Роман Глушков

Каратель богов

Люди, подобные Талейрану, – как острые лезвия, играть с которыми опасно; но при больших язвах нужны радикальные средства лечения, и доктор не должен бояться использовать тот инструмент, который режет лучше всего.

Австрийский посол Меттерних – о скандально известном французском дипломате Талейране, 1818 г.

Неужели князь Талейран умер? Любопытно узнать, зачем ему это понадобилось!

Шутка, ходившая во Франции в год смерти Талейрана, 1838 г.

Пролог

Пятизонье…

Пять аномальных зон, образовавшихся в 2051 году на территориях России и Украины…

Пять районов – Москва, городок Сосновый Бор под Петербургом, Новосибирск, Чернобыль и Керченский полуостров Крыма – вдруг оказались под загадочными куполами Барьера, и проникнуть сквозь них можно лишь в специальных сверхпрочных скафандрах…

Что же творилось под этими зловещими куполами?

Огромные вихри, внутри которых находились порталы, ведущие в другое измерение, бушевали в центре каждой аномальной локации. Проникающие из порталов в наш мир нановирусы-скорги не щадили никого: ни людей, ни технику. Последняя, заразившись скоргами, выходила из-под контроля и превращалась в монстров-механоидов, не испытывающих к бывшим хозяевам-людям ни капли жалости. Кроме того, везде, словно язвы, возникали «ловушки» – места, где видоизмененная скоргами материя приобретала агрессивные свойства и убивала любого, кто к ней прикасался. И повсюду среди этого хаоса буйно разрастались автоны: металлорастения, способные сплетаться в гигантские колонии-Городища.

Человеку в Пятизонье явно не было места. Но разве мог царь природы отступить, не попытавшись подчинить себе этот загадочный недружелюбный мир? Мало-помалу в Пятизонье стали проникать люди. Их влекла сюда не только жажда наживы, но и жажда познания. Среди них были исследователи-одиночки, работающие на одном энтузиазме, и охраняемые войсками целые научные экспедиции. Были здесь и отчаянные искатели богатства, славы и приключений, называющие себя сталкерами, и экстремистские группировки, исповедующие радикальные идеи и имеющие свои взгляды на то, что здесь происходит. И редко когда их взгляды совпадали. Практически все группировки враждовали между собой, и каждая из них считала, что лишь она воюет за правое дело.

Одним из первых важных открытий в Пятизонье стал телепортационный эффект. Выяснилось, что с помощью порталов-вихрей человек может перемещаться между удаленными друг от друга на тысячи километров локациями этого мира. Процесс телепортации был рискованным, ведь механоиды также вовсю пользовались этим средством передвижения. Но в любом случае оно было самым практичным способом путешествия по Пятизонью. Тамбуры – так прозвали сталкеры эти порталы-вихри, когда научились укрощать сокрытую в них энергию.

Случались здесь и другие, столь же невероятные открытия, путь к которым был усеян телами ученых-исследователей и рядовых сталкеров. К 2058 году Пятизонье было уже достаточно разведано, хотя загадок в нем по-прежнему оставалось превеликое множество…

Идея окультурить металлорастения и заставить их служить человеку пришла к ученому Давиду Талерману давно. Но, будучи чересчур дорогостоящей и рискованной, она не получила одобрения в военно-научном институте, где работал Давид Эдуардович. И тогда он в отчаянии бросил институт и, оставшись в Пятизонье нелегально, решил все-таки воплотить в жизнь свой проект искусственного Городища – Исгор. Воплотить любыми средствами, какие только были доступны исследователю.

Он не брезговал ничем. На пути к цели Талерман даже сумел объединиться с королем скоргов Трояном – разумной колонией нановирусов и самым совершенным убийцей в Пятизонье. Троян стал главным помощником Талермана при постройке Исгора. Преодолев немало трудностей, Давид Эдуардович на пару с королем скоргов возвели-таки искусственное Городище на севере Москвы, возле Химкинского водохранилища.

По ходу дела к ним примкнули еще два могущественных союзника.

Первый из них – бывший военный пилот, а ныне мутант, легенда Пятизонья и его пленник по прозвищу Алмазный Мангуст. Благодаря Талерману он наконец-то обрел возможность встречаться с живущими за Барьером женой и дочерью. А также заполучил новую способность – с помощью энергии Исгора телепортироваться в границах Пятизонья без помощи тамбуров.

Вторым союзником и одновременно щедрым финансистом Давида Эдуардовича стала миротворческая компания Guarantee Of Defense and Support, или G.O.D.S. Она взяла Исгор под охрану, прислав в Зону своих агентов, а также организовала опеку над семьей Мангуста. Но в действительности G.O.D.S. двигали отнюдь не миролюбивые мотивы. Под ее личиной скрывалось всевидящее ЦРУ и его деньги. Это оно задумало прибрать к рукам перспективные разработки Талермана, пока их не перехватил кто-то еще.

А такой претендент объявился довольно скоро. Прознав о том, что ЦРУ ведет в Пятизонье широкомасштабную игру, российское военно-разведывательное Ведомство направляет туда свою оперативную группу. Ею командует тактический эксперт, известный в Ведомстве под псевдонимом Трюфель. Благодаря своим талантам ему удалось установить контакт с Мангустом еще до того, как тот примкнул к Талерману. И теперь оперативники Ведомства намерены использовать Мангуста, чтобы получить доступ не только к технологиям Исгора, но и к банковским счетам G.O.D.S.

Под куполами Барьеров разворачивается теневая война, подобных которой Пятизонье еще не видывало. И многие из вовлеченных в эту войну и переживших ее сталкеров так никогда и не узнают, пешками в какой грандиозной игре им довелось побывать…

Тремя месяцами ранее

Пятизонье. Москва. Химкинское Городище.

Военно-научный полигон «Альтитуда».

– …Итак, Мангуст, что же конкретно тебе известно о человеке, который взялся копать нам яму?

– Очень немного, Давид Эдуардович. Он называет себя Трюфелем, служит в Ведомстве, в отделе «Гермес» оперативником и является самым настоящим оборотнем-редупликантом.

– Редупликант?! Не знал, что такие люди уже существуют. В последний раз, когда я интересовался данной научной теорией, она еще не была подтверждена на практике.

– Да, Трюфель – редупликант, и это совершенно точно. Я и Мерлин собственными глазами видели, на что он способен. Всего за пять минут он превратился из плюгавого пожилого европейца в стокилограммового пуэрториканского мордоворота. И это, надо понимать, еще не предел его возможностей. Вдобавок он хитер, как лис, и сумел неплохо обжиться в Зоне. Уверяю вас: на сегодняшний день это наш с вами главный противник, недооценив которого мы рискуем в итоге лишиться всего.

– Что ж, возможно, возможно… Вот только никак не пойму: если этот Трюфель настолько умен, зачем же тогда он раскрыл вам свои стратегические планы? Разве можно идти грабить банк, позвонив перед этим в полицию и известив ее о готовящемся ограблении? В чем тут логика?

– Понятия не имею, Давид Эдуардович. Но вряд ли опытный оперативник из Ведомства допустил бы столь досадный просчет. Вот почему отныне нам нужно держать ухо востро и трижды перепроверять всех, кто пытается выйти с нами на контакт. Даже тех, кого мы отлично знаем и уже не раз подвергали проверке.

– Проверки, перепроверки и прочая конспирация, Мангуст, не по моей части, и я не обязан во всем этом разбираться. Для такой работы у нас есть специально обученные люди, включая тебя. Я же вам могу сказать только одно: раз Трюфель представляет для нас угрозу, значит, найдите его и убейте. И не забудьте удостовериться в том, что он гарантированно умер и больше не воскреснет.

– Именно так я и намерен поступить и сделаю все, чтобы избавиться от Трюфеля как можно скорее. Однако насчет гарантии… Боюсь, в случае с оборотнем говорить о ней попросту бессмысленно. Даже отрежь я Трюфелю голову и насади ее на шест, не факт, что это окажется именно та голова, за которой мы охотились…

Глава 1

В июне 2058-го…

Над Сосновым Бором накрапывал дождь, холодный и мелкий. Сеющие морось тяжелые тучи прорывались через Барьер нескончаемой свинцовой лавиной. Она не рассеивалась в гигантской гравитационной аномалии, а, похоже, становилась под ее воздействием плотнее и опускалась еще ниже. Влага стекала с растрескавшихся каменных глыб, ржавых остовов подбитой и уже не интересующей Узел техники, с покореженных столбов ЛЭП и гнутых стеблей автонов, после чего скапливалась во впадинах, испещряющих дно старого карьера. Не знай я, что сейчас начало июня, мог бы запросто подумать, будто проспал в нашей питерской «берлоге» все лето и половину осени и, наконец-то пробудившись, выбрался оттуда лишь в октябре.

Но до осени было еще далеко. И этому факту стоило порадоваться, потому что в октябре-ноябре здесь станет намного отвратительнее. К дождю и ветру добавится мокрый снег и слякоть, а лужи разольются такие, что их уже не перейдешь вброд, не перепрыгнешь с разбега. Я и до Катастрофы не любил промозглый, мокрый Питер. А сегодня, когда его западная половина и ее окрестности лежали в руинах, где вдобавок творилась всякая чертовщина, этот город подавно не вызывал у меня симпатии. И если бы не служба, вряд ли нашлась бы иная причина, заставившая нас сунуться на север Пятизонья.

Тропа, по которой должен был прибыть из-за Барьера нужный нам человек, пролегала через старый каменный карьер. Катастрофа наградила его, и без того издолбленного взрывами и отбойными молотками, а также изрытого экскаваторами, еще одним шрамом. Самым крупным и уродливым из всех: длинным извилистым разломом. Который по сей день продолжал расширяться, отчего напоминал уже не овраг, а небольшой каньон. Он врезался в северный карьерный склон и, петляя, тянулся к мутной стене Барьера. А затем, пронзив его трехкилометровую аномальную толщу, уходил дальше, в глубь армейского периметра, и заканчивался уже за его пределами. Поэтому немудрено, что рвущиеся в Зону сталкеры давно приметили этот разлом и стали использовать его в своих целях.

Протоптанная по его дну тропа считалась, если можно так выразиться, полулегальной. Следопыты из группировки Питерцев – лучших местных проводников – ею практически не пользовались, поскольку за ней наблюдали военные патрули. Но и нехоженой эта дорога не была. По ней проникали в Пятизонье сталкеры, у кого хватало средств на то, чтобы подкупить патруль чистильщиков и достичь внешней стороны Барьера под их охраной. Таким образом денежные бродяги исключали для себя досадную возможность быть схваченными еще на подходе к Зоне. И заодно делали благое дело: подкармливали нечистых на руку солдат и офицеров, давая им шанс подзаработать, от чего те, разумеется, редко отказывались.

Человек, которого мы ждали, мог пересечь Барьер законным путем – по армейским документам, через КПП любого из блокпостов. Но я, блюдя секретность, не хотел, чтобы данные об этой известной в определенных кругах персоне были занесены в компьютеры Барьерной армии. Уровень их системной безопасности оставлял желать лучшего, и противники, с которыми я сегодня воевал, могли отслеживать всех официально прибывающих в Зону. Вдобавок сами чистильщики без зазрения совести порой сливали налево эту информацию. Мне ли не знать, ведь я сам частенько у них ее и воровал, и покупал.

Патрульные питерского периметра, которых подкупило Ведомство и которые подрядились проводить нашего человека до Барьера, полагали, что он – богатый и независимый исследователь. Один из тех заядлых экстремалов, идущих по стопам легендарного сталкера Мерлина, в надежде снискать себе хотя бы толику его всемирной славы. Чистильщики давно привыкли к подобным типам, что рвутся в эти заповедные места со всех концов Земли, и вряд ли станут задавать очередному клиенту лишние вопросы.

Полосу повышенной гравитации ему предстояло пересекать самостоятельно, при помощи усиленного сервоприводами титанового экзоскелета. Но путешествовать в одиночку по Зоне этому псевдосталкеру уже не придется. Я этого не допущу. Слишком ценной фигурой был направленный ко мне Ведомством специалист-электронщик, чтобы позволить ему разгуливать без экскурсовода среди механоидов и здешних отморозков.

Встречать гостя мы отправились неполной командой, которую я целиком заменил по ряду причин еще в марте: я и два моих оперативника – Вектор и Астат. Четвертый наш товарищ, Гаер, ошивался в это время в Выгребной Слободе и собирал информацию об интересующем меня Объекте, что проходил в моих отчетах под кодовым именем Дровосек. Его мы планировали взять в оборот сразу, как только доукомплектуем группу пятым членом – экспертом по электронной разведке. Или, говоря проще – крутым хакером, в коих Ведомство отродясь не испытывало недостатка.

Прежде всю «офисную» работу в нашей команде выполнял я. Но после того, как начатая мной год назад операция «Завещание Дядюшки» набрала обороты, мы ощутили острую нехватку технических средств. Нам срочно потребовалось более мощное и современное оборудование. И в придачу к нему ас-оператор, способный виртуозно с ним управляться.

Электронщик должен был пересечь Барьер около полудня. Мы явились в карьер раньше – с рассветом, дабы хорошенько осмотреться и заблаговременно выявить все источники потенциальной угрозы.

Обустроив себе замаскированные позиции на склонах, мы рассредоточились так, чтобы видеть не только выход из разлома, но и подступы к карьеру. Опасаться приходилось лишь окрестных биомехов, что могли забрести сюда в любую минуту. Столкнуться же здесь со сталкерами вероятность была невелика. Мало кто из них осмелится пойти этой дорогой, ведь по ту сторону Барьера им не миновать встречи с патрулем. Нашего человека могли остановить лишь покидающие Зону чистильщики, но с ними в случае чего я договорюсь. Ведь неспроста же я нацепил на себя в это утро внешность и поддельные доспехи лейтенанта Охапкина – проводника Барьерной армии, в данный момент сидящего под арестом по подозрению в переводе через периметр сталкеров-нелегалов.

Личина и голос Охапкина могли помочь мне отделаться от случайно встреченных нами армейцев. Но люди, пожаловавшие на карьер за полтора часа до полудня, к ним не относились. Хуже того, они считались злостными врагами чистильщиков – так называемыми праведниками, членами радикальной воинствующей секты Пламенный Крест. Ею руководил безумный пророк-фанатик по кличке Дьякон. Он и его последователи были некогда изгнаны из Соснового Бора, но после прошлогодней Технореволюции опять сюда вернулись. Это означало, что мои военные доспехи и шеврон не только не отгонят этих пришельцев, но и спровоцируют между нами конфликт, вздумай я показаться им на глаза.

Вектор первым заметил парней в черных доспехах с намалеванными на них оранжевыми крестами в виде языков пламени.

– У нас гости, Синий, – доложил он мне по коммуникатору со своей позиции. Я засел среди валунов ниже и потому никого пока не замечал. – Пять богомольцев с запада. Движутся прямо сюда. Через две-три минуты выйдут на край ямы…

Вообще-то, меня зовут не Синий, а Трюфель. Именно такое прозвище придумал мне три месяца назад один мой враг, речь о коем пойдет позже. Несмотря на свою комичность, прозвище это пришлось мне по вкусу, и я сменил на него свой прежний псевдоним, который, говоря начистоту, мне никогда не нравился. Вторая причина, по какой я это сделал, была чисто практическая. Моя новая оперативная кличка постоянно напоминала о том, кто меня ею наградил. И помогала таким образом оставаться в готовности ко встрече с врагом. А иначе нельзя. Когда тебе угрожает противник, какого не удержат ни одни стены в мире и какой способен настичь тебя в любом уголке Пятизонья, расслабиться и забыть об этом равносильно самоубийству.

– Понял тебя, Черный, – отозвался я. Поскольку в моем напичканном наномодификаторами теле импланты не приживаются, приходилось общаться с командой не по Мю-фону, а по обычному коммуникатору. Он, конечно, устарел, но все равно был надежен и безотказен, так же, как любое другое оборудование Ведомства. – Сможешь устранить помехи, если они не сменят курс?

– Только когда они выйдут на склон. И под музыку.

Последнее означало, что Вектору не обойтись без огневой поддержки. Этот матерый сорокалетний ликвидатор, переведенный ко мне из Ведомственного спецотдела «Мизантроп», мог с полукилометра прикончить пятерых противников еще до того, как они опомнятся и выстрелят в ответ. Но, оценив наметанным глазом направляющихся к карьеру праведников, Вектор не счел их легкой добычей. И усомнился, что у него получится разобраться с ними в одиночку, даже когда они подойдут поближе.

Астат помалкивал. Он скрывался на западном склоне – практически на пути у сектантов, – и ему предстояло увидеть врагов последнему. Поможет он нам с их расстрелом или нет, будет видно. Одно плохо: ему не удастся вести огонь по приближающимся сзади целям, не рассекретив себя.

Миновали отмеченные Вектором три минуты. Однако когда праведникам следовало уже быть на вершине склона, наш дозорный снова вышел со мной на связь и сообщил:

– Богомольцы рассеялись, залегли и подползают к краю ямы. Явно хотят проверить, пустая она или нет.

– Ясно, – подтвердил я и приказал: – Всем замерзнуть!

Напоминать им об этом было, в общем-то, излишне. Астат тоже слышал Вектора и без подсказок перешел в режим полной невидимости. Пока враг дотошно изучал местность, мы прекратили радиопереговоры, активировали встроенные в комбезы специальные «глушилки», которые вмиг обесточили все наши электронные устройства, а затем замерли без движения. Снайперские накидки, под которыми мы затаились, были покрыты слоем наноботов-хамелеонов и делали нас неотличимыми от разбросанных по склонам каменных глыб. Вдобавок адаптивный камуфляж экранировал тепло наших тел, не позволяя врагу засечь нас инфракрасными сканерами.

Конечно, даже превосходная маскировка была не идеальна. Начни праведники методично проверять каждый квадратный метр карьерных склонов, наверняка кто-нибудь из нас оказался бы в конце концов рассекречен. Но среди помешанных на религии головорезов Пламенного Креста встречалось мало бывших военных. А тем более военных, прошедших хорошую боевую школу. Да и особым терпением вечно взвинченные, легковозбудимые фанатики отродясь не отличались. Так что они не станут тщательно прочесывать местность и заглядывать под все камни подряд. Разве только сектанты не искали какой-либо ценный артефакт – вот тогда они и впрямь начнут ворочать тут валуны и рыть землю руками.

Что за нелегкая занесла на этот непопулярный пустырь приспешников Дьякона? Пока их банда, улегшись вдоль края карьерной ямы, разведывала обстановку, у меня было время поразмыслить о том, случайна ли наша встреча. Я не верил в случайности. В моей практике подобная вера была сродни беспечному легкомыслию. В любой ситуации, какую обычный человек счел бы случайной, я всегда и везде видел прежде всего уловку противника. Или же результат допущенной мною ошибки, которая привела к тому, что я перестал контролировать ход игры.

Подобная паранойя – профессиональная шпионская болезнь, каждодневно разрушающая у нас уйму нервных клеток. Однако тот наш брат, кто не подцепил эту заразу в молодости, зачастую не доживал не только до старости, но и до средних лет. Паранойя убивала наши нервы и награждала целым букетом побочных фобий. Но она же спасала наши жизни, позволяя все время быть начеку и не попадать впросак. Лишь непреходящее чувство страха оберегало нас от провалов и последующих жестоких пыток на вражеских допросах…

(Разумеется, появление праведников на безлюдном карьере именно в этот день и час имеет к нам непосредственное отношение. Иначе и быть не может. Они пришли сюда явно целенаправленно. И ведут себя так, будто знают, что наткнутся здесь на других сталкеров; для обнаружения биомехов, которые не таятся от людей, сектантам хватило бы и беглого осмотра местности. И что из всего этого следует, если я принципиально отвергаю все случайные факторы?

Пламенный Крест люто ненавидит военных, это правда. Но что мешает продажным чистильщикам вести бизнес даже со своими фактическими врагами? Подкупленные патрульные отрабатывают свой гонорар и доводят клиента до внешней стороны Барьера. Соваться в область повышенной гравитации им запрещено, и у них, в отличие от армейских проводников, отсутствует необходимое оборудование. Вступив в Пятизонье, их бывший клиент оказывается предоставленным самому себе, что не мешает тем же патрульным заработать на нем сверх гонорара премию. А именно: слить в Зону информацию о денежном сталкере тому, кого она заинтересует. Даже если этот «кто-то» – сам Дьякон. Почему бы и нет – деньги не пахнут. Ну а для Дьякона, переживающего не лучшие времена, любой богатенький турист – потенциальный заложник, чья оставшаяся за Барьером родня отвалит за него Пламенному Кресту солидный выкуп. Или, говоря языком сектантов, внесет пожертвование на богоугодное дело – борьбу со скрывающимся в Зоне Антихристом, коего праведники по сей день не теряют надежды изловить и казнить.)

Что ж, ситуация ясная: нашего компьютерного гения поджидал еще один комитет по встрече, о котором он не подозревал. А сектанты, в свою очередь, не подозревали о нашем «комитете», что, безусловно, играло нам на руку. Мы убедились в том, что не раскрыты, когда вскоре их отряд прекратил наблюдение и стал спускаться по склону на дно карьера. Естественно, праведники не поступили бы так, зная, что вокруг засели снайперы противника.

И все же устранить конкурентов без шума и пыли у нас не получится. Они не слишком доверяли результатам своей разведки и перемещались вниз с оглядкой: разбившись на две группы, короткими перебежками от камня к камню. Пока одна группа двигалась, другая в этот момент ее прикрывала. Открой мы по ним огонь, в лучшем случае успеем ухлопать одного-двух ублюдков. После чего прочие вмиг закрепятся за валунами и завяжут с нами позиционную перестрелку: долгую, бессмысленную и уже не дающую нам никаких преимуществ.

Достигнув дна карьера, праведники рассредоточились по нему, подтвердив тем самым мою догадку: они действительно готовили ловушку «гостю», который должен был вскорости выйти из разлома. Позиции для засады пятерка головорезов выбрала с ходу и практически безупречно. Им было явно не впервой охотиться в этом карьере на людей, а значит, их бизнес с продажными чистильщиками поставлен на поток. Я допустил промашку, порекомендовав Ведомству связаться именно с этими коррупционерами в погонах, но что сделано, то сделано. Никто не предполагал, что они ведут двойную игру, и теперь ничего не попишешь. Наш электронщик уже в пути, и связаться с ним, когда он борется с утроенной гравитацией, у меня не было никакой возможности.

Сектанты сосредоточились на поимке заложника и теперь следили за склонами не так пристально, как делали это сверху. Я снова активировал связь и провел оперативную перекличку. Вектор контролировал двух противников, Астат – одного, но это был тот же праведник, которого видел в свой прицел Вектор. У меня на линии огня вообще отсутствовали четкие цели – с моей позиции были видны лишь три торчащих из-за камней вражьих ботинка, два наплечника и одна верхушка шлема. Возможно, мои остроглазые соратники извлекли бы из этого «ассорти» какую-либо пользу, но моих снайперских талантов для эффективной стрельбы по мелким объектам было явно недостаточно.

Итог переклички не обнадеживал. Я отдал бы приказ открыть огонь, срежь мы первыми выстрелами хотя бы четырех ублюдков из пяти. Два потенциальных трупа меня категорически не устраивали. Мысленно чертыхнувшись, я велел Вектору и Астату оставаться на связи и докладывать, как только враги откроются получше. Сам же я глянул на часы – без пяти одиннадцать, – и снова призадумался…

(«Извлекай выгоду из любой ситуации, даже откровенно безнадежной, – учили меня в свое время Ведомственные инструкторы по тактике. – Используй свой проигрышный расклад как стартовую комбинацию для следующей партии. Мысли позитивно! Если ты стрелял и промахнулся, твой враг все равно напуган и тоже может допустить ошибку. Если ты зажат в угол, радуйся тому, что на тебя не нападут сзади. Если ты потерпел поражение, но выжил, скажи спасибо противнику за урок и пополни свой арсенал его приемами…»

Проблема, какой осложнилась переброска моего агента через Барьер, еще не критическая. Но сейчас мы находимся, так сказать, в точке бифуркации, когда одно неверное действие может поколебать это зыбкое тактическое равновесие и привести нас к проигрышу. Поэтому будет разумнее пока позволить событиям идти своим чередом. Предотвращение этих событий доставит нам гораздо больше хлопот, чем вмешательство в их ход после того, как произойдет похищение. Звучит парадоксально, но тем не менее я готов положиться на интуицию и отвечать за свое решение. Впрочем, как всегда, ведь за все, что мы творим в Зоне, в первую очередь спрашивают с меня, а уже потом с остальных…)

– Пускай богомольцы сначала проглотят вино и просвиру, – довел я до товарищей план наших дальнейших действий, – а потом я сделаю так, что вы окропите их святой водой всех разом. Просто дождитесь моего выхода на кафедру и действуйте.

– Разумно. Не возражаю, – лаконично оценил Вектор мою стратегию. Он, так же как я, мог предугадать ход мысли праведников. Захватив заложника безо всякого сопротивления, сектанты решат, что им повезло и что их клиента на самом деле никто не встречал. А даже если встречал, то, судя по всему, этот человек был один. И он, испугавшись за жизнь товарища (а также за собственную), не рискнул отбивать его у отряда праведников и от греха подальше ретировался. Подобные выводы обрадуют похитителей и притупят их бдительность, чем мы не преминем воспользоваться.

– Понял тебя, – также согласился со мной Астат. – Открою кропильницу по команде Черного.

– Хорошо, – подытожил я и известил команду о своих дальнейших действиях: – Внимание! Синий покидает церковь! Вернусь обратно через главные ворота, когда начнется причастие.

– Удачи, Синий! – напутствовал меня Вектор от лица обоих стрелков, и на том наши очередные переговоры прекратились.

Зная график смены патрулей и примерное время, за которое наш человек пересечет Барьер, я предполагал, что до его появления остается минут сорок-пятьдесят. За этот срок мне требовалось выбраться из карьера, обогнуть его по восточному краю, потом пройти вдоль разлома до границы гравитационной аномалии и спуститься в него после того, как электронщик снимет экзоскелет и отправится в глубь Зоны.

Самым сложным было начало обходного маневра. Склон пришлось преодолевать где ползком, а где на четвереньках, двигаясь вверх и стараясь не соваться на открытые участки. Спешить и суетиться особо не стоило. Когда я вылезу из ямы, сектанты уже не смогут меня засечь, и я, встав на ноги, перейду на бег. И если на моем пути больше не возникнет препятствий, я прибуду на место вовремя…

Благо хоть здесь обошлось без эксцессов и незапланированных встреч. Я выполз наверх, обогнул карьер и бежал параллельно каньону, пока не ощутил первые признаки гравитационного возмущения: шум в ушах, давление в висках, учащенное сердцебиение, а также тяжесть в животе и конечностях.

Углубляться в Барьерную аномалию не было смысла. Я возвратился на полсотни шагов назад, дабы ослабить неприятные ощущения, и, пригнувшись, направился к краю разлома, от которого все это время держался подальше. А достигнув кромки, лег на землю – так же, как вели себя сектанты, когда осматривали карьер, прежде чем в него спуститься.

Я пропустил момент, когда электронщик выбрался из области повышенной гравитации на нормальный участок местности. Незаметно подобравшись к краю склона, я застал нашего человека уже прибывшим и устало сидящим на валуне. Рядом с ним стояли снятый экзоскелет и шагающий грузовой бот. Последний тащил на своей спине-площадке десятка полтора разновеликих контейнеров с оборудованием и пережил путешествие через Барьер без проблем. Хозяин же кибернетического носильщика, даже проделав весь этот путь в разгрузочном устройстве, выглядел измотанным и, жадно хватая ртом воздух, пытался отдышаться.

Я еще не получил досье на нового члена нашей команды, но на вид ему было лет двадцать пять. Ему предстояло стать самым молодым из нас, но не его возраст стал причиной глухого раздражения, что охватило меня при виде этого типа. С первого взгляда стало понятно, кого именно нам прислали. Парень был подтянут, хоть и низкоросл, но он не принадлежал к полевым агентам. Это выдавала и его чересчур расслабленная поза, и неудачное место, какое он выбрал для отдыха, и привычки, от которых любой уважающий себя оперативник избавляется еще в учебке.

За минуту, что я за ним следил, он дважды поменял позу, и всякий раз до меня доносилось неподобающе шумное шарканье его ног. А когда коротышка, перед тем как встать, громко прокашлялся и смачно харкнул, я окончательно удостоверился в своей догадке: вместо тренированного для работы в поле спеца Стратег направил ко мне обычного штабного аналитика. Который, возможно, и прошел накануне подготовку, но явно по ускоренному курсу и без сдачи итоговых экзаменов.

Некогда было гадать, с чего вдруг Ведомство решило подложить мне свинью. Я выясню это, если наш самоуверенный слизняк переживет встречу с головорезами Пламенного Креста. Ну а не переживет, невелика потеря. Здесь таким «тепличным» кадрам не место, и Стратег прекрасно об этом знал. Знал и все равно послал сюда человека, который, небось, даже в городском парке умудрится свернуть себе шею, не говоря уж о Пятизонье. Так что пусть командование не обессудит, когда получит от меня очередной отчет с приложенным к нему некрологом.

Черт знает, когда новоприбывший собирался настраивать свой коммуникатор и выходить со мной на связь. Видимо, сразу, как только оклемается, уймет дрожь в руках и приведет в порядок мысли. В иной ситуации я не возражал бы против такой неспешности, но здесь она была откровенно неуместной. Я рассчитывал, что прежде чем электронщик наткнется на сектантов, я успею ввести его в курс дела и дать ему несколько инструкций. Теперь, похоже, бедолаге придется обойтись без них.

Спускаться в разлом раньше времени было нельзя. Если похитители неожиданно снимутся с позиций и выдвинутся навстречу парню, меня пристрелят еще до того, как я открою рот, ведь по имеющимся у Пламенного Креста данным ему следовало явиться сюда одному, без сопровождающего. Чтобы спасти заложника, мне нужно показаться на глаза праведникам в строго определенный момент. Тогда, когда они начнут радоваться удачной охоте, не раньше.

В том, что она удастся, я не сомневался. За все это время коротышка даже не подумал снять со спины и взять в руки пистолет-пулемет «Шторм». Экая безалаберность, особенно когда понятия не имеешь, что выпрыгнет на тебя из-за ближайшего камня! Ну ничего, сейчас ребята с оранжевыми крестами преподадут разгильдяю урок на всю оставшуюся жизнь, не важно, сколько он еще протянет: годы, несколько недель или считаные минуты…

Сложив экзоскелет в транспортабельное положение, электронщик взвалил его на спину бота поверх прочего груза. И, отдышавшись, побрел к выходу из каньона, едва переставляя негнущиеся от усталости ноги. Об оружии он так и не вспомнил. Киберносильщик потопал за хозяином, подобно безропотному навьюченному ослику. Поклажа, которую он вез, на несколько порядков превосходила стоимость самого бота. Поэтому сектантов ожидал сегодня не обычный, а двойной улов. А то и тройной, когда они узнают красную цену Ведомственного оборудования.

Впрочем, я не собирался предоставлять им такую возможность. Позволив парню скрыться за поворотом, я скатился по крутому склону на дно разлома и осторожно двинул следом за ним. Лишь бы коротышку не угораздило разыгрывать из себя героя! Сейчас мне его отвага была даром не нужна, поскольку это могло похерить весь мой план. Конечно, в таком случае я изменю свое мнение об электронщике к лучшему, только кого обрадует объявленная ему посмертная благодарность?

Грозные окрики и шум донеслись до меня, когда мне оставалось миновать последний поворот перед выходом из разлома. Сквозь шквал угроз и приказов замереть на месте пробивался сбивчивый, оправдывающийся голос. А ну-ка, что этот олух там лопочет? Ага, слышу: пытается назвать пароль, который он должен был предъявить мне сразу, как только установит со мной связь:

– Там чудеса, там леший бродит!.. Эй, парни, в чем дело?! Я же вам говорю: там чудеса, там леший бродит! Какого хрена, эй!.. Я – свой! Что, блин, непонятно? Четко ведь выражаюсь: там чудеса, там леший бродит!.. Это что, опять какая-то проверка?.. Ладно-ладно, как скажете: все, я заткнулся!..

Кто бы сомневался, что цитирование заложником Пушкина не произвело на похитителей нужного эффекта! Наверняка они сочли, будто у парня с перепугу поехала крыша, вот он и взялся нести околесицу. Но даже сообрази праведники, что это пароль, им не удалось бы выдать себя за нас, поскольку они не знали отзыв. И вряд ли сумели бы его так легко угадать.

Я-то правильный ответ знал, но пока не имел возможности его озвучить. Полностью же наш опознавательный код звучал так:

Пароль: «Там чудеса, там леший бродит…»

Отзыв: «…И гений, парадоксов друг!»

Что за конспиративных дел гений придумывает у нас в штабе весь этот бред, я не подозревал. Но на сей раз он вложил в уста Ведомственного посланника точное «приветствие». Все верно: есть в Пятизонье и чудеса, и даже Леший – под таким прозвищем бедокурит в этих краях один известный вольный бродяга. Не заткни пленник благоразумно рот, возможно, они решили бы, что схватили приятеля этого самого Лешего. Хотя вряд ли это облегчило бы участь коротышки. Насколько я был в курсе, Дьякон ненавидел всех легендарных сталкеров, полагая, что именно среди них и затесался коварный Антихрист.

Я терпеливо выждал еще три минуты. Не из-за робости, а опять-таки следуя психологическому расчету. Сектантам требовалось время, чтобы запугать заложника, поставить его на колени, убедиться, что никто не пришел ему на подмогу, и только потом они покинут свои укрытия. Пока наш человек находится на прицеле пяти автоматов, Вектор и Астат не откроют огонь. Моя задача: полностью переключить внимание противника на меня. Сделать это несложно. Главное, чтобы при этом в моем теле не появилось десятка три лишних и вредных для здоровья дырок. Дабы не превратиться в дуршлаг, мне придется пустить в ход все свое дипломатическое обаяние, хотя грубая и малоприятная внешность лейтенанта Охапкина не слишком к этому располагала.

Я вышел к головорезам Пламенного Креста, тоже убрав оружие за спину и подняв пустые руки вверх. Шел медленно и известил врагов о своем появлении еще до того, как фанатики меня обнаружили. Все пятеро топтались вокруг добычи, никто не отсиживался за камнями. Это радовало. Трое занимались обыском заложника и осмотром трофейного груза. Двое стояли в стороне с автоматами на изготовку, чтобы прострелить пленнику ногу, если он вдруг вырвется и пустится наутек. Эти же двое не забывали поглядывать и по сторонам – мало ли что?

– Привет, парни! Бог в помощь! – прокричал им издали этот самый «мало ли что», то бишь я, со всем присущим мне дружелюбием. – Ради Христа, не стреляйте! Я к вам от Ермолаева! Майора Ермолаева – он сказал, вы поймете, кто меня послал… Слава тебе, Господи, успел вас застать! Как жизнь? Как сами? Все путем?

Вражеские автоматы были дружно вскинуты, и их зловещие дула уставились на меня, будто пристальные, немигающие глаза дознавателей из нашего Особого отдела. Однако выстрелов не последовало, и я мог бы облегченно утереть со лба пот, но воздержался от этого. Не хотелось нервировать сектантов лишним движением руки, тем паче что потеть мне оставалось совсем недолго…

В психологическом плане фанатики Пламенного Креста не отличались от тех религиозных фанатиков, с которыми мне доводилось сотрудничать по долгу службы в Африке и на Ближнем Востоке. Мой опыт общения с этой озлобленной, примитивно мыслящей публикой помог быстро установить контакт и со здешними «божьими воинами». Нет, конечно, я не втерся к ним в доверие и вообще не вызвал к себе ни малейшей симпатии. Все, что я сделал, – это удержал их пальцы от нажатия на спусковые сенсоры автоматов. В чем, кроме моего дружелюбного тона, была заслуга трижды помянутого мной, свято почитаемого сектантами Господа и дважды – известного им человека. Вернее, я лишь предполагал, что известного, но в итоге попал в яблочко. Это было написано у них на лицах. Они действительно знали майора Ермолаева – командира патруля, продающего своих клиентов Дьякону. И то, что гонец майора пришел не откуда-нибудь, а со стороны Барьера, лишний раз подтверждало правоту моих слов.

– Извините, что опоздал, – продолжал говорить я, медленно приближаясь к праведникам и не опуская рук. – Бог свидетель, спешил как мог! Ермолаев хочет предупредить вас насчет нашего обычного канала связи. Есть одна проблема, ребята, – этот канал стал ненадежен…

Сектанты прислушивались ко мне с нарастающим интересом. Еще несколько секунд, и у них пройдет волнение, вызванное моим внезапным появлением. После чего они вспомнят о пленнике, и кто-нибудь из них снова возьмет его на прицел. Но пока что все пять автоматов противника глядят на меня, а сам он пытается постичь смысл моей речи…

Удачнее момента для атаки не придумать. И если Вектор его проморгает, клянусь, я завтра же подам Стратегу рапорт, чтобы он отправил утратившего чутье аса в досрочную отставку!

Ну же, чего ты мешкаешь, Черный? Пора! Давай, продемонстрируй мне еще раз свое смертоносное мастерство!..

…Вектор не зря носил свой оперативный псевдоним. Трудно вообразить, как вообще может характеризовать человека его прозвище в виде скупого математического термина. Оказалось, что может, причем довольно точно. Как идеолог операции и командир группы, я изучил подноготную всех своих подчиненных, пришедших на смену моей прежней команде два месяца назад. Досье оперативника-интрудера спецотдела «Мизантроп» Вектора оказалось наиболее интересным из всех. Уж на что я от природы не впечатлительный, при чтении этого любопытного документа мне пришлось не однажды удивленно вскидывать брови, хмыкать и бормотать под нос: «Ну надо же! Кто бы мог подумать?»

Даже если в послужной список Вектора включены не все эпизоды его Ведомственной карьеры (в моем досье, к примеру, не упоминается о двух особо секретных операциях), тех его заслуг, которые там фигурировали, вполне хватало, чтобы составить исчерпывающее мнение об этом уникальном человеке.

Краем уха я слышал о том, что в спецотделе «Мизантроп» все полевые сотрудники очень долго стремились побить неофициальный рекорд – преодолеть так называемую «Планку Кальтера». Меня такие подробности обычно не интересуют, поскольку лезть в дела других подразделений Ведомства означает вызвать к себе ненужные подозрения службы внутренней безопасности. И все же при очном знакомстве с Вектором я мимоходом выяснил, что он – первый, кому неприступная «Планка Кальтера» наконец-то покорилась. И вот уже два года, как вполне заслуженно она переименована в «Планку Вектора». А дабы понять, в чем феноменальна его заслуга, стоит уточнить, что прежний рекордсмен «Мизантропа», тот самый Кальтер, установил свое достижение – попрошу внимания! – аж в 2011 году! То есть за семь лет до рождения следующего победителя! После чего целых сорок пять лет этот рекорд оставался недосягаем!.. Ну и в довершение замечу, что Вектор стал чемпионом своего спецотдела в тридцать восемь лет. Кальтер же для успешного преодоления этой высоты «разбегался» на пять лет дольше.

Что ни говори, тут есть чем восхититься.

Я спросил у Вектора, что такого особенного ему пришлось совершить, чтобы войти в историю «Мизантропа». Оказалось, ничего сверхъестественного. Для побития почти полувекового рекорда Кальтера его преемнику следовало выполнить хотя бы на одну успешную операцию больше. Что Вектору в конце концов и удалось. Хотя, кто знает, как все сложилось бы, не пропади предыдущий рекордсмен в 2012 году без вести при выполнении очередного боевого задания. Вполне вероятно, что, дослужись Кальтер до почетной отставки, и «Планка» по сию пору носила бы его имя.

Я не в курсе, чем объяснялась исключительность Кальтера, позволившая ему в свое время стать лучшим из лучших. Зато о природе талантов Вектора мне кое-что известно. Не прельсти его в юности армейская служба и не попади он в итоге в Ведомство, возможно, из этого парня получился бы гениальный математик, инженер или архитектор. Как отмечали исследовавшие его личность специалисты, Вектор обладал совершенно уникальным мировосприятием. Или, иначе говоря, он видел мир в других, более простых образах, нежели обычные люди. Видел и оперировал этими образами посредством понятных лишь ему одному, ускоренных мыслительных алгоритмов. Благодаря чему мог прогнозировать развитие происходящих вокруг него событий чуть ли не на лету. После чего выбирал нужный момент, вмешивался в них и менял их ход в свою пользу. При этом Вектор представлял собой нормального в прочих отношениях человека, без свойственных подобным уникумам отклонений и бзиков. По крайней мере, в общении с ним я ничего подобного не замечал.

Имелся у Вектора и недостаток. Довольно существенный, но в целом терпимый. Обладая феноменально быстрым и точным оперативным мышлением, он не умел мыслить масштабно и производить стратегические расчеты далеко наперед. Ему поручали решить конкретную боевую задачу, и он разделывался с ней, как лиса с цыпленком. Но предугадать и предотвратить проблемы до того, как те нагрянут, Вектор был не в состоянии. Образно говоря, он мог поймать упавший стакан за миг до того, как тот разобьется, а вот предвидеть, что стоящий на краю стола стакан может упасть, Вектору не удавалось. Это делало его просто идеальным исполнителем, но он постоянно нуждался в человеке, который направлял бы его инициативу в нужное русло.

Имеется версия, что особый склад мышления этого человека обусловлен более сложными, чем у обычных людей, и нетипичными нейронными связями в его головном мозге. Благодаря им голова Вектора работала, словно многоядерный процессор, который разбивает сложную задачу на более простые составные части. За счет чего и решает ее одновременно в несколько параллельных потоков, ускоряя тем самым поиск правильного ответа.

Однако, как опять же любой процессор, этот уникальный мозг мог лишь обрабатывать поступающую в него информацию и делать на ее основе выводы. Когда же она туда не поступала, сей мощнейший инструментарий попросту бездействовал. И тогда Вектор превращался в не слишком приятного типа, раздражающего своим пассивным поведением такого энергичного деятеля, как я. Сколько я ни давал ему шанс высказать свое мнение, он не подбросил мне ни одной идеи и не выработал ни одного тактического сценария. Его безынициативность при обсуждении наших планов выводила меня из себя, пусть я при этом и не показывал виду.

Зато, когда мои идеи начинали претворяться в жизнь, тут-то Вектор и проявлял себя во всем своем великолепии. Это был неподражаемый импровизатор-виртуоз, настоящий Лобачевский, Лейбниц и Ландау в вопросах диверсий и разведки. Он не просто воевал, убивал, устраивал взрывы и добывал информацию о противнике. Вектор видел задачу и затем, не сходя с места, начинал с огромной скоростью моделировать у себя в уме пространственно-геометрические схемы, вычислять интегралы, чертить графики траекторий и решать уравнения со множеством неизвестных. После чего он вводил самого себя в сформулированную им боевую теорему в качестве ключевого элемента и доказывал ее на практике. Трудно даже представить, что творилось при этом у него в голове. Одно могу сказать: моя голова вмиг лопнула бы от такой непосильной работы, даром что именно меня назначили мозгом нашей операции, и я командовал Вектором, а не он – мной.

Наиболее значительным, на мой взгляд, достижением Вектора за всю его служебную карьеру был побег из секретной британской тюрьмы для шпионов «Hotbed-2». Она располагалась в пригороде Гримсби, и Вектор попал туда в результате ошибки, допущенной его тогдашним командованием. Сам он рассказывал о своем бегстве как о чем-то обыденном, но это он просто скромничал, причем излишне. Тюрьмы для шпионов тем и славятся, что сбежать оттуда на порядок труднее, нежели из обычных тюрем строгого режима. «Hotbed-2» не являлась в этом плане исключением из правил. Она не обладала столь же мрачной репутацией, как знаменитая американская «Devil’s Ass», но у Ведомства отсутствовали данные, чтобы до сего момента кто-либо вырывался из ее казематов. А тем более с такой лихостью, с какой проделал свой трюк наш герой.

Напоминаю: он не мог придумать план побега, даже простенький, поскольку природа обделила его способностью строить планы на будущее. Вся подготовка Вектора к бегству свелась к тому, что он впитывал как губка увиденную и услышанную им в «Hotbed-2» информацию. Любую, даже самую незначительную, вплоть до шорохов, долетавших снаружи к нему в камеру. Впитывал и на ее основе сооружал у себя в голове подробный пространственно-геометрический макет тюрьмы – закрытой математической системы, функционирующей по сложному алгоритму. Мало-помалу в «многоядерном» мозгу Вектора писалось и одновременно решалось грандиозное уравнение со множеством переменных и неизвестных. Жизнь «Hotbed-2» текла для этого узника в двух измерениях: реальном и виртуальном. И он всеми силами стремился, чтобы между двумя частями его уравнения в итоге появился знак равенства.

И вот однажды, спустя полгода со дня пленения Вектора, настал час, когда накопленная им информация разлеглась у него в голове по полочкам так, как надо. Он достиг просветления: вывел наконец-то верную формулу, позволявшую ему составить целостное представление о системе, внутри которой он волею судьбы очутился. И теперь Вектору предстояло вынести себя за скобки этого уравнения, превратившись из незначительно малой погрешности в ключевой его член.

Не прошло и суток, как доселе смирный и покладистый заключенный «Hotbed-2» буквально за пару минут поставил ее на уши. Все арестанты, коих в связи со спецификой тюрьмы в ней содержалось немного, сидели в одиночных изоляторах, между собой никак не общались, а за пределами камер перемещались только под конвоем. И вот во время очередного похода в душевую Вектору удалось усыпить бдительность конвоира и свернуть ему шею. Затем бунтарь переоделся в форму охранника, сломал с помощью его дубинки стенную панель, добрался до проводки и, устроив короткое замыкание, вырубил на этаже свет. И одновременно с этим включил пожарную сигнализацию, воспламенив полотенце взятой у погибшего зажигалкой.

Выверенный до секунды расчет дальнейших действий Вектора никто другой кроме него произвести, пожалуй, не смог бы. А проделать и подавно. Ко второму дежурившему на этаже охраннику прибыло тревожное подкрепление – трое его вооруженных электрошокерами коллег из резервной группы (поскольку массовые бунты в «Hotbed-2» исключены в принципе, дежурная смена ее охраны не превышала двадцати человек). Сигнализация сработала в душевой, поэтому туда все они и поспешили. Доносящиеся оттуда крики они услышали еще на подходе, а, вбежав в душевую, увидели в тусклом свете аварийной лампы двух яростно борющихся человек: голого заключенного и охранника. Причем первый уже почти одолел второго, навалившись на него, приперев лопатками к полу и дотянувшись руками ему до горла.

Бить бунтаря электричеством было нельзя – от этого пострадала бы и его жертва. Поэтому все четверо дружно налетели на арестанта, дабы оттащить его в сторону и уже потом ошарашить шокером и сковать наручниками. Однако, когда охранники обнаружили, что «заключенный» вдруг как-то странно обмяк и прекратил борьбу, было поздно. Их спасенный «собрат» уже вскочил на ноги и решительно атаковал своих спасителей.

Оглушив дубинкой ближайших противников, которые все еще удерживали раздетый Вектором труп своего коллеги, бунтарь вырвал у них шокеры и сразу же пустил их в ход. Тела троих пораженных электричеством охранников попадали вповалку поверх мертвеца. И лишь один из них – тот, что дежурил на этаже, – отделался легкими побоями и был взят заключенным в заложники…

Вектор знал, кого из своих жертв можно пустить в расход, а кто ему еще пригодится. К этому часу он вообще знал много такого, о чем ему было не положено знать. Потому что он, как никто другой, умел смотреть по сторонам и запоминать все, что влетало в его уши. В том числе обрывки разговоров, какие вели между собой сотрудники тюрьмы. Тогда они даже не предполагали, что подробности их личной жизни, какими они порой друг с другом делились, коротая смену, будут однажды использованы против них.

Вектор давно понял, что здешние конвоиры не любят таращиться на подопечных, когда те принимают душ, и наблюдают за ними в это время вполглаза. Знал, кто из сотрудников курит и носит с собой зажигалку. Замечал на стенах следы недавнего ремонта проводки и предполагал, где она проложена. Вычислил и запомнил график дежурств охраны. Разузнал, что зарплаты у сотрудников здесь хорошие, поэтому директор тюрьмы, полковник Редгрейв, перевел сюда по блату нескольких своих родственников-военнослужащих. Вектор выяснил, кого именно, и стал приглядываться и прислушиваться к этим людям повнимательнее…

Он не умел заниматься долговременным планированием. Зато он быстро и точно оценивал текущую обстановку и импровизировал на основе известных ему фактов, что называется, со скоростью звука.

Захваченный Вектором охранник являлся любимым зятем единственной дочери Редгрейва, а также молодым отцом родившегося у того месяц назад внука. Вернувшись с заложником на пульт, бунтарь заставил его связаться с директором, после чего прямо перед видеокамерой хладнокровно выдавил пальцами у его зятя оба глаза. И сказал, что ему терять нечего и что он выдерет парню кадык, если через минуту директор не распорядится убрать охрану с постов и не откроет беспрепятственный выход наружу. А дикие вопли ослепленного заложника и заливающая ему лицо кровь являлись красноречивым намеком на то, чтобы полковник прислушался к требованиям и поторапливался.

Сработало. Директор был настолько обескуражен тем, что его примерный заключенный вдруг превратился в свирепого зверя и угрожает сделать его дочь вдовой, а внука – сиротой, что уже через тридцать секунд принял решение подчиниться. При этом он выдвинул встречное предложение: пускай Вектор позволит пострадавшему отправиться в больницу, а вместо него возьмет в заложники самого полковника. Само собой, почтенный сэр Редгрейв являлся более надежным живым щитом, нежели рядовой охранник, и прагматичный бунтарь согласился. А спустя еще две минуты оба они находились за территорией тюрьмы и удирали на машине прочь, пусть и с сидящей на хвосте погоней…

Впрочем, она Вектора мало волновала. Водить преследователей за нос оперативника-интрудера обучали корифеи военной разведки, да и сам он, в принципе, тоже мог быть сегодня причислен к таковым. Не прошло и получаса, как он вырвался на свободу, а Скотленд-Ярд и Ми-6 уже сбились с его следа. Заложника, разумеется, пришлось оставить в живых. Сугубо из практических соображений. Что ни говори, а за шпионом и убийцей полковника Редгрейва британская полиция и контрразведка охотились бы гораздо одержимее, чем просто за беглым шпионом…

…Но вернемся к нашим баранам. Или, вернее, сектантам Пламенного Креста, под прицелом чьих автоматов я сейчас находился.

Далее тереть им по ушам о якобы ненадежной связи с Ермолаевым не имело смыла. И я прервал свой блеф на полуслове, хотя на лицах праведников было написано единодушное желание дослушать мою речь до конца. Однако у трех из них оно моментально переросло в испуг, когда головы двух их собратьев вдруг оторвались с плеч вместе со шлемами. И, разбрызгивая кровь, отлетели одна вперед, а другая – под ноги моим доверчивым слушателям. Сила, обезглавившая сектантов, толкнула их тела в тех же направлениях, и они, выронив автоматы, грохнулись наземь там, где стояли.

Что ж, Вектор и Астат меня не подвели. Теперь самое время позаботиться о моей драгоценной персоне, спасти которую от смерти – мой священный долг перед Ведомством и самим собой.

Едва мои стрелки открыли свой сегодняшний боевой счет, как я нырком бросился вбок и, упав на землю, перекатился за ближайший валун. Я удирал подальше от места, где стоял коленопреклоненный заложник. Это спасло его от шальных выстрелов, когда кто-то из сектантов выпустил мне вслед автоматную очередь; к счастью, она была не прицельной и потому прошла мимо.

Противники расчухали, что тут творится, лишь после того, как их количество сократилось еще на одного. И сей же миг бросились врассыпную, стреляя вслепую по склонам, откуда им грозила гибель.

Я удрал с открытого пространства, но терять врага из виду было нельзя. Выглянув из-за укрытия, я определил, что третьего праведника угрохал Вектор; они с напарником вели кинжальный огонь, и по тому, как падали мертвые тела, можно было вычислить траектории убивших их пуль. Астат запоздал со вторым выстрелом всего на полсекунды, но за это время выбранная им «помеха» успела сорваться с места и избежать мгновенной смерти. Правда, пуля снайпера все равно не прошла мимо и вскользь зацепила сектанту наплечник доспехов. Отчего того развернуло на бегу спиной вперед, и он, потеряв равновесие, грохнулся навзничь, не сделав и трех шагов.

Продолжить бегство Астат ему, само собой, не позволил. И исправил свою оплошность, пригвоздив споткнувшегося врага к земле третьей пулей, не успел тот даже приподняться. А между тем последний похититель не придумал ничего лучше, как метнуться под защиту нагруженного контейнерами бота, вынудив тем самым Вектора повременить с очередным выстрелом. Заложник в этот момент уже не стоял на коленях, а распластался ниц, закрыв голову руками. Вел он себя не слишком разумно – справа от него лежала куча щебня, за которую он мог бы откатиться, – но хоть не торчал истуканом под пулями, и то ладно.

В отличие от него, не желающий умирать праведник ухитрился занять лучшее из всех доступных ему поблизости укрытий. Для Вектора он был полностью недосягаем. Астат, похоже, видел цель, но лишь частично. Два его следующих выстрела опять окончились промахом – видимо, он тоже опасался задеть груз и не мог прицелиться точнее. Мне в этом плане повезло больше всех. Припавший к контейнерам ублюдок был у меня на виду, и я мог запросто в него попасть. Одно плохо: выпущенные мной пули или отскочат рикошетом от доспехов фанатика, или при удачном попадании пробьют его насквозь, но тоже в итоге застрянут в ящиках. Возможно, они ничего там и не повредят. Но я был не вправе так рисковать, не испробовав последний способ устранить угрозу без ущерба для оборудования.

Вступать в переговоры с сектантом, пообещав ему пощаду, резона нет. Он живо смекнет, почему мы прекратили стрелять. А потом, если у него хватит мозгов, перехватит управление ботом и удерет отсюда, прикрываясь им, как самоходным щитом. Я не стал проверять, способен враг на это или нет. Пока он, взбудораженный внезапной атакой, пытался суматошно определить, сколько нас и где мы прячемся, я вскинул автомат и, нацелив его в землю у самых ног праведника, дал короткую очередь.

Взрытая пулями глина брызнула ему в лицо мокрыми комьями и произвела именно тот эффект, на какой я уповал. Перепуганный сектант при всем желании не усидел бы на месте, когда в шаге от него по грязи зашлепали пули. Инстинкт самосохранения подсказал ему, куда отпрыгнуть – туда, где по нему еще не стреляли. То есть влево. Аккурат в сектор обстрела Вектора, который покамест не истратил на этого противника ни одного патрона…

А больше одного ему тратить и не понадобилось. Выгнанный мной из-за бота сектант тут же взялся осыпать меня автоматными очередями вперемешку с проклятьями. Последние беспокоили меня не больше засохших прошлогодних мух. Насчет первых я бы уже так не сказал. Мне пришлось опять юркнуть за валун, поскольку расстояние между мной и врагом было невелико. И даже паля наугад, он мог запросто произвести удачный выстрел.

Однако стрельба быстро смолкла и больше не возобновилась. И когда я высунулся из-за камня, моему взору предстал распластавшийся в грязи, бьющийся в конвульсиях фанатик с наполовину перерубленной шеей. Перерубленной грубо – так ее могли повредить или коготь механоида, или крупнокалиберная пуля. Какая из этих двух напастей убила сектанта, гадать не пришлось. Впрочем, для последнего из пяти погибших сегодня от наших рук приспешников Дьякона это уже не имело решительно никакого значения…

Глава 2

– Это самое, э-э-э… как там оно?.. У лукоморья дуб зеленый!.. Черт, не так! И днем и ночью кот ученый!.. Блин, опять не в тему! Да как же правильно-то? Я помню чудное мгновенье… О, Господи, что за ересь я несу? Это ведь вообще из другой оперы! Да чтоб вас! Э-э-э… Нет-нет, не вас, парни, не поймите меня неправильно! Сейчас, погодите, я все вспомню! Обещаю, клянусь!..

Смотреть на потуги спасенного нами заложника было и смешно, и жалко. Когда опасность миновала, я велел Астату сидеть наверху и следить, не привлекла ли наша пальба каких-нибудь любопытных сталкеров или биомехов, а сам покинул убежище и уже без опаски направился ко все еще валяющемуся на земле электронщику. Вектор также оставил позицию и спустился к нам на случай, если кому-то из нас потребуется его помощь. Мне она точно не требовалась. Нашему новому товарищу вроде бы тоже. Разве только мы могли помочь освежить ему память, но где это видано, чтобы один шпион подсказывал другому пароль, который тот должен был предъявить ему при конспиративной встрече?

И хоть никакой конспирацией здесь теперь не пахло, а я уже убедился, что коротышка пароль знает – или, вернее, знал, пока не забыл его с перепугу, – я не спешил признаваться ему, что мы – те самые парни, каких он разыскивает. Пускай еще чуток потерзается сомнениями и подрожит. Страх – прекрасный учитель и хорошее лекарство от излишней самоуверенности. Правда, лишь в том случае, если страх не убивает того, кого ему нужно научить и вылечить.

Не придумав ничего лучше, электронщик взялся просто-напросто читать нам вслух известную каждому школьнику первую песнь «Руслана и Людмилы». Это сдвинуло его забуксовавшую память с мертвой точки, благо нужные ему строки находились совсем недалеко от начала поэмы.

– …Там чудеса, там леший бродит! – продекламировал он дрожащим голосом, после чего ненадолго задумался, поймал верную мысль, и, кивнув, победоносно резюмировал: – Ага! Вот оно! Уверен на все сто!.. Эй, только не говорите мне, что вы тоже не понимаете, о чем я толкую!

– Прекрасно понимаем, – заговорил я, прекратив отмалчиваться. – И очень хотели бы знать, дорогой ты наш гений, парадоксов друг, за какие такие грехи нам тебя навязали? Разве мы в чем-то провинились? Так скажи, в чем именно, мы прямо тут, не сходя с места, покаемся и с чистой совестью спровадим тебя обратно.

– Обратно?

– Ну да! Пока ты еще способен уйти отсюда сам, на своих двоих, а не в запаянном пластиковом контейнере. И хорошо, если в одном большом контейнере, потому что обычно таких, как ты, вывозят отсюда по частям в маленьких ящичках.

– Что-то я не врубаюсь, к чему вы клоните, – нахмурился коротышка, отряхиваясь от прилипших к его комбезу ошметков мокрой грязи. – Вы попросили подкрепление – я к вам прибыл. И другого подкрепления, насколько я знаю, не пришлют. Так в чем проблема?

– В тебе! – буркнул Вектор, сверля его ледяным, пронизывающим до костей взором. – Ты теперь наша проблема. Одна большая, и, похоже, неразрешимая проблема. Поэтому ты нам не нравишься. В особенности мне.

– Ну извините, коли так вышло! – развел руками электронщик. – Только я-то здесь при чем? Ваши дали мне приказ – я пошел, а куда деваться? Все, что от меня потребуется, сказали, узнаю на месте. Прихожу, а здесь такое дерьмо творится!..

– «Ваши»? – переспросил я, ухватившись за эту любопытную его оговорку. – Что значит – «ваши»? Если «ваши» – это «наши», то кто же тогда «твои»? Что ты вообще за фрукт и откуда нарисовался?

– Да нет, все в порядке, я просто неправильно выразился, – поспешил оправдаться коротышка. – «Ваши» – это с непривычки, ведь я у вас совсем недавно работаю. Не влился еще толком в вашу большую дружную семью с ее славными, многовековыми традициями. Да и когда мне было в нее вливаться? В последние полгода я что ни день, то какой-нибудь хренотенью занимался, которая у вас, видимо, считается проверкой на вшивость. А до настоящей работы меня, можно сказать, пока и не допускали… Да расслабьтесь вы, парни! Сами видели: меня тут какие-то отморозки едва на фарш не пустили, аж до сих пор всего трясет! А теперь еще вы наезжаете, как каток на черепаху!

– Вон оно что! – дошло наконец до меня. – Так ты, выходит, из мамлюков!

– Да, так это у вас называется – «мамлюк», – признал он с явной неохотой. – Дурацкое название. Терпеть не могу это слово, но что поделаешь – не я ваши порядки устанавливал…

Мамлюками у нас окрестили сотрудников, которые, наподобие средневековых турецких рабов-воинов, по аналогии с коими их и назвали, были забриты в наши ряды не по своей воле. Или, правильнее сказать так: это были добровольцы, но припертые к стенке проблемами с Законом и потому вынужденные согласиться работать на Ведомство в качестве более приятной альтернативы тюремному сроку. Так, по крайней мере, им казалось, когда они заключали эту договоренность.

Само собой, что шанс избежать тюрьмы предоставлялся далеко не каждому преступнику, а лишь тем, кто обладал какими-либо выдающимися талантами, а также был сговорчив и покладист. С одной стороны, мы поступали гуманно и делали общественно полезное дело: использовали их умения во благо родины. Оборотной стороной этой медали являлось то, что, приобщившись к Ведомственным тайнам, мамлюки не могли вернуться к нормальной гражданской жизни, какая была бы им доступна после простой отсидки. Никто бы, конечно, не стал убивать их по истечении срока договора. В нынешние времена информационной открытости такие грязные и скандальные методы уже не практикуются. Но у Ведомства имелось множество других бескровных способов заставить человека продолжать сотрудничество с ним, как бы ни стремился тот обрести свободу…

– И как давно ты в мамлюки записался? – спросил я.

– Девять месяцев назад, – ответил электронщик. – После того, как три месяца в СИЗО отсидел и адвокат сказал мне, что по совокупности статей у меня такой срок наклевывается, что на волю я выйду только через четверть века. И то, если повезет, потому что «наверху» уже почти принято решение экстрадировать меня в Штаты. А там мне и вовсе сразу несколько пожизненных сроков реально светит. И все потому, что у нас с Америкой были тогда на носу какие-то важные переговоры, вот меня и хотели ей преподнести в качестве подарка. Сдать, одним словом, со всеми потрохами ни за хрен собачий! И когда я уже вконец отчаялся, вызывают меня, значит, на конфиденциальную встречу с вашим человеком. Хочешь, говорит он мне, остаток своей жизни принимать душ, не боясь, что при этом тебя всякий раз будут загибать раком и насиловать? Хочешь снова работать в сфере сетевых технологий, от которых тебя грозят отлучить на всю жизнь? Хочешь заниматься тем, чем ты прежде занимался, без опаски, что теперь тебя арестуют и отправят в колонию? Если хочешь, тогда держи договор, подпиши его здесь и здесь и продолжай оставаться человеком, а не бесправным, униженным животным… Прямо так и сказал, слово в слово. Еще бы я этого не хотел! Тут же, не выходя из комнаты, все бумаги и подписал. А через сутки был уже не в СИЗО, а в вашей учебке – той, что где-то за Уралом, в тайге находится. Такая вот печаль, в общем.

– В чем тебя обвиняли? – поинтересовался Вектор.

– Во многом. И за дело, честно говоря. – Мамлюк тяжко вздохнул и еще больше сник. – Глупо сегодня это отрицать. Что заслужил, то заслужил. Многие после Катастрофы занимались тем же, чем я. Но не у многих хватало дерзости работать с таким размахом. На экономической чехарде, что творилась тогда в стране и в мире, только ленивый бабло не стриг. Сколько я за последние шесть лет распотрошил всяких финансовых контор – и государственных, и частных, и наших, и зарубежных – теперь не счесть. А если законники на хвост садились, я сразу следы заметал – запускал программу прикрытия «ХИППИ». Она – моя гордость, мое фирменное ноу-хау, опередившее нынешние сетевые технологии лет этак на десять! Расшифровывается просто: «Хаос И Паника Пишут Историю». Вообще-то я обычно аккуратно работал и ничего нарочно не уничтожал. Но когда допускал ошибку и засвечивался, тут же обрушивал всю сеть, в которой наследил. Крепко так обрушивал, до самого основания. А бывало, доставалось и всей сетевой инфраструктуре, к которой я присасывался. Так в 2055 году в Америке случилось, когда я ее Министерство Транспорта разорил на очень кругленькую сумму. Ну и при этом малость облажался, после чего по привычке активировал «ХИППИ». Однако на сей раз все обернулось хуже, чем обычно. Гораздо хуже… Два авиалайнера разбились при посадке, три пассажирских и пять грузовых поездов сошли с рельсов, плюс ко всему три десятка серьезных аварий на автотранспорте и сотни, если не тысячи мелких… Еще в дюжине обесточенных метро разразилась паника с давкой и жертвами. Двое суток страну лихорадило, пока полностью не восстановили движение. В итоге – более трех тысяч погибших, около десяти тысяч раненых и ущерб на хрен знает сколько миллиардов долларов… В общем, попал я, и попал конкретно. Кражи со взломом в крупных размерах и сетевой вандализм мне еще могли спустить с рук. Терроризм и массовые убийства, ясен пень, уже нет… Даже удивительно, как после этого я еще полтора года на свободе прогулял…

Ну и дела! Вот так офисная крыса!.. Я покосился на Вектора. В его досье сказано, что за восемнадцать лет службы он совершил без малого полторы тысячи убийств. Включая в этот список не только непосредственных врагов государства и их приспешников, но и неизбежных при их устранении случайных жертв. Этот коротышка, которого Вектор мог при необходимости за полсекунды прикончить голыми руками, всего за двое суток угробил и покалечил столько народу, сколько не губил за свою карьеру ни один Ведомственный ликвидатор. Причем наш «слизняк» сделал это, не вставая со стула, с клавиатуры своего компа!

Не скажу, что после всего вышеуслышанного я проникся к мамлюку уважением, вовсе нет! Все-таки он был виновен пусть в непредумышленном, но массовом и ничем не оправданном убийстве мирных граждан. В Ведомстве тоже служат далеко не ангелы, но это не наши методы. Террор, какой мы порой учиняем противникам, всегда точечный, избирательный и, если можно так выразиться, воспитательный. Мы показываем врагам нашей страны, а также их укрывателям и покровителям, что идеи и принципы, каким они служат, – палка о двух концах, и что их кровь имеет такой же цвет и текучесть, как наша… И тем не менее, поведанная коротышкой история дала понять, что он гораздо ближе к нам по духу, нежели казалось на первый взгляд. Несмотря на небоевой вид этого парня, ему доводилось убивать и сеять зло. Он признавал это и в то же время не воспринимал свои фатальные ошибки как повод лезть в петлю. Хорошая черта характера. Надо полагать, мы сработаемся. Потому что под моим командованием он свои грехи явно не искупит, а наверняка еще и приумножит.

– Я помню тот американский транспортный кризис, – заметил я. – Однако не припоминаю, чтобы в нем каким-либо образом фигурировал российский хакер.

– Штатовские федералы нарочно засекретили эту информацию. Чтобы я думал, будто они подозревают кого-то другого, и не залег с перепугу на дно там, где им будет меня вовек не сыскать, – пояснил мамлюк. – Признаться, отчасти я на это купился и, выждав с годик, вновь взялся за старое. И вскоре попался в давно поставленный на меня капкан. Хорошо, что попался в России, потому что сунься я опять сдуру в Америку, там бы со мной по-другому разговаривали.

– Ну что ж, с тобой все ясно, – смягчил я наконец свой суровый командирский нрав. Чего нельзя было сказать о Векторе, по-прежнему глядящем на электронщика так, будто он являлся не нашим союзником, а недобитым врагом. Одним из тех, чьи трупы лежали сейчас вокруг нас. – Ладно, хорош трепаться, время дорого… Кстати, ты забыл представиться. Так как прикажешь нам тебя называть?

– Помпей.

– Помпей? Ты уверен?

– Да… А что не так?

– Забудь про Помпея! – решительно отринул я эту его идею. – Даже я не дорос до такого крутого имени, а, значит, тебе его подавно не носить. По крайней мере, у меня в команде. Окрестим тебя для начала, ну, скажем… А, ладно, позже что-нибудь придумаю. Пока же будешь временно откликаться на Мамлюка. Понял, Мамлюк?

– Да, понял.

– Вот и здорово! А теперь слушай мой первый приказ: пока мы прячем трупы, освободи на своем носильщике немного места. Столько, чтобы туда поместилась пара комплектов брони. Это возможно?

– Запросто! Найдем место, не проблема! – с готовностью откликнулся коротышка, довольный тем, что его зачислили в группу, пусть и без оперативного псевдонима, и поспешил к своему боту…

– …Я так понимаю, ты решил крутить шашни с Дровосеком в шкуре богомольца? – догадался Вектор, переворачивая очередной избавленный нами от доспехов труп, дабы я мог сфотографировать его со всех сторон.

