Антон Чиж

Формула преступления

Нас уверяют медики: есть люди,

В убийстве находящие приятность.

Я чувствую, что чувствовать должны

Они, вонзая в жертву нож: приятно

И страшно вместе.

Александр Пушкин

Вступление

— Скучно, Аполлон Григорьевич! — сказал молодой человек, утопая в воротнике по самый подбородок. Гражданский мундир Министерства внутренних дел был явно велик, отчего сидел на нем мешковато.

— Что делать, Николя, таков нам положен удел… — Грудь его собеседника облекал шерстяной пиджак модного покроя с бутоньеркой в петлице, а шею поддерживал накрахмаленный воротничок с шелковым галстуком синеватого отлива. — Судьба, она как продажная…к-хэм, ну не важно кто… В общем, чем больше просишь, тем меньше получаешь, да. Так что следует брать ее за горло, и…

Как именно надо поступать с судьбой — осталось неизвестным, так что в мировой философии образовалась солидная дырка. Окончательно заплутав в закоулках мысли, блестящий господин полез за серебряной вещицей, необходимой в трудную минуту. И припал к источнику утешения.

Николя облизнулся:

— Холодно что-то. Коньяком не угостите?..

Отпустив фляжку, Аполлон Григорьевич занюхал чьей-то косточкой, подобранной среди лабораторных склянок.

— Ус не дорос, — ответил он с душевной теплотой.

И правда, под Колиным носом усы только собирали пробиться, а вернее, решали сделать это в будущем году или погодить. Стерпев обиду, за которую с кем угодно разругался бы вдрызг, Николя отвернулся в ночь.

Из тьмы налетали хлопья снега, липли к стеклу обрывками привидений и таяли зыбкими льдинками. За окном выло и свистело, словно орды зла пытались свергнуть на гранитную мостовую особняк Департамента полиции, перепутав его с замком Добра.

Не найдя в темноте ничего занимательного, Коля обратился к свету. То есть помещению, где просиживал который час. Посмотреть было на что.

Всякий день сюда доставляли разнообразные вещи, среди которых попадались ножи и кастеты, пули и патроны, куски тел и человеческие органы, яды и снадобья, битая посуда и порченая ветошь, ну и не менее полезные штучки. Все это копилось и копилось в немыслимых количествах. Богатством, при виде которого любая женщин упала бы в обморок, не пожелав возвращаться к жизни, владел великий, без всякого сомнения, криминалист Лебедев.

Да вы его знаете! Невозможно забыть эту удивительную фигуру, хоть раз заметив. А попав под раскатистые громы голоса — тем более. Лебедев представлял собой редчайшую смесь безудержного бахвальства с неисчерпаемым оптимизмом, научным талантом и бешеным трудолюбием. Женщины и барышни теряли остатки воли, подпав под его убийственное очарование. В общем, не человек — легенда.

Однако нынче Аполлон Григорьевич не был похож на себя, меланхолически разглядывая потолок, на котором застыли следы удачных взрывов и буйных пожаров. Даже эта веселая картина его не радовала. Пребывал он в состоянии совершенно ему чуждом, а именно: тихой печали. Кислое настроение хозяина непонятным образом передалось лаборатории-кабинету. Загрустили реторты и пробирки, зачахли микроскопы и горелки. Безымянный череп тосковал пустыми глазницами. Даже краски анатомических плакатов и снимки трупов словно заскучали. Нерадостная, в общем, царила обстановочка.

Николя ощутил, что еще немного, и сам завоет и заплачет от тоски.

— Что же мы с вами теперь делать будем? — осторожно спросил он.

— Уныние — это грех. И грех смертельный, да. Вам, как светлому будущему нашего сыска, тем более непростительный.

— Что мы… что я без Ванзарова…

Лебедев помолчал, быть может, оценивая себя по той же мерке.

— Никакого «без» быть не может. Родион в лучших руках, стая профессоров от него не отходит, — сказал он. — Я верю: все будет хорошо.

— А вдруг… уже?

— Подтяните нюни, Гривцов, чай, не баба, чтобы слезы лить! Еще накаркаете… — Отъявленный материалист и циник аккуратно поплевал за левое плечо.

Поддержав ритуал, Коля усердно заплевал чье-то вещественное доказательство. И поделом: валяется где ни попадя.

Через силу зевнув, чтобы изобразить спокойствие, Лебедев потянулся до хруста мышц.

— А вот ждать — нет ничего хуже. Чем бы заняться? Хоть в шашки вас обставить или поучить уму-разуму, что ли…

Николя аж подпрыгнул:

— Ух ты! Научите!

Невольно возник вопрос: уж не поторопился ли Аполлон Лебедев взять под крыло этого птенца? Уж не глуп ли мальчик?

Но мальчик вовремя опомнился, положил руки на колени, как прилежный гимназист, и вытянулся в струнку.

— В сыщики намылились, а простейших вещей не знаете, да.

— Не знаю! — согласился Коля. — Научите!

Из глубин походного чемоданчика явился предмет, наводивший ужас на все Министерство внутренних дел, а порой и корпус жандармов. Лебедев курил такие яростные никарагуанские сигарки, что от их дыма биологическая жизнь сворачивала к неизбежному концу. Недаром в его обители не было ни комаров, ни мух в самую жару.

Съежившись, Гривцов изготовился сносить чудовищный запах. Уж больно хотелось стать великим сыщиком, как…

— Какое главное качество сыщика? — спросил Лебедев, поигрывая сигаркой, словно опасной бритвой.

— Умение угадывать?

— Гадают на Святках или на кофейной гуще, а в полиции… Вот вам пример. Как-то весной 1888 года отправили меня в Одессу, где случилось убийство некоего Трепова — важного городского чиновника. Поставили на уши всю полицию, но никого не нашли. Я провел экспертизу, изучать ее, конечно, не пожелали. Зато лихие головы вызвали из Англии некоего Шерлока Холмса.[1] Господин этот побродил вокруг да около и нашел виновника. Местные полицейские даже охнуть не успели, как убийца давал признательные показания. Мистер Холмс взял гонорар, довольно солидный, ничего не объяснил и отбыл на пароходе к себе на остров. Характер у него был вздорный, на всех смотрел свысока, вида чудовищного — нос как у хищной птицы, баловался морфием и кокаином. Постояльцев гостиницы донимал пиликаньем на скрипке. Но дело-то раскрыл. Знаете почему?

— Везенье?

— Гривцов, не в карты играете. И в картах везенья никакого, одна техника рук… Мистер Холмс внимательно ознакомился с моими выводами и применил логику. Правда, называл ее «дедуктивным методом». Понимаете?

Коля приободрился, словно вытянул знакомый билет.

— Дедуктивный метод мы проходили на уроках алгебры. Он заключается в том, что…

— Сейчас выгоню, — ласково пообещал Лебедев, и фонтанчик красноречия заткнулся сам собой. — Какая алгебра? Людей надо знать! Знать и изучать логику их поступков. Лет десять попрактикуетесь — и поймете, что́ преступником управляет.

— Злоба?

— Страстишка куда более сильная: выгода.

В цветущие семнадцать лет Коля не был готов узнать, что секрет мастерства банален, как вареное яйцо. Нутро юного рыцаря, а по натуре он был рыцарь, только опоздавший родиться веков на десять, протестовало против скучной правды.

— Так просто? — сдержанно спросил он.

— Пока придете к такому выводу — много дряни нахлебаетесь.

— Неужели Ванзаров только этим методом пользовался?

Выдержав многозначительную паузу, Аполлон Григорьевич с неохотой ответил:

— Ну, почти.

— Не верю.

— Что?!

Храбро зажмурившись, Николя повторил:

— Не верю, чтобы Родион Григорьевич одну выгоду искал. Хоть гоните — не верю.

— Не верите, значит?.. И правильно делаете…

Гривцов совершенно растерялся:

— То есть как?

— Как в жизни, юноша: нельзя знать, что происходит на самом деле, пока не доберешься до сути.

— Эх, дали бы мне только дело, уж я бы так добрался, все вверх дном перевернул, до каждой причины докопался, как Ванзаров… — размечтался юный чиновник полиции. Николя имел самый нижний чин, а потому бегал по поручениям всего полицейского участка. Вместо того, чтобы гоняться за преступниками. Или хоть за жуликами.

Метким броском сигарка отправилась в реторту.

— Значит, готовы копать не покладая рук? — спросил Лебедев. — А хотите профессиональное пари? Условие простейшее: излагаю историю, которую мне сам Ванзаров рассказывал, и если под конец определите, кто виновник, то…

— Я согласен! — вскрикнул Николя.

— …угощаю великолепной сигарой.

— А если не угадаю?

— Отменный щелбан. Ну, как? Проверим на прочность ваш лоб, то есть талант?

Еще неизвестно, что лучше: синяк или мучительная агония. Но выбора не осталось.

Коля принял вызов.

