так и осталась стоять посреди комнаты, оглушенная обрушившейся на нее лавиной мыслей и чувств.

Еще два часа назад она была уверена, что она одна в целом мире и должна полагаться только на саму себя. Эта уверенность вдохновляла каждый из ударов, благодаря которым она выиграла сегодня. Именно из-за нее Патриция наконец переломила свою судьбу и перестала быть неудачницей.

Теперь она лишилась этой иллюзии. Она опять знала, что всем обязана Рону, который терпеливо лечил и тренировал ее все лето. Да и в моральном смысле ее победа тоже была делом его рук, потому что он до последнего времени был единственным человеком, который действительно верил в нее и поддерживал ее. Даже обида и злость, бывшие во многом причиной ее победы, тоже были направлена на него.

Три летних месяца, проведенных в его обществе, как узоры калейдоскопа промелькнули перед ее мысленным взором. Теперь все эти дни представлялись ей непрерывной подготовкой к сегодняшнему раунду.

— Значит, он говорил правду, — тихо сказала Патриция.

Она снова с болезненной яркостью вспомнила их последнюю встречу, и нестерпимый стыд овладел всем ее существом.

«Но разве я когда-нибудь подавал тебе повод сомневаться в моих словах?» — снова прозвучало в ее голове, но только теперь она услышала в его голосе боль и обиду. Тогда ей показалось, что там были только удивление и раздражение.

«Не знаю, откуда у тебя эти сведения, и кто внушил тебе…»

Теперь правда открылась ее глазам. Рон просил ее поверить ему или просто подождать с выводами хотя бы несколько дней. Он справедливо считал, что может рассчитывать на ее доверие после всего того, что он уже для нее сделал. А она отвернулась от него и предпочла поверить единственному в этом мире человеку, у которого был повод желать ей зла — своему бывшему мужу.

Конечно, Джон хорошо позаботился о том, чтобы она ему поверила, но ведь она сразу поняла, что он хотел причинить ей боль. Почему она не сделала выводов из этого? Именно потому, что больше всего на свете боялась, что Рон может ее обмануть.

Да еще это письмо от Джерри… Этого Патриция никак не могла ожидать, ведь своему старому тренеру она привыкла доверять безоговорочно. После такого удара она, видимо, уже могла поверить чему угодно. Теперь она вспомнила, что Джон с Джерри были знакомы. Наверняка Джон сам написал ему и спросил его мнения, а Джеральд Малком был также старомоден в отношении участия женщин в разработке проектов, как и комиссия. Возможно, Джон даже сказал ему, что желает Патриции добра, что хочет уберечь ее от махинаций Рона. Да мало ли что он мог наврать ее старому тренеру, если тот пошел против своей ученицы, даже не поговорив с ней. Да, это был тонко продуманный удар со стороны Стэплтона. Патриция и не подозревала, что он способен на такое коварство. Видимо, годы сильно его изменили.

Теперь Патриция понимала, что Джон сыграл в истории с ее проектом далеко не последнюю роль. Ведь он пользовался большим влиянием благодаря деньгам своего отца. Но зачем ему это понадобилось? Возможно, ему действительно приходилось лично общаться с Роном, и он узнал, что тот предложил работу над проектом Патриции. А потом он увидел их идиллическую фотографию. Видимо, он не только решил отомстить своей бывшей жене, но и напакостить Рону, которому просто позавидовал.

С тяжелым сердцем Патриция сидела сейчас в раздевалке и думала о том, как трудно порвать с собственным прошлым. Ей казалось, что она навсегда покинула круг, к которому принадлежал ее бывший муж. Рон, разорвав отношения со своей семьей, видимо, тоже думал, что ничто не заставит его вернуться в общество этих ограниченных людей. Но это общество, их прошлое, о котором они оба пытались забыть, отомстило теперь им обоим. Рон Флетчер, который не доверял никому, доверившись Патриции, оказался таким же уязвимым, как любой человек… Он ведь не знал ее прошлого, не мог знать, что Джон — ее бывший муж…

Патриция вздрогнула. В голове ее молнией промелькнула мысль.