– Эти парни, сами того не желая, упростили нам задачу, – ответил я. – Разыграть карту рыцаря было бы, конечно, практичнее, тем более что мы неплохо обкатали эту схему. Но есть в ней одно откровенно слабое звено, которое может нас подвести: двухступенчатая структура их организации. Чтобы встретиться с Дровосеком лично, я должен сначала получить визу у рыцарского Приора, что само по себе достаточно хлопотно. А он не даст мне ее без одобрения главы Ордена. И если по какой-то причине тот не выпишет нам санкцию, мы можем остаться ни с чем, даже будь согласие Приора у нас уже в кармане. С богомольцами в данном случае все проще. Секта – организация маленькая и простая, и ее глава сведет нас с Дровосеком напрямую, без посредников. Осталось лишь найти к Дьякону верный подход. И теперь он у меня имеется. Равно как сектантские доспехи, которыми нас щедро одарила фортуна.

– Что щедро – это факт, – согласился «мизантроп». – Даже есть из чего выбирать. Устраивать охоту на богомольцев специально ради доспехов было бы той еще морокой. А у нас и без нее дел невпроворот…

Наша главная секретная точка в Питере – «Ариозо» – располагалась так близко от бункера знаменитого торговца Федора Тимофеевича «Упыря», что мы могли бы при желании прокопать к нему подземный ход. Собственно говоря, такой ход был уже нами прорыт. Правда, диаметр его составлял всего миллиметр, и пользоваться им мог лишь наш миниатюрный бот-шпион «Симфила». Он же и прогрыз себе путь в убежище горбатого барыги, чтобы наблюдать и за ним, и за его клиентами, в которых тот не испытывал недостатка.

Засечь моего электронного соглядатая Упырь не мог. Во-первых, «Симфила» не показывалась у него в бункере сама, а, прячась в толще бетонной стены, высовывала наружу видеозонд длиной полсантиметра и толщиной всего пять микрон. А во-вторых, она не распознавалась ни одним даже самым высокочувствительным сканером, поскольку искусно маскировалась под безобидный сор вроде обрывка проволоки или металлической стружки. Которые никто не станет нарочно вырезать из бетона, дабы удостовериться, что за дрянь попала в него полвека назад при строительстве бункера.

Держать Федора Тимофеевича под неусыпным надзором было крайне полезно, поскольку к нему так или иначе сходились все местные бродяжьи тропки. Благодаря этому неофициальному источнику информации я заметно пополнил собранную мной в Зоне базу данных. Впрочем, речь сейчас пойдет не об Упыре, а о новом члене нашей группы, которого мы доставили на «Ариозо» после того, как отбили его у праведников вместе со всем его высокотехнологичным скарбом.

Маскировать входы на наши секретные точки под видом аномальных ловушек придумал еще мой предшественник – комбинатор, коему не повезло погибнуть во время прошлогодней Технореволюции. Плохо, что наша «мимикрия» не могла обмануть сталкерские детекторы аномалий. Нас выручало то, что настоящие ловушки часто меняли свои свойства и сами не всегда распознавались при помощи приборов. Вот почему сталкерам не хотелось идти проверять, что представляет собой растекшаяся над входом в «Ариозо» большая зеленая клякса: аномалию, разлитое здесь невесть кем токсичное вещество или голографический муляж, под которым скрывается тайный люк.

Отключив маскировку и открыв его, мы приказали боту спускаться вниз по колодцу. Носильщик безропотно трансформировался в некое подобие лифта и, перераспределив груз, через две минуты скрылся под землей. Мы последовали за ним, не забыв, разумеется, перед этим запереть за собой вход и снова спрятать его под фальшивую аномалию.

Внутри бункера было попросторнее, чем на остальных наших питерских точках – примерно как в пустом гараже для грузового автомобиля. Описывать здешнее убранство я не буду. Скажу лишь, что на «Ариозо» имелось все необходимое, чтобы мы могли просидеть тут пару недель, не выбираясь на поверхность, и наблюдать с помощью разбросанных по локации разведзондов за обстановкой в Сосновом Бору. Ну и, как я уже говорил, – шпионить за Упырем, без которого нам вряд ли удалось бы составить полноценную картину местной сталкерской жизни.

– И много у вас в Пятизонье таких убежищ? – полюбопытствовал Мамлюк после того, как осмотрелся, заострив внимание на установленном в бункере оборудовании. Судя по кислой мине, что появилась при этом на лице у коротышки, наша штатная техника ему откровенно не понравилась.

– Три точки здесь, также по три в Чернобыле, Новосибирске и Крыму, и две – в Москве, – ответил я и уточнил: – Прежде в Москве тоже было три точки, но одну из них два месяца назад рассекретили, и нам пришлось ее бросить.

– А какой сетевой протокол вы используете для поддержания связи между базами? – вновь осведомился наш дотошный эксперт.

– Какая связь, о чем ты? – удивился я. – Это же Пятизонье, не забыл? Энергетические аномалии и гиперпространственные тамбуры дают такие наводки на электронику, как будто мы находимся не на Земле, а на Меркурии, вблизи от Солнца. Относительно устойчивая связь возможна лишь между точками одной локации. Связь же между локациями искажена жуткими помехами, и говорить о ней всерьез, как о связи, просто смешно. Предоставили бы нам в распоряжение передатчики типа армейской системы «Актиния», тогда, конечно, все было бы тип-топ. Вот только наша операция слишком секретна и не обладает тем стратегическим размахом, чтобы для ее поддержки Ведомство развернуло вокруг Барьеров целую сеть мощнейших передающих станций.

– А почему в таком случае вы не вклинитесь в саму «Актинию» и не воспользуетесь ее мощностями? – не унимался Мамлюк. – Насколько я понимаю, уровень вашей подготовки должен это позволять.

– Ты правильно понимаешь, – похвалил я догадливого новичка. – Я давно взломал эту закрытую штабную сеть чистильщиков. Однако если я начну пользоваться ею регулярно изо дня в день, меня довольно скоро вычислят. Поэтому я подключаюсь к «Актинии» как можно реже: лишь для передачи отчетов Стратегу либо для прямых консультаций с ним в особо экстренных случаях.

– А что вы скажете, если я избавлю вас от этих ограничений и настрою вам через «Актинию» постоянную внешнюю сеть между всеми четырнадцатью вашими точками?

– Скажу, что ты выбрал правильный способ, чтобы произвести впечатление на босса, – честно признался я. – Но каким образом ты намерен обойти защиту «Актинии» на таком высоком уровне?

– Перекодирую ваш сигнал по более сложному алгоритму, раздроблю его на совсем мелкие составные части и пропущу через «поддувало».

– Через что?

– «Поддувало». Это специальная программа-буфер, в которой будет накапливаться предназначенная для отправки информация. Но передавать ее нам предстоит не отдельными пакетами, а мизерными порциями, и не самостоятельно, а лишь вместе с информацией чистильщиков. Образно говоря, наши ничтожно мелкие файлы-прилипалы станут цепляться к файлам-китам хозяина сети и незаметно плавать туда, куда нужно, под китовым брюхом. Правда, скорость работы нашей сети-паразита окажется небольшой, и данные из других локаций будут приходить к нам с задержкой. И все же согласитесь: медленная, но устойчивая связь так или иначе лучше, чем вообще никакая, верно?

Я был слегка обескуражен тем, как быстро этот тип нашел решение нашей главной на сегодня технической проблемы, даже не притронувшись к клавиатуре. Хотя удивляться тут в общем-то нечему. Я же сам выпросил у Стратега матерого эксперта по связи. И потому немудрено, что Мамлюк взялся прямо с порога тыкать меня носом в незнание мною тонкостей этой сложнейшей науки.

– Сколько понадобится времени на то, чтобы открыть это твое… «поддувало»? – спросил я.

– Часа полтора-два, – пожал плечами коротышка. – Могу заняться этим сразу, как только распакую чемоданы и настрою все нужное оборудование.

– Да-да, займись этим вопросом как можно скорее, – наказал я ему. – И если к вечеру я скачаю данные хотя бы из наших Чернобыльских серверов, обещаю: после ужина ты будешь вознагражден по-настоящему крутым оперативным псевдонимом.

Мамлюк оценил мою шутку вежливой улыбкой, но за работу взялся с похвальным усердием. И трудился в поте лица несколько часов кряду, отвлекаясь лишь на то, чтобы прямо на ходу глотнуть кофейку или сжевать бутерброд. Парню явно не терпелось доказать нам свою исключительную полезность, что сразу же повысило бы его рейтинг в глазах старших и более опытных сослуживцев. Иными словами, коротышка вел себя вполне естественно для новичка, стремящегося заслужить уважение пока что малознакомых ему товарищей по команде.

Развернутая им кипучая деятельность оставила, однако, без работы нас, так как мы не могли пользоваться оборудованием в процессе его апгрейда. Правда, Вектор и Астат быстро нашли себе занятие и, усевшись в дальнем углу бункера, приступили к чистке оружия и обмундирования. Я собрался тоже составить им компанию, но, подумав, решил потратить выпавшую на мою долю передышку более практично. А именно: посвятить неофита в детали нашей операции, пока тот занят рутинной и не обременительной для его мозгов сборкой и отладкой электроники. Разве только вспомогательные видеоматериалы по теме Мамлюку предстояло изучить уже самостоятельно – пока он копался в компьютерах, у меня не было к ним доступа.

– Твоя главная задача, для выполнения которой тебя сюда прислали, в целом проста, – начал я свой вводный инструктаж, – но в то же время именно от тебя будет зависеть успех всего нашего мероприятия. Все, что от тебя потребуется, – это в урочный день и час активировать по моему приказу нужную программу, похожую на те, с какими ты не раз имел дело…

Я едва не сказал «на свободе», но вовремя себя одернул и выразился корректнее:

– …С какими ты имел дело в прошлой жизни. У тебя будет время подробно ознакомиться с этой программой и, возможно, внести в нее какие-либо усовершенствования. И если в итоге после ее запуска кто-то из здешних плохих парней разорится и пойдет по миру, значит, мы не зря рисковали своими шкурами в этой аномальной дыре.

– Кто эти плохие парни и насколько большую сумму вы намерены с них стрясти? – оживился коротышка, распаковывая очередной контейнер с оборудованием.

– Наша цель – группа высокопрофессиональных иностранных агентов, работающих на международную коммерческую организацию Guarantee Of Defense and Support, или G.O.D.S. Официальная сфера деятельности этой компании: поддержание закона и порядка в зонах широкомасштабных стихийных бедствий. Количество которых, ты знаешь, после Катастрофы на планете выросло многократно. Довольно благородное занятие, но только на словах. На деле выходит иначе. Оплату услуг «гарантов» их клиент – пострадавшая от природного катаклизма страна, – как правило, производит с отсрочкой – после того, как выберется из разрухи и хаоса. Оплата принимается в любом приемлемом виде. А поскольку с деньгами у правительств бедствующих стран всегда туго, они с радостью рассчитываются с G.O.D.S. землей, природными ресурсами, акциями ведущих госпредприятий, торговыми и таможенными льготами и прочими подобными вещами…

– …И «гаранты» сразу обретают в этой стране большое политическое влияние, – догадался коротышка. – Неплохо придумано. И бабла наварить можно, и «левое» бабло отмыть, если понадобится.

– Все верно. Только этим занимается не G.O.D.S. как таковая, а тот, кто в действительности за ней стоит: ЦРУ, – уточнил я. – G.O.D.S. с ее благородными целями для Управления – всего лишь ширма. Тот же самый трюк оно планировало провернуть в Зоне. Уж тут-то ЦРУ было где развернуться, да вот законным путем этот номер у него не прошел. Мы знали о том, кому служат «гаранты», и поделились этим секретом с Украиной и Белоруссией. Им также не захотелось влетать в долги и потом продаваться с потрохами американским спецслужбам, поэтому G.O.D.S. получила от наших стран официальный отказ.

– …Но неофициально она сюда все-таки пробралась. Не под своим именем, конечно, а инкогнито.

– Да, и никто из нас не сомневался, что рано или поздно это произойдет. Появление в Пятизонье G.O.D.S. было предсказуемо, и мы готовились встретить ее со всеми подобающими почестями. Сегодня за ней стоят огромные деньги, часть из которых она с удовольствием вложила бы в любой перспективный проект, разрабатываемый под куполами Барьеров. Предвидя это, Ведомство готовилось подсунуть «гарантам» свой заманчивый сверхприбыльный объект для инвестирования. Разумеется, фальшивку – троянского коня, с помощью которого мы планировали получить доступ к банковским счетам G.O.D.S. и основательно их почистить. Все было на мази, но тут вдруг в поле зрения компании нарисовался Давид Талерман со своим Исгором и спутал нам все карты!

– Впервые слышу это имя.

– И немудрено. Его даже в Пятизонье слышали фактически единицы, хотя Талерман, он же Умник, проворачивает здесь такие дела, на какие ни Орден, ни Ковчег отродясь не замахивались… Давид Эдуардович Талерман – бывший сотрудник военно-научного центра «Светоч», покинувший его после того, как его идея выращивания гигантских колоний окультуренных металлорастений – искусственных Городищ или Исгоров, – была отвергнута из-за ее дороговизны и рискованности. Однако Умник не отчаялся и решил заняться Исгором сам, без участия военных.

– И какую же прибыль должны были принести ему окультуренные автоны и искусственные Городища?

– Довольно ощутимую, если довести процесс их выращивания до совершенства и получить на это патент. Представь, что любые детали, какие отливаются, вытачиваются или штампуются мировой металлургией, можно будет производить ценой гораздо меньших затрат и усилий, просто выращивая их по технологии Талермана, словно какие-нибудь фрукты. Причем с учетом высокой скорости роста металлорастений их плоды будут способны созревать за считаные минуты. Сразу же отпадет надобность во всяких сталелитейных и металлопрокатных заводах – гигантских, энергоемких, шумных и грязных. Второе перспективное применение данной технологии: быстрое возведение металлических каркасов любого размера и сложности. Это на несколько порядков ускорит строительство и улучшит качество новых зданий, особенно высотных. Как видишь, Умник в своих научных изысканиях далеко не идеалист и преследует вполне конкретную выгоду.

– Но в «Светоче» его гений тем не менее сильно недооценили?

– Тогда Исгор существовал только на бумаге и в голове Талермана, причем выглядел довольно безумной и дорогостоящей затеей. Если бы он потерпел фиаско, «Светоч» разорился бы, так что запрет на этот проект был наложен обоснованно. Впрочем, сегодня Умнику уже есть чем похвастаться. После нескольких неудачных попыток ему удалось возвести в Химках небольшое искусственное Городище на базе заброшенного военного полигона. Недавно я беседовал с тремя сталкерами, которые там побывали. Как им это удалось – долгая история, и я не буду тебя в нее посвящать. Скажу лишь, что один из этих сталкеров – сам Мерлин, – поэтому информация, которую они мне предоставили, наверняка точная. И чертовски полезная. Заполучив ее, мы были вынуждены пересмотреть свои планы насчет Талермана и его изобретения. Так вот, по словам Мерлина, сегодня для питания Химкинского Городища используется имеющийся на полигоне атомный реактор. Однако Давиду недостаточно его энергии, и в течение лета он планирует подключить Исгор к генератору собственного изобретения. Эта штука – Давид зовет ее «Кладезем» – будет обладать просто запредельной мощностью. В ее основе лежит энергия аномалий и артефактов Пятизонья, которую Талерману удалось выделить, аккумулировать и канализировать. Переход на новый источник питания заставит Городище в Химках вымахать до таких размеров, что оно погребет под собой весь север Московской локации. И тогда с Умником уже хочешь не хочешь, придется считаться. А вот как нам с ним быть – бомбить или договариваться, – мы еще не определились. Сначала нужно убедиться, что его заигрывание с неведомой энергией выгорит, а не накроется медным тазом. Разбомбить Исгор просто, но это слишком радикальный, никому не выгодный метод. Гораздо эффективнее перекупить Талермана и заставить его снова работать на нас. Но чтобы сделать это, необходимо прежде дискредитировать его нынешних спонсоров – G.O.D.S. И лучшего способа, чем обобрать их до нитки, в природе не существует. Чем все мы тут сейчас, собственно говоря, и занимаемся.

– А не слишком ли это опасная игра – разорять опекунов Умника? – засомневался Мамлюк. – Ведь если они поймут, что Давид больше не желает с ними сотрудничать, его же попросту пришьют и дело с концом. Типа в духе «так не доставайся же ты никому!».

– Если ты думаешь, что Талерман – некий хрестоматийный, витающий в облаках ученый-романтик, то ты глубоко заблуждаешься. Он вовсе не так безобиден, каким может показаться на словах. И вполне способен защитить себя не только от наемников, но и от целого полка чистильщиков. Скажу больше: сегодня я опасаюсь Талермана гораздо сильнее, чем его опекунов-«гарантов». Во-первых, потому что помимо Исгора и «Кладезя» он создал целый отряд уникальных боевых ботов. Каждый из них живуч и смертоносен настолько, что может в одиночку растерзать стадо местных биомехов. И все эти твари подчиняются лишь Давиду и больше никому. Во-вторых, в ходе работы над Исгором ему довелось завести дружбу с самым умным монстром Пятизонья – Трояном. Насколько я в курсе, эти двое довольно долго и взаимовыгодно сотрудничали. Так что стоит лишь первому свистнуть, как второй тут же примчится ему на подмогу. И, в-третьих, не так давно Умник обзавелся помощником, которого «Кладезь» наделил способностями, каких нет даже у самых крутых сталкеров, включая Мерлина. Этот человек… хотя вряд ли теперь его можно так назвать, не кто иной, как сам Алмазный Мангуст…

– Про него я кое-что слышал, – припомнил коротышка, продолжая слушать меня и одновременно делать свое дело. – Одна из местных легендарных личностей, которую Зона изуродовала самым извращенным способом: вживила в этого типа большие, с куриное яйцо, алмазы. После чего ему пришлось годами бегать от охотников за сокровищами, так как сам он воспользоваться ими тоже почему-то не мог… Прямо какая-то библейская притча, а не сталкерская байка.

– Да, о нем я и толкую, – подтвердил я. – И он – вовсе не мифический, а вполне реальный герой. Только с недавних пор никакой он не Алмазный, а просто Мангуст. Талерман излечил его от этой болезни и вдобавок научил новому трюку: телепортации в пределах Пятизонья без помощи гиперпространственных тамбуров. Как он это вытворяет, можешь посмотреть в нашем видеоархиве. Мне удалось дважды заснять процесс его телепортации: первый раз, когда он навестил таким образом Упыря – забавный ролик, к слову, – и второй раз, когда он пришел убивать меня на нашу московскую точку «Ларго» и не застал там никого. Ту самую точку, которая была им же и рассекречена.

– То есть вы хотите сказать, что Мангуст вас знает и может в любой момент разыскать вас и убить?! Даже здесь и сейчас?! – Мамлюк оторопел настолько, что отложил отвертку, которой в этот момент что-то прикручивал.

– Здесь – крайне маловероятно, – утешил я опешившего коротышку. – Насколько я понял, Мангуст телепортируется лишь в те места, какие ему известны, а на «Ариозо» он никогда не был и вообще не знает о ее существовании. Да и со мной он знаком лишь поверхностно: незадолго до того, как он присоединился к Талерману, у нас с Мангустом были кое-какие общие дела. А ищет он меня вовсе не из мести – просто пытается выслужиться перед Умником, дабы тот почаще отпускал его к живущей за Барьером семье. Мангусту может повезти со мной лишь в двух случаях: если он прознает, где я буду находиться в тот или иной промежуток времени, или же наткнется на меня чисто случайно. Как видишь, оба варианта дают нам с Мангустом мало шансов столкнуться на узкой дорожке. Особенно с учетом того, что я умею полностью видоизменять свою внешность.

– Странно. – Мамлюк недоуменно наморщил лоб. – Что-то тут не вяжется… Если вы предугадали появление Мангуста на точке «Ларго», то почему не устроили там западню и не убили его, а дали спокойно уйти… в смысле телепортироваться оттуда?

– Несмотря на то, что Мангуст опасен, он в нашей игре фигура приоритетная и потому до поры до времени неприкосновенная, – пояснил я. – Именно через Мангуста и его жену нам удалось выведать реквизиты банков, пользуясь услугами которых G.O.D.S. финансирует проект Умника. Без этой информации разработка нашей операции застопорилась бы. Это во-первых. Во-вторых, у нас есть рычаг давления на нашего «прыгуна» – его семья, чье нынешнее местонахождение нам известно. «Гаранты», конечно, тоже за ней присматривают. Но Мангуст знает о наших возможностях и потому будет нервничать и колебаться, если вдруг однажды мы вступим с ним в открытое противостояние. Ну и, в-третьих, этот человек – правая рука Талермана, которую мы, теоретически, можем выкрутить болевым приемом и тем самым принудить Давида к капитуляции. Надо только надавить на него умело и ни в коем случае не переусердствовать, потому что со сломанной рукой он может стать неадекватным и непредсказуемым. Пока же ему фартит и его Исгор развивается более-менее стабильно, поведение Умника в целом укладывается в наши прогнозы. Как и поведение Мангуста, хотя прогнозировать его действия, а тем более перемещения по Пятизонью намного сложнее. Кроме Исгора, я знаю лишь одно место, где он наверняка еще не раз объявится. И оно расположено отсюда буквально в ста шагах. Это – бункер Упыря, которому Мангуст, насколько я понял из их последней беседы, задолжал денег и которому он прежде постоянно сливал добытую им в Зоне информацию. Вот почему Упырь также представляет для нас большую ценность.

– Спасибо, теперь все понятно… И с чего вы планируете начать подбираться к банковским счетам G.O.D.S.?

– С визита к Дьякону. И не намерен это откладывать. Я отправлюсь к нему уже сегодняшней ночью.

– Что-то я не улавливаю связи между этим религиозным фанатиком и покровителями Талермана. Разве они знакомы или у них есть какие-то общие интересы?

– Нету, насколько я в курсе. Но это не имеет для нас значения. У Дьякона я возьму, фигурально выражаясь, ключ зажигания, который запустит двигатель нашей операции и стронет ее с места. И едва это произойдет, вернуться на исходную точку и начать все сначала будет уже невозможно…

Невозможно вернуться на исходную точку… Девиз, который я непременно выбил бы на своем гербе, будь у меня таковой. Лишь однажды мне посчастливилось исправить допущенную мной фатальную ошибку и начать жизнь заново, но цена, какую я за это заплатил, устроила бы далеко не каждого. Даже удивительно, что она вообще оказалась мне по карману…

Трудно сказать, согласился бы я сегодня добровольно сгореть заживо, но четыре года назад эта идея не выглядела такой уж дикой. Почему? Ну, во-первых, меня намеревались поджарить в исключительно научных целях умнейшие на планете люди, которые, разумеется, не были заинтересованы в моей гибели. А во-вторых, мой жизненный путь на тот момент уперся в глухой, непроходимый тупик, и иного способа выбраться из него, кроме как подвергнув себя экспериментальному самосожжению, я попросту не видел.

У каждого Наполеона и Гарри Каспарова есть свои Ватерлоо и «Deep Blue». Ареной моего судьбоносного поражения стал Габон, где я – оперативный агент Ведомства, – противостоял давно спевшемуся альянсу сразу трех игроков: ЦРУ, египтян из «Мухабарат аль-Харбии» и СОР Иордании. Гражданская война, охватившая Габон в 2054 году, являлась благодатной почвой для того, чтобы пополнить Ведомственные банковские счета, в чем я по долгу службы был большой специалист. И хоть чутье подсказывало мне поумерить амбиции, взять передышку и уступить этот лакомый пирог кому-нибудь из сослуживцев, я не прислушался к собственной интуиции.

А зря.

Несколько побед подряд, одержанных мной до этого в других концах света, вскружили мне голову. Вот я и решил, пока прет масть, занести в свой послужной список еще один плюсовой пунктик. Тем более что грубые политические игры Африки с их изначально простыми – практически хрестоматийными – раскладами не требовали от нашего брата-комбинатора особого напряжения ума и сил.

Допущенная мной на сей раз ошибка заключалась в одном: как бы я ни спешил, как бы ни рвался из кожи, мои противники меня опередили. Проведя в нашей игре весьма изящную дебютную комбинацию, они изловчились одним махом настроить против меня всех моих потенциальных союзников. Чем и определили свой дальнейший успех в этой партии. Приноровиться к ней и отыграть инициативу я не сумел при всем старании. И в итоге был досадным образом разоблачен, после чего едва унес ноги, бежав с позором из Габона под дружный хохот оперативников трех разведок, а также перекупленных ими моих бывших резидентов.

После столь сокрушительного фиаско и рассекречивания моей личности мне светила лишь работа каким-нибудь инструктором или консультантом в нашем учебном центре. Это в лучшем случае. А в худшем – бесславная и бесперспективная служба до пенсии в Ведомственной бухгалтерии или архиве. Ни то, ни другое меня категорически не устраивало. Особенно беря во внимание то, сколько времени, сил и нервов мне стоило дослужиться до должности комбинатора – командира оперативной группы отдела «Гермес». К тому же этот пост мог стать плацдармом для продвижения вверх по служебной лестнице – из взмыленной, пропыленной полевой грязи в полноценные, гладко выбритые штабные князи.

Я был и по сей день остаюсь ярым приверженцем заповеди, гласящей, что плох тот солдат, который не мечтает стать генералом. Ну, или на худой конец – полковником. Но ткните пальцем в любого другого сотрудника Ведомства, и вы с высокой вероятностью попадете в такого же фанатика своего специфического ремесла. Мы живем в нашем закрытом шпионском мире и считаем его единственным реальным миром на этой планете. И он – отнюдь не аллегория, ибо его законы позволяют нам много такого, что под страхом смерти не дозволено обычным людям. Вот почему все обитатели этого мира, включая меня, в той или иной степени поражены синдромом бога. И мы тяжко страдаем, когда повелевающие нами, более могущественные боги лишают нас наших полномочий. Один серьезный провал – и мы низведены до уровня простых смертных, коим навсегда отрезаны все пути в элитарный клуб, на самую вершину Олимпа.

Я потерпел непростительное поражение, прогневал верховных богов и был низвергнут ими на окраину моей вселенной. Где, пребывая в глубокой депрессии, начал влачить жалкое существование, когда мне неожиданно представилась возможность реабилитироваться. Вот только назвать ее удачей язык не поворачивался. За шанс вернуть себе все, что у меня отняли, я должен был пройти через натуральный ад. А затем, если повезет, вернуться оттуда живым и в здравом уме, после чего сразу приступить к долгому обучению по специальному курсу. Его программа являлась экспериментальной и была опробована до меня всего на пяти или шести подобных мне «добровольцах поневоле». В каждом случае ее успех носил переменный характер, и поэтому благополучное начало моей переподготовки отнюдь не гарантировало, что я переживу последующую пару лет в шкуре подопытного кролика.

Меня честно предупредили, что мне уготовано, если вдруг мое возвращение в строй сорвется из-за сбоя научной программы. Мне показали жертву такого сбоя, списанную в запас после полутора лет экспериментов. Это был изуродованный, безвозвратно сошедший с ума, седой инвалид, в коем я едва опознал парня, с которым мы когда-то учились на параллельных курсах Ведомственной учебки. Короче говоря, командование поступило со мной предельно честно: без обиняков дало понять, чем я рискую, подписывая контракт с теми, кто может превратить меня в неизлечимого калеку-идиота. Такого, которому не только файлы в архиве сортировать не дадут, но даже улицу подметать не доверят.

И тем не менее я согласился. Это был, пожалуй, самый смелый мой поступок в жизни, и он, как мне тогда казалось, того стоил. Я горел желанием стать прежним комбинатором и вернуться в настоящую игру по крутым ставкам, а не прозябать на задворках, документируя подвиги более успешных сослуживцев. И если ради этого меня заставляли сыграть в научный аналог русской рулетки, что ж, так тому и быть. В конце концов, разве работа, какой я занимался восемь лет до своего габонского провала, была сахаром и не грозила мне всякий раз скоропостижной смертью или увечьями?..

Мне повезло: я не пополнил собой статистику неудач ученых-экспериментаторов. И стал именно тем, кого они пытались из меня сотворить: одним из первых в мире редупликантов – оборотней, способных менять свой облик одним лишь усилием воли.

Я могу за считаные минуты полностью перестроить собственный организм на клеточном уровне посредством вживленных мне в тело уникальных наномодификаторов. Из-за биотехнологических ограничений я не могу перевоплотиться в женщину, ребенка, дряхлого старца или животное – только в мужчину от восемнадцати до семидесяти лет. Зато я умею менять, помимо собственного роста и комплекции, также тембр голоса и национальность – естественно, тоже в разумных пределах. Именно этому искусству – искусству глобального перевоплощения, – меня и обучали на протяжении двух лет, что были отпущены на мое перерождение и переподготовку.

Я не оговорился: иначе как перерождением произошедшие со мной метаморфозы назвать нельзя. Чтобы перекроить меня, обычного человека, в оборотня-редупликанта, мой организм пришлось подвергнуть сильнейшему болевому стрессу. Такому, после которого он, балансируя на грани смерти, начал отчаянную борьбу за жизнь – главное условие, при котором клеточные наномодификаторы могли прижиться в моем теле, восстановить поврежденные ткани и вернуть меня с того света. Крайне опасная процедура, потому что в случае неудачи тело попросту отторгло бы их. После чего я скончался бы в страшных муках от усугубленной ожогами обширной интоксикации.

Хвала всесильной науке и грамотно проведенным подготовительным тестам! Ученая братия не подкачала. И когда я, заполучив по ее приказу обширные ожоги в печи Ведомственного крематория, был помещен в реанимацию, мой многострадальный организм отреагировал так, как от него и требовалось. Он воспринял введенные мне наномодификаторы как спасительную панацею, быстро «породнился» с ними и призвал их на борьбу с моим недугом. Не прошло и суток, а я уже был совершенно здоров, и на моей коже не осталось ни единого следа от ожогов.

Ну разве не замечательно? И впрямь, ради обладания таким полезным даром стоило побывать в шкуре сказочного феникса, пускай я и не ощутил себя после воскрешения сколько-нибудь помолодевшим.

Но радость моя продлилась недолго. Когда ученые начали открывать мне иные грани моего нового таланта, выяснилось, что адская боль от ожогов никуда не ушла. Она всего лишь трансформировалась и затаилась во мне, чтобы оскалить свои клыки сразу, как только я приступлю к тренировкам навыков оборотня. Боль и стала моей расплатой за обретенный дар. Крайне полезный дар в моей работе, к которой я жаждал вернуться, но высасывающий из меня все соки, когда приходило время использовать его на практике.

Только боль, что сопровождала каждое мое перерождение, мешала мне создавать абсолютно точных двойников тех личностей, за которых я себя выдавал. Моего терпения хватало лишь на пять, максимум восемь минут трансформации, после чего я или падал в обморок или сдавался и прекращал самоистязание. Продолжить же дублирование конкретного человека даже после короткой паузы, увы, не удавалось. Пока я концентрировался, пытаясь возобновить прерванный процесс, незавершенный образ успевал «расплыться», и тогда все приходилось начинать заново. Поэтому, дабы сэкономить время и не подвергать себя лишним мучениям, я доделывал свои специфические художества при помощи обычного театрального грима. Точнее, тех его современных разновидностей на основе био– и нанотехнологий, что ныне облегчают и ускоряют работу гримеров голливудских киностудий.

Со временем я натренировался менять свои личины максимально быстро. Но вот привыкнуть к боли, научившись терпеть ее хотя бы на полминуты дольше, так и не сумел. Всякий раз при подобных метаморфозах клетки моего организма стонали от неестественных нагрузок и, казалось, были готовы вот-вот погибнуть все до единой. И тем не менее каким-то чудом этого не происходило. Надолго ли хватит их выдержки, ученые не имели представления. А может, имели, но не сообщили мне об этом, дабы не отравлять остаток моей жизни знанием сей горькой истины.

С тех пор, как я впервые видоизменил собственное тело до полной неузнаваемости, я утратил все шансы вернуть себе свой настоящий облик. Утратил так, как скульптор утрачивает возможность воссоздать из одной и той же глины одну и ту же статую, которую он по какой-либо причине уничтожил. И даже если мне удастся восстановить свою личность по старым голографическим отпечаткам, это буду уже не прежний я, а моя высококачественная биологическая копия, хоть и наделенная моим разумом.

Впрочем, невелика утрата для агента, который на протяжении полутора десятков лет каждодневно соблюдает строжайшую конспирацию. Довольно скоро я перестал скорбеть по своей оставшейся в прошлом оригинальной личине так же, как лишившийся пальца человек рано или поздно смиряется с этой потерей. Тем паче что в моем случае я все равно приобрел намного больше, нежели потерял.

Через два года после того, как я подписал с учеными контракт и побывал в печи крематория, меня восстановили в прежней должности и допустили к службе. А еще через год, когда я поднаторел в использовании своих новых талантов на практике и окончательно реабилитировался в глазах командования, оно забросило меня в Пятизонье – аномальный регион планеты, с которым, как выяснилось, у Ведомства были связаны далеко идущие планы…

И вот теперь, спустя год кропотливой подготовительной работы под куполами Барьера, я и моя группа наконец-то приступали к настоящему серьезному делу, от успеха которого зависело очень многое. В том числе и наши повышения, крупные денежные премии и прибавки к пенсии. До какой, однако, на нашей службе не так-то легко дожить – подвиг, который удается не каждому полевому оперативнику Ведомства…

…Сукин сын Мамлюк и впрямь сдержал свое слово! К вечеру у нас действительно появилась связь не только с Чернобыльскими, но и со всеми остальными нашими базами Пятизонья. Работающий в Выгребной Слободе Гаер был немало удивлен, когда мы «достучались» до него напрямую из далекого Питера. Это избавило нашего агента от рискованной командировки в Сосновый Бор, дабы доставить на «Ариозо» свежие данные о Дровосеке. Благодаря башковитому электронщику Гаер мог и дальше оставаться в Чернобыле, снабжая нас информацией в режиме онлайн.

– Твоя версия полностью подтвердилась, – доложил Гаер о результате своей трехдневной разведки на Обочине. – Дровосек в розницу не торгует и с незнакомыми клиентами не работает. Даже со знакомыми он ведет бизнес только по собственным правилам. Причем весьма жестким. Главное из них: если я доверял тебе вчера, это еще не значит, что продолжаю доверять сегодня; докажи, что сегодня тебе по-прежнему можно доверять, или проваливай к чертовой матери.

– Серьезный мужик, – заметил я с ухмылкой. – Этим он мне и нравится. Обожаю параноиков – у них со мной так много общего… Что говорят на Обочине по поводу его слабости к искусству? Удалось узнать, к какому именно?

– Ходят слухи, будто бы он тяготеет к живописи и вообще заядлый ее коллекционер. Собрал примерно тридцать или сорок полотен из тех музеев Москвы, какие угодили под Барьер и были разграблены после Катастрофы. Дровосек и сам тогда активно участвовал в грабежах и после не раз сокрушался, что не он первый добрался до Третьяковской галереи с ее филиалами и вытащил оттуда все тамошние «сливки». Поэтому в его коллекции так мало картин из Третьяковки. Да и те, что есть, не самые известные.

– Прекрасно! – оживился я. Если бы Мамлюк не одарил нас глобальной сетью, озвученная Гаером новость стала бы лучшей из всех сегодняшних новостей. Или нет, вру: никак не стала бы, поскольку без помощи Мамлюка она дошла бы до меня не раньше, чем через три дня. – Ты славно поработал, Гаер. Я непременно отмечу это в своем следующем отчете. А теперь у меня есть для тебя новое задание. Несложное, но весьма срочное. У тебя работает нанопринтер?

– Да, здесь он в полном порядке. Это у нас на «Морденте» принтер барахлит и оттенки путает, о чем я тебе уже трижды докладывал. А на «Фугетте» с ним проблем нет…

Широкоформатные нанопринтеры, которые стояли почти на всех наших точках, предназначались для замены и восстановления камуфляжного покрытия маскировочных накидок и комбезов. Напыляемый на них слой наноботов-хамелеонов перекрашивал их в нужный цвет и задавал поверхности необходимую текстуру. Или, говоря незамысловатым армейским языком, шершавость. То есть если в районе, который нам предстояло исползать на брюхе вдоль и поперек, преобладали песчаники, то покрытие нашего обмундирования имело цвет песка и внешне напоминало грубую наждачную бумагу. А при переходе в боевой режим оно подстраивалось под окружающую среду с еще большей точностью.

Но сейчас нанопринтер был нужен Гаеру для иной работы. Такой, которую вне Зоны сочли бы мошенничеством, займись он ею не для души, а с целью наживы.

– …Открой нашу общую энциклопедическую базу, – продолжал я вводить Гаера в курс новой задачи, – найди в ней каталог работ Третьяковской галереи и выбери оттуда самую качественную репродукцию, на которой изображена голая баба. Только смотри, чтобы она была не слишком крупная… в смысле не баба, а картина. И чтобы автором ее был художник с более-менее знакомой фамилией – это тоже важно. Затем возьми в каптерке простыню покрепче и при помощи нанопринтера перенеси на нее изображение в масштабе один к одному. Только не простым копированием, а… как бы это правильнее сказать?.. С соблюдением всех старинных художественных технологий… Понимаешь, о чем я?

– Понимаю, не дурак. Сначала заставлю наноботов облепить и перекрасить на простыне нити так, чтобы они стали толстыми и грубыми, как у льняного холста. Затем смоделирую на нем слой грунтовки. А поверх нее нанесу уже само изображение. Тоже, разумеется, по науке: мазки, чешуйки, трещинки, потеки, выцветшие оттенки, эффект старения и все такое. А для полной аутентичности грубо обкромсаю края холста ножом – так, будто картину из рамы в спешке вырезали.

– Твою мать, откуда такие глубокие познания? – поразился я.

– Как откуда? Зря я, что ли, в Выгребной Слободе столько времени проторчал? – ответил Гаер, явно довольный тем, что опять угодил боссу. – Когда я узнал про коллекцию картин Дровосека, сразу подался к здешним скупщикам антиквариата за консультацией. Кто еще, кроме них, знает на Обочине толк в живописи? Вот один из этих парней, чей папа был когда-то известным реставратором, меня и просветил – очень уж польстила ему моя любознательность. И как оседлал он своего любимого конька, насилу я от него отбился. Взялся всерьез учить меня, как правильно настоящие картины от конвейерных фотокопий отличать, дабы я к нему всякий мусор потом на продажу не таскал… И что мне делать после того, как я голую третьяковскую бабу на нанопринтере отпечатаю?

– Перешлешь мне на мини-комп ее изображение. Только не слишком четкое, любительского качества. Затем получишь инструкции, куда доставить картину. На этом пока все…

– Так что там насчет моего оперативного псевдонима? – робко напомнил о себе Мамлюк, когда я, переговорив с Гаером, взялся дотошно изучать фотографии убитых нами сегодня праведников. Не всех, а лишь тех двух, чьи головы остались после смерти на плечах. А в особенности – ублюдка по имени Цефон, на которого у нас в архиве отыскалось досье. Не слишком подробное, но и то хлеб.

– Ну да, разумеется, я про тебя не забыл, – заверил я коротышку. Пришлось слукавить, поскольку, если бы он не завел речь о моем обещании, сам бы я, погрузившись в работу, отложил решение этого вопроса на потом. Невелика беда, поотзывался бы еще два-три дня на Мамлюка, Помпей недоделанный!

– И… что? – с надеждой осведомился он и затаил дыхание в ожидании моего вердикта.

Я отвлекся от работы, наморщил лоб, неторопливо смерил Мамлюка взглядом с ног до головы, почесал макушку… В общем, продемонстрировал ему громадное напряжение командирской мысли, хотя на самом деле она напряглась не больше, чем при вычислении квадратного корня из девяти. И выдала ответ, адекватный количеству затраченных усилий:

– За твой сегодняшний вклад в наше великое дело и за твои выдающиеся таланты приказываю тебе прекратить именоваться Мамлюком и отзываться на новый псевдоним – Башка.

– Башка?! Вы уверены?!

– Да… А что не так?

– Э-э-э… нет, ничего… Просто подумал, что неверно вас расслышал, – замялся Башка, состроив такую недовольную мину, будто я не осчастливил его новым именем, а наложил на него дисциплинарное взыскание.

– Однако, вижу, что-то ты не слишком рад подарку. – Я притворно нахмурился. – В чем дело? Не доверяешь авторитарному решению босса? Хорошо, давай поступим иначе. Тебе наверняка объяснили в учебке, что у нас не чисто армейские порядки и что в полевых условиях каждый член оперативной группы имеет право совещательного голоса. А посему я обращаюсь ко всем присутствующим с просьбой высказаться касательно обсуждаемого вопроса. Итак, господа, прошу проголосовать: кому из вас нравится новое имя нашего эксперта по электронной разведке?

И я поднял вверх правую руку. Вектор с Астатом переглянулись, ухмыльнулись, кивнули и тоже высказались за.

– Крутое имя, – подыгрывая мне, добавил при этом Астат. – Сразу внушает уважение, не то что какой-то там Помпей. И я бы от такого имени не отказался, да только кто же мне его даст? Чтобы меня так нарекли, мне потребуется лишний килограмм мозгов нарастить.

Башка тоже дернул было рукой, но, надо отдать ему должное, не поднял ее и не стал кривить душой, делая вид, что всем доволен. Честный поступок. Еще один плюс к реноме коротышки, проходящему сейчас очередную командирскую проверку. Терпеть не могу у себя в команде подхалимов, и потому отрадно, что Башка не из таких.

– Кто против? – продолжил я опрос, опуская руку.

Рука Башки снова дернулась и снова не поднялась, хотя он по-прежнему выражал немое нежелание носить дарованный ему с барского плеча тулуп. Что ж, дополним парню характеристику: честный, но осторожный. Способен выразить несогласие, но более решительно протестовать не осмеливается. И это тоже ему в плюс – упрямцы, как и подхалимы, мне здесь ни к чему.

– Итак, подытожим, – заключил я. – Трое за и один воздержавшийся. Вопрос решен положительно и посему снят с повестки дня. Как видишь, Башка, ты зря переживал: босс и команда в восторге от твоего нового оперативного псевдонима. И, насколько я знаю Гаера, он тоже вряд ли проголосовал бы против. Так что отпразднуй это дело, пока есть время, потому что завтра у тебя начнутся суровые и беспросветные трудовые будни… Ладно, а теперь больше меня не отвлекай – босс должен подготовиться к внедрению в Пламенный Крест. А пока я меняю личину и зубрю Завет Дьякона, ты, Башка, перепрошей мини-комп этого Цефона и синхронизируй его с моим… – И, поморщившись, проворчал под нос: – Цефон! Ну что за имечко! И охота Дьякону давать своим людям такие идиотские псевдонимы?..

Глава 3

Каким главным талантом должен обладать работающий в поле оперативник-комбинатор вроде меня? Метко и быстро стрелять? Искусно маскироваться? Стойко сносить тяготы изматывающих многосуточных разведрейдов? Уметь следить за Объектом так, чтобы тот незаметно даже носом шмыгнуть не смог?..

Бесспорно, все эти навыки для меня важны и входят в обязательный курс обучения комбинаторов. Однако любой из моих нынешних помощников – Вектор, Астат или Гаер – обойдут меня в этих дисциплинах с большим отрывом. Лишь в одном они не могут со мной сравниться (не беря в расчет мой талант оборотня) – в умении запоминать уйму информации, анализировать ее, отсеивать ненужную и манипулировать той, какая остается и переходит в разряд стратегической.

Именно в этом состоит главная задача Ведомственных комбинаторов: оказавшись на месте, быстро вникнуть в ситуацию, раздобыть максимум полезных сведений, после чего перетасовать колоду событий по-своему и разыграть ее с пользой для себя. А меткая стрельба и маскировка – это уже как карта ляжет. Тем более, что я всегда держу на подхвате исполнителей, которым по долгу службы предписано делать всю грязную работу и обеспечивать мою безопасность.

Впрочем, вряд ли они считают, будто я рискую меньше их. Наоборот, когда я покидаю базу и выхожу в рейд, это значит, что мне предстоит стать центральной фигурой текущей операции. И одновременно – первой потенциальной мишенью для нашего врага. Мишенью, на которую он обрушит самый яростный огонь и у которой будет мало шансов уцелеть, если ее прикрытие оплошает. Или вообще никаких шансов, если обеспечить ей прикрытие окажется невозможно в принципе.

Именно по такому экстремальному варианту – сольному, без огневой поддержки, – мне предстояло сегодня работать. Движущиеся скрытно следом за мной Вектор и Астат могли защитить меня на пути к церкви Неопалимая Купина, куда я направлялся, и, вероятно, у ее стен. Но внутри святилища праведников я смогу полагаться только на самого себя. А также на тот багаж знаний, какой я загрузил себе в голову перед тем, как выйти навстречу очередной опасности.

Итак, сегодня меня звали Цефон, и внешне я не отличался от того праведника, которого вчера утром подстрелил у Барьера Астат. Вид у меня был грязный и потрепанный, а на распухшей левой половине лица красовалось несколько ссадин, синяков и один глубокий свежий шрам, залепленный хирургическим клеем из походной аптечки. Разумеется, никакого грима – все самое что ни на есть натуральное. Можно сказать, ручная выделка; плод совместного творчества двух мастеров этого дела – Астата и Вектора. Первый обработал мне физиономию металлическим наручнем от доспехов, а второй подправил результат его труда с помощью ножа. За тем, чтобы Дьякон убедился: я действительно побывал в серьезной передряге, о какой мне предстояло ему вскорости рассказать.

Глянув после этого на себя в зеркало, я лишь обреченно вздохнул. И утешился мыслью, что при следующей смене личины я избавлюсь от всех телесных повреждений. Если, конечно, не заполучу к тому времени новые, уже несовместимые с жизнью, и не выйду из игры самым досадным образом – вперед ногами.

Я знал о Цефоне немного. Он не был рядовым сектантом, о чем косвенно свидетельствовал сам факт наличия у нас его досье, составленного моим предшественником. Цефон принадлежал к той категории праведников, которых Дьякон выделял из своей паствы за особые заслуги и позволял называться его учениками. В переводе на язык армейской субординации Цефон считался в секте кем-то вроде командира взвода. В досье также говорилось, что пророк Пламенного Креста благосклонен к этому ученику настолько, что позволяет ему высказывать вслух свое мнение касательно политики Дьякона. В мини-компе воскрешенного мной мертвеца обнаружилась его переписка с другими учениками, в которой он просил их помочь ему уговорить Учителя провести кое-какие реформы. А конкретно: децентрализовать власть и создать несколько филиалов секты по всему Пятизонью. Возглавить их должны были, естественно, Цефон и подобные ему Дьяконовы любимчики.

Выступили ли они со своим рацпредложением, и если да, то что ответил им Дьякон, память трофейного мини-компа умалчивала. Однако я взял себе на заметку: раз Цефон без опаски обсуждал с собратьями довольно смелые политические прожекты, не боясь, что кто-то на него донесет, значит, он продолжал числиться у Дьякона на хорошем счету. А голосовые записи, которые ученик-реформатор оставлял себе в виде памяток на будущее, позволили мне определить его манеру речи и настроить в процессе редупликации аутентичный тембр голоса.

В последние месяцы чистильщики преследовали секту не слишком рьяно. И Дьякон осмелел настолько, что снова перебрался в свою штаб-квартиру, откуда его периодически изгоняли: в церковь Неопалимая Купина. Я приблизился к ней за час до рассвета и был остановлен дежурившими у ее стен часовыми. Смоделированный мною голос Цефона не вызвал у встретивших меня праведников подозрений. Внешность – вроде бы тоже. Хотя по их прохладному приему я смекнул, что рядовая братия относится к этому любимчику пророка без особой симпатии. И хорошо. Это значит, мне не придется балагурить здесь с каждым встречным и поперечным, рискуя проколоться на незнании каких-либо деталей Цефоновой биографии.

Я не намеревался болтаться по лагерю, разбитому рядом с церковью, на месте бывшего парка, и двинул прямиком к ней, нигде не задерживаясь. И все равно весть о моем прибытии меня опередила. Видимо, часовым был дан приказ доложить об этом Дьякону немедля, что они и сделали через Мю-фон сразу, как только меня пропустили. Я еще пересекал лагерь, а Учитель уже встречал меня, стоя в открытых церковных воротах со скрещенными на груди руками. Его кряжистая, полноватая фигура, озаренная сзади бледным светом десятков свечей, выглядела бы не так солидно, сойди он с крыльца на землю. Но он не сделал этого, и я, а также все, кто наблюдал за нами в столь ранний час, взирали на пророка подобающим образом – снизу вверх. И вдобавок гадали, в каком настроении он пробудился и какая участь меня вот-вот постигнет.

Являясь по сути клиническим психопатом, Дьякон был совершенно непредсказуем. И за его, казалось бы, внешним спокойствием в любой момент могла последовать вспышка ярости. Я приближался к этому человеку с ощущением, будто подносил факел к открытой пороховой бочке. Несмотря на мою осторожность и кропотливую подготовительную работу, в нашем общении с пророком всегда могла возникнуть шальная искра, которая сведет на нет все мои тактические замыслы. И с высокой вероятностью прикончит меня прямо на месте.

– Прости, Учитель!.. – Я не стал дожидаться, когда Дьякон заговорит со мной, и, пав перед крыльцом на колени, пополз вверх уже на четвереньках. – Прости и будь милосердным! Позволь мне прежде все тебе объяснить!..

– Две недели назад ты говорил мне те же самые слова, Цефон! – промолвил глава секты, укоризненно покачав головой. – И вот опять ты меня подвел! Второй раз подряд! И второй раз имеешь наглость взывать ко мне о милосердии!

Плохое начало. Я понятия не имел о том, что Цефон уже имел несчастье провиниться перед Учителем, и вдобавок совсем недавно. Это осложняло ситуацию даже для избранного ученика. Лишь тот факт, что меня не разоружили и не взяли под стражу, позволял надеяться, что пророк не планировал подвергать меня излишне суровому наказанию.

– …Однако, разумеется, я тебя выслушаю, – продолжал он, не проявляя пока явных признаков злобы. – Ибо разве справедливо вершить суд, даже не выведав, что помешало рабу божьему вновь исполнить возложенную на него миссию… Встань, Цефон! Идем внутрь, побеседуем о твоем проступке с глазу на глаз.

И, повернувшись ко мне спиной, степенной походкой возвратился в церковь. Я покосился исподлобья на следящих за мной сектантов, после чего поднялся с колен и безропотно последовал за Учителем в пропахшую ладаном его излюбленную обитель.

Внутри Неопалимой Купины присутствовали еще трое сектантов, которые, судя по их усталому виду, справляли здесь всенощную службу. По всем признакам – дежурную, поскольку Дьякон, чье лицо было заспанным, в ней участия явно не принимал. Его кабинет и опочивальня находились, видимо, за церковными кулисами – в ризнице или где-то еще, – но беседовать со мной он предпочел в главном храмовом зале. Приказав служителям удалиться, Учитель подозвал меня к начертанному на стене огромному распятью – центральному изображению среди здешних граффити, коими праведники расписали изнутри всю церковь, не дотянувшись разве что до ее сводов. И расписали, надо отдать им должное, весьма талантливо. С учетом, естественно, своих специфических представлений о вере. Так, к примеру, никаких мадонн с младенцами и пухлых амуров с арфами тут не наблюдалось в помине. Зато хватало ярких, выписанных с нарочитой натуралистичностью сцен из Откровения, где все меченосные ангелы носили доспехи исключительно черного цвета с нанесенными на них оранжевыми огненными крестами.

Само распятье также заметно отличалось от канонического. Христос на нем имел мускулистую фигуру атлета, а крест, на котором он висел, был объят пламенем, да таким жарким, как будто горящую древесину предварительно облили бензином. Лицо припекаемого сзади Спасителя было искажено гримасой дикой боли, а рот открыт в немом, обращенном к небесам вопле. Что, безусловно, придавало картине драматизма, но также расходилось с привычным образом кроткого великомученика.

Опустившись на колени и велев мне сделать то же самое по левую руку от него, Дьякон перекрестился и, не сводя взгляда с распятья, повелел:

– Поклянись пред ликом Пламенного Иисуса-воителя, мой нерадивый ученик, что поведаешь мне о своих прегрешениях все без утайки.

– Клянусь тебе, Учитель, пред ликом Пламенного Иисуса-воителя в том, что… – также осенив себя крестным знамением, немедля отозвался я. И слово в слово повторил за пророком все, что он сейчас сказал.

– Хорошо, – заключил тот. – А теперь рассказывай – я весь внимание…

Даже являйся я на самом деле верующим, Спасителю было бы трудно уличить меня в неискренности. Фактически я поведал о вчерашней стычке в карьере правду. Ту, что Цефон видел собственными глазами до того, как погиб. Я показал даже след от пули, что вскользь задела мне наплечник и сбила меня с ног. После этого документальная часть моей истории плавно перетекла в область художественного вымысла. Но такого, какой вполне мог оказаться истиной, кайся сейчас перед Дьяконом настоящий ученик, если бы он и впрямь выжил и унес от нас ноги.

Дырки от пули, что угодила Цефону в живот и убила его, на моем надеваемом под доспехи комбинезоне не было, так как я снял его с другого трупа. Согласно моей легенде, упав после касательного попадания в наплечник, я стукнулся со всего маху головой о камень, после чего отключился. Я – ненадолго, а вот мой Мю-фон, похоже, навсегда. И когда я пришел в себя, меня уже обыскивал один из напавших на нас головорезов, который опрометчиво счел меня мертвецом. Не дав ему опомниться и схватить «карташ», я сцепился с мародером врукопашную. Он полоснул меня по лицу ножом, но я все же изловчился и вырубил его подвернувшимся под руку камнем. А затем рванул наутек, потому что к нам уже спешили приятели оглушенного мной ублюдка.

Подобрав на ходу автомат кого-то из мертвых товарищей, я бежал со всех ног, метался между камнями и отстреливался наугад, но в конце концов удрал из карьера в пустошь. Скорее всего, я ни в кого не попал, а иначе преследователи обозлились бы и гнались бы за мной до тех пор, пока бы не настигли и не прикончили… Кто они такие? Рыцари Ордена Священного Узла, если судить по экипировке. Как сумели застать нас врасплох? Самому хотелось бы знать! Обрушились, будто гром среди ясного неба, ей-богу, мы даже глазом моргнуть не успели! Думается мне, есть у узловиков на том карьере схрон или потайная пещера, где они отсиживались, пока мы осматривали склоны и устраивали засаду. И убежище то будет нелишне поскорее найти и взорвать, поскольку тамошнее место давно нас кормит и повторение вчерашнего нападения нам не надобно…

– Значит, говоришь, человек из-за Барьера шел на встречу с Орденом! – пробормотал Дьякон, задумчиво пригладив бороду. – Да, скверно. Очень скверно! Возможно, мы действительно поступили опрометчиво. Но ведь мы не пролили ничью кровь, а Орден, вместо того чтобы попросить нас не вмешиваться, безо всякого предупреждения убил четырех наших братьев. Мы не вправе молча сносить подобные оскорбления! Кровь павших братьев вопиет об отмщении! Кто-то из людей приора Глеба за это не сегодня завтра дорого заплатит!

– Я готов привлечь к ответу любого узловика, на которого ты укажешь, Учитель! – с жаром вызвался я искупить свою вину. – Хоть самого приора Глеба! Хоть самого Хантера!..

С моей стороны это были чистой воды блеф и показуха. Я знал, что отмщение врагам считалось в Пламенном Кресте священной обязанностью, которую поручали лишь достойнейшим праведникам в знак особого к ним доверия Дьякона. И оно не распространялось на провинившихся, а тем паче провинившихся дважды кряду. И все же я был обязан попросить дать мне шанс поквитаться с Орденом и вернуть себе доброе имя. А иначе мое раскаяние выглядело бы неискренним, что еще больше подмочило бы мою репутацию в глазах Учителя.

Оставив мою мольбу без ответа, – зачем тратить время, разжевывая Цефону прописные истины? – он оперся на мое плечо и грузно поднялся с колен. Я не спешил этого делать. Когда наступит время, мне подадут нужный знак. А Дьякон, выйдя вперед, встал между мной и распятьем и важно задрал голову. Чем красноречиво намекал, что, отчитавшись в своих грехах перед Господом, теперь я обязан покаяться уже непосредственно перед его пророком. И раз первый не поразил меня громом, значит, мои оправдания его удовлетворили. А вот устроили ли они второго, трудно пока сказать. И если нет, тут уже одной быстрой и гуманной молнией дело не обойдется.

Для меня наступил переломный момент, но я припас в рукаве козырь, который намеревался с минуты на минуту выбросить и добиться того, зачем я вообще сюда пожаловал.

– Будь на твоем месте иной провинившийся единоверец, Цефон, – выдержав драматическую паузу, заговорил наконец Учитель, – я быстро определил бы по мере его грехов должное взыскание. Но сейчас я нахожусь в раздумьях о том, какую кару счесть для тебя справедливой. Легкую, потому что ты как-никак мой ученик, и я люблю тебя больше, нежели прочих собратьев по вере. Или, наоборот, мне предать тебя нарочито тяжким мучениям? Именно потому, что ты опять-таки мой ученик и, значит, спрос с тебя должен быть особый… Вот что думаю: дабы я не терзался сомнениями, ты сам выберешь себе наказание. На том и порешим, ибо не может Учитель быть беспристрастным судьей, вынося приговор своему ученику.

Неуклюжая хитрость, хотя чего еще ожидать от пастыря не привыкших много рассуждать фанатиков? Разумеется, выбор передо мной стоял чисто символический. В действительности жаждущий искупления Цефон мог выбрать себе только самую тяжелую кару. Это доказало бы Учителю, что дух ученика по-прежнему крепок, а дальше все зависело лишь от настроения пророка. И если мой ответ сделает его благодушным, я смогу рассчитывать если не на отмену, то хотя бы на смягчение приговора.

Однако у меня имелось на сей счет третье мнение, которое должно было стать для Дьякона сюрпризом.

– Огромное тебе спасибо, Учитель, – поблагодарил я своего палача, смиренно склонив голову. – Ты оказал мне честь, и я восхищен твоей великой милостью. Но если ты не против, то за утрату твоего ко мне доверия я хотел бы, чтобы ты наложил на меня особую епитимью.

– Вот как? – удивился пророк. – И ты уже выбрал, какую именно?

– О, да! Она безмерно тяжела, и если я с ней не справлюсь, то готов умереть самой страшной смертью, какую ты только мне придумаешь. Если, конечно, в случае неудачи я останусь в живых, что у меня вряд ли получится.

– Любопытное предложение. – Дьякон посмотрел на меня с хитрым, оценивающим прищуром и вновь пригладил бороду. – И что же это за такая суровая епитимья?

– Раз я не имею права отомстить Священному Узлу за погибших единоверцев, – приступил я к изложению своей идеи, – то позволь мне раздобыть новое оружие для тех наших братьев, какие бросят вызов приору Глебу и его орденским псам.

– Оружие? – переспросил пророк. Я воодушевленно кивнул. – Ну что ж, оружие нам сегодня позарез необходимо, это верно. Никак не меньше полусотни стволов. А лучше бы еще больше. И долго ты намерен охотиться в одиночку на еретиков, чтобы собрать так много автоматов? Да к тому же непременно новых, как ты сам только что мне пообещал.

– Я готов убить столько еретиков, сколько ты прикажешь, Учитель! – ответил я с волнительной дрожью в голосе. – И не ради оружия, а исключительно во имя нашей великой веры! А пятьдесят новых стволов – или больше, если повезет! – я приобрету у нашего обычного поставщика. И, конечно же, доставлю товар туда, куда ты мне велишь.

Я знал, как зовут упомянутого мной местного оружейного барона, который и был тем самым любителем живописи, о каком я недавно упоминал. Но я сомневался, что Цефон посвящен в коммерческие тайны пророка. И потому во избежание ненужных подозрений предпочел не называть ему имени этого человека.

– Так-та-а-ак! – Дьякон нахмурился и грозно навис надо мной. Что ему никогда не удалось бы, не стой я перед ним на коленях. – И как это прикажешь понимать?! У тебя что, есть от нас, твоих единоверцев, какие-то секреты? Например, крупный счет в банке? Или тайник с артефактами, которые ты собирал втихаря от нас долгое время? Или иные богатства, какими ты не поделился бы с братьями, не грози я тебе мучительной карой?

– Нет-нет, Учитель! – Я отчаянно замахал руками и замотал головой. – Прости, что заставил тебя так плохо обо мне подумать! Клянусь, сейчас я все тебе объясню!

– Да уж, изволь постараться!

– Нет у меня никаких банковских счетов и тайников, Господом Богом клянусь! Просто я знаю место, где закопана одна картина. Старинная и, наверное, очень ценная! И если ее выкопать и продать на Обочине, этих денег нам должно хватить на партию оружия. А может, на большую партию, если поторговаться.

– Ты прознал, где закопана ценная картина, но до сих пор не выкопал ее и не принес нам. Почему?

– Тут такое дело, Учитель… Ведь это же я сам ее и закопал.

– Что-о-о?! И после этого тебе хватает наглости клясться пред ликом Пламенного Иисуса-воителя в том, что у тебя нет никаких тайников?! – Дьякон начинал свирепеть, но пока контролировал свой гнев. Видимо, моя тайна его заинтриговала, и, прежде чем спускать на меня собак, ему хотелось узнать ее до конца.

– Погоди, Учитель, сейчас ты поймешь, почему я так поступил!.. Я наткнулся на ту картину в Москве, среди развалин на Крымском Валу! Потом я узнал, что раньше там была какая-то не то выставка, не то галерея…

– Третьяковская?

– Возможно, не помню… Короче говоря, гнались тогда за мной биомехи, и я решил от них там скрыться. Забился в какую-то щель, а в ней – плита обвалившаяся… вот!

– А под плитой – картина? – Кажется, пророк начинал-таки терять терпение.

– Истинно так! Твоя правда, Учитель! Лишь уголок резной позолоченной рамы торчит, едва заметить можно. А не залезь я в щель, то и вовсе того уголка не увидел бы. Гляжу, значит, и смекаю, что в такой-то раме всякое барахло на стену вешать не будут. И потому мне надо эту штуку непременно откопать, посмотреть и забрать, если, конечно, в ней есть ценность. Картинка на вид и впрямь была недешевой: вся такая солидная, увесистая, настоящими красками намалеванная… Прямо как в музее… где я, в общем-то, и был, правда, тогда еще об этом не подозревал. Только вот не осмелился я такую картину унести к единоверцам. Слишком греховной она была, чтобы оскорблять ею наш храм, а также веру и чувства. Настолько греховной, что мне ее даже в руки стало брать противно, не то что смотреть на нее.

– Да неужели? – Бородач ухмыльнулся. – И что же такого греховного там было нарисовано?

– Прямо даже не знаю, Учитель, смею ли я описывать тебе подобные мерзости в этих священных стенах.

– Кому-нибудь другому, конечно, не смеешь, но мне – можно. – Дьякон одобряюще, по-отечески похлопал меня по плечу. – Разве ты забыл, что я не только твой наставник, но и исповедник? И грехи, в каких ты мне сознаешься, становятся наполовину искупленными еще до того, как я тебе их отпущу?

– Что ты, Учитель! Разве можно о таком забыть? Спасибо тебе! Спасибо за все! – Как ни было мне противно, но я, пребывая в ипостаси праведника, не преминул схватить своего возлюбленного пророка за руку и облобызать ее.

И до чего порой не опустишься на этой проклятой службе!

– Ладно, ладно, Цефон! Будет тебе! – незлобиво пожурил меня Дьякон, выдергивая длань из моих цепких пальцев. – Давай уже, кайся! Не бойся, никто нас тут не услышит!.. Так что там было на картине-то? И кто ее автор?

– Кто автор, на ней не написано. И немудрено: любой бы на его месте постеснялся свою фамилию под двумя бесстыжими голыми бабами оставлять! – ответил я, воровато оглядевшись и понизив голос до полушепота. – Одна баба белая, вторая – негритянка! Купаются в мелком бассейне, и черная баба – тьфу, срамота! – гладит белой ногу. Ума не приложу, как в старину художники вообще осмеливались этакое рисовать! Креста на них, что ли, не было? И куда только инквизиция смотрела?

Пророк наморщил лоб, явно пытаясь припомнить известное ему музейное полотно, подходящее под мое лаконичное описание. Но я был готов поспорить, что в культурном багаже бывшего байкера, коим до Катастрофы являлся Дьякон, творчество русского художника Карла Брюллова было представлено крайне скупо. Либо, что еще вероятнее, не представлено вовсе. Хотя я-то чем лучше? До сегодняшнего дня я мог назвать по памяти лишь одну его картину, самую известную: «Последний день Помпеи». Возможно, если бы напряг мозги, припомнил бы еще эту… как ее… «Наездницу». Или «Всадницу»?.. Ладно, не суть важно. И лишь благодаря Гаеру этим утром куцый список известных мне работ Брюллова пополнился еще одной его картиной: «Вирсавией».

Надо отметить, Гаер и тут поработал на славу. Он нашел и подделал картину, идеально подпадающую под мои требования. Теперь понятно, почему я наказал ему подобрать для нашей аферы изображение именно обнаженной натуры? Разумеется, я делал это вовсе не ради хохмы, а чтобы оправдаться перед Учителем. И, не моргнув глазом, ответить ему, почему я не передал картину Пламенному Кресту сразу, как только ее нашел.

Второе условие, которое Гаер учел в своих поисках – известное имя художника, – также не подкачало. Знаток живописи Дровосек наверняка подкован в творчестве Брюллова лучше нас с Дьяконом вместе взятых. И «Вирсавия» должна была стать для оружейного барона лакомой приманкой. Безусловно, мы подстраховались. Гаер взял у знакомого скупщика антиквариата перечень картин из Третьяковки, которые после Катастрофы считались безвозвратно утраченными. И чьи названия не всплывали ни на черном рынке, ни среди подпольных коллекционеров. «Вирсавия» принадлежала к таким канувшим в небытие шедеврам. И Дровосек не мог ею не заинтересоваться. Другой вопрос, что он моментально раскусит подделку, но в данную минуту это меня не волновало. Я пока что забрасывал блесну, и сверкала она ничуть не хуже настоящей рыбешки.

Как и предполагалось, пророк не сумел вспомнить картину, где наличествовали бы две голые купающиеся женщины, вдобавок принадлежащие к разным расам. Я не стал дожидаться, что он на сей счет скажет, и, немного помолчав, продолжал оправдываться:

– Теперь ты понимаешь, Учитель, почему я решил зарыть свою находку в землю неподалеку от того места, где ее нашел. Вырезал ее из рамы, чтобы яму поменьше копать пришлось, свернул в рулон, затолкал в обрезок железной трубы и закопал это исчадие греха в парке Горького.

– А почему не сжег или хотя бы не разорвал сию срамоту на мелкие кусочки и не развеял их по ветру? – с коварным прищуром полюбопытствовал Дьякон.

– Так это же… Хотел поначалу, но не смог… – Я изобразил растерянность, хотя в действительности у меня был готов ответ и на этот провокационный вопрос. – Каюсь, Учитель: рука не поднялась ту картину уничтожить. Подумал, а вдруг ее рисовал кто-то из мастеров, которые ватиканские соборы и прочие знаменитые церкви разукрашивали? Представил, как их освященные самим римским папой пальцы касались вот этой вещи, какую я держу, и аж затрясло всего от страха. Кто я такой, чтобы уничтожать реликвию, которая старше меня на двести или триста лет? Вот почему решил просто похоронить ее в земле да забыть о ней навсегда. Знаю, что все равно согрешил, но иначе не мог… Умоляю, Учитель, скажи, что ты мне веришь! Сам посуди: желай я нажиться на этом, зачем мне закапывать картину и хранить ее в земле столько времени? Не проще было бы сразу отнести ее на Обочину и продать тамошним скупщикам?

– Ты поступил совершенно правильно, Цефон. И я рад, что у тебя хватило тогда ума не погубить эту историческую вещь. – Дьякон одарил меня добродушной улыбкой, однако его взгляд мне не понравился. Слегка отрешенный, многозначительный взгляд, какой бывает у человека, когда он говорит одно, но думает при этом совсем иное. – Разумеется, я тебе верю, а как же иначе? И то, что ты вовремя вспомнил об этой картине, мне по душе. Греховная картина, как и грешник-человек, также может искупить свое преступление, какое она совершила, нарушив своим существованием дарованные нам Господом священные заповеди. Конечно, она искупит не полностью, а лишь частично. Но разве мы не простим ей нанесенное Пламенному Кресту оскорбление, если эта реликвия поможет нам заполучить оружие для борьбы с неверными? Простим! И милосердно даруем ей жизнь, передав человеку, который, искренне заблуждаясь, видит красоту в той мерзостности, какая там изображена.