Закинув ногу на ногу, от чего роскошные ботинки сверкнули глазом ворона, Аполлон Григорьевич пока отложил сигарку и сказал:

— Вот и отлично. Хоть время с пользой убьем… Так, что бы вам такое предложить легонькое для начала… А!.. Вот, к примеру, был такой случай…

Из наслаждений жизни

…Среди тайн мироздания одна совершенно неразрешима: чего хотят женщины. Прочие загадки неизбежно падут под натиском разума. А криминальные — тем более. Пронзая преступление, как вилка — пюре, логика выковыривает тайну, что косточку из вишни. Любой хитрец перед атакой мысли спасует. А если хорошенько приложить его знанием человеческой натуры, то уж спасайся, кто может. Под пятой разума треснет любое преступление, как гнилой орех. И лучше быть ему покрепче, чтобы разуму нашлось где потоптаться, то есть — развернуться…

Так или вроде того размышлял молодой человек, с утра пораньше заявившийся в полицейский дом на Офицерской улице. Первый этаж серого строения занимал 3-й участок Казанской части, на втором расположились кабинеты полицеймейстеров II Отделения, а на самом верху приютилась сыскная полиция. Куда и взбежал неурочный гость.

Сонный городовой недобрым взглядом одарил раннюю пташку, долго возился с ключом и предоставил гостю самому проникать в казенное помещение. Юношу так распирало желание поскорее взяться за дело, что мелкие неурядицы остались незамеченными. Деловито распахнув окна, чтобы воздух утра выгнал из помещения ночную затхлость, направился он в дальний угол приемной части сыска, где разместился за потертым столом, сложил руки, как на уроке, и приготовился ждать.

Пока он сгорает от нетерпения, успеем подметить кое-что в его наружности. У юноши слишком чистый воротник сорочки, наглаженной и накрахмаленной, безупречно повязанный галстук, отутюженные брюки и вычищенный сюртук гражданского образца. Именно так должен выглядеть карьерист и подхалим, который мечтает втереться в доверие к начальству.

Образцово-показательный вид немного портила некоторая тучность фигуры. Юноша был скорее упитан, как это бывает с сынками, поздно выпорхнувшими из-под гнета материнской опеки. Но в клубе толстяков его кандидатуру наверняка отвергли бы. Из деталей, примечаемых барышнями, отметим непокорный вихор, выбивавшийся из пшеничной шевелюры, умный, если не проницательный взгляд и довольно крепкую, крестьянскую шею, на которую так приятно взгромоздиться женушке с детишками. Но этого счастья юноша лишен начисто. Был он холост и даже в некотором смысле… Ну, об этом не время.

В сыскной полиции молодой человек оказался по доброй воле, чего никак не мог понять его прежний начальник. Он начинал в канцелярии Министерства внутренних дел, где быстро получил коллежского секретаря, и перед ним открылись самые заманчивые перспективы. Но приспичило ему отправиться в самое пекло, клоаку и забытый милостями отдел Департамента полиции, а именно — сыск. Все потому, что имел ум, развитый классическим образованием и Петербургским университетом, что по нынешним временам бесполезная, если не вредная обуза. Этот самый ум хотелось ему применять по назначению: раскрывать великие преступления и вступать в бой с коварными или на худой конец — талантливыми преступниками.

Будьте уверены: отправь его в Англию — участь Джека Потрошителя была бы незавидной. Но мудрое начальство и слушать об этом не хотело, а командировочные выписывать — тем более. Денег на торжественные приемы и банкеты не хватает, так еще всяких молодчиков за границу отправлять. Так что старина Джек спокойно мог и дальше потрошить, сколько захочет. Но местным гениям преступного мира пора было вздрагивать от страха, ожидая скорого разоблачения. Жаль только, они не догадывались об этом.

Несколько дней назад, заступив на службу закону и порядку, молодой человек… ах да, зовут его Родион Ванзаров, как же иначе, сгорал от нетерпения что-нибудь раскрыть. Но пока начальник сыскной полиции, милейший Платон Сергеевич Вощинин, допускал его лишь перебирать старые бумаги, заниматься перепиской с канцелярией и вообще вести скучнейший образ жизни. Немногочисленные чиновники сыска пока не распахнули объятий дружбы, а присматривались: чем-то юнец им не нравился. И не то что не нравился вовсе, а был словно другой, как породистый конь в стаде деревенских лошаков. Быть может, это необъяснимое чувство чуждости вызывало неприязнь.

Родион хотел показать, на что способен, но окружающие чиновники держались от него на безопасном расстоянии, словно догадываясь: молодчик способен таких дров наломать, что мало не покажется. А Родион, если б дали, носом бы землю рыл, но раскрыл десяток-другой дел, зависших в долгих розысках. Однако соверши он подобный подвиг, чтобы осталось бы на долю других? Нет, нельзя такой вольности допускать. Перо, чернила и бумаги — все, на что мог рассчитывать сыщик-новичок.

Между тем, предельно скромный в поведении, юный Ванзаров в тайных уголках души считал себя отменным знатоком человеческой натуры, а особенно женщин. Буквально видел их насквозь. Оставалось только применить выдающиеся способности в деле. Но, как назло, ничего не подворачивалось.

Пробило девять. В присутственной части один за другим появлялись чиновники, удивлялись, что юнец уже на месте, и, кисло улыбнувшись, приступали к самому важному делу: общению за утренним чаем. Ванзаров ерзал на стуле, как верный пес, ожидая команды «взять». Его, кажется, не замечали вовсе.

Покой сыскной полиции был нарушен самым наглым образом. Распахнув дверь, как к себе домой, чиновник 3-го Казанского, коллежский секретарь Разуваев, заявил, что требуется кого-нибудь послать. У них в участке все заняты (понимай — не желают отрываться от чая по всяким пустякам), так пусть сыскная разберется. Если что серьезное — все равно дело им в сыск отойдет. А нет — так и невелика трудность: сходить да посмотреть.

Господа Жеребцов, Красов и даже делопроизводитель Кузьменко прямо изумились такой наглости соседей снизу. Буквально не могли глоток чая осилить. Это где же видано, чтобы участок дергал сыскную по всякой ерунде! Ну, подумаешь, прибежал швейцар перепуганный, разве это повод вот так бесцеремонно отрывать сыщиков от важных дел. Нет уж, господа участковые, сами расхлебывайте, а нас — только в крайнем случае.

Но господин Разуваев стоял на своем: дескать, вроде бы преступление серьезное, скорее всего, тяжкое, так что прямая дорога — в сыск. Спор уже шел на повышенных тонах и мог продлиться до самого обеда, когда из дальнего угла выскочил юнец, залившийся краской смущения, и немного взволнованным голосом заявил: «Позвольте мне взяться!» Вот так взял и заявил. Жеребцов и Красов изумились такой наивности, а Кузьменко натурально поперхнулся. Но это не остановило бурное развитие событий. Наглый Разуваев вцепился: дело как раз для господина Ванзарова.

Не дожидаясь формального разрешения, юнец сорвался с места, забыв папку с бумагами для ведения протокола, и устремился за чиновником. Старшие товарищи, обменявшись комментариями, решили довести до начальства не лучшее мнение о молодом выскочке. На том и успокоились.

Не меньшую заботливость проявил и Разуваев. Указав Ванзарову швейцара, крайне взволнованного и смущенного бородача лет пятидесяти, пожелал успехов, а в качестве подкрепления разрешил прихватить городового. Одного, не более. Родион так заспешил на свое первое дело, что швейцар с городовым запыхались, еле поспевали за прытким юношей. Хорошо, что идти было недалеко, а то бы совсем выбились из сил.

Солидный дом нависал над Екатерининским каналом розовым пряником. Внизу блестящие витрины модного магазина, а над ними — три жилых этажа. Квартиры в доме недешевые, господа, здесь обитающие, предпочитали комфорт экономии.

Взлетев по мраморной лестнице, выстланной ковром, Родион увидел распахнутую дверь. Рядом с ней топтался мужчина откровенно услужливого вида. С утра пораньше затянут строгим фраком, волосы гладко расчесаны, под носом прочертились стрелки усиков. На вид — лет сорок, значит, профессией служения овладел давно, сам степенный, сдержанный. Ухоженное лицо портило испуганное выражение, словно кривая печать на гладком конверте. Камердинер нервно трогал виски и смущенно покашливал. Когда же узнал, что перед ним чиновник сыскной полиции, — вконец оробел.

Коллежский секретарь хоть и казался с виду мальчишкой безусым (что было чистой правдой), но зеленая книжечка Департамента полиции кого хочешь заставит затрепетать. Камердинер представился Лопаревым Василием Николаевичем, поклонился и был приятно обрадован, узнав, что мальчишку… то есть, конечно, господина, так приятно величают Родионом Георгиевичем. Кругом одна приятность. За всю церемонию Лопарев не проявил желания зайти в квартиру или пригласить туда полицию, а, напротив, старался держаться ближе к перилам лестницы.

Ощутив веселую нервность во всем теле, Родион скроил проницательный вид и спросил: «Что случилось, любезный?» Удалив вздохи, междометия и запинки господина любезного, картина рисовалась вполне подозрительная.