— Да нет же, он знал. Господи, он все знал. Ну, конечно… — проговорила она с изумлением.

Теперь все детали сходились. Ведь Рон интересовался ее жизнью, а он был очень дотошным человеком. Разумеется, он не мог не выяснить, что Джон Стэплтон — ее бывший муж. А потом ему стало известно и про письмо Джерри, и он решил ничего ей не говорить. Просто потому, что не хотел ее расстраивать. Ведь Рон был уверен, что ему удастся убедить комиссию принять ее проект. Ведь он считал себя ее другом и защитником. Обнаружив, что два в прошлом близких ей человека объединились против нее, он понял, что должен защитить ее от этой неприятной новости.

А она… она так злобно оттолкнула его. Ее жестокие слова должны были глубоко его ранить, ведь она очень старалась причинить ему боль.

Патриция в ужасе закрыла лицо руками, вспоминая подробности их последней встречи. Как бы она сейчас хотела повернуть время вспять и сделать так, чтобы всего этого никогда не происходило. А ведь Рон, даже защищаясь и выслушивая ее оскорбления, все равно ничего ей и не сказал. И даже после того, как она так ужасно оскорбила его, он продолжил добиваться признания ее проекта и все-таки добился этого.

— Боже мой, что же он сейчас обо мне думает, — в отчаянии прошептала Патриция. — После всего, что он для меня сделал, я просто плюнула ему в лицо…

Она совершенно не знала, что предпринять. Чувство справедливости приказывало ей извиниться перед Роном. Но разве он сможет ее простить?

Патриция поняла, что ей страшно. Ведь он просил только, чтобы она выслушала его, но она не стала ничего слушать. Разве теперь он станет слушать ее? Она боялась, что на этот раз Рон, как она в тот вечер, не пустит ее на порог своего дома.

Но где-то в глубине ее души продолжала жить надежда. Именно она заставила Патрицию встать со стула и, не обращая внимания на боль и усталость, направиться к телефону. Двигаясь, как лунатик, она пыталась на ходу отыскать в записной книжке нужный телефонный номер.

Уж если Кэтрин Грант заметила, что Рон к ней неравнодушен, должна же в этом быть хоть капля правды. Ведь не зря Джон Стэплтон сделал все возможное, чтобы их поссорить. И не зря сама Патриция несколько недель жила в надежде на то, что Рон любит ее, даже если потом она заставила себя поверить в обратное.

Разве это могло быть просто ее иллюзией, если и другие люди заметили это?

— Касса аэровокзала, — послышалось в телефонной трубке. — Я слушаю вас.

— Здравствуйте, — сказала Патриция прерывающимся от волнения голосом. — У меня заказан билет до Монтгомери на завтрашнее утро. Не могли бы вы поменять его на билет до Нью-Орлеана на сегодняшний вечер? И еще мне понадобится машина.

Она беспокойно оглянулась вокруг, с нетерпением ожидая ответа. Все казалось ей сейчас ненужным и неважным. Центр ее существования переместился теперь в далекий дом на берегу моря. Патриция суеверно скрестила пальцы, с ужасом думая, что она будет делать, если на сегодня уже нет билетов. Она очень боялась не успеть.

Наконец она опять услышала в трубке вежливый женский голос…

Несколько часов спустя полумертвая от усталости Патриция захлопнула дверь машины и нерешительно остановилась в темноте перед воротами хорошо знакомого ей дома.

В ночной тишине она слышала шум прибоя, доносящийся с берега. Она стояла сейчас на той самой дорожке, где всего пару недель назад прощалась с Роном. Как недавно и как давно это было! Патриция опять почувствовала дрожь, с которой последний раз обнимала его, пытаясь вложить в эти объятия всю свою любовь и надежду.

Южная ночь была теплой и звездной. Невдалеке она увидела «джип», на котором столько раз ездила на Сосновый берег. Рядом стоял «седан», в котором она проспала всю дорогу из больницы. Обе машины были здесь, а это означало, что Рон дома. Патрицией вдруг овладело ужасное волнение. Ведь она даже не знала, один ли он…

Но пути назад уже не было. Патриция подошла к двери и, глубоко вздохнув, протянула руку к звонку.