Ловко выкрутился, черт бородатый! Не менее ловко, чем я. Надо же до такого додуматься: покаянная картина, искупающая своей продажей собственную греховную сущность! На основании такой казуистики Дьякон мог бы даже махровой порнографией спекулировать. А что? Да запросто! Всего-то дел: объявить, будто она искупает свои грехи перед человечеством, помогая секте вести ее нескончаемую Священную войну…

– …Как жаль, что тебе неведомо название полотна и имя мастера, который его написал, – с досадой заметил пророк. – Уверен, это помогло бы мне решить вопрос с твоей епитимьей.

– Быть может, Учитель, тебе поможет фотоснимок картины, который я сделал перед тем, как закопать ее в парке Горького? – предложил я.

– Час от часу не легче! – всплеснув руками, воскликнул Дьякон. – И когда ты, паршивец, собирался рассказать мне об этом своем прегрешении?

– Но ведь моя исповедь еще не закончена, разве не так, Учитель? – заюлил я, подобострастно глядя ублюдку в глаза. – Вот я и каюсь тебе в этом сейчас. Ты же сам учил меня, что на исповеди важно соблюдать порядок и что нельзя вываливать на голову исповедника все свои грехи разом, как из мешка…

– Когда это я тебя такому учил? Что-то не припоминаю. – Бородач на миг задумался, но потом махнул рукой: – А, ладно, может, и учил, почему нет? Давай сюда свою фотографию и иди. Буду думать, как мне с тобой быть.

– Как прикажешь, Учитель! – Я вынул из поясного чехла мини-комп Цефона, но прежде чем открыть нужный файл и передать Дьякону «вещдок», напомнил: – А что мне делать с последним грехом? Ты отпустишь его или прибавишь к тем, какие я искуплю епитимьей?

– Хорошо, уговорил: этот мелкий грех я, так уж и быть, тебе отпущу. – Было заметно, что пророку не терпится от меня избавиться. Как хотелось надеяться, затем, дабы не мешкая связаться с Дровосеком. – Итак, мой ученик, ответь: зачем ты сфотографировал и потом носил с собой сей бесстыдный снимок?

– Ну, понимаешь, Учитель, просто иногда по ночам меня посещают разные греховные мысли. И когда их накапливается слишком много, они начинают меня одолевать. После чего я…

– После чего ты глядишь на это фото и занимаешься втихаря рукоблудием? – нетерпеливо перебил меня пророк, сжав мои пространные оправдания в один короткий, четкий тезис.

– Да, Учитель. – У меня не оставалось иного выхода, как признать этот тезис справедливым.

– Но ты искренне раскаиваешься в содеянном, не правда ли?

– Все душой, Учитель! Раскаиваюсь и прошу у Господа и у тебя прощения.

– Вот и хорошо! – похвалил меня Дьякон и подытожил: – Раз раскаиваешься, значит, волей, данной мне Пламенным Иисусом-воителем, я отпускаю тебе этот малый на фоне прочих твоих проступков грех. Ты полностью искупишь его, когда выйдешь из церкви, встанешь перед ней на колени и прочтешь вслух пятьдесят раз подряд «Меч Господень», а затем еще тридцать раз – «Пусть сгинут нечестивцы!» Да будет так! Аминь! Ступай с богом, мой ученик. Но не уходи далеко. Возможно, скоро я вновь тебя призову и оглашу мое решение насчет твоей епитимьи…

Глава 4

Указанные мне к прочтению молитвы отсутствовали в официальных церковных молитвословах, поскольку были придуманы самим Дьяконом и имели хождение лишь среди его воинственной паствы. Как правило, вдохновение накатывало на пророка лишь в ходе его экзальтированных проповедей, в другое же время музы посещали его не слишком охотно. Видимо, поэтому за всю историю своей секты он насочинял от силы дюжину молитв. Да и те были короткие и мало чем отличались одна от другой – моя тренированная память выучила все до одной за считаные минуты.

Однако, когда чтение молитв назначалось в качестве наказания, их краткость компенсировалась внушительным количеством повторов. И халтурить при этом строго-настрого воспрещалось. Декламировать Дьяконовы вирши праведнику следовало столь же прилежно, как школьнику – стихи на уроках литературы: громко, с чувством, с толком, с расстановкой. А иначе Учитель мог разгневаться и заставить нерадивого «отрока» вести счет прочитанных молитв сначала.

Выйдя из храма, я повернулся лицом к его главным воротам, принял коленопреклоненную позу и приступил к чтению. Трофейные четки помогали мне не сбиться со счета, а профессиональные навыки – обдумывать попутно варианты развития событий и стратегию моих дальнейших действий.

(Дьякон ни разу не упомянул настоящего имени Дровосека и умолчал о его тяге к прекрасному. Стало быть, Цефон не был посвящен в такие подробности. Не прояви я осторожность, мне пришлось бы оправдываться, откуда я обо всем этом знаю. Разумный был ход. Лишние подозрения мне ни к чему – я и без того балансирую на грани со своей «Вирсавией». И то, что меня до сих пор не взяли под стражу, говорит о том, что первый раунд моей игры с Пламенным Крестом я выиграл.

Начало второго – и, если повезет, последнего раунда – зависит от того, насколько хорошо Башка синхронизировал мой мини-комп с мини-компом Цефона. Впрочем, после того, как коротышка обвел вокруг пальца армейских связистов, в его профессионализме больше сомнений нет.

Дьякон может переслать Дровосеку фотокопию двумя способами: с мини-компа Цефона или скачав предварительно файл себе. Во втором случае пророк заполучит вместе с «Вирсавией» программу-шпиона, которая также поможет мне перехватить его переговоры с оружейным бароном. А в будущем – позволит нам держать главу секты под наблюдением…)

Хитрый Дьякон предпочел первый вариант. Это меня огорчило, так как я упустил отличную возможность убить одним выстрелом двух зайцев. Ну да хрен с ним, со вторым! Ушел так ушел – разделаюсь сначала с первой подстреленной добычей. Тем паче на прицеле у моего электронного лазутчика маячила еще одна перспективная жертва.

Читая молитвы и отвешивая поклоны, я не мог воспользоваться спрятанным под одеждой вторым мини-компом. Но перехватываемые им данные были мне доступны, поскольку они транслировались на выносной дисплей. Он представлял собой контактную линзу, вставленную мне в левый глаз – тот, что почти целиком был сокрыт под опухшими от побоев веками. Через линзу мне на сетчатку проецировалась информация, которую я периодически получал от Астата и Вектора. В настоящий момент они лежали на позициях в трехстах метрах от церкви и видели меня, молящегося, вполне отчетливо. Что они при этом думали, я мог только догадываться – мы не имеем привычки вести отвлеченные разговоры в ходе операции. Но будь я сейчас на их месте, меня наверняка забавлял бы вид согбенного в дурацкой позе и кланяющегося, как болванчик, босса.

Пророк и Дровосек поддерживали между собой связь, даже находясь в разных локациях – технические возможности последнего это позволяли, – и общались друг с другом на «ты». Но их переписка была исключительно деловой и не затрагивала личных тем, без чего не обошлись бы в разговоре старые добрые знакомые.

Дьякон, видимо, слышал о любви собеседника к живописи, но не был уверен, так ли это на самом деле. И потому, обменявшись с Дровосеком паролями, перво-наперво поинтересовался, правда ли, что он знает толк в картинах и собирает их? Тот не стал делать из своего хобби секрета и подтвердил: да, верно, есть у него в крови такая страстишка. После чего пророк опять поинтересовался, что мог бы предложить ему Дровосек в обмен на это, и переслал ему фотокопию «Вирсавии».

Я затаил дыхание. Каналы связи такого параноика, как Дровосек, надежно перекрыты многоуровневыми брандмауэрами и высококачественными антивирусными фильтрами. Нашей программе-шпиону будет не в пример сложнее проникнуть в компьютерную сеть торговца оружием, нежели в мини-комп Дьякона. Однако вскоре после того, как пророк отправил файл, со мной вышел на контакт отслеживающий его переправку Башка. Он заверил меня, что все в порядке: вирус внедрился, не вызвав в стане врага панику. По словам Башки, у Дровосека стояла система защиты данных, используемая в ВМФ, причем устаревшая на одно поколение. Что косвенно подтверждало версию о том, будто барон переправляет в Зону контрабандный товар на военных кораблях через Балтийское и Черное моря. Но пока это открытие меня не интересовало. Мы заложили под обрабатываемый нами Объект еще одну бомбу – вот чему следовало сейчас радоваться.

Дьякон получил ответ примерно через минуту. Дровосек писал: если его экспертиза подтвердит, что Брюллов – подлинный, значит, Пламенный Крест гарантированно получит за него на выбор или сотню ИПК, или полторы сотни ИПП «Шторм». Предложение было намного выгоднее того, на какое изначально рассчитывал покупатель, но он предпочел об этом не заикаться. Впрочем, торговаться пророк тоже не стал. Отписал, что такие условия его устраивают, после чего приступил к обсуждению с продавцом технических деталей сделки.

«Жди моих курьеров примерно через двое суток, – известил своего делового партнера Дьякон. – Картина будет с ними. Гарантировать ее подлинность на сто процентов не могу, но место, где ее обнаружили, указывает на то, что это не подделка. При возникновения какой-либо накладки сразу тебя предупрежу».

«Понял тебя, – подтвердил Дровосек. – Присылай, как обычно, не больше трех человек. Если картина окажется подлинной, я выпишу тебе пропуск на мои питерские склады, и ты сможешь забрать груз сразу, как только там появишься. Дальнейшая транспортировка груза – твоя проблема».

«С этой проблемой как-нибудь справлюсь, – заверил его Дьякон. – Какой именно товар выберу, еще не решил, но когда мои посланники до тебя доберутся, им будет об этом уже известно. На данный момент все. Если ко мне больше нет вопросов, тогда до связи»…

Я дочитывал последние молитвы и радовался обнадеживающим новостям, когда мимо меня в Неопалимую Купину взбежали по ступенькам трое праведников. Их торопливая походка давала понять, что они вызваны Учителем в срочном порядке. А срочным у него могло быть сейчас только одно дело – мое. И все бы ничего, но интуиция заставила меня навострить уши…

(После торговых переговоров в храм немедля прибывают трое сектантов. В условиях Дровосека также сказано о трех посредниках, коих должен прислать к нему покупатель. И если я не ошибся, именно этим парням поручат сопровождать меня в Москву для выкапывания «Вирсавии». Но тогда вместе со мной всех нас насчитывается уже четверо! Не сказать, что это выглядит чересчур подозрительно, ведь один из нашей компании может и не пойти на встречу с Дровосеком. Но тревожный звоночек прозвенел, и игнорировать его сигнал я не вправе…)

Не желая делать скоропалительных выводов, я решил сначала дождаться, когда Учитель призовет меня для оглашения приговора. Тогда-то все и выяснится окончательно. А пока беспочвенные подозрения лишь сбивали меня с мысли. Завершив искупление, я трижды перекрестился, поднялся с колен и продолжил отираться близ церковного крыльца, полагая, что мне недолго осталось томиться без дела.

Так и вышло. Действительно, вскоре я был вновь приглашен в храм. А когда спустя четверть часа покинул его в сопровождении троицы единоверцев, голова у меня прямо-таки гудела от нехороших догадок. Их враз накопилось столько, что я почти не сомневался в том, что эта встреча с Учителем была для Цефона последней. Хотя сам коварный Дьякон, естественно, не обмолвился ему об этом даже полунамеком.

Прежде всего он поставил меня перед фактом, что мой мини-комп пришлось сжечь. По вполне очевидной причине: после долгого хранения на нем греховной картины он пропитался скверной еще больше, чем носовой платок гриппозного больного – соплями. Безусловно, я тут же рассыпался перед пророком в благодарностях. Да и как было его не благодарить? Сам-то я вряд ли раскусил бы бесовскую сущность этой вещи. И, кабы не Учитель, продолжал бы дальше страдать в лучах ее черной ауры. Хоть я и не настаивал, останки преданного аутодафе мини-компа были брошены мне под ноги в качестве доказательства. Впрочем, я узнал о его смерти еще до того, как меня вызвали в храм. Это выяснилось, когда внезапно пропал сигнал, по которому я отслеживал переговоры Дьякона с Дровосеком.

А потом стало еще интереснее. Я думал, Учитель порадует меня тем, что мне не нужно тащиться с «Вирсавией» на рынок, поскольку барон – какая удача! – согласился обменять стволы на саму картину. Однако меня ожидал сюрприз! Оказалось, что мне все-таки придется идти на Обочину. А вырученные от продажи полотна деньги я должен принести назад и отдать их Дьякону. После чего он сам рассчитается с Дровосеком сразу, как только тот вернется в Зону из своей командировки за Барьер…

Короче говоря, Учитель лгал мне прямо в глаза и нисколечко при этом не краснел.

Цефона такие новости порадовали бы, ведь Дьякон пообещал снять с него епитимью, когда он вернется в Сосновый Бор и внесет заработанные деньги в казну секты. Это упрощало задачу наказанному ученику, избавляя его от необходимости самому заниматься покупкой и доставкой партии «пушек». За эту поблажку Учитель заслужил от Цефона очередной поток восхвалений, но я-то знал правду и живо смекнул, что кроется за пророческой милостью. И подоплека ее была весьма неприглядной.

Трудно сказать, за что Учитель вознамерился уничтожить своего ученика: за его участившиеся поражения, за припрятанную картину, за его реформаторские идеи или за все эти грехи вмести взятые. Одно было ясно: предавать Цефона публичной казни Дьякон почему-то не хотел. Возможно, боялся ропота прочих учеников – своих самых преданных последователей. А возможно, он поступал так из сострадания, поскольку жалел бывшего любимчика даже после всех допущенных им ошибок. Поэтому и решил даровать ему легкую смерть от пули в затылок вместо ритуального сожжения живьем на медленном огне.

Ни до какой Обочины я не доберусь – теперь это было очевидно. Меня прикончат в Москве сразу, как только я отыщу место, где зарыта картина, и откопаю ее. Это сделает кто-то из трех сектантов, коим поручено сопровождать меня в моей миссии. Как сказал Учитель, чтобы я смог в трудную минуту опереться на плечо единоверца и защитить картину на пути к рынку. Куда она в действительности, конечно же, не попадет, а отправится с моими палачами прямиком в штаб-квартиру Дровосека. Но к тому времени я буду уже мертв. И хорошо еще, если похоронен, а не брошен на растерзание мародерам и скоргам.

Забавная подобралась компания для этого рейда, каждый из участников которого нес за пазухой увесистый камень. Собратья Цефона планировали грохнуть его в московском парке Горького. Я же намеревался перебить их еще до того, как мы сунемся в питерский тамбур, поскольку не собирался телепортироваться в Москву, где мне пока было нечего делать.

Просто обожаю свою работу: путешествия в экзотические места, спортивные игры на свежем воздухе, щекочущий нервы азарт, непрерывный маскарад, общение с удивительными людьми… Ну разве можно променять такое счастье на каждодневное унылое сидение в офисе? То, что грозило мне, не согласись я два года назад превратиться из обычного человека в оборотня-редупликанта?..

Получив от Дьякона напутственное благословение и попрощавшись с ним, мы выступили в путь. От Неопалимой Купины до тамбура было около километра. Немного, но по мере приближения к нему приходилось идти все медленнее и осторожнее. А на подступах ко входу в гиперпространственный тоннель наша скорость и вовсе упала почти до нуля. После каждой перебежки от укрытия к укрытию мы затаивались и изучали впередилежащий путь. Возле тамбурного вихря всегда был велик шанс наткнуться на биомехов, враждебных сталкеров или вляпаться в ловушку. А на нас ко всему прочему лежала ответственная, богоугодная миссия, и потому мы были не вправе рисковать понапрасну своими жизнями.

Мои попутчики – Магог, Дедан и Аркей – являлись тертыми сталкерами, обладающими доведенными до автоматизма боевыми навыками. Но, как бывает у всех религиозных фанатиков, гибкость и логика их мышления оставляли желать лучшего. Вдобавок все они были пропитаны суевериями, а Магог и вовсе не трогался с места, не перекрестившись. Ярко выраженная набожность была их общей ахиллесовой пятой, хотя сами они считали иначе и искренне верили, что она придает им силы. Мне предстояло разрушить это наивное заблуждение единоверцев самым жестоким и вероломным способом. Ну а поскольку я решил нанести им упреждающий удар, сыграть на их богобоязни мне, извините за каламбур, сам Бог велел.

Во время очередной перебежки, когда до вихря было еще далеко, но пространство вокруг него уже отчетливо просматривалось, я вдруг споткнулся и мешком рухнул ниц на полпути между укрытиями. Бежавшие следом за мной Дедан и Аркей тут же подхватили меня под руки и дотащили до торчащего из земли фрагмента руин, где нас уже поджидал идущий в авангарде Магог. Я не кричал и не стонал, а просто молча обмяк, как будто ни с того ни с сего потерял сознание.

– Эй, ты это чего?! – забеспокоился Аркей, когда помощники усадили меня на камень и прислонили лопатками к стене. Мой не заплывший правый глаз был открыт и не мигая смотрел куда-то в одну точку. Однако едва Дедан встряхнул меня за плечо, я встрепенулся, заморгал, заерзал и, придав лицу ошарашенное выражение, проговорил:

– Видение, братья!.. Господь всемогущий! Мне только что было видение! Пророческое!

И, дабы произвести на них еще большее впечатление, я взялся симулировать якобы охватившую меня дрожь.

Единоверцы отшатнулись и удивленно вытаращили глаза, а Магог по привычке осенил себя крестным знамением. Какое непростительное легковерие! Они могли втроем истребить за раз полчище механоидов, но с затесавшимся к ним волком в овечьей шкуре эти ублюдки, похоже, прежде дел не имели. А тем более с волком, маскирующимся под овцу, которую они готовились вскоре пустить под нож.

– Во имя Дьякона и всех святых, расскажи, что ты видел! – попросил Аркей. Соратники ему дружно поддакнули.

Прежде чем вновь ошарашить впечатлительных праведников, я еще немного поиспытывал их терпение, притворяясь, что меня терзает суеверный страх и что мне не особо хочется откровенничать. После чего исполнился великой скорби и наконец заговорил:

– Ангел пролетел надо мной, задел меня крылом и сказал: Внемли же, Цефон, и знай – в Москве найдешь ты свою погибель! И падешь от руки человека, а не от когтей твари железной, и убийца твой уже видит и слышит тебя, аки изготовившийся к прыжку рыкающий лев! Однако утешься, Цефон, ибо твоя мученическая смерть откроет тебе путь в райские кущи. А на убийцу твоего падет проклятье, и будет он низвергнут в ад задолго до того, как твое бренное тело истлеет в земле!

Если доселе у меня еще оставались сомнения насчет моей скорой кончины, то теперь они испарились подчистую. Судя по тому, как повытягивались рожи у единоверцев и как недвусмысленно они начали переглядываться, мое мнимое пророчество угодило точно в десятку. Крутые парни, у каждого из которых было на совести множество загубленных сталкерских жизней, впали в оторопь. А Магог вместо одного раза перекрестился без остановки аж трижды. Я, разумеется, не подавал виду, что слежу за их реакцией и вообще в чем-то их подозреваю. Как сидел, уставившись расширенными от ужаса глазами в никуда, так и продолжал сидеть, корча из себя осененного ангельским перстом без пяти минут святого мученика.

– А ангел, он это… назвал имя твоего убийцы? – собравшись с духом, поинтересовался у меня севшим голосом Магог. Сковавшее его напряжение было столь велико, что персты, коими он крестился, так и остались сомкнутыми, словно их свела судорога.

Исходя из того, что именно он задал мне этот вопрос, и какие взоры метнули в него Дедан и Аркей, мне следовало догадаться: Магог и назначен Дьяконом моим палачом.

– Имя?.. Нет, я не знаю его имени, – ответил я, потупившись. Но, заметив искоса, как затаивший дыхание Магог облегченно выдохнул, не преминул добавить: – Но ангел сказал, что в момент моей гибели я успею взглянуть этому человеку в глаза. И что мой предсмертный взгляд будет потом сниться ему каждую ночь до самой его смерти.

И я посмотрел на Магога так, как положено смотреть страстотерпцу на своего мучителя: со светлой печалью в глазах и блаженной улыбкой на устах.

– На все воля Божья, и не в нашей власти противиться ей, – пробормотал он, помрачнев еще больше и отведя взгляд. – Да благословит тебя Господь, Цефон, и даст тебе силы пройти твой земной путь до конца с достоинством!

Многое бы, наверное, отдал Магог, чтобы прикончить свою жертву здесь и сейчас, раз уж не в его власти было даровать ей пощаду. Однако, поспешив с моей расправой, он мог затем не найти укромного места, где я зарыл «Вирсавию». И даже начерти я единоверцам подробный маршрут, не факт, что, очутившись в Москве, они сумеют воспользоваться моими подсказками. Полагаться в Зоне на приметы – крайне сомнительное дело. В этих гиблых краях все настолько непостоянно, что порой даже новейшие армейские карты локаций безнадежно устаревают за какие-то пару месяцев. Вот почему из нас четверых я один имел реальный шанс правильно сориентироваться и добраться до тайника, даже если со времени моего последнего визита в парк Горького там произошли разительные перемены.

Итак, мои завтрашние палачи были деморализованы и подавлены. Нам следовало уже двигаться дальше, но Магог, Дедан и Аркей все еще торчали в замешательстве на месте. Они крутили головами и делали вид, будто пытаются высмотреть нечто, тревожащее их, хотя взгляды у всех троих были наполовину отсутствующие. Мое пророчество накрепко втемяшилось суеверным сектантам в головы и мешало сосредоточиться на наших текущих проблемах.

Зато теперь я мог решить свои проблемы с наименьшим для себя риском. И мои текущие цели не имели ничего общего с целями праведников.

На моем глазном мониторе уже полчаса светилось послание от Вектора:

«Мы вас ведем. Постоянный контакт, но помехи нечеткие. Намерен сплясать цыганочку с выходом. Как будешь готов сыграть вступление, перекрестись».

«Цыганочкой с выходом» на нашем профессиональном жаргоне называется тактический сценарий засады, когда один из оперативников намеренно показывается на глаза врагу, дабы отвлечь на себя его внимание и позволить соратникам скоординировать ему удар в спину. В нашем случае право такого удара предоставлялось мне, поскольку Астат и Вектор плохо видели прячущиеся за камнями цели. Зато я видел их все превосходно. И мог попробовать расстрелять сектантов, когда им не будет до меня никакого дела. А праведникам явно станет не до меня, когда в поле их зрения вдруг возникнет посторонний человек.

Вот зачем я разыграл перед ними библейскую сценку с видениями. Двойное отвлечение внимания всегда эффективнее, нежели простое. Два контрастных раздражителя подряд дезориентируют кого угодно, в том числе хорошо тренированного солдата. И пока мои враги не отошли от первого потрясения, я преподнес им второе, благо сделать это было проще пареной репы.

Встав с земли, я повесил автомат на грудь, после чего повернулся лицом к моим невидимым помощникам и, прочтя полушепотом для пущей убедительности осточертевший мне за сегодня «Меч Господень», осенил себя крестным знамением. Сектанты не почуяли в моих действиях подвоха и не связали их со внезапным появлением одинокого сталкера, что нарисовался позади нас спустя десять секунд. Магог уже собирался отдать команду двигаться дальше, но тут Аркей заметил постороннего и, издав предупредительный возглас, указал на него рукой. Магог, Дедан и я тоже встрепенулись и, вскинув оружие, мигом взяли незнакомца на мушку.

Притворившись, что спина Аркея загораживает мне сектор обстрела – а на самом деле уходя с линии огня Вектора, – я отступил в сторону и занял позицию на левом фланге нашего боевого порядка. А когда все внимание праведников сосредоточилось на чужаке, я незаметно отшагнул назад – так, чтобы отчетливо видеть спину каждого из них.

Впрочем, назвать Вектора чужаком они не могли. На нем также были надеты доспехи Пламенного Креста, и едва он увидел целящихся в него единоверцев, как тут же опустил оружие и помахал им рукой.

– Доброго здравия вам, братья! – прокричал при этом прикидывающийся сектантом оперативник. – Как здорово, что я вас встретил! Уж думал, придется к тамбуру в одиночку, с одной лишь божьей помощью прорываться!

Момент, когда троица сектантов пыталась сосредоточенно опознать единоверца, был идеален для удара по ним с тыла. В Ведомственных войнах благородство не в чести. Напротив, у нас считается большой удачей, когда нам удается незаметно обойти противника сзади и выстрелить ему в затылок или между лопаток. Еще лучше, если при этом он не успеет понять, кто его прикончил, и отойдет в мир иной без лишнего шума и суеты. Такова она, истинная шпионская доблесть, и, спуская сейчас курок, я знал, что поступаю абсолютно правильно. И что эти праведники – не первые и далеко не последние жертвы, угодившие под раскручиваемый мной маховик операции «Завещание Дядюшки».

Первыми своими выстрелами я срезал голову противнику, который находился от меня ближе всех, – Дедану. И не успело его отброшенное вперед тело упасть, как я разнес затылок стоящему по правую руку от него Аркею.

Делай раз – первая короткая очередь, делай два – наведение на следующую цель, делай три – вторая очередь…

(Ничего такого, с чем бы я не справился. Такова специфика моей работы. Слишком большая на мне лежит ответственность, чтобы я прерывал ход моих операций из-за помех, которые в силах устранить. Машинист железнодорожного состава, везущего горючие, токсичные или взрывчатые вещества, не дернет рычаг экстренного торможения, если на рельсы перед поездом вдруг выбежит группа детей. Полицейский снайпер готов в крайнем случае без колебаний выстрелить в прикрывающегося заложниками террориста даже сквозь живой щит. Врач или ученый не остановят расстрел зараженных опасной инфекцией людей, если те вдруг надумают силой вырваться из карантина на свободу. Оперативник Ведомства не прекратит операцию, если ради ее успеха придется ликвидировать несколько нежелательных свидетелей… Каждый, кто по долгу службы берет на себя ответственность за чьи-то жизни, всегда готов при необходимости пожертвовать частью этих жизней, чтобы не допустить гибели остальных. И, разумеется, ответить за сделанный им выбор, каким бы жестоким он кому-либо ни показался.)

Уничтожение повернутых ко мне спинами головорезов мало чем отличалось от стрелкового упражнения в тире, когда надо за отведенное время попасть в энное количество мишеней. Три секунды, два нажатия на спусковой сенсор, и передо мной осталась лишь одна непораженная цель – та, что стояла от меня дальше остальных.

Магог!

Убив Аркея, я столь же быстро переключился на последнюю цель, но она на том месте уже отсутствовала. За четыре секунды, что я расстреливал праведников, у их опытного товарища сработал инстинкт самосохранения. Моментально определив на слух, откуда раздаются выстрелы, Магог метнулся вбок и уже в прыжке развернулся лицом к стреляющему. И кабы мгновением позже я не провернул аналогичный финт, непременно нарвался бы на ответную очередь, которую шустрый праведник выпустил по мне еще в полете.

В ходе нашего кордебалетного пируэта мы очутились по разные стороны фрагмента руин, за которым доселе отсиживались. Я лежал на ровном месте и не видел заслоненного преградой врага. Как, впрочем, и он меня. Расстояние между нами измерялось сейчас от силы полудюжиной шагов. И не имей я прикрытия, наш дальнейший поединок напоминал бы ковбойскую дуэль: кто кого первый снова увидит и нажмет на спусковой сенсор, тот и победит.

Но с огневой поддержкой я попросту остался не у дел. Сразу, как только я очутился на земле, Вектор открыл огонь из «Шторма» по верхушке преграды, не давая Магогу высунуться. А в это время Астат со своей замаскированной позиции принялся долбить из снайперской винтовки прямо по вражескому укрытию. Крупнокалиберный «Брикер» без труда прошибал в нем дыры величиной с кулак, и за несколько секунд прочертил поперек всего обломка горизонтальную перфорацию. После чего бетонная глыба под собственным весом с треском переломилась пополам, и ее верхняя половина ухнула аккурат туда, где прятался от наших пуль сектант…

И она непременно погребла бы его под собой, замешкайся ублюдок хотя бы ненадолго. Но уже после первой пары пробоин тот смекнул, что здесь ему от снайпера не укрыться. И Магог, презрев опасность, бросился бежать в сторону тамбурного вихря, петляя зигзагами и рискуя в любой момент нарваться на биомеха или вляпаться в ловушку.

Гнаться за Магогом было бессмысленно. Он успел уйти в отрыв и в любом случае достигнет тамбура раньше нас. Вектор и Астат бегом присоединились ко мне, и мы, засев за обрезанным пулями фрагментом стены, открыли втроем прицельный огонь по удирающему праведнику. Что было довольно затруднительно, поскольку он не горел желанием присоединяться к павшим единоверцам и метался из стороны в сторону, будто ошалелый.

Вновь бабахнул «Брикер» и вновь безрезультатно… Хотя нет, кажется, я понял, что задумал Астат. Его пуля прошла гораздо выше и правее цели и угодила в подножие декоративной крепостной стены, окружавшей Андерсенград – чудом уцелевший детский городок, на территории коего вращался тамбурный вихрь. Допустить при стрельбе такую большую погрешность мои напарники не могут, а, значит, Астат нарочно стрелял в тот участок стены, дабы откорректировать винтовочный прицел. К этому же участку, надо полагать, стремился и Магог. Чтобы прыгнуть в тамбур, ему придется либо обежать преграду, либо перемахнуть через нее. Второй способ выглядел быстрее и практичнее, поскольку ее высота не превышала пяти метров. А в самом низком месте – туда, куда послал пристрелочную пулю Астат, – от силы два с половиной. Короткий разбег, и тренированный сталкер легко перемахнет такой барьер.

– Уверен, что снимешь его? – поинтересовался я у снайпера, когда мне стал ясен его коварный замысел.

– Если он полезет на стену именно там – скорее всего, да, – отозвался Астат, не отрываясь от прицела. – Расстояние оптимальное, и мы сидим на возвышении… Полагаю, справлюсь.

– Хорошо. В таком случае дадим ему шанс дотуда добраться. Отставить огонь, Вектор! Пусть богомолец думает, что мы махнули на него рукой, и немного расслабится.

Под обстрелом Магог напоминал напуганную грозой корову – трудно было предугадать, куда он шарахнется в следующий миг. Продолжай мы поливать его очередями, он мог в суматохе усомниться, что добежит до тамбура, и рвануть в другую, невыгодную нам сторону. Поэтому, пока сектант не сменил тактику, я решил окрылить его надеждой на то, что у него все получится и что он ускользнет от нас тем способом, каким задумал.

Метрах в десяти от стены Магог засел за оплавленным остовом бронезавра – чтобы отдышаться и оценить обстановку перед последним, решающим рывком. При этом из-за стальной туши мертвого механоида торчала верхушка сектантского шлема, и Астат мог бы зацепить его пулей, касательного удара которой хватило бы, чтобы сломать человеку шею. Однако мы не клюнули на эту примитивную уловку. Наверняка шлем был пустой, а снявший его с головы и надевший на какую-нибудь арматуру Магог дразнил нас, намереваясь выяснить, следим мы еще за ним или нет.

Мы всячески пытались убедить его в последнем, но он все равно не поверил до конца в то, что мы ушли. И бросился на штурм преграды с поистине олимпийской самоотдачей. Мгновение, и вот он уже уцепился за край стены и, помогая себе ногами, подтягивается все выше и выше. Еще чуть-чуть, и будет поздно: праведник скроется за препятствием, нырнет в вихрь и станет для нас недосягаем…

Жажда жизни придала Магогу прыти, поэтому неудивительно, что Астат спускает курок с небольшим запозданием. Грохочет выстрел, и тяжелая крупнокалиберная пуля попадает…

Проклятье! Промах! И такой досадный! Прямо между ног праведника, на уровне колен в кирпичной кладке возникает выбоина, но сам он как ни в чем не бывало карабкается по стене и уже вполз грудью на ее вершину! Вот он рывком заносит правую ногу и цепляется ею за кромку преграды. Беглецу осталось сделать всего одно движение, чтобы перевалиться через нее, и все – он выиграет! А мы останемся в дураках и будем гадать, нарушит или нет удравший сектант ход нашего дела. Ведь если Магог свяжется с Дьяконом, тот сразу отменит сделку с Дровосеком, и все наши усилия пойдут прахом…

Вот так одно упущенное мгновенье, а также выпущенная на полсекунды позже и промахнувшаяся на дюйм пуля способны похерить на корню тщательно подготавливаемый шпионский план… Но, к счастью, повторный выстрел Астата, сделанный сразу вслед за первым, реабилитировал нашего снайпера и исправил допущенную им ошибку. Внеся прицельную поправку, он сместил траекторию второй пули чуть выше и левее. И попал-таки переваливающемуся через стену Магогу аккурат в коленный сгиб левой ноги…

Пробивающий в стенах внушительные дыры, «Брикер» вмиг ампутировал праведнику половину конечности. Отчего та осталась по эту сторону стены, а сам он с диким воплем упал по другую. Выживет сектант после такого ранения или нет, зависело от двух причин: есть ли у него в организме медицинские импланты, и удастся ли ему потом допрыгать на одной ноге до своих. Причем второе являлось для него гораздо более трудной задачей. И не только потому, что теперь мы подавно не позволим ему скрыться. За время, пока противник оклемается от шока, ему вряд ли повезет остаться незамеченным в таком оживленном месте, как тамбур. Дальнейшая жизнь Магога зависела от счастливого случая, что в здешних краях считалось не самой радужной перспективой.

Чуда не произошло и сегодня. Едва Вектор вызвался добить раненого, пока тот пребывал в шоке и не мог связаться с Дьяконом, как нашу работу над ошибками доделала Зона. Спустя всего полминуты из-за вихря показались три гарпии, огибавшие на бреющем полете тамбур с одной им ведомой целью. Завидев их, мы тут же затаились и стали тише воды ниже травы, но они до нас и не долетели. Заложив вираж над тем местом, где лежал Магог, авиаботы дружно пошли на снижение. После чего, скрывшись ненадолго за преградой, вновь взмыли ввысь. Причем не одни, а с добычей, которую они несли сообща, загарпунив ее гибкими манипуляторами.

На кой черт гарпиям сдался одноногий, пробитый гарпунами сталкер, и куда они его понесли, этого мы уже не выяснили, да нас оно и не интересовало. Главное, Магог не успел доложить о случившемся Дьякону, и теперь тот будет думать, что все мы благополучно убрались из Соснового Бора в Москву.

Очень хорошо. Визит раздобывших картину праведников к оружейному барону был назначен на послезавтра. Это позволит мне без лишней суеты собрать в Чернобыле – месте, где располагался главный офис Дровосека, – всю нашу команду. Чтобы подготовиться ко встрече с ним, изучив информацию, какую извлечет из его сети шпионская программа Башки. Ему также предстояло составить нам компанию, причем не отсиживаясь в глубоком тылу, на нашей полевой базе, а находясь в одном строю со всеми.

– Где вы бросили этого хренова связиста? – поинтересовался я у напарников, глядя вслед улетающим с добычей гарпиям.

– Здесь, почти рядом, – ответил Астат, махнув рукой в северо-восточном направлении. – Велели ему ждать нас на точке «Каданс», пока мы не разберемся с богомольцами.

– Правильное решение, – кивнул я. – Сигнализируйте ему, чтобы собирал вещички и готовился к телепортации. И проинструктируйте его еще раз, как это делается, а то не ровен час мы улетим в одну локацию, а он по ошибке – в другую. Или того хуже – тело его отправится в Чернобыль, а голова – куда-нибудь на Казантип. И какая, спрашивается, нам будет польза от Башки без башки?.. Ну а пока вы ходите за ним, я найду укромный уголок и перевоплощусь в одного из этих жмуриков.

– В какого именно? – полюбопытствовал Вектор, глядя на распластавшиеся неподалеку обезглавленные мной тела.

– В того, который едва от нас не упорхнул… Или, вернее, упорхнул, но не сам, – уточнил я. – Именно Магогу Дьякон поручил прикончить Цефона. А значит, он же, скорее всего, отвечал за доставку картины из Москвы в Чернобыль. Также, учитывая параноидальную натуру Дровосека, не исключено, что Магог являлся постоянным связным между ним и Пламенным Крестом.

– Не факт, – возразил Вектор. – Посредником вполне мог быть любой из этих троих.

– Да, мог, – не стал я спорить. – Но поскольку нам теперь об этом все равно не узнать, придется сделать ставку на самую вероятную кандидатуру. И если номер не прокатит – блефовать до последнего. Главное, чтобы нас не прикончили на подходе к «хижине» Дровосека, а уж внутри мы как-нибудь сориентируемся. Все равно ведь картина поддельная, так что без драки никак не обойдется.

– Ничего не имею против хорошей драки, хотя, конечно, это и не твой метод, – ухмыльнулся «мизантроп». – Но с такими хищниками, как Дровосек, лучше разбираться по-моему: с налета, быстро и жестко, чем ходить вокруг да около, пока однажды они тебя не унюхают и не зароются еще глубже в свою нору.

– Ну что ж, послезавтра у тебя будет шанс доказать превосходство твоих методов над моими, – заметил я по этому поводу. – И если всем нам повезет пережить этот день, возможно, я и впрямь признаю, что твое «кунг-фу» ничуть не хуже моего…

Глава 5

Настоящее имя Дровосека в наших досье не значилось, что могло свидетельствовать об одном: когда-то он работал на правительство и был неприкасаемым. Иными словами, как только он допускал неосторожность и попадал в поле зрения МВД, ФСБ или военной разведки, у него тут же находились покровители в верховных эшелонах власти, которые добивались закрытия возбужденных против Дровосека дел. А также педантично вымарывали любые упоминания о нем из всех государственных архивов, невзирая на уровень их секретности.

Несомненно, в свое время Дровосек был влиятельный фрукт, обладающий обширными высокими связями не только в нашей стране, но и за рубежом. Подобным людям опасно переходить дорогу, даже находясь под протекцией Ведомства. Но как же тогда Дровосек очутился в Зоне, где нелегальная торговля оружием велась с куда меньшим размахом, чем тот, с каким привык работать игрок такого масштаба? Напрашивался один вывод: его угораздило вляпаться в какой-то международный скандал. Причем настолько серьезный, что никто из покровителей Дровосека уже не рискнул вступаться за него, опасаясь за свою политическую репутацию. Однако жертвовать столь ценной фигурой они тоже не стали. И предпочли до поры до времени убрать его с глаз мировых политиков, сослав как можно дальше. И туда, где он не растерял бы деловых навыков, продолжая приносить своим хозяевам хоть какую-то пользу.

За отмерянный Дровосеку срок ссылки многое могло перемениться. На смену его покровителям могли прийти новые люди, исповедующие другие ценности и уже не нуждающиеся в его услугах. А могло случиться наоборот: сам ссыльный постарел и утратил вкус к прежней жизни. И, не желая повторно угодить в какие-нибудь политические дрязги, довольствовался своим нынешним статусом местечкового барона, живущего вдали от цивилизации без оглядки на ее законы и моральные принципы. В любом случае, ничто не указывало на то, что, прожив в Пятизонье несколько лет, Дровосек сворачивает свой бизнес. По крайней мере, после сбора информации о нем у меня такого впечатления не возникло.

Дровосек до сих пор обладал связями и знакомствами как в Пятизонье, так и за его пределами. Но сегодня это был, что называется, наш клиент. Тут, в диких пустошах, хозяева не могли защитить его так, как за Барьером. Это там любая подмога – от адвокатов до спецназа – примчалась бы к нему по первому же сигналу тревоги. Здесь Дровосек мог рассчитывать лишь на себя и на своих телохранителей. Которых у него насчитывалось, по предварительным подсчетам, десять или двенадцать человек. Плюс еще в общей сложности около тридцати наемников охраняли склады Дровосека в Сосновом Бору и на Керченском острове. Но, будучи разбросанными по Зоне, последние меня не особо волновали. Чего нельзя сказать о личной гвардии объекта, без сопровождения которой он никуда не отлучался из своего Чернобыльского офиса.

Клиенты, разумеется, знали Дровосека под другим именем, нежели то, под каким он фигурировал в моих отчетах. В Зоне он был известен как Барклай. И каждый барыга с Обочины мечтал когда-нибудь достичь того уровня, на каком работал этот поставщик второго после продуктов питания ходового товара в Зоне: оружия, боеприпасов и амуниции. В Выгребной Слободе постоянно крутились посредники, через которых сталкеры могли сообщить Барклаю о том, что желают вести с ним дело. И когда запрошенное количество товара не заставляло Дровосека презрительно морщиться, он дотошно проверял такого клиента по своим информационным каналам. И если в отношении того возникали какие-либо подозрения, об этом, стараниями тех же посредников, вскоре становилось известно всей Обочине. За что тамошний торговый люд, несмотря на свою зависть к Барклаю, тем не менее его уважал, ведь тот выводил на чистую воду ошивающихся в Выгребной Слободе мошенников.

Барклай обитал чуть южнее приграничной Обочины – практически в центре Чернобыльской локации, всего в полутора километрах от тамбура. Оккупированная бароном бывшая гостиница «Ласточка» – небольшое двухэтажное здание неподалеку от развалин профилактория «Солнечный», – стояла на берегу Яновского затона. И если бы после ее переоборудования в высокотехнологичный форт в ней остались окна, из них открывался бы превосходный вид и на тамбурный вихрь, и на АЭС, и на речной залив, и на расположенную западнее легендарную Припять. Конечно, все эти достопримечательности можно было увидеть и из бойниц форта, предварительно вынув из них орудия и отогнав ботов-пулеметчиков. Только я сомневался, что ценителю прекрасного, вроде Барклая, вообще охота любоваться грязными и унылыми пейзажами старой Зоны.

Риск, которому он себя подвергал, окопавшись по соседству с тамбуром, был в принципе оправдан. Дровосеку не было нужды разгуливать по локациям, а вот перемещаться между ними ему приходилось частенько. Близость гиперпространственного тоннеля этому всячески способствовала. И прибывающим в Чернобыль клиентам Барклая не требовалось совершать ради встречи с ним опасные вояжи по здешним пустошам.

Мощный огневой заслон, какой могли выставить пушки его мини-форта, мог отбить массированную атаку биомехов и отпугивал непрошеных гостей из числа вольных сталкеров. Члены же крупных группировок и чистильщики для Дровосека угрозы не представляли. Первые являлись его главными и постоянными покупателями. А вторые знали о его влиятельных забарьерных покровителях, отчего все проводимые армией в Чернобыле зачистки неизменно обходили Барклая стороной. И даже во время прошлогодней Технореволюции, когда военные вовсю утюжили Зону ракетными атаками и ковровым бомбометанием, на «Ласточку» не обрушилась ни одна бомба или ракета. Невероятное совпадение? Чудо? Ну разве только для тех недалеких сталкеров, кто понятия не имел, чья это ощетинившаяся орудиями маленькая крепость стоит на южном берегу Яновского затона.

Было бы наивно полагать, что параноик Дровосек безоглядно верит в неприкосновенность и неприступность своего обиталища. Каждая наша точка в Зоне обладала аварийным выходом – потайным тоннелем, позволяющим в случае чего сбежать из убежища либо в метро, либо в канализацию, либо в подвалы близлежащих зданий. Наверняка такой же путь отхода имелся и у Барклая. А, возможно, и не один. И то, что проникший в его сеть Башка не обнаружил упоминаний о подобном тоннеле, еще ни о чем не говорило. Его наличие подтверждалось косвенными уликами. Количество внешних входов и выходов «Ласточки», зарегистрированных ее системой безопасности, равнялось десяти. А программ управления дверными замками мини-форта – на три больше. Причем эти лишние файлы содержались в отдельном зашифрованном каталоге и могли быть активированы лишь одним Барклаем. И что же, спрашивается, скрывалось за теми дверьми, о наличии которых знал только он и больше никто?..

За те три дня, что Башка провел в Зоне, он разобрался с такой прорвой дел, какую я не разгреб бы и за месяц. Дорвавшись до базы данных Дровосека, он взялся исследовать ее, словно археолог, извлекающий из-под земли сложный и хрупкий скелет. Жаль, нам не хватило времени на то, чтобы выкопать этот «скелет» целиком, но основные его фрагменты мы получили и внимательно осмотрели. И уже на их основе составили более-менее четкое представление о том, с чем нам придется столкнуться внутри «Ласточки».

Нам предстояла незавидная и грязная работа, в которой многое зависело от случайностей, какие я не мог заранее просчитать. Чрезмерно уповать на авось не в моих правилах, поэтому обычно я стараюсь всячески избегать такой работы. И занимаюсь ею лишь тогда, когда достичь цели иными методами либо слишком долго, накладно и хлопотно, либо попросту невозможно.

В истории с Барклаем имел место второй, самый категоричный вариант, и это избавляло меня от лишних сомнений. Всегда проще работать, зная, что иного пути добиться желаемого результата не существует.

Жаль только, это не могло облегчить другой ворох моих сомнений, касающихся успеха грядущей авантюры. То, что мы намеревались учинить, было равносильно игре в футбол большим осиным гнездом. И хоть мы предприняли все меры предосторожности, по-прежнему существовала опасность быть закусанными насмерть стаей разъяренных ос, которые однозначно не простят нам эту дерзкую выходку.

Но какие бы сюрпризы нас ни поджидали, на рассвете намеченного дня мы покинули точку «Фугетта» и отправились в «Ласточку», куда планировали прибыть спустя пару часов. Я еще позавчера принял обличье Магога, чью внешность успел заснять объективом своего мини-компа и затем воспроизвел ее с достаточной точностью. На Векторе и Астате также были надеты доспехи праведников, поскольку они играли роль моих сопровождающих. Гаер и Башка не планировали участвовать в передаче картины и потому не нуждались в маскарадных костюмах. Эти двое, одетые в обычные маскировочные комбезы без опознавательных знаков, двигались в сотне шагов позади нас и собирались занять скрытную позицию на подступах к «Ласточке». При Башке имелся полевой комплект оборудования, какое только могло ему понадобиться. Он и его высокотехнологичное снаряжение являлись сегодня нашим главным прикрытием, ибо обеспечить себе огневое у нас не было возможности. Кроме того, я подозревал, что в мини-форте нас лишат и оружия, которое мы с собой принесли. Не факт, конечно, но на месте Барклая я именно так и поступил бы.

До своего переоборудования в офис оружейного барона гостиница «Ласточка» более шестидесяти лет представляла собой невзрачное сооружение в тени столь же заурядного, типового профилактория. Нынче, когда от последнего остались одни воспоминания, его некогда вспомогательную постройку было трудно не заметить. Напротив, теперь любой проходящий мимо «Ласточки» сталкер сам стремился остаться незамеченным для стерегущих ее ботов-убийц.

Опознать в нынешнем мини-форте прежнее угловатое здание было практически невозможно. Его стены лишились окон и стали толще чуть ли не в четыре раза. А крепче, пожалуй, и во все сто. Усиленные по современным оборонительным технологиям, теперь они были покрыты мрачно-серым камуфляжем и одним своим видом намекали непрошеным гостям, чтобы те держались подальше отсюда. Эту же мысль им внушало двойное кольцо охранного периметра, состоящего из противомеханоидных рвов, лазерных ограждений, минных полей и врытых в землю автоматических турельных орудий. Последние находились не на виду, а выскакивали из своих гнезд и открывали огонь лишь при вторжении противника в запретную зону.

Мне, Вектору и Астату не было нужды таиться от хозяев «Ласточки». Мы подступили к ее оборонительной линии открыто, в полный рост, держа на виду футляр с картиной. Гаер и Башка залегли за остовом подбитого неподалеку от мини-форта «носорога» и к этой минуте уже развернули станцию нашего электронного прикрытия. На связь с ними я не выходил, опасаясь сорвать конспирацию. Пока мы – мнимые посланники Дьякона – находились на прицеле охранных сканеров, все наши переговоры могли быть перехвачены Дровосеком. Вряд ли, конечно, он их расшифрует, но все равно догадается, что мы не соблюли протокол встречи и привели с собой за компанию кого-то еще. Нарушить эфирное молчание Башке дозволялось в одном случае: если вдруг что-то пойдет не так, и он утратит контроль над ситуацией. А до тех пор, пока этого не случится, отсутствие между нами радиообмена следовало воспринимать как хороший, обнадеживающий знак.

Поскольку принцип «клиент всегда прав» нелегальному торговцу оружием был чужд, никакой безопасной тропы для прохода через периметр он своим покупателям не предоставлял. И особых приглашений им тоже не делал. То, что после пятиминутного топтания на прицеле у ботов нам все же дозволили войти, мы узнали, когда лазерное ограждение напротив нас отключилось, а на стойках, к которым крепились излучатели, сигнальные фонари сменили цвет с красного на зеленый. После чего у меня под ногами заплясало ярко-красное пятнышко светового целеуказателя, направленного на нас из бойницы мини-форта. И когда оно, обратив на себя наше внимание, неторопливо поползло в сторону «Ласточки», мы смекнули, что это не только очередное предостережение, а еще и путеводный ориентир, по которому Барклай помогал нам пересечь минное поле.

Выстроившись в колонну, мы покорно последовали за лазерным зайчиком, который повел нас к цели по сложной, зигзагообразной траектории. Лишь один из участков нашего маршрута выдался прямым: массивная металлическая балка, служащая мостиком для преодоления противомеханоидного рва. А за ним вновь началось петляние, закончившееся лишь возле главных ворот мини-форта. И если бы на этом пути кто-нибудь из нас вдруг сошел с него и подорвался на мине, Дровосек не нес бы за это никакой ответственности.

За первыми воротами оказались вторые, которые открываться пока не торопились. Вместо этого голос из настенных динамиков повелел нам войти в шлюз и выстроиться в линию на расстоянии метра друг от друга. Едва мы это проделали, внешние ворота тут же закрылись, над нами загорелись лампы, а из стен справа и слева от нас выехали металлические ящики.

– Сдайте оружие! – распорядился тот же суровый голос. – Все, какое при вас имеется!

Что ж, интуиция вновь меня не подвела. И неудивительно, ведь я и Барклай – старые параноики, а у параноиков, как и у дураков, мысли всегда схожи.

Мы не намеревались утаивать от хозяев какое-либо оружие. После его сдачи нас все равно подвергнут проверке рентгеновскими сканерами, и любой сокрытый нами подозрительный предмет, даже самый мелкий, будет обнаружен. Поэтому мы положили в ящики все, что могло нас скомпрометировать. И когда они закрылись, при нас помимо доспехов остался лишь цилиндрический пенал, в котором лежала свернутая в рулон «Вирсавия».

Расположенные под потолком шлюза сенсоры заморгали синим светом – это заработала сканирующая система. По завершении ее мерцания в полу перед нами открылся небольшой люк, под которым обнаружился стеклянный прямоугольник площадью около двух квадратных метров. Из-под стекла пробивалось белое матовое сияние и больше ничего: ни надписей, ни символов, ни вообще каких бы то ни было отметок.

– Положите контейнер на напольный детектор! – отдали нам хозяева очередной приказ, который я также не замедлил исполнить. Ничего не попишешь, раз надо, значит, надо.

По белому фону детекторного экрана четырежды неторопливо проползла черная полоса – взад-вперед и вправо-влево. Я проследил за ней безразличным взглядом, ибо ничего, кроме антикварной картины, в пенале не было. Сам же он являл обычный и тоже в некоторой степени антикварный тубус для больших чертежей – неудобных в обращении бумажных листов, от которых чертежники полностью отказались пару десятилетий назад, после того, как перешли на голографические проекторы.

Результатом проверки нашего груза стали открывшиеся вторые ворота. За ними оказался бывший гостиничный холл, а ныне – нечто вроде приемной. И выглядела она точь-в-точь так, как должно выглядеть подобное помещение у хозяина, напрочь лишенного гостеприимства.

Все здешнее убранство – а, вернее, почти полное его отсутствие – указывало на то, что гостям в «Ласточке» рады ровно настолько, насколько за Барьером радуются появлению на пороге дома почтальона или рассыльного. Никакой мебели, даже простенькой скамьи! Лишь голые, отделанные бледно-зеленым мрамором стены, такой же мраморный пол и две симметрично расположенные лестницы, ведущие на огороженный балюстрадой внутренний балкон. Поднявшись на него, можно было затем попасть в помещения второго этажа. Также с балкона было удобно вести огонь по главному входу в случае вероятного вражеского прорыва. Не говоря уже о том, чтобы держать оттуда на прицеле гостей. Чем и занимались сейчас трое стоящих там телохранителей Барклая.

Четвертый член комитета по встрече тоже был при оружии, но держал свой ИПП за спиной, а «Страйк» – в кобуре. Что ему явно не нравилось. С этим неприветливым типом нам, очевидно, и предстояло общаться. Он поджидал нас у торчащего в центре зала голографического терминала – главной и единственной детали ее минималистичной обстановки. Человека, подпадающего под описание Дровосека, в холле не наблюдалось, но я рассчитывал, что он все-таки предстанет пред нами лично. Почему бы нет, ведь мы пожаловали к нему с уникальным штучным товаром, на который ему вот уже двое суток безумно хотелось взглянуть.

– Мир вашему дому! – перекрестившись, изрек я с порога. Иными словами, продолжал старательно изображать из себя Магога, которого тут могли знать. Вектор и Астат также перекрестились, но сделали это, скромно помалкивая и держась позади меня. – Извините, ежели мы малость опоздали. Насилу из Москвы вырвались; сами знаете, какое там у тамбура порой бывает столпотворение… – И, сняв с головы шлем, я обратился к человеку у терминала: – Так кому тут картину-то показывать? Тебе, что ли? Сроду бы не подумал, что ты спец в живописи…

Последний комментарий я обронил на случай, если встречающий нас представитель Барклая уже имел дела с Магогом, и потому Магог мог позволить себе в адрес этого шапочного знакомца легкое панибратство. Если же мы с ним прежде никогда не встречались, тоже не беда: пускай думает, что я просто зубоскалю, отыгрываясь за чересчур придирчивый шмон на входе.

«Знакомец» промолчал и вообще не изменился в лице, оставив меня гадать, виделся он со мной раньше или нет. Жестом велев нам оставаться на месте, он отступил к терминалу, активировал его и сгенерировал напротив нас голографическую проекцию человека в полный рост. Возникший таким образом в холле восьмой участник переговоров присутствовал здесь лишь виртуально, зато оригинал, с какого он был списан, являл собой нужную нам личность. Вопрос только в том, где она сейчас прячется. Но явно где-то поблизости – если бы сигнал поступал сюда издалека, вряд ли изображение было бы таким четким.

– Кто ты такой? – спросил перво-наперво Дровосек, смерив меня недоверчивым взглядом.

– Раб божий и слуга Дьякона Магог, – ответил я, после чего представил остальных: – А это мои единоверцы Елам и Хет. Они помогли мне раздобыть для тебя картину.

– Как все, однако, любопытно складывается! – заметил на сей счет хозяин. – А куда же подевался этот ваш четвертый… как его… Цигун?.. Циан?.. Цефей?

– Возможно, ты имеешь в виду нашего единоверца Цефона? – Я насторожился, пытаясь понять, куда клонит Барклай. И откуда, черт побери, ему известно имя сектанта, который, по замыслу Дьякона, не должен был добраться до Чернобыля. Или все-таки должен был, и двое суток назад я неверно истолковал, казалось бы, совершенно очевидные факты?

– Да-да, о Цефоне я и толкую, – подтвердил Дровосек. – Так где же он, позвольте вас спросить?

– Цефон, царствие ему небесное, пал смертью храбрых вчера вечером, когда мы прорывались к Курчатнику, – ответил я, придав лицу и голосу скорбное выражение. – Он прикрывал нам спины и, к великому сожалению, был растерзан стальными тварями на подходе к тамбуру. – И, перекрестившись, подытожил: – Да упокоится с миром наш брат по вере Цефон в той многогрешной земле!

Липовые Елам и Хет все так же молча последовали моему примеру.

– М-да, и впрямь, чем дальше, тем все любопытнее и любопытнее… – Вопреки ожиданиям Барклай не стремился показываться нам на глаза, чтобы взглянуть на «Вирсавию» и самолично произвести ее экспертизу. Более того, складывалось впечатление, что в данную минуту она его вообще не интересовала. А интересовали Барклая почему-то мы. Вернее, тот из нас, кто здесь и вовсе не должен был сейчас находиться.

Но если мы вызывали у Дровосека подозрения, зачем тогда он нас сюда впустил?

(Что-то явно идет не так. Или я где-то напортачил, или в дело вмешался случай. Один из тех случаев, которые невозможно предугадать в принципе, если вы не владеете нужной для такого прогноза информацией. Подобное в моей работе случается. И не сказать, чтобы редко. Насколько бы аккуратным и опытным ни был водитель, его автомобиль не застрахован от прокола колеса и прочих дорожных неприятностей. Насколько бы тщательно ни просчитывал я свою тактику, мне приходится опираться лишь на те данные о противнике, какие я ухитрился добыть. Но даже, когда их бывает много, они все равно представляют собой лишь фрагменты общей картины, по которым я старательно пытаюсь воспроизвести ее целостность. Сделать это в общих чертах, как правило, удается, но вот с восстановлением мелких деталей в таком деле возникают трудности. И ладно, если все упущенные мной мелочи незначительны. Увы, бывает и так, что среди них оказываются ключевые подробности складываемого мной пазла.)

– Так что мы решим насчет картины? Она тебе нужна или как? – осведомился я, делая вид, что начинаю терять терпение. В действительности сейчас я был уравновешен и сконцентрирован, будто подкрадывающийся к жертве хищник. И пусть ее поведение меня настораживало, моя стая была готова к атаке, и отступление грозило нам куда большими потерями, нежели последний, стремительный рывок вперед.

– Разумеется, ваша картина мне нужна, если, конечно, это и впрямь подлинник, – ответил виртуальный Барклай. – И не только картина, но и вы трое мне также очень нужны. Точнее, не столько мне, сколько моему деловому партнеру Дьякону. Уверен, ему будет чертовски интересно узнать, как это вдруг один из его людей позавчера умер, а сегодня чудесным образом воскрес и выполнил порученное ему задание.

После этих слов голографическое изображение Дровосека сменилось огромным двумерным экраном. Он был разделен на четыре части, на которых демонстрировались фотографии растерзанного трупа в доспехах Пламенного Креста. Как стало понятно, одного и того же трупа, но запечатленного с разных ракурсов. Вид у него был весьма непрезентабельный. У мертвеца полностью отсутствовала левая рука и наполовину – правая нога, оторванная аккурат в коленном суставе. А вот голова и лицо оказались на удивление неповрежденными и легко поддавались опознанию. Настолько легко, что я моментально понял, чьи останки нам показывают.

Мои!.. Или, вернее, того праведника, который в данную минуту находился в «Ласточке» живой и ничуть не покалеченный…

Я всегда стремился максимально походить на тех людей, чей облик принимал. Но сегодня моя педантичность оказала мне медвежью услугу. Даже одного беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: кто-то из нас двоих – Магог или я – однозначно не тот, за кого он себя выдает. А поскольку первый был мертв и посему лишен всякой мотивации лгать, это обвинение автоматически переадресовывалось мне. И то обстоятельство, что я пришел в Чернобыль не с Деданом и Аркеем, а с неизвестными Еламом и Хетом, играло категорически не в мою пользу.

Мне хватило нескольких секунд на то, чтобы, так сказать, прокачать ситуацию. Как я и подозревал, нашу в целом добротную легенду сгубила досадная случайность: труп настоящего Магога. Вероятность того, что его обнаружат, была невелика. А что вдобавок его обнаружат праведники – и того меньше. Тела Дедана и Аркея, а также отстреленную нами ногу их единоверца мы обратили в пепел плазменной гранатой прямо на месте – возле Питерского тамбура. Унесенному гарпиями мертвому Магогу следовало, по всем предпосылкам, быть растерзанному в мелкие клочья где-то там же. Но вот незадача: авиаботы по какой-то причине его не растерзали, а лишь оторвали ему руку, после чего утратили интерес к жертве и бросили ее. И опять-таки в откровенно неудачном для нас месте. Магог не угодил в дебри автонов, где его вмиг обглодали бы скорги, и не затерялся в непролазных нагромождениях руин. Он, зараза, упал так, что вскоре был найден другими сектантами, которые, очевидно, наткнулись на него, когда шли куда-то по своим делам. Единоверцы немедля доложили о своей находке Дьякону, ну а тот, узнав плохую новость, сделал нужные выводы.

Конечно, четверка отправившихся за картиной сектантов могла погибнуть, не успев подать сигнал о помощи, по множеству причин. Однако Дьякон предположил наихудший вариант: проклятый Цефон почуял неладное и, убив своих спутников, дезертировал из рядов Пламенного Креста! Разумеется, пророка это несказанно взбесило. Но прежде чем выйти к единоверцам и публично предать отступника анафеме, Дьякон связался с Барклаем. И известил его о срыве сделки, прислав в качестве оправдания фото погибшего посредника – Магога; последнее свидетельствовало о том, что Дровосек его все-таки знал, а иначе зачем бы ему сдался снимок незнакомого мертвого сектанта?

А еще пророк не забыл наказать деловому партнеру, что если Цефон и впрямь не соврал насчет картины и рискнет спихнуть ее Барклаю, соврав, что послан к нему Дьяконом, то пусть Барклай заберет «Вирсавию» даром – в качестве компенсации за неустойку, – а дезертира захватит и передаст секте. Дровосек, которому эта услуга не стоила ни копейки, пообещал, что так и поступит.

И каково же, небось, было его удивление, когда сегодня утром к «Ласточке» подошли три праведника, один из которых, по заверениям Дьякона, был двое суток как мертв! И эти трое не только не походили на призраков, но вдобавок уверяли хозяина мини-форта, что доставили ему обещанную картину! Которая и так уже де-юре принадлежала Барклаю. И что ему оставалось делать? Конечно же, забрать «Вирсавию» себе, а принесших ее сектантов, согласно договору, взять в плен. И плевать, что среди них не было Цефона. Пускай пророк сам разбирается, кто из них отступник, кто – самозванец, а кто – воскресший мертвец. Главное – Дровосек выполнил… или, точнее, даже перевыполнил свое обещание Дьякону. А также окончательно прояснил вопрос с картиной, какой бы в итоге – фальшивой или подлинной – она ни оказалась…

– Арестовать их! – приказала голографическая проекция Барклая сразу, как только погас экран с компрометирующим нас фото. Телохранители на балконе, похоже, только и ждали этой команды и, продолжая держать нас на мушке, двинулись к лестницам. Их топчущийся внизу соратник также выхватил из кобуры «Страйк», нацелил его на меня и стал отступать вправо – к той лестнице, по какой спускался один из троих стоявших наверху ублюдков. Прочие обходили нас с левого фланга. И когда все они соберутся на первом этаже, мы окажемся в секторе их кинжального огня – заведомо проигрышной позиции…

…Чего я, естественно, допустить никак не мог. И, пока трое из четверых охранников были вынуждены посматривать себе под ноги, дабы не споткнуться на ступеньках, отдал наконец приказ к атаке.

– Аллилуйя! – громко произнес я кодовое слово, которое должно было также достичь ушей Гаера и Башки. Они следили за происходящим в «Ласточке» через прикрепленные к нашим доспехам микрокамеры и имели свои инструкции, как им действовать после моего приказа.

В момент, когда он был озвучен, я предпринял еще кое-что: швырнул свой шлем, который до этого держал в руках, на середину холла, слева от проектора. Астат проделал то же самое со своим шлемом, только тот упал одесную виртуального Дровосека. Вектор же, чей шлем продолжал оставаться на голове, в это время нырком бросился вперед и покатился по мраморному полу в направлении того противника, что с пистолетом наготове дожидался подхода товарищей со второго этажа.

Нам с Астатом также было опасно оставаться на ногах, и мы, избавившись от шлемов, тут же последовали примеру Вектора. Только мы нырнули не за ним, а к тумбе, на которой стоял проектор. Она являла собой мраморный куб с ребром в полтора метра, и ей предстояло защитить нас от пуль, которые грозили вот-вот ударить с лестниц.

Они и впрямь ударили, правда, стрельба продолжалась всего ничего, от силы три-четыре секунды. А затем автоматы врага дружно смолкли, потому что мы убедительно продемонстрировали ему, чего стоит наша компания, даже будучи полностью разоруженной…

В отличие от многих институтов мира, главной целью которых давно стало выбивание грантов на всяческие исследования, а не сами исследования как таковые, техническая лаборатория Ведомства – как раз то учреждение, сотрудники коего получают свои огромные оклады совершенно заслуженно. И не важно, что наши ученые не читают лекций на симпозиумах, не пишут статьи в журналы и не стяжают себе мировой славы и Нобелевских премий. Дело, которым они изо дня в день занимаются в своих засекреченных лабораториях, также льет воду на мельницу научно-технического прогресса, пускай результат их работы оценивает весьма ограниченный круг людей.

Я уже упоминал о том, что лишь благодаря науке мне удалось в свое время вернуться в строй, реабилитироваться и продолжить службу. Теперь же я сделаю еще одно короткое отступление и расскажу о другой области изысканий Ведомственной лаборатории. А именно – о вспомогательных спецсредствах, которые она поставляет для нас в большом количестве и ассортименте.

Что скрывается под этим обтекаемым термином, можно объяснить кратко: все полевое оборудование, что не подпадает под категорию оружия, но имеет сходную с ним задачу – продлить жизнь нашему оперативнику и – при необходимости – сократить жизнь его врага. Взрывчатка последнего поколения «Голем», пожалуй, одна из лучших разработок наших химиков в данной области. Хранящийся в герметичной упаковке, этот пластический состав, контактируя с водой, быстро застывает и обретает прочность легированной стали. И даже внешне становится практически неотличим от нее. Чтобы подорвать взрывчатку такого типа, требуется пропустить через нее ток строго определенной, сверхвысокой частоты. Поэтому для создания на основе «Голема» бомбы используется специальный детонатор, который закладывается во взрывчатую массу еще до того, как та затвердеет.

Любопытная особенность: сила взрыва зависит не от веса заряда, а от электрической мощности детонатора. Она же влияет на то, какое количество вещества воспламенится сразу, а какое – с некоторым запозданием; последнее разлетается сначала в виде осколков и взрывается уже на лету или при попадании в цель. Это свойство делало «Голем» самой простой в изготовлении кассетной бомбой, которую вдобавок можно было замаскировать под что угодно. Например, под стрелковое оружие. А при желании – действующее оружие, выточив его детали из застывшей пластической массы! На презентационном стенде Ведомственной лаборатории есть изготовленный таким образом полноценный пулемет Карташова, который исправно функционирует: плюется очередями и не взрывается при стрельбе. Но если поместить в него детонатор, этот «карташ» разнесет вокруг себя все и вся ничуть не хуже, чем аналогичный ему по весу заряд тротила.

Гранаты, которые мы изготовили из «Голема» перед визитом к Барклаю, тоже можно было считать маленькими шедеврами бомбостроения. Слепив их в форме шлемов, придав им твердость в ванне с водой и выкрасив в черно-оранжевом стиле Пламенного Креста, мы снабдили их, помимо детонаторов, еще кое-какими примочками. Такими, которые позволят нашим устройствам взорваться буквально в шаге от нас, а мы при этом не только останемся живы, но и не получим увечий. До тех пор, пока заряды не были активированы, фальшивые шлемы исполняли свою прямую обязанность – защищали наши головы от повреждений. Но как только я и Астат сняли свои шлемы и взвели детонаторы, замаскированные под обычные застежки, у нас в руках оказались две серьезные бомбы. Дабы они сработали, их оставалось лишь швырнуть на пол. Не забыв, разумеется, после этого самим укрыться от взрыва.

Мы планировали воевать в помещении и потому использовали не самые мощные детонаторы. По этой причине количество не воспламенившегося сразу и разлетевшегося осколками «Голема» было высоким. А сам разлет осколков – не хаотичный, а направленный. Именно такой взрыв обеспечили встроенные нами в еще не затвердевшую взрывчатку примочки. Первая из них располагалась на макушке шлема и являлась мини-катапультой, сработавшей при ударе об пол. И лишь когда подброшенная ею граната взлетела на высоту в полтора метра, только тогда активировался взрыватель.

Вторая примочка выполняла роль отражателя, который не позволял осколкам улететь ниже уровня, на котором в момент взрыва находилась граната. Само собой, эта мертвая зона была ограниченной – в нашем случае ее радиус составил порядка восьми-десяти метров от эпицентра. Большего нам и не требовалось. Упав на пол в двух шагах от брошенных гранат, мы сразу очутились вне досягаемости их осколков, разве что нам пришлось заткнуть уши, дабы избежать контузии.