…Камердинер встал, как обычно, рано, то есть около семи. Привел себя в порядок, умылся, причесался, переоделся, приготовил на завтрак яичницу с беконом, заварил чай и отправился будить хозяина. Дверь спальни была приоткрыта. Камердинер заглянул внутрь: постель не тронута, халат лежал, как был оставлен, — на спинке кресла. Но одежды, которую его сеньор разбрасывал как попало, не оказалось. Впрочем, как и самого хозяина. Обойдя гостиную и библиотеку, Лопарев направился к кабинету. Постучав, камердинер не получил никакого ответа. И тогда забеспокоился. Кликнул швейцара, упросил сбегать за полицией, сам же выскочил на площадку, не решаясь оставаться в квартире.

Выждав паузу, приличную для проницательного сыщика, Родион заметил:

— Но, может быть, господин…

— Донской, — вежливо подсказал Лопарев.

— …господин Донской всего лишь не ночевал дома.

— Невозможно-с. Вчера Иван Иванович оставались в кабинете. С тех пор не выходили-с.

Последовал коварный вопрос:

— Откуда вы знаете?

— Его ключи-с лежат в прихожей под зеркалом.

Против такой логики не возразишь. Родион потребовал отчет о вчерашнем вечере, раз с него все началось. Старательно, как вытирал пыль, Лопарев принялся докладывать.

…Против обыкновения Донской вернулся рано, около трех часов дня, в дурном расположении духа, от кофе отказался, но приказал доставить обед часам к десяти. Для чего накрыть у него в кабинете столик на двоих. И не беспокоить. Камердинер исполнил распоряжение в точности. Отправился в ближайшее заведение — трактир «Мадрид», где заказал все, что предпочитал хозяин. Около девяти доставили блюда, Лопарев сервировал стол. Его поблагодарили за службу и потребовали убраться из дома вон. Что камердинер охотно исполнил.

Проницательный юноша подцепил ниточку:

— Господин Донской ожидал даму?

Лицо Лопарева стало совершенно непроницаемым:

— Не могу знать. Иван Иванович может встречаться с кем пожелает-с.

— Но дамы-то у вас бывали?

— Не припомню такого-с.

— Вчерашнюю гостью господин Донской ожидал с большим нетерпением?

— Не могу знать, кто был зван-с.

— Упомянули, что хозяин был в плохом настроении. Это связано с визитом?

— Вернее, они-с сильно нервничали, — поправил Лопарев. — Прямо лица на них не было. Как вернулись, таки и бродили-с мрачнее тучи.

— Предполагаете, возникли неприятности?

— Служу исправно и не считаю возможным совать нос, куда не следует.

Похвальное поведение слуги затрудняло работу сыскной полиции. Сплетники и любопытные — вот залог успешного розыска. Хотя, собственно, что разыскивать? Преступления, может, никакого и нет! Опомнившись, Родион спросил, где кабинет. Тот оказался напротив, в конце прихожей.

Массивная дверь, блестя белой краской, стояла незыблемо. Ручка полированной меди неохотно поддалась, когда ее подергали. Нагнувшись, Ванзаров пристроился к замочной скважине, чуть нос не отдавив. В темноте ключ нахально показал язычок с той стороны. Без сомнений: закрыто изнутри. Радостные искорки предвкушения настоящего дела запрыгали по телу. Юный сыщик решительно смахнул их, как надоедливых мух. Нервы притупляют клинок логики. Вот так-то, господа! А вы как думали? Ну, ладно…

На всякий случай, громко постучав и окликнув хозяина кабинета, Родион приказал швейцару звать плотника. Тут уж Лопарев пошатнулся и схватился за сердце. Такой впечатлительный камердинер попался.

Твердое дерево не желало поддаваться стамеске с молотком. Столяр не раз помянул чьих-то родственников и матушку в придачу, поднажал, еще поднажал, и, наконец, хруст щеколды сообщил о полной капитуляции. Но почетное право открыть дверь было оставлено сыскной полиции. Решительно приструнив разыгравшиеся нервишки, Ванзаров распахнул створку.

За дверью был просторный кабинет, какой полагается в такой квартире. Сквозь глухо задернутые шторы не пробивается ни один солнечный лучик. Но видно четко и предельно ясно. Тени сомнений разгонял электрический свет, заливавший помещение.

— Попрошу всех оставаться за дверью, — строжайшим тоном приказал Родион. — Городовой, проследите, чтобы посторонние не входили в квартиру. А вы, господин Лопарев, обождите в гостиной.

Уже занеся ногу через порог, он приметил на ворсе персидского ковра сероватые крупинки. Вроде мелкой известки или каменной крошки. Их появление казалось странным: потолок сиял чистотой, никаких признаков разрушения штукатурки. Зато другие следы ясно указывали на происшествие.

Обеденный столик, какие предпочитают для дружеской или интимной встречи, был опрокинут. Осколки тарелок, фужеров и разбитых бутылок плавали в каше из заливного, жаркого, разнообразных салатов и даже сыров. Ужин предполагался обильный, но легкий, равно подходящий для гостя или гостьи. Съестное изобилие уже попахивало прокисшим. На помоях возлежала красная розочка, выпавшая из вазочки, словно прощальный привет то ли ужину, то ли Донскому.

Тщательно выбирая, куда ступать, все-таки жаль новые ботинки, Родион приблизился к тому, что заметил еще с порога, но знакомство старался оттянуть. Юный сыщик, готовый к подвигам и приключениям, не вполне созрел для мертвой человеческой плоти. Особенно в таком виде.

Неудобно подвернув ноги и вольно раскидав руки, словно взлетая на крыльях буйного восторга, на ковре расположился мужчина среднего роста. Белую манишку смокинга окропили бурые пятнышки. Вокруг головы натекла и подсохла густая лужица. Но выражения его лица разобрать не смог бы и самый тщательней эксперт. Потому что лица попросту не было, вместо него сплошное кровавое месиво. Гадать про орудие убийства не было нужды. Оно преспокойно лежало рядом, словно визитка.

Потребовалось нагнуться, чтобы рассмотреть уж больно странный предмет. Странный настолько, что разум отказывался в это поверить. Но глаза не обманули: жертву прикончила рыцарская перчатка. Вернее, кисть в рыцарской перчатке, вырезанная из сероватого камня, сжатая в кулак. Подтеки на сложенных пальцах явно указывали на это. Наверняка принадлежала монументу или памятнику. Что за гость, который приносит обломок каменного изваяния, лупцует хозяина, а потом непонятным образом исчезает из запертой комнаты на манер призрака?

Родион мог поклясться, что с рыцарями в столице было туговато. Императоры на лошадях, лошади без императоров, Петр Великий так и сяк — сколько пожелаешь. Львы тоже водились в изобилии. Но вот рыцарей сразу и не припомнишь. Откуда же отломали кусок камня? Не сам же каменный гость пришел, ударил и оставил кисть. Хотя, судя по силе удара, можно такое представить. Да, тяжело пожатие каменной десницы. Вернее — оплеуха. Нет, полный бред. А если…

Сыскная полиция всегда готова сражаться с силами зла, насколько позволяет жалованье. Но преследовать, а тем более разыскивать убийцу, неподвластного человеческой воле, — извините. Богатое воображение уже рисовало вчерашнее событие, сердце билось в растерянности, а разум пребывал в полном отчаянии. Ну как же так: первое дело — и сразу в противниках нечеловеческая сила. Нет, господа, это нечестно. Быть может, правы коллеги, которые не хотели влезать в эту историю? Быть может…

Плотная штора у дальней стены слегка колыхнулась. Родион бросился, как кот на канарейку, стремительно отдернул занавес и обнаружил еще одну дверь. Он попытался ее открыть — ничего не получилось, эта дверь была заперта так же прочно, как и первая. Но снизу тянул сквознячок. Не иначе — выходит на черную лестницу. Что любопытно: следы каменной крошки обнаружились и у этого порога.

Логика со здравым смыслом (то есть то, что мешает чиновнику делать карьеру) стали нашептывать: берись за дело, а страхи оставь нервным барышням. Для начала — тщательно осмотри кабинет. И Родион послушался тайных советчиков.

Господин Донской был скуп в домашних мелочах до крайности. Квартира была снята вместе с меблировкой, и ни одной безделушки, никаких личных вещичек, вроде трубки или записных книжек, не нашлось. Ничего, что помогло бы определить вкусы, интересы или занятия господина Донского. В такой недешевой квартире не оказалось даже завалящих драгоценностей вроде серебряного портсигара или золотых запонок. Или хозяин не имел привычки держать их в кабинете?

На пустом письменном столе — слой пыли. Лишь в глубине верхнего ящика нашлись смятые корешки от приходных ордеров известных петербургских банков: Сибирского, Первого коммерческого, Азовско-Донского и Частного. Судя по записям, Иван Иванович получил в каждом из них довольно солидные суммы. Причем вчера. Все вместе — на пятьдесят четыре тысячи. Цифра просто гигантская. Жалованье чиновника полиции за пятьдесят лет, не меньше. Как видно, господин Донской был не стеснен в средствах.

Но зачем такая куча денег сразу? От статуи откупаться? Так ведь каменный истукан равнодушен к земным богатствам. Или пару домов на Невском проспекте захотелось купить? Еще и на пароходик останется. Если деньги ему выдали сторублевками, «кирпичик» получился солидный, размером со среднее полено. В карман не запихнешь. Но в кабинете денег не нашлось.