Дверь открылась до того, как она успела к нему прикоснуться. Патриция с опозданием поняла, что Рон не мог не услышать шум подъезжающей машины.

На пороге стоял Рон Флетчер собственной персоной. На нем были его любимые домашние джинсы и футболка, демонстрирующая мужественные контуры его фигуры. На его лице она увидела такое выражение, что сжалась и опустила голову.

Патриция не могла заставить себя ни пошевельнуться, ни просто посмотреть на него. Так они с минуту молча стояли в дверях, а потом она услышала его насмешливый голос:

— Ну и что тебя сюда привело?

В его словах не было ни обиды, ни злости. Только его обычная мягкая ирония. Патриция совершенно растерялась, не зная, что сказать.

Ответ пришел сам собой.

— Мне нужен, — неуверенно начала она, все еще не смея посмотреть ему в глаза, — мне нужен кто-то, кто будет за мной присматривать.

Он улыбнулся и покачал головой.

— Нет, — сказал он мягко, — тебе это больше не нужно. Теперь ты победитель.

У нее замерло сердце. Ноги стали ватными, и она почувствовала, что вот-вот упадет.

— Но, по-моему, — как будто издалека услышала она его голос, — сейчас тебе необходим кто-то, кто помассирует твое больное колено и уложит тебя спать. Кто-то, кто позаботится о том, чтобы ты больше не принимала скоропалительных решений о том, кто твой друг, а кто — нет.

Он подошел к ней совсем близко и положил руки ей на плечи. Она робко подняла глаза.

— Кто-то, кто заменит отца твоей дочери, — продолжал он, нежно улыбаясь, — и кто всегда будет рядом с тобой, чтобы ты больше никогда, никогда не была одна.

Наконец она снова была в его объятиях, она была дома, как ей сейчас казалось, первый раз за всю свою жизнь. Его губы коснулись ее волос, и она услышала ту правду, которую мечтала услышать все эти долгие месяцы:

— Знаешь, я уже давно тебя люблю. Забавно, но я влюбился в тебя, увидев по телевизору, как ты играешь. А когда у меня появилась возможность познакомиться с тобой лично, я с радостью ей воспользовался. Разве я мог предположить, что на следующий день после нашего знакомства ты попадешь в аварию и едва не погибнешь. С другой стороны, я счастлив, что оказался рядом в этот момент.

Он замолчал, еще крепче прижимая ее к себе, потом продолжил:

— Я был так рад и горд за тебя, когда ты сегодня победила. Это означало, что ты опять стала самой собой, даже если я потерял тебя навсегда.

— Нет, — прошептала Патриция, качая головой. Я не могу.

— Что ты не можешь? — спросил Рон с легким беспокойством.

— Я больше не могу быть собой без тебя, — ответила она тихо.

— Но это значит… — начал он нерешительно.

— Я люблю тебя, — сказала Патриция.

Она взяла его голову обеими руками и, запустив пальцы в густые темные волосы Рона, долго смотрела ему в глаза. Потом поцеловала его в губы и прошептала:

— Прости меня.

— За что, Патриция? — спросил он, улыбаясь своей самой счастливой улыбкой и гладя ее по голове. — За то, что ты опять твердо стоишь на своих ногах? За то, что ты наконец победила Мэгги? Мне не за что тебя прощать. А ошибку может совершить каждый. Потом, я тоже был не совсем прав. Наверное, мне стоило все честно тебе рассказать.

Патриция вдруг вздрогнула и отстранилась от Рона.

— Ты уверен, что рассказал мне «все»? Скажи тогда, куда ты все время уходил по ночам?

— Да куда глаза глядят, — горько рассмеялся Рон. — К приятелям, в бильярдную… Ты думаешь, мне легко было заснуть, зная, что женщина, которую я так безумно хочу, находится совсем рядом и я не могу…

— Можешь… Теперь уже можешь, — прошептала Патриция и почувствовала, как у нее закружилась голова оттого, что Рон, ловя любимую на слове, стремительно подхватил ее на руки и понес в Дом…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Велма Финнеган
Нелегкая победа

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12