А вот спускающиеся по лестницам телохранители Дровосека не укрылись бы от взрыва, даже попадай они ниц на ступеньки. Лишь небольшое пространство над полом, где мы залегли, не угодило в полусферическую зону поражения осколков «Голема». Разрываясь на лету, а также при попадании в стены и потолок, они устроили в «Ласточке» натуральный огненный шторм: кратковременный, но убийственно свирепый. И когда через пару секунд он утих, обстановка холла изменилась до неузнаваемости. Настолько, что, открыв зажмуренные перед взрывом глаза, я даже на миг подумал, что каким-то образом перенесся в другое помещение.

Все было затянуто пылью, а прежде аккуратная мраморная отделка стен, потолка и балконной балюстрады сплошь покрылась выбоинами, трещинами и сколами. В сползающих по ступенькам трех растерзанных телах с большим трудом можно было опознать головорезов, которые только что палили в нас из автоматов. Просто удивительно, что после этого голографический проектор продолжал как ни в чем не бывало работать. Впрочем, его спас не взрывоустойчивый корпус, коего у него не было, а тумба, чья высота позволила проектору остаться вне зоны осколочного поражения.

Четвертый охранник, которого взрыв застал у подножия правой лестницы, успел в последний момент сообразить, почему мы, побросав шлемы, дружно попадали на пол. Промедли он хотя бы на миг, и его тоже посекло бы «Големом». Чему этот тип вряд ли обрадовался бы, так как погиб бы вместе со своими товарищами. Но он избежал подобной участи. И, грохнувшись на пол вслед за нами, еще в падении открыл огонь из пистолета.

Будучи человеком небедным, Барклай мог позволить себе нанять высококлассных телохранителей. Головорез с пистолетом не был исключением из правил. Падая, он палил не наугад, а по цели: катящемуся навстречу ему по полу Вектору. Однако наш парень был не из тех, кто позволил бы подстрелить себя вот так запросто. Зная, что сейчас он является наиболее легкой мишенью – мы с Астатом были уже заслонены от стрелков тумбой, – Вектор изменил траекторию своего движения еще до того, как грянули выстрелы. Не останавливаясь, он дважды перекатился вбок, и все выпущенные в него пули лишь раскололи мрамор там, где «мизантропу» предстояло быть, продолжай он двигаться прямо.

Все это случилось аккурат перед взрывом. И когда тот грянул, Вектор и его оппонент лежали на полу всего в пяти метрах друг от друга. И оба были невредимы, с одной лишь разницей: первый успел зажмуриться и заткнуть уши, а второй, увлекшись стрельбой, – нет…

Грохот и вспышка пламени ошеломили уцелевшего телохранителя, что позволило безоружному Вектору отыграть у него преимущество. Впрочем, безоружным он оставался недолго. Еще до того, как он вскочил на ноги и ринулся на врага, в руках у Вектора появился стальной остроконечный штырь длиной около тридцати сантиметров.

Где же наш соратник им разжился, если на входе нас тщательно просветили сканерами? Обычная ловкость рук и немного мошенничества. Кости левого предплечья у Вектора были металлическими, что никого не удивляло, ни в Зоне, ни за ее пределами; мало ли где человек мог раздробить себе руку и потом восстановить ее при помощи такой имплантации. Вот только Дровосек понятия не имел, что искусственный фрагмент скелета Вектора отнюдь не так прост, каким он выглядит в рентгеновских лучах. Если бы хозяева «Ласточки» присмотрелись к его руке с дотошностью хирургов, они обнаружили бы, что ее предплечье имеет слегка нетипичное строение. А его мышцы крепятся на самом деле к одной – более крупной и широкой – кости. А более тонкая встроена в специальные гнезда на локтевом и лучезапястном суставах так, что ее можно вытащить, если предварительно разрезать кожу на последнем. А вытащив, использовать в качестве стилета или иного подходящего по форме инструмента.

Это оружие Вектор вживил себе, усвоив уроки пребывания в британской тюрьме «Hotbed-2». А нужный для его извлечения разрез на запястье он нанес еще вчера вечером, замаскировав тот под обычную травму. Предусмотрительность оказалась нелишней. И сейчас, когда наши гранаты не смогли прикончить всех встречающих нас противников, стилет Вектора весьма кстати оказался у того в буквальном смысле под рукой.

Выживший телохранитель тем не менее был готов продолжить схватку даже в контуженном состоянии. Едва прогремел взрыв, он перевернулся набок и взялся палить туда, где, по его расчетам, сейчас находился противник. Однако кружащаяся голова, дрожащие руки и не желающая соваться под пули цель не позволяли стрелку сфокусироваться на ней.

Еще до того, как по Вектору вновь был открыт огонь, он очутился на ногах и финтом обогнул врага так, что тому волей-неволей пришлось перекатиться на другой бок, дабы не упустить вертлявую цель из поля зрения. Но пока он менял позицию, непрерывно движущийся противник успел сократить между ними дистанцию с пяти шагов до одного. И, перехватив пистолет, отвел его в сторону, а потом разделался с телохранителем одним отработанным точным ударом. Штырь вошел стрелку под нижнюю челюсть, с хрустом пробил нёбо и вонзился в мозг. Палец агонизирующей жертвы Вектора дважды судорожно нажал на спусковой сенсор «Страйка», но выпущенные им пули угодили в изрешеченную осколками стену и не причинили никому вреда.

После того, как мы сбросили маски и выказали свою истинную сущность, счет в нашей игре пошел буквально на секунды. Оставив стилет торчать в теле жертвы, Вектор поспешно разоружил ее, перебросив «Страйк» с парой запасных магазинов мне, а себе оставив ИПП, которым его прежний хозяин не успел воспользоваться. Астат тем временем взбежал на левую лестницу и завладел трофейным «карташом». Я вопросительно взглянул на Астата, но он, мотнув головой, дал понять, что оружие второго мертвого врага повреждено взрывом и непригодно для боя. Проверять автомат третьего телохранителя не имело смысла – его раскуроченный ИПК был виден мне, поскольку он скатился с лестницы и валялся у ее подножия. Зато у этого жмурика также наличествовал исправный пистолет, кобуру с которым я, не мешкая, перецепил к своим доспехам.

Проникший в сеть Барклая Башка многое выяснил о системе защиты мини-форта, но отключить ее дистанционно он не мог, даже имея на руках нужные пароли. Ввести их можно было лишь с главного пульта охраны, находящегося на втором этаже. Однако бросать все наши силы на захват этого стратегического узла было нельзя. Одному из нас следовало двигать прямиком к Барклаю, пока тот не скумекал, что почем, и не удрал отсюда по своему потайному ходу.

Обязанности были распределены между нами еще загодя. Поэтому мы, не тратя время на оперативную планерку, разделили группу и оставшуюся взрывчатку надвое сразу, как только обзавелись оружием. И когда в стенах «Ласточки» наконец-то грянула тревожная сирена, я и Астат уже приближались ко входу в центр управления периметром (ЦУП), а Вектор находился у дверей апартаментов Дровосека, занимавших вторую половину первого этажа. Нас было всего трое, но для захвата такой небольшой крепости этих сил вполне хватало, ведь брать пленных мы вовсе не договаривались…

Глава 6

Уничтожив в холле, по предварительным оценкам, треть здешней охраны, мы понятия не имели, как разбросаны по мини-форту оставшиеся вражеские силы. Внутри него не было видеокамер и сканеров, к которым Башка мог бы подключиться и провести рекогносцировку (с какой стати, спрашивается, хозяину следить за самим собой и своими телохранителями?). Проберись мы сюда тихой сапой, тогда нам наверняка удалось бы застать большинство охранников наверху – на пульте и в жилых комнатах. Но в каком порядке они рассредоточивались по «Ласточке» перед приходом визитеров, а тем более подозрительных визитеров вроде нас, трудно было сказать. Возможно, охрана делилась на три группы и занимала ключевые точки: холл, пульт и апартаменты босса. А возможно, действовала как-то иначе. Но если вдруг выяснится, что собирающийся ворваться к Барклаю Вектор получит там решительный отпор, с ходу расщелкать это уравнение нашему математику вряд ли удастся.

Его шлем также был собран из затвердевшего «Голема». Но, в отличие от наших, являлся не одной гранатой, а скомпонованными вместе двумя. У каждой из них имелся свой детонатор и свои регулирующие взрыв примочки. Соответственно, и применять эту взрывчатку мы планировали иначе: для уничтожения не живой силы, а преград, которые могли возникнуть у нас на пути.

Как только мы начали бой, двери всех внутренних помещений мини-форта были перекрыты и заблокированы. Мудрая тактика. Барклай располагал большим количеством бойцов, чем мы, но его силы также были ограниченны. Вместо того чтобы бросить их в контратаку, он предпочел поберечь жизни телохранителей, чьи ряды и так поредели, и приказал им закрепиться на стратегических позициях. Пока мы не отключим тревогу и не дезактивируем периметр, нам не открыть ворота и не пропустить снаружи подмогу. Но нас было всего трое, а такими силами, с разумной точки зрения, нереально взять штурмом все здание. Да, нам повезло ошеломить хозяев бомбами и нахрапом отвоевать у них холл и коридоры. Однако теперь, когда они ушли в глухую оборону, шансов подобраться к пульту у нас, по их мнению, не было.

Коридор, ведущий от балкона к отрезанному стальной перегородкой ЦУПу, имел в длину около десяти метров. Слева и справа – по одной двери. Они тоже были закрыты, но выглядели вполне обычными, пластиковыми. В какой-то из комнат за ними располагалась казарма охранников, а в другой – их столовая и кают-компания. И нам, хочешь не хочешь, придется сначала осмотреть эти помещения. В них могли притаиться враги, которые ударят нам в спину, когда мы подойдем к двери ЦУПа закладывать взрывчатку.

Работающий на первом этаже Вектор начал штурм апартаментов, когда мы с Астатом вышибли последнюю дверь и ворвались во вторую комнату. В ней так же, как в той, что мы проверили до этого, оказалось пусто. Чего нельзя сказать об обиталище Дровосека. Едва громыхнул подорванный Вектором заряд, от которого «Ласточка» вновь содрогнулась, будто при землетрясении, как вслед за взрывом сразу раздались автоматные очереди и шипение включившейся системы пожаротушения.

Последняя не могла не включиться, поскольку «Голем» в обеих половинах шлема Вектора представлял собой не осколочную, а кумулятивную бомбу. Форсированный детонатор воспламенял за раз практически все взрывчатое вещество, а его мелкие остатки догорали в кумулятивной струе, усиливая и продляя ее горение. Подобная бомба прожигала в металлической плите десятисантиметровой толщины дыру площадью около квадратного метра. А поскольку аварийные перегородки в мини-форте были тоньше, проделанный Вектором вход наверняка оказался шире. И едва в убежище Барклая ворвался фонтан расплавленного металла, без автоматических огнетушителей там было уже не обойтись.

Судя по характеру канонады, в апартаментах, помимо Дровосека, засело двое или трое телохранителей; сколько конкретно, сказать нельзя, ибо барон также мог взять в руки оружие. Пули колотили изнутри по железной двери, но ответных выстрелов из ИПП – таким оружием располагал Вектор – до нас не доносилось. Впрочем, вряд ли он случайно погиб при взрыве или нарвался на первые ударившие в него из пробоины выстрелы. В данный момент Вектор, скорее всего, затаился и выжидал. Чего именно, знал лишь он сам. И раз уж он медлил, значит, этого требовали условия решаемого им тактического уравнения.

Никакой засады на нашем пути не обнаружилось. Иных дверей в обследованных нами комнатах не было, так что никто не мог незаметно зайти к нам в тыл. Самое время установить бомбу и прожечь себе проход в ЦУП, где, по всей вероятности, и сконцентрировались основные вражеские силы. От четырех до семи человек – примерно столько поджидало нас за толстой стальной перегородкой. Их атакованные внизу собратья уже предупредили охранников пульта, чтобы они надели дыхательные маски и опустили забрала шлемов. В отличие от просторных апартаментов, в тесном ЦУП высокотемпературная струя кумулятивной бомбы вмиг нагреет атмосферу до нескольких сотен градусов.

На то, чтобы установить взрывчатку, активировать детонатор и переждать взрыв в боковой комнате, требовалось не более десяти секунд. Однако, едва Астат приблизился к перегородке, собираясь прилепить к ней бомбу на магнитные кронштейны, как в его Мю-фоне и в моем переговорном устройстве раздался взволнованный крик Башки:

– Красный и Синий, берегитесь! Прямо над вами – всплеск электромагнитной активности! Возможно, там!..

Дальнейшие его слова я не разобрал из-за грохота, поскольку в этот момент позади нас с потолка обрушилась мраморная панель. Но виной тому был вовсе не учиненный нами перед этим в холле взрыв. Во-первых, потому что осколки гранат досюда не долетали. А во-вторых, причина, породившая у нас за спиной обвал, показалась нам на глаза еще до того, как обломки мрамора упали на пол.

Автоматическая пулеметная турель! Коварно замаскированная так, что ее наличие под потолочной облицовкой не выдавал ни малейший признак. И не только замаскированная, но до сего момента еще и отключенная. Работай она в дежурном режиме, Башка обнаружил бы ее при сканировании «Ласточки» по активированному электромагнитному контуру. Но Барклай нарочно запрятал турель на подступах к ЦУПу так, чтобы ее нельзя было раньше времени ни увидеть, ни рассекретить. Это была ловушка, загоняющая врага в тупик тогда, когда он убедится, что путь к цели чист, и приблизится к ней вплотную.

Я и Астат угодили в западню. Перед нами находилась закрытая стальная перегородка, и для вращающегося под потолком, спаренного импульсного пулемета мы не отличались от мишеней на огневом стенде. И если бы не Башка, у нас не было бы шансов уцелеть, поскольку адская машина открыла огонь сразу, как только выскочила из потолочного тайника. А так мы заполучили маленькую фору, которой, к великому сожалению, успел воспользоваться лишь я один…

Меня спасли не отменная реакция и ловкость, а чистая случайность. Я стоял позади минирующего дверь Астата, и в итоге эти разделявшие нас полтора метра решили, кто из нас выживет, а кто погибнет. Мы бросились к ближайшему укрытию – казарме – практически одновременно, сразу, как только услыхали предупреждение об угрозе. Я бежал впереди и, когда заговорил пулемет, уже нырял в казарменную дверь. В то время как приотставший напарник вдобавок запнулся за обломок мрамора. Если бы не эта мимолетная задержка, возможно, пулемет ударил бы в пол позади Астата, и он успел бы скрыться следом за мной в боковой комнате. Но, увы, когда он, споткнувшись, наклонился на бегу вперед, очередь угодила ему в спину, прошив его наискось от правой почки до левого плеча…

Астат рухнул ниц в шаге от двери. Бомба, которую он не успел закрепить, находилась у него в правой руке, но застывшему «Голему», как я уже упоминал, попадание пуль было не страшно. В отличие от Астата, коему они не дали ни малейшей пощады. Я понял, что стряслось, когда, ворвавшись в казарму, упав на пол и откатившись за оружейные стеллажи, обнаружил, что проделал свой маневр в одиночку. А лающий в коридоре пулемет лишил меня последней уверенности в том, что напарнику тоже повезет не угодить под пули.

Они же, изрешетив Астата и пол, принялись затем дырявить стену, отделяющую коридор от казармы. Наверняка видеокамера на турели зафиксировала, что один из праведников юркнул в соседнее помещение, поэтому хозяева решили подвергнуть и его пулеметной «дезинфекции». Но я потому и выбрал в качестве укрытия не кают-компанию, а казарму, поскольку еще при беглом осмотре обратил внимание на выстроенные в ней стеллажи с оружием. Сделанные из пуленепробиваемого стекла, они были заперты на все замки, ибо в них еще оставался кое-какой арсенал – тот, который телохранители держали про запас и не разобрали по тревоге. Спрятавшись за этими стеллажами, я оказался загорожен от пулемета двойным щитом (задняя стенка пирамиды плюс ее опущенная передняя крышка), прострелить который было невозможно. Коридорная стена также отличалась крепостью, но пули все же ее пробивали, так как пулемет палил по ней практически в упор. И пули, не натыкавшиеся потом на мой щит, быстро превратили скромное казарменное убранство в сущий бедлам. Не сказать, чтобы телохранители Дровосека поддерживали здесь суровый армейский порядок, но теперь он и вовсе исчез без остатка. И когда стрельба прекратилась, в изрешеченной комнате висели клубы пыли, а вокруг меня валялись обломки нар, обрывки матрацев и разбитая в хлам бытовая техника…

Удивительно, но, заполучив в спину полдюжины пуль, Астат был еще жив и даже находился в сознании. По крайней мере, когда я осторожно высунулся из-за пирамиды, он глядел на меня из коридора тускнеющим и помутившимся от боли, но достаточно осмысленным взором. На шевелящихся губах Астата пузырилась кровавая пена. Он хотел что-то сказать, однако единственными вылетающими из его горла звуками были лишь сдавленные хрипы. Находящийся при смерти оперативник, не отрываясь, смотрел мне в глаза и безуспешно пытался донести до меня какую-то мысль. Так, будто он решил в моем лице распрощаться со всем миром, который ему довелось покидать не в самое удачное время и не в самом лучшем месте.

Это был не первый и, вероятно, не последний соратник, служивший под моим командованием и погибший у меня на глазах. За всю мою ведомственную карьеру мне довелось потерять до Астата шестнадцать кадровых и восемь внештатных сотрудников. Чью-то гибель я не видел, чьей-то, как сегодня, стал свидетелем, а кто-то и вовсе был отправлен мной на верную смерть, зная, либо, напротив, не догадываясь, что ему уготовано. Я помнил всех этих людей, но не потому, что сокрушался насчет их кончины, а всего лишь по причине моей хорошей памяти. Переживал ли я впоследствии по поводу постигшей их участи? Скажем так: не настолько, чтобы их лица преследовали меня во сне и лишали душевного равновесия при воспоминании о них. И это опять-таки являлось заслугой моей профессиональной памяти, ограждающей меня от напрасных мыслей о том, чего уже никогда не вернуть и не исправить.

Были среди «моих» двадцати четырех покойников такие, потеря которых вызывала во мне чувство горькой досады. Но попадались и те, кто, даже погибнув у меня на глазах, заставлял сожалеть о нем не больше, чем шахматист сожалеет о взятой противником пешке. Смерть Астата являла собой нечто среднее: он был хорошим оперативником, но незаменимым я бы его не назвал. Вот почему, глядя на его агонию, я досадовал не столько о его гибели, сколько о том, что теперь наша с Вектором задача еще больше усложнилась. А погибающий Астат… Что ж, пусть отправляется с миром в нашу шпионскую Валгаллу, где бы она ни находилась. И пусть не держит на меня обиду за то, что я не оказал ему профессиональную вежливость: не пустил умирающему в муках соратнику пулю в лоб, дабы избавить его от страданий.

Об этом он меня сейчас и просил. Или, вернее, умолял – слишком много усердия он для этого прилагал. Мне стоило лишь навести на него «Страйк», прицелиться и нажать на спусковой сенсор. Вопрос двух секунд и одной пули. Однако у меня имелся выбор: исполнить последнюю волю Астата или же воспользоваться его агонией для того, чтобы ввести противника в заблуждение. И попробовать отыграть утраченную нами инициативу.

Было заметно, какую сильную боль испытывает умирающий. При взгляде на его мучения меня самого всего передергивало, а рука так и порывалась вскинуть оружие и спустить курок. И все же я не поддался благородному порыву, поскольку был обязан использовать любые методы, чтобы довести операцию до победного конца. Вплоть до того, чтобы даже усилить муки Астата, если от подобной садистской тактики будет прок.

Я способен и не на такие гнусности, ведь иначе меня не привлекли бы на службу в одно из самых «грязных» подразделений Ведомства – отдел «Гермес». Отдел, в сотрудниках которого нет ни толики того благородного шарма, какой присущ героям из классической военной разведки и контрразведки. Вот почему о таких, как я, не снимают кино и не пишут книг – ибо от многих наших «подвигов» у любого нормального человека волосы встанут дыбом и начнется несварение желудка. Вот почему официально нас не существует, ибо никакое уважающее себя государство не признает, что у него на службе состоят такие отщепенцы, как мы. И услугами которых оно тем не менее частенько не брезгует пользоваться…

Астат пускал кровавые пузыри, судорожно скреб ногтями пол и смотрел на меня угасающим взором, а я лишь молча мотал ему в ответ головой: дескать, извини – ничем не могу помочь. Или, вернее, могу, но не хочу. По одной лишь причине: редкий сталкер, будь он хоть прожженным наемником, хоть отмороженным сектантом, стал бы безучастно наблюдать за корчащимся в агонии товарищем. И если бы не рискнул вытащить его из-под огня, то хотя бы пристрелил, дабы тот не мучился. Поэтому наш враг должен считать, что раз заскочивший в казарму праведник не попытался облегчить участь единоверца, значит, он также либо мертв, либо тяжело ранен.

Помимо хрипа Астата, грохота осыпающейся облицовки и доносящихся с первого этажа выстрелов я слышал, как под потолком коридора посвистывают сервомоторы пулеметной турели. Видеоглаз адской машины пытался высмотреть меня через казарменную дверь и крупные дыры в стене. Второе было не менее сложно, чем первое. Пули, что пробивали ее и врезались в стеклянные стеллажи, покрыли их густой сетью трещин. Поэтому они полностью утратили прозрачность, обеспечив мне дополнительную маскировку.

Из груди Астата вырвался последний слабый хрип, глаза его застила мертвенная пелена, после чего он обмяк, затих и больше не пошевелился. Отмучился, одним словом. И довольно быстро, что было хорошо для него, но не слишком желательно для меня. Чем дольше бы он агонизировал, взывая ко мне о милосердии, тем сильнее убеждались бы наши противники, что я также нарвался на пули и не окажу им сопротивления.

Ну да ладно, что случилось, то случилось. Будем исходить из сложившихся обстоятельств, насколько бы они ни были далеки от желаемых. Мои прогнозы подтверждались, и это главное. А в нашей работе, наполовину основанной на тактических импровизациях, точность оперативного прогноза – немаловажный фактор.

Астат умер, но я по-прежнему сидел в своем укрытии, стараясь не шевелиться и даже не дышать. Я мог себе это позволить, а вот защитники ЦУПа – нет. Они успешно отбили штурм, и сейчас, когда, по их расчетам, в «Ласточке» остался всего один враг, хозяевам надо было объединить силы, чтобы поскорее его добить. И им следовало поспешить, поскольку враг этот был самым проворным и удачливым из всех. Он уже прожег вход в апартаменты Барклая и, если еще туда не ворвался, то в любой момент мог это сделать.

Я чуял, что, прежде чем охранники пульта ринутся на первый этаж, они устроят мне финальную проверку: деактивируют турель и посмотрят, что произойдет. Ведь, возможно, я все-таки выжил и жду, когда отключится пулемет, чтобы тоже слинять отсюда вниз. Или попытаться продолжить штурм ЦУПа в одиночку, если я еще не утратил тяги к геройству.

Пулеметные сервомоторы вновь засвистели, затем в них что-то несколько раз щелкнуло – видимо, обесточенные реле, – и больше из коридора не донеслось ни звука. Догадка подтвердилась: адская машина отключена. Но я, разумеется, не поддался на провокацию – как сидел за пирамидой, так и продолжал сидеть, навострив уши и ожидая, когда раздастся другой звук. Тот, который и должен был стать моим сигналом к атаке.

Ждать пришлось недолго. Не прошло и полминуты, как гул отодвигающейся стальной перегородки известил меня о том, что охрана пульта идет на подмогу боссу. Возможно, ему уже доложили о том, что два из трех захватчиков уничтожены, и сейчас Барклай подавно не бросится бежать из «Ласточки» по наверняка имеющемуся подземному ходу. Ошеломленные нашим нахрапом, хозяева вновь воспрянули духом, и это был хороший момент, чтобы нанести им коварный и сокрушительный удар под дых.

Нельзя позволить, чтобы дверь ЦУПа полностью открылась и телохранители высыпали в коридор. Едва заслышав, что она пришла в движение, я тут же вскочил на ноги, подхватил лежащую рядом с телом Астата бомбу и, активировав детонатор, метнул ее в приоткрывшийся дверной проем. После чего бросился обратно, за мое проверенное укрытие – оружейную пирамиду.

Я затратил на все про все не более четырех секунд. И когда «Голем» влетел в помещение охраны, она, столпившись у двери, еще только готовилась переступить через порог. Брошенная мной половинка шлема Вектора стукнула в грудь телохранителю, коему предстояло выйти в коридор первым. Но что был для него этот удар в сравнении с тем, какой обрушился на всех них мгновением позже!

Энергия «Голема», которой предстояло прожечь дыру в железной плите, не встретила ее на своем пути и была попросту выброшена в воздух. Но отнюдь не бездарно. Ударив в потолок, направленная взрывная струя пробила в метровой толще бетона брешь. Часть кумулятивного потока при этом вырвалась наружу и унеслась ввысь. Однако оставшейся его мощи – той, что отразилась от потолка и в рассеянном виде разнеслась по комнате, – с лихвой хватило на то, чтобы мгновенно превратить ЦУП в подобие кузнечного горнила.

Некоторое количество энергии также вылетело через приоткрытую перегородку в коридор, и я ощутил этот жар кожей. Но до меня докатились лишь его безвредные отголоски, в то время как врагов он уже не припекал, а сжигал заживо. Никакие защитные маски и перчатки им не помогли. Помимо охватившего комнату пламени выброс образовал в ЦУПе очаг высокого давления, уцелеть в котором человек мог лишь в специальном взрывоустойчивом скафандре. Если в «Ласточке» и хранилась подобная спецодежда, врагам не пришло на ум воспользоваться ею перед нашим визитом. О чем многие из них, впрочем, вряд ли пожалели, поскольку погибли практически мгновенно.

Но были среди них и те, которые не погибли. Эту свою недоработку мне также предстояло устранить.

Подобрав «карташ» Астата, я ворвался в ЦУП сразу, как только волна жара улеглась, и туда из коридора и потолочной бреши опять хлынул прохладный воздух. Гореть там было особо нечему, но система пожаротушения все равно закачала в помещение газообразный хладон, заполнивший его белесым туманом и оставляющий кисловатый привкус во рту. Из-за того, что взрыв был направленный и ударил в потолок, пульт остался цел, хотя за полную его сохранность я все же не ручался. На нем погасли несколько вспомогательных голографических экранов, но главный работал и не сигнализировал о фатальных сбоях. Это означало, что я мог взять на себя управление периметром «Ласточки» сразу, как только Башка передаст мне все необходимые пароли.

ЦУП охраняло пятеро человек, троим из которых в этой жизни больше ничего не требовалось. Двое телохранителей – те, что оказались дальше всех от заброшенной мною бомбы, – выжили, но были сильно контужены, обгорели и нуждались в срочной медицинской помощи. Которая, возможно, и впрямь спасла бы их. Но, к несчастью для этих «счастливчиков», я печься об их здоровье не собирался. И парой коротких очередей привел самочувствие всех пострадавших к единому, наиболее приемлемому для меня диагнозу. После чего удостоверился, что теперь в ЦУПе стало спокойно, как в морге, и поспешил к Вектору. У которого, судя по непрекращающейся внизу стрельбе, возникли трудности…

Вектор как будто учуял, что я усомнился в его силах. И восстановил свою слегка пошатнувшуюся репутацию еще до того, как я спустился на первый этаж. Когда же я достиг апартаментов, стрельба в них уже стихла, и лишь где-то в глубине «берлоги» Дровосека все еще продолжалась возня и слышались протестующие крики.

Стараясь не обжечь затылок об оплавленный край дыры, которую Вектор прожег в стальной перегородке, и держа оружие наготове, я проник в убежище барона. Его также заполняли клубы кислого хладона, но тут, в отличие от ЦУПа, он был действительно необходим. Потрепанное пулями, убранство апартаментов выглядело не в пример богаче обстановки казармы, где я только что отсиживался. А для Пятизонья здешняя роскошь и вовсе казалась в прямом смысле слова не от мира сего.

Не сказать, чтобы единоличное, не разделенное перегородками обиталище Барклая было огромным. Площадь апартаментов равнялась суммарной площади казармы, кают-компании телохранителей, ЦУПа и ведущего к нему коридора. Зато обстановка здесь вызывала неподдельное удивление. Изысканная мебель, а также статуи, декоративный фонтан и натуральные пальмы в кадушках вряд ли были найдены хозяином в руинах Припяти. Даже на Обочине такое добро не приобретешь – на него там попросту нет спроса, ибо зачем бы сдались сталкерам все эти кожаные диваны да мраморные Аполлоны с Афродитами? Картин на стенах, однако, не наблюдалось, но мы были уже в курсе, что свою бесценную коллекцию барон держит в подвале. Куда мы, разумеется, еще заглянем, но сейчас нам было попросту не до этого.

Устремившись на доносящийся из дальнего угла шум, я наткнулся на два мертвых тела, ни одно из которых не принадлежало Дровосеку. А если бы и принадлежало, невелика беда, так как сам он был нужен мне не больше, чем его картинная галерея. Я пришел сюда не за ним, а за его бизнесом, в котором мне поможет разобраться Башка. Сразу, как только он очутится в «Ласточке» и вторгнется в архивы Барклая напрямую, уже без посредничества шпионских программ.

– Аминь, Черный! – громко проговорил я еще до того, как разглядел Вектора в клубах хладона. Вряд ли, конечно, оперативник с таким феноменальным чутьем перепутал бы меня с недобитым врагом, но известить товарища о моем приближении все равно нелишне.

– Аминь, Синий! – отозвался также опознавательным кодом Вектор. И вышел наконец из тумана мне навстречу. В одной руке он держал «Шторм», а другой волочил за шиворот по полу человека – полноватого шатена лет сорока пяти с не слишком приятной, но холеной внешностью и густой шевелюрой. Из одежды на Барклае – а это, безусловно, был он, – наличествовали лишь спортивный костюм и надетые прямо поверх него нагрудные доспехи. Первый был на хозяине, еще когда он общался с нами через проектор. Броню же он, видимо, нацепил в спешке после того, как мы учинили бедлам.

На лбу у Вектора виднелась свежая ссадина, а на доспехах – такой же свежий след от касательного попадания пули. Дровосек выглядел невредимым и крыл своего конвоира на чем свет стоит, в то время как тот оставался невозмутимым. Настолько невозмутимым, что ни разу не отвесил пленнику затрещину, хотя я наказывал лишь не стрелять ему в голову, а насчет побоев даже не заикался.

Вектор был из тех профессионалов, которые не дают волю эмоциям практически ни при каких обстоятельствах. Работать с таким человеком одно удовольствие, но в душе я его все-таки побаивался. С тем же хладнокровием, с каким он относился к пленному врагу, Вектор мог пристрелить и меня, отдай вдруг ему Стратег за моей спиной такой приказ. И если любого другого оперативника я наверняка сумею в этом плане раскусить – по изменению настроения, взгляда, отношения ко мне и прочим психологическим признакам, – то Вектора я вряд ли в чем-либо таком заподозрю. И пойму, что мы стали смертельными врагами, лишь после того, как он приставит к моей голове пушку. Или вообще ни о чем никогда не узнаю, надумай он выстрелить мне исподтишка в затылок.

Посещали ли Вектора аналогичные мысли обо мне? И был ли он уверен, что догадается, если я получу приказ на его уничтожение? Как знать… Но кое в чем «мизантроп» явно не сомневался: в том, что я не настолько смел, чтобы стрелять ему в лоб…

– Где Красный? – осведомился он, швыряя Барклая на пол и прижимая его ногой к полу, поскольку пленник немедля попытался встать.

– Вышел из игры. Полностью, – ответил я хмуро.

– Понятно, – заключил Вектор, не выказав ни малейшего сожаления, хотя ему довелось поработать на пару с Астатом гораздо больше меня.

– Эй, вы, «синие», «красные», «коричневые» или как вас там?! – вновь попытался привлечь к себе внимание Дровосек. Он протестующе ерзал под ботинком Вектора, но на более активное сопротивление все же не осмеливался. – Кто вас сюда послал, а?! На кого вы работаете, черт подери?! Что вообще все это значит?! А ну живо отвечайте!

– Заткнись! – приказал я ему, после чего дал Вектору очередные инструкции: – Проверь его на наличие имплантов, а потом вытащи в холл и посади так, чтобы он ни до чего не смог дотянуться. А я пока пойду впущу остальных и посмотрю, не свистнул ли этот тип сюда на подмогу какую-нибудь кавалерию.

– Возможно, все-таки свистнул, – заметил Вектор. – Когда я его нашел, он торчал возле своего терминала связи. И успел с кем-то поболтать, прежде чем я перерезал провод.

– Разберемся, – отмахнулся я и поспешил вернуться в ЦУП, дабы отключить периметр и открыть ворота Башке и Гаеру…

Через десять минут после того, как я ввел все нужные пароли и дезактивировал систему безопасности, Башка и Гаер уже входили в пропускной шлюз мини-форта. Где их, в отличие от нас, никто не разоружал, хотя с распростертыми объятьями тоже не встречал. А спустя еще пять минут периметр вновь функционировал в штатном режиме. И был готов разбить в пух и прах любого, кто опасно приблизится к «Ласточке» как по земле, так и по воздуху.

Итак, мы одержали очередную промежуточную победу, вот только ее празднование не входило в наши планы. И не потому, что один из нас, увы, не пережил сегодняшний день. Просто с переходом логова Дровосека в нашу собственность на всех нас навалилось столько неотложных дел, что какие там праздники – даже спокойно перекусить и то времени не оставалось. И решить этот ворох проблем требовалось кровь из носу в ближайшие четыре-пять дней. А если мы не уложимся в сроки и не воскресим здешнего божка Барклая в наилучшем виде, многие в Пятизонье и за его пределами заподозрят неладное. И не только заподозрят, но и захотят вмешаться в мою игру, а это категорически недопустимо.

Вектор не ошибся: Дровосек действительно успел воспользоваться терминалом связи. Но поскольку он выходил на контакт по обычной линии, скрыть это от нас ему не удалось. Всевидящий Башка перехватил и отследил сигнал, отправленный хозяином его посредникам на Обочину. Длящееся около минуты видеопослание Барклая было довольно сумбурным. Он не паниковал, но был крайне взволнован и сообщал, что атакован группой неизвестных лиц, выдающих себя за праведников. А также о том, что они прорвали периметр, что бой идет уже в стенах «Ласточки» и что ему срочно нужна поддержка наемников Пегаса или Стержня; не важно, чья, но если обе их банды в данный момент находятся на Обочине, то пусть прибудут и та, и другая…

Первое, что мне предстояло сделать, примерив личину барона, – это дать отбой поднятой им тревоги. Вот почему я настоятельно наказывал моим людям, чтобы при штурме они не отстрелили Дровосеку голову. Имея под рукой полноценный и желательно живой оригинал, я мог превратиться в его копию быстро и не прибегая к излишнему гриму. После чего нас смогла бы различить, наверное, лишь родная мать Барклая. Но, поскольку встретиться с ней в Пятизонье мне стопроцентно не светило, то и волноваться по этому поводу было глупо.

Терпеть не могу перевоплощаться при свидетелях, а тем паче, когда среди них присутствует человек, в которого я перевоплощаюсь. Есть в этом экстравагантном самоистязании нечто интимное, требующее уединения для спокойной мысленной концентрации. А сосредоточиться на работе, когда твой «натурщик» таращится на тебя во все глаза и кроет тебя трехэтажным матом, можно лишь ценой огромных усилий. Впрочем, после многолетней практики я научился управлять редупликацией моих клеток практически в любых условиях. И хоть она всегда причиняла мне невыносимую боль, внешние раздражители при этом меня не отвлекали. Кроме, разумеется, тех случаев, когда они представляли собой близкую и непосредственную угрозу.

Шесть минут и тринадцать секунд – ровно столько времени прошло с момента, как я сунул себе в рот боксерскую капу (она помогала мне не откусить язык при болевых спазмах), и до момента, когда я ее выплюнул. За это время следящий за мной Барклай исчерпал весь свой запас ругательств и, выдохнувшись, взирал на меня в немом изумлении. Или, можно сказать, что не на меня, а на самого себя. Разве только на моей свежеиспеченной физиономии не было такого дурацкого выражения.

– Скажи: «Все в порядке, ложная тревога», – потребовал я у Дровосека пока еще не измененным голосом праведника Магога.

– Да пошел ты на хрен, урод пластилиновый! – презрительно скривившись, бросил Дровосек. – И в каком инкубаторе таких мерзких слизней, как ты, выращивают?

– Ладно, сойдет и это, – отмахнулся я. И, сконцентрировавшись на собственных голосовых связках, размеренно проговорил: – Ур-род! Слиз-зен-нь! – Потом, подделав их под нужный тембр, продолжил тестирование: – Пош-шел нахр-рен! Инкубатор-р! Мер-рзкий пластил-лин!.. – И, внеся очередную коррективу, продолжил тест: – Пошел на хрен, урод пластилиновый! В каком инкубаторе тебя, мерзкого слизня, вырастили?

Приглядывающий за пленником Вектор одобрительно кивнул и показал мне большой палец. Что ж, раз мои потуги удовлетворили даже его чуткий слух, значит, можно закруглиться и оставить себе этот голос. И все же я не поленился перепроверить результат на звукозаписывающем тестере.

«Совпадение ваших голосовых волн – 94 %», – доложила мне бесстрастная электроника. Неплохая оценка, но можно было постараться лучше. Впрочем, лучшее, как известно, враг хорошему, поэтому незачем излишне драть себе горло. Погрешность в шесть процентов вполне допустима. Тем более что тембр человеческого голоса – величина непостоянная и может меняться в зависимости от влажности или загазованности воздуха, усталости голосовых связок, нервного и физического напряжения и многих других внешних и внутренних факторов.

Ну вот, наконец-то можно поздравить себя с очередным днем рожденья! Или, вернее, перерожденья, счет которым я давным-давно потерял. Но если каждое из них тоже отмечать дополнительной свечкой на торте, задуть их с одного раза я сегодня не сумею при всем старании.

Велев Вектору и дальше приглядывать за пленником, я поспешил в ЦУП, где теперь вовсю хозяйничал Башка. Еще не привыкнув к изменчивой личине босса, он испуганно шарахнулся при моем появлении, но быстро смекнул, «ху из ху», и за оружие не схватился. Гаера возле пульта не было. Он отправился обследовать подвал, где, помимо картинной галереи, имелся также бокс с ботами-ремонтниками. Гаеру было поручено заняться пробоиной в крыше, которую следовало отремонтировать в первую очередь. Жить здесь с разбитой облицовкой, с дырами во внутренних стенах и с валяющимися повсюду трупами было еще можно, а вот гуляющий на втором этаже сквозняк раздражал неимоверно.

То, что при разговоре со своими посредниками из Выгребной Слободы Барклай не использовал пароли и шифры, было очень кстати. Это упрощало мой дебют в роли хозяина «Ласточки», хотя, конечно, не умаляло нашего риска. Всегда опасно начинать блеф, толком не разобравшись в обстановке и людях, каких ты намерен обмануть. Однако сейчас на подобное разбирательство у меня не было времени. Каждая минута промедления с отменой тревоги грозила обернуться для нас все более тяжкими последствиями. Принцип прост: чем быстрее разгоняется катящийся по склону камень, тем сложнее его остановить. Наш «камень» сорвался с горы лишь четверть часа назад. А значит, у нас еще был шанс поймать его, не переломав себе рук и ног.

Я мог бы переговорить с Обочиной по звуковому каналу, списав отсутствие видеопотока на бардак, который учинили в «Ласточке» уничтоженные захватчики. Но, дабы лучше успокоить посредников, я приказал Башке устроить мне с ними полноценный сеанс связи. Только добавить на линию искусственных помех, если вдруг связь окажется слишком уж устойчивой.

Человека, с которым настоящий Барклай общался последним, звали Пистон. Он так обрадовался, когда я снова вышел с ним на контакт, что у него даже затряслись руки (отныне я сидел на троне оружейного барона в его обличье и потому заслужил право говорить не только от своего, но и от его имени тоже). То, что я выжил, стало для Пистона настоящим подарком, а дареному коню, как известно, в зубы не смотрят. Вот и посредник не стал устраивать мне никаких проверок, хотя, возможно, втайне от меня все же запустил программу-анализатор и удостоверился, говорит ли с ним живой человек или его цифровой двойник. Но этот экзамен я мог выдержать с легкостью, так как моя физиономия была более чем натуральная и не подвергалась оцифровке.

Я еще не разработал легенду, кто и почему напал на мою штаб-квартиру. И на расспросы посредника дал скупое объяснение: все захватчики нами с божьей помощью уничтожены, и их личности сейчас активно устанавливаются. Пистон, в свою очередь, сообщил мне, что он исполнил мое тревожное поручение так быстро, как только смог. А шустрости ему и впрямь было не занимать: по его словам, в данный момент к «Ласточке» ускоренным маршем двигался отряд Стержня.

Едва Пистон озвучил эту новость, как Башка живо пробил по базе данных Барклая личность этого неизвестного мне наемника. Выяснилось, что Стержень и его кодла также являлись «моими» клиентами. Только рассчитывались они «со мной» не деньгами, а услугами, выполняя разного рода поручения, вроде эскортирования грузов или посредничества в сделках с другими наемниками.

В бухгалтерских записях также значилось, что за Стержнем числится кое-какой должок, который ему предстояло погасить до конца текущего месяца. Это был удачный повод избавить себя от общения с этими головорезами, даром что они шли нам на выручку. Так как прямой связи между ними и Барклаем не было, я опять поручил это дело Пистону. И наказал передать Стержню помимо извинений также то, что я списал его долг в качестве компенсации за беспокойство.

Посредник ответил, что, дескать, без проблем, босс, в течение ближайшего получаса все будет исполнено в лучшем виде. Я хотел было похвалить Пистона за службу, но вовремя спохватился. Вряд ли настоящий Дровосек стал бы рассыпаться в благодарностях перед своими шестерками, и потому мне пришлось ограничиться лишь скупым кивком. После чего я разорвал связь с Обочиной и, облегченно выдохнув, отер со лба пот.

Следующим пунктом нашей повестки дня было известить Стратега о завершении очередного этапа операции «Завещание Дядюшки». Чтобы подключить «Ласточку» к информационной сети, раскинутой Башкой между нашими точками в Пятизонье, ему потребовалось всего пять минут. Стратег ожидал моего доклада и потому прислал ответ незамедлительно. Однако, помимо санкции на продолжение операции и уведомления об отправке в Анапу запрошенного мной ранее груза, командование дало мне еще одно указание. И касалось оно не «Завещания Дядюшки», а непосредственно Башки. А точнее, его подготовки, которую он, как выяснилось, из-за востребования его талантов проходил ускоренным темпом. Отчего экзамены по некоторым предметам, – тем, что не относились к его прямым обязанностям, – ему предстояло сдавать экстерном уже в боевых условиях.

Необходимость доделывать за Ведомственными инструкторами их работу не привела меня в восторг – и без того проблем было выше крыши, – и я решил не откладывать это дело в долгий ящик. Тем паче что сейчас мы как раз располагали экзаменационным материалом, подходящим Башке для сдачи одного теста. Не слишком сложного, будь он кандидатом в оперативники спецотдела «Мизантроп», но способного вызвать затруднения у эксперта по электронной разведке.

– Как любопытно! – обратился я к нему, расшифровав и прочтя послание от Стратега. – Оказывается, ты у нас настолько хорош в своем ремесле, что тебя спровадили на войну с чистой тринадцатой графой в полевом допуске!

– Мне сказали, что в моем случае эта графа не имеет особой важности, – ответил Башка, но насторожился. Он был в курсе, о каком параграфе наших командировочных путевок идет речь, и теперь суматошно гадал, к чему я вдруг заговорил на данную тему.

– Тебе не соврали – все так и есть, – подтвердил я. – Однако это не значит, что Стратега устраивает такое положение вещей. И он хочет, чтобы я устранил это недоразумение, чтобы в будущем тебе не задавали ненужных вопросов. Возражения не принимаются, поэтому считай, что сейчас ты на экзамене. И любой твой ответ, а также действие либо бездействие будут влиять на итоговую оценку, какую я тебе вынесу… Итак, ты готов?

– Готов, вот только… – Он запнулся, но быстро смекнул, что колебаться не в его интересах, и поправился: – Да, думаю, готов. Хотя сейчас и не самое удачное время, но раз вам приказали, тогда, конечно, другой разговор.

– Для такой работы нет и не может быть удачного времени. Она почти всегда настигает тебя не вовремя, и поэтому ты должен быть готов к ней постоянно, – заметил я и, встав со стула, поманил экзаменуемого за собой: – Идем. Чем скорее ты решишь задачу, тем скорее я от тебя отстану…

– Послушай, ты, клоун! – обратился ко мне Барклай, когда снова увидел своего двойника, сиречь меня. За время, что я отсутствовал, он успел немного успокоиться, смириться со своим поражением и, кажется, намеревался завести со мной деловой разговор. – Не хочешь говорить, на кого вы работаете, не надо. Но ты должен знать, на кого работаю я. Я – человек из Кронштадтского клуба! Соображаешь, в чьи дела ты вмешался? А теперь свяжись со своими хозяевами, расскажи им об этом, а я дам им номерок, по какому они смогут позвонить моим хозяевам и уточнить, что я не блефую. Давай, пошевеливайся, время дорого!

Занятная подробность! Которая, уверен, заинтересует Стратега, поскольку доселе мы лишь догадывались, под чьим покровительством находится Барклай. Кронштадтский клуб был одной из крупных деловых и политических сил, что действовала на севере России и оказывала заметное влияние на нынешнее российское правительство. В иной ситуации или же за Барьером я бы поостерегся переходить дорогу этой организации, не проконсультировавшись сначала с командованием. Но в Пятизонье охранная грамота Дровосека не могла защитить его от Ведомства, даже несмотря на то, что все сказанное им о Кронштадтском клубе наверняка соответствует истине.

– Называй нужный номер, – потребовал я у пленника. – Я сам себе хозяин и желаю лично удостоверится в том, блефуешь ты или нет.

– Э, нет, черта с два! Так дело не пойдет! – воспротивился Барклай. Он не поддался на мою уловку и не выдал сведения, которые могли бы поспособствовать мне в будущем выдавать себя за него. – Я назову этот номер только твоему хозяину, с которым ты свяжешь меня напрямую здесь и сейчас! И поспеши, поскольку это в твоих же интересах!

– Боюсь, раз ты нам не веришь, мы не в силах выполнить твою просьбу. Мои сожаления. – Я развел руками. Секрет Барклая был не настолько ценным, чтобы подключать к его добыче непосредственно Стратега. А выдать за Стратега подставное лицо – к примеру, отсутствующего здесь Гаера, – вряд ли получится. Тертый пройдоха Дровосек сразу смекнет, с кем он общается: с человеком, действительно наделенным властью или всего лишь притворяющимся таковым.

Говорить с Барклаем больше было не о чем. Задавать ему вопросы о его текущих делах являлось бесполезной тратой времени. Подозревая, что мы при любом раскладе не оставим его в живых, он, в лучшем случае, наврет нам с три короба, а в худшем – заманит в какую-нибудь ловушку. То же самое он наговорит и под пытками, лишь бы только облегчить себе мучения и оттянуть казнь. И сывороткой правды я ничего не добьюсь. Сканер Вектора обнаружил в теле барона ультрасовременные медицинские импланты, способные мгновенно обезвредить даже попавший к нему в организм цианистый калий, не говоря о прочей вредоносной химии. Они же делали чрезвычайно рискованным содержание Дровосека под стражей в любом из здешних помещений. Параноик вроде него мог заблаговременно предусмотреть такую ситуацию. После чего везде, где только возможно, установить тайные порты для подключения к ним своего Мю-фона и подачи сигнала «SOS» союзникам.

Короче говоря, оставлять свергнутого хозяина «Ласточки» в живых было не только бессмысленно, но и опасно. Единственная польза, какую он еще мог нам принести, – это помочь Башке избавиться от досадного недоразумения – чистой тринадцатой графы в его полевом допуске. Ради чего Башка должен был в буквальном смысле собственными руками избавить нас от Барклая…

Было заметно, что экзаменуемый нервничает, хоть и старается всеми силами не подавать виду.

– Соберись! – вполголоса порекомендовал я ему, бросающему нервозные взгляды на сидящую к нам спиной жертву. – Не забивай голову лишними мыслями. Думай о том, что до сегодняшнего дня на твоем счету было три тысячи отнятых жизней, а теперь будет три тысячи одна. Тоже мне, достижение: увеличить свои смертные грехи на какие-то жалкие три сотых процента!

– Я в порядке, – кивнул усиленно храбрящийся мамлюк. – Дело в другом: просто вы так сильно на него похожи, что это немного сбивает меня с толку.

– Ну тогда иди и побыстрее устрани помеху, какая мешает тебе сосредоточиться на работе!.. Нож или пистолет?

– Что, простите?.. Ах да, понял, о чем вы! Думаю, лучше все-таки пистолет. Или это э-э-э… не по правилам?

– Почему же? Твое право, – ответил я. – Было бы нельзя, я бы не предлагал… И я когда-то начинал с пистолета. Стандартный выбор новичка. Редко кто соглашается вписать себе в тринадцатую графу первый пункт ножом. А особенно такие, как ты, чистоплюи.

Я вынул из кобуры «Страйк», взвел его, после чего извлек магазин и, оставив в пистолете всего один патрон, передал оружие Башке. Тот взял его слегка подрагивающей рукой – вполне естественная реакция, за которую на экзамене не начисляют штрафные баллы, – затем кивнул не то в знак благодарности, не то согласившись с моими последними словами, развернулся и целеустремленной походкой направился к Дровосеку.

Завидев это, Вектор отступил от него в сторону, дабы дать Башке больше места и не попасть случайно под его выстрел.

Любое, даже короткое промедление играло сейчас не в пользу испытуемого. Поэтому он решил не ходить вокруг да около, а действовать быстро, с ходу пустив Барклаю пулю в голову. Да не в затылок, а в лоб, чем, видимо, надеялся заработать себе дополнительный балл за храбрость. И заработал бы – все-таки не каждый на его месте осмеливается стрелять, глядя жертве в глаза, что тоже отмечается экзаменатором, – если бы Дровосек вдруг не подал голос.

– Стойте! – взмолился он, сгорбившись, вжав голову в плечи и испуганно заморгав. – Стойте, погодите! Не стреляйте, прошу вас!

Башка, который уже вскинул «Страйк», сбился с шага и замешкался. Похоже, он уповал на то, что приговоренный к смерти умрет, не успев ничего понять, и потому был обескуражен этим внезапным и несвоевременным прозрением жертвы. Вместо того чтобы спустить курок, палач-новичок застыл в двух шагах от пленника с пистолетом в вытянутой руке и растерянно оглянулся на меня.

Я хотел было прикрикнуть на него, чтобы он не стоял, а действовал, но передумал и жестом велел Башке повременить с расправой. Несмотря на звучащее в мольбе Барклая отчаяние, я тем не менее не расслышал в ней никакого унижения. Что и пробудило во мне закономерное любопытство.

О чем мы говорили с Башкой вполголоса на балконе холла, Дровосек не слышал, но чутье параноика подсказало ему, что должно вот-вот произойти. И все же он просил нас не о пощаде, ибо осознавал, что это бесполезно, а, похоже, хотел напоследок что-то нам сказать.

Я не сентиментален и обычно не трачу время, позволяя своим жертвам толкать предсмертные речи. Но, поскольку сегодня палачом выступал не я, мне показалось, что не будет ничего зазорного в том, если Барклай получит перед казнью маленькую поблажку.

– Чего тебе еще? – поинтересовался я, приблизившись и встав рядом с замешкавшимся экзекутором. – Давай, говори. Только покороче. Сам понимаешь, нам с тобой возиться совершенно недосуг.

– Да, я… все прекрасно понимаю – не вчера родился, – ответил Барклай, сглотнув подступивший к горлу комок. – И даже в какой-то степени рад: все-таки для Зоны такая смерть – лучшая из всех возможных. Ни о чем просить вас не собираюсь – много будет чести мне перед вами унижаться! Только один вопрос задам, и на этом все. Договорились?

– Ладно, задавай, – разрешил я.

– Спасибо… – Дровосек вновь судорожно сглотнул, шумно вздохнул и, волнуясь от того, что произносит последние слова в своей жизни, осведомился: – Картина, которую вы принесли… «Вирсавия»… Она подлинная?

– Разумеется, нет, – ответил я, не видя смысла скрывать от приговоренного правду. – Обычная высокотехнологичная подделка. К чему нам было тратить время на розыск настоящей картины лишь для того, чтобы проникнуть к тебе в крепость? Для этого вполне хватило и фальшивки.

– Что ж, неудивительно… Я именно так и думал, – пробормотал Барклай, потупив взор. Его голова и плечи также безвольно поникли, но страха он по-прежнему не испытывал: – И все равно досадно, поскольку я до последнего надеялся, что мои предчувствия меня обманули… Очень жаль! А было бы здорово взглянуть сейчас на настоящего Брюллова, ведь картины – единственное в моей жизни, что я по-настоящему ценил.

Больше он не проронил ни слова. Я – тоже. Толкнув Башку в бок, я кивком указал ему на понурившуюся жертву, после чего тот, поняв намек, вновь вскинул пистолет и завершил испытание. Сделал он это с явной поспешностью – видимо, пытался таким образом загладить передо мной свои прежние экзаменационные огрехи. Но теперь его рука не дрогнула, и выстрел получился точным. Лишь отвращение, появившееся на лице у коротышки, когда он превратил голову Дровосека в кровавые ошметки, выдавало, что он в действительности думает о проделанной им грязной работе. Впрочем, брезгливость, как и легкий мандраж, тоже была простительна для новичка и не влияла на итоговую оценку, которую мне предстояло ему вынести.

– Достаточно неплохо для чистоплюя, – резюмировал я, одобряюще похлопав Башку по плечу и забирая у него разряженное оружие. – Будем считать, что ты справился с задачей. И я непременно занесу это в протокол, как только мы разгребем здесь бардак и обрадуем нужных людей, что лавочка Дровосека не пострадала и торгует в прежнем режиме.

– Мы использовали Дьякона, чтобы выйти на Барклая, это ясно. Но я все еще не пойму, зачем мы затратили столько трудов, чтобы отвоевать у него бизнес, – проговорил Башка, утирая со лба заслуженный трудовой пот.

– Резонный вопрос, юноша, – заметил я и решил выдать ему очередной фрагмент моего стратегического пазла, который я по-прежнему держал целиком лишь у себя в голове. – Сегодня, благодаря в том числе и тебе, мы наконец-то заняли нужную диспозицию для атаки на G.O.D.S., Умника и их Исгор. И теперь впереди у нас назревает настоящее веселье, потому что я намерен сунуть в их муравейник палку и хорошенько его разворошить. Так что пускай они радуются последним спокойным денькам, отсыпаются впрок и нагуливают жирок, ведь очень скоро мы напрочь отобьем им и сон, и аппетит!..

Глава 7

Крупно заблуждается тот, кто думает, будто распространять слухи – легкое и необременительное занятие. Не спорю, возможно, на бытовом уровне так оно и есть. У сидящих возле подъездов всеведущих бабушек и точащих лясы о житье-бытье подружек распускание сплетен и впрямь не отнимает много сил. Но когда подобным делом приходится заниматься по долгу службы, тут уж поневоле работаешь в поте лица. Ведь целенаправленное производство слухов рассчитано не только на шумиху и обман противника. Они – всего лишь подкормка, разбросав ее, я баламучу воду и стараюсь привлечь к себе рыбину, которую хочу изловить.

И если эта подкормка вдруг окажется сырой или тухлой, я могу рассыпать ее хоть вагон, но так и не добиться желаемого результата. На самом деле для его достижения достаточно порой лишь щепотки подобного варева. Но непременно высококачественного и брошенного в нужное время в нужном месте.

Главные условия, какие обязан соблюдать профессиональный изготовитель сплетен: они должны выдерживать проверку на правдивость и не казаться чересчур фантастическими для объекта, на который изначально нацелены. Способ, каким они дойдут до него, также имеет значение, но в нем уже нет строгой рецептуры. Следует лишь помнить, что для подачи дезинформации адресату не всегда самый прямой путь является самым эффективным. Крупная рыба, как правило, крайне осторожна. И она скорее выхватит лакомство из пасти уже треплющей его мелкой рыбешки, чем из рук бросающего приманку в воду рыболова.

Впрочем, после того, как я научился менять свою личину, посредник в этой работе мне больше не требовался. Сегодня я сам мог прикидываться любой рыбешкой, что позволяло мне подплывать вплотную к своему будущему улову. И пусть при этом мой риск быть сожранным вместе с подкормкой также возрастал, он того стоил. Чем меньше оставалось посредников между мной и моей целью, тем надежнее была гарантия, что мой план в итоге не сорвется.

Распускать сплетни и ставить удочки мне предстояло на Обочине – наиболее подходящем для рыбалки здешнем «водоеме». Но прежде чем туда заявиться, я в обличье Барклая предпринял со своей командой короткую командировку в Крым, где посетил тамошний филиал моего элитного «военторга». Он был расположен на юго-западном побережье Керченского полуострова, на мысе Чауда, где до Катастрофы находились полигон ВМФ и старый, почти двухсотлетний маяк. Последний и примыкающее к нему одноэтажное здание и были переоборудованы Барклаем в товарную базу «Чауда», укрепленную не менее основательно, чем его чернобыльская штаб-квартира.

Поскольку все грузы Дровосека доставлялись из-за Барьера по морю, на мысе имелся бетонный пирс, предназначенный для швартовки катеров. Их причаливание и выгрузку товара прикрывали пушки «Чауды» и два небольших береговых бастиона с установленными на них ракетными комплексами. До Щелкинского тамбура отсюда было далековато – более сорока километров по прямой. Но поскольку на этой половине острова почти безраздельно властвовал дружественный Барклаю Орден, единственными нашими врагами при переходе с северного побережья на южное были биомехи. Но за год нашей работы в Зоне мы научились избегать встреч с ними и потому добрались до места без происшествий.

Мой визит в южные края Пятизонья был приурочен к поставке очередной партии товара. Его я заказал из Анапы в тот же день, как переквалифицировался из праведника Пламенного Креста в оружейного барона. Сменить род занятий было на сей раз несложно. До провала в Габоне мне доводилось заниматься нелегальной торговлей оружием. Причем не маскироваться под торговца, как сегодня, а продавать реальные стволы за реальные деньги в рамках проводимых мной во всех концах света операций. Ублюдки, которых я вооружал, совершали затем государственные перевороты, свергали свои правительства, учиняли беспорядки, вели партизанские войны, а также творили много других непристойностей в угоду интересам Ведомства. В общем, сей сомнительный в моральном плане бизнес был мне не в новинку. И потому мне не составило труда вникнуть в организованную Барклаем деловую схему.

Разобравшись в ней, я вышел на связь со своими перевозчиками (в доле со мной, как выяснилось, был вице-адмирал Черноморского Барьерного флота Мигульев) и договорился насчет срочной внеплановой поставки десяти единиц среднегабаритного груза, который требовалось переправить из Анапы в «Чауду». За срочность и за необходимость задействовать сразу два катера мне пришлось платить по двойному тарифу. На что я согласился без возражений. И впрямь, чего мелочиться, если сейчас я распоряжался не выделенными мне Ведомством фондами, а финансами Барклая, неограниченный доступ к счетам которого мне открыл Башка.

Во время наших переговоров с доверенным лицом Мигульева мне был задан вопрос, в силе ли мое обещание, какое я дал вице-адмиралу около полугода назад? Как назло, ни о чем подобном в базе данных Дровосека не упоминалось, или же мы с Башкой не сообразили, в каком разделе искать эту информацию. А давать ответ следовало незамедлительно, и потому, дабы не угодить впросак, я сказал, что, разумеется, мое обещание по-прежнему в силе. Только попросил уточнить, не появились ли с тех пор, как я его дал, у Мигульева ко мне какие-нибудь новые пожелания или просьбы, чтобы нам было легче скоординировать дальнейшие действия, ведь как-никак полгода прошло и все такое…

«Да нет, никаких особых просьб и пожеланий, – сообщил перевозчик. – Просто найдите вашим гостям рядом с пристанью охотничьи угодья и толковых проводников. А также обеспечьте их всей необходимой экипировкой для трехдневного пребывания в Зоне, и на этом все. Полагаю, такие условия вас не затруднят?»

«Ничуть! Дадим все, что нужно! Добро пожаловать на «Чауду», господа, и удачной вам охоты!» – ответил я, теперь догадавшись, что именно пообещал вице-адмиралу Барклай.

Сафари на механоидов! Азартная экзотика для тех, кто знает о реалиях Пятизонья лишь понаслышке. И – осточертевшая до изжоги рутина для здешних бродяг и искателей артефактов… Однако ничего не попишешь. Уж коли я прибрал к рукам этот бизнес, значит, хочешь не хочешь, придется выполнять обязательства предшественника перед его деловыми партнерами.

Необходимость нянчиться с несвоевременными гостями добавила мне поначалу лишнюю головную боль. Но вскоре я понял, какую из всего этого можно извлечь пользу.

В ожидании поставки из Анапы я разрабатывал план, каким образом информация о моем грузе дойдет до Талермана и его покровителей из G.O.D.S. Придуманная мной, первоначальная схема имела ряд изъянов, и я ломал голову над тем, как от них избавиться. Известие о том, что из-за Барьера к нам прибывают гости, желающие отвести душу, постреляв по биомехам, навело меня на великолепную идею. Правда, из-за нее мне предстояло переработать весь план с нуля и лично отправиться в Крым, куда я поначалу не собирался. Зато новая стратегия превосходила старую по всем статьям и была практически лишена недостатков. Поэтому, несмотря на лишние хлопоты, я остановил свой выбор на ней.

Приятной новостью было то, что на Керченский остров прибывал не сам Мигульев, а его племянник – курсант военно-морской академии, – и три его друга-сокурсника. Никто из них не был со мной знаком, и, следовательно, не мог усомниться в том, что я – не тот, за кого себя выдаю. Также отрадно, что они осознавали, какая опасность грозит им в глубине полуострова, и пообещали охотиться только близ берега, под прикрытием наших пушек, и только на мелкий технос. Несмотря на молодецкую удаль, парни обладали достаточным для своего возраста благоразумием. Но, к несчастью для них, они еще не ведали, что, как минимум, одному из их компании не суждено вернуться обратно…

Кому именно не суждено, предстояло решать мне. Племянник вице-адмирала отпадал однозначно, ибо это грозило вбить клин в наши деловые отношения с Мигульевым, чьи услуги мне могли еще понадобиться. Пришлось приглядываться к остальным охотникам и выбирать из них наиболее подходящую кандидатуру. Ради этого я и устроил им гостеприимный прием со скромным банкетом и иными доступными на «Чауде» увеселениями.

Охранявший ее отряд из шестнадцати наемников редко принимал у себя босса лично, и у них также не возникло ко мне вопросов. Кроме одного: почему я явился в Крым всего с двумя телохранителями вместо обычных десяти. Но я быстро нашел отговорку, сказав, что еще не успел пополнить ряды своих гвардейцев после недавнего нападения на «Ласточку». Я выбрал для гостей одного провожатого из числа местных головорезов, который согласился поработать егерем за отдельное вознаграждение. Можно было подключить к этому делу больше людей, но я заявил, что не намерен ослаблять оборону «Чауды», и передал в распоряжение гостей свою личную охрану. Курсанты от такой моей щедрости рассыпались в благодарностях. Хотя знай они, зачем на самом деле я приставил к ним Вектора и Гаера, парни удрали бы на свои катера без оглядки и приказали бы капитанам немедля увезти их прочь из Зоны.

За банкетом, предшествующим первому дню охоты, я познакомился со всеми гостями и выяснил о них все, что мне требовалось. Тогда-то и решилась судьба курсанта Олега Шашкина, выказавшего наибольшие теоретические познания о Пятизонье, нежели его товарищи.

После того, как выпивка развязала Шашкину язык, он признался, что с самого дня Катастрофы следит за новостями из Зоны – этого аномального новообразования на теле нашей планеты. Само собой, Шашкин являлся поклонником знаменитого исследователя Пятизонья, Семена Пожарского «Мерлина» – и смотрел не по одному разу все его телепередачи. Поэтому немудрено, что Олег безмерно радовался тому, что ему довелось наконец-то побывать в здешних краях, пускай и на окраине локации.

Выпив еще, Шашкин стукнул себя в грудь и заявил, что убить механоида для него теперь – вопрос чести! И завтра он всем докажет, что у него есть все задатки, чтобы стать настоящим сталкером. Возможно, не таким легендарным, как Мерлин, но тоже способным стяжать себе почет и славу. Товарищей хвастуна это раззадорило, и они стали заключать между собой пари, кому на завтрашнем сафари повезет сильнее. А я не преминул подогреть их азарт, пообещав каждый вечер выплачивать достойную премию тому охотнику, который прикончит за день больше всего биомехов.

Короче говоря, праздник удался. Пить молодежь умела плохо, а имплантами, какие купировали ей похмельный синдром, парни, в связи с возрастом, еще не обзавелись. Однако о своих пьяных спорах курсанты не забыли. И, как бы ни раскалывались наутро их головы, отправились подтверждать свои вчерашние бахвальства делом.

Я отказался идти с ними, сославшись на занятость в связи с приемкой товара, какой был доставлен из Анапы вместе с охотниками. При этом мне даже не пришлось врать, поскольку работы и впрямь было много. Содержимое всех десяти контейнеров следовало вынуть, разукомплектовать и затем упаковать все это по-новому. А затем разделить контейнеры на две партии и приготовить их к транспортировке по суше. Куда именно, я пока не знал. Это должно было решиться после того, как G.O.D.S. станет известно о прибывшем в «Чауду» грузе.

Если бы Шашкин вдруг блеснул меткостью и выиграл пари, это подпортило бы правдоподобие легенды о его дальнейшей судьбе, которую вскоре предстояло услышать его сокурсникам. Но шансы на победу у Олега были невелики – всего двадцать пять процентов. А с учетом того, что моими стараниями он выпил вчера больше всех, этот процент опустился еще ниже. Поэтому чуда не случилось, и будущая жертва моих интриг возвратилась с охоты в раздосадованном настроении. Которое у Шишкина вконец упало, когда я торжественно вручил обещанный мною приз лучшему охотнику дня – племяннику вице-адмирала Мигульева.

Победитель, надо отдать ему должное, проявил к Олегу великодушие и не стал над ним злорадствовать. Зато его обделенные наградой товарищи на протяжении всего вечера напоминали неудачнику о его вчерашней похвальбе. И предлагали ему назавтра вообще отказаться от охоты, поскольку таким образом у каждого из них появится больше шансов завоевать себе вторую премию. Разумеется, нынешний ужин также не обошелся без выпивки. И обильно заливший свое горе Шашкин ушел спать вусмерть пьяным и разозленным…

А наутро он исчез. Вместе со своим оружием и экипировкой. Из всех его вещей остался лишь включенный мини-комп, который пришедшие будить Олега товарищи обнаружили на смятой кровати. Но вспомнили они о мини-компе уже после того, как выяснились все подробности Олегова побега. Он был не столько хитроумным, сколько дерзким. Зная, что беглеца не выпустят ночью с территории «Чауды», перед рассветом он оглушил дежурившего в ЦУПе оператора и, сообразив, как отключить один из секторов периметра, открыл ворота и ушел в пустошь.

Видеокамеры охранной системы исправно зафиксировали его уход, но поскольку во избежание недоразумений я приказал присвоить всем гостям статус «свой», тревога не включилась. А оглушенный оператор так и провалялся без сознания до тех пор, пока мы, бросившись на поиски Олега, не примчались на пульт и не увидели, что тут произошло.

Само собой, сафари было отменено, и мои бойцы, опекавшие вчера охотников, отправились в погоню за Шашкиным по его следам. Но тот будто в воду канул. Пройдя пару километров, Вектор, Гаер и местный проводник потеряли следы Олега, напрочь смытые очередным ливнем, которые разражались в Крыму чуть ли не ежечасно.

Пока эти трое гонялись за курсантом, его озадаченные приятели догадались-таки изучить оставленную им улику – мини-комп. И обнаружили на нем краткое видеообращение, в котором пьяный Шашкин объяснял причину своего внезапного поступка, слезно каялся перед сокурсниками за ожидающие их теперь неприятности и прощался с ними, а также со своей прежней жизнью.