Появление в гостиной чиновника полиции, хоть и юного, камердинер встретил резвым подскоком, изъявив всю преданность, на какую был способен.

— Что с Иваном Ивановичем? — спросил он, будто сидел у постели умирающего родственника и теперь ждал окончательный диагноз врача в тайной надежде на чудо или наследство. Но в ответ получил строгий вопрос:

— В котором часу ушли из дома?

— После девяти, — вежливо напомнил Лопарев.

— Прошу точнее.

— Быть может, без четверти десять или что-то вроде того.

— Когда вернулись в квартиру?

— Около полуночи.

— Где провели время?

— В «Мадриде», чтобы далеко не ходить. Трактир закрывался, я и вернулся. А почему вы задаете такие странные вопросы, господин полицейский? Что с господином Донским, ответьте же, наконец…

Но мольбу Ванзаров пропустил мимо ушей.

— Когда вернулись, свет в окнах кабинета горел?

— Позвольте… Дайте вспомнить… В прихожей свет горел, да и в других комнатах, как я оставил. Наверняка и в кабинете горел.

— Слышали оттуда какой-то шум или удары?

— Да как же я мог слышать, когда меня здесь не было! — искренно поразился камердинер.

— В вашем присутствии шум был?

— Какой шум! Иван Иванович по кабинету гуляли-с и о чем-то размышляли-с. Мне даже рукой не махнули-с. Я сам входную дверь запер.

— А после вашего возвращения?

— Нет, тихо было.

— И вас не удивило, что из кабинета не раздается смех или звон бокалов?

Лопарев всем видом выказал глубокое удивление:

— С чего мне беспокоиться?

— Может, постояли у двери, послушали. Дело обычное…

— Не имею таких привычек, господин Ванзаров…

— Не стоит обижаться, Василий Николаевич, я должен был об этом спросить. Объясните: если в квартире было тихо, как вы поняли, что Иван Иванович дома?

— Что ж тут странного: пальто на вешалке, дверь я сам открыл, да и про ключ изволите знать.

— А в спальню заглядывали?

Василий Николаевич взглядом дал понять, какое гнусное оскорбление ему нанесено, и добавил:

— Камердинером служу-с, а не любопытной горничной…

Примирительно помахав ладошкой, словно гася разгоравшийся пламень, Родион спросил:

— Где господин Донской хранит деньги?

— Наверное, в банке, он мне не докладывает. Небольшая сумма на хозяйство лежит в кухонном буфете, если изволите…

— Вчера утром Иван Иванович получил более пятидесяти тысяч. Вы можете предположить, на что он собирался их потратить?

Строгие бровки камердинера полезли на лоб, выражая глубочайшее удивление:

— Сколько?!

Родион повторил.

— Ума не приложу! Это поразительно! — Лопарев никак не мог справиться с чувствами, даже шлепнул по жилетке. — Нет, ну только подумайте! А мне заявил, что стеснен в средствах. Жалованье за две недели задерживал… Пятьдесят тысяч!

— Донской сделал значительную покупку? Дом? Акции?

— Не могу знать, он мне не докладывал.

— Подскажите, где в доме можно спрятать такие деньги. Сейф или крепко запирающийся тайник здесь есть?

Лопарев довольно откровенно выразился: если б знал, то проблему с жалованьем давно решил бы без лишних напоминаний. Слаб человек до наличных денег, особенно бумажных. Что поделать. Оценив искренность слуги, Ванзаров спросил:

— Когда Донской вернулся днем, был ли при нем саквояж или сверток?

Ответил камердинер не задумываясь:

— Пальто у него принял, да и только.

— Кто еще прислуживает в доме?

— Никого-с, один справляюсь. Иван Иванович в этом вопросе изрядно прижимист, да и к чему нам кухарка? Обедает он в ресторанах, прачка заходит за бельем. Особых забот нет.

— Прошу разрешить осмотр квартиры. Не возражаете?

Лопарев не только не возражал, но постарался оказать посильную помощь. Открывал двери, рассказывал, что где находится, и всячески старался быть полезным розыску. Но старания были напрасны. Кроме собранных в дорогу чемоданов и пустой чековой книжки банка «Лионский кредит», не нашлось ничего любопытного. Безделушек вроде запонок или брильянтовой заколки так и не попалось.

— Иван Иванович планировал уехать? — отряхивая ладони, спросил Родион.

— Говорили-с, что на днях в Москву собирались. Точнее не знаю. Мне укладываться не приказывались-с.

— Куда ведет дверь из его кабинета?

Не готовый к резким поворотам, Лопарев замешкался:

— На черную лестницу-с.

— У кого находится ключ?

— На кухне висит. Изволите взглянуть?

Юный чиновник забрал кольцо, на котором болтались два ключа: большой, старый, проржавевший, и маленький, новенький, блестящий, от французского замка. И, как бы между прочим, спросил, не желает ли господин камердинер взглянуть, что стало с его хозяином. Лопарев заметно присмирел, но отказаться не посмел.

Велев городовому посторониться, Родион впустил испытуемого. Василий Николаевич только заглянул и выскочил как ошпаренный, часто-часто крестясь и шепча молитву, и даже покрылся крупной испариной.

— Кто же такое сотворил? — шепотом спросил он.

Родион и сам не прочь был это узнать.

— А сами что думаете?

— Да как же… Откуда мне… Какое несчастье!.. Что теперь с жалованьем будет?

— Не заметили в кабинете чего-то странного или необычного?

На лице Лопарева читалось: да куда уж больше странности! Пришлось разъяснить:

— Господина Донского изувечили каменной перчаткой, отломанной от какой-то статуи…

— Свят! Свят! Свят! — эхом отозвался камердинер, осеняя себя крестным знаменем. Такой суеверный, прямо как барышня, начитавшаяся готических романов.

— Иван Иванович упоминал что-то подобное?

Слуга вытаращил глаза:

— Это чего же-с?

— Может, рассказывал про статую рыцаря?

— Никак нет-с!

— Быть может, кто-то пошутил подобным образом? Не припоминаете среди друзей господина Донского любителей статуй?

— Не могу знать. К нам друзья не заходили-с.

— Совсем гостей не было? Какая досада. Вам, наверно, скучно без гостей. Сколько у Донского прослужили?

— Нанял месяц назад. По газетному объявлению… Какое несчастье! Куда меня после такого происшествия возьмут… Пятно несмываемое. Скажут: не уберег хозяина. Пропало мое доброе имя! Что теперь будет? Что за рок такой…

— Значит, до этого не были знакомы.

— Не имел чести-с.

Вытряхнув из камердинера все, что смог, Родион оставил его сидеть на кухне и припоминать любую мелочь или странность, которые случились за последние дни. Умственными упражнениями заниматься не отходя от плиты, то есть не выходя из кухни. Что Василий Николаевич исполнил с большой охотой.

А Ванзаров вернулся к занавешенной двери. Ключ был такой древний, словно попал сюда из антикварной лавки, но вошел в замочную скважину мягко, повернулся легко. Наверняка пользовались часто. На лестничной клетке Родион первым делом посмотрел под ноги. Еле заметные крупинки нашлись у порога. Как видно, гость слегка осыпался. В остальном служебная лестница для прислуги с корзинами или особых гостей, каких неудобно провести через парадный подъезд, приятно удивила чистотой, что нечасто встретишь и в дорогих домах. А тут порядок держали строго. Еще час-другой, и каменная пыль исчезнет под веником.

Спустившись на два пролета, до самого выхода, Родион повернул новым ключиком французский замок и выглянул на Екатерининский канал. Парадный вход отсюда почти не заметен, изгиб дома прячет его. Но если швейцар гуляет снаружи, ничто не мешает приглядывать и за черным ходом.

Вернувшись проторенной дорожкой, Ванзаров запер потайную дверь и бочком, чтобы лишний раз не глядеть на жертву, пробрался в прихожую.

Городовой почтительно ждал распоряжений, и они уже почти сорвались с языка, когда что-то больно впилось в плечо. Его крепко тряхнули, а громовой бас у него над ухом разразился отборными проклятиями, печатными из которых были «негодяй», «подлец» и «проходимец». Обращаться так с незнакомым человеком некрасиво, а уж с сыщиком при исполнении — чревато. Тем более Ванзаров не мог вспомнить поступков, за которые его стоило так чехвостить. А за те, что стоило, — уже получил в детстве от матушки.

Сбросив с плеча хваткие пальцы, он развернулся, готовый дать решительный отпор, и в нос ему шибанул смешанный запах перегара и дорогого одеколона. Статный господин почтенных лет с лицом, искаженным злобой, пребывал в той стадии бешенства, когда человек за свои поступки не отвечает. Увидев лицо врага, Родион ощутил странное спокойствие.

— В чем дело? — спросил он таким ледяным тоном, что в воздухе блеснули морозные узоры… Ну, хорошо приврали для художественного эффекта. Все равно строго осадил, что уж тут скромничать.

Дородный господин (Родион успел заметить рубиновую заколку на его галстуке) зарычал нечленораздельно, от чего городовой малость остолбенел, и уже занес было над юным чиновником рукоятку зонта, но присмотрелся…

— Да вы кто такой? Мальчишка!