«Меня неодолимо влечет к себе Зона! И скоро я докажу ей и всем вам, что больше никто и никогда на этом свете не посмеет надо мной насмехаться!» – таковы были последние слова юноши, которыми он завершил свою эмоциональную речь, отправляясь в неизвестность…

Да, тяжелая у меня выдалась ночка, что ни говори! Труднее всего было, разумеется, избавиться от трупа Шашкина, который нам с Вектором и Гаером пришлось аккуратно расчленить и по частям уничтожить. Смерть парня была чертовски болезненной, зато быстрой. Он скончался от «сушняка», но не от того, который возникает у человека с перепоя в глотке (да Олег и не дожил до своего последнего похмелья), а от отравляющего вещества, носящего такое название. Естественно, оно было названо так неспроста. Введенный в вену пьяному человеку, «сушняк» мгновенно вступал в реакцию с растворенным в крови алкоголем. Отчего вся кровь до последней капли за полминуты сворачивалась в сосудах до консистенции сырой резины. Это не только убивало жертву, но и позволяло палачу затем разрезать ее труп, не оставив на полу ни единого кровавого пятнышка.

Пока мои подельники скармливали останки Шашкина наноботам кухонного утилизатора отходов, я принял личину покойного. После чего нарядился в его одежду и, используя весь свой актерский талант, сфабриковал на мини-компе Олега его прощальное обращение к товарищам. Затем отправился в ЦУП, вырубил оператора, вколов ему заодно для гарантии дозу снотворного, отключил нужный сектор периметра и удалился, изображая перед видеокамерами неуверенную, полупьяную походку.

Маршрут моей прогулки по предрассветной Зоне еще днем проверил Вектор, так что мой риск был сведен к минимуму. Отойдя от базы и хорошенько запутав следы, я возвратился на нее другим путем и первым делом подчистил видеозапись, которая зафиксировала мой повторный переход через периметр. Потом припрятал вещи Олега и, вернув себе облик Барклая, стал дожидаться, когда меня разбудят напуганные исчезновением товарища гости…

Весь оставшийся день и половину следующего я отправлял охрану прочесывать округу, наказывая отыскать если не живого Шашкина, то хотя бы его останки. Связался даже с Цитаделью Ордена и лично попросил Командора Хантера, если, конечно, это его не затруднит, выслать патруль к тамбуру, чтобы перехватить возле него человека, чье описание и фото я присовокупил к своей просьбе. Само собой, никто ничего не обнаружил, что, впрочем, никого и не удивило. Олег канул без вести, а такое в Зоне в порядке вещей…

Вечером третьего дня скорбящие по сокурснику горе-охотники, забрав его мини-комп, погрузились на катера и отчалили восвояси. Меня же ожидал трудный разговор с Мигульевым по поводу произошедшей трагедии. А ему в свою очередь предстояло объясняться с семьей Шашкина, которую он, по словам племянника вице-адмирала, очень хорошо знал.

Мигульев, как и предполагалось, сильно расстроился, но все же не стал возлагать вину за случившееся целиком на меня. Причиной тому была не столько честность вице-адмирала, сколько немалые деньги, которые он потерял бы, испортив со мной отношения. Я, в благодарность за его великодушие, немедленно перевел внушительную денежную компенсацию родным пропавшего без вести курсанта. И высказал надежду, что парень все-таки не погиб, ведь он много знал о Зоне, ее порядках и был неплохо экипирован. Мигульев, правда, моего оптимизма не разделял. Но заверил меня, что подергает за нужные ниточки, чтобы работающие в Пятизонье чистильщики поглядывали, не попадется ли им на глаза сталкер, похожий на молодого и заносчивого Олега Шашкина…

Я мог бы поспорить на что угодно, что такой сталкер очень скоро объявится, но, естественно, не стал заключать с вице-адмиралом подобное пари. А Шашкин возник в Выгребной Слободе спустя пять дней после своего исчезновения. И держался он, надо заметить, очень уверенно для новичка, не отходившего по Зоне и недели.

Как вел бы себя на моем месте реальный Шашкин – так же раскованно или поскромнее, – являло собой загадку, непроверяемую в принципе. Но мне прикидываться робким неофитом было не резон, ведь за тем я и приперся на Обочину, чтобы привлечь к себе внимание нужных людей.

Вечерело, и околачивающиеся на рынке сталкеры, а также торговцы еще только начали разбредаться по здешним злачным местам. Наиболее популярным среди них считался бар «Пикник», чья хозяйка, склочная калека, безрукая Кали, вывела с годами свое заведение в разряд элитных (по непритязательным сталкерским меркам, естественно). А это значит, что в нем ежедневно собиралась большая часть здешнего сурового бомонда. Иными словами, и для меня, и для пасущихся на Обочине осведомителей G.O.D.S. «Пикник» являлся тем пресловутым местом встречи, которое изменить никак нельзя.

Вколов себе загодя лошадиную дозу нейтрализатора алкоголя и прочей инородной химии, я ввалился в бар Кали и с порога отсалютовал рукой всем покосившимся на меня посетителям: дескать, привет, бродяги, рад вас видеть! Само собой, никто из них до сих пор меня ни разу не встречал, и поэтому ответного приветствия я не дождался. Однако мои армейские доспехи, с которых были тщательно, но все же грубовато стерты знаки отличия, дали понять местной публике: я – новичок. Вдобавок не слишком умный и пренебрегающий осторожностью, а такие редко доживают до того дня, когда поумнеют и наберутся опыта.

Сталкер мог носить подобные доспехи по двум причинам: либо он дезертировал из армии, либо снял экипировку с мертвого чистильщика, которого, вполне вероятно, сам же исподтишка прикончил. В пустошах ходить с такими компрометирующими уликами еще можно – главное, не попадаться на глаза военным и все. Но в многолюдной Выгребной Слободе, где кишели армейские наблюдатели всех мастей и скрытно, и в открытую, военное облачение без опознавательных знаков могло оказать сталкеру медвежью услугу…

…На что я, в общем-то, и рассчитывал. А иначе какой мне был смысл заявляться сюда в провокационном наряде?

Чтобы не нарваться на грубость вечно озлобленной, смолящей сигарету за сигаретой Кали, я без лишних слов заказал у нее порцию водки. Потом залпом осушил стопку и, довольно подмигнув хозяйке, сразу же заказал вторую. И к ней – соленый огурчик. Кали поглядела на меня с изучающим прищуром, но выполнила все мои заказы, не проронив ни слова. И выпустила сигаретный дым в сторону, а не мне в лицо, как делала она обычно с теми, кто вызывал у нее презрение. Хороший признак. Она неплохо разбиралась в людях, а я по долгу службы умел разбираться в тех людях, кто разбирается в людях. И потому разыграл любимый для такой пожилой злючки тип посетителя: «Клиент, который не выпендривается, а знай себе пьет да помалкивает».

Впрочем, долго помалкивать было не в моих интересах. Сгрызя половинку огурчика и заказав себе третью стопку, я ненавязчиво осведомился у Кали, не знает ли она среди присутствующих сталкеров того, кому можно, не выходя из бара, продать пару-тройку мелких артефактов? Чтобы, уточнил я, хорошенько здесь гульнуть, так как сейчас мои финансовые возможности позволяют, увы, не разгуляться, а всего лишь немного выпить.

Поскольку наличие у меня денег на пропой входило в сферу прямых интересов хозяйки, она указала мне одной из своих четырех рук-протезов (за что ее и прозвали в честь злобной многорукой богини индуистов) на двух беседующих в центре зала сталкеров. Один из них, тот, что повыше и покрепче, принадлежал к местным дружинникам и наверняка состоял на службе в Барьерной мафии. Второй, невысокий и худощавый, был из вольных бродяг, но не производил впечатления закаленного опасностями ходока по Зоне. Скорее всего, я глядел сейчас на типичного коренного обитателя Обочины – такого же дельца, как здешний деловой представитель Барклая Пистон.

– Видишь того типа, что слева? – спросила Кали, имея в виду маленького сталкера, и пояснила: – Это Сириус, мелкий торгаш и посредник. Можешь потолковать с ним. Если у тебя и впрямь есть что-то стоящее, а не копеечный хлам, он заинтересуется. А если он сегодня в настроении, то может купить и хлам. Как повезет, короче говоря.

– Я всякую дрянь не подбираю, – заверил я хозяйку. – Только самую отборную и полезную в хозяйстве дрянь. Так что, полагаю, мы с Осирисом поладим… – После чего не отказал себе в удовольствии скаламбурить: – Спасибо и за наводку, и за водку, многоуважаемая! Скрести-ка пальцы на удачу – если дело выгорит, я тебя сегодня озолочу!

Кали презрительно фыркнула, но подняла все свои верхние конечности и показала мне аж восемь скрещенных пальцев – по два на каждой руке. Видимо, я ей все-таки понравился. Я же, отсалютовав хозяйке третьей стопкой, залпом осушил ее, метнул вслед выпитому вторую половинку огурчика и, придав себе уверенный вид, пошагал к указанному столику…

– Чего тебе? – Сириус, подняв глаза, оценивающе осмотрел меня снизу вверх. Его дюжий приятель, откинувшись на спинку стула, проделал то же самое с ленивым равнодушием сытого и потому неагрессивного хищника.

– Здорово, Осирис! Дело кой-какое к тебе есть!.. – заговорил я, косясь на сталкеров за соседними столиками.

– Сириус я, мать твою! Как звезда, а не как египетский бог! – поправил меня торгаш, но лишь для проформы, не повышая тона. Впрочем, я еще у стойки понял, что не буду послан им куда подальше – слишком добродушно и расслабленно он выглядел. – Да ладно, не напрягайся, не укушу… Чего за дело-то?

Во-первых, я нарочно переврал имя Сириуса, дабы он и окружающие лишний раз убедились в том, что я новичок. И во-вторых, выяснил таким немудреным способом кое-что о характере собеседника перед тем, как начну с ними пить. Многие сталкеры ведут себя спьяну, прямо как дети: становятся обидчивыми, легкоранимыми и порой лезут в бутылку из-за сущей ерунды. Сириус и его собутыльник были уже навеселе, но моя оговорка их не возмутила, и они не потребовали от меня извинений. И это хорошо. Значит, и в дальнейшем конфликт между нами также маловероятен. По крайней мере, из-за пустяка мы точно не поцапаемся.

– Есть тут у меня несколько интересных побрякушек, – начал я, присаживаясь на свободное место за столиком. – Артефакты или типа того… Могу поспорить, ты таких еще никогда в Зоне не встречал. Эксклюзивная хрень, можно сказать. И к тому же весьма полезная.

– Да неужели? – Сириус скептически хмыкнул и переглянулся с приятелем. – Но если эта хрень взаправду такая классная, чего же ты ее себе не оставил, а предлагаешь мне?

– Все просто: у тебя есть бабло, а у меня оно кончается, – ответил я. – И это для меня большая проблема, потому что оно кончается в самое неподходящее время. Прямо тогда, когда я дошел до единственного места в Зоне, где бабло не только можно, но и нужно просаживать.

– Что верно, то верно! – хохотнул барыга. – Без бабла на Обочине и скучно, и грустно, и некому руку подать… Ну давай, показывай, чего ты там так усердно нам рекламировал…

Никаких артефактов у меня при себе не было, поскольку розыск по-настоящему ценных из них отнял бы у нас непозволительно много времени. То, что я намеревался выдать за артефакты, являло собой фирменные «игрушки» из нашего арсенала вспомогательных спецсредств.

Одна за другой на стол перед Сириусом легли три вещицы. Первая была черным маркером для быстрой и грубой перекраски предметов. Точка, какую я нанес им на пепельницу, вмиг растеклась по ней и окрасила ее целиком, вместе с участком столешницы, на котором она стояла. Создалось ощущение, что между мной и моим покупателем разверзлась маленькая черная дыра. И вела она прямиком не то в неизведанные глубины космоса, не то в гиперпространство, не то еще в какое-нибудь зловещее измерение.

Второй из моего кармана была вытащена зажигалка. Ее вполне обычное на вид пламя имело, однако, одну любопытную особенность. Любая прикуренная от него сигарета начинала испускать дым, в котором уже напрочь отсутствовали табачные запах и вкус. Теперь этот дым мог вдыхать полной грудью, не кашляя, даже младенец. Но поскольку таковых в «Пикнике» не оказалось, испытывать шайтан-огниво пришлось на курящем приятеле Сириуса – Рупоре, коего мой трюк изрядно удивил и позабавил.

Самый эффектный номер я, разумеется, приберег напоследок. Извлеченная мною на свет хреновина походила на старинную флешку, увидев которую Сириус поначалу поморщился и протянул:

– Ну-у-у, эта штуковина нам хорошо знакома! Подобное добро мне каждый день тащат, так что я его скоро на вес покупать стану.

– Такое добро – вряд ли, – возразил я и сию же минуту доказал, что торгаш заблуждается.

Можно было провести рекламную демонстрацию и на ком-нибудь из моих собеседников, но я решил, что это будет недипломатично. Поднеся палец к губам, я намекнул Сириусу и Рупору, дабы они помалкивали. После чего указал им на сидящего за соседним столиком к нам спиной и играющего в карты сталкера. И, наведя на него металлический кончик «флешки», нажал на имеющийся у нее сбоку сенсор.

Через десять секунд ничего не подозревающий подопытный нервозно заерзал. А через двадцать, выругавшись, бросил карты, подскочил со стула и поспешил в уборную. Чтобы никто из посторонних ничего не заподозрил, я сразу же убрал коварный «артефакт» с глаз долой. А потом, заговорщицки подмигнув потенциальным покупателям, опять поднес палец к губам и жестом попросил их немного подождать, поскольку это был еще не конец.

Подопытный вышел из уборной спустя пять минут и, вернувшись за игровой стол, недоуменно сообщил приятелям:

– Блин, ерунда какая-то! Желудок скрутило, прямо невмоготу, думал, даже до очка не добегу. А на очко сел – вдруг все моментально как рукой сняло!

– В смысле что, вообще… ничего? – поинтересовался у него один из партнеров по игре.

– Абсолютно никаких последствий! – подтвердил тот.

– Не говори гоп, пока не пронесет, обожди немного, – глубокомысленно заметил кто-то с другого края карточного стола. – Супротив природы не попрешь. Раз и впрямь прихватило, теперь просто так не отпустит.

Забегая вперед, скажу, что больше в этот вечер наш подопытный с ураганной скоростью в сортир не бегал и подробностей о его посещении друзьям не докладывал. Впрочем, Сириус не стал настаивать на повторе эксперимента. Поглядев на разложенные передо мной «артефакты», он задумчиво побарабанил пальцами по столу и вполголоса проговорил:

– Занятные цацки, да… Особенно та, что Бомбиле чуть было нижний клапан не сорвала, хе-хе! Похоже, не зря я сегодня сюда приперся. – И поинтересовался: – Ну а как звать-то тебя, парень?

– Чапай! – гордо приосанившись, представился я.

– А настоящее имя? – подавшись вперед, осведомился Рупор, не сводя с меня сурового, испытующего взора.

– А на кой оно вам? – спросил я. – Чем вас Чапай не устраивает?

– Ты не юли, молокосос, а отвечай, когда тебя дружинник спрашивает! – поддержал приятеля торгаш. – Рупор здесь полномочный представитель законной власти! И на его вопросы ты, салага, должен отвечать правдиво, обстоятельно и без запинки! Какое твое настоящее имя, в последний раз спрашиваем?!

– Ладно, ладно, не кипятитесь! – пошел я на попятную. – Отвечу, разумеется, раз так надо… Шашкин Олег Борисович меня зовут. Это точно. Могу даже паспорт показать, если не верите.

– К черту твой паспорт! – Похоже, Рупор решил меня припугнуть и тем самым помочь товарищу, подавив во мне излишнюю строптивость и желание торговаться. – У нас свои каналы для проверки личностей имеются. Надежные, проверенные каналы, по которым мы враз пробьем, кто ты такой, с чем тебя едят, и из какой воинской части ты дезертировал! И если вдруг выяснится, что ты нам соврал, учти: больше ноги твоей не будет на Обочине! Лично проконтролирую! А может статься так, что ты вообще отсюда не выйдешь! Смекаешь, что к чему?

– Смекаю, конечно, как тут не смекнуть? – Я изобразил вымученную примирительную улыбку. – Вы здесь боссы, а я только мимоходом по делу забежал, да еще хотел выпить немного. И порядок ваш я не намерен нарушать, честное слово! Зачем мне с вами ссориться? Мне с вами гораздо выгоднее дружить, чем враждовать!

– Это хорошо, что ты такой понятливый, Чапай, – кивнул Сириус, вновь исполнившись великодушия. – Понятливые в наших краях живут дольше непонятливых, факт… Так где ты, говоришь, отыскал свои финтифлюшки?

– Так я же это… вроде бы ни о чем таком вам не говорил! – замямлил было я, но глянув на все еще хмурящегося Рупора, быстро поправился: – Да тут, совсем неподалеку. Возле Городища, что на полпути между Обочиной и тамбуром находится.

– Возле Болотного, значит? И с какой стороны Городища надо вести поиски?

– С северо-западной. Там еще развалины не то градирни, не то еще какой башни торчат. От них метров сто к западу есть роща автонов, а в ней – что-то типа просеки; наверное, биомехи ее прокатали. Так вот, в этой просеке я и подобрал свои артефакты. Далеко в нее, правда, заходить не рискнул. Защита у меня хреновенькая, а тамошние металлокусты тянутся к тебе с обеих сторон, словно намагниченные! А на них – Н-капсулы величиной с грецкий орех! Того и гляди, полопаются и своим дерьмом тебя с ног до головы обрызгают. Но, если надеть хороший скафандр и в ту просеку зайти, думаю, там еще много добра отыщется… Дайте мне напрокат такой скафандр, парни, а я вам за это целый мешок артефактов приволоку! Мой риск – ваши вложения! Прибыль пополам! Ну что, по рукам?

– Ишь ты, какой деловой! – воскликнул Рупор, стукнув ладонью по столу. – Да кто ты такой, скажи на милость, чтобы мы прямо сейчас все бросили и побежали искать тебе скафандр?

– Зачем прямо сейчас? Сейчас не надо. – Я притворился, что воспринял слова дружинника всерьез, хотя он откровенно надо мной насмехался. – А вот завтра или в крайнем случае послезавтра – это можно. И не только можно, но и нужно. Потому что если мы хотим собрать в той железной роще урожай, нам с вами желательно поторапливаться.

– Это еще почему? – насторожился Сириус. – Ты что, рассказал о своей плантации кому-то из наших конкурентов?

– Нет-нет, что вы! Однако мне точно известно, что кто-то в Зоне собирается нанести по Городищам серьезный удар и, похоже, выкорчевать их с корнем. И эти «кто-то» – точно не военные, а крутые и денежные ребята из местных: Ковчег или Орден.

– Откуда такие сведения, Чапай? – Рупора моя информация заинтересовала куда больше, чем Сириуса, который, услыхав про выкорчевывание Городищ, лишь хмыкнул и пожал плечами.

– Долгая это история, ребята…

– А разве ты куда-то торопишься? Мы – нет.

– Да я не в этом смысле… Я ведь зачем к вам подошел? Баблом разжиться. А зачем мне бабло? Потому что расслабиться захотелось, выпить, закусить и все такое… Так, может, купите у меня сначала товар, я промочу горло, а потом и потолкуем? Или давайте лучше так сделаем: одновременно и горло промочим, и потолкуем, ведь одно другому не мешает, верно?

– Угощаешь? – встрепенувшись, осведомился Сириус.

– Ежели при деньгах буду – об чем речь! – развел я руками. – Заодно сделку обмоем и за знакомство выпьем!

– Золотые слова, Чапай! Правильный ты человек и к правильному столику сегодня подсел!.. Ладно, твоя взяла: уболтал! И сколько ты хочешь получить за весь набор финтифлюшек?..

Официальная часть наших переговоров выдалась короткой, но без торга я свой товар все равно не отдал. Встречную цену Сириуса, которая оказалась вдвое меньше, нежели моя, мне удалось поднять на четверть. Невелика победа, но тут был важен сам процесс, а не результат. Откажись я от торга, Сириус и Рупор вмиг заподозрили бы неладное. Ни один охотник за артефактами не отдаст с немалым риском раздобытую добычу, не попытавшись сначала взвинтить на нее цену. И если он не торговался, следовательно, этот бродяга сбывал либо краденый, либо случайно найденный в пустоши товар. Я же утверждал, что заполучил свои «игрушки» близ Городища, а значит, мне пришлось изрядно попотеть и перенервничать, добывая их. Сириусу не были чужды сталкерские принципы чести, и он не мог не пойти мне навстречу, не надбавив свою цену. Хотя бы чисто символически, но в обязательном порядке.

Едва мы ударили по рукам и выторгованная мной сумма перекочевала ко мне в карман, я, щелкнув пальцами, провозгласил: «Гуляем!» И немедля подкрепил свои слова делом. Затребовав на всякий случай с меня предоплату, Кали быстро накрыла нам вполне приличный стол, отругав нас, правда, за перекрашенную в черный цвет пепельницу, но в счет ее все же не включила. Сразу, как это обычно бывает и в Зоне, и за Барьером, к нашему столику начали подтягиваться всяческие личности, считающие себя друзьями Сириуса и Рупора или, на худой конец, их добрыми знакомыми. Хотя по лицу хмелеющего торгаша было легко прочесть, что он думает о том или ином напрашивающемся к нам в компанию собутыльнике.

Это навело меня на мысль, что в действительности настоящих приятелей у Сириуса раз-два и обчелся. Но, поскольку угощал здесь я, он соглашался терпеть рядом с собой всех, кто подсаживался к нам и заводил пьяные речи о нерушимости сталкерского братства, где каждый почтит за честь плеснуть сто грамм страждущему товарищу.

Я против наплыва застольных проходимцев подавно не возражал. Чем больше прихлебателей выслушивало мои откровения, тем большей была вероятность, что эти откровения достигнут ушей нужных мне людей. До того, как язык Сириуса стал заплетаться, он шепнул мне на ухо, чтобы я не вздумал проболтаться насчет нашего секрета. Что, впрочем, не касалось истории о выкорчевывании Городищ, которую я повторил за вечер не меньше дюжины раз. Насчет этого Сириус уже не протестовал. А зачем? Ведь она, по идее, не привлекала, а, наоборот, отпугивала от просеки с артефактами других потенциальных охотников за ними.

Пересказывать хронологию шашкинского побега слово в слово нужды не было. Редкий сталкер, а тем паче молодой, не приукрасит по пьяной лавочке историю своего пути в Зону. То, что посетители «Пикника» услышали в этот вечер из моих уст, было лишь интерпретацией нашего Крымского спектакля. Причем заведомо упрощенной интерпретацией, в угоду, так сказать, массовой аудитории.

Будучи трезвым, как стекло, но усердно косящим под пьяного, я поведал Сириусу, Рупору и прочим собутыльникам следующую версию керченских событий пятидневной давности.

Я служил мичманом на катере, который месяц назад (не мог же я, в самом деле, признаться, что топчу Зону всего пять дней!) провез через Барьер в Крым крупную партию оружия. Какого? О, об этом я расскажу отдельно, и, уверяю, вам это понравится!.. Так вот, пришвартовались мы, значит, к южному берегу Керченского полуострова, у крепости одного мафиози, которого наш капитан называл не то Бармалей, не то Будулай… не помню, короче говоря. Но мафиози этот – мужик серьезный, и крепость у него защищена на совесть. Нацепили мы снаряжение, взяли оружие и сошли на берег. Капитан сразу потопал к хозяину пить водку, а нам с местными бандитами поручили катер разгружать. Ну мы и разговорились с ними попутно о том о сем. Типа, что в Зоне творится и как вообще тут за службу платят? Бандиты не шибко болтливы были, но дали понять, что не торчали бы в этом аду, кабы им платили столько же, сколько нам. И даже если бы в три раза больше платили, чем нам, все равно они бы здесь не остались. Вот, мол, и делайте выводы, выгодно им здесь шкурой рисковать или нет.

Закончили мы разгрузку, кто-то из наших на катер вернулся, а кто-то все еще на пирсе топчется, здешнюю жизнь обсуждает. Вот и я подумал, а на кой хрен мне за гроши по морю мотаться, когда местные парни в это время реальное бабло стригут, делая то же самое, чему и меня в принципе обучали. И так обидно за себя стало, прямо до слез! Неужто я, елки-палки, не мужик и тоже не смогу здесь деньгами разжиться? Потоптался еще немного и решил: если прямо сейчас не сбегу, больше мне не представится шанса попасть в Зону на халяву.

И сбежал! Соврал, что капитан меня в крепость вызывает, а как за скалы зашел, так вдоль бережка во все лопатки и чесанул. Ну а потом где только не скитался. Первые дни в одиночку по Керченскому полуострову шастал, но потом к команде Беспалого прибился и к Щелкинскому тамбуру уже вместе с ними прорывался. Знаете Беспалого? Да, я тоже слышал, что он погиб на прошлой неделе в Припяти со всеми своими людьми. Жаль его, хороший был человек. Справедливый. Это ведь он меня научил, как в Зоне промышлять и не попадаться на глаза кому не надо. А потому давайте-ка помянем сталкера Беспалого, раз уж так здорово, что все мы здесь сегодня собрались…

Ах да – оружие, которое мы сюда по морю переправили! Очень любопытный груз! Я как раз отвечал за его размещение и укладку, поэтому знаю, о чем толкую. Много я всякого стреляющего и взрывающегося дерьма на флоте повидал, но с таким столкнулся впервые. Поначалу думал, что это какие-то необычные торпеды. Потом выяснил: да, действительно, торпеды, только… подземные! Причем довольно мощные. Такие, что всего за пять минут зароют тонну взрывчатки в грунт на целых полкилометра!

Я спросил у капитана, зачем, мол, кому-то эта дрянь в Зоне нужна, если здесь земля безо всяких взрывов сама проваливается на каждом шагу? Капитан этого не знал, да и знать не хотел. А вот Беспалый, мир его праху, когда я ему тот же вопрос задал, ответил, что ему на ум только одно приходит: торпедами будет взорвано какое-то Городище! Для атаки на Орден или Ковчег это оружие не подходит – не та дальнобойность. Чтобы его использовать, надо сначала проникнуть в глубь оборонительных периметров Цитадели и лабораторных бункеров Ковчега, чего рыцари и егеря, естественно, никому не позволят. Зато у Городищ таких периметров нет, ведь их стены крепче бетона да вдобавок сами себя защищают и восстанавливают. К ним уже можно подкрасться на расстояние подземно-торпедного удара. Который, ежели выпустить все торпеды разом, легко подрубит Городищу корни и выкорчует его из земли. Вот только какую цель преследует корчевщик и какой «муравейник» ему помешал, я понятия не имею. А вы, братья-сталкеры, что на сей счет думаете?..

Поднятая мной тема оказалась весьма благодатной для застольной беседы и сопутствующих ей споров. И хоть нельзя было воспринимать всерьез разглагольствования пьяных бродяг, я тем не менее внимательно к ним прислушивался. И мотал на ус наиболее интересные. Те, какие, возможно, могли мне в будущем пригодиться.

Итак, внедрение стратегических слухов в сталкерские массы состоялось. Все посетители бара, побывавшие за нашим столиком, были посвящены в этот секрет Барклая. И многие поучаствовали в обсуждении, кому и зачем понадобилось ввозить в Зону столь специфическое оружие. Редко кто предлагал для него вместо Городищ иную гипотетическую цель. Для зачистки подземелий от техноса – вторая по популярности версия после главной, – эти торпеды подходили не более, чем кувалда – для починки компьютера. Их мощи вполне хватило бы на уничтожение не только техноса, но и самих подземелий. Поэтому все спорщики рано или поздно соглашались с тем, что кто-то из сильных мира сего – Священный Узел, Ковчег, Пламенный Крест или Клуб «Жженых», – вскорости объявит Городищам войну.

Кое-кто даже взялся заключать пари на ее результат. И пускай десять бурильных торпед под названием «Шурф-12» являли собой грозную силу, соотношение ставок все равно складывалось не в пользу человека. Мало кто из сталкеров, а особенно опытных, верил, что в мире вообще есть оружие, способное извести под корень главные форпосты техноса в Пятизонье.

Много чего еще обсуждалось за нашим столом, но тема грядущего торпедирования Городищ всплывала в разговорах чаще других. Не без моей помощи, конечно же. И не без моей щедрости – почти весь мой доход от сделки перетек в карман Кали. Под конец застолья у меня на руках оставалась от силы десятая часть суммы, вырученной за мнимые артефакты. Забыл сказать, что у каждого из них был свой срок годности, ограниченный количеством активных наночернил в маркере, особым газом – в зажигалке и недолговечным нейрофизиологическим раздражителем в «слабительной флешке». Впрочем, если Сириус не оставит эти сувениры себе, возможно, он еще успеет их выгодно перепродать или обменять на что-нибудь более полезное.

Гулянка выдохлась далеко за полночь. Пьяные в стельку Сириус и Рупор удалились отсыпаться, по-братски поддерживая друг друга, дабы не споткнуться. А вслед за ними мало-помалу рассосались прочие участники нашего стихийного сабантуя, кто еще держался на ногах и мог передвигать ими. В «Пикнике» на этот час остались единичные посетители – в основном те, которые не отметились за нашим столом. И которых Кали уже предупредила, что ее заведение закроется через полчаса.

Двух из оставшихся сталкеров, явившихся сюда под шумок нашего веселья, я знал. Это было мое незримое прикрытие – Вектор и Гаер. Облаченные в армейские доспехи, они выдавали себя за охранников находящихся в Чернобыле научных лагерей и станций. Эта публика также захаживала на Обочину в свободное от несения службы время, дабы промочить горло и поразвлечься. Никаких исключений из правил для чистильщиков не делалось. Они тоже сдавали на входе все имеющееся при них оружие и клялись использовать боевые импланты лишь для самозащиты. Поэтому, в случае опасности, я и мои помощники могли рассчитывать только на те вспомогательные спецсредства, какие мы пронесли с собой втайне от дружинников.

Я сполна отыграл свою роль и слил достаточно дезинформации. Назавтра мои многочисленные собутыльники разнесут ее по всей Выгребной Слободе, а мне на рынке делать больше нечего. К тому же существовала опасность, что если здесь находится инкогнито сразу несколько оперативников G.O.D.S., у них может возникнуть искушение взять Чапая в плен и устроить ему допрос с пристрастием, вколов сыворотку правды. Для того чтобы хорошенько прочистить дезертиру мозги и вытрясти из него все подробности. Даже те, о каких он, возможно, запамятовал или нарочно умолчал.

Циркулирующий у меня в крови нейтрализатор мог спасти меня от всей известной Ведомству психотропной химии, и как такового допроса я не боялся. Страшило другое – то, что после дознания я, скорее всего, буду устранен как нежелательный свидетель. А значит, мне требовалось покинуть «Пикник» только под надежной охраной.

Вектор и Гаер должны мне ее обеспечить. Однако просто наблюдать за мной на расстоянии им было нельзя. Если на меня нападут в темном переулке, они вмешаются, и возникший конфликт изрядно подпортит, а то и вовсе сорвет нашу конспирацию. Поддаться на такую провокацию было бы с нашей стороны верхом непрофессионализма.

Мы планировали поступить иначе. Как только я намылюсь из бара, мои оперативники преградят мне путь и, предъявив документы, скажут, что они опознали во мне армейского дезертира и что я арестован. Я попытаюсь сопротивляться, но они скрутят меня и, извинившись перед Кали, уведут в местную гостиницу «Бульба-Хилтон», где ими был заблаговременно снят номер. А утром спозаранку, пока мои вчерашние собутыльники не продрали глаза, мы с конвоирами покинем Обочину и удалимся в неизвестном направлении, только нас и видели. Никаких претензий от дружинников не будет. Они пресекают конфликты между обычными сталкерами и членами враждебных группировок, но в дела чистильщиков не встревают. Разумеется, кроме случаев, когда они, перепив, устраивают здесь беспорядки.

Стычка Чапая с бывшими собратьями по оружию не грозила зайти дальше выкручивания рук и пары опрокинутых стульев. Однако когда я, изображая пьяного, встал из-за стола, в дверях бара внезапно нарисовался человек, которого я не предполагал сегодня здесь встретить. И хоть он, насколько я знал, не был связан с G.O.D.S., тем не менее этот преградивший мне путь тип спутал нам все карты.

Звали его Матвей Коваленко, и был он капитаном чистильщиков, командиром Барьерного блокпоста в поселке Гдень. А также – известным на всю Выгребную Слободу пропойцей. Но сейчас Матвей ввалился сюда не за тем, чтобы пропустить на сон грядущий стопку-другую.

Судя по опухшему лицу капитана, еще недавно он, беззаботный и пьяный, сладко дрыхнул у себя в гостиничном номере. А с кровати Коваленко был поднят неизвестно кем, и поднят явно по тревоге. Никакая другая причина не разбудила бы его среди ночи после пары литров водки, которую он, вырвавшись на Обочину, поглощал тут ежедневно.

Ну а зачем, или, вернее, за кем Коваленко явился в бар, выдавал гневный капитанский взор. Матвей, как зашел, так прямо с порога и уставился на Чапая осовелыми глазами, не предвещая ему решительно ничего хорошего…

Глава 8

– Стоять, не дергаться, курсант Шашкин! Замри на месте, а не то хуже будет! – скомандовал капитан, нацелив на меня указательный палец. Коваленко был из тех военных, кто пережил Катастрофу и стал «жженым», но, согласно его досье, боевых имплантов у него не имелось. Впрочем, об этом знал я, но не Чапай. И потому Матвей вполне мог напугать его даже оттопыренным пальцем.

– Какого хрена?! Что за дела?! – возмутился я, шатаясь из стороны в сторону и хватаясь за спинку стула, дабы не упасть. «Трезветь» мне было еще рано, так что приходилось старательно доигрывать роль несмотря на охватившие меня дурные предчувствия. Чистильщик назвал меня курсантом, а это означало, что он знает о Шашкине всю подноготную.

– Стоять, я сказал! – рявкнул капитан, вступая в бар под удивленными взорами встрепенувшихся от его крика сталкеров. – Я – капитан Коваленко, командир военного патруля Барьерной армии! И я арестовываю тебя на основании имеющегося у меня приказа командования! А теперь встань на колени, щенок, и заложи руки за голову!..

Вот так ирония судьбы: за полминуты до фиктивного ареста угодить под настоящий! Уже готовые вскочить из-за стола, Вектор и Гаер остались на местах и молча замерли вместе с прочими посетителями. Стоит мне лишь щелкнуть пальцами, и между мной и Коваленко вмиг окажутся два пьяных задиры-чистильщика. Которые, несмотря на то, что Матвей тоже носил погоны, вмиг начистят ему морду, найдя для этого какой-нибудь повод. А я под шумок сбегу и, забрав у дружинников свое оружие, скроюсь в ночи…

Однако я этого не сделал. И подал своему прикрытию другой условный знак: растопырил пальцы на правой руке, словно тигриные когти. Вектор и Гаер все поняли и остались на месте. И теперь им предстоит ждать либо следующего моего приказа, либо момента, когда я окажусь в опасности, с какой не сумею справиться.

Мое нежелание устраивать потасовку объяснялось просто. Во-первых, спонтанное нападение двух доселе спокойных чистильщиков на собрата-офицера выглядело бы весьма странным. Даже будучи пьяным, Коваленко почуял бы здесь неладное. А вероятно, присутствующие в баре агенты G.O.D.S. – и подавно. Во-вторых, вряд ли Матвей представлял для меня смертельную угрозу. Член элитного сталкерского Клуба «Жженых», он был человеком благородных принципов. Арестовав меня при свидетелях, капитан тем самым брал на себя ответственность за мою дальнейшую безопасность. Я был абсолютно уверен в том, что он без раздумий встанет на защиту арестанта, если вдруг кто-то посягнет на мою жизнь. И, в-третьих, мы знали, где обычно квартирует на Обочине Коваленко и куда он меня отконвоирует: в свой постоянный номер отеля «Бульба-Хилтон». Наш номер располагался неподалеку – ярусом ниже. И там Вектор и Гаер также смогут держать меня под наблюдением, не привлекая к себе лишнего внимания.

Вот почему я решил не нарушать естественный ход событий, позволив им течь своим чередом. В конце концов, Коваленко уверен, что он повязал обычного курсанта-дезертира, а никак не ведомственного специалиста по секретным операциям. Так что слинять от него, не вызвав при этом подозрений, будет для меня делом техники. Разумеется, пока лишь теоретически. Однако на то ведь и нужны теории, дабы служить нам точками опоры, когда доходит очередь до практики.

Коваленко слегка проспался после вечерней пьянки, а я, по легенде, нет, поэтому пытаться убежать от него на заплетающихся ногах было бы смешно и глупо. Бросив умоляющий взгляд на Кали и на посетителей и поняв, что никто за меня не вступится, я выругался и подчинился приказу: преклонил колени и сцепил пальцы на затылке. Капитан обошел меня со спины и сковал мне запястья наручниками, предварительно проверив, не обзавелся ли Шашкин ненароком пальцевыми имплантами, какими он мог бы пережечь себе путы. Затем Матвей бегло, но профессионально обыскал меня и отобрал документы и все карманные вещи.

– Встать, паршивец! – скомандовал он, грубо дернув меня за ворот. – На выход шагом марш!

– Но-но, только без рук, капитан! – возмутился я, но на иное сопротивление не отважился, продолжая повиноваться своему конвоиру. – Полегче! Я тебе не младший брат и не племянник, так что нехрен тут!..

– Потявкай мне еще, щенок! – бросил Коваленко, направляя меня к двери тычком промеж лопаток. И, обернувшись к хозяйке, заметил ей в свое оправдание: – Извини, Кали, за неудобства. Что бы этот «герой» тебе ни наплел, не обращай внимания. Никакой он не сталкер, а обычный молокосос, который удрал из дома за сталкерской романтикой. И черт бы с ним, но его родители нашим штабистам уже все уши прожужжали, дабы мы нашли и вернули их драгоценное чадо. Вот и приходится всякой ерундой помимо всего прочего заниматься! Так что никакой я не злодей, а, напротив, делаю доброе дело, спасая непутевое дитя от неминуемой гибели… Ладно, пока! Не поминай лихом!

Кали раздраженно отмахнулась от капитана всеми четырьмя руками и проворчала нам вслед какую-то грубость. А Матвей вытолкал меня взашей на улицу и, указав в сторону «Бульба-Хилтон», отдал очередное распоряжение:

– Направо шагом марш! И чтоб ни звука, пока я не разрешу тебе рот открыть!..

Я рассудил, что он прав: негоже затевать скандал с представителем законной власти и обращать на себя внимание здешних полуночников. И потому дошагал в гордом молчании до самых дверей капитанского номера. Который располагался на верхнем ярусе «полузвездочного» отеля – бывшего подземного овощехранилища, – и в котором подвальная сырость ощущалась не так остро, как в дешевых номерах и казармах на нижних уровнях.

Комната Коваленко, которую администратор гостиницы – глухонемой карлик Топотун – всегда ему предоставлял, не отличалась простором и изысканной меблировкой. Единственной ее роскошью был отдельный санузел, в то время как обитатели большинства других номеров довольствовались общими туалетами в концах коридоров.

Еще одна характерная деталь: дальний угол офиса чистильщика был оборудован для содержания пойманных им дезертиров. Над широкой лавкой, где можно было и сидеть, и лежать, торчало вмурованное в стену кольцо с пристегнутой к нему цепью. Я был прикован к ней за наручники, после чего освобожден от доспехов и просвечен ручным сканером на предмет не найденного у меня при первом обыске оружия. И, получив от капитана затрещину – видимо, в отместку за его незапланированный ночной подъем, – был наконец-то оставлен в покое. А чуть погодя немного осмелел и снова подал голос.

– Чего вы ко мне привязались? – обиженно прогнусавил я. – Какое вам до меня дело? Я ведь не имею отношения ни к Барьерной, ни к Украинской армии! Вы же вроде бы чистильщик, а не охотник за головами! Вам что, больше заняться нечем?

– Угу! – буркнул Коваленко, устало плюхаясь на стул со взятой из холодильника запотевшей бутылкой водки и беря стоящую на столе пустую стопку. – Верно толкуешь: как будто у меня и впрямь другой работы нет! И я себе этот вопрос задаю, когда мне приказывают тратить время на таких вот идиотов со свистящим у них из задницы ветром сталкерской, мать ее, романтики! Будь моя воля, я бы вас не ловил, а сразу на месте пристреливал – какая разница, ведь вы все равно с Зоной в русскую рулетку играете. Однако служба есть служба: ежели пришла ориентировочка на человечка, значит, человечек должен быть по мере возможности пойман и доставлен за Барьер, в комендатуру. Посему извиняй, брат Шашкин! И имей в виду: лично я к тебе претензий не имею, какой бы ты там штабной шишке ни доводился родственником… Ну, будь здоров, не кашляй!

И Матвей, отсалютовав мне наполненной стопкой, опрокинул ее в свое луженое горло, даже не поморщившись.

– Как вы узнали, что я сижу в «Пикнике»? – поинтересовался я. – Вас же там сегодня не было!

– Мир не без добрых людей, – уклончиво ответил капитан. – Кое-кто из твоих собутыльников, кому ты, видимо, чем-то досадил или не понравился, не постеснялся меня разбудить и о тебе шепнуть. Хочешь знать, кто именно?

– Ну да, так вы мне об этом и скажете! – подначивая, усомнился я.

– Отчего же? – пожал плечами Коваленко, наливая себе вторую стопку. – Скажу, если тебе это надо. Терпеть не могу стукачей! А тем более стукачей, которые нарушают ночным стукачеством сон орденоносного гвардейского офицера! Да и какая теперь разница, ведь ты этого человека больше никогда в жизни не увидишь… Помнишь ублюдка с белыми дредами, у которого на доспехах еще какая-то латынь намалевана? Знать не знаю, что он за фрукт и за какие грехи на тебя взъелся. Одно скажу: настоящие сталкеры чистильщикам даже врага не сдадут, а друга – тем более. Так в Зоне только последний гад поступает. И я этого гада перед тобой выгораживать не стану, какую бы он мне услугу ни оказал…

Я наморщил лоб, якобы усиленно припоминая описанного Матвеем бродягу, хотя на самом деле моментально понял, о ком идет речь. Это был один из неблизких знакомых Сириуса, носящий «античную» кличку Аргос. Он подсел к нам в разгар вечеринки и ушел, не попрощавшись, сразу после полуночи. Ничем себя не проявил, больше слушал, нежели болтал. Насколько я знал латынь, девиз, которым он украсил свои доспехи, переводился как «Жизнь коротка, но истина вечна!» В целом же – заурядный сталкер, который мог в равной степени оказаться и агентом G.O.D.S., и армейским наблюдателем. Последнее объяснило бы, почему он донес на меня Коваленко, но тогда тот не выдал бы мне личность своего информатора. Однако капитан поступил иначе, и у меня не было оснований ему не верить. Да и отвращение, с каким Матвей упомянул о доносчике, не походило на наигранное.

– Между прочим, твой скурвившийся дредоносец побоялся встречаться со мной лично, – продолжал Коваленко после второй выпитой стопки. – Передал записку через Топотуна – дескать, срочная депеша для командира Гденьского патруля от его друга. Но Топотун отлично знает всех моих друзей и знает, что им нечего бояться приходить ко мне ни днем, ни ночью. Вот карлик и чиркнул мне на обратной стороне записки, как выглядел этот чересчур стеснительный друг, «Фрич» ему в задницу!.. В общем, держи, салага, бесплатный совет на будущее: не пей с кем попало, пей только с надежными людьми, а иначе так и будешь всю жизнь в кандалах похмеляться… Ладно, хватит языками чесать! До рассвета осталась пара часов, поэтому, если не возражаешь, я еще покемарю. Чего и тебе рекомендую, так как завтра и у тебя, и у меня ожидается чертовски трудный день…

И через пять минут капитан, погасив свет, вовсю храпел на своих нарах. Мне же по вполне понятным причинам было сейчас не до сна. Однако не все мои мысли вращались вокруг грядущего побега. Часть из них работала в другом направлении, пытаясь уразуметь подлинный смысл странного поступка Аргоса.

(Изображая пьяного, я тем не менее был осторожен в словах и вряд ли нанес кому-либо в «Пикнике» оскорбление. А тем более такое сильное, чтобы из-за него сталкер поступился бы честью и побежал доносить на меня чистильщикам. К чему такие сложности? Все мои собутыльники были в курсе, что я – новичок. И покажись мое поведение кому-то непристойным, мне объяснили бы это, набив морду, не сходя с места. И все, включая Кали, сочли бы такое наказание справедливым, ибо нечего позволять салагам зарываться сверх положенного!

Тогда почему сталкер, который не является ни наблюдателем, ни информатором чистильщиков, анонимно сообщает обо мне командиру армейского патруля? За неимением иных логичных причин напрашивается один вывод: бродяга с белыми дредами и есть тот самый агент G.O.D.S., для ушей которого предназначалась моя дезинформация. Она доходит до Аргоса, но у того как назло нет наготове людей и подходящего помещения, чтобы под покровом ночи похитить Чапая и подвергнуть его допросу. И тогда «гарант» решает поручить мое задержание Коваленко. Который этому только рад, ведь он уже получил ориентировку на исчезнувшего в Крыму курсанта Олега Шашкина.

Но зачем все же Аргос так поступил? Проверяет, не подставное ли я лицо? Это станет известно, если завтра Матвей вдруг ни с того ни с сего выпустит Чапая из-под ареста. Или, пока я не могу удрать с Обочины, «гарант» желает подтянуть сюда подкрепление, чтобы отбить меня у Коваленко по пути в Гдень? Оба этих варианта укладываются в схему вероятного поведения моих врагов. Конечно, при условии, что Аргос все-таки человек Талермана, и у него нет иных, неведомых мне причин строить против меня козни.

Я могу сбежать от Коваленко тихой сапой прямо сейчас. Сделаю свои запястья тоньше, высвобожу их из кандалов, и капитан даже не проснется. Но в этом случае Чапая не проведут наутро в наручниках по Обочине. И Аргос, который постарается не пропустить такое зрелище, сделает невыгодные для меня выводы. И Матвей, когда проспится и обнаружит мое исчезновение, тоже заподозрит, что его втянули в какую-то странную игру. По логике капитана, салагам, вроде меня, не улизнуть от него без посторонней помощи. Вот только кому в Зоне может понадобиться ссориться с чистильщиками, воруя у них пленника, чей сталкерский стаж не превышает и недели? Стало быть, сей курсантик далеко не так прост, каким казался на первый взгляд, и что-то здесь явно нечисто…

Нет, я сбегу от Коваленко за пределами Обочины. И естественным, не вызывающим подозрений способом. Так, как положено сбегать из плена профанам типа Чапая: улучив удобный момент, с помощью одного лишь везения. Правда, в моем случае оно будет зависеть не от фортуны, а от моих оперативников, которым придется этот случай организовать. Что как раз по части Вектора, не умеющего планировать далеко наперед, зато являющегося виртуозом в разработке сиюминутных оперативных сценариев…)

Прошел примерно час с тех пор, как Матвей начал третировать мой слух богатырским, с подсвистом, храпом. Я подумал, что мне тоже не помешает вздремнуть хотя бы полчасика, но едва смежил глаза, как вдруг мой надзиратель заметался во сне, словно ему привиделся кошмар. Затем послышалась брань, и пробудившийся второй раз за ночь Коваленко рывком уселся на нарах.

– Пусть сгорит в аду тот, кто придумал эти чертовы звонки! – в ярости прорычал он спросонья, протирая глаза. И, обернувшись к двери, крикнул: – Эй ты, там, снаружи! Хватит пилить мне мозги! Сейчас открою, мать твою!

И, продолжая материться, потопал к двери.

Я насторожился. Кто-то подошел к номеру Матвея и нажал на кнопку мнемозвонка – устройства, сигнал которого нельзя расслышать, так как он транслируется телепатически прямо в мозг хозяина, – а я этого даже не почуял. Очень подозрительно, ибо прежде я слышал все доносившиеся из коридора шаги. Включая тихие, поскольку ночью отражающиеся от гулких стен звуки разлетались по спящему отелю лучше, чем днем. А особенно здесь, на ярусе с дорогими номерами, где две трети комнат, как правило, пустовали. Тому, кто устроил Коваленко вторую побудку за ночь, пришлось, не иначе, красться сюда на цыпочках, подстраиваясь вдобавок под ритм капитанского храпа. Только к чему эта конспирация, если визитер все равно в итоге нас разбудил?

Пока Коваленко изучал визитера в видеоглазок, я пережил несколько тревожных секунд.

(Проклятье! А что, если к нам заявился Аргос? Ведь это чертовски ловкий план: заставить капитана отконвоировать Чапая к себе в номер и приковать к стене. А потом прийти сюда самому, грохнуть хозяина, запереться в его комнате, допросить Чапая, затем грохнуть и его и с рассветом покинуть Обочину, пока наши трупы не обнаружены…)

Когда подобные догадки осеняют меня за миг до того, как могут воплотиться в реальность, и угрозу уже не предотвратить, мне становится по-настоящему страшно. Шпион, конечно, не сапер, и способен ошибиться больше одного раза. Но каждая моя ошибка, грозящая обернуться провалом и гибелью, отдается у меня в голове щелчком сработавшего взрывателя. За которым спустя мгновение взорвется и мина, на какую я только что наступил и не заметил этого…

Реальность превзошла все мои прогнозы. Вот только в какую сторону – в лучшую или худшую, – я пока не разобрался.

Коваленко отпер дверь и остался жив, поскольку за ней стоял вовсе не Аргос. Но когда визитер переступил порог номера и вышел на свет тусклой лампочки, я обмер от неожиданности. Что было весьма красноречивым признаком. Напугать меня, когда я знал, что мои люди следят за номером капитана через закрепленную в коридоре мини-камеру, было непросто. Но второму ночному гостю Матвея это тем не менее удалось.

Забрасывая свою наживку, я не предполагал, что на нее практически с ходу клюнет столь крупная рыба. Впрочем, учитывая, что эта рыба плавала быстрее всех «рыб» Пятизонья, удивляться тут было особо нечему. А вот бояться этого молниеносного хищника стоило даже такому мастеру мимикрии, как я.

Геннадий Хомяков, он же Алмазный Мангуст! Правая рука Умника и человек – или правильнее назвать его существом? – способный к телепортации в любую точку Зоны без помощи тамбуров. И прежде он был неуловим, как ветер, а сегодня достиг высшей ступени в искусстве выживания. И заодно – в искусстве убивать, ведь Хомяков никогда не гнушался истреблять своих врагов, а ныне получил возможность наносить им удары в спину, где бы они ни скрывались. Даже засевшие в своих крепостях Хантер и Хистер не могли защититься от нынешнего вездесущего Мангуста. И все-таки этот головорез Талермана был, пожалуй, единственным среди его клики, у кого наличествовали определенные моральные принципы. По крайней мере, так считал Мерлин – некогда лучший друг Хомякова, – и спорить с его авторитетным мнением мне было не резон.

Я узнал одноглазого Мангуста практически мгновенно, даже без его прежних алмазных отметин на лице и горле. Но Чапаю этот изуродованный шрамами субъект был неизвестен. И потому я угрюмо взирал на капитанского гостя исподлобья, ничем не выдавая то, что на самом деле мы с ним знакомы.

А вот из простоватого Коваленко лицемер был так себе. От меня не ускользнул вопросительный взгляд, который он вперил в Мангуста прямо на пороге. И как Мангуст, тоже без слов, ответил на немой вопрос капитана, едва заметно мотнув головой. Подобное взаимопонимание, даже не с полуслова, а с полунамека, возможно лишь между давними приятелями. Которыми, несомненно, эти двое и являлись, но им хотелось, чтобы я думал иначе.

Что ж, разумная предосторожность.

Какой смысл вкладывал Хомяков в свое скупое молчаливое «нет», выяснилось сразу, как только хозяин к нему обратился:

– Ну, здорово, Капуцин! Надо же, и двух недель не прошло, а ты опять здесь! Чего это тебя в такую рань принесло? Соскучился, что ли, или выпить не с кем?

(Ага, стало быть, не Мангуст, а Капуцин! Об этом и спрашивал у него на языке жестов Коваленко: мол, как прикажешь тебя называть – настоящим именем или нет? Хомяков предпочел конспиративное. И это означает, что либо он не планирует меня убивать, либо пока не определился с выбором. Интересно, Матвей в курсе, кому сегодня служит его друг Гена и какими дьявольскими талантами он наделен? Не думаю. И то, что эти двое действуют не сообща, я уже понял. Все признаки указывают на то, что капитан не ждал прихода Мангуста, а, следовательно, не Матвей его сюда и вызвал. G.O.D.S. явно использует Коваленко вслепую. Так же, как я вчера использовал Сириуса и Рупора, дабы они разнесли по Обочине всученную им дезинформацию…)

– Пробегал тут мимо и услышал сплетни, что ты арестовал одного любопытного всезнайку, – признался мнимый Капуцин, разглядывая меня своим единственным глазом. – И пока ты его не спровадил из Зоны, хочу задать ему несколько вопросов. Насчет того, о чем он трепался вечером в «Пикнике». Просто знаю людей, кого эта информация заинтересует, и намерен на ней немного заработать. Ты не против?

– Если это не наши армейские секреты – валяй! – не стал возражать Матвей. – Хотя ума не приложу, что этот сопляк успел здесь разнюхать такого ценного.

– Если бы меня интересовали секреты чистильщиков, ты был бы последним человеком, к кому я обратился бы с подобной просьбой, – заверил его Мангуст. – Не бойся, старик, я здесь по другому делу. Что тебе вообще известно об этом Чапае?

– О каком таком Чапае?! – округлил глаза Коваленко. Но быстро смекнул, кого гость имеет в виду, и, указав на меня, переспросил: – Это о Шашкине, что ли?

– Понятия не имею, как его настоящее имя, да и на кой оно мне? В баре он называл себя Чапаем, – ответил Хомяков, явно слукавив. У его хозяев были связи, по которым они проверят, не является ли источник сведений о бурильных торпедах липовым. Только ради этой проверки я инсценировал бегство реального Олега Шашкина в Зону, принеся его жизнь в жертву нашим интересам.

– Мне плевать, кем он себя называл, – пробурчал капитан. – Его скоротечная сталкерская карьера подошла к концу, и завтра он отправляется домой к безутешным родителям. А что о нем в штабной ориентировке говорилось, тебе, извини, знать не положено.

– Что бы в ней ни говорилось, готов поспорить, там нет ни слова о том, что Шашкин сбежал с катера, который перевозил оружие для Барклая, – ехидно заметил Мангуст. – Что смотришь? Не я это придумал. Чапай о своих подвигах уже всей Обочине растрепал.

– Хм… А вот этого я и впрямь не знал. – Слегка огорошенный Коваленко перевел взгляд на меня и осведомился: – Правда, что ли, Шашкин? Ты на самом деле участвовал в контрабанде оружием?

– Да, участвовал! – отозвался я, нахохлившись, будто в ожидании побоев. – И что с того?

– Ничего, – отмахнулся чистильщик. – Сейчас ответишь на вопросы этого человека, а я посижу, послушаю, что ты еще ему пропоешь. Очень уж хочется узнать, как много интересного я пропустил, не побывав вчера вечером в баре. Наверстаю, так сказать, упущенное…

Хомяков взял стул, поставил напротив меня, оседлал его задом наперед и, скрестив руки, сложил их на спинке будто опершийся на щит витязь. Подозревал он или нет, что перед ним – тот самый ведомственный комбинатор Трюфель, который три месяца назад помог ему и Мерлину проникнуть на полигон Умника? Поди разберись – в отличие от Коваленко, Мангуст отлично владел своими эмоциями. К опыту бывшего военного пилота, кем когда-то являлся Хомяков, он приобрел бесценный опыт выживания в Зоне. И сегодня этот тип обладал не меньшей выдержкой, чем я. С появлением его в моей игре она фактически вышла на иной, более высокий уровень сложности. И грань, на которой я балансировал, закладывая капкан для G.O.D.S., стала еще тоньше и неустойчивей.

Расписывать от и до допрос, какой учинил мне посланник Талермана, нет смысла. То, о чем я ему поведал, касалось событий, уже рассказанных мной здесь во всех подробностях. Замечу лишь, что на сей раз мне пришлось выложить «подлинную» историю моего побега: мы с сокурсниками прибыли в Крым на сафари, и я, не вытерпев их пьяных насмешек, решил отправиться в Зону, дабы доказать всему миру, что тоже чего-то стою!

«Расколоться» меня вынудил Матвей. Он доподлинно знал, кто такой Олег Шашкин и что он не мог служить мичманом на доставившем его на Керченский полуостров катере. Однако нестыковка, на какой поймали меня Коваленко и Хомяков, вовсе не являлась моим проколом. Наоборот, она лишь усиливала правдоподобие моего спектакля. Разве агент, которому поручили слить конкретную дезинформацию, станет перевирать детали своей легенды, усложняя тем самым ее проверку и наводя на противника ненужные сомнения?

«Разумеется, не станет!» – ответит на этот вроде бы очевидный вопрос человек, способный логически мыслить, но незнакомый с реальной шпионской кухней.

«Станет, если потребуется», – возразят ему знатоки подобных игр, вроде меня. И непременно добавят: «Потому что нечеткую дезинформацию на порядок сложнее отличить от правды, нежели идеально продуманную и не имеющую изъянов». В жизни идеалы встречаются крайне редко, и именно отсутствие мелких огрехов делает ложь подозрительной. Здесь, как в криминалистике: наличие у подозреваемого безупречного алиби – характерный признак того, что это он совершил преступление. Почему? Потому что для создания алиби-идеала надо очень сильно постараться, а непричастному к преступлению человеку это никогда не пришло бы в голову.

Любого шпиона учат складно врать, а также придавать складности своего вранья не стерильно-лабораторный, а шероховато-естественный вид. Такой, чтобы противник всегда мог придраться к мелочам, в чем-то усомниться, и в то же время не сумел бы подкопаться к стержню твоей легенды. Ее гибкой, но крепкой несущей основе, без которой она рассыплется в прах от первого же легкого толчка.

Легенда Олега Шашкина была к таким потрясениям готова. Как дезинформатор, Чапай не выдерживал критики, зато ее выдерживала озвученная его устами история. И ее проверка, как следовало догадываться, не заставит себя долго ждать.

Я выдал Мангусту и Коваленко все, что было положено знать Чапаю, ни словом больше. Да, я своими глазами видел ящики с бурильными торпедами «Шурф-12». Как я мог увидеть то, что не предназначалось для моих глаз? Катер – маленькое и тесное судно, и все это добро лежало в контейнерах прямо на палубе, под тентом. Барклай сам прибыл встречать груз и позволил нам сойти на берег только после того, как лично вскрыл каждый ящик и проверил его комплектность (именно так я в шкуре Дровосека и делал на глазах у курсантов и катерных команд). Почему я уверен, что это были именно «Шурфы»? Читал как-то о них в Интернете, вот и опознал наяву – ведь это не секретное оружие, верно? С их помощью уже давно тушат пожары на нефтяных скважинах и затыкают жерла самых неугомонных вулканов… Нет, покупателей, кому Барклай намеревался продать торпеды, мы не видели. И не расспрашивали его на сей счет – зачем? Все равно Барклай не ответил бы, так как нас это абсолютно не касалось. Мы приехали в Крым пострелять по механоидам и только. И бизнес, каким занимался человек, пригласивший нас на сафари, лично мне был тогда до лампочки. Да и сейчас, честно сказать, тоже. А про торпеды и их вероятные цели – Городища, – я заговорил лишь потому, что хотел приподнять свой авторитет в глазах сталкеров, показав, что мне известно нечто такое, о чем они пока не ведают ни сном ни духом.

Выведав у меня все, что им хотелось, дознаватели отошли в другой угол номера и провели тет-а-тет короткое совещание. Биотехнологический оборотень, вроде меня, моделирует себе, как правило, обычную внешность, но функциональные возможности тела он усовершенствует по максимуму. Шашкин в моем исполнении выглядел столь же заурядно, как его ныне мертвый оригинал – при жизни. Зато слух у Чапая был просто фантастический. Я не смог расслышать, как Мангуст здесь объявился, поскольку он не пришел сюда по коридору, а телепортировался прямо под дверь капитанского номера. Но перешептывание Хомякова и Коваленко я разобрал вполне отчетливо, даже несмотря на то, что они в целях конспирации отвернулись от меня к стене.

– Кто эти люди, которым ты хочешь продать информацию о Барклае и «Шурфе-12»? – осведомился Матвей у гостя. Чем вновь дал мне понять, что тот все-таки не посвятил его в подробности своей нынешней жизни.

– Питерцы, – в очередной раз беззастенчиво солгал Мангуст. – Есть у них в Москве и Сосновом Бору несколько Барьерных тоннелей, на которые давно зарится Орден. Но Питерцы не желают раскрывать ему свои секреты даже за деньги. Узловики догадываются, где пролегают эти коммуникации, но сами добраться до них не могут. И теперь они, похоже, хотят взорвать с поверхности парочку тоннелей в качестве шантажа. Чтобы Питерцы побоялись за остальные тропы и позволили Ордену пользоваться ими на равных правах с ними. Только уже бесплатно, разумеется. Вот я и хочу предупредить Питерцев, какую провокацию готовит в отношении них Хантер.

– Долбаная политика! – проворчал капитан. – Долбаный Орден! Как хорошо, что я далек от всего этого дерьма!

– И не говори! – притворно согласился с ним Хомяков. А потом, как мне показалось, вполне искренне добавил: – Будь на то моя воля, старик, я бы тоже не ввязывался в местные разборки, пропади они пропадом. Однако ничего не поделаешь: мне нельзя покинуть Зону даже без алмазов, а помогать семье за Барьером как-то надо…

Приятели потрепались еще немного о других, не имеющих отношения к Барклаю и Чапаю вещах, после чего Мангуст поблагодарил хозяина, пообещав в следующий раз поставить ему за сегодняшнюю услугу выпивку, и удалился. Вполне обычным путем – через дверь, а не мгновенно растаяв в воздухе, как он теперь умел делать. А Коваленко глянул на часы, отметил, что на дворе рассвет, и в принципе нам уже можно сгребать манатки и выдвигаться в путь. В связи с чем я заметил, что мне не помешало бы взбодриться – иными словами, опохмелиться, – ибо заставлять меня маршировать по Зоне с жестокого бодуна будет сродни пытке. А пытать арестованного капитану запрещает конвенция о правах этих самых арестованных. Самому Матвею похмелье было чуждо, поскольку его кровь и печень очищались десятками «жженых» имплантов. И все же он вошел в мое горестное положение, плеснув Чапаю на дорожку полстакана водки и подождав, когда страдальцу малость полегчает.

Пока Коваленко прощался с Топотуном и объяснял глухонемому что-то по поводу протекающего в номере крана, я заглянул краем глаза в регистрационную книгу отеля. И выяснил, что оба постояльца из двести восьмой комнаты выехали из «Бульба-Хилтон» за полчаса до нас. То есть примерно тогда, когда мы распрощались с Мангустом. В принципе я знал, что моя группа уже вовсю готовит мне побег, – иначе в случае каких-либо затруднений Вектор или Гаер показались бы мне сейчас на глаза, – но уточнить это лишний раз не помешало.

Ни я, ни мои оперативники не могли вычислить точный маршрут моего конвоирования. Можно было лишь предполагать, что капитан изберет для нас кратчайшую дорогу. Нам предстояло пересечь Барьер где-то на полпути между Выгребной Слободой и Гденью, а оставшееся до блокпоста расстояние проделать вдоль внешней стороны Барьерного купола. Однако на первом этапе нашего путешествия имелось несколько труднопроходимых участков, что оставляли нам ограниченное пространство для маневров. В одном из таких мест Чапаю и должна была улыбнуться удача. Улыбнуться и подарить ему шанс на побег.

Вектор и Гаер не стали тянуть время, позволяя Матвею увести меня далеко от рынка, и устроили засаду в первом же месте, мимо которого мы никак не могли пройти.

Это случилось двумя километрами юго-восточнее Обочины, на нешироком, порядка сотни метров, промежутке, разделявшем два тектонических разлома, не позволяя им срастись в один гигантский. На этой полоске земли торчала старая покосившаяся, словно Пизанская башня, водокачка из красного кирпича и одноэтажный домик с прогнившей, провалившейся внутрь крышей – не то насосная станция, не то еще какая техническая постройка. Они были выстроены здесь еще в середине прошлого века и дожили до наших дней наряду с остальными уцелевшими при Катастрофе зданиями на ЧАЭС и в ее окрестностях.

У нас имелся выбор: обойти домик и водокачку стороной или пройти напрямик между ними, немного сократив себе путь. Коваленко, не мудрствуя лукаво, выбрал последний вариант. Но, не дойдя до домика полусотни шагов, остановился, поскольку заметил на его стене предупредительную надпись.

Вообще, на домике и водонапорной башне было много всевозможных надписей, но все они наполовину стерлись от времени и непогоды. Увиденное нами предупреждение было нанесено поверх них белой краской совсем недавно, и потому, не успев поблекнуть, бросалось в глаза сильнее прочих.

«Не ходи туда, брат! Засасывает насмерть!» – гласило оно. А куда именно не стоит ходить «брату», уточняла начерченная под посланием стрелка, чей конец указывал на восточный угол дома. Нам пришлось бы его обогнуть, надумай мы преодолеть перешеек между разломами по левому краю. Но, поскольку капитан намеревался пересечь его по центру, то беспокоиться нам было вроде бы не о чем.

И все же Коваленко велел мне замереть на месте и, сойдя с тропы, удостоверился, что предупреждение – не фальшивка. Вполне разумная предосторожность. В Зоне нередко встречались ублюдки, которые направляли ложными призывами доверчивых сталкеров прямиком в западню… Ан нет, не в этот раз! Заглянув издали за угол постройки, Матвей вернулся ко мне и, указав на надпись, сказал:

– Верно написали шутники: засасывает за будь здоров! «Чертова топь»! Спасибо добрым сталкерам за подсказку. Другие бы просто мимо прошли, а эти не поленились предупредить. Отрадно, что в Зоне еще не перевелись такие люди.

Капитан жестоко ошибся: эту надпись сделали не добрые люди и отнюдь не с добрыми намерениями. Я не ходил с ним на разведку, но, несмотря на это, знал об обнаруженной им «Чертовой топи» и о настенном предупреждении гораздо больше Матвея. Еще бы мне этого не знать, ведь автор сего послания оставил под ним свой автограф. Глядя на указатель, мой спутник видел обычную стрелку. Я же смотрел не просто на стрелку, а на выходящий из безымянной точки направленный отрезок. То есть на геометрический рисунок, именуемый вектором. То есть на подпись, какую мой оперативник изобразил под завуалированной и понятной только мне инструкцией, как я должен поступить, когда придет время рвать от чистильщика когти.

О том, когда именно наступит этот момент, меня инструктировал уже не Вектор, а Гаер. Послание от него обнаружилось не на домике, а на водокачке. Оно также было выполнено белой краской поверх старых, выцветших художеств и представляло собой сделанное наспех, небрежное, но понятное граффити: похожий на карточного джокера, носатый уродец в шутовском колпаке строчил из автомата, а над ним, как в комиксах, красовалась надпись: «BANG! BANG! BANG!»

Наверняка Коваленко заметил и эту недавно сделанную картинку. Но поскольку в ней отсутствовало какое-либо явное предостережение, капитан не стал выискивать в нарисованном шуте-автоматчике скрытый смысл. Что там искать: очередная настенная мазня с потугами на оригинальность, оставленная от нечего делать каким-то проходимцем… И Матвей, не удостоив его труд вниманием, махнул мне рукой, приказав двигаться дальше.

Капитану было невдомек, что и это изображение вовсе не такое простое и бессмысленное, каким оно кажется. Джокер с автоматом был зашифрованным автографом Гаера, чей оперативный псевдоним являл собой устаревший синоним слову «шут». Ну а послание, под каким стояла эта подпись, истолковывалось и того проще: «Будь начеку и действуй, когда я начну стрелять».

Собирайся Вектор и Гаер освободить босса, просто пристрелив Матвея, они, естественно, не предупреждали бы меня об этом. К чему тогда им тратить время на дурацкую живопись? Прикончили бы моего конвоира из засады метким выстрелом и все дела! Нет, смерть Коваленко, так же, как смерть Мангуста, в мои планы не входила. Подобно всем «жженым», Матвей был известным и влиятельным в Зоне человеком, чтобы пускать его в расход по пустяковому поводу. Вдобавок, как стало сегодня известно, Коваленко хорошо знал Мангуста. И потому он мог стать нашим потенциальным посредником для выхода на этого неуловимого субъекта. Не говоря об услуге, какую капитан должен был мне вскоре оказать. Именно ему предстояло подвести под моей текущей легендой финальную черту. И тем самым предъявить нашим врагам последнее свидетельство, что Чапай был натуральной, а не подставной личностью.

Мы миновали водокачку и добрались почти до конца перешейка, когда из-за каменных нагромождений, что высились неподалеку, грянули автоматные очереди. Сей же миг Коваленко с завидной для алкоголика прытью ухватил меня за плечо и столкнул в ближайшую яму, похожую на старую, наполовину засыпанную воронку от авиабомбы. После чего спрыгнул туда сам и, припав к склону, приготовился отстреливаться от невидимой пока угрозы.

– Лежи и не высовывайся! – приказал мне Матвей. Избавлять меня от наручников и возвращать мне оружие, которое конвоир также забрал у дружинников и нес за спиной, он не торопился. По крайней мере, пока мы не столкнулись нос к носу с противником, которого капитан не сумел бы одолеть самостоятельно.

Судя по суматошной стрельбе, отсутствию ответного огня и долетающим до нас сбивчивым крикам, там, за камнями, какой-то сталкер-одиночка в панике уносил ноги от некрупного биомеха. Судьба угодившего в переплет бродяги нас в принципе не волновала. Капитан выполнял задание командования и не имел права рисковать жизнью подконвойного Шашкина. И вряд ли Коваленко нарушил бы инструкцию, если бы не высмотрел в прицел «карташа», что мелькающий меж камней сталкер облачен в армейские доспехи.

Это в корне меняло дело. Свято чтя офицерский кодекс чести, Матвей не мог не прийти на подмогу товарищу по оружию, даже если это противоречило его текущему плану.

– За мной, не отставать! – скомандовал чистильщик и, вскочив на ноги, выбрался из ямы. Но тут уже привыкшего к моей покладистости капитана постиг неприятный сюрприз. Я тоже поднялся с земли, но рванул не за Коваленко, а в противоположную сторону – обратно к водонапорной башне.

– А ну стой! – заорал мне вслед Матвей, опешивший от такого чапаевского финта. – Стой, сука! Стой, стрелять буду!

И выпустил мне вдогонку короткую очередь. Не на поражение, а выше головы – дабы доказать, что он не шутит. Но эта мера произвела на Шашкина совершенно противоположный эффект. Он не плюхнулся в страхе ниц, а припустил еще быстрее. И, пригнувшись, начал петлять на бегу из стороны в сторону, словно заяц.

– Убью, паскуда! – вновь прокричал Коваленко. И, забыв об отстреливающемся за камнями собрате-чистильщике, бросился за вероломным арестантом.

Теперь капитанские пули впивались в землю то справа, то слева от меня. Но – неизменно в стороне от извилистой траектории моего бега. Всякий раз я шарахался от взрываемой ими земли, показывая, что чертовски напуган. Впрочем, не настолько, чтобы у меня от страха подкосились колени. Чего преследователь упорно добивался, подкрепляя свои выстрелы нескончаемым потоком угроз…

…Которые, как стрельба, вмиг стихли, когда я метнулся к постройке, сделав вид, что хочу укрыться за ней от свистящих у виска пуль. С ходу уйдя от капитана в отрыв, я с каждым шагом увеличивал между нами дистанцию, поскольку бегун из Коваленко был такой же отвратительный, как конспиратор. Вдобавок, прежде чем погнаться за мной, он сначала пробежал лишних сто шагов вокруг ямы, в которой мы только что отсиживались.

– Стой, Шашкин! Не туда! – обругав меня, наверное, всеми известными ему унизительными словами, Матвей впервые воззвал ко мне по имени. Но теперь в его голосе вместо злости звучала нешуточная тревога. – Не туда, кому говорят! Назад! Там – ловушка! «Чертова топь»! Не вздумай, Шашкин! Да вернись же, я пошутил!..

Ага, держи карман шире! Напуганный стрельбой и угрозами Чапай несся во все лопатки, не обращая внимания на окрики отставшего конвоира. Если бы не наручники, можно было бы сказать, что беглец летел вперед на крыльях, ибо только в движении крылось его спасение…

…И погибель! Напрочь забыв в панике об осторожности, ошалелый Шашкин завернул за угол здания и, даже не притормозив, ухнул в «Чертову топь». И не по щиколотку, а выше пояса! После чего сразу же заорал во весь голос. Да и как было не орать бедолаге, ведь он отлично знал: выбраться из «топи» можно одним-единственным способом – ампутировав увязнувшую в ней часть тела…

Едва я вляпался в это дерьмо, как тут же ноги мне опутало нечто, напоминающее ременную петлю. А руки, что окунулись в аномалию по самые локти, ухватили мягкий предмет, похожий на ощупь на толстый пластиковый тюбик. После чего я ощутил… нет, вовсе не дикую боль, а похлопывание по ноге, означающее, что у сидящего на дне «Чертовой топи» Вектора все под контролем. И что я могу доигрывать наш спектакль, в чем Вектор готов мне активно помочь.

Полезная штуковина – голографические имитаторы ловушек, сконструированные Ведомственными технарями специально для работы в Пятизонье! До сей поры мы использовали подобные устройства лишь для маскировки люков наших секретных убежищ, и вот сегодня впервые применили эту бутафорию по иному назначению.

Маленький, величиной с ноготь, генератор фальшивой аномалии был установлен Вектором на краю неглубокой ямы. Которую затем и накрыл защитный экран – реалистичная интерактивная голограмма. Непроницаемая лишь для света, она беспрепятственно пропускала сквозь себя все остальное. И не только пропускала, но и реагировала на это волнами, всплесками, пузырями, вспучиванием поверхности – в зависимости от того, какой вязкости вещество она моделировала.

Дав мне намек, где я могу укрыться после бегства от Коваленко, Вектор, однако, понимал, что мне нельзя утонуть без борьбы на глазах у опытного сталкера. Дабы наш блеф не выглядел низкопробным, помимо фальшивой ловушки у нас был припасен еще кое-какой театральный реквизит. Тот самый тюбик, который сунул мне в руку Вектор сразу, как только привязал меня ко дну ямы – страховка на случай, если Матвей попытается вытащить Чапая. А он попытается, это как пить дать. И будет бороться за мою жизнь до последнего, даже зная, что я обречен. Настоящий офицер и человек чести, что ни говори. Отважный и благородный, но благодаря этому слишком уж предсказуемый.

В тюбике, содержимым коего я немедля воспользовался, была кровь. Такая же фальшивая, как ловушка, и так же ничем не отличимая от настоящей. Почти всю ее я выдавил в рот, а остатками перепачкал руки, чтобы сделать их скользкими. И когда капитан выскочил из-за угла, его глазам предстала душераздирающая картина: засосанный по грудь «Чертовой топью» Шашкин уже не орал, а лишь хрипел, изрыгая кровь, и отчаянно скреб окровавленными пальцами глину в тщетной попытке освободиться.

– Держись, парень! – крикнул Коваленко и, отбросив автомат, храбро плюхнулся животом на землю всего в шаге от аномалии. После чего ухватился за перемычку моих наручников и, побагровев от натуги, начал меня вытягивать. – Борись, солдат! Не сдавайся, я с тобой! Гвардия своих не бросает, держись!..

Усилия, приложенного Матвеем, вполне хватило бы на то, чтобы выдернуть меня из мнимой западни, не будь я к ней привязан. Что, впрочем, было лишь полумерой. И если в течение минуты я не утону, капитан захочет избавить меня от страданий, пустив мне пулю в лоб. Эта угроза, в отличие от стрельбы, какой конвоир пугал убегающего арестанта, была вполне реальна. И потому Вектор, сидя на дне ямы и упершись ногами в склон, с не меньшим усердием тащил меня за ноги в обратную сторону.

Вектору было гораздо удобнее, чем цепляющемуся за мои склизкие от крови руки Коваленко, и с каждой секундой наша победа в этом состязании становилась все ближе. Ну а мне оставалось лишь пучить обезумевшие глаза, корчиться и, хрипя, пускать кровавые пузыри, так как на большее я, по сценарию, был сейчас неспособен.

– Дер-р-ржи-и-ись! – продолжал храбро бороться за мою жизнь гвардейский капитан Коваленко. – Это прр-р-риказ!..

Перехватившись покрепче за наручники одной рукой, другой он взялся вытаскивать ремень из своего одетого под доспехи комбеза. Я живо смекнул, что задумал Матвей: перекинув пояс через перемычку наручников, он станет тянуть за его концы, уже не обращая внимания на скользкую кровь. Идея была отличной, но она грозила осложнить задачу Вектору, которому тоже приходилось трудиться в поте лица. Поэтому мне пришлось ему подыграть, усилив симуляцию конвульсий так, чтобы они не ощущались в сокрытых «Чертовой топью» ногах.

Коваленко не хватило всего секунды, чтобы подстраховаться и – чем черт не шутит? – возможно, дать мне шанс на спасение. Капитан уже прицеливался, собираясь опутать наручники ремнем, когда их перемычка выскользнула у него из пальцев, и ловушка в мгновение ока засосала меня с головой. Я упал на дно рядом с Вектором и, не успев выставить руки, больно стукнулся лицом о землю. Но разве это была боль в сравнении с болью, какая охватила в этот миг Матвея, даром что он страдал всего лишь морально?

Лежа в яме под маскировочной голограммой и переводя дыхание – что ни говори, финал моего спектакля выдался трудоемким, – мы не видели отсюда чистильщика. Зато слышали все, что он в сердцах высказал «Чертовой топи». Нет, конечно, Коваленко не рвал в досаде волосы и не катался по земле, ведь, как-никак, а он был суровым, закаленным в боях офицером. Да и Шашкин не служил под его началом, чтобы не уберегший его командир терзался потом муками совести. Сплюнув и грязно выругавшись, Матвей уселся неподалеку от ловушки (об этой детали нам поведал позже Гаер, следивший за капитаном издали), понурил голову и, стерев с ладоней кровь, а с лица – пот, проговорил севшим от криков и бессильной злобы голосом:

– Будь проклята эта гнилая земля, которая сама роет людям могилы и хоронит нас в них заживо! Если ты вдруг меня еще слышишь, Шашкин, знай: я сожалею о том, что не вывел тебя за Барьер, как пообещал. Хотя, сказать по правде, ты сам виноват в собственной смерти. Ты допустил страшную глупость, что остался в Зоне неделю назад, и повторно сглупил, когда решил остаться здесь сегодня. Увы, но двух одинаковых ошибок подряд Зона не прощает. Не обессудь: я сделал все, чтобы оградить тебя от беды, но ты отказался мне поверить. За что и пострадал… Прощай, курсант Шашкин! Твоя смерть искупила все твои грехи, и потому покойся с миром, в какой бы ад ни затащила тебя эта аномальная дрянь! Ну а я обещаю при первом же случае выпить за упокой твоей неугомонной души.

Бросив напоследок в «Чертову топь», словно в могилу, пригоршню земли, Коваленко вновь подпоясался ремнем, подобрал автомат и поднялся с колен. А затем, не оглядываясь, пошагал обратно на Обочину. Где, можно было не сомневаться, он вскорости помянет мученика-курсанта так, что Шашкину еще долго будут икаться на том свете капитанские поминки…

Дождавшись, когда капитан удалится, я сменил надоевшую мне личину Чапая на внешность Дровосека, и мы, подобрав реквизит, поспешили убраться с опасного перешейка в «Ласточку». Теперь, когда G.O.D.S. знала о наличии у Барклая «Шурфов» и гадала, кому он доставил в Зону оружие, представляющее реальную угрозу Химкинскому Городищу, нам следовало ежеминутно быть начеку. И помнить, что у Талермана есть лазутчик, для которого пробраться в крепость барона так же просто, как мне – превратиться в этого самого барона и выдать себя за него…

Глава 9

Чем дальше в лес, тем больше дров… Или, если перевести эту допотопную пословицу на привычный мне язык: чем больше раскочегаривал я локомотив моей операции, тем все больше народу гибло у него под колесами. Привычная, в общем-то, закономерность. По мере того как я подбирался к кульминации своего действа, ценность вовлеченных в него людей неуклонно падала, и на финишной прямой я не давал за их сохранность даже ломаного гроша. Особенно если это касалось такого местного отребья, как наемники.

А впрочем, разве мое отношение к ним являлось несправедливым? Эти головорезы, презрев риск, с легкостью отнимали за деньги чужие жизни. Я же щедро платил им за право воспользоваться их жизнями по принципу одноразовых шприцов или стаканчиков. Ну а то, что после такой работы наймиты уже не насладятся полученной за нее наградой – их проблемы. Что поделаешь, издержки наемничьего бизнеса. Когда ты берешь в руки оружие, желая подзаработать, всегда надо иметь в виду, что у человека, в которого ты собрался стрелять, может быть аналогичный «бизнес-план». И что взявший тебя на мушку конкурент, возможно, окажется в итоге более удачливым предпринимателем, нежели ты…

Единственная препона, которая могла остановить Мангуста от вторжения в «Ласточку» или на «Чауду», – это то, что он там никогда не был и потому не знал внутреннего плана этих укреплений. Я не обладал способностью внетамбурной телепортации, но вполне мог себе представить связанные с ней трудности. К примеру, опасность прыгать сквозь пространство наугад, в совершенно незнакомое место. Угроза вынырнуть после такого прыжка внутри стены, камня, биомеха или человека Хомякову явно не грозит, а иначе он влипал бы в подобные неприятности даже в тех местах, где прежде бывал десятки раз. От этого его, видимо, оберегает та же сила, какая помогает ему путешествовать по Пятизонью – «Кладезь» Талермана. Мангуст мысленно вводит в генератор координаты места назначения, и тот регулирует переброску таким образом, чтобы телепортируемый очутился в свободной от разного рода помех точке заданного пространства.

Однако об обычных опасностях, какие могут подстерегать «прыгуна» по прибытии на место, «Кладезь» его не предупреждает. Я понял это, когда Мангуст хотел меня прикончить и телепортировался на известную ему нашу московскую точку «Ларго». Куда он ни за что бы не сунулся, если бы знал, что там – гибельная западня. Я мог уничтожить заминированную «Ларго» с помощью дистанционного детонатора и навечно замуровать останки Хомякова в бетонном склепе глубоко под землей. Но поскольку этот тип был для нас ценной фигурой, то я ограничился лишь видеонаблюдением за ним и позволил ему уйти. Так что это я спас его в тот день от смерти, а не «Кладезь», который забросил Мангуста прямиком в начиненный взрывчаткой бункер.

Вот и сегодня, как бы ни чесались у Мангуста руки нанести по гипотетическим врагам Умника превентивный удар и взорвать торпеды, пока их не вывезли с «Чауды», наш вездесущий противник наверняка придержит этот план на крайний случай. Во-первых, потому что тогда имя покупателя торпед останется для G.O.D.S. в тайне, а ведь ей хотелось бы не только рассекретить, но и захватить (или ликвидировать – как повезет) угрожающего Исгору злоумышленника. И, во-вторых, все еще существовала вероятность, что доставленные Барклаю «Шурфы» предназначались вовсе не для атаки на Химкинское Городище. А, значит, Талерман напрасно беспокоился и вынуждал своих скрытных компаньонов светиться на публике, вмешиваясь в не касающееся их дело.

Последнее «гаранты» могли легко проверить. Им требовалось лишь выждать, когда я отправлю заказчику груз, и проследить, куда он прибудет. И если он всплывет в Московской локации, вот тогда у G.O.D.S. и впрямь появится серьезный повод для беспокойства. Но если это произойдет в Сосновом Бору, Чернобыле или Новосибирске, Талерман мог расслабиться. Окольными путями крупные партии товара в Зоне не переправляют, ибо это чрезвычайно дорого, медленно и рискованно.

Пока я, Вектор и Гаер сливали на Обочине дезинформацию, Башка в «Ласточке» также не прохлаждался без работы и готовился ко встрече гостей. И когда мы, похоронив фальшивого Чапая в столь же ненатуральной «Чертовой топи», вернулись в мини-форт, эти самые гости там уже побывали. Правда, не очным, а всего лишь виртуальным образом, взломав электронную базу данных Барклая и покопавшись в ней. Что, впрочем, нас не разозлило, а, наоборот, порадовало. Загодя спрятав от вражеских хакеров все лишнее, Башка позволил им прогуляться по тем уголкам нашей информационной сети, какие он специально для этого подготовил. И где сетевые взломщики нашли лишь то, что мы сами им подсунули.

– Дабы не вызывать подозрений, я нарочно не стал упрощать им задачу и снижать уровень нашей защиты, – ввел меня Башка в курс текущих дел сразу, как только мы отдышались с дороги. – Сначала думал, что все-таки переборщил со сложностью и что «гаранты» не справятся. Но нет, их спец пробил наш браузер примерно за двадцать минут. Тоже неплохой результат, хотя я в свое время справился за восемь.

– Что с информацией, которую ты скормил «гарантам»? – осведомился я.

– Как вы и сказали, босс: никакой конкретики. Только косвенные улики. Никаких сведений о покупателе, характере груза и сроках его отправки. Единственная нарытая G.O.D.S. запись, которую можно связать со скорой отправкой из Крыма «Шурфов», – запрос, отосланный вами три дня назад Пистону. То сообщение, где вы требуете от него направить на Керченский полуостров отряд наемников, которые, прибыв в локацию, должны окопаться вблизи тамбура и ждать ваших дальнейших распоряжений.

– Все правильно. «Гаранты» сами от нас ушли или ты их спровадил?

– Ни то, ни другое. Я лишь подал им намек, что их вторжение к нам может быть обнаружено. Просто сделал вид, что наш администратор начал проявлять излишнюю активность и мониторить процессы – вроде как заподозрил неладное. И через десять секунд гости слиняли, будто их здесь не было. Все следы за собой они, конечно, замели, но небольшую лазейку на будущее все же оставили. Закрыть ее?

– Не сразу. Пускай недельку побудет ненайденной. Наверняка это проверка. Если заделать брешь прямо сейчас, у G.O.D.S. возникнет подозрение, что на самом деле мы следили за ее экскурсией по нашему музею… А что слышно насчет московской группы сопровождения для «Шурфа»?

– Я разослал сообщения по тем адресам, какие вы мне дали, через наши служебные каналы. Барклай к этой рассылке отношения не имеет. Пока что изъявила желание сотрудничать лишь одна группа наемников: отряд Яхонта. Они готовы взяться за работу, но требуют в связи со срочностью заказа втрое больше той суммы, какую вы предлагаете.

– И немудрено, – не удивился я. – У Яхонта всегда расценки завышены, ведь он платит налоги не только Барьерной мафии, но и чистильщикам. За это они снабжают его свежими спутниковыми картами, что позволяет ему перемещаться по Зоне более быстрыми и безопасными маршрутами, чем конкуренты. Яхонт нам подходит. Только сначала попробуй сбить цену. А то, если мы так легко примем его условие, он поймет, что дело и впрямь важное, и затребует четырехкратный гонорар. Начни торг с полуторной цены, соглашайся на две с половиной – Яхонт упорный и больше все равно не скинет. И не забудь, что деньги ему надо перечислить из наших основных фондов, а не со счетов Барклая. Это крайне важно, потому что данный факт тоже может стать известен «гарантам»… А теперь установи связь с московской точкой «Кода». Надо подготовить ее к экстренной ликвидации.

– Вот черт! – забеспокоился Башка. – Неужели и эту нашу базу рассекретили?!

– Пока нет, но если G.O.D.S. оправдает наши надежды, вскоре подобное произойдет.

– И вы так спокойно об этом говорите?

– Конечно. Ведь я же сам и преподнесу врагам «Коду» на блюдечке с голубой каемочкой. А иначе как еще они поймут, кто купил у Барклая партию бурильных торпед?..

Посланный мной Пистону и перехваченный «гарантами» запрос насчет отправки на Казантип наемников дал понять противнику, что «Шурфы» еще не вывезены с нашей черноморской базы. Это должно было слегка успокоить покровителей Талермана. И удержать их от необдуманных действий, которые они могли предпринять, не зная, где сегодня находятся торпеды: лежат в контейнерах на Керченском полуострове или уже нацелены на Исгор.

Как много соглядатаев прислала G.O.D.S. в Крым – целую группу или ограничилась одним Мангустом, – мы понятия не имели. Но последний наверняка рванул на юг сразу, как только передал Талерману выведанные у Чапая сведения. Там же, надо полагать, Хомяков околачивался и двое суток спустя – в день, когда охрана «Чауды» погрузила контейнеры в грузовой вездеход и, оставив на базе лишь дежурную смену, отправилась на север, к тамбуру. Туда, где ее уже ожидали наемники моего постоянного клиента и несостоявшегося спасителя – Стержня.

Стержень и его банда были вторым звеном в транспортной цепи, которую я организовал для переправки «Шурфов» в Москву. За крымский этап нашего маршрута можно было в принципе не волноваться. Связавшись с Командором Хантером, я предупредил его о том, чтобы в Цитадели не обращали внимания на наемников, таскающих ящики к гиперпространственному вихрю. Хантер, как обычно, не возражал и заверил, что узловики не создадут нам никаких проблем. А за то, чтобы прибытие Стержня в Курчатник также прошло благополучно, отвечал Яхонт, который был нанят уже не Барклаем, а анонимным заказчиком.

Яхонту надлежало прибыть к московскому тамбуру тоже в урочное время. И к моменту появления там моего конвоя очистить плацдарм, перебив поблизости всех агрессивных механоидов. С чем Яхонт и его бойцы успешно справились, благо в тот час близ вихря ошивалась в основном одна биомеханическая мелочь.

За тем, как будет протекать передача груза между посредниками продавца и покупателя (для меня же эта процедура была сродни перекатыванию наперсточником шарика из одного колпачка в другой), следил Вектор. Делал он это втайне от наемников, держась поодаль от них и ведя видеосъемку. Сигнал с его видеокамеры шел на нашу московскую точку «Бемоль» – единственную, что должна была остаться в столице после рассекречивания «Ларго» и «Коды». А с «Бемоли» – в Чернобыль, где я мог наблюдать за судьбой моих контейнеров прямо из штаб-квартиры Дровосека. Задача для Вектора была привычной и несложной, поэтому помощь Гаера ему не требовалась. И тот не сопровождал соратника, а дежурил на конечном пункте маршрута – «Коде». Работу, которой Гаер там занимался, можно было образно сравнить с открытием кингстонов на поверженном «Варяге». Разве что уход на дно нашего «корабля» являлся уже не актом героизма, а служебной необходимостью.

Я не должен был объявляться сегодня в Москве. Интуиция подсказывала мне, что после того, как торпеды попадут в нужные руки, кое-кто сильно захочет потолковать с Барклаем по душам. Я не намеревался уклоняться от этого разговора, и мне предстояло быть там, где мой будущий собеседник сможет меня без проблем отыскать. То есть в «Ласточке».

Яхонт встретил груз на краю Курчатовского кратера, куда наемники Стержня внесли контейнеры по склону, специально очищенному для них от биомехов. Эти два дельца были давно знакомы, и никакой подозрительности между ними не возникло. Задавать друг другу много вопросов они тоже не привыкли, и потому передача была проведена быстро и без лишних церемонностей. Яхонтовцы погрузили ящики в свой бронетранспортер и, распрощавшись со Стержнем, двинули в северо-восточном направлении. А их отработавшие заказ собратья-южане потопали куда-то на запад – видимо, собирались попутно решить в Москве еще кое-какие дела.

Новейшие спутниковые карты, которыми пользовались чистильщики и Яхонт, были и у нас. Поэтому для Вектора не составило труда вычислить путь московского конвоя и незаметно следовать за ним. А порой даже опережать его, даром что наемники перемещались на технике. Вернее, как раз из-за техники им приходилось двигаться медленнее. Хоть их бронетранспортер и относился к классу грузовых вездеходов, проехать на нем можно было не по каждой столичной улице. Маршрут Яхонта отмечался на моей интерактивной карте-мониторе и напоминал петляющее русло Амазонки. В то время как курс Вектора представлял собой уже не столь извилистую кривую. Что неудивительно: он мог позволить себе двигаться напрямик чаще, чем наемники, за счет чего ему и удавалось не отставать от объекта наблюдения.

Помимо петляния по загроможденным завалами и изрезанным разломами улицам Яхонту приходилось часто останавливаться и высылать вперед дозор, чтобы проверить, нет ли впереди ловушек, которые могли проморгать даже педантичные армейские картографы. Примерно раз в полчаса орудийная башня и пулеметы БТР начинали плеваться огнем. Это случалось, когда на него то пикировали с небес гарпии, то набрасывались рапторы, боты или другой некрупный технос, чьи сенсоры определяли, что ползущий мимо них неподобающего вида «носорог» служит не Узлу, а человеку.

С крупными биомехами, что трижды появлялись в пределах видимости конвоя, Яхонт предпочитал не связываться. Всякий раз, когда он обнаруживал неподалеку стального гиганта и понимал, что полюбовно им не разойтись, он останавливал машину в тени ближайшего здания и задействовал маскировочный тент. Последний был сделан по той же технологии, что наши накидки-хамелеоны, только превосходил их по площади и мгновенно растягивался над БТР при помощи специальной автоматики. После чего становилось сложно отличить его от груды железобетонного хлама, особенно если водитель вдобавок глушил двигатель и вырубал бортовую электронику.

Яхонту были известны лишь точные координаты места – широта и долгота, – куда ему следовало доставить «посылку». По ним он мог определить, что место это расположено на территории бывшего Всероссийского выставочного центра, где нынче остались лишь руины павильонов, изрытые аллеи да раскуроченные фонтаны. Конвою предписывалось достичь указанной точки и, сняв контейнеры с вездехода, охранять их до прибытия покупателя. Который обязался не заставлять их долго ждать и забрать груз в течение последующего часа.

Расстояние, которое им предстояло проделать между тамбуром и ВВЦ, только по прямой составляло примерно десять километров. В общей же сложности зигзагообразный маршрут Яхонта мог растянуться и на все двадцать. Я и Башка по очереди дежурили на пульте, следя за ползущими по карте Москвы кривыми путевой диаграммы, и сетовали на то, как медленно тянется время. Правда, сетовали каждый по-своему: электронщик – вслух, а я – про себя, потому что командирская этика запрещала мне выказывать нетерпение при подчиненном.

Бранить Яхонта за его медлительность было не резон. Он действовал настолько осторожно, насколько этого требовала обстановка и характер перевозимого им груза. Однако, несмотря на бдительность наемников, прицепившийся к ним на полпути «хвост» они проморгали. Что, в общем-то, было для них простительно. Даже Вектор со своим отменным чутьем, и тот затруднился сразу сказать, кого он обнаружил: «гарантов», которые пытались выдать себя за узловиков, или же отряд настоящих рыцарей, идущих с конвоем параллельным курсом. Дабы это определить, Вектор прекратил слежку за Яхонтом и переключил внимание на новую, более любопытную цель.

Через полчаса ситуация более-менее прояснилась. Двенадцать или пятнадцать сталкеров в рыцарских доспехах явно преследовали бронетранспортер. Они держались к нему гораздо ближе, чем наш оперативник, у которого не было нужды дышать наемникам в спину, рискуя привлечь к себе внимание и их, и вероятного противника. Дистанция между вездеходом и его подозрительными попутчиками сохранялась примерно одинаковой. Они никогда не показывались в поле зрения яхонтовцев, но сами не выпускали их из виду. Преследователи действовали слаженно и соблюдали четкую конспирацию.

В разведке Ордена тоже служили опытные бойцы, но тактика их действий не выходила за рамки стандартной войсковой подготовки – аккуратной, но чересчур хрестоматийной. Эти наблюдатели вели свой Объект намного изящнее. С искоркой, если можно так выразиться. Отчего Вектору даже казалось, будто экипаж БТР и его незримый эскорт работают заодно. Так, словно они провели перед рейдом совместные учения, на которых хищники неплохо изучили манеру поведения жертвы и наловчились предугадывать каждый ее шаг.

Точно так же вели бы Яхонта мы, если бы планировали захватить груз сразу, как только у нас на прицеле окажется покупатель. Поэтому Вектор сделал довольно уверенный вывод: за конвоем шли не узловики, а оперативники G.O.D.S.

Вектор не тешил свое самомнение и полагал, что, скорее всего, он также замечен их наметанным глазом. Но поскольку наш человек держался на большом расстоянии от наемников, и, кроме него, в округе находились другие сталкеры, вряд ли он возбудил у «гарантов» подозрение. Которое, впрочем, он еще мог вызвать, и потому Вектору не стоило больше маячить у них на горизонте.

– Хватит пускать кораблики, пока вконец не промочил ноги, – отменил я ему текущую задачу и задал следующую: – Беги к запруде и проследи, чтобы ее не прорвало раньше времени.

– Что будем делать, если кораблик не доплывет до запруды? – осведомился Вектор. – По-моему, это весьма вероятно.

– И хорошо, если он дотуда не доберется, – ответил я. – Его гибель здорово все упростит. Однако я на это не рассчитываю. Если ты не ошибся и заметил правильных сорванцов, готов поспорить, они не будут кидать в кораблик камешки, пока он движется вниз по течению. Разве тебя на их месте не интересовало бы, куда он в конце концов приплывет?

– Ладно, папочка, – не стал спорить наблюдатель. – Раз ты сказал сушить носки, значит, чешу к запруде. Там и потолкуем. Бывай, до связи!

И линия Вектора на нашей диаграмме стала с каждой минутой все больше отклоняться от маршрута наемников.

Осторожный Яхонт не стремился достичь ВВЦ до темноты и, замаскировав БТР, остановился на ночлег неподалеку от станции метро «Тимирязевская». О чем не забыл поставить в известность заказчика. В докладе Яхонта ни словом не упоминалось об идущей за ним по пятам группе узловиков, а значит, он до сих пор не обнаружил эту вероятную угрозу. Я, естественно, тоже о ней умолчал. И понадеялся, что «гаранты» не устоят перед искушением завладеть торпедами под покровом темноты, хотя подобная несдержанность, скорее, была бы присуща настоящим рыцарям или егерям Ковчега. Да, вышло бы славно, если бы это случилось до того, как конвой придет на точку, ведь тогда мне не придется приносить в жертву своим стратегическим амбициям нашу «Коду»…

Увы, ночь на Тимирязевской прошла спокойно и без единого выстрела. С рассветом Яхонт прислал мне очередное сообщение, что он продолжил двигаться к цели. И высказал пожелание, чтобы я не заставлял его долго себя ждать. Я заверил его, что тоже нахожусь близко от ВВЦ и появлюсь там максимум черед полчаса после того, как туда доставят товар. Уточнив напоследок, что Яхонт не перепутает координаты, я разорвал с ним связь и сразу же вызвал Вектора.

Он, в отличие от наемников, провел ночь на ногах. И, достигнув к утру «Коды», присоединился к дежурившему там Гаеру. Как и прочие наши базы, эта тоже располагалась глубоко под землей и соединялась с поверхностью нешироким колодцем. Поверх его люка также красовался голографический муляж ловушки. Только это была не «Чертова топь», а «Калейдоскоп»: светящийся круг диаметром около двух метров, в котором безостановочно сменяли друг друга многоцветные симметричные узоры. Наша фальшивка была безвредна, как та игрушка, в честь которой эта аномалия получила свое имя. Но забредающие сюда сталкеры об этом, разумеется, не знали. И обходили ее как можно дальше, стараясь даже не смотреть в ее сторону. И немудрено, ведь хватало и короткого любования «Калейдоскопом», чтобы потом всю оставшуюся жизнь и днем, и ночью видеть у себя перед глазами сплошные переливающиеся узоры и ничего кроме них. Поэтому все ослепленные таким образом сталкеры довольно скоро сходили с ума. А те, которые не сходили, предпочитали наложить на себя руки, будучи не в силах выдержать нескончаемую «оптическую» пытку.

У моих оперативников не было нужды покидать «Коду» для того, чтобы вести наружное наблюдение. Вокруг нее хватало замаскированных видеокамер, позволяющих видеть все, что творится возле входа на точку, не только Вектору и Гаеру, но и нам с Башкой. Вдобавок их присутствие наверху, даже скрытное, грозило тем, что на них могли наткнуться рассредоточивающиеся в окрестных руинах «гаранты». Я не мог допустить подобную накладку и потому держал подходы к точке свободными. Чем фактически подыгрывал врагам Яхонта, не мешая им занимать выгодную диспозицию для атаки.

Камеры «Коды» засекли приближение наемников в начале десятого утра. Шел за ними отряд мнимых рыцарей или нет, узнать доподлинно было нельзя. Иногда мы замечали у себя на мониторах среди камней какое-то шевеление, но, взяв этот участок крупным планом, не обнаруживали на нем ничего подозрительного. Хотя вряд ли вчерашние преследователи оставили Яхонта в покое. Скорее, наоборот. Теперь они стали еще осторожнее, ибо почуяли, что путь конвоя вот-вот завершится, и не хотели именно сейчас спугнуть свою удачу. Я – тоже. Так что наверняка в эти минуты мы с «гарантами» испытывали сходные чувства.

Ничто не помешало Яхонту доехать до координатной отметки, какую я ему дал, и остановиться аккурат на ней. Но он, похоже, заподозрил в моей топографической дотошности какой-то подвох и, притормозив за двести метров до финишного рубежа, выслал к нему дозорную группу с миноискателями. Главарь наемников явно беспокоился, как бы на указанном мною месте его не поджидала закопанная в землю бомба. Или, не исключено, что туда угодит запущенная откуда-нибудь ракета. Зачем мне вдруг понадобилось взрывать собственный груз? Да мало ли! Может, в этих контейнерах сокрыто адское оружие, для которого ракета или бомба послужат детонатором и которое потом превратит этот район столицы в зону радиоактивного, химического или бактериологического заражения. Может, нынешний клиент Яхонта – психопат, решивший учинить в Зоне очередной локальный апокалипсис? А может, все это полная ерунда… Но подстраховаться в любом случае не помешает.

Яхонтовцы не могли предугадать, свалится ли на БТР с небес ракета, но по крайней мере мину они в земле не обнаружили. Зато от их глаз не укрылся «Калейдоскоп», мерцающий в сотне шагов от места выгрузки торпед. Дабы не нервировать Яхонта, я не заставлял его подъезжать непосредственно к ловушке, и ее близость не должна была создать для наемников трудности. И верно: заметив «Калейдоскоп», они взялись обсуждать свою находку, но затем махнули на нее рукой: дескать, пускай себе мерцает, все равно на таком расстоянии ее зловещие переливы не страшны. И, посовещавшись еще немного, решили в конце концов доехать до разгрузочной площадки.

Пока яхонтовцы вынимали контейнеры из утробы БТР и складывали их на землю, наши камеры засекли в округе еще несколько подозрительных шевелений. И одно из них было в итоге рассекречено! Это и впрямь оказался сталкер. Его выдала прореха в накидке-хамелеоне, которой он, видимо, зацепился за что-то, пока полз на позицию, и не заметил этого. Дырка была небольшой, но она нарушала целостность и естественность маскировки, позволяя рассмотреть доспехи прячущегося под ней человека. И на тех доспехах красовался орденский герб – Кандальный Узел.

Дождавшись, когда наемники сложат ящики в штабель, Яхонт развернул вездеход так, чтобы ему было удобно вести круговую оборону. После чего им оставалось лишь посматривать по сторонам и ждать заказчика. Наемников было всего пятнадцать. Поэтому они не могли расставить вокруг дозоры, поскольку это разъединило бы отряд и ослабило его оборонительный порядок. Яхонтовцам приходилось уповать лишь на детектор движения, чья антенна беспрерывно вращалась на башне БТР.

Мне было незачем оттягивать развязку этой драмы, но я все же дал «гарантам» четверть часа на то, чтобы они как следует рассредоточились. Они еще вчера разузнали все о своем противнике и потому расползались по позициям медленно и осторожно. Неведомый мне командир охотников не догадывался, что сейчас я практически читаю его мысли. И знаю, в какой момент он отдаст команду к атаке: тогда, когда я скажу свое слово. Обе стороны этого пока незримого противостояния пребывали в огромном напряжении и готовились к моему появлению. Готовились и не знали, что я нахожусь от них на расстоянии более семисот километров. И что стоит лишь мне отдать команду моим людям, как жизни многих собравшихся в это утро на территории ВВЦ людей сразу же оборвутся. Я стал вершителем их судеб, почти вторым Господом Богом. Вот только в отличие от него вымолить у меня милосердие было абсолютно нереально.

– Готовы? – поинтересовался я у затаившихся на «Коде» Вектора и Гаера. И, получив утвердительный ответ, дал отмашку: – Хорошо! Тогда приступайте!

Несмотря на то, что оба оперативника сидели в подземном бункере, сейчас они рисковали ничуть не меньше, чем яхонтовцы. И если кто-либо из моих людей замешкается, им обоим конец. И будет он отнюдь не таким быстрым, какой ожидает многих участников назревающей битвы, а медленным и мучительным. Такой конец всегда уготован нашему брату, когда его раскрывают и он попадает в плен к вражеской разведке…

– Открываю люк! – доложил мне напоследок Гаер и активировал два сенсорных выключателя. Первый из них снимал со входа на точку маскировочную голограмму, а второй открывал крышку колодца, что вел из бункера на поверхность. Все это я мог, в общем-то, проделать и сам, из Чернобыля. Однако было бы крайне досадно, если бы именно сегодня дистанционное управление «Кодой» вдруг отказало. Дабы избежать подобного недоразумения, мне и пришлось отправить туда своих оперативников, образно говоря, поджигать фитиль моей бомбы вручную.

Голограмма «Калейдоскопа» погасла, и закамуфлированный под камень люк стал сдвигаться в сторону. Его откупоривание продлилось несколько секунд, и это были последние спокойные секунды, какими наслаждались «гаранты» и яхонтовцы. А затем началось такое, что даже несмотря на наличие у нас двух десятков видеокамер я едва успевал следить за происходящим…

Исчезновение ловушки и открытие люка моментально привлекли к себе внимание пребывающих настороже наемников. Но если они всего лишь таращились на рассекреченную «Коду», то их противники среагировали по-иному. Едва в земле образовался круглый колодезный проем, как в него тут же влетело несколько гранат. Судя по точности, с какой все они угодили в цель, их выстрелили очередью из многозарядного гранатомета с не слишком большого расстояния. Ну а количество выпущенных гранат свидетельствовало: «гаранты» решили, что лучше перестраховаться, и предпочли не церемониться с покупателем торпед. И, пока он не опомнился, нанесли по его логову превентивный удар.

Суммарной мощности гранат хватило бы на то, чтобы испепелить всех, кто мог находиться на точке, и прожарить ее бетонные стены вглубь на добрый метр. Колодец должен был изрыгнуть плазменный гейзер высотой с пятиэтажный дом, однако предчувствия меня обманули. Все, что вырвалось из открытого люка, это череда световых всполохов и вялый фонтанчик не то сизого дыма, не то газа. И едва я понял, что вместо боевых гранат враг применил шоковые и паралитические, как тут же у входа в «Коду» откуда ни возьмись нарисовались три головореза в рыцарских доспехах и противогазах. Нарисовались и снова исчезли, просто сиганув в колодец друг за другом. Причем безо всякой страховки!

Хотя нет, я успел заметить, как перед соскоком каждый из них стукнул себя по поясной пряжке. Характерный жест: именно так активируются сплит-артефакты «Джампер». Ловко придумано – воспользоваться ими вместо спусковых фалов. С помощью «Джампера» можно подпрыгивать на десять метров вверх и на пятьдесят в длину, а потом, по мере затухания эффекта левитации, планировать, пока вновь не коснешься ногами земли. А можно поступить так, как сделала эта троица: замедлить собственное падение при прыжке с высоты. Очень практичная вещь этот «Джампер». Особенно во время блицштурма вражеских укреплений, когда буквально каждая секунда ценится на вес золота.

Красиво работают, черти, что ни говори! Красиво и быстро. Прямо любо-дорого на них посмотреть!.. Впрочем, глухой подземный взрыв, который раздался после того, как «гаранты» ворвались на «Коду», дал понять, что мои люди тоже не оплошали.

Нет, конечно, они не подорвали себя вместе с оставшимся на точке оборудованием. К чему нам было доводить дело до такой крайности? В мои планы вообще не входило уничтожать рассекреченный бункер – пускай противник думает, что он действительно застал нас врасплох, и мы даже не успели задействовать систему аварийной самоликвидации. Мины сработали еще ниже: в тоннеле для экстренной эвакуации, куда Вектор и Гаер бросились сразу, как только демаскировали и откупорили колодец. И когда в него полетели гранаты, мои люди уже ныряли в люк запасного выхода, успев сделать это до того, как на базе засверкали вспышки шоковых разрядов и ее мгновенно заполонил парализующий газ. И если бы оперативники замешкались, они ни за что не смогли бы обрушить за собой тоннель, соединяющий «Коду» с проложенным севернее нее техническим коридором метрополитена.

А буквально впорхнувшим на точку «гарантам» досталась лишь пустая загазованная комната с дымящимся и искрящим оборудованием. Его также сожгли активированные Гаером мины. Помимо обычного взрыва, они порождали еще и электромагнитный импульс, который уничтожил компрометирующие улики. Единственные ценные трофеи, какие достались врагу, – это пирамида с оружием и ящики с провизией. Но, учитывая, сколько этого добра мы захватили в «Ласточке», тужить об утраченных вещах и пушках было совершенно не резон.

И еще кое-какую улику должен был оставить на брошенной точке Гаер: мою пожеванную боксерскую капу. Ту самую, которую я всегда вставлял в рот, дабы не прикусить язык от боли во время смены моих обличий. Возможно, «гарантам» эта находка ни о чем не скажет, зато Мангуста она, несомненно, обрадует. Весной, во время нашей первой встречи, я демонстрировал ему и Мерлину, как меняет личину оборотень-редупликант. Так что вряд ли Хомяков забыл, какими аксессуарами я при этом пользовался. Сегодня он упустит покупателя «Шурфов», но, обнаружив в душевой его логова забытую впопыхах капу, вмиг установит личность угрожающего Исгору диверсанта.

Впрочем, это случится немного позже. А пока…

…А пока троица захватчиков пыталась обнаружить в клубах газа и дыма противника, на поверхности также творилось немало интересного. Там шла настоящая война, кровавая и беспощадная. Война, в которой сошлись остальные «гаранты» и наемники, охраняющие выгруженные из вездехода контейнеры. И последним в этом бою пришлось несладко, даже несмотря на прикрывающие их орудия бронетранспортера.

Фактор внезапности позволил нападающим сразить наповал первыми выстрелами сразу пятерых яхонтовцев. Это должно было, по идее, примерно уравнять количество бойцов с обеих сторон. Но поскольку «гарантам» пришлось отрядить часть людей на штурм «Коды», паритета в бою не получилось.

И тем не менее, после первого хода преимущество сохранилось за ними. Засев в руинах павильонов, псевдорыцари оставались невидимыми для Яхонта. В то время как он и его люди находились на бывшей центральной аллее ВВЦ – не самом удачном месте для ведения круговой обороны. Разве что с баррикадой им повезло. Бортики и постаменты давно разбитых скульптур фонтана Дружбы Народов смогли вместить за собой всех наемников, которым не хватило места у бойниц БТР.

Все его орудия – 30-миллиметровая скорострельная пушка на главной башне и два 12,7-миллиметровых пулемета на вспомогательных, – палили практически наугад, осыпая градом пуль и снарядов все потенциальные укрытия противника. Насколько бы хорошо тот ни окопался, долго продержаться под таким плотным огнем ему вряд ли удастся. Вдобавок двое яхонтовцев были вооружены ручными картечницами «Мегера». Эти хреновины могли снести одним выстрелом бетонную стену, что каждая «Мегера» уже с успехом продемонстрировала.

Но оперативники G.O.D.S. были готовы к борьбе с бронетехникой. Сразу четыре реактивных снаряда вылетели из четырех удаленных друг от друга позиций – по два с каждой стороны аллеи, – и понеслись к вездеходу по извилистым траекториям. Таким образом искусственный интеллект ракет пытался обмануть установленный на главной башне БТР противоракетный лазерный излучатель. Стреляющий пучками лучевых импульсов, он наводился на цель автоматически. Только вот беда – был рассчитан на отражение синхронной атаки лишь двух ракет. Или, максимум, трех, если они были запущены с дальней дистанции.

Дистанция между гранатометчиками и их бронированной целью оказалась для последней не самой удачной. Исправно сбив в полете два снаряда, излучатель переключился на третий и вроде даже отклонил тот от курса, срезав ему часть хвостового оперения. Траектория потерявшей управление ракеты стала еще извилистее, но она все равно попала в БТР, разве что задела его лишь вскользь. Тем не менее опаливший броню взрыв своротил ствол пулемета на правой башенке и вывел его из строя.

Единственная прорвавшаяся через лазерный заслон ракета ударила точно в левый борт вездехода. И непременно прожгла бы в нем дыру, испепелив затем водителя и всех засевших внутри стрелков, если бы Яхонт не усилил свой транспорт дополнительным – активным – слоем брони. Благодаря ему кумулятивная струя снаряда растеряла свою пробивную мощь до того, как достигла бортовой обшивки. Угодив в защитный контейнер, в котором находился спрессованный артефакт «Фрич», ракета вызвала встречный выброс энергии сверхнизкой температуры. Он мгновенно остудил больше половины ракетного пыла, обратив тот в пар, отчего бронебойный снаряд тут же перестал являться таковым. БТР и его экипаж ощутили лишь сильный кинетический удар, но иных повреждений, кроме легкой встряски, не получили.

Пушка и оставшийся пулемет вездехода при поддержке всех стрелков – как бортовых, так и тех, что засели снаружи, – сосредоточили огонь на предполагаемых укрытиях гранатометчиков. А БТР начал понемногу пятиться назад, мимо штабеля контейнеров, к фонтану Дружбы Народов. Чего, в общем-то, я от Яхонта и ожидал.

Как все наемники, он отказывался защищать чужую собственность ценой своей жизни, если не было иного, менее рискового способа соблюсти контракт. Хотя в сложившейся ситуации, скорее, это мне пришлось бы платить Яхонту неустойку. Ведь я поручился перед ним, что мой товар определенно не интересует сильных мира сего. И что наймитам придется защищать его только от биомехов или, в крайнем случае, от каких-нибудь чересчур самоуверенных грабителей.

Заваруха, в какую угодили наемники, и близко не напоминала бандитский налет. Неведомый противник надирал им задницы крепко, методично и со знанием дела. Из чего следовало, что яхонтовцы снимали с себя всю ответственность за судьбу моего товара и с чистой совестью убирались восвояси.

И убрались бы, но «гаранты» им это не позволили. У наемников был шанс унести ноги, если бы после первой ракетной атаки они дружно заскочили в БТР и ударили по газам. Но, очевидно, в Яхонте взыграла гордость, и он предпочел не паническое бегство, а менее позорное отступление с боем. За что и поплатился. Несмотря на свое, казалось бы, достойное сопротивление, на самом деле он уже не контролировал ситуацию.

Какие потери понесли «гаранты», я мог только предположить. Но, помимо гранатометчиков, по яхонтовцам безостановочно вели огонь пять или шесть снайперов. И небезуспешно. Когда вездеход поравнялся с фонтаном, из семи укрывшихся в нем стрелков выжило лишь четверо. Не последовавший за первым, второй гранатометный залп вселил в них надежду на то, что они подавили как минимум половину ракетных точек, а оставшиеся гранатометчики не стреляют, поскольку не уверены, что пробьют вдвоем лазерный заслон БТР. Это, а также решение главаря наемников об отступлении, слегка приободрило их, поскольку рядовых вояк и подавно не влекло геройствовать.

Однако радоваться скорому спасению им было слишком рано. «Гаранты» не спешили повторять ракетный удар по иной причине – они выжидали наиболее благоприятный момент. И он наступил, когда у проезжающего мимо фонтана БТР открылся десантный люк; Яхонт не стал останавливаться, дабы подобрать уцелевших бойцов, а лишь сбавил скорость, предлагая им заскочить внутрь на ходу. И одновременно с откинувшейся крышкой-трапом из руин по обе стороны аллеи вновь вылетели и помчались к цели два реактивных снаряда.

Их траектории грозили сойтись на «морде» отступающего вездехода. Чего, естественно, его автоматическая защита никак не могла допустить. Еще на полпути ракеты напоролись на лазерные лучи и взорвались одна за другой на подлете к цели. А вот следующая пара снарядов такой участи избежала. Она стартовала секундой позже с находящихся позади БТР, более близких позиций и была нацелена ему в корму. И пока излучатель, расправившись с первой ракетной волной, переключился на вторую, та достигла вездехода и накрыла его всей своей мощью.

Один прорвавший противоракетную оборону снаряд ударил в стык между главной башней бронетранспортера и корпусом. Второй попал еще удачнее: точно в открытый люк десантного отсека. Это и решило исход боя. Прежде чем ракета очутилась внутри, она смела со своего пути двух яхонтовцев, что намеревались заскочить в БТР первыми. От удара об их доспехи сработал взрыватель кумулятивного заряда, который затем выплюнул все свое адское содержимое на остальной экипаж вездехода. Это не позволило определить, насколько удачно выстрелил другой гранатометчик. В извергнутом из машины пламени и дыме было уже не разобрать, удалось первому снаряду прожечь броню или нет. Да это, в общем-то, и не имело значения. И одной ракеты хватило с избытком, чтобы в мгновение ока выжечь дотла нутро бронетранспортеру.

Огненный ураган ударил в лица двум не успевшим добежать до трапа наемникам, и тех, опаленных и контуженных, отбросило от БТР на несколько шагов. Там ревущее пламя до них уже не дотянулось, но это их все равно не спасло. Недремлющие снайперы «гарантов» быстро исправили недоработку гранатометчиков, не позволив последним яхонтовцам даже прийти в себя, не говоря о том, чтобы дать им подняться на ноги.

Клубы черного дыма заволокли поле скоротечного побоища, и возникшие на их фоне силуэты победителей выглядели от этого еще более зловеще. Помимо троицы, что захватила «Коду», я насчитал еще семерых их товарищей. Памятуя, что вчера Вектор засек их не меньше дюжины, следовало понимать, что они выиграли бой не с сухим счетом и тоже понесли потери.

Первым делом псевдорыцари обезопасили территорию и, рассредоточившись вокруг «Шурфов», проверили, не осталось ли в округе среди камней недобитых противников. И только потом, выставив двух наблюдателей, пятеро «гарантов» опустили оружие и взялись подводить итоги налета, который наверняка считали успешным.

Я знал, что с минуты на минуту видеосвязь с рассекреченной точкой прервется. Оперативникам G.O.D.S. не составит труда догадаться о расставленных вокруг скрытых камерах и вырубить их. Защищенные от электромагнитного воздействия, они могли быть обнаружены и выведены из строя иными способами, от которых это оборудование нельзя застраховать в принципе. Каким из них воспользуются враги, меня не интересовало. Но я надеялся, что до того, как это произойдет, мне удастся хотя бы мельком увидеть прибывшего в ВВЦ Мангуста. А уж он-то там теперь однозначно нарисуется. Или, что вероятнее, уже нарисовался, но все это время держался в сторонке от боевых действий.

Не вышло. Камеры отключились, так и не запечатлев Хомякова рядом с отправленными мной ему из Крыма подарками. Зато перед тем, как объективы камер покрылись трещинами и лопнули – судя по всему, враг прикончил наше оборудование запрограммированными на пожирание оптики наноботами, – я успел заметить растерянность на лицах победителей, когда они распечатали контейнеры и ознакомились с их содержимым.

Еще бы им не растеряться! Перед тем, как выйти на охоту, ловцы «Шурфов» наверняка изучили по виртуальным пособиям торпеды, которые им предстояло захватить. И потому сразу поняли, какую свинью подложили им Барклай и его покупатель. Во вскрытых ящиках действительно находилось искомое «гарантами» оружие. Вот только единственное, на что оно было способно, это взорваться на том же месте, где лежало. Перемещаться, а тем более под землей, эти торпеды не могли, поскольку у них отсутствовало главное: ударопрочные корпуса с установленными на них лазерными бурами и реактивными мини-двигателями.

Первые предназначались для того, чтобы прорезать в грунте норы, сжигая его и укрепляя стенки проходов слоем спекшейся породы. Вторые – для выдувания на поверхность отходов бурения – каменной крошки, пыли и пепла, – и продвижения торпед в глубь земной поверхности. Собственно говоря, только корпус делал это оружие по-настоящему уникальным. Без оболочки и горнопроходческих прибамбасов оно было пусть и мощной, но самой обычной взрывчаткой, цена которой составляла от силы четверть цены всей торпеды. Насчет чего, разумеется, оперативники G.O.D.S. также были в курсе.

– Йес! – воскликнул Башка и победоносно воздел над головой кулаки, когда один из изучавших неполноценные трофеи «гарантов» бросил это дело и раздраженно захлопнул крышку контейнера. – Обломитесь, мазафакеры! Наша фирма рекламации не принимает и проданный со скидкой товар по гарантии не обменивает! А тем более без чека! В следующий раз внимательней смотрите рекламу, любители халявы, и читайте, что написано мелким шрифтом в углу экрана!

– Рано радуешься, – остудил я пыл новобранца. – Эти потребители свои права хорошо изучили. И не сегодня завтра пришлют к нам адвоката. И не завидую тебе, Башка, если первым ему на глаза попадешься ты, а не я. Меня-то он сразу не прикончит, потому что я ему нужен. А вот тебя как нежелательного свидетеля этот тип может запросто грохнуть.

– И… как же тогда вы предлагаете мне быть? – Поняв, что босс отнюдь не шутит, мамлюк побледнел и ошалело захлопал глазами.

– Сиди на пульте, как тебе сказано, следи за периметром и не дергайся. Тут от тебя уже ничего не зависит. Если вдруг приставят к затылку ствол, делай все, что велят. Ну а пойдешь в расход – что ж, видать, такова твоя судьба… Одним могу тебя утешить: наш будущий гость любит убивать мгновенно и наверняка. Так, что ты даже не успеешь почувствовать ни боли, ни страха.

– Пропадите вы пропадом! – пробормотал вконец скисший Башка. – И на кой я только во все это ввязался? Мотал бы сейчас в США свои «пожизненные», жрал бы казенные харчи, пролеживал бока на нарах и в ус не дул!

– Не в твоем положении жаловаться на дискомфорт, – заметил я. – Кто сказал, что за возможность продолжать безопасно принимать душ и заниматься любимой работой тебе не придется платить?

– Конечно, я догадывался, что все это счастье мне дарят не забесплатно, – не стал отрицать электронщик. – И все же подставлять ради этого свою голову под пулю – не слишком ли крутой ценник?

– Привыкай, – отмахнулся я, не имея желания продолжать этот пустопорожний разговор. – В нашем элитном казино по мелким ставкам не играют. И если тебе повезет пережить встречу с Мангустом, я непременно отмечу в отчете, что ты не растерялся перед лицом опасности, проявил себя с наилучшей стороны и заслуживаешь дополнительного финансового поощрения.

– А вдруг мне не повезет?

– Тогда получишь от государства обычную в таких случаях медаль и полную реабилитацию перед законом… Что приуныл? Не нравится награда? Ну извини: другие посмертные почести у нас мамлюкам не положены…

Глава 10

Самые тягостные этапы в любой операции – это вынужденные затяжные ожидания. Едва лишь запущенная мной череда событий начинала нестись галопом, мне было попросту недосуг скучать и терзаться дурными предчувствиями. В такие часы я погружался в работу с головой и весь концентрировался на текущей цели. Но рано или поздно наступал момент, когда я не мог продвинуться вперед ни на шаг, пока спровоцированный мной противник не сделает очередной ход. Ну а поскольку наша игра не всегда шла по правилам блицтурнира, порой такого ответного хода приходилось дожидаться долго. Иногда даже по нескольку недель.

Эти дни представляли собой натуральную пытку для моего рассудка. Я обретал слишком много свободного времени для того, чтобы обдумывать вероятную стратегию врага. И с каждым днем вычислял все больше и больше способов, какими он мог загнать меня в проигрыш. Избавиться от этих навязчивых мыслей было невозможно в принципе. Переключив свое внимание на что-либо отвлеченное, я мог проморгать момент, когда противник перейдет от планирования к активным действиям. Вот и приходилось чуть ли не злонамеренно бичевать себя подобными сомнениями, лишь бы пребывать, так сказать, в нужном тонусе и вовремя отреагировать на вражеский выпад.

Постоянная готовность к нему не была, однако, гарантией того, что в нужный момент я не оплошаю. Даже предугадав ход противника, я часто уступал ему инициативу лишь по той причине, что в этом раунде он наносил удар первым. И потому весьма кстати, что на сей раз нам не пришлось встречать врага во всеоружии. Напротив, сегодня давать ему отпор было противопоказано. Чем сильнее я испугаюсь при встрече с Мангустом, тем меньше он усомнится в правдивости моей игры.

Ну а разве есть лучший способ разыграть страх, кроме как заставить себя испугаться по-настоящему?

Настроившись на это, я все равно не мог позволить врагу застать себя врасплох. И потому вошел в образ оружейного барона сразу, как только мы потеряли связь с «Кодой».

Вектору и Гаеру предстояло вернуться из Москвы лишь завтра, так что мы с Башкой находились в штаб-квартире вдвоем. Я, разумеется, не собирался жертвовать таким ценным сотрудником и пугал его лишь для приличия. А попугав, приказал ему прикрепить к пульту ЦУП, где он дежурил, несколько бумажных фото, которые я нашел в Интернете. На них были изображены молодая женщина и две маленькие девочки приблизительно трех и шести лет – судя по всему, мама и ее дочурки. Кто они такие, ни я, ни мамлюк понятия не имели. Но сегодня этой милой улыбающейся компании предстояло исполнить крайне ответственную роль жены и дочерей Башки. Семьи, которую он любил настолько, что держал ее снимки на виду, даже дежуря на боевом посту.

– Не забудь придумать им имена, – наказал я напоследок электронщику. – Мангуст – парень суровый, но одну его слабость мы знаем: жена и дочка. Так что если он начнет тебе угрожать, дави на жалость и кивай на фотографии – авось и впрямь растрогается и не оставит твоих детей сиротами. Вдобавок с твоей канцелярской рожей ты и близко не похож на головореза, что тоже, в случае чего, поможет тебе выкрутиться.

Сам я переоделся в один из спортивных костюмов Барклая, коих у него в гардеробе отыскался целый ворох, и, напустив на себя сибаритствующий вид, засел в апартаментах, где предался откровенному ничегонеделанью. Мои личные покои, а также прочие разгромленные при штурме помещения боты-ремонтники практически полностью восстановили всего пару дней назад. И хоть кое-где в «Ласточке» еще виднелись следы недавнего ремонта, они уже не позволяли определить причину, по какой тот был затеян.

Как долго продлится мой вынужденный отпуск, трудно было сказать. Интуиция подсказывала, что вряд ли мне придется бить баклуши дольше полутора-двух суток. Хомяков мог нагрянуть сюда сразу после того, как тщательно обыщет «Коду» и захочет разузнать все о нанимателе Яхонта. Но без санкции Талермана он на такую важную шишку, как Барклай, не наедет. А Давиду потребуется время, чтобы хорошенько обдумать, стоит ли овчинка выделки.

Таскать за грудки и колотить мордой об стол Барклая – совсем не то же самое, что допрашивать сопливого дезертира Шашкина. Умник и его покровители старались не переходить дорогу сильным мира сего, к которым, с небольшими оговорками, относился и хозяин «Ласточки». Выбивание у него информации о хозяине «Коды» силой, – а иным способом заполучить эти сведения Мангуст не мог, – угрожало привлечь к Талерману совершенно не нужное ему внимание.

Но как бы то ни было, подготавливаемая Ведомством торпедная атака на Исгор – к такому выводу должен был прийти сегодня Мангуст – вынуждала G.O.D.S. поступиться принципами и пойти на непопулярные меры. Я бродил в раздумьях по апартаментам и расположенной под ними в подвале картинной галерее (к моему стыду, из тридцати двух собранных здесь картин мне были знакомы лишь три или четыре, да и то отдаленно) и, массируя нос и скулы, готовил их к предстоящим испытаниям. Также пришлось заранее ввести себе нейтрализатор сыворотки правды, которой Хомяков явно не преминет воспользоваться. Даже если он знает, что у Барклая есть импланты, обезвреживающие любую вредоносную химию, Мангуст все равно не поленится проверить, а вдруг все это враки, и не удастся ли ему расколоть меня без трудоемкого рукоприкладства.

Остаток дня прошел спокойно. Я принял ванну и хорошенько отоспался, поскольку чем дольше длилось мое ожидание, тем меньше оставалось шансов, что мой сон не будет прерван беспардонным вторжением Хомякова. Пока я отдыхал, Вектор прислал из Москвы подложное сообщение от имени ограбленного покупателя, скрывающегося под псевдонимом Тритон. В послании я извещал самого себя о том, что высланный мной самому себе груз был перехвачен неизвестными сталкерами, маскирующимися под узловиков. Поскольку Барклай отвечал за доставку товара лишь до Курчатника, Тритон не предъявлял продавцу претензий. Наоборот, в связи с возникшими трудностями просил, чтобы тот продлил ему аренду перевалочного склада, где в настоящий момент хранилась вторая, еще не оприходованная покупателем часть груза.

В ответном послании Барклай высказал Тритону сожаление по поводу случившегося. И отметил, что тот поступил мудро, разобрав торпеды и переправив в первой партии их наименее ценные компоненты. После чего поблагодарил покупателя за то, что он не утратил к продавцу доверие, раз попросил продлить аренду склада. Само собой, Барклай не стал отказывать Тритону в его просьбе, позволив ему занимать склад столько, сколько потребуется. И напоследок попросил связываться с ним в дальнейшем по альтернативному каналу, так как этот после сегодняшнего инцидента перестал считаться надежным.

Сведения, какими мы обменялись с Вектором, шли кодированным текстом и не содержали никаких имен, дат и координат. Но код был не настолько сложен, чтобы причастная к ограблению G.O.D.S. не уловила смысл нашей переписки, которую мы также позволили ей перехватить. В последний раз. А спустя пару часов Башка под видом проверки сетевой безопасности перекрыл «гарантам» лазейку, оставленную нами нетронутой с их прошлого вторжения в наше информационное пространство.

– Все, баста! – добавил мамлюк, устранив виртуальную протечку. – Давно пора законопатить щели! А то сколько можно позволять этим хренососам скачивать на халяву нашу порнушку!

«Порнушка», к которой я и Башка все это время усиленно готовились, началась довольно неожиданным образом. Около часу ночи со мной внезапно связался мой второй работающий на Обочине посредник, – некий Вермут, – и сообщил скорбные новости. Оказывается, его собрат Пистон был найден мертвым полчаса назад в своем номере, который он, как и Коваленко, также снимал в «Бульба-Хилтон». И умер Пистон отнюдь не своей смертью – кто-то свернул ему шею. А перед этим, судя по расквашенному носу и кровоподтекам на лице, он подвергся избиению. По всей видимости, недолгому – вряд ли мой посредник обладал стоическим терпением и наверняка быстро выдал под пыткой наши деловые секреты. И все равно убийца предпочел не оставлять проболтавшегося Пистона в живых, боясь, наверное, что тот его потом разоблачит.

Найти убийцу по горячим следам дружинники не смогли, ибо это было бесполезно. В «Бульба-Хилтон» всегда проживало порядка сотни постояльцев. И каждый из них вполне мог побывать в номере у жертвы, выбить у Пистона нужные признания, потом прикончить его и вернуться к себе в комнату, не вызывая ни у кого подозрений. Расследование осложняло и то, что явных врагов, равно как и закадычных друзей, у посредника не было, поэтому его убийство не имело, на первый взгляд, отчетливого мотива. А без мотива можно было брать под подозрение любого знавшего Пистона обитателя Обочины. Даже Топотуна, Коваленко и Кали.

Вермут терялся в догадках, за что вообще мог быть убит его коллега. И Пистон, и сам он работали лишь с мелкими клиентами и не были посвящены в мои секреты, обладавшие реальной ценностью. Однако для меня мотив убийцы, да и его личность, уже не представляли секрета.

Пистона погубили не его посреднические делишки, а то обстоятельство, что ему доводилось бывать в «Ласточке». Об этом свидетельствовали имеющиеся в ЦУПе архивные записи, по которым я узнал, кто из моих людей вхож в штаб-квартиру, а кого сюда не впускают. Вермут, к примеру, был лишен такой привилегии. Он работал на Барклая гораздо дольше, чем покойный посредник, но отметок о его визитах в резиденцию босса охранные отчеты не содержали. Стало быть, при всей полезности Вермута Дровосек доверял ему меньше. Что также подтверждал сигнал тревоги, который он подал Пистону при атаке на мини-форт. Весьма красноречивая деталь: вероятно, Пистон, по мнению его бывшего босса, мог стать для него в критическую минуту более надежной опорой, чем Вермут.

Каким образом Мангуст вышел на моих посредников? Скорее всего, выведал о них у своего приятеля Коваленко. К примеру, попросил Матвея порекомендовать ему «почтальонов» для отправки Барклаю какой-нибудь коммерческой информации. И когда подкованный в таких вопросах Матвей назвал Мангусту имена Пистона и Вермута, мой нынешний главный враг решил наведаться к ним по очереди. И угадал правильного человека с первого раза, что при наличии у Хомякова всего двух кандидатур было не так уж сложно. Но если бы вдруг оказалось, что Пистон не владеет нужными сведениями, Мангуст попытал бы счастья у Вермута. И, выходит, что первый из них, проболтавшись, фактически спас второго от смерти, которой сам, увы, не избежал.

По словам Вермута, Пистону свернули шею, когда он сидел за столом и, по всем признакам, занимался какой-то работой: что-то писал или отправлял кому-то сообщение по просьбе палача. Миникомпа рядом с телом не нашли – наверняка убийца забрал его с собой и затем уничтожил. Я не стал знакомить Вермута со своим предположением, что мини-комп жертвы был украден лишь для отвода глаз. И что на самом деле Пистон пользовался карандашом и бумагой, поскольку любая электронная карта в руках у Мангуста вышла бы из строя за считаные минуты. Перепуганному посреднику знать об этом было необязательно. Я ответил ему, что, возможно, гибель Пистона связана с недавним нападением на «Ласточку» и что вскоре я непременно во всем разберусь. После чего порекомендовал Вермуту особо не светиться и почаще оглядываться и прервал сеанс связи.

Что ж, неплохой ход со стороны Хомякова. Грубоватый, но эффективный. Теперь он точно не заблудится и будет знать, в какое из помещений мини-форта ему телепортироваться, чтобы не столкнуться с охраной. Мне чудилось, будто воздух в моих апартаментах наэлектризовывается все больше и больше, готовясь вот-вот взорваться тысячами молний и извергнуть из себя ни много ни мало самого Атомного Демона. Несмотря на царившую в комнате тишину, нарушаемую лишь умиротворяющим журчанием фонтана, я ощущал себя словно рядом со взведенной бомбой, чей таймер уже отсчитывал последнюю минуту до взрыва. Будь убийца Пистона обычным человеком, он еще не покинул бы пределов Обочины. Но для Мангуста часовое опоздание выглядело довольно значительным. За такое в кругу пьющих друзей принято наливать штрафную, хотя в моем случае сетовать на задержку «друга» было, ясное дело, глупо.

Одноглазый ублюдок, визит коего в «Ласточку» после моей провокации на ВВЦ был давно ожидаем, опять меня перехитрил. Что ни говори, а после трехмесячной практики Мангуст овладел искусством телепортации просто в совершенстве. И если бы его таланты работали за пределами Зоны, Ведомство не пожалело бы денег, чтобы нанять себе на службу такого неуловимого уникума.

Включив негромкую музыку, притушив свет и плеснув себе в бокал виски, я продолжил бродить по апартаментам. Мангуст мог быть в курсе, что мне сообщат о смерти посредника. И потому при появлении гостя мне следовало вести себя соответствующе: делать вид, что я обдумываю последние новости, которые отбили у меня сон и хорошее настроение. Для полноты картины я то и дело матерился сквозь зубы и пинал мебель. В общем, старательно отыгрывал свою роль даже несмотря на отсутствие зрителей.

Когда количество намотанных мной по комнате кругов перевалило за двадцать, я решил заглянуть в ванную, дабы окунуть разгоряченный от тревожных дум лоб в холодную воду. И заодно взбодрить себя старым как мир способом, который всегда с успехом заменял мне любые тоники и лекарственные стимуляторы.