— Коллежский секретарь Ванзаров, чиновник сыскной полиции. С кем имею честь?

Мгновенно спрятав зонт, грозный сеньор резво сдулся, отступил на шаг и заискивающе улыбнулся:

— Прошу простить… Ошибся… Не в ту квартиру, как видно…

— Кого же хотели зонтиком угостить?

— Ах это… Ха-ха… Прошу извинить, так, дружеская шутка, знаете ли… Разрешите откланяться…

— Для начала извольте назваться, — совсем уж полицейским образом потребовал Родион. Городовой же, в отместку за растерянность, хмурился и присматривался, как бы ловчее скрутить наглеца. А может, и шашкой жахнуть для успокоения души.

— Не стоит беспокойства… Просто ошибка… Мои извинения, господа… — И незваный гость стал пятиться к двери.

— Стоять! — без всяких сантиментов приказал Ванзаров.

Господин с рубином застыл как статуя.

— Не извольте беспокоиться… — только выдавил он.

С него потребовали имя и звание.

— Карлов Дмитрий Иванович, мещанин, — сообщил он, приятно улыбнувшись. И куда только смелость подевалась. Перед мальчишкой готов на вытяжку стоять, ох уж эти обыватели…

— К кому шли с сюрпризом? — напомнил Родион.

Господин Карлов засмущался, забормотал об ошибке, но в конце концов сознался, что желал бы видеть господина Донского лично и немедленно.

— Могу в этом помочь, — ответил Ванзаров. — Извольте следовать за мной.

Вежливо пропустив гостя вперед, Родион позволил ему насладиться зрелищем во всей красе, а сам наблюдал за реакцией господина Карлова.

Разглядев среди объедков раскинутое тело, господин Карлов охнул и закрылся пухленькими ладошками. На фаланге упитанного пальчика сверкнул массивный перстенек.

— Можете опознать убитого?

Дмитрий Иванович болезненно застонал, но выжал из себя нечто похожее на «да».

— Кто жертва? — продолжилось истязание.

— Он…

— Извольте уточнить, кто «он».

— Донской… — выдохнул Карлов. — Умоляю, господин сыщик, разрешите выйти, не могу на это смотреть…

— Да вы же только что намеревались сделать с покойником нечто подобное.

Солидный господин застонал:

— О боже! За что же мне эти терзания…

Неопытность полицейского, а скорее, человеческая жалость не позволила Родиону мучить человека дольше. Он только спросил:

— Как же узнали, даже не взглянув?

— Перстень…

Действительно, на безымянном пальце левой руки Донского красовалось кольцо массивного золота с зеленым камешком. Игрушка мужского самолюбия, так сказать.

— Владеете ювелирной мастерской? Разбираетесь в брильянтах?

— Это мой перстень! — словно в отчаянии, бросил Карлов.

— Украден у вас?

— Да подарил его Донскому!.. Подарил!.. Умоляю, разрешите выйти, господин… Нарзанов…

— Ванзаров, — поправил его Родион и проводил в гостиную.

Легко оправившись от испуга, Дмитрий Иванович расположился в широком кресле, словно у себя дома. Такие натуры быстро загораются, но так же быстро и отходят, везде чувствуя себя в своей тарелке. Родион старался следить за деталями мимики, которые, как знал от древних авторов, выдают не только характер, но и то, что человек пытается скрыть или попросту солгать. Однако Карлов держался вполне свободно, глаз не прятал. Во всяком случае, поймать фальшь Родиону не удавалось. На вопрос «как часто здесь бывал?» Карлов сообщил, что пришел впервые, потому и решил, что перепутал квартиру.

Тогда Родион зашел с другого конца и спросил, как давно Карлов знаком с Донским.

— Не так чтобы очень… Месяц, может, два, — неохотно сознался тот.

— Проясните ваши общие интересы. Деловые начинания…

— Да какое там… Так… Особо никаких. Приезжал в гости.

— В таком случае постарайтесь объяснить: чем ваш друг заслужил порку зонтом? Или предпочли бы что-то более тяжелое?

Карлов отмахнулся, как от ночного кошмара:

— Да что вы такое говорите… Разве способен убить человека? Посмотрите на меня!

Строго говоря, такой господин способен на многое. Комплекции хватит и подкову погнуть, и личико в кровавый студень обратить. Даже каменной перчатки не понадобится.

— Я бы желал услышать ответ, — напомнил строгий юноша.

— Раз настаиваете… — Дмитрий Иванович как будто скукожился, стал меньше ростом, а может, глубже провалился в кресло. — Только умоляю, дайте слово, честное и благородное, что это останется между нами. Не переживу стыда. Дело касается чести моей семьи, а это — святое.

Родион хоть и был не чужд вопросов чести, но в этот раз коварно пробормотал что-то неопределенное. Этого оказалось достаточно. Карлов разразился исповедью…

…Господин Донской оказался в его доме случайно. Однажды, проводя вечер в клубе, Дмитрий Иванович познакомился с очаровательным молодым человеком, острым на язык, приятным в общении и легко расстающимся с деньгами. Потому что их у него было в избытке. В общем, Карлов смекнул, что такое сокровище в полном расцветете сил, который, по его мнению, наступает как раз к тридцати годками, и есть то, что так давно ждет его обожаемая дочурка. Разумеется, тайный замысел Карлов оставил при себе, но просил заехать в гости, просто и по-дружески. Донской явился к семейному обеду и буквально очаровал всех. Супруга Дмитрия Ивановича против обыкновения была мила и добродушна, а дочка… Тут мало слов. Надо было видеть, как расцвела Лаура Дмитриевна, как загорелись ее щечки, как стыдливо прятала глазки. Надо сказать, что Донской оказался расторопным и сообразительным господином. И стал заезжать чуть не каждый день. Карлов с тихой радостью следил, как развивается роман, тем более что дочь, кажется, по-настоящему влюбилась в Донского. Что в браке по расчету всегда приятно. Будучи человеком прогрессивных взглядов, Карлов разрешил Донскому уединенные прогулки с Лаурой, позволял ему вывозить ее в театр и прочие увеселительные заведения. Время летело быстро, дочь только и говорила, что об «Иване Ивановиче», да и господин Донской, кажется, дошел до той степени любовного нетерпения, когда пора уже предложение сделать. Семья ожидала счастливого события в биографии обожаемого дитяти. Вопросы приданого на этот раз играли второстепенную роль. Донской был обеспечен, но все равно за дочерью Карлов давал десять тысяч годового дохода. И дачку в придачу.

Все изменилось необъяснимо. Буквально неделю назад Донской перестал ездить в гости, а с Лаурой произошла резкая перемена. Девушка помрачнела, замкнулась и весь день сидела у себя в комнате. Замечая столь тревожные признаки, Карлов обеспокоился не на шутку и стал выяснять, что произошло. На его расспросы ответ был один — горькие слезы. Тогда за дело взялась мать. И сумела добиться правды: слабая девушка не смогла устоять перед обольстительными речами и потеряла главное достоинство невесты. Карлов, конечно, был в ярости, но про себя решил: раз теперь дело к свадьбе, то какая разница — неделей раньше, неделей позже. Однако сегодня утром было доставлено письмо от Донского, в котором он приносит глубочайшие извинения за то, что вынужден срочно уехать, быть может, навсегда. А Лауре Дмитриевне желает только счастья в жизни. Наглость «жениха» поразила Карлова настолько, что он буквально рассвирепел. Не помня себя, схватил первое, что попало под руку, и кинулся к обидчику, чтобы запороть до смерти или сделать зятем. Помня, что Донской снимает квартиру в доме на Екатерининском канале, Дмитрий Иванович ринулся напрямик.

Терпеливый слушатель протянул ладонь:

— Покажите письмо.

Карлов заметно смутился:

— Характер у меня вспыльчивый, как прочел, так разорвал на мелкие клочки и выбросил в окно.

Можно согласиться: самое обычное дело для нервных людей разорвать такую ценную улику.

— Неужели и конверт не пощадили? — уточнил Ванзаров.

Дмитрий Иванович только виновато вздохнул.

— Дату, когда отправлено, помните? Что на печати стояло?

— Разве стал я печать разглядывать… Когда перед глазами кровавые круги… Не до того было…

Досадная невнимательность. Почта в столице работала из рук вон плохо, тут вам не Лондон, где королевская служба доставляет письмо в течение дня. Почта у нас хоть императорская, но неторопливая. Любую корреспонденцию сначала перлюстрируют в «черном кабинете» на почтамте, а уж потом отправляют адресату. Все письма читают специально обученные чиновники. Мало ли кто какую крамолу сообщит. Враг Отечества думает, что тайна переписки священна, и доверяет свои тайны бумаге. Тут и попадается. Эта особенность столичной переписки была хорошо известна. Донской мог отправить весточку и вчера днем, и позавчера, и пять дней назад. В каждом случае просматривается особый смысл.

— А кольцо когда ему подарили? — как бы между прочим спросил Родион.

Карлов совсем загрустил:

— Как раз перед разрывом с Лаурочкой… Зачем только! Как будто сглазил. Нельзя ли получить обратно?..

Поблагодарив за полезную беседу, Ванзаров просил вечером, часам к восьми, заглянуть в сыскную полицию, чтобы подписать опознание и составить протокол как полагается. Дмитрий Иванович обещал непременно быть, он живет здесь поблизости.

Доктор из участка, который так был нужен, как назло, не спешил прибыть. В гости к трупу пришлось идти самостоятельно. Родион пристроился рядышком, сжался, задержав дыхание, что при его комплекции и в плотном сюртуке было не так просто сделать, и бережно приподнял левую кисть. Рыжий перстенек сверкал камушком, гордо выпячивал бока, но по размеру был великоват. Стоило тронуть палец, как повернулся камнем вниз, следуя законам гравитации.

Изучить драгоценность помешали. В прихожей началась возня, послышались невнятные голоса. В кабинет заглянул городовой и доложил, что прибыла какая-то дама, которую задержали до выяснения личности. Родион, большой специалист по дамам (правда, лишь в теории), отложил на время осмотр и отправился в коридор.

Его смерили взглядом… а вот каким именно — сказать трудно. Черная вуалетка прикрывала лицо. Платье глубокого траура пошито отменно, разнообразные достоинства фигуры великолепно подчеркнуты, что сразу подметил острый взгляд Ванзарова. Ну, еще бы ему не заостриться, когда дело касалось таких форм!

— В чем дело? — спросила дама таким тоном, будто Родион ворвался к ней в спальню в чем мать родила, с букетом и шампанским. Ну, или что-то вроде того.

Пришлось пояснить, что в присутствии сыскной полиции вопросы задает только сыскная полиция. И никто больше. Это заявление не произвело эффекта. С той же брезгливо-надменной интонацией она осведомилась, где господин Донской.

— А кем вы ему приходитесь? — тоже осведомился Родион.

Немного замявшись, дама назвалась «знакомой». Но этого сыскной полиции было мало. От гостьи потребовали не только поднять вуалетку, но и назваться. Дама обдала мальчишку презрением, но лицо показала.

Такие барышни не во вкусе Ванзарова. Слишком холодная красота, слишком правильные черты образцовой статуи, слишком хорошо знает себе цену, слишком уверена, что мужчина — нечто среднее между безмозглым кобелем и домашней болонкой. В общем — гордая стерва, что уж тут стесняться.

— Баронесса Аловарова.

Чего-то подобного и следовало ожидать. Родион коварно ответил, что ему очень приятно и вообще весь к услугам, и даже назвал свое имя-отчество. Баронесса повела подбородком, что означало поклон вежливости, и назвалась Анной Ивановной.

Родион тут же уступил дорогу в кабинет:

— Извольте пройти.

Баронесса пошла решительно, но в дверях замерла, словно наткнулась на невидимую стену. Ванзаров не мешал, ожидая, что будет дальше. Выдержав дольше, чем способно женское сердце, Анна Ивановна резко повернулась. Побледнела, но держала себя в руках.

— Мне нужно присесть, — сказала она, тяжело дыша.

Очевидно, в этой квартире она была впервые. Пришлось показать дорогу в гостиную, где недавно Карлов рассказывал свою историю. Юноша был столь услужлив, что лично сбегал за стаканом воды, не поручив эту честь Лопареву.

Между тем баронесса вполне овладела собой.

— Вы так смотрите, будто ждете от меня признаний, — сказала она, касаясь края стакана вздернутой губкой.

Внешне смутившись, Родион выразился в том духе, что это не допрос и будет рад любой помощи.

— Я могу быть уверена?

Он обещал: все, что угодно. Ну, не жениться же ему предложат.

— Все, что узнаете, должно остаться в полной тайне. Клянетесь?

Это не входило в планы следствия, да и вообще не дело сыскной полиции клясться направо и налево, но Родион бессовестно обещал.

— Мое условие: никаких протоколов. Только частным образом.

Что ж, пришлось пойти и на это. Путь к истине порою усыпан капканами.

— И еще: дайте слово верить всему, что услышите.

Да что же такое! Буквально прижали к стене бедного юношу. И глазом не моргнув, Родион выдал новую клятву. Чтобы раскрыть преступление, он готов был присягнуть на чем угодно: хоть на томике Пушкина, хоть на сборнике приказов Департамента полиции.

— Это случилось не так давно… — начала баронесса.

…Год назад Анна Ивановна овдовела. Барон Аловаров был старше на десять лет, но жили душа в душу и, можно сказать, любили друг друга. Оставшись одна, баронесса ощутила такую пустоту в душе, что забыла светские развлечения, перестала ездить в гости, отказалась принимать старых друзей, вела затворнический образ жизни и вообще погрузилась в глубокую печаль. В таком безутешном состоянии пребывала почти десять месяцев. Но время — лучший лекарь, и боль утраты стала затихать. Молодой женщине захотелось выйти из клетки, в которую сама себя заточила. Не снимая траура, она начала выезжать на прогулки. И вот примерно месяц назад отправилась в Летний сад.

Баронесса шла по тенистой тропинке мимо мраморных статуй, но порыв ветра вырвал у нее из рук зонтик. Какой-то приятный господин поднял зонтик и любезно подал его ей. Поблагодарив, она продолжила уединенную прогулку, но мужчина так ловко и мягко завязал разговор, что Анна Ивановна не заметила, как взяла его под руку. И гуляли они часа три. В тот же вечер господин Донской пригласил ее в «Донон», где устроил чудесный ужин. Роман развивался стремительно. Не прошло и трех дней, как Анна Ивановна сдалась окончательно. Донской оказался искусным любовником, что молодая женщина, к своему стыду, признала.

Баронесса полностью подпала под власть Донского. Они проводили вместе все время, остававшееся у Донского от занятий делами. Вчера он как раз был свободен. Но вчера была годовщина смерти мужа, и Анна Ивановна должна была посетить его могилу. Донской увязался с ней. Они приехали на Воскресенское кладбище. Баронесса возложила к памятнику цветы и стала молиться, а Донской принялся глумиться над покойным, обнимать и целовать вдову, а потом, обозвав мужа Анны Ивановны «рогоносцем», пригласил его к себе на ужин. Анна Ивановна рассердилась и хотела его одернуть. Донской помрачнел, объяснив, что ему надо срочно уехать. Она стала расспрашивать, что случилось, но Донской отказался объясниться и буквально бежал. Еле успели договориться о встрече поздно вечером. Но он не приехал ни вечером, ни утром. Тревожась и не зная, что происходит, Анна Ивановна приехала сама.

Терпеливо выслушав эту историю, Родион аккуратно спросил:

— В котором часу вы приехали на кладбище?

— Где-то в середине дня.

— Нельзя ли немного точнее, баронесса…

Анна Ивановна задумалась, будто что-то подсчитывая в уме, и объявила:

— Около двух часов.

— Это можно считать точным временем?

— Если вам угодно.

— Благодарю, — Ванзаров поклонился. — Могу просить об одной услуге?

Баронесса изъявила милость.

— Поедемте на кладбище, покажете могилу своего мужа.

Странное желание молодого человека не удивило Анну Ивановну. Она только повела плечиком в траурном рукавчике и предложила пролетку, ожидавшую на Екатерининском канале. Родион обещал быть мигом.

Забежав на кухню, он застал Лопарева за чашкой холодного чая, безмятежно смотрящим в окно. Яичница с беконом издавала последние ароматы, предательски дразнящие.

— Говорят, Иван Иванович был большой любитель женщин…

Камердинер закашлялся от смущения и, понизив голос, сообщил: не то слово, какой любитель. Ни одну юбку пропустить не мог. Что ни день — новый роман. Умел забалтывать женщин, а особенно барышень, до полного бессознательного состояния. Что характерно: в квартиру никого не водил. Поблагодарив слугу за сведения, Ванзаров попросил его оставаться на месте: скоро прибудет доктор из участка. Хотя Лопарев и так не собирался покидать безопасную кухню.

На Воскресенское кладбище извозчик соглашался ехать только за пятьдесят копеек — цена просто грабительская. Анна Ивановна обещала заплатить, если подождет. Грабитель с вожжами милостиво согласился.

На старом кладбище разросшиеся деревья аркой склонялись над пешеходной дорожкой. Баронесса уверенно шла мимо оградок, крестов и семейных усыпальниц. Около развилки, где дорожки расходились в разные стороны, в приятном безделии стоял могильщик. Опершись на лопату, он внимательно изучал ветки, словно диковинные создания. Неизвестно, что творилось в его голове, кажется, не вполне трезвой, но, завидев баронессу, он оживился, содрал картуз, поклонился в пояс и пожелал «вечного здоровьичка, значица, госпожа хорошая», что в подобном месте прозвучало слишком оптимистично.

— Здравствуй, Егор, — сказала баронесса и, не глядя, сунула могильщику серебряный рубль.

Могила оказалась поблизости. Анна Ивановна вошла в ограду и перекрестилась. Место упокоения барона закрывал массивный каменный постамент, на котором стоял… средневековый рыцарь. Какого ордена — неизвестно. Одна рука опиралась на массивный меч, другая лежала на щите, украшенном фамильным гербом: львы, единорог и лилии. Средневековый рыцарь выглядел неплохо сохранившимся, если так можно сказать о каменном истукане. Вот только одна рука оканчивалась обрубком. Вместо перчатки — рваный слом.