Однако в итоге взбодрила меня не вода, до которой я не дошел, а кое-что более тонизирующее. Едва я взялся за дверную ручку, как дверь тут же распахнулась мне навстречу, хотя я еще не приложил к ней ни малейших усилий. И ладно бы, просто распахнулась, напугав меня до икоты! Как бы не так! Ожившая деревянная дрянь на шарнирах (гори ты в аду, Барклай, проклятый любитель увесистого антиквариата!), видать, нарочно подпустила меня к себе, чтобы внезапно со всей дури засветить мне по лицу. Непонятно, правда, за какие грехи, ведь я ее, в отличие от мебели, не пинал, не хлопал ею и вообще относился к ней достаточно бережно…

О том, что двери не оживают даже в богатой на чудеса Зоне, я понял лишь тогда, когда распластался навзничь на полу, а сверху на меня навалился незваный, но долгожданный визитер. Лицо мне заливала кровь из расквашенного носа, но виновник сего членовредительства не торопился оказывать пострадавшему помощь. Заткнув мне рот левой рукой, в правой он держал наготове шприц, который немедля был вонзен мне в шею, не успел я даже протестующе замычать. А Мангуст, сделав укол и отшвырнув пустой инъектор, склонился надо мной и вперил в меня свой единственный глаз – видимо, пытался определить, сработает ли его лекарство, и если да, то как скоро. Рот мой был по-прежнему заткнут, но, надо полагать, не надолго, поскольку молчащий Барклай не представлял для посланника Талермана интереса.

А пока Мангуст дожидался моей реакции на вколотый препарат, я в очередной раз отметил коварство этого типа и то, как педантично он подошел к своей сегодняшней работе. Да, без подробной карты тут явно не обошлось. А иначе как можно объяснить, что Хомякова занесло в ванную – самый безопасный для такого вторжения уголок «Ласточки». Конечно, он мог телепортироваться и в комнату, но там он рисковал застать меня не одного, а в компании телохранителей. Зато в ванной прыгун получал гарантированное преимущество, даже если бы кто-то в тот момент в ней находился. Во-первых, потому что в ванной мы не готовы сразу же оказать сопротивление врагу, заставшему нас голыми или, пардон, со спущенными штанами. А во-вторых, оттуда можно было незаметно наблюдать за тем, что творится в остальных апартаментах. И если бы Мангуст обнаружил, что захватить меня без шума не удастся, он телепортировался бы обратно за пределы минифорта и вернулся бы сюда позже, когда для беседы со мной сложатся более благоприятные условия.

Одно из полезных качеств оборотня-редупликанта – это его наплевательское отношение к некритическим травмам и вызываемой ими боли. Первые мы можем полностью излечить при следующем перерождении, а вторая, в сравнении с болью, какую мы испытываем при редупликации, кажется нам чем-то вроде болезненного жжения после легкого ожога. То есть вполне терпимым, не выбивающим нас из колеи раздражителем. Вот и я почти не обратил внимания на свой разбитый нос, пускай он и кровоточил. И симулировать, что на меня подействовала вколотая Мангустом химия, тоже не стал, ибо это противоречило моей нынешней стратегии. Барклай был не той жертвой, которая начала бы так легко плясать под дудку недоброжелателя, даром что тот умел проходить через периметр «Ласточки», как нож сквозь масло.

Хомяков тоже вскоре понял свою ошибку. Так и не дождавшись, когда мой взор затуманится, а сам я утрачу силу воли и начну повиноваться его приказам, Мангуст в досаде выругался и ослабил хватку. Но, прежде чем отнять руку от моего рта, наказал:

– Только попробуй заорать или позвать охрану, Барклай! Один вопль, и я перережу тебе глотку, клянусь!

– Что ты за дерьмо такое, а?! – вновь обретя дар речи, тут же возмутился я. Но не слишком громко, поскольку не хотел проверять, блефует этот головорез или нет. Глотку он мне сейчас вряд ли перерезал бы, но вот отхватить в назидание ухо или палец мог без колебаний. – И как вообще ты сюда попал?! Да ты хоть в курсе, беспредельщик одноглазый, на кого руку поднял?!

– В курсе, не переживай, – заверил меня Хомяков. – Ты же не думаешь, что я просто пробегал мимо твоего логова и решил попутно спереть у тебя кошелек?

– А по-моему, ни хрена ты не врубаешься, что к чему, – усомнился я, сплюнув попавшую в рот кровь. – Ну и встрял же ты, мать твою, скажу я тебе! Неужели и впрямь такой наивный, если думаешь, что, убив меня, ты будешь жить потом долго и счастливо?

– Ты не умрешь, если наш с тобой разговор получится конструктивным.

– А если не получится, меня ждет участь несчастного Пистона? Это ведь ты его прикончил, верно? На кой черт? Чем тебе помешал мой человек? Да он, наверное, ни одного мозгоклюя в Зоне не обидел, не говоря о людях!

– Правильно мыслишь, Барклай, – это я свернул шею твоей шестерке, – не стал отрицать беспардонный гость. – Зачем? За тем, что ты – бизнесмен. И мне гораздо проще и быстрее убедить тебя в моей серьезности на одном конкретном примере, нежели тысячей пустых слов. Твой Пистон, или как там его, сослужил мне именно такую службу. Жаль, конечно, придурка, но что поделать, раз с такими, как ты, по-другому не потолкуешь.

– И только-то? А просто передать мне через Пистона вопросы, какие ты хочешь со мной обсудить, тебе в голову не пришло?

– Сомневаюсь, чтобы ты взял и вот так запросто на них ответил, – хмыкнул Мангуст.

– Откуда вдруг такая уверенность?

– Потому что они напрямую затрагивают твои деловые интересы. Вот почему наш с тобой разговор не мог состояться в дружеской обстановке. Скорее всего, он вообще не состоялся бы.

– Ну ладно, хватит насилия. Будем считать, я понял, что ты настроен серьезнее некуда. – Я поморщился. – Теперь давай, отпускай меня и говори, чего ты хочешь.

– Мне нужна информация об одном твоем клиенте, а также его товаре, который он все еще хранит у тебя на складе, – перешел к делу Хомяков, проигнорировав первый пункт моей просьбы и продолжая удерживать меня прижатым лопатками к полу. – Дашь мне это, и я обещаю оставить в покое тебя и твой бизнес. Не дашь – устрою вам с Пистоном скорую встречу, на которой он расскажет тебе, как выдал мне все твои секреты, какие он знал.

– Ну и запросы у тебя, сукин ты сын! – взъярился я, брызжа слюной и кровью. – Как думаешь, долго я прожил бы в Зоне, если бы сдавал своих клиентов каждому встречному и поперечному? Черта с два ты получишь от меня эти сведения! Пошел вон, сволочь, со своими идиотскими требованиями! Убирайся к тому, на кого ты работаешь, и скажи, чтобы он искал дураков в другом месте!

– По-моему, ты сейчас не в том положении, чтобы геройствовать. – Хомяков отреагировал на мое негодование подозрительно невозмутимо. – Видимо, до тебя все еще не дошло, что я не намерен уходить отсюда с пустыми руками. И я непременно своего добьюсь, готов биться об заклад.

– И что ты намерен делать, чтобы я тебе подчинился? Будешь до утра резать меня на куски, пока я не рехнусь от боли и не выдам нужную информацию? Что ж, валяй, попробуй! Самому не терпится узнать, что у тебя из этого выйдет…

Я знал, что в итоге он окажется прав, ведь этим и должна была закончиться наша встреча. Однако сдаваться без отчаянного сопротивления все равно не намеревался. В играх, какие я веду на протяжении многих лет, подозрительно легкая победа над врагом почти всегда означает, что он отнюдь не повержен, а всего лишь подсовывает мне сыр, лежащий на взведенной мышеловке.

– Пытать тебя? – переспросил дознаватель. – Вот еще! А то я не знаю про твои обезболивающие импланты, с которыми ты можешь сам себя порезать на ломтики и глазом не моргнешь. Вон, гляди, какую я тебе мощную сыворотку вколол, а ты хоть бы хны! Даже испариной не покрылся, хотя меня этот коктейль за полминуты превратил бы в слюнявую тряпку… Нет, Барклай, истязать тебя физически – только зря время терять, а его у меня и так немного… Мы с тобой поступим иначе. Слышал, небось, историю про Герострата? Не про того мордоворота, что на Обочине дружинником служит, а про настоящего, древнегреческого? Не слышал? Ну так я ее тебе сейчас не только расскажу, но и разыграю. О, это будет весело, вот увидишь!.. Пойдем-ка со мной!

И Мангуст, ухватив меня за грудки, одним сильным рывком помог мне подняться на ноги. В моем нынешнем обличье я оказался на полголовы выше Хомякова и попробовал для проформы сопротивляться, набросившись на визитера. Но тот предвидел, что ерепенистая жертва может отмочить нечто подобное. И не успел я глазом моргнуть, как уже находился на мушке допотопного крупнокалиберного револьвера – любимого оружия не способного дружить с современной техникой Мангуста.

Выхваченный в ковбойском стиле револьвер уткнулся мне дулом прямо в расквашенный нос, и весь мой агрессивный настрой вмиг иссяк. От резкой боли я разразился бранью, а из глаз у меня хлынули слезы. Причем самые что ни на есть натуральные, а отнюдь не наигранные. Дабы владелец анестезирующих имплантов не утратил инстинкт самосохранения, они начинали действовать только при продолжительной боли или серьезных телесных повреждениях, так что моя реакция на подобное насилие была вполне нормальной. Закрыв лицо ладонями, я отшатнулся от мучителя, но он вновь подскочил ко мне, ухватил за ворот куртки и, уперев ствол револьвера в висок, прорычал в ухо:

– Не дергайся, гнида! Неужто все еще не врубился, что шутки кончились?

– Да пошел ты! – прошипел я в ответ. – Ты еще соску сосал и в памперсы мочился, когда мне впервые пушку к башке приставили! И тогда я не раскололся, а теперь и подавно! Я довольно пожил на белом свете и многое повидал, чтобы такая мразь, как ты, могла запугать меня смертью!

– Ну это мы еще поглядим! – проронил Мангуст и, не опуская оружия, поволок меня через зал. – А что скажешь насчет экскурсии по твоим культурным закромам? Давненько я не бывал в музеях, а у тебя, если Пистон не соврал, под домом целый маленький Эрмитаж запрятан, ведь так?

– На кой тебе сдались мои картины? – спросил я, увлекаемый за шиворот к ведущей в подвал винтовой лестнице. – Ты же вроде бы явился сюда не живописью любоваться?

– Почему бы не совместить полезное с приятным? Или, думаешь, живодеры не обладают чувством прекрасного? Ошибаешься, Барклай: мне, так же, как тебе, не чужды многие человеческие слабости. Разве что у меня руки покамест не дошли до создания собственного музейчика…

Галерея была отделена от апартаментов чисто символически – обычными дверьми, на которых даже не имелось замка. Наверное, Барклай полагал, что оборонительная мощь «Ласточки», ее взрывоустойчивые шлюзы, железобетонные стены и бронированные двери надежно защищают его коллекцию, чтобы перекрывать доступ к ней еще одним заслоном. В подвале наличествовали железные ворота, но они отделяли галерею не от мини-форта, а от подземного хода, что начинался в ней, пролегал под дном реки и выходил на поверхность неподалеку от тамбурного вихря. В сам же картинный погребок можно было попасть из зала совершенно беспрепятственно.

Свет в музейчике зажигался автоматически при появлении Барклая и независимо от того, вошел он в двери, как обычно, или влетел в них, получив пинок под зад, как сейчас. Доселе мне не доводилось посещать в статусе заложника ни музеи, ни иные очаги культуры. Так что полученный мной сегодня опыт был, бесспорно, уникальным, хотя и не особо ценным.

Персонажи малоизвестных простому обывателю картин, не мигая, таращились на меня со стен. А те из них, на чьих губах была запечатлена улыбка, казалось, смеялись надо мной с нескрываемым злорадством. Несмотря на то, что я и Мангуст находились здесь одни, меня не покидало ощущение, что мое унижение проходит прилюдно, на глазах почтенной публики. И что ее единодушное молчание выражает согласие с методами моего дознавателя. Что было довольно парадоксально, поскольку он, как вскоре выяснилось, не питал к нашим безмолвным зрителям ни капли уважения.

– Сомневаюсь, Барклай, чтобы тебе говорили спасибо за то, что ты отыскал в Зоне столько культурных ценностей. И, главное, не распродал их, а собрал вместе и сохранил, – сказал Хомяков, обводя взглядом увешанные картинами стены подвала, посреди которого он только что поставил меня на колени. – Забарьерные моралисты назовут твою страсть мародерством, но я не из таких. И, думаю, лет через сто или двести человечество оценит твои заслуги перед искусством. Если, конечно, все это добро уцелеет и вернется обратно в лоно цивилизации.

– Рад, что хоть здесь мы с тобой полностью сходимся во взглядах, – невесело усмехнулся я. – Однако, если ты намерен расположить меня к себе грубой лестью, учти: зря стараешься. Я на такие дешевые уловки не клюю!

– Сроду никому не льстил и впредь не намерен этого делать, – возразил Мангуст, не отвлекаясь от разглядывания полотен. – Я всего-навсего озвучил то, что думаю, и сожалею о том, что сейчас произойдет… Наверное, оно и к лучшему, что я не разбираюсь в живописи. Поэтому мой выбор будет непредвзятым и в какой-то мере даже честным… Знаешь, какая в твоем музее на мой профанский взгляд самая отвратительная картина? Та, которая смотрится здесь паршивой овцой. Вот она!

Хомяков подошел к одному из полотен, висевшему слева от меня, снял его с гвоздя, вынес на середину комнаты и поставил на пол передо мной. Для того чтобы не угодить впросак, я прилежно выучил названия всех собранных Барклаем картин, имена их художников и примерную оценочную стоимость каждой из них. Мангуст, полагаю, не солгал: он на самом деле знал о коллекции Дровосека не больше, чем я до того, как стал ее хозяином. И тем не менее, выбрав из тридцати двух представленных здесь работ самую невразумительную, гость, сам того не подозревая, положил глаз на довольно дорогой экспонат.

– Никогда не понимал, в чем тут кроется фишка, – признался Хомяков, кивнув на стоящий передо мной аляповатый образчик махрового абстракционизма. – Вот, к примеру, Шишкин, Левитан или Айвазовский – с ними все ясно. Чтобы так дотошно отобразить в красках реальный мир, надо иметь талант величиной с Эверест. А что талантливого вот в этой бестолковой мазне или в том «Черном квадрате», который ныне стал классикой наравне с «Джокондой»? Почему нарисованный мной квадрат или подобные каракули ты обсмеял бы, а вот эти – поместил в раму, повесил на стену, любуешься ими и находишь в них огромный глубинный смысл? В чем разница между мной и этим чокнутым абстракционистом? Я что, затратил бы на рисование похожей абракадабры меньше усилий, чем он? Или каша в моей голове, способная подвигнуть меня на создание такого художества, не доварена до нужной кондиции? Да я открою тебе в моих «шедеврах» столько философских подтекстов и символистских намеков, что ты в них за всю оставшуюся жизнь не разберешься…

Я был готов подписаться под каждым словом одноглазого «критика», поскольку видел в выбранной им картине не больше смысла, чем он. Но Барклай не мог придерживаться подобной точки зрения. Как, впрочем, и на заданные Мангустом вопросы мне тоже не было нужды отвечать. Он явился сюда не дискутировать об искусстве, и его разглагольствования меня не волновали.

– Эта, как ты выражаешься, абракадабра писана кистью не абы кого, а самого Кандинского! – заметил я после того, как дознаватель высказался. – И писана она не для массового зрителя, а для истинных ценителей данного жанра. И нечего стебаться над вещами, в которых ты ни хрена не смыслишь. Иди, повесь картину, где взял! И не хапай тут больше ничего, если хочешь, чтобы это добро просуществовало еще двести лет!

– Кандинский, говоришь? – переспросил Хомяков и, подняв картину, повернул ее к себе. После чего оценивающе изогнул бровь над своим единственным глазом и, презрительно хмыкнув, заключил: – Да хоть сам Пикассо! Не место ему в твоей коллекции, поверь мне! Размазал художник спьяну краски, а теперь смеется над тобой с того света, глядя, как ты с испачканной им тряпки пылинки сдуваешь! Что за глупые шутки!.. Прощай, Кандинский!

Молвив это, Мангуст сунул револьвер в кобуру, выхватил из висевших на том же поясе ножен нож и несколькими молниеносными ударами превратил картину в лоскуты. Которые затем выдрал из рамы и злобно швырнул мне в лицо.

– Ах ты, сука! – Забыв о том, что враг вооружен и что он гораздо проворнее, я вскочил с колен и в ярости набросился на него. Не мог не наброситься! Ведь сейчас эта тварь нанесла Барклаю оскорбление, какое, очевидно, ему еще никто не наносил в Зоне, а тем паче в стенах собственного дома.

Провокатор, естественно, был готов к моей реакции и, проворно увернувшись, подсечкой уронил меня обратно на пол. А затем пинками по ребрам повторно сбил с меня спесь. И пинал с таким усердием, что когда он наконец остановился, я еще какое-то время по инерции дергался и охал, пока не осознал, что избиение прекратилось.

Однако едва я, кряхтя, мало-мальски отдышался, как истязатель, поигрывая ножом, уже снимал со стены следующую картину. На сей раз Мангусту приглянулся портрет. Чей именно, разглядеть было трудно, так как от побоев у меня кружилась голова и перед глазами все плыло. Но поскольку портретов здесь скопилось не слишком много – а, вернее, всего четыре, – я вскоре определил, чей образ был выбран Хомяковым для нового заклания.

– Кто этот человек? – издевательски елейным голосом полюбопытствовал он, поднеся ко мне портрет. И тут же отдернул его, поскольку я немедля попытался отобрать экспонат у вандала.

– Сука! – прохрипел я, игнорируя вопрос и продолжая тянуться к картине словно умирающий от жажды – к кружке с водой. – Паскуда! Мразь!..

– Да неужели? – притворно удивился Мангуст. – Никогда бы не подумал! А с виду вполне приличный, интеллигентный господин. Так кто же он? Твой родственник?

– Не тронь, сука! – повторил я, обессиленно роняя руки. Зачем сообщать дознавателю, что на полотне, которым он меня дразнил, изображен некий архитектор Тон, а сам портрет написан в первой половине девятнадцатого века художником Тропининым? Что это даст Хомякову, если фамилия Тропинина наверняка скажет ему еще меньше, чем фамилия Кандинского, которого он пустил под нож безо всякого сожаления?

– Ясно: не родственник, – резюмировал новоиспеченный «герострат». – Ну а раз так, значит, нечего сокрушаться – невелика печаль! Да и портретик так себе, если честно. Блеклый какой-то, серенький, без огонька написанный. Халтура, одним словом. Думаю, искусство вполне может смириться с его утратой.

И архитектор Тон тоже был искромсан в лапшу под аккомпанемент моей безудержной брани. Разве что теперь я не набросился на картиноненавистника, поскольку он не позволил бы мне вновь подняться с пола, не говоря о большем.

А вошедший в раж Мангуст уже снимал с гвоздя третью жертву – пейзаж Гюстава Курбе «Побережье в Нормандии» – и злорадно приговаривал:

– О, я прекрасно тебя понимаю, Барклай! Понимаю и сочувствую! Ты, конечно, можешь вызвать сюда охрану, только что это даст? Пока она прибежит, я успею испортить еще много картин и благополучно скроюсь так же, как сюда проник. А потом превращу твою жизнь в сущий кошмар: буду убивать исподтишка твоих телохранителей, посредников и клиентов, портить твой товар, взрывать твои склады и многое, многое другое. Ты даже не представляешь, на что я еще способен! Я стану твоим проклятьем, Барклай, и в итоге сведу тебя с ума. И ради чего ты готов терпеть все эти муки? Ради конфиденциальности одного клиента, которых у тебя десятки? Какая несусветная глупость!.. Кстати, а пейзажик очень даже ничего. Такой бы и я у себя дома не постеснялся повесить. Вот это я понимаю – искусство! – а не дурацкая мазня или унылая стариковская рожа. Жаль превращать в лохмотья действительно стоящую вещь, но что поделать, раз у нее такая судьба…

– Только не Курбе! – взмолился я. И, посчитав, что Барклай в моем исполнении проявил вдоволь упрямства, решил капитулировать. – Прошу, остановись! Хватит! Не трогай больше ничего: я выложу все интересующее тебя!

– Уверен? – переспросил Хомяков, не сводя глаз с «Побережья в Нормандии». Я энергично закивал. – Ну смотри! Потому что если ты надумал меня обмануть или тянуть время, я займусь твоими экспонатами уже не поштучно, а всеми разом.

– Не обману, клянусь! – пообещал я. – Только учти, что большинство моих клиентов я знаю под вымышленными именами. Поэтому не факт, что нужная тебе информация окажется объективной.

– Ты, главное, будь со мной чистосердечным, а я разберусь, где правда, а где ложь, – ответил дознаватель. И вернул на гвоздь Курбе, которого мне, как и Мангусту, также было немного жаль, в отличие от абстрактного Кандинского и скучного Тропинина. Сделав это, Хомяков ногой вытолкнул стоявший у стены пуфик на середину комнаты и, оседлав его, осведомился:

– Что тебе известно о человеке, который купил у тебя партию бурильных торпед «Шурф-12»?

– Он называет себя Тритоном, – ответил я, с кряхтением усаживаясь на пол и потирая отбитые бока. – Клиент серьезный, при деньгах, товар и доставку оплатил точно в срок. «Шурфы» – это первый его заказ. И наверняка последний.

– Почему ты в этом так убежден?

– По опыту. Серьезный товар, серьезные деньги, четкие сроки оплаты – верные признаки того, что за этим стоит либо Орден, либо Ковчег. Обычно Хантер или Хистер обращаются ко мне напрямую. Но иногда, чтобы я не догадался об их планах, они связываются со мной через подставное лицо и пользуются услугами наемников. Такой клиент возникает словно из ниоткуда, делает одну крупную покупку, а после получения товара бесследно исчезает и больше не появляется. Однако много ли ты знаешь в Зоне независимых частных лиц, проворачивающих тут крупные дела?.. То-то и оно, что таковых у нас попросту нет. А следовательно, любой игрок-одиночка высокого уровня так или иначе связан с какой-нибудь группировкой и представляет ее интересы.

– И чьи же интересы, по-твоему, представляет Тритон?

– Вероятно, Ковчега. Вчера Тритон сообщил мне, что первая партия его товара была отбита у работающих на него наемников сталкерами в доспехах Ордена. Даже если эти налетчики не настоящие узловики, а провокаторы, какой им смысл нападать под видом рыцарей на рыцарский же груз? Стало быть, тот предназначался кому-то другому. Но кому, если не Ковчегу? Пламенный Крест не настолько богат, чтобы позволить себе такое оружие. А Питерцам незачем обращаться за ним ко мне. Для них куда дешевле приобрести «Шурфы» за Барьером и потом переправить в Зону по своим тайным тропам… Хотя не пойму, зачем ты меня об этом спрашиваешь. Ты же явно в курсе, кто ограбил Тритона, так? Так! Тебе ведь известно, что он разделил груз на две партии и что вторая из них все еще лежит на моем складе.

– На каком именно складе? – Мангуст предпочел оставить мои подозрения без комментариев.

– На казантипской перевалочной станции, неподалеку от тамбура.

– И как долго эта партия там будет храниться?

– Точно не скажу. Клиент продлил аренду склада еще на месяц. Но он может забрать товар и сегодня. А может оплатить мне его хранение на более долгий срок. Кто этого Тритона знает.

– Тебе придется отдать его груз мне, – потребовал Хомяков тоном, не терпящим возражений. – Весь, до последнего контейнера. Мне плевать, как ты будешь оправдываться перед Тритоном, но я должен забрать его ящики раньше, чем он. В противном случае тебе грозят большие неприятности.

– Прости, но это невозможно. Выдать тебе контейнеры Тритона у меня при всем желании не получится. – Я виновато улыбнулся и развел руками.

– Не понял? – нахмурился Хомяков. – Ты что, опять разлюбил свою живопись? Ну так я знаю способ, как быстро и гарантированно пробудить в тебе любовь к прекрасному.

– Погоди, не кипятись! – поспешил я объясниться, испуганно косясь на несчастного Гюстава Курбе. – Я не могу отдать груз Тритона не потому, что это против моих правил. Дело в другом. Я ведь сказал: он выкупил у меня склад во временное пользование. А это значит, что сегодня я лишен туда доступа так же, как ты. Вообще-то я редко предоставляю клиентам такую услугу. Но когда делаю это, передаю им не только ключи от ворот, но и управление охранной системой склада. Как раз на случай, если кто-то начнет шантажировать меня, требуя выдать не принадлежащую мне собственность.

– И ты хочешь сказать, у тебя нет ни одного способа выгнать со склада арендатора, если тот нарушит условия арендного договора? Не верю!

– Разумеется, у меня есть такой способ, – подтвердил я. – Но я еще ни разу им не пользовался. Как-то не представлялось возможности, знаешь ли, ведь в моем серьезном бизнесе обманы случаются редко.

– Что ж, вот тебе и представилась такая возможность, – усмехнулся Мангуст. – Считай, что я устроил аудиторскую проверку твоей системы безопасности и испытал на практике одну из ее не опробованных прежде функций.

– Только, боюсь, результат этих испытаний тебя не устроит, – предупредил я наглеющего с каждой минутой «аудитора». – Ты провоцируешь меня на это, намереваясь заполучить товар Тритона. Однако дело в том, что если я вскрою арендованный им склад силой, никакого товара тебе уже не достанется.

– Это еще почему?

– Потому что его заберут узловики. В качестве оплаты за изгнание недобросовестного арендатора. Именно такой договор я однажды заключил с Хантером. На тот случай, если вдруг какой-нибудь конкурент приберет к рукам мою недвижимость. Метаморфы и энергики Ордена пообещали мне вышибить со склада захватчиков в обмен на весь товар, который после штурма там обнаружится. И никакой оплаты за услугу с меня уже не возьмут, даже если товара в итоге наберется кот наплакал, или же он пострадает при изъятии. Вполне справедливая по здешним меркам сделка: кто воюет, тот и получает трофеи. И Орден доволен, и у меня голова не болит, где искать «освободительную» армию и чем с ней расплачиваться.

– Сдается мне, темнишь ты, Барклай! – недоверчиво прищурившись, покачал головой Хомяков. – Плетешь небылицы, лишь бы только своего клиента выгородить.

– С какой стати мне тебя обманывать?! – возмутился я. – Мы с Хантером поддерживаем дружеские отношения, и я всегда могу, ежели что, рассчитывать на его помощь. А особенно на Керченском острове, в двух шагах от Цитадели. Оттого и позволяю клиентам распоряжаться арендованным складом, поскольку они в курсе: на моей стороне сила, которая неизбежно покарает их за любое нарушение контракта… А ты, я гляжу, все-таки с Орденом не связан, раз не желаешь, чтобы я привлекал его к захвату «Шурфов»?

– Не твое собачье дело, с кем я связан, а с кем нет! – огрызнулся Мангуст, озадаченно наморщив лоб. Я не сказал ему ничего такого, что походило бы на откровенную ложь, и не дал ему повода продолжить уничтожение моих картин. К тому же G.O.D.S. отследила мои сетевые переговоры и знала: Тритон действительно арендует у меня склад, а перед отправкой первой партии груза в Москву я ставил об этом в известность Командора Хантера. Если я сейчас и темнил, то всего чуть-чуть. И обнаружить в моих словах эту щепотку блефа было практически невозможно.

Ход мысли примолкшего Мангуста был мне в общих чертах ясен. Взять штурмом хорошо укрепленный склад, находящийся поблизости от Цитадели, и не наделать шуму у «гарантов» не выйдет. Вдобавок дозорные узловиков, что следят за округой со стен крепости, сразу поймут, где именно разразился бой. Свяжутся они со мной после этого или нет, неизвестно, но патруль в тот район вышлют наверняка. И тогда оперативникам G.O.D.S. предстоит держать ответ перед Священным Узлом за учиненную ими заваруху. Чего, естественно, им делать не захочется, тем более что атакованный склад принадлежит союзнику Ордена. При таком раскладе заокеанские покровители Талермана рисковали засветиться по-крупному, чего им до сего дня удавалось избегать.

Впрочем, у «гарантов» имелся еще один способ завладеть торпедами. Тоже не самый удачный и безопасный. Но за столь короткий срок Хомяков вряд ли изобрел бы иную стратегию, позволяющую сорвать планы угрожающего Исгору Ведомства. Сейчас Мангуст обдумывал, как подобраться к «Шурфам» не через Барклая, а через нынешнего хозяина склада, на котором они хранились. В принципе, это осуществимо. Но, как ни крути, а без моего посредничества выйти на Тритона у Мангуста не выйдет.

– И на каком основании я должен просить у него личной встречи? – полюбопытствовал я после того, как Хомяков вышел из раздумий и озвучил свое новое требование. – Для этого мне нужен очень веский повод, а откуда же я его возьму? Из пальца, что ли, высосу?

– Это твоя проблема, которая меня абсолютно не волнует, – как, впрочем, и ожидалось, картинный вандал отказался помогать мне в решении данного щекотливого вопроса. – Помни об одном: желаешь от меня отвязаться, беспрекословно выполняй мои требования. В противном случае ты в курсе, что тебя ждет.

– Послушай, не знаю, как тебя зовут…

– И не узнаешь, если сделаешь все, как велено, и мы с тобой разойдемся по-хорошему!

– Ладно, ладно, крутой парень, я тебя понял! Но ты все же позволь мне сначала высказаться. Короче говоря, есть одна загвоздка, которую нам не обойти, хоть угрожай ты мне, хоть не угрожай. Тритон явно в курсе, что я никогда не встречаюсь с клиентами за пределами «Ласточки». Но сам он ни за что сюда не явится, даже посули я ему за это половину моего «царства». В то же время согласись я вдруг встретиться с ним вне моего офиса, Тритон заподозрит неладное и не придет на место переговоров. А без «неладного», я так понимаю, ваше свидание не обойдется, ведь ты ищешь с ним встречи отнюдь не для дружеской беседы. Как видишь, мы столкнулись с дипломатическим противоречием, когда ни одна сторона не способна изменить статус-кво, не вызвав при этом сильные подозрения у другой стороны. И это действительно крупная проблема, решение которой твои угрозы вряд ли сдвинут с места.

Мангуст посмотрел на меня долгим задумчивым взглядом. Однако уже не послал меня с моими проблемами куда подальше, а понимающе покивал головой и предложил:

– Передай Тритону, что ты выяснил, кто напал на его конвой и похитил груз. А также то, что твои люди захватили одного из нападавших и разговорили его. И если Тритон тоже желает услышать много интересного, о чем треплется этот полковник ЦРУ, то ты готов передать клиенту пленника безо всяких условий, просто в знак уважения.

– Час от часу не легче! – Я всплеснул руками. – И где прикажешь взять этого полковника ЦРУ? Да еще и выбалтывающего секреты, на которые позарится Тритон!

– Болтливого цээрушника я беру на себя, – заверил меня Хомяков. – Ты же кровь из носу обеспечишь мне встречу с Тритоном. А чтобы подогреть его интерес, скажи, что твой пленник рассказывает удивительные байки о черном Химкинском Городище. Уверен, после этого Тритон при всем желании не усидит на месте.

– Ладно, как будет угодно. Надеюсь, ты имеешь представление о том, во что меня втравливаешь, – покорился я, но от робкого вопроса все же не удержался: – А при чем тут вообще Химкинское Городище?

– Ни при чем, – отрезал Мангуст, давая мне понять, что большего я от него сегодня не добьюсь. – Упомяни о нем в своем послании Тритону – и все, пока достаточно… И еще дам тебе один совет: с этой минуты никого не впускай к себе в апартаменты. Просто не хочу, знаешь ли, всякий раз, как надумаю заглянуть к тебе в гости, устранять здесь нежелательных свидетелей…

Глава 11

Продавать самому себе оружие, дабы пустить противнику пыль в глаза, занятие несложное, если при этом не устраивать очную встречу продавца и покупателя. Но вот организовывать с самим собой переговоры, да еще лицом к лицу, это уже задачка на несколько порядков сложнее.

Ладно, хоть Хомяков знал об умении врага мастерски менять личину, поэтому Барклай мог выдать за Тритона кого угодно: от случайного наемника до своего оперативника. Что я и сделал бы, если бы мне впрямь пришлось сводить на одном поле эти две фиктивные личности. В действительности мой план этого не подразумевал, пусть даже формально такая встреча должна была вскорости состояться.

Надо отдать Мангусту должное: для человека, у которого не было за плечами разведшколы и шпионской практики, он разыграл неплохую комбинацию. Сварганить подсадную утку и заодно слить для правдоподобия Барклаю толику стратегической информации – грамотная затравка. Будь я не главным режиссером этого спектакля, а его персонажем – тем самым Тритоном, которого Мангуст надеялся выманить из тени, – я бы точно заинтересовался, какого цээрушника мне хочет подсунуть Барклай: всамделишного или липового. А дальше все зависело бы от того, выдержит этот блеф проверку или нет. И если бы выдержал, возможно, я не отказался бы побеседовать с пленником. После чего «гаранты» получили бы шанс выследить и схватить меня или кого-то из моих людей. Не сказать, чтобы слишком большой шанс, но вполне реальный.

Разумеется, «гаранты» не посвящали меня в детали планируемой ими охоты на меня же, но я и без подсказок догадался, что она будет масштабная. Едва я известил Мангуста о том, что Тритон согласен на встречу, но при определенных и весьма жестких условиях, подготовка к ней в «Альтитуде» закипела вовсю. Я предполагал, что в Чернобыль – локацию, где должна была состояться передача пойманного полковника, – был заброшен весь работающий в Зоне контингент G.O.D.S. И что, когда наступит время идти на переговоры, меня будут незримо прикрывать как минимум два взвода головорезов. Тех самых, что уничтожили в московском ВВЦ отряд Яхонта в полном составе.

Я не намеревался облегчать задачу себе и Мангусту. В конспиративной игре, когда обе стороны подозревают друг друга, нет легких путей, а значит, нам не обойтись без риска и некоторого самоистязания. Первым делом Тритон обязал меня, чтобы я привел к нему пленника сам, в одиночку и без своей охраны. Второе поставленное им условие предписывало беспрекословно выполнять все его распоряжения. Их я буду получать от него по коммуникатору до тех пор, пока не передам ему цээрушника.

Я было возмутился и отписал, что вся эта перестраховка очень уж похожа на осмотр зубов у дареного коня, ведь я ничего не потребовал у покупателя взамен. В ответ на это Тритон возразил, что он тоже пошел мне навстречу, согласившись забрать пленника в Чернобыле, не заставляя меня отходить далеко от «Ласточки».

Замечание выглядело резонным, и я в конце концов с ним согласился. Да и как мне – прагматичному человеку – было не достигнуть консенсуса в споре с самим собой?

Наша подсадная утка – полковник Уолтер Шульц, – был представлен мне накануне переговоров, спустя три дня после того, как меня взял за горло одноглазый шантажист. Барклай не мог знать, кто такой этот Шульц, и настоящий ли он полковник. Но я при виде его ощутил если не благоговейный трепет, то, по крайней мере, легкую оторопь.

Еще бы я не знал такую личность, как Уолтер Шульц – «Махайрод»! Рейнджер, бывший командир диверсионного отряда со внушительным послужным списком и уймой наград, бывший инструктор форта «Шандалар» – учебного центра по подготовке рейнджеров. Два года назад ушел в отставку, но вместо заслуженного отдыха решил записаться в Guarantee Of Defense and Support, где таких бравых ветеранов всегда встречали с распростертыми объятьями. Мы знали очень мало о командном составе работающей в Зоне группы G.O.D.S., и присутствие в ней Махайрода являлось до сей поры лишь гипотезой. И вот теперь она подтвердилась: Шульц действительно опекал Талермана. А сегодня даже отважился выйти на линию огня с открытым забралом и без оружия. Достойный поступок, что ни говори. Да что там – практически подвиг! Видимо, моя голова и впрямь дорого оценивалась ЦРУ, если ради нее шел на самопожертвование такой корифей военной разведки!

Я был уверен, что это настоящий полковник Шульц, а не его двойник, поскольку на создание полноценного дублера и его подготовку у «гарантов» не было времени. Использовать подобного мне оборотня они тоже не могли. Даже если среди них и имелся редупликант, ему бы не разрешили стать приманкой в операции, финал которой почти наверняка обернется перестрелкой. И в которой настоящему Махайроду с его опытом уцелеть будет куда проще, чем любому его двойнику, что согласился бы занять полковничье место.

Побои на лице Шульца казались такими же натуральными, какими были у меня, когда я в обличье праведника Цефона внедрялся в Пламенный Крест. А вот зомбированное состояние, в коем пребывал полковник и которое якобы было вызвано подавляющими волю транквилизаторами, являлось симуляцией. Равно как его бутафорские наручники. Они могли быть сброшены Махайродом в любой момент. Фактически, это не я конвоировал Уолтера, а он меня, даром что в моих руках имелось оружие.

Ну а нас обоих, кто бы сомневался, незримо сопровождал Мангуст, телепортирующийся от укрытия к укрытию. И больше, надо полагать, никто, поскольку любой эскорт, даже скрытный, мог быть замечен Тритоном. Маскируясь под вольных сталкеров, «гаранты» двигались на достаточном расстоянии от нас, чтобы их можно было в чем-то заподозрить. И в то же время они были готовы по первому сигналу оперативно прибыть к нам и захлопнуть ловушку, оцепив нужный участок местности.

– Твой полковник понимает по-русски? – осведомился я у невидимого Хомякова, глядя на косящего под зомби попутчика. Я-то знал, что любой оперативник ЦРУ, которого забросили в Восточную Европу, говорит на всех распространенных здесь языках. Но Барклай мог себе позволить задавать этим людям подобные глупые вопросы.

– Говорю, и неплохо, – ответил вместо Мангуста Шульц, не поднимая глаз и почти не размыкая губ. – Так что не вздумай со мной хитрить, сукин ты сын! Откручу голову голыми руками!

– А ты не очень-то любезен, мой заграничный друг, – укоризненно заметил я. – Прямо как твой одноглазый соратник. Знаю, что никакой награды я от вас не дождусь, но неужели нельзя проявить ко мне хотя бы элементарную вежливость?

– Лучше заткнись, пока тебя об этом вежливо просят! – огрызнулся Хомяков, и у меня не оставалось выхода, как только принять его совет к исполнению…

Место, куда Тритон наказал мне прибыть, находилось всего-навсего в километре от «Ласточки». Но это по прямой, а для того, чтобы туда попасть, нам следовало отмахать все два. В бывший грузовой порт на восточном побережье Яновского затона можно было отправиться и по воде, на лодке, но это грозило привлечь к нам внимание окрестных монстров. Как водоплавающих, так и тех, что бродили по суше. Поэтому пришлось топать к порту вдоль берега. Пусть медленно и с оглядкой, зато избегая ненужных нам сейчас конфликтов с техносом.

Когда до ржавых портовых кранов, чьи стрелы можно было увидеть из бойниц мини-форта, оставалось всего ничего, я вышел на связь с Тритоном. Но тот вместо приветствия назвал нам второй ориентир: железнодорожный мост через Припять. До него следовало пройти на восток примерно столько же, сколько мы уже отмахали, разве что теперь мы двигались не вдоль затона, а по берегу реки.

Разразившись бранью по поводу того, что наш путь удлинился вдвое, в действительности я был к этому готов, поскольку знал: такое случится еще не раз и не два. Тритон был бы крайне самонадеян, если бы сразу назвал Барклаю конечную цель. Нет, этот тип не мог позволить так легко загнать себя в западню! На что «гаранты» тоже не надеялись, ведь иначе они усомнились бы в том, что ведут охоту на агента Ведомства.

Сообщения на коммуникатор мне слал Вектор. Он и Гаер еще вчера разведали для нас маршрут, и сейчас нам с Уолтером угрожали лишь те опасности, какие могли объявится здесь за последние восемь часов. Большой срок для изменчивой Зоны, но мы не торопились и потому осматривались самым тщательным образом.

Разговаривать мне с Шульцом было не о чем, да и что мог выболтать мне привыкший держать язык за зубами ветеран американской разведки? Все, что он делал, – это притворялся одурманенным транквилизаторами «зомби» и покорно плелся впереди, подчиняясь моим командам. Возле железнодорожного моста, к которому мы вышли в полдень, пришлось затаиться и сделать привал, поскольку в этот момент реку пересекала группа вольных сталкеров. Доносящиеся до нас автоматные очереди свидетельствовали о том, что бродяги встретили на своем пути сопротивление – видимо, нарвались на ботов или сталтехов. Уничтожив врага и сбросив его останки в воду, наши невольные союзники перебрались на другой берег и вскоре скрылись с глаз. После чего я и Махайрод, не мешкая, устремились к опустевшему мосту, пока на нем снова не появились люди или биомехи.

Нетрудно догадаться, что сталкеры, которые так кстати расчистили нам путь, оказались здесь вовсе не случайно. Это был один из отрядов «гарантов», движущихся с нами параллельными курсами. Выйдя к переправе раньше нас и поняв, что мы не преодолеем мост с наскока, наши опекуны сочли своим долгом избавить меня и полковника от этой проблемы. Чем в итоге сэкономили время и себе, и нам, и заманившему нас в это узкое место хитрому Тритону.

За рекой, после моего доклада, он отдал нам очередной приказ: повернуть на северо-запад и идти вдоль размытой дождями насыпи, что когда-то служила мелиоративной дамбой. Путь предстоял неблизкий – до конца этого вала, тянущегося по прямой около пяти километров. Я опять выругался, но, само собой, поплелся как миленький к новому ориентиру. Однако спустя час Тритон неожиданно сам связался со мной и велел поменять направление: пересечь насыпь и идти перпендикулярно ей на северо-восток.

Я обратился к «гиду» с протестом, что если он намерен и дальше играть в свои игры, то я не доведу ему пленника, поскольку, чем дольше мы кружим по Зоне, тем выше наша вероятность нарваться на неприятности. Тритон ничего не ответил и разорвал связь еще до того, как я договорил. И никакой ориентир он нам на сей раз не указал. Из чего следовало, что мы получим очередные инструкции в положенное время.

Спустя два часа мы были еще живы и по-прежнему брели без цели, так как Тритон почему-то не желал нам ее обозначить. Неизвестно, как далеко я и Махайрод так ушли бы, не наткнись мы на тектонический разлом, отрезавший нам путь на север. Я в досаде сплюнул и, опять вызвав нашего проводника, сообщил ему о возникшей перед нами непреодолимой преграде.

«Все правильно, – невозмутимо ответил на это Тритон. – Теперь сворачивайте на юго-восток и идите к Зимовищу».

Отсюда до Зимовища – деревни, от которой ныне сохранилось одно название да несколько хозяйственных построек, – было рукой подать. Через полчаса мы уже подходили к ее окраине – той, где некогда располагался хоздвор: зерносушилка, гаражи и мехмастерские. Потрепанные временем, они выглядели посреди пустоши даже не островками, а жалкими обломками кораблекрушения, что остались от прежней цивилизации, стертой под куполами Барьера аномальными бурями. Про обычные деревенские дома и говорить нечего. От них сохранились лишь вывороченные из земли и похожие на надгробия бетонные блоки фундаментов.

«Подойдите к флагу и остановитесь!» – выдал коммуникатор очередные инструкции. Еще не последние, но метаться по локации нам, к счастью, больше не придется. Зимовище было последним пунктом нашего маршрута. Тут и предстояло состояться инициированным Мангустом – и инсценированным мной – переговорам.

То, что Тритон называл флагом, было на самом деле воткнутым в землю двухметровым куском арматуры с привязанной к ней замызганной тряпкой. Подойдя к указателю, мы очутились посреди хоздвора, что прежде являлся общим для всех близлежащих сооружений и был сравним по площади с футбольным полем.

Глядящий в оба и анализирующий обстановку Махайрод, безусловно, сообразил, в какое коварное место его завели. В расположенных вокруг нас зерносушилке (трехэтажное, набитое ржавым оборудованием сооружение типа маленького элеватора), мехмастерской (вытянутый в длину ангар с похожей на каланчу башенной надстройкой) и гараже (одноэтажное просторное здание со множеством выходящих во двор ворот) мог занять оборону целый взвод противника. И это не считая разбросанных между ними трансформаторной будки, конторки, теплушки, весовой, эстакады и прочих вспомогательных построек. В то время как нам велели встать в хорошо простреливаемой и лишенной укрытий точке двора. Что Уолтеру сильно не понравилось. Но что он мог поделать: назвался приманкой – будь готов побывать в зубах у хищной рыбы.

«Скажи полковнику, чтобы он показал лицо!» – попросил Тритон. Общение между нами перешло в онлайн-режим, что также нервировало Шульца, не терявшего надежды увидеть комбинатора Ведомства воочию. А увидев, или взять его живьем, или прикончить ублюдка – в общем, как карта ляжет.

– А ну выше голову и смотреть прямо перед собой! – приказал я пленнику. Тот повиновался, приняв чуть более гордую позу, нежели та, в которой он пребывал доселе. Реакция у якобы напичканного транквилизаторами Махайрода была замедленной, а движения вялыми. Но я-то знал, насколько обманчива полковничья заторможенность и как быстро он способен из нее выйти. Рядом со мной стоял ас, который, возможно, и подрастерял с возрастом былую хватку, но до сих пор оставался не менее опасен, чем любой из моих головорезов.

Следующие пять минут ничего не происходило: мы топтались у флага, а прячущийся от нас Тритон – или, возможно, его посредник, – проводил опознание Уолтера Шульца. Так, по крайней мере, должен был думать сам Шульц. На самом деле я удостоверился в его идентичности еще на берегу Яновского затона. И известил об этом Вектора, вставив при обмене посланиями с Тритоном нужное кодовое слово. Оно указывало, какую тактику следует выбрать моим оперативникам, когда мы доберемся до Зимовища. И как только мы подошли к условному знаку, этот сценарий сразу вступил в действие.

Закончив издали опознание пленника, Тритон попросил меня включить громкую связь. После чего обратился непосредственно к Уолтеру пропущенным через синтезатор механически-бесстрастным голосом:

– Полковник Шульц! Сколько ступенек на штурмовой лестнице, которую используют курсанты форта «Шандалар» для выполнения упражнения двенадцать-восемь?

Глядя мутным взором в сторону зерносушилки, Махайрод наморщил лоб, плотно сжал губы, но не проронил ни слова. Однако, когда я подумал, что вопрос Тритона останется без ответа, Уолтер все же заговорил:

– Пять ступенек… на штурмовой лестнице… Той, что выдают курсантам «Шандалара» для тренировки вторжения в здание через окна первого этажа.

– Правильно, – подтвердил голос из коммуникатора. – Второй вопрос: каким способом курсанты третьего курса «Шандалара» преодолевают седьмое препятствие тактической полосы, когда сдают итоговый экзамен?

– Бег под водой по дну водоема с тяжелым камнем в руках… – На этот раз Шульц раздумывал недолго. – Но двигаться нужно осторожно, иначе есть риск запутаться в подводных корнях.

– Тоже правильно, – резюмировал Тритон. – Третий вопрос: сколько патронов дается курсанту для сдачи стрелкового норматива шесть-тринадцать?

– В учебной программе форта «Шандалар» нет стрелкового норматива с таким номером, – возразил полковник. – Возможно, в других учебных центрах он есть, но в «Шандаларе» его нет и никогда не было. Разве только он был введен после того, как я ушел в отставку… Тогда – возможно. Но мне об этом ничего неизвестно.

– Вы правы – подобный норматив не существует, – признался Тритон. – Четвертый вопрос: когда Исгор будет подключен к «Кладезю»?

Резкий переход допроса от прошлой жизни Шульца к его сегодняшней работе мог повергнуть его в замешательство. Но не поверг. Полковник был готов к тому, что у него станут об этом выпытывать, и ответил практически без запинки:

– Через две недели. Если, конечно, не возникнет непредвиденных трудностей и все подготовительные работы будут завершены в срок.

Конечно, здесь он соврал, поскольку эту информацию, в отличие от некоторых подробностей из прошлого Шульца, я все равно не мог проверить. Впрочем, в данный момент мне не требовалась от него правда. Игра с Уолтером в вопросы и ответы под видом проверки, фальшивый он или нет, сама была фальшивкой. Я затеял ее с одной целью: позволить «гарантам» подобраться к нам поближе. И в то же время не настолько близко, чтобы их оцепление замкнулось. Телепортирующийся между их группами Мангуст уже сообщил охотникам, что мы достигли места назначения. И сейчас он, очевидно, корректировал их маневры, пытаясь прежде всего обнаружить людей Тритона, которые также наверняка рассредоточились вокруг Зимовища.

Я был спокоен насчет Вектора и Гаера. За время, что они здесь находились, им наверняка удалось подыскать себе надежное укрытие. Но даже если подкрадывающейся к нам армии G.O.D.S. повезет не засветиться, мои люди в любом случае поднимут тревогу, когда враг будет на подходе. Потому что так надо. А иначе Мангуст и «гаранты» просто-напросто раскусят мой блеф и поймут, что Барклай и Тритон – одно и то же лицо.

Шульц ответил на девять из двенадцати вопросов, которые касались Исгора. На три остальных он, возможно, тоже ответил бы, если бы, дескать, был в курсе того, о чем его спрашивали. Обычная уловка, обязанная придать словам Уолтера правдивость. Если бы он врал напропалую, ему не составило бы труда выдумать ответы на все без исключения вопросы. Ну а сознавшись в незнании некоторых вещей, он вроде как подчеркивал, что говорит правду. И заодно давал понять, что до этого он также был с нами искренен.

Очередной вопрос оказался несложен и вряд ли загнал бы полковника в тупик. Но едва он открыл рот, собираясь ответить, как вдруг Тритон его перебил:

– Черт побери, Барклай! Нас окружают незваные гости! И почему, скажи на милость, я этому не удивлен?! Ты подставил меня, сучий потрох! Ну держись!

Эти его слова также прошли через синтезатор и прозвучали столь же бесстрастно, как предыдущие. Но разве их тон мог скрыть от Махайрода смысл сказанного выше? Вполне конкретный смысл, подразумевающий лишь одно: дружба Барклая и Тритона только что подошла к концу!

Сие событие тут же было ознаменовано раскатистым треском салюта. Правда, отнюдь не праздничного: это сработали расставленные по периметру двора замаскированные ракетницы. Сразу три десятка реактивных дымовых шашек взмыли ввысь и разлетелись во все стороны, будто брызги от плюхнувшегося в воду камня. А разлетевшись, устремились к земле, выбрасывая с каждой секундой все больше и больше дыма. И когда все они рассыпались вокруг Зимовища в радиусе около полукилометра, каждая из них дымила уже в полную силу.

Что ни говори, а мгла была, есть и будет лучшим другом шпиона, в особенности разоблаченного. Чуть эффективнее разве что дым современных армейских дымовых шашек, содержащий в себе еще и металлические примеси. Нагреваясь при распылении, они создают дополнительный термический экран, который сбивает с толку сканеры, мешая им обнаружить скрывающегося под завесой человека. А особенно под такой плотной завесой, какую выставил над Зимовищем обнаруживший «гарантов» Тритон.

За считаные секунды деревню окружила кольцеобразная непроницаемая стена дыма. Но двор, на котором находились я и Махайрод, не попал под ракетный удар, и потому видимость на нем пока оставалась в норме. Что, однако, полковника вовсе не обрадовало. Живо смекнув, что сейчас произойдет, он бросился за единственное укрытие, какое было ему доступно. И какое могло обезопасить его хотя бы на первое время – за меня.

На Уолтере также были надеты доспехи. И когда он воспользовался мной как живым щитом, его стала защищать и моя броня тоже. Сорвав с запястий бутафорские наручники, Шульц ловко отобрал у меня «карташ», и не успел я вымолвить ни слова, как бывший пленник уже обхватил меня сзади за горло. А в другой руке он держал оружие, которое для пущей устойчивости упер цевьем мне в плечо. В общем, Махайрод приготовился вырываться с боем из западни, ну а если у него это не выйдет, значит, он продаст свою жизнь как можно дороже.

Предсказать, откуда по нам будет открыт огонь, не мог даже я, хотя и знал, что мы находимся на прицеле сразу двух автоматических снайперских комплексов. Вектор и Гаер разместили их внутри зерносушилки и мехмастерской и управляли ими дистанционно, следя за целями через встроенные в комплексы видеокамеры. Орудия располагались на возвышениях, поэтому могли вести огонь по наземным объектам с выгодных позиций. И теперь этим машинам смерти предстояло доказать, что каждый обманувший Тритона не уйдет от справедливого возмездия. Включая даже меня.

Нет, я не оговорился: я действительно собирался сегодня пострадать. Причем довольно серьезно. Ради чего вот уже пять минут все крупные кровеносные сосуды на моей правой руке были блокированы выше локтя, а нервные окончания в предплечье и вовсе «отключены» за ненадобностью.

Сегодня мне предстояло продемонстрировать самый сложный трюк из арсенала оборотней-редупликантов – утрату конечности! Не скажу, что прежде я делал это часто. На моем счету было лишь два таких самоистязания, и оба они проводились на учебной практике, в стенах лаборатории. В полевых условиях лишать себя руки или ноги мне до нынешнего дня случая еще не выпадало. Что, естественно, порождало у меня закономерные опасения. Но, с другой стороны, все ведь когда-то приходится делать впервые, и отрывание себе конечностей – не исключение.

Вектор должен был отстрелить мне руку, когда я, изображая растерянность, подниму ее вверх, как будто бы капитулируя. То, что при этом Махайрод дышал мне в затылок, было вдвойне замечательно. И когда прилетевшая из зерносушилки пуля оттяпала мне предплечье аккурат в локтевом суставе, брызги крови и ошметки плоти, заляпавшие при этом лицо полковника, стали наилучшим свидетельством того, что карающая десница Тритона настигла предателя.

Вторая предназначенная мне пуля была выпущена с башни мехмастерской. Этот выстрел угодил левее – в верхнюю часть правой половины грудных доспехов. С такого расстояния снайперская винтовка запросто пробивает их насквозь. Что и случилось, после чего в моей броне появилась дыра, из которой моментально хлынула кровь… Душераздирающее зрелище, которое также произошло на глазах Шульца.

Впрочем, все было не так ужасно, как выглядело. Да, пуля действительно пробила мне доспехи, но лишь верхний их слой. Изнутри же к нему была приделана еще одна защитная пластина из более толстого и мягкого металла. В нем пуля и увязла. А между пластинами находился пакет с кровью, привнесший в мое представление необходимую натуралистичность.

Второй угодивший в меня выстрел оказал мне еще две услуги. Прежде всего он лишил меня сознания, исполнив роль грубой, но своевременной анестезии и избавив от страданий при первой, самой мучительной боли в оторванной руке. А во-вторых, удар от пулевого попадания развернул и отбросил меня назад с такой силой, что вырвал из хватки Махайрода. Которому хватило одного взгляда, дабы определить, что я больше не гожусь на роль щита. Ни живого, ни мертвого, поскольку теперь я элементарно не мог стоять на ногах и передвигаться. Ну а без этого я стану для Уолтера уже не защитой, а лишь тяжелой обузой.

Полковнику некогда было выяснять, жив я или мертв. И тем более незачем вытаскивать меня из-под огня. Я стал для «гарантов» битой картой и утратил всяческую ценность. В данную минуту все их внимание сосредоточилось на том, чтобы не дать Тритону или его людям вырваться из оцепления. То же беспокоило и Шульца. Но сначала ему предстояло решить более актуальную для него проблему: спасти собственную жизнь, избежав снайперских пуль.

Я не видел, как он это сделал, потому что очнулся, когда вся моя буффонада с оторванными конечностями и фейерверком подошла к концу. Однако, даже будь Махайрод вполовину не такой прыткий, ему все равно не суждено было умереть здесь и сейчас. Я не мог этого допустить. И отнюдь не из милосердия или профессионального уважения к орденоносному ветерану. В иной ситуации я пустил бы его в расход, не задумываясь, как одного из наших врагов. Но сегодня Уолтер был нужен мне в качестве свидетеля, который расскажет товарищам о том, как жестоко расправился Тритон с предателем Барклаем. После чего «гаранты» сделают нужные выводы и наступят на очередные подложенные мной грабли. Те самые, которые и должны, согласно моему плану, окончательно расшибить им лбы.

Махайроду была дарована пощада, но дабы это не выглядело слишком очевидным, нам пришлось и его малость покалечить. Я не ошибся: старый полковник до сих пор пребывал в отличной форме. Бросив меня, он рванул прочь со двора так, что даже мои оперативники восхитились его ветеранской прытью. Но, как бы резво ни метался он зигзагами, опередить автоматику наведения снайперского комплекса ему было не по зубам. Вектор и Гаер ударили по нему из двух стволов кинжальным огнем так, что пули в буквальном смысле засвистели у Уолтера мимо виска и прочих частей тела. И все-таки его везение длилось не бесконечно. За миг до того, как он достиг облака дымовой завесы, одна из пуль все же перебила ему лодыжку. Разогнавшийся Шульц рухнул, как подкошенный, но успел из последних сил сделать нырок и укатиться в непроницаемую для снайперов мглу. Они выпустили вдогонку беглецу еще несколько пуль (само собой, с расчетом, чтобы те в него уже не попали) и, выполнив этот этап своей работы, перешли к следующему.

Снимать с позиций снайперское оборудование у нас не оставалось времени. Но оставлять его врагам тоже было нежелательно – им не следовало знать, кто стрелял по мне и Шульцу: настоящие снайперы или тактические боты. Поэтому через минуту после того, как Махайрод скрылся, во всех крупных постройках разом сверкнули вспышки многочисленных плазменных взрывов. Они прожгли насквозь и без того ветхие стены зерносушилки, гаража и мехмастерской, отчего те сразу же развалились, словно карточные домики. И погребли под собой все компрометирующие нас улики, которые не расплавила плазма. А клубы дыма, окутавшие снесенные строения, слились с наползающей на Зимовище дымовой завесой и сделали ее еще плотнее.

Тактика «гарантов», не потерявших надежду схватить Тритона, была простой: сформировать оцепление и блокировать хоздвор, не позволив никому вырваться из сжимающегося кольца. По нашим прикидкам, на все про все противник затратит порядка двенадцати-пятнадцати минут. Не меньше, поскольку при запуске дымовых шашек вражеские группы были еще разрознены и находились на дальних подступах к Зимовищу. Но и не больше, так как профессионалы из команды Махайрода могли даже в густом дыму быстро скоординировать силы и проделать свою работу четко и без проволочек.

Задействованные в операции пятьдесят с лишним оперативников G.O.D.S. ступили на горящий хоздвор одновременно со всех сторон подобно замкнутому живому неводу. Но единственной рыбой, которая в него угодила, был раненый полковник Шульц, коего соратники обнаружили на подходе к цели. И больше – никого. Ни Тритона, ни, что гораздо любопытнее, Барклая!..

Тот факт, что «гаранты» упустили первого, их не удивил. Все-таки их нынешний Объект был не последним человеком в Ведомстве и умел искусно водить противника за нос. А вот отсутствие второго участника сорвавшихся переговоров вызывало недоумение. Особенно, принимая во внимание то, что его на глазах Махайрода истерзали снайперские пули.

Впрочем, никакой мистикой тут не пахло. Все объяснилось быстро и вполне прозаически. От кровавой лужи, что успела растечься под телом Барклая, в сторону горящего гаража уходили отчетливые следы. Отстреленной руки, о которой наверняка упомянул Шульц, тоже нигде не наблюдалось. Из чего следовало, что Барклай все-таки не умер, а, поднятый на ноги своими медицинскими имплантами, решил убраться прочь из горящего Зимовища, не забыв прихватить с собой оторванную конечность.

Тяжелораненый и отныне бесполезный барон был списан G.O.D.S. со счетов. Шок, кровопотеря и явно помутившийся рассудок не благоприятствовали прогулкам по Зоне, обещая сделать Барклая легкой жертвой первого же повстречавшегося биомеха. Но дабы окончательно выяснить его судьбу, по кровавому следу полумертвого калеки были отправлены три «гаранта».

Погоня продлилась недолго. За гаражом в земле обнаружилась большая – метров пять в глубину, – трещина с зыбкими, обваливающимися краями. Отпечатки подошв и капли крови обрывались у ее кромки и вновь появлялись уже на дне провала. Судя по всему, будучи в шоке, Барклай попросту не заметил в дыму овраг и сослепу скатился в него. Но упал удачно, поскольку сумел потом встать на ноги и отправиться на поиски выхода из природной западни.

Спускаться в нее преследователи не стали, так как дым более-менее рассеялся, и следы беглеца были отчетливо видны сверху. А вскоре обнаружился и тот, кто их оставил. Вернее, лишь его торчащие из кучи глины ноги. Сам же он был погребен под осыпью, сошедшей со склона трещины, когда Барклай проходил мимо и потревожил готовый обвалиться пласт грунта. Заодно разрешилась загадка, как сумел однорукий полутруп проскользнуть сквозь оцепление. Никуда он не проскальзывал, поскольку в тот момент уже лежал на дне ямы под обвалом. А «гаранты», что двигались к хоздвору по берегам разлома, попросту не заметили внизу сквозь дым засыпанного глиной неподвижного человека.

Выбраться из этой ловушки Барклай уже не смог, это очевидно. Очевидно и то, что именно здесь он нашел свой бесславный конец. Одна из его ног еще подергивалась, но это была лишь предсмертная судорога, и близко не напоминавшая попытку высвободиться из земляного плена. «Гаранты» переглянулись и, выпустив на всякий случай в могильный холм барона автоматную очередь, отправились обратно докладывать об увиденном…

…Вернее, о том, что я позволил им увидеть, не более того. Так, как и предписывают действовать иллюзионисту законы его тонкого искусства.

Меня привел в сознание автоматический инъектор, который я прикрепил под доспехи к левому плечу еще утром. Он был запрограммирован впрыснуть мне дозу адреналина через минуту после того, как я отключусь, что было неминуемо при попадании в меня двух снайперских пуль. За минуту Махайрод как раз успеет слинять, а «гаранты» будут еще далеко от хоздвора. Однако мне все равно требовалось поторапливаться, поскольку мое самочувствие в этот момент оставляло желать лучшего и не позволяло передвигаться уверенно и быстро.

Подхватив валявшуюся рядом отстреленную правую руку – что было естественно для шокированного человека, – я глянул на пристегнутый к левому запястью коммуникатор. На нем уже светилась посланная Вектором инструкция, куда мне двигаться и что делать: «Овраг за гаражом. Спускайся в него. Мы тебя встретим».

Я задействовал все свои способности редупликанта, чтобы свести боль и кровопотерю к минимуму, но все равно терпел сильные муки и оставлял за собой кровавые следы. Но если первые мне мешали, то вторые, напротив, всячески подыгрывали. Доплетясь до трещины, я соскочил в нее, где был немедля подхвачен Вектором и Гаером, у которых все уже было готово для продолжения нашей мистификации.

В этом же провале, в одном из его боковых ответвлений находилась замаскированная землянка – а точнее сказать, нора – моих оперативников. Но они препроводили меня не к ней, а в другое место – к ближайшему обвалоопасному участку склона. Там у них еще с вечера лежал наготове найденный неподалеку выгнутый кусок танковой обшивки. Под него легко мог заползти один человек, и этим человеком, как нетрудно догадаться, предстояло стать мне. Снабдив меня баллончиком со сжатым воздухом и мундштуком, через какой я мог дышать, напарники загнали меня под обломок брони, а потом обвалили на него сверху большой пласт глины. Который, если бы не защитный колпак, точно раздавил бы меня своей нешуточной массой.

Проследив, чтобы кроме моих ног на поверхности не осталось ничего лишнего, Вектор и Гаер поспешили вернуться к себе в укрытие. И теперь нам осталось только лежать и дожидаться, когда наступит ночь и «гаранты» уберутся из сожженного Зимовища несолоно хлебавши.

В моем импровизированном склепе было темно, как в могиле, но скучать мне не приходилось. Помимо симуляции судорог – не особо трудоемкое занятие, – я занимался еще одним важным делом: залечивал изувеченную конечность без хирургических инструментов и медикаментов. Это было пока лишь «черновое» превращение уродливого обрубка в здоровую, заросшую культю. Чтобы отрастить себе новую руку, условия были не самые подходящие. К тому же на это мне потребуется гораздо больше времени и сил, а также уйма пищи. Последнюю я стану поглощать в неимоверном количестве, ибо где еще мне взять стройматериал для формирования утраченных тканей путем редупликации клеток неполноценной руки?

Склеп, в котором я прятался, оградил меня не только от обвала, но и от пуль, какими отыскавшие мое мнимое тело «гаранты» нашпиговали могилу. Пулевые удары о броневой лист дали понять, что дрыганье ногой можно прекращать. Что было весьма кстати: инсценировать конвульсию мне уже порядком надоело, да вдобавок это мешало сосредоточиться на покалеченной руке. Она и без того нарывала, а при трансформации ее в зажившую культю боль возросла вдвое. Хорошо, хоть мне приходилось видоизменять не все тело, а лишь его малый участок, что облегчало задачу, но, увы, не уменьшало моих мучений.

Занятый самолечением, я отвлекся и потерял счет времени. Может быть, поэтому моя тесная тюрьма «Кошмар клаустрофоба» и не успела мне сильно осточертеть. Когда Вектор и Гаер разгребли курган и, убрав стальной колпак, выдернули меня на свет божий, никакого света над нами не было, поскольку на Чернобыль уже опустилась ночь. Чему я также порадовался, ибо в противном случае, вынырнув из кромешного мрака на солнце, мне пришлось бы долго щуриться и утирать слезы.

– Ну как ты, босс? – осведомился Вектор, протягивая мне руку, чтобы помочь подняться.

– С утра чувствовал себя лучше, но, думаю, сам идти смогу, – проворчал я, все еще морщась от боли, и первым делом поинтересовался: – Что нового у московских гостей?

– Сорок минут назад разделились на три отряда и отбыли в сторону тамбура, – доложил Гаер. Он выполз из норы раньше всех и, вернувшись на наблюдательный пост, успел засвидетельствовать уход «гарантов» из Зимовища. – Полагаешь, они все-таки решили наведаться всем табором в Крым?

– Уверен в этом на девяносто пять процентов, – ответил я. – Сейчас для них каждая минута дорога. Они думают, что сбежавший Тритон постарается как можно быстрее вывезти вторую партию товара с крымского склада и перепрятать ее. Вот «гаранты» и стремятся очутиться там до того, как их враг заметет за собой последние следы.

– «Гаранты» могут осмелиться на штурм собственности Барклая?

– Точно не скажу. Сейчас они на взводе и потому вполне способны на отчаянные поступки. Но если осмелятся, то понесут серьезные потери, ведь прорваться через периметр склада без поддержки «жженых» метаморфов весьма проблематично. Вероятнее всего, эти парни и их одноглазый шеф поступят осторожнее: попытаются перехватить второй груз так же, как первый – во время его транспортировки по Зоне. Но как бы то ни было, до Химок этот товар тоже не доедет, поскольку теперь G.O.D.S. не спустит с него глаз.

– А что мы? – полюбопытствовал Вектор. – Играем по прежнему плану и подключаем Орден? Или пока ты отлеживался в железном гробу и зализывал раны, у тебя созрела идея получше?

– Старый план остается в силе. Финальный финт – он трудный самый, так что пора выбрасывать нашего козырного туза – Священный Узел, – подтвердил я. – Поэтому давай-ка прямо сейчас вызывай Башку, чтобы он как можно скорее наладил мне связь с Командором.

– И что ты ему скажешь?

– Скажу, что Барклаю нужна помощь гераклов Хантера в очистке одной авгиевой конюшни. Дорогостоящий навоз, который они там найдут, пусть забирают себе весь до последнего катышка, как мы и договаривались. А поскольку дело не терпит отлагательств, Барклай готов за срочность накинуть Ордену, помимо трофеев, хорошую денежную компенсацию… Кто-нибудь хочет поспорить с тем, что он нам не откажет? Нет? Что ж, очень разумно с вашей стороны, джентльмены. Как гласит народная мудрость, вредно пререкаться с боссом, когда он прав, а особенно если перед этим вы оторвали ему руку!..

Глава 12

– Не могу в это поверить! – воскликнул Мангуст, выходя с револьвером в руке из ванной – его неизменного персонального тамбура у меня в «Ласточке». – Ну и живучий же ты, сукин сын! Живучий и везучий! Это ж надо умудриться уцелеть после того, как тебя изрешетили пулями и зарыли с головой в землю!

– А ты, ублюдок, явился сюда, чтобы загнать меня обратно в могилу? – также вместо приветствия спросил я, развалившись в кресле и отставляя стакан с виски, к которому в этот момент прикладывался. Визит Мангуста был давно ожидаем, и потому я не испытал ни удивления, ни испуга. Равно как не счел нужным их симулировать, поскольку Барклай также был готов к этой встрече.

– А кто или что может мне помешать исправить недоработку Зоны, которая почему-то решила, что ты достоин прожить еще какое-то время? – осведомился в ответ Хомяков, плюхаясь в кресло напротив. Взведенный револьвер он при этом положил на колени, повернув его стволом ко мне.