На него Родион и указал.

— Это давно появилось?

Баронесса схватилась за сердце:

— Боже, какое варварство! Кто посмел надругаться над могилой?!

— То есть вчера памятник был цел.

— Какая дерзость! Сейчас позову Егора…

— Я здесь похожу, вы позволите? — И юный сыщик начал внимательный осмотр.

Памятник не из гранита, а из какого-то камня, крошившегося при незначительных усилиях. Неудивительно, что на лестнице и в кабинете каменный гость оставил столько мусора. На рыцаре кое-где виднелись плесень и мох. Но самое любопытное нашлось на постаменте. Прямоугольное основание находилось не совсем точно на том месте, где было поставлено изначально. Виднелся свежий след — краешек каменной полоски, не затронутый пылью и дождями. После прогулки и потери перчатки рыцарь так расстроился, что в темноте не смог встать точно. Или разозлился на измену жены. Поди знай, что творится в каменной башке.

Анна Ивановна вернулась с покорным Егором и отчитала его примерно. Беспечный могильщик кивал нечесаным темечком, обещая всенепременно все исправить. С чем и был отпущен.

— Благодарю, баронесса, вы мне очень помогли, — прочувствованно сказал Родион. — Могу ли я попросить вас заглянуть сегодня в сыскную полицию, скажем, к часам восьми? Необходимо засвидетельствовать смерть господина Донского. Протокол мы договорились не составлять.

Ему милостиво обещали.

— Совсем забыл! — Ванзаров изобразил досаду. — Что за кольцо на безымянном пальце у покойного Донского?

Анна Ивановна отвела взгляд:

— Это мой подарок… Моя вина. Я слабая, развратная женщина. За что и буду наказана вечными муками.

Родион не стал спорить или убеждать, что вечные муки — дело темное, а быстро откланялся.

Около злосчастной квартиры, посещаемой каменными гостями, скучал новый городовой, как видно, присланный из участка вместе с доктором в качестве подкрепления сыскной полиции. Дорогу Ванзарову преградил упитанный господин испуганной наружности.

Домовладелец Марков, как оказалось, был очень обеспокоен, что происшествие попадет в газеты и цена на квартиру резко упадет. Кто после убийства захочет в ней жить?! Чего доброго, и прочие жильцы потребуют скидку. На газеты у чиновника сыска управы не было, а вот что за постоялец был господин Донской, он спросил.

— Хороший господин, порядочный и состоятельный. Ничего плохого сказать не могу, — доложил Марков. — Вел жизнь тихую и пристойную, даже гостей не водил. А уж барышень этих… сами знаете, тем более. Соседи никогда не жаловались. Заплатил вперед за три месяца.

— Рублей двести?

— Шестьсот, — поправил домовладелец наивного юношу.

— А его камердинер?

Марков даже не понял, о чем его спрашивают. Пришлось уточнить: что за человек?

Задумавшись, домовладелец ответил:

— Достойный слуга. Никаких глупостей, всегда чист и опрятен, вежлив, как мне докладывают. Я-то с прислугой не общаюсь. Но швейцар наш, Матвей, самого лестного мнения… Господин полицейский, постарайтесь без огласки. Очень прошу!

Да какая тут огласка? Рядовой случай: ну подумаешь, статуя мужа пришла на ужин к любовнику жены и слегка помяла ему лицо да оставила в кровавой каше перчатку. Что тут удивительного? Распространяться на скользкую тему Родион не стал, а устремился в кабинет.

Участковый доктор Белкин как раз закончил осмотр.

Приветствовав пожилого эскулапа, Родион осведомился о результатах осмотра. Клацнув замочком саквояжа, Белкин ответил, что смерть наступила между десятью и одиннадцатью часами вечера. Скорее всего, жертву сначала оглушили ударом по затылку — найдена небольшая вмятина. А потом уже принялись за лицо. Орудие убийства — несомненно, перчатка. О содержании желудка и наличии ядов в крови можно будет судить после вскрытия. Но, по его мнению, это ни к чему, все и так понятно. За исключением позы трупа.

— А что с ней не так? — спросил любознательный юноша.

— Ее немного подправили. После того как обработали лицо, поменяли положение конечностей.

— Зачем?

— Это уж вам решать, — лениво ответил Белкин. — Пойду я, уж время обедать.

— Про перстень можете что-нибудь сказать?

— Это не мой профиль. Да и говорить нечего: «самоварное золото» со стекляшкой.

— Фальшивка?

— Чистой воды. Впрочем, как и сам труп.

Ванзаров потребовал немедленных разъяснений. Белкин улыбнулся такой горячности:

— Убитый носил парик, очень качественный и хорошо пригнанный. Его настоящий цвет волос — брюнет. Приподнимите и сами убедитесь. Еще у него приклеены усы. Вы, юноша, понятно дело, в крови мараться не стали, а если бы взглянули внимательно, то увидели бы: усики отделились от кожи. Такого чуда ни при каком ударе не происходит.

Доктор приподнял край шляпы и откланялся. А Родион развил бурную деятельность. Камердинера освободил из заточения на кухне, но обязал к восьми вечера заглянуть в сыскную полицию, чтобы подписать протокол опознания. Тело отправил в морг 3-го Казанского участка, а квартиру опечатал, как ни упрашивал его домовладелец. На двери появилась бумажная полоска с грозным росчерком коллежского секретаря.

Закончив хлопоты, Ванзаров подозвал швейцара, забросившего прочие дела, и попросил вспомнить, кто и в какое время появлялся вчера в квартире. Осознав важность момента, Матвей старательно доложил: около трех приехал господин Донской и больше из квартиры не выходил. Около семи камердинер его ушел, вернулся через полчаса. Затем, около девяти, принесли из «Мадрида» ужин. Ну а после Лопарев вышел, сказал, что его отпустили. Вернулся поздно, после полуночи. Иных гостей не было.

— А вы, Матвей, за черным ходом успеваете следить?

От такого обращения важного чиновника швейцар расцвел ромашкой и признался: за той дверь не следит, да и зачем? Только прислуга ходит. У каждого свой ключ имеется.

— Не случалось вчера какого-нибудь странного происшествия?

— Никак нет, все в порядке. Если что, я бы сразу городового свистнул, тут пост поблизости.

— Может, кто-то хотел проникнуть в дом через черный ход?

— Ведь правда, забыл! — Матвей с досады даже фуражку сдернул. — Вечером баба пьяная ломилась, все кричала, что здесь ее миленок-слесарь живет. Уходить подобру не пожелала. Так я ее до канала проводил, там и отстала.

— Опишите внешность… бабы.

— Баба как баба, в платочке, водкой от нее разило, видать, на себя, дуреха, вылила чуть не бутылку. А других безобразий не было.

От души поблагодарив за ценные сведения, Ванзаров отправился на Невский проспект, где располагались конторы крупных банков. Начал с Азовско-Донского. И хоть приемный день подошел к концу, сыскной полиции не отказали в любезности. Справки навели удивительно быстро. То же было и в остальных банках.

Картина нарисовалась ясная, а показания клерков разнились только в мелочах. Так, в Сибирском банке, который Родион посетил третьим, он уже сам рассказал, что происходило вчера днем. Чем добился большого удивления, как фокусник, вытягивающий из цилиндра целого слона. Но куда большее удивление, переходящее в панику, вызывала просьба тщательно изучить платежные документы. В конце концов, видя отчаяние несчастных коммерсантов, последний банк — Частный — Родион пожалел и не стал портить его управляющему мирный вечер. Пусть доживет до понедельника. Там уж деваться некуда, правда неизбежно выйдет наружу. Но тут уж и сыскная полиция не поможет.

Родион еще успел вернуться в управление и навести по телефону справки в Министерстве иностранных дел. Можно сказать, воспользовался родственными связями, но исключительно для пользы дела. Ближе к восьми вечера доложив господину Вощинину об успехах, чем вызвал крайнее изумление, Родион испросил отдельный кабинет. Начальник сыска не отдал своего, а отправил на первый этаж в Казанский участок. Коллеги снизу выделили замечательное помещение: потеки сырости на стенах и решетка на глухом оконце.

Гости проявили пунктуальность. Баронесса с Карловым брезгливо озирались по сторонам и косились друг на друга, но недовольства не выказывали. А камердинер скромно держался в сторонке от господ. От имени сыскной полиции Родион поблагодарил за исполнение гражданского долга и обещал надолго не задерживать.

— Постараюсь быть кратким, — сказал он, капельку волнуясь. — Дело это загадочное, а потому долгих рассуждений не требует.

Возражений не последовало.

— Господин Донской убит таинственным образом: каменной рукавицей. Убийца известен и найден, но наказать его не представляется возможным. Он — памятник. Стоит на Воскресенском кладбище. Сошел с постамента, чтобы покарать соблазнителя и негодяя. На этом надо бы поставить точку. Закону не справиться с призраком и высшей справедливостью. Остается засвидетельствовать личность убитого и от имени полиции выразить вам искреннюю признательность.