– Никто не помешает! – огрызнулся я, подливая в стакан виски. Мне приходилось обслуживать себя левой рукой, поскольку правая у меня теперь отсутствовала. Вернее, пока отсутствовала, потому что время отращивать ее еще не настало. – И Зона тут совершенно ни при чем. Меня спасли мои люди, которые шли за мной и за вами по пятам. И которым я, хвала Всевышнему, успел отправить сигнал «SOS», прежде чем угодил под обвал… А твои люди, вместо того чтобы помочь калеке выбраться из канавы, стреляли ему в спину! Просто счастье, что их пули угодили мне в доспехи… Скоты! Горите вы все в аду, и чем быстрее это произойдет, тем лучше!

Последнее мое проклятье следовало считать тостом, который я сразу же подкрепил очередным глотком виски.

– И чего ты мешкаешь? – продолжил я, глядя то на Мангуста, то на его взведенное оружие. – Давай, стреляй, не тяни кота за яйца! Или ты решил продлить мои мучения, сначала уничтожив мои картины, а уже потом – меня? Валяй – режь, жги, круши, кромсай! Я знал, что ты вскоре здесь объявишься. И знал, зачем. Но раз уж мне от тебя не скрыться, то какой смысл оттягивать собственную смерть? В конце концов, я уже достаточно пожил и повидал, чтобы трястись за свою шкуру перед такой мразью, как ты!..

Выглядел я сейчас не так бодро, как в нашу прошлую встречу, перед походом на Зимовище. Культя и правое плечо у меня были забинтованы, левая рука подрагивала, лицо осунулось и побледнело, щеки впали, а взор лихорадочно блестел. Для полноты картины я даже сбросил несколько килограммов веса, дабы Хомяков видел, какие страдания я претерпел за последние двое суток. И тем сильнее потрепанный, мученический вид Барклая контрастировал со взыгравшей в нем гордостью. Да такой отчаянной, что едва Мангуст взглянул в мои безумные глаза, так сразу понял, что сегодня ему не удастся сломить меня, разрывая на клочки мои картины. Поэтому он даже не покосился на вход в галерею и предпочел не тратить время на отныне бесполезные угрозы.

– Полагаю, ты догадываешься, почему я не пустил тебе пулю в лоб прямо с порога, – сказал подручный Талермана, тоже решив сменить тактику нашего общения. Теперь вместо устрашения он беседовал со мной нарочито спокойно и в какой-то степени даже дружелюбно. – Все дело в твоей последней выходке, что ты намедни отчебучил. Я имею в виду проклятый Орден, который ты натравил вчера на свой крымский склад. Или будешь оправдываться, что это не твоих рук дело и что узловики выпотрошили его по ошибке?

Я ответил на обвинение Мангуста торжествующим пьяным смехом. Правда, смеялся недолго. И вскоре сорвался на кашель, поскольку не забывал о том, что нахожусь в ипостаси обессиленного страдальца.

– Оправдываться? – переспросил я, запив кашель глотком виски. – С чего бы вдруг, скажи на милость? Наоборот, я безумно горд тем, что прежде, чем издох, успел подложить вам и Тритону такую жирную свинью. В отместку за то, что вы втянули меня в свои грязные разборки! За твой шантаж! За моих Кандинского и Тропинина! Вот за это! – Я пошевелил забинтованной культей. – За те пули, которые твои люди выпустили мне в спину! За пулю, которую ты пока не выпустил, но уже ее для меня приготовил! Я отомстил всем вам так, как только смог, и эта мысль согревает меня на пороге смерти, не хуже моего бурбона! Вот вам мой прощальный подарок, чертовы интриганы! И не стоит благодарности! Теперь Тритон заплатит Ордену за «Шурфы» повторно, причем как за полноценные, а не за разряженные торпеды, а вы останетесь ни с чем! Так что можете подорвать себя с горя той взрывчаткой, какую отобрали у Тритона в ВВЦ…

– Что значит, он заплатит за торпеды во второй раз? Как это понимать? – насторожился Мангуст, заглатывая наживку, какую я скормил ему под видом хмельных откровений.

– Как слышал, так и понимай. – Я пожал плечами. – Твой враг планирует выкупить у Ордена «Шурфы» и уже сообщил о своем намерении Хантеру. И Савва не откажется, ведь Тритон, дабы избавить его от лишних подозрений, сознался ему, какой объект планирует разрушить. Против чего Командор не только не возражал, но даже дал на это добро. Потому что Химкинское Городище мешает в Москве не только Тритону, но и Священному Узлу.

– Откуда у тебя эти сведения?

– Из первых рук: от самого Хантера. Два часа назад он связывался со мной и расспрашивал о Тритоне, поскольку хотел понять, врет тот узловикам или нет.

– И что ты ответил Командору?

– Выдал ему всю правду, какая мне известна. Сказал, что Тритон – мутный и злопамятный тип, которого я по ряду причин выгнал со своего склада, но деньги у него водятся. И что его интересует Химкинское Городище, потому что кое-кто, связанный с ЦРУ, пытался недавно заманить Тритона с помощью этой информации в ловушку. И Тритон, при всей своей осторожности, едва не поддался на провокацию. Стало быть, все сказанное им может являться правдой.

– Погоди, ты сказал, это было всего два часа назад? – попросил уточнения Хомяков.

– Два, два с половиной… Но не больше трех, точно.

– Значит, Хантер, вполне вероятно, еще не дал Тритону окончательное согласие на продажу «Шурфов», так?

– Успел, не успел… Тебе-то что с того? Но, насколько я знаю Савву, он крайне настороженно относится к незнакомым людям. А особенно к тем, кто выпрашивает у него мощное оружие, пускай даже в обмен на деньги. Так что сутки, а то и парочку Командор себе на раздумья выделит.

– Зато тебе он доверяет, я прав?

– Мне – доверяет! И не шантажирует, как некоторые, а тем паче не стреляет мне в спину… – Я изображал пьяного и прикидывался, что не врубаюсь, куда клонит мой подобревший шантажист.

– А раз доверяет, – продолжал Мангуст, пропуская мое брюзжание мимо ушей, – значит, Хантер не станет долго раздумывать, если ты захочешь выкупить у него товар своего бывшего арендатора. Особенно, если скажешь, что, поразмыслив на досуге, решил использовать «Шурфы» сам. К примеру, для того чтобы обвалить подземные тоннели твоих конкурентов Питерцев. Савве это также понравится, ведь он давно на них зуб точит. И потому будет рад продать товар своему старому знакомому, нежели кому-то еще.

– А не пошел бы ты!.. – И я в подробностях объяснил этому хитрозадому дельцу, куда он мог бы идти вместе со своим коммерческим предложением. Хотя, наверное, Хомякову правильнее было бы сказать не «пошел», а «телепортировался». – Хрена с два ты еще раз втянешь старика Барклая в свои разборки! Лучше кончай меня прямо сейчас, пока я сытый, пьяный и довольный, чем после того, как лишусь своих денег, огребу новую кучу проблем и потеряю вторую руку или ногу!

– Будем считать, что ты бредишь, и я от тебя ничего подобного не слышал, – отмахнулся от моих оскорблений гость, продемонстрировав невиданное для него великодушие. – А сейчас, будь добр, заткни свой рот и помолчи пару минут, пока я объясню наши с тобой новые планы на будущее. Могу поспорить, они понравятся тебе гораздо больше прежних планов, которые, увы, не выгорели. В прошлый раз ты рисковал жизнью, лишился руки, получил пулю, возвратился буквально с того света и в итоге переиграл меня и Тритона. Что ж, я убедился, что ты на самом деле крутой парень, которого мне больше не запугать. Ну и пусть! Однако это не означает, что ты перестал быть для нас полезным. И поскольку рэкетом тебя теперь не пронять, давай попробуем иной способ сотрудничества. Что скажешь насчет комиссионных, которые ты получишь, если выкупишь у Ордена «Шурфы» для нас на свое имя? Выкупишь, разумеется, за наши, а не за свои деньги. Условия такие: мы платим ту же сумму, какую платит Тритон, плюс десять процентов твоих комиссионных. Если же ты по старой дружбе выторгуешь у Хантера товар за меньшую цену, разницу можешь оставить себе в качестве бонуса. Забирать товар из Цитадели мы отправимся с тобой под видом твоих людей. После сделки разбегаемся, и мы оставляем тебя и твой бизнес в покое. Обещаю. Но, конечно, если у нас все пройдет как по маслу, и ты не выкинешь никаких сюрпризов.

– У меня и в Зимовище все шло как по маслу! – проворчал я, подливая себе виски. – Это твои орлы облажались, засветившись раньше времени, и сорвали переговоры!

– Согласен, – не стал отпираться Мангуст. – Мы напортачили, поступили с тобой невежливо, и вот теперь в качестве искупления даем тебе возможность заработать хорошие деньги, сделав один-единственный звонок Хантеру. Ну, что скажешь: согласен или нет?

Взяв с коленей оружие, Хомяков не нацелил его мне в лоб, но и не сунул обратно в кобуру, а выжидающе поднял револьвер стволом вверх. Указательный палец гостя при этом лежал на спусковом крючке, красноречиво намекая, чем чреват для меня неправильный ответ. Примерно с минуту мы испытующе глядели друг другу в глаза, после чего я все-таки сдался и, кисло усмехнувшись, ответил:

– Пятнадцать процентов комиссионных и – по рукам.

– Не борзей! – Мангуст погрозил мне револьверным стволом, будто пальцем. – И десять процентов с такой суммы, в награду за один звонок Командору, уже чересчур крутой гонорар. К тому же ты, прощелыга, не упустишь возможность сбить цену и наварить на сделке как минимум еще столько же… Ладно, так тому и быть: двенадцать процентов! И лучше говори «да», а не то…

– Годится! – поспешил я согласиться и добавил: – Но учти: я начну переговоры с Хантером не раньше, чем увижу на своем счету всю сумму целиком. Печальный опыт работы с вашей шарашкиной конторой, знаешь ли, советует мне подстраховаться.

– Увидишь, – заверил меня деловой партнер и, плавно сняв револьвер с боевого взвода, вернул свою внушительную пушку в кобуру. – И очень скоро. Давай сюда свои банковские реквизиты. И следи за пополнением счета – полагаю, это произойдет еще до вечера…

Едва Мангуст удалился – или, правильнее сказать, улетучился, – утрясать финансовый вопрос, я сразу активировал персональный терминал связи Барклая. Мой выход в сеть стал сигналом для дежурившего на точке «Фугетта» Башки, который с утра сидел как на иголках, поскольку сегодня был его день. Лишь от мастерства Башки зависела дальнейшая судьба нашей авантюры, чей масштаб расширился до маленькой международной войны. Которая, впрочем, должна была не сегодня завтра подойти к концу независимо от того, выиграем мы ее или проиграем…

В истории любой войны за все существование человечества можно при желании под слоем грязи, крови и мертвых тел отыскать зерно иронии. Кто-то, во славу своего кроткого, миролюбивого бога, предает огню и мечу целые народы. Кто-то готов голыми руками растерзать ближнего лишь за то, что тот крестится двумя перстами, а не тремя, как диктует новая мода. Кто-то прививает отсталым народам прелести цивилизации штыками, пушками, а также иными методами, мало похожими на цивилизованные. Кто-то ради скорейшего достижения мира вынужден сбросить на вражеский город атомную бомбу и обратить в пепел тысячи стариков, женщин и детей. Кто-то в обмен на дешевую нефть берется с помощью танков и авианосцев объяснить ее хозяевам, насколько их нынешний государственный строй порочен и несправедлив. Кто-то, нацепив на себя венок миротворца, пытается пресечь гражданскую войну в соседней стране, уничтожая авиаударами одну из сторон конфликта…

Ну разве можно сдержать ухмылку, слыша, какие на самом деле светлые и благородные цели преследовал победитель, пляшущий на косточках своей жертвы! Давно отошли времена, когда для оправдания любого насилия было достаточно воскликнуть «Горе побежденным!», сняв тем самым с повестки дня сразу все неудобные вопросы. Нынче на дворе иная эпоха – эпоха всеобщего гуманизма! Вот почему сегодняшним волкам приходится предъявлять пойманным ягнятам более длинные и расплывчатые доводы:

«Ты виноват не в том, что хочется мне кушать, а в том, что ты, злодей, бодал других ягнят! Бодал, толкал, кусал, лягал, за что и пострадал!»

Теневые войны, которые я вел против своих врагов, не требовали от меня публичных оправданий, что, бесспорно, являлось выгодной стороной моей профессии. Но, как бы то ни было, и в моих действиях, при внимательном рассмотрении, тоже обнаруживалась ирония, о которой я упомянул выше.

Между мартовским днем, когда я помог Алмазному Мангусту вторгнуться в обитель Талермана, и настоящим моментом тянулся трехмесячный путь, извилистый и зыбкий. Это с моей подачи он был усеян десятками трупов, залит кровью и пролегал сквозь густой туман лжи и колючие дебри обмана. И что же находилось в финале этого проклятого пути? Наверняка некое эпохальное событие, размах которого будет соответствовать столь долгой и жестокой прелюдии?

Ничего подобного! В конце проторенной мною дороги был всего лишь миг и несколько беглых движений пальцев по клавиатуре. Пара секунд, какие потребовались Башке, чтобы ввести необходимые программные команды и бросить решающий вызов организации с претенциозным названием «Б.О.Г.И.». Только ради этих мгновений и затевалась моя война. И только ради них я принес в жертву совершенно непричастных к этой войне восьмерых праведников, торговца Барклая с его посредником Пистоном и телохранителями, отряд наемника Яхонта и беднягу курсанта Олега Шашкина, чье безобидное желание съездить с друзьями в Зону и пострелять по биомехам стало для него в итоге роковой ошибкой.

Комбинаторов Ведомства, которые организуют и проворачивают подобные аферы, можно считать в некотором смысле художниками. Разве что наше «творчество» строится по иным законам, далеким от законов драматургии. Не всегда развешанные нами по стенам ружья стреляют под занавес представления. Чаще случается так, что они и вовсе оказываются на поверку не ружьями, а чем-то таким, о чем ни актеры, ни зритель даже не догадывались. Если вообще в зале есть кому догадываться, поскольку большинство наших спектаклей проходит без зрителей и за плотно закрытым занавесом. Более камерного искусства, чем наше, представить себе трудно. Все наши сценические действа одноразовы и рассчитаны исключительно на актеров, многие из которых и не подозревают, что отыгрывают роль в какой-то пьесе. Но самое удивительное состоит в том, что финансирование этих элитарных, не предназначенных для публики постановок многократно превосходит бюджеты самых раскрученных голливудских блокбастеров!

Вот почему кульминация «Завещания Дядюшки», к какой я в итоге подвел, являла собой банальный технический момент, в ходе которого никто не произносил душещипательных монологов и вообще не проронил ни единого слова. Да и сама она, как я уже сказал, была смехотворно короткой и предельно простой.

Едва на счете Барклая, который мы превратили в ловушку, появилась обещанная мне сумма, как пальцы Башки тут же произвели на клавиатуре ряд мгновенных манипуляций. После чего нам осталось лишь сидеть и таращиться на мониторы, глядя, как на них мельтешат номера обнаруженных и взломанных нами счетов, количество средств на которых стремительно таяло. В то время как на нашем счете оно принялось скакать невероятными темпами, то возрастая до нескольких миллионов, то резко падая до жалких полутора-двух тысяч.

Наблюдать за чехардой чисел было бы чертовски скучно, не имей мы понятия, что за ней кроется. Но поскольку именно в эти минуты должно было окончательно решиться, завоевали мы успех или потерпели фиаско, я не мог оторваться от экрана, подобно болельщику во время острого момента футбольного матча.

Низвержение G.O.D.S. с вершины завоеванного ею на рынке катастроф олимпа напоминало пикирование самолета, у которого внезапно отказали сразу все двигатели. Вот эта компания еще гордо парит в поднебесье во всей своей красе и мощи, а спустя несколько минут от нее остается одно название. И «обломки», в виде дивизии безработных наемников, кое-какой недвижимости, долговых обязательств и ничем не обеспеченных акций. А также пустые банковские счета, чье содержимое вдруг испарилось с такой скоростью, что обслуживающие их клерки, наверное, не успели бы за это время выпить по чашечке кофе.

Но падение колосса происходило далеко за пределами Зоны. Мы же – все те, кто поставил ему подножку, – наблюдали за этим посредством скучных таблиц, которые отображала на наших мониторах «ХИППИ» – любимое детище Башки, пик его профессиональных достижений и одновременно – проклятье, которое едва не упекло своего создателя на всю оставшуюся жизнь в американскую тюрьму. «Хаос И Паника Пишут Историю» – так, помнится, расшифровал наш гений название своего оружия, которым он нечаянно прикончил, покалечил и отправил в больницы столько народу, сколько уместилось бы на четырех «Титаниках». И пусть сегодня виртуальный выстрел Башки не причинил никому смерти и увечий, а также не натворил разрушений, ущерб от него оказался в итоге колоссальным. Мы выбили из-под G.O.D.S. денежный фундамент, на котором она восседала, и оставили ее практически ни с чем.

Технология нашего злодейства, если перевести ее на доступный обывателю язык, была в целом несложной. Месяц назад, в мае, мне удалось выследить Мангуста, когда он, будучи в коротком отпуске вне Зоны, посещал на Мадейре свою жену и дочь. Намекнув ему, что Ведомство раскрыло убежище его семьи, я вынудил Хомякова запаниковать и заставить его жену замести кое-какие следы: аннулировать банковские счета, какие открыла на ее имя G.O.D.S. Во время процедуры аннулирования наши электронщики перехватили и отсеяли закодированные файлы, какими Елизавета Хомякова обменивалась с банками. Расшифровав коды, мы выяснили реквизиты банков, через которые проходили денежные каналы «гарантов», и получили представление о схемах их финансирования.

Но для обнаружения и разграбления счетов G.O.D.S. этого было недостаточно. Чтобы докопаться до ее закромов, нам требовалось гораздо больше информации. Закрытой, тщательно охраняемой информации, которую мне никто так легко не выдал бы. Я мог попытаться заполучить ее путем наименьших затрат и усилий, подкупив кого-либо из банковских сотрудников. Но, принимая во внимание размер добычи, на какую мы замахнулись, такой вариант выглядел чересчур ненадежным. Была высока вероятность, что подкупленный нами клерк подсунет нам ключи от совершенно посторонних счетов, а сам настучит на нас нашим врагам, чтобы получить еще одну солидную награду. Поэтому я выбрал самый надежный и в то же время самый трудный способ прикарманить капиталы «гарантов». А именно: решил заставить их перевести на мой счет крупную сумму и таким образом раскрыться самим.

«Затравочный» платеж как таковой был нам не нужен, поскольку мы охотились не за утиным перышком, а за всей уткой. Но от размера этого платежа зависело многое. Сотню-другую тысяч баксов «гаранты» могли без проблем снять с любого из множества своих мелких расходных счетов-«перышек», которые интересовали нас постольку-поскольку. А вот перевод действительно крупной суммы задействовал уже иные, более значительные банковские механизмы и активы. Отследив путь, которым она поступит к нам, электронные технологии Ведомства позволяли добраться до основных счетов плательщика, взломать и опустошить их. Мы не раз делали это прежде, мы могли сделать это и сегодня.

Существовала лишь одна загвоздка, чья величина, однако, превращала ее в непреодолимую с наскока преграду. Шантажировать такого монстра, как G.O.D.S., было совершенно нереально. И потому нам следовало поставить ее в такие условия, чтобы она сама добровольно и с радостью предложила мне свои деньги. Но как ее на это подвигнуть, когда за ней стоит еще более крупный монстр – мнительное ЦРУ? А тем более что благодаря Мангусту «гарантам» уже известно о работающем в Зоне комбинаторе Ведомства. Который только за тем сюда и прибыл, чтобы, говоря бандитским языком, раскрутить G.O.D.S. на бабло.

Неразрешимая задача? Возможно, для кого-то, но не для оперативников отдела «Гермес», съевших на этом поприще не одну собаку. Парадоксальный и оттого неочевидный для врага способ решения этой головоломки был сокрыт в ее условии. Ведь это я сам под видом собственной оплошности слил противнику информацию о том, что я и мои люди копаем под него яму. И теперь, когда главный враг «гарантов» в Зоне был четко обозначен, мне осталось лишь сменить обличье на нейтральное и сыграть на их страхе передо мной – коварным гением зловещего Ведомства.

О том, какой план я для этого разработал и реализовал, в подробностях рассказано выше. И в финале моей масштабной провокации добился того, чего хотел: втянутые в войну с мифическим Тритоном «гаранты» преподнесли мне свои деньги на блюдечке. В уплату за то, чтобы я поспособствовал их победе надо мной, выкупив у Ордена мой же собственный груз оружия!

Забавная шутка, не правда ли?

Все остальное было уже делом умной шпионской техники. Программы-диверсанты Ведомства при поддержке «ХИППИ» Башки рванули по обнаруженному платежному маршруту, будто стая свирепых, неистовых гончих. Утаить от них банковскую информацию было невозможно: они прогрызали брандмауэры и вытягивали из-за них все нужные им сведения. А вытянув, обнаруживали в них протоколы предыдущих коммерческих операций G.O.D.S., схемы, по которым они финансировались, и номера счетов, что при этом использовались. После чего наши зубастые ищейки мгновенно клонировались, дробились на новые стаи и мчались дальше уже не по одному пути, а по всем, какие они только что разнюхали. А в конце каждой такой дорожки вновь происходило клонирование и разделение сил, потому что там выискивались новые протоколы, содержащие новые, еще не известные нам стратегические данные.

Через несколько минут графический план нашей сетевой атаки напоминал дерево с развесистой и продолжающей разрастаться кроной. Нарытых нами в финансовой структуре G.O.D.S. счетов и фондов становилось все больше, а саму ее наводнили расплодившиеся в ней, как дрожжи, электронные шпионы. Денежные ручейки стекались отовсюду на наш счет-ловушку словно в воронку, затем снова делились и распределялись по другим счетам, пропускались через уймы фиктивных платежей и сделок, отмывались в давно обкатанных проектах и схемах, выстроенных Ведомством специально для этих целей.

Разумеется, с нами оперативно вступила в борьбу служба электронной безопасности компании. Однако благодаря хитрому алгоритму, по какому работали наши программы-взломщики, Башка пустил противников по ложному следу. То и дело им удавалось отрубить какую-либо ветку нашего ядовитого «анчара», но пока они в поте лица расправлялись с ней, мы успевали вырастить рядом две или три новых. Трудная и совершенно бестолковая работа. Образно говоря, запутавшись в сотнях мелких отростков, лесорубы не могли разглядеть сквозь их гущу ствол и срубить сразу все дерево.

По мере того как ветви делали свое гиблое дело, опустошая досуха питающий их источник, они отмирали. И чем дольше длилась эта вакханалия, тем меньше вырастало новых ветвей и больше исчезало старых. Древесная крона неумолимо редела, приближая момент, когда «гаранты» наконец-то обнаружат ствол и пойдут на нас в массированную контратаку.

Допустить подобное было никак нельзя. Скоординировав усилия, враг мог прорваться на нашу виртуальную территорию и устроить по горячим следам вендетту. Что, с учетом имеющихся в ЦРУ не менее продвинутых технологий, грозило подмочить нам сухой победный счет нынешнего матча. Пришлось выходить из игры чуть раньше финального свистка – полного выскребывания финансовых сусеков противника. И выходить, не раскланиваясь вежливо и помахивая рукой на прощанье, а оглушительно хлопнув дверью. Так, что при этом она вылетела вместе с косяком и прилегающей к нему частью стены…

На протяжении всей этой процедуры, или, если без экивоков, банального грабежа, мы с Башкой специально не поддерживали друг с другом связь. Чтобы всполошившиеся «гаранты» – а всполошились они явно не на шутку – не взломали ненароком сеть Барклая и не перехватили наши переговоры. Поэтому я понятия не имел, что произнес наш электронщик, когда активировал «ХИППИ» впервые с тех самых пор, как в 2055 году он вверг Америку в транспортный коллапс. Но мне почему-то казалось, что в этот момент Башка, злорадно посмеиваясь, изрек ключевой девиз своего беспутного прошлого. Девиз, который подходил и к его нынешней жизни, пускай формально он теперь состоял в рядах правильных парней:

– Хаос И Паника Пишут Историю!

Конечно, до американского кризиса сегодняшнее буйство «ХИППИ» и близко не дотягивало. Операция «Завещание Дядюшки» была строго секретной, и мы заметали за собой следы аккуратно, дабы не вызвать громкого общественного резонанса. Полное обрушение информационных систем произошло лишь в нескольких банках – тех, что оперировали основными активами G.O.D.S. Прочие банки, чьим клиентом она также числилась, отделались меньшим ущербом, но на три-четыре дня их работа была все же парализована. В общем, ничего такого, с чем мировая банковская система ранее не сталкивалась бы…

…Чего нельзя сказать о G.O.D.S., чья семилетняя история еще не видывала таких потрясений. И больше не увидит, поскольку с сегодняшнего дня на этой компании можно было ставить крест. Пока ЦРУ оправится от удара, на рынке катастроф, где прежде доминировали «гаранты», появится новый лидер. Свято место пусто не бывает, и те дельцы, которых они в свое время оставили за кормой, быстро вытеснят оттуда представителей обанкротившегося монстра.

Впрочем, в данную минуту политические последствия моей аферы меня не волновали. Операция «Завещание Дядюшки» завершилась, Барклай уходил в историю вместе с G.O.D.S., а значит, настало время подумать о спасении моей собственной шкуры. Отныне оставаться в «Ласточке» было небезопасно. Я просидел в ней до конца игры лишь потому, что в любую минуту здесь мог нарисоваться Мангуст, желающий лично проконтролировать, как я, получив деньги, связываюсь с Хантером и что ему при этом говорю. И если бы вдруг Хомяков не застал меня в мини-форте, он бы заподозрил неладное и разнес вдребезги сетевой терминал Барклая. Чего нельзя было допустить, поскольку с этой точки также велась атака на банковские серверы противника.

Мангуст не объявился ни перед переводом денег, ни в момент нашего налета на банки, и это было… нет, не хорошо, а, наоборот, чертовски плохо!

Возвратись он ко мне прежде, чем Башка объявил бой банкам, я бы запудрил гостю мозги, и он остался бы в неведении касательно того, что мы натворили. После чего мне нужно было лишь оглушить Хомякова и, пока тот валялся бы в отключке, бесследно испариться. Однако во время нашей диверсии он находился в штаб-квартире Талермана и потому наверняка был в курсе постигшего G.O.D.S. бедствия. И, что хуже всего, – знал, кого надо в этом винить. Так что пока он не вернулся сводить со мной счеты, я должен удрать отсюда в такое место, о котором ему неведомо и куда он поэтому не сможет телепортироваться.

Я не желал Мангусту смерти, поскольку все еще имел на него виды. Но если он не оставит мне выбора, хочешь не хочешь придется его прикончить. И, дабы избежать кровопролития, отныне нам категорически противопоказано встречаться до тех пор, пока я сам на это не соглашусь…

Быстрый путь отхода у меня имелся один: через подземный ход к тамбуру. В бетонном тоннеле у предусмотрительного Барклая были припасены велосипеды – редкие в Зоне транспортные средства, какие не интересовали оживляющий технику Узел. Верхом на велосипеде беглец из «Ласточки» мог достичь тамбура через пять-восемь минут. Лишь бы только на поверхности близ него все было спокойно. Вылезать из-под земли на глазах у враждебных сталкеров или перед мордами биомехов было не менее опасно, чем сталкиваться с разъяренным Хомяковым.

Наскоро облачившись в доспехи, я нагнулся, чтобы подобрать лежащий на бортике фонтана шлем, но когда выпрямился, мне в затылок уперлось нечто металлическое и похожее на пистолетный ствол. Догадка оказалась верной: это и был ствол. Только не пистолетный, а револьверный, о чем я догадался мгновением позже – когда внезапно возникший у меня за спиной хозяин оружия со мной заговорил.

– Так, значит, ты все это время работал на Тритона, сучий потрох! И вы с ним на пару блефовали, чтобы обанкротить нашего спонсора! Ловко придумано, Барклай! Особенно сцена со взаправдашним отрыванием руки! И какую же компенсацию выплатил тебе Тритон за то, что сделал тебя калекой?

Мангуст ошибся. И в том, что думал, будто все еще говорит с Барклаем, и в том, что не вышиб мне мозги сразу, как только телепортировался в мои апартаменты. Слишком высоко ценил я свою персону, чтобы дать прикончить себя так легко. А тем более когда знал о том, что желающий моей крови головорез может нарисоваться здесь в любую секунду.

Последний вопрос Хомякова остался без ответа, потому что в следующий миг справа от нас раздался шум. Негромкий – такой, какой издает, падая на пол, сорвавшаяся со стены декоративная панель. Нечто похожее произошло сейчас в пяти шагах от нас. Только там на пол упала не облицовка, а крышка от стенной ниши, где прежде дежурил в ожидании хозяйских приказов бот-официант. Который сегодня на своем посту отсутствовал, а вместо него в нише притаился Вектор.

Он прикрывал меня как раз на случай, если Мангуст станет мешать успешному завершению нашей операции. Принимая во внимание способ, каким он к нам наведывался, у Вектора был единственный шанс разделаться с Хомяковым: сидеть в засаде и наброситься на него, когда тот удостоверится, что в комнате, кроме Барклая, больше никого нет. Вектор так и поступил, благо я еще не успел отдать ему приказ покинуть убежище.

Вектору предстояло уходить из «Ласточки» вскоре после меня. Перед отступлением он должен был выжечь все здешнее оборудование электромагнитными минами, причем активировать их следовало лишь тогда, когда я открою вход в тоннель. И не раньше, потому что иначе нам пришлось бы сдвигать бронированные ворота в темноте при помощи ручной лебедки, а это отнимало время и было бы той еще морокой. Но теперь о тихом и незаметном отступлении пришлось забыть и делать все возможное, чтобы не пасть жертвами молниеносного убийцы.

Мангуст был феноменально быстр и проворен. Однако вынужденная приверженность к пороховому оружию столетней давности не пошла ему на пользу. Услыхав грохот и заметив справа какое-то движение, он отвел револьвер от моего затылка и не задумываясь выстрелил наугад в ту сторону. Но единственный вред, какой Хомяков нам этим причинил – оглушил меня на правое ухо своей громогласной пушкой. Пуля угодила в пустую нишу, в которой Вектора уже не было. Выскочив из нее, он перекатился по полу к следующему укрытию – мраморному парапету, являющемуся частью окружающего фонтан декоративного ансамбля.

Раньше поверх этого парапета стояли вазы с цветами, но во время нашего штурма «Ласточки» почти все они были разбиты пулями. Боты-ремонтники не умели заниматься озеленением и ваять из мрамора, но с заделкой в нем дыр справились неплохо. Треклятый Мангуст подпортил результат их труда, когда вторым своим выстрелом выщербил целый фрагмент ограждения, к счастью, вновь не попав в Вектора.

Памятуя о том, что я просил не убивать Хомякова, Вектор прикрепил к нашим ИПП подствольные многозарядные энергошокеры. В данный момент мой телохранитель не стрелял, а просто отвлек на себя внимание противника, позволяя мне его контратаковать. Я бы не справился с ним одной рукой, но мне было по силам помешать ему выстрелить до того, как к нам подоспеет Вектор. Мы помнили, что Мангуст способен испариться от нас в любое мгновение. И все же понадеялись, что втянем его в драку и не дадим ему настроиться на телепортацию и улизнуть.

Разворачиваться лицом к противнику означало потерять драгоценные мгновения. Я поступил проще. Оттолкнувшись изо всех сил ногой от бортика бассейна, я полетел спиной назад и, врезавшись в отвлекшегося на Вектора Мангуста, заставил его попятиться. Поскольку я успел нацепить доспехи, толчок получился жестким и достаточным для того, чтобы ошеломить Хомякова на пару секунд. За это время я как раз успею обернуться и двинуть ему в морду, пока он снова не нажал на спусковой крючок.

Не прекращая движения, я развернулся, одновременно занося руку для удара. Еще шаг, и я дотянусь до цели, а если повезет, отправлю Мангуста в нокдаун. Но когда мой кулак должен был столкнуться с его физиономией, той уже не было на линии атаки. Как не было передо мной и самого Хомякова, наглядно доказавшего нам: даже в условиях стресса он тратит на подготовку к телепортации не более секунды.

– Ложись! – кричит Вектор, и я без колебаний падаю ниц. Можно не доверять собственному инстинкту самосохранения, но советы этого человека лучше выполнять беспрекословно.

Мы не видим Мангуста, потому что он еще не вернулся в комнату, но чутье подсказывает Вектору, где это случится. Едва противник исчез, как он отскочил от парапета к стене и взял на прицел позицию, где до этого отсиживался. По мнению «мизантропа», Хомяков нарисуется прямо перед ним, дабы атаковать с тыла прячущегося за ограждением врага. Нарисуется и тут же сам получит удар в спину, ведь враг предугадывает его действия почти с той же скоростью, с какой он исчезает на ровном месте. Эта способность также делала Мангуста боевым математиком, подобным Вектору, только первый чертил в пространстве куда более сложные геометрические модели. Впрочем, это отнюдь не означало, что второй не сумеет в них разобраться.

– За фонтан! – вновь понукает меня Вектор. В эту минуту я – не его босс, а всего лишь член решаемого им уравнения. И потому не стоит усложнять напарнику задачу, действуя ему наперекор.

Пока я перекатами возвращаюсь к бортику фонтана, за парапетом происходит короткая, но яростная стычка. Хомяков действительно возникает из пустоты там, где предвидел «мизантроп», что лишний раз доказывает его невероятную прозорливость. Между появлением Мангуста и выстрелом, который он делает по бывшей позиции врага, почти нет паузы. Если бы Вектор не убрался оттуда, то получил бы пулю промеж лопаток с расстояния в два шага. Выпущенному им снаряду энергошокера лететь до цели всего на шаг дальше, но Вектору тоже не везет, и он мажет. На сей раз хитрый Мангуст телепортируется иным манером: не стоит в стрелковой стойке, а буквально выпрыгивает из гиперпространства и в стремительном движении палит по парапету.

Следующая пуля Хомякова должна предназначаться мне. Она проносится над тем местом, где я намеревался заехать одноглазому ублюдку в зубы, и, не найдя достойной жертвы, бездарно дырявит стену. Неподалеку от свежей пулевой пробоины в облицовку врезается второй снаряд Вектора. Этот его выстрел был сделан как положено, и сражайся мы с Мангустом по спортивным правилам, он уже лежал бы парализованный на полу с прилепившейся к спине шоковой капсулой. Но Хомяков, подобно нам, не любит честный бой и успевает телепортироваться из комнаты за миг до того, как ему следовало проиграть.

Ушлый мерзавец, кажется, определил для себя верную тактику боя и сейчас начнет изводить нас подобными кульбитами. Это чую не только я, но и Вектор. Но у него, в отличие от меня, план ответных действий созревает в голове всего за полсекунды.

– В фонтан! – командует «мизантроп», перепрыгивая через парапет и устремляясь в центр комнаты. – Спина к спине!

Ага, понятно! Я вскакиваю на ноги и перемахиваю через бортик бассейна одновременно с напарником. Сам фонтан отключен, но на дне у него плещется вода. Ее примерно по щиколотку, и она нам не мешает. И скульптура в центре бассейна тоже не мешает, поскольку нам без разницы, прижиматься лопатками к ней или друг к другу. Главное, мы вовремя заняли стратегическую позицию и теперь можем держать под наблюдением всю комнату. Для боя с несколькими противниками такая тактика выглядела бы самоубийственной. Но в схватке с одиночкой, способным с успехом атаковать нас со всех направлений, это была, пожалуй, наиболее оптимальная защита.

На этот раз Мангуст появляется в моем секторе обстрела, рядом с тем местом, откуда я только что удрал. Вероятно, убийца планирует нападать на нас по очереди, но сейчас он не спешит и не открывает огонь с ходу. Выскочив из пустоты с револьвером на изготовку, Хомяков окидывает мимолетным взглядом помещение, видит, что мы перегруппировались и что прикончить меня сейчас не удастся, он в момент, когда я стреляю в него из энергошокера, снова ныряет в пустоту.

Где он появится в следующий раз, неизвестно даже Вектору. Но оба мы вычислили, что паузы между наскоками Мангуста длятся не больше пяти секунд и что мы так или иначе проигрываем ему в скорости. Нас – двое, мы отлично подготовлены, и тем не менее нам никак не удается отыграть у противника инициативу. Вдобавок мне приходится воевать одной рукой (не важно, что левой – я одинаково владею обеими, ведь иногда мне доводилось притворяться левшой), что сказывается на моей боеспособности.

Досрочный подрыв электромагнитных мин тоже ничего не даст, хотя при ином раскладе это здорово бы нам помогло. Погасив в «Ласточке» свет, мы сделали бы Мангуста слепым, поскольку у него, подобно мне, нет импланта ночного видения. Зато у Вектора таковой есть! И он влепил бы шоковую капсулу во вражью задницу до того, как сунувшийся в темную комнату Хомяков сообразил бы, что тут стряслось… Проблема в том, что наши походные ранцы и штатные ИПП были еще утром приторочены к велосипедам и сейчас дожидались нас за воротами тоннеля. А с Мангустом мы воевали обычными пушками, взятыми из арсенала Барклая. Которые, будучи незащищенными от электромагнитного импульса, неминуемо выйдут из строя. И тогда нам придется совершить невозможное: добежать безоружными во мраке до ворот тоннеля и открыть их вручную, уповая на то, что за три-четыре минуты, которые на это уйдут, Хомяков не перехватит нас возле лебедки и не пристрелит…

Короче, куда ни кинь, всюду клин. Кому-то сегодня в любом случае предстоит умереть: или нам, или Хомякову. И как бы ни хотелось мне сохранить ему жизнь, жертвовать ради него своими жизнями было глупо и непрактично…

– Насмерть! – приказываю я Вектору после того, как он тоже выстрелил из энергошокера по промелькнувшему перед ним Мангусту, и тоже безрезультатно.

Пояснять приказ не нужно. «Мизантроп» отлично знает, кого я только что приговорил к смерти. И уже через секунду оба мы жмем на спусковые сенсоры не энергошокеров, а ИПП. И сеем окрест себя веером очереди, потому что только ураганом пуль мы можем поразить мельтешащую то тут, то там неуловимую цель.

Игры закончились, и теперь Мангусту однозначно не увернуться. Мы создаем пулевой заслон, пока его нет в комнате, и когда он опять в ней появится, неминуемо напорется на наш заградительный огонь. Задерживаться в том месте, куда Хомяков постоянно убегает, ему невыгодно. За время его долгого отсутствия мы можем сменить позицию, и ему опять потребуется проводить рискованную рекогносцировку. Вот почему я почти не сомневаюсь, что следующий его мимолетный визит также состоится спустя считаные секунды.

Я не ошибаюсь во времени. И все-таки мой прогноз верен лишь наполовину, поскольку мы допускаем фатальный просчет в тактике. Но как нам было не просчитаться, если наш противник, почуяв, что мы ему готовим, выкидывает действительно неожиданный фортель! Подозревая, что Мангуст станет стрелять в нас из-за парапета, мы представить себе не могли, что он натуральным образом свалится на нас с потолка!

Вообще-то, поначалу Хомяков не собирался падать нам на головы. Его коварный замысел состоял в другом. Проделав ловкую, почти акробатическую телепортацию на фонтанную скульптуру, одноглазый «циркач» собирался закрепиться на венчающей ее чаше. И, заняв устойчивую позицию, всадить в каждого из нас сверху по кусочку свинца. А мы, стреляя по стенам, так и не узнали бы, откуда вдруг обрушилась на нас смерть.

Однако гениальную задумку Мангуста сорвало одно непредвиденное обстоятельство. На «ощупь» скульптура оказалась более хрупкой, нежели на взгляд. И когда ей на верхушку вдруг откуда ни возьмись свалился восьмидесятикилограммовый сюрприз, это для нее было уже слишком. Чаша раскололась пополам, и Хомяков, не успев даже прицелиться, срывается с фонтана и летит вниз.

Дабы не грохнуться на пол, он пытается ухватиться в падении за выступающие части сооружения, но все они в итоге тоже обламываются под его весом. В конце концов, опростоволосившийся прыгун просто-напросто обрушивает всю скульптуру, заставив ее рассыпаться на несколько крупных обломков, с грохотом упавших в бассейн…

Мы инстинктивно шарахнулись в стороны, но все равно заработали по нескольку ощутимых ударов мраморными глыбами. Самая крупная из них съездила Вектора по горбушке, а другая, чуть поменьше, упала мне на плечо покалеченной руки. Доспехи уберегли нас от травм, но на ногах мы уже не устояли. Правда, «мизантроп» все же изловчился перекувыркнуться через бортик и упасть на сухой пол. Я же, поскользнувшись, не дотянул до края бассейна и вдобавок ко всем ушибам ударился грудью об ограждение.

Легче всех по закону подлости отделался зачинщик сего безобразия, который увернулся от обвала, даже не намокнув. В момент, когда фонтан обратился в обломки, но еще не обрушился, этот шустрик вновь растворился в воздухе. И вернулся в комнату сразу после того, как мы, травмированные камнями, были сбиты с ног, еще толком не разобравшись, в чем дело.

Прежде чем Хомяков опять улетучился, он успел сделать два выстрела. И оба они достались Вектору, в котором наш противник видел первостепенную угрозу. Поэтому и стрелял навскидку, практически в ковбойском стиле, ибо знал: в схватке с таким матерым головорезом нельзя медлить ни секунды.

Возможно, как раз секунды и не хватило Вектору, чтобы выйти из этого скоротечного поединка победителем. Он предпринял все, на что был способен, лежа на полу в пяти шагах от взявшего его на мушку Мангуста. Резко перекатившись влево, «мизантроп» выпустил во врага короткую очередь сразу, как только снова перевернулся вверх лицом. Но верткая цель пригнулась, упав на одно колено, и все предназначенные ей пули ушли в потолок. Выстрелить во второй раз Хомяков противнику уже не позволил. Отчаянно уходя с линии огня, Вектор сделал еще один перекат, в ходе которого его и подстрелили.

Два оглушительных револьверных выстрела бабахнули без паузы, один за одним. Я в это время переваливался через бортик бассейна, намереваясь оттуда поддержать напарника огнем, поэтому не заметил, прикончил его Мангуст или только ранил. Но тот факт, что после револьвера «Шторм» больше не выстрелил, говорил о многом. И в частности о том, что теперь мне придется воевать за двоих. Что с моей одной рукой было нереально так же, как спортсмену-инвалиду – победить на Олимпийских играх у полноценных мастеров спорта.

Однорукий оборотень против одноглазого прыгуна через пространство… Занятное противостояние для финального боя моей многогрешной жизни. Да уж, тут будет над чем посмеяться после смерти мне и моим соседям по раскаленной адской сковородке!

Хомяков опять исчез, а я, сменив почти пустой автоматный магазин на полный, отступил к стене и взял оружие на изготовку. Пытаться вступать с противником в переговоры поздно – он вкусил нашей крови и теперь не успокоится, пока не перегрызет и мою глотку. Но дешево продавать свою жизнь я не собирался. Потому, что понимал: наши торги с Мангустом еще не закончены, и окончательная цена за мою голову еще не названа. И может статься так, что в итоге у него не окажется при себе нужной суммы, чтобы выкупить понравившийся ему товар.

Со своей позиции я видел лишь судорожно дергающиеся ноги Вектора, которого загораживал от меня бортик фонтана. Судя по всему, «мизантроп» был еще жив и пытался встать, не желая смириться с тем, что так быстро вышел из игры. Только ничего у него, к несчастью, не получалось. И даже мимолетного взгляда на его потуги хватало, чтобы понять: чудо не свершится, и он больше ничем не сможет мне помочь.

И тем не менее у Вектора все-таки хватило сил подать голос и прохрипеть:

– Мангуст!.. Шесть пуль!.. Перезарядка!.. Ванная!..

Это прозвучало не как предсмертный крик, а как четкая инструкция, похожая на те, какие Вектор давал мне в ходе боя…

Дьявольщина! Да ведь это и есть инструкция! Возможный вариант решения задачи, какую наш математик не сумел закончить и потому поручал это дело мне! И я вполне способен понять ход его гениальной мысли по ключевым подсказкам, которые он, превозмогая боль, сейчас произнес!

(В револьвере у Хомякова шесть патронов, и последние два из них он только что истратил на Вектора. Значит, сейчас наш враг перезаряжает оружие и на сей раз будет отсутствовать в комнате дольше пяти секунд. Но почему именно ванная?..)

Да какая разница! Инструкция получена, и надо действовать незамедлительно! Тем более что иного стратегического плана у меня так и так нет.

Не опуская автомат, я бросаюсь к двери в ванную – той самой двери, которой пять дней назад Хомяков расквасил мне нос. Чтобы открыть ее, калеке вроде меня приходится зажимать автомат под мышкой правой культи и левой рукой хвататься за дверную ручку…

(Ванная! Место, которое Мангуст знает в «Ласточке» лучше всего… А не сюда ли он телепортируется, когда исчезает из зала? Будь я на его месте и обладай таким же талантом, как мне было бы удобнее всего вести бой? Да уж точно не возвращаться всякий раз в Москву, чтобы через пять секунд снова переноситься в Чернобыль! Ведь на телепортацию Хомяков также тратит энергию, расход которой напрямую зависит от преодоленного расстояния. И в жарком бою, когда нужно всячески беречь силы, Мангусту гораздо проще прыгнуть за стенку, в соседнюю комнату, чем куда-то еще. Тем более что ему отлично известно, что за стенкой безопасно…)

Я снова перехватываю «Шторм» левой рукой еще до того, как дверь распахивается, и вваливаюсь в ванную, держа палец на спусковом сенсоре. Если Вектор ошибся и противника здесь нет, я добровольно загоняю себя в ловушку, поскольку Хомяков, вернувшись в комнату, заблокирует меня тут, как в муху – в бутылке. И никуда я отсюда уже не денусь, ибо ни окон, ни других дверей в ванной нет.

Чертов математик не ошибся! Мангуст действительно переводит дух и перезаряжает оружие там, куда Вектор меня отправил! Одноглазый мерзавец стоит в дальнем углу ванной, поставив одну ногу на унитаз, и в момент моего появления как раз закрывает снаряженный новыми патронами револьверный барабан. Выброшенные из него стреляные гильзы упали на унитазную крышку и скатываются на пол, словно разбегающиеся от Хомякова, мелкие биомехи-мозгоклюи. Он наверняка услышал мои шаги под дверью. Но не стал тут же перемещаться в зал, а решил сначала закончить перезарядку – надо думать, побоялся предстать передо мной и, возможно, выжившим Вектором с неготовым к стрельбе оружием. Как поступит Мангуст в следующее мгновение – исчезнет или сначала выстрелит в меня, – трудно сказать. Однако нет смысла ждать следующего мгновения. И я жму на спусковой сенсор в тот же миг, как на вражеском револьвере клацает защелка закрывшегося барабана…

Я опять опаздываю! Моя очередь крошит настенный кафель и разбивает унитазный бачок, и только! Такое впечатление, что Мангуст измеряет время не секундами, а их сотыми долями! И успевает исчезнуть, когда я уже не сомневаюсь, что попал в него!

Немыслимое, прямо-таки сверхчеловеческое везение!

Нервы мои не выдерживают, и я с громкой бранью выскакиваю обратно в комнату, торопясь укрыться, пока мне между лопаток не прилетела хомяковская пуля. Выскакиваю, падаю на пол и качусь назад, к бортику бассейна, поскольку лишь там у меня есть шанс получить хоть какую-то защиту…

Однако револьверного грома почему-то не слышно. Я резко оборачиваюсь, будучи уверенным, что враг уже стоит позади меня и целится мне в затылок… Опять промашка! Ни за спиной, ни с флангов никого нет. И спустя пять секунд – никого. И через десять секунд…

Пятнадцать…

Двадцать…

Как пить дать ловушка! Мангуст увидел раненого и неспособного сопротивляться Вектора и решил сбавить темп, поскольку в одиночку я для него легкий противник. И теперь он засел в укрытии и ждет, когда я, успокоенный тишиной, поднимусь в полный рост, чтобы одним прицельным выстрелом вышибить мне мозги.

Черта с два я поддамся на провокацию! Но разведать обстановку все-таки нелишне, и я аккуратно, не вставая, выкатываюсь из-за укрытия, будучи готовым стрелять при первом же подозрительном шевелении…

…И замечаю распластанное на полу у входа в апартаменты тело! Это не Вектор, поскольку он по-прежнему лежит возле фонтана, не сдвинувшись с места ни на метр. А стало быть, я смотрю на нашего противника, так как сейчас в «Ласточке» никого другого нет и быть не может.

Как интересно! Это что, грубая уловка в стиле «охотящаяся на ворон лисица прикидывается мертвой»? Крайне сомнительно. Я и так уже напуган до икоты, поэтому мне ничего не стоит сначала расстрелять притворщика издали и только затем подходить к нему. Слишком неудачный трюк выбрал Мангуст, способный обвести меня вокруг пальца с помощью множества других, куда менее рискованных фокусов. Да и выпавший у него из руки револьвер валяется далековато от тела. По крайней мере, быстро дотянуться до него у Хомякова вряд ли получится.

Пожалуй, стоит дерзнуть проверить, что случилось с нашим неуловимым противником. В конце концов, хоть пойди я к нему, хоть продолжай отсиживаться в обороне, все равно он так или иначе до меня доберется.

Удерживая на прицеле не Мангуста, а его револьвер, к которому он мог внезапно телепортироваться, я осторожными, неторопливыми шагами направился опять-таки не к противнику, а к его оружию. И в итоге добрался до него без приключений. После чего подобрал антикварную пушку, поместил ее в контактный зажим у себя на доспехах и, ощутив новый прилив уверенности, двинул уже непосредственно к Мангусту. Само собой, ни на миг не сводя с него ствол «Шторма».

Хомяков лежал навзничь, раскинув руки и не шевелясь. Его единственное веко было закрыто, и на мое приближение «притворщик» не отреагировал, лишний раз подтвердив, что мои подозрения ошибочны. Осталось лишь уточнить, мертв он или нет, поскольку определить это на глаз было трудно.

Однако, прежде чем вынести Мангусту окончательный диагноз, я заметил нечто весьма любопытное. Такое, что даже в первый момент не сообразил, на что же я гляжу. Зато, когда сообразил, вмиг нашел ответ на вопрос, какая напасть превратила нашего врага из невероятного живчика в неподвижное тело.

Мои пули! Не все, поскольку большинство их осталось в стене ванной, а только первые семь, которые все-таки настигли Хомякова до того, как он телепортировался. Но удивительно было не это, а то, каким образом они в него вошли! Ничего подобного я в своей жизни отродясь не встречал, могу поклясться! Первая пуля угодила Мангусту в печень, но, успев углубиться в тело лишь на свою длину, остановилась. И теперь ее тыльная сторона напоминала шляпку гвоздя, вбитого в плоть и там оставленного. Со второй пулей случилось то же самое, только она попала в правую часть груди и выступала наружу на пару миллиметров выше. Третья торчала рядом с ключичной костью, войдя под кожу примерно на две трети. Четвертая, пятая, шестая и седьмая находились соответственно чуть правее гортани, в нижней губе, под левым глазом и неподалеку от левого виска. Последняя из них задела череп по касательной и сидела в коже, словно заноза. Прочие, скажем так, проколовшие лицо и шею пули, вероятно, достали до трахеи, десны и скулы, но вряд ли нанесли им серьезный вред. По крайней мере, я не заметил в местах их попаданий каких-либо подкожных повреждений и сильного кровотечения.

Мангуст был жив, но находился в полной отключке, поскольку наверняка ощутил за миг до перемещения удар угодившей в него автоматной очереди. А вот для объяснения последующего феномена моих познаний в физике уже недоставало. Что стало с кинетической энергией летящих пуль, которая воздействовала на них и на человека в момент телепортации? Была ли эта энергия полностью поглощена аномальной силой, что вынесла Хомякова из-под огня, или перенаправлена куда-то в иное место? Понятия не имею. Но факт оставался фактом: пули, которые при обычных условиях прошили бы жертву насквозь, все до единой остановились, едва успев воткнуться в плоть. И если не считать этих неглубоких проникающих ранений – сущих царапин для Мангуста, – единственное повреждение, какое я ему нанес, было оглушающим ударом от первых двух или трех пуль, вошедших в тело глубже остальных.

В отличие от погибшего в Зимовище Барклая, чье везение было лишь инсценировкой, Мангусту сегодня удача благоволила по-настоящему. Случайно не добив его в ванной, сейчас я уже не мог его умертвить. Не имел такого права. Какую бы ненависть ни испытывал этот человек ко мне и Ведомству, он был нам нужен. А стало быть, время умирать для него еще не пришло.

Поставив энергошокер на малую мощность, я влепил поверженному противнику для острастки парализующий заряд, дабы Хомяков, очнувшись, не смог пошевелить ни рукой, ни ногой. После чего ему останется либо отлеживаться здесь, либо телепортироваться на «Альтитуду», но в ближайший час, пока у него не пройдет паралич, он мне не помеха. А за час я успею слинять так далеко отсюда, что Мангуст гарантированно собьется с моего следа.

Я-то успею, а вот Вектор – нет…

Когда я подошел к нему, он был уже мертв и глядел в потолок мутными, остекленевшими глазами. Издалека и вовсе казалось, что он не умер, а всего лишь погружен в глубокие раздумья, как будто решая в уме заковыристую математическую задачку. И лишь растекшаяся под «мизантропом» лужа крови говорила о том, что это впечатление обманчиво.

Крови было много. Мангуст стрелял навскидку, но попал очень удачно. Одна из пуль угодила Вектору в ногу и, по всем признакам, перебила бедренную артерию. Вторая разорвала левую сторону шеи и тоже задела артерию, только сонную. Оперативник скончался всего за пару минут от сильной кровопотери, которую не остановили бы никакие, даже самые продвинутые импланты.

Впрочем, это был не самый худший в нашей ситуации конец. Когда таким ветеранам, с огромным послужным списком заслуг перед родиной, приходится умирать долго и в муках, это, на мой взгляд, несправедливо. Я глядел на мертвого Вектора так же, как когда-то смотрел на умирающего Астата, и уже ничем не мог ему помочь. Все, что мне оставалось, – это лишь сожалеть о том, что лучшему сотруднику спецотдела «Мизантроп» и человеку, ставшему легендой Ведомства, не посчастливилось дожить до отставки и что погиб он именно под моим командованием. Погиб, но успел с блеском решить финальное и, пожалуй, самое неординарное тактическое уравнение в своей жизни.

Очередная, не первая и не последняя, смерть на боевом посту, о которой даже в Ведомстве будут знать немногие, а за его пределами она подавно останется безвестной…

Хоронить героя у меня не было ни времени, ни возможности, так что пришлось подвергнуть его ускоренной полевой кремации. Которая являлась, увы, не отданием посмертных почестей, а банальной служебной необходимостью. Мертвый оперативник Ведомства – это ведь не обычный покойник, а прежде всего компрометирующая улика, от какой желательно избавиться. И чем скорее, тем лучше. Поэтому я, закрыв Вектору глаза, утащил его в холл, где и обратил труп в пепел при помощи плазменной гранаты. Безо всяких прощальных речей и церемоний, в коих павшие солдаты невидимого фронта отродясь не нуждались. Для таких, как мы, лишь тихая, незаметная смерть считается высшей боевой доблестью. Только унося в могилу все свои тайны, включая тайну собственной личности, шпион остается до конца верен своим профессиональным принципам, главным из которых является строжайшая секретность. Та, что непроглядным туманом окутывает наши жизни и не позволяет нам занять свое законное место в истории государства, какому мы незримо служим на протяжении долгих лет…

Прежде чем выжечь оборудование электромагнитными минами и покинуть мини-форт, мне оставалось сделать еще одно дело. Нетрудное, но такое же важное, как и прочие мои сегодняшние дела. Подойдя ко все еще пребывающему в отключке Мангусту, я вынул из своего кармана свернутый вчетверо лист бумаги и подоткнул его под бандану Хомякова, аккурат над отсутствующим глазом. Так, чтобы очнувшись, он сразу обнаружил мое послание, на внешней стороне которого было помечено: «Хомякову Геннадию от Трюфеля. После прочтения уничтожить». Затем сунул ему в руку незажженную осветительную шашку – на случай, если он захочет прочесть письмо до того, как телепортируется отсюда, – и, окинув апартаменты прощальным взглядом, направился в подвал, к подземному ходу.

Еще полчаса, и фигура Барклая окончательно сойдет с политической арены Пятизонья, сгинув без вести для всех своих прислужников, деловых партнеров и забарьерных покровителей. Операция «Завещание Дядюшки» тоже была завершена. Но ее окончание автоматически стало началом другой операции – «Блудные Дети», подготовкой к которой я занялся еще до того, как пустил по миру G.O.D.S.

Именно о «блудных детях» и говорилось в этом послании, приготовленном мною загодя как раз на случай, если нам повезет не убить Мангуста, а лишь вырубить его. Письмо было коротким, и потому мне не составит труда процитировать его здесь целиком:

«Будь осторожен! Ваши с Умником покровители полностью разорены и больше не смогут спонсировать ваш проект. А также выделять деньги твоей семье. Поэтому, дабы Умник не перепродал свои разработки кому-то еще (например, мне – человеку, у которого появились деньги на то, чтобы их купить), он, скорее всего, будет либо похищен и вывезен из Зоны, либо попросту ликвидирован. Не исключено, что вместе с тобой и твоими близкими, поскольку им тоже о многом известно.

Однако у тебя еще есть время всех их спасти. Избавьтесь с помощью ваших подручных биомехов Гордиев от всех опекунов, пока они не избавились от вас. Как только устраните проблему и будете готовы к деловым переговорам, дай мне об этом знать, облив белой краской верхушку самого высокого крана из тех, что уцелели в грузовом порту на восточном берегу Химкинского водохранилища.

Сделай так, и вам будут прощены все ваши противозаконные действия, включая сотрудничество с иностранной разведкой. А о жене и ребенке не беспокойся. Ты защитишь Умника, а я защищу твою семью от тех, кому ты доверил ее безопасность сегодня. И впредь не позволю, чтобы эти люди когда-нибудь до вас добрались. Ты знаешь, что у нас есть для этого все средства и возможности.

Действуй. Встретимся спустя сутки после того, как ты подашь сигнал, на том же самом месте, где в марте сего года я поймал золотую рыбку с алмазной чешуей и снова отпустил ее в море. Приду один, но мой грозный папочка будет в курсе, куда я отправился, так что не советую устраивать мне каверзы.

До встречи!

Твой самый полезный с этой минуты друг Трюфель»…

Был ли я уверен в том, что Мангуст последует моему совету и что следующая наша встреча обойдется без кровопролития? Пожалуй, да, поскольку и Хомяков, и его босс Давид Талерман – разумные люди. И оба они быстро поймут, что после кончины G.O.D.S. им больше некуда податься в Зоне, кроме как под крылышко готового их приютить, накормить и обогреть Ведомства…

Эпилог

Мы сидели за столом в одной из лабораторий захваченного Давидом Талерманом военно-научного полигона «Альтитуда», пили кофе и разговаривали. Над головами у нас возвышалась черная громада Химкинского Городища, а под полом нашей комнаты располагались еще восемь подземных ярусов, столь же гигантских и пустынных, как тот, на котором мы сейчас присутствовали. На самом нижнем из них была сокрыта святая святых Умника: сверхмощный генератор «Кладезь» – будущий источник питания Исгора. И по совместительству – гиперпространственная катапульта, с помощью которой Мангуст беспрепятственно телепортируется в любую точку Пятизонья, какую ему заблагорассудится.

А вокруг полигона и внутри него сновали боты-мигранты Гордии, способные по приказу Талермана растерзать кого угодно. Включая, разумеется, и меня – парламентера Ведомства. Но я избежал подобной участи, а вот «гаранты», что еще три дня назад расхаживали по «Альтитуде» как хозяева, ныне, похоже, пали все до одного от щупалец взращенных Умником монстров. Иными словами, стали очередными и, как хотелось надеяться, последними жертвами развязанной мною и мною же завершенной войны за Исгор.

На «Альтитуде» нас было всего трое: нынешний единоличный хозяин полигона, его единственный выживший подручный и я – гость, нахально набивавшийся к ним в покровители, поскольку сегодня это перспективное местечко стало вакантным. Никто из присутствующих не питал дружеских симпатий к другим участникам переговоров. Талерман избавил Хомякова от его «алмазного» проклятия, сделав так, что теперь он мог встречаться за Барьером со своей семьей, но взамен фактически поработил его, приковав к «Кладезю» незримыми аномальными кандалами. За что Мангуст был одновременно и благодарен Умнику, и до смерти его ненавидел. Так же, как меня, ведь я поступал с Мангустом аналогичным образом: тоже предлагал облегчить ему жизнь в обмен на его уникальные таланты, от которых он вот уже много лет жаждал избавиться. Без них Хомяков не представлял для нас с Давидом никакой ценности, с чем он, впрочем, давно смирился и воспринимал это как должное.

Талерман плевать хотел на недовольство своего привилегированного раба Мангуста. Зато Умника напрягал человек из Ведомства, который, в отличие от действовавших в Зоне на птичьих правах «гарантов», предъявлял ему жесткий ультиматум: или взаимовыгодное сотрудничество с нашими спецслужбами, или завтра на Исгор посыплются авиабомбы и ракеты. Давид уже имел неудачный опыт работы с родимой военщиной. Его не тянуло вновь связываться с ней, ведь он знал, что на самом деле кроется за моими посулами. Талерман предчувствовал – и не без оснований, – что мы, пользуясь его безвыходным положением, закабаляем его так же, как он закабалил своего одноглазого подручного. В связи с чем дважды порабощенный Хомяков, не исключено, втайне злорадствовал и считал постигшую Умника участь расплатой за то, что он три месяца назад сделал с Мангустом.

Меня натянутость в наших отношениях тяготила меньше всех. Я не был в глазах этих людей конченым злодеем и шантажистом. Сегодня им, как воздух, требовался богатый и влиятельный покровитель, и я предлагал им единственный законный выход из тупика. Ну а то, что их не устраивала кандидатура спонсора, ничего не попишешь! В здешних краях демократические принципы непопулярны, и правила тут диктует тот, у кого потом хватит сил защитить свою власть от посягательств конкурентов. За моей спиной стояла как раз такая сила, пусть даже в Зоне ее влияние было не столь велико, как за Барьером. И в данный момент мое слово весило гораздо больше возражений, которые Талерман не высказал вслух. Но они отчетливо читались у него на лице…

– Вы правильно меня расслышали: полная амнистия, а также официально заверенная легитимность, которая оградит вас и ваш Исгор от любых штурмов и бомбардировок, – подтвердил я свое озвученное ранее предложение. – Могу дать вам гарантию, что ваши заигрывания с ЦРУ будут забыты, и вы не ощутите никаких перебоев с финансированием.

– …И эти деньги, как следует понимать, вы будете выделять нам из тех трофейных средств, что были выкачаны вами со счетов G.O.D.S., – закончил за мной Умник.

– Ума не приложу, о чем вы толкуете, – не изменившись в лице, слукавил я. – Да это вас и не касается. Я ведь не спрашиваю вас, куда вдруг испарилась ваша прежняя охрана, поскольку в приличном обществе не принято задавать подобные вопросы. Ваши маленькие деловые секреты не станут беспокоить меня до тех пор, пока они не войдут в противоречие с моими интересами. Если хотите, можете даже завести в Зоне побочный бизнес и зарабатывать себе прибавку к пенсии – ваше право. Главное, чтобы при этом не страдало наше общее предприятие. Не страдало, а также не привлекало к себе до поры до времени лишнее внимание.

– Как скоро мои жена и дочь смогут вернуться в Россию? – осведомился Мангуст, для которого эта проблема была наиболее актуальна. На столе перед ним лежал револьвер, который я отобрал у него в «Ласточке» и сегодня вернул владельцу в качестве миротворческого подарка. Револьвер был разряжен, но Хомяков не торопился заряжать его, видимо, демонстрируя мне ответный дипломатический жест. Не заряжал, но и не убирал в кобуру, чем явственно намекал, что к таким парламентерам, как я, здесь не испытывают особого доверия.

– Новые документы для твоей семьи будут готовы в течение ближайших двух-трех дней, – ответил я, держащий это мелкое, но стратегически важное дело под неусыпным личным контролем. – После чего вы можете выбрать любое место для проживания, какое вам понравится. При одном условии: отныне всем вам заказан въезд в страны, контролируемые нашим потенциальным противником, потому что в них мы не сможем обеспечить полноценную охрану твоей жене и дочери. Вы уже решили, где поселитесь?

– Наверное, в Туапсе или в Сочи. Там Лизе и Ане будет проще акклиматизироваться после переезда с Мадейры, а мне – встречаться с ними, пересекая Барьер через Керченский пролив.

– Весьма удачный выбор, – заметил я. – К тому же из-за близости Крымской локации в этих городах много войсковых частей и всегда повышены меры безопасности. Что создаст дополнительные трудности для ЦРУ, если оно вдруг вздумает снова до тебя добраться. Ты же сможешь ездить в те края совершенно беспрепятственно по выданному нами пропуску под видом лейтенанта чистильщиков.

– Лейтенанта? – невесело усмехнувшись, переспросил Хомяков. – Хочешь сказать, что Ведомство заодно восстановит меня в прежнем воинском звании?

– Пока только в качестве оперативного прикрытия, – уточнил я. – Но в дальнейшем не исключена и твоя официальная реабилитация, а также повышение в чине. Все будет зависеть лишь от твоего усердия и от продуктивности нашего сотрудничества. То же самое относится и к Давиду Эдуардовичу, хотя в его личных планах на будущее, я полагаю, возвращение себе статуса военнослужащего не предусмотрено.

– Все верно, не предусмотрено, – подтвердил Талерман. – К чему мне сегодня глупая мишура в виде каких-то там чинов и званий? Просто дайте мне завершить проект Исгор, а после его реализации – получать достойные дивиденды, и большего мне от вас не нужно.

– Словами не описать, как я рад, господа, что оба вы оказались прагматичными, ответственными людьми! – умиротворенно заключил я, нацепив на себя очередную дипломатическую улыбку. – Вряд ли, конечно, эта наша трехсторонняя встреча войдет в историю, подобно какой-нибудь Ялтинской конференции или Шенгенскому соглашению. Но с тем, что здесь и сейчас прямо на наших глазах происходит эпохальное событие, нельзя не согласиться. Благодаря нашему своевременному вмешательству и вашему здравомыслию мы сберегли уникальную прогрессивную технологию, за которой, возможно, стоит будущее всей мировой металлопромышленности. Представляете, какой урон мы понесли бы, начни американцы первыми пользоваться технологиями Исгора? Это вам не какая-то битва за космос, которая началась и через тридцать лет выдохлась. При правильном научном и деловом подходе окультуренные, экологически чистые и быстрорастущие металлорастения способны определить стратегию развития цивилизации на много веков вперед. И кто стартует в этой гонке первым, тот, не исключено, уже через полвека будет диктовать экономическую политику всему остальному миру. Нет ничего предосудительного в том, что ради грядущего благополучия и процветания мне и вам пришлось играть жестко, в полный контакт, и пролить некоторое количество крови. История нас простит и все нам спишет. Но прежде чем она это сделает, давайте сначала простим и спишем друг другу все наши давешние взаимные обиды. И начнем сотрудничество с крепкого товарищеского рукопожатия!

И я, продолжая улыбаться, протянул им ладонь, гадая, кто из этих двух мерзавцев первым откликнется на мой миротворческий почин. Ладонь эта, к слову сказать, отросла у меня не далее как вчера и пока не обрела былую подвижность, но для приветствия уже вполне годилась.

– Почему бы и нет? – хмыкнул Умник и, привстав со стула, нехотя пожал мне руку. Не сказать, чтобы по-дружески; скорее, ради приличия и от банальной безысходности. – В конце концов, в ваших словах есть рациональное зерно, и оспаривать ваше предложение разумный человек вроде меня никогда не решится.

– Какая же ты все-таки жестокая, лицемерная и велеречивая сволочь, Трюфель! Жаль, что мне так и не удалось тебя прикончить! – огрызнулся Мангуст, но тем не менее последовал примеру босса. Разве что стиснул мою ладонь своей стальной хваткой так, будто вознамерился раскрошить в ней все кости до единой.

– Ну что ж, иной благодарности я от тебя не ожидал, – отшутился я, никак не отреагировав на причиненную Мангустом, совершенно пустяковую для меня боль. – Но с другой стороны, сам посуди: будь я не сволочью, а поступающим по совести, благородным парнем, кто знает, дожили бы мы с тобой вообще до конца этой истории…

Content

Роман Глушков
Каратель богов

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Эпилог