Раскрыв тонкую папку дела, Родион предложил господам ознакомиться, с тем чтобы опознать жертву или отказаться от показаний. К листу машинописного текста скрепкой прижималась фотография, сделанная в морге участка. Госпожа Аловарова только взглянула, зажмурилась и шумно задышала. Было видно, как тяжело ей сдерживать волнение. И все-таки дама нашла силы поставить подпись на указанной строчке. Дмитрий Иванович насупился, но взгляда не отвел, подпись вывел чисто и аккуратно. А вот Лопарев отписался, почти не глядя.

— Теперь, когда формальности улажены, я могу быть свободна? — спросила Анна Ивановна.

Ванзаров попросил уделить ему еще несколько минут:

— Раз с убийцей вышла такая незадача, остается выяснить кое-какие мелочи, в сущности, смятые бумажки, которые забыли выбросить.

На стол легли приходные ордера и чековая книжка «Лионского кредита».

— Попробуем выяснить, что же это такое и почему они оказались в квартире убитого.

Приглашенные насторожились. Родион продолжил:

— Представим такую историю: в банк является господин представительной внешности с чековой книжкой. Он просит выдать буквально сейчас пятнадцать тысяч рублей. Клерк объясняет, что за срочность придется удержать десять процентов. Господин соглашается: очень нужны деньги, такая жизненная ситуация. Чек проверяется: сомнений нет, настоящий, да и гость не вызывает подозрений. Кассир, обрадованный выгодной сделкой, от которой и ему перепадет, отсчитывает тринадцать с половиной тысяч. Банк с барышом, господин получил так необходимые ему средства. Кажется, все счастливы. Но что-то мешает наслаждаться всеобщим благоденствием. В чем же дело?

Никто не проявил инициативы. Пришлось юному чиновнику продолжить самому:

— А дело в том, что на следующий день или чуть позже, когда банк предъявит чек к взысканию, обнаружится поразительная вещь: чековая книжка настоящая, но на ее счет положено не более ста рублей. И на те уже выстроилась очередь претендентов. Откроется горькая правда: банк натурально обманули. Вместо чистой прибыли — чистый убыток. Эту классическую аферу в столице уже давно не практикуют. Нынче ее проворачивают в провинциальных лавках, представляя чек от знаменитого столичного банка. Но на этот раз тоже было придумано остроумно: чековую книжку завели в уважаемом французском банке, а чеки предъявляли в других банках. Идея талантливая, но для ее осуществления требуется солидный вид и психологический расчет.

Баронесса и Карлов всем своим видом выражали глубокое непонимание, зачем им это рассказывают. Камердинер покорно ждал, подпирая стену. Ванзаров продолжил:

— Заявиться в банк наудачу — довольно рискованно. Надо точно знать, кто из клерков поддастся на заманчивое предложение. Для этого их следует изучить заранее. Как? Как делают все клиенты: прийти в банк, поговорить об открытии вклада, о покупке облигаций или получении займа и незаметно прощупать собеседника на простые человеческие слабости: жадность и жалость. Все это требует времени — около месяца. В банки нельзя заявляться слишком часто. И еще важный момент: уж если тратить усилия, то для того, чтобы сорвать приличный куш, обманув несколько контор сразу, да так, чтобы никто не успел разобраться, в чем дело. Вчера этот день настал. Господин Донской ограбил четыре банка на пятьдесят четыре тысячи рублей. Достойная победа ума.

— Господин Ванзаров, все это, безусловно, интригующе и довольно познавательно, — сказала Аловарова, разглаживая юбку. — Если Иван Иванович оказался жуликом, это горький урок мне, как женщине: надо осторожней выбирать друзей. Но какое отношение к его подвигам имею я? Позвольте покинуть ваше милое заведение. У меня начинает болеть голова…

— Да уж, что-то непонятное затеяли, — поддержал Карлов. — И мне пора, дома заждались. Лаурочка опять вся в слезах. Еле успокоил. Боюсь оставлять ее надолго…

Заверив, что ему потребуется буквально несколько минут, Родион сказал:

— У Донского скопилась приличная сумма. Кажется, садись в ближайший поезд и даже чемоданы не бери — с такими средствами до конца жизни можно не думать о бытовых мелочах. Но, провернув удачную операцию, Иван Иванович возвращается домой. И ведет себя странно: ожидает какого-то гостя. Впоследствии оказалось — каменного. Зачем? Почему? Такой умница, обманувший четыре банка, не может совершать необдуманных поступков. Попробуем понять его логику.

На это юному чиновнику предоставили полную свободу.

— Украденное богатство надо куда-то деть. На руках оставлять глупо — могут попросту ограбить. В банк положить нельзя. Человек, который обворовывает банки, им не доверяет. Исчезнуть — почти невозможно. Кража слишком велика, будут подняты все силы для розыска. И тогда возникает идея, как пользоваться украденным в свое удовольствие, ничего не опасаясь. Что же придумал Донской?

Вопрос повис в воздухе. Могло показаться — от потери всякого интереса к истории. Господа явно скучали: Аловарова зевнула, а Карлов демонстративно поглядывал на часы.

— Ответ простой, — сказал Родион. — Донской должен умереть, и смерть его должна подтвердить полиция. С мертвого взятки гладки. Главное, чтобы полиция была замазана по уши.

— Так кто же убил Ивана Ивановича? — с нетерпением спросила баронесса.

— Сейчас доберемся, — пообещал Ванзаров. — В гениальной голове созревает красивый план: нужен сообщник, который не знает, что его ждет. А также таинственный убийца. С этим трудностей не возникает. Сверток денег Донской привозит на кладбище, где прячет под статую рыцаря, слегка отодвигая монумент. После чего отламывает перчатку, благо камень мягкий, вроде известняка. Мститель с того света готов. Сообщник, не отличающийся умом, но крепкий физически, во всем помогает, но ничего не подозревает. Ему объясняют, что деньги полежат здесь, пока все не утихнет.

Карлов тяжело задышал:

— Душно что-то… Сердце шалит… Столько переживаний… Позвольте, выйду.

— Потерпите, уже скоро… План исполняется как по маслу. На следующий день Донского находят с разбитым до неузнаваемости лицом. То, что убит именно Иван Иванович, сомневаться нет причин: три свидетеля, из которых один его камердинер, подтверждают личность Донского. Полиции остается ломать голову, как же погиб любвеобильный герой. И вот тут возникает вопрос: а кто же сами свидетели? Вопрос кажется глупейший: уважаемые господа, вдова-баронесса и почтенный отец семейства. Так должен был подумать каждый чиновник полиции. Он не стал бы проверять так удачно и сразу нашедшихся свидетелей. Зачем? Все же очевидно. Не правда ли, Анна Ивановна?

Госпожа Аловарова устало ответила:

— Господин Ванзаров, я не понимаю, о чем вы…

— О том, что полиции готовилась ловушка.

— В чем же ловушка, Родион Георгиевич?

— Свидетели сами явились к «телу», зачем же выяснять, кто они такие. На опознании в участке у них и документов не спросят, прямо как я. Такие уважаемые люди: вдова в черном и славный господин широкой натуры, да еще с дочкой пострадал. Даже паспорта подделывать не нужно. Еще спасибо скажут и прощения попросят за беспокойство. Когда же начнется разбирательство, выяснится, что баронесса Аловарова и господин Карлов с семьей давно находятся на отдыхе на Французской Ривьере, заграничные паспорта выданы и зарегистрированы в Министерстве иностранных дел. Ловушка захлопнулась…

Ванзаров выразительно хлопнул в ладошки, словно аплодируя логике. Но его не поддержали.

— Двое опознавших тело — фальшивые свидетели. Не заметили, не проследили, дело пахнет отставками, тут выговором не обойтись. Что делать полиции? Закрыть на все глаза и стоять на своем, утверждая, что тело Донского опознано правильно. Все — нет его, умер и закопан. Не признаваться же в собственной глупости. Ловушка очень крепкая — административная. Вы были уверены, что обычный чиновник ленив и нелюбопытен, за что и поплатится. Мелкие детали и несуразности тревожили мало. Но теперь все по-другому. Сами только что подписались под своим приговором… Не надо, господа, и пытаться… На выходе дежурят городовые. Извините, вы сюда пришли по своей воле, я вас под конвоем не тащил.

— Каков гаденыш! — с некоторым восхищением заметила баронесса. Хотя и не баронесса вовсе.

— Благодарю, вернемся к деньгам, что под рыцарем лежат. Ясно, что ни дочек, ни вдов Донской не соблазнял, статуй на ужин не приглашал, да и сам призрак к нему не заявлялся. Что же случилось? Случилось заранее спланированное убийство.

— Я никого не убивала! — закричала дама.

— Анна Ивановна, пока не знаю вашего настоящего имени, у вас отменный актерский талант: сыграть пьяную бабу, чтобы поверил швейцар, дорогого стоит. Только вот баба не обольется водкой, от нее перегаром пахнуть будет. Народ эти различия тонко чувствует. Это вам на будущее. И на кладбище спектакль провели умело. Психологически точно поздоровались с могильщиком и отчитали его, дескать, давно здесь бываю. Но когда будете играть новую роль, старайтесь не увлекаться импровизацией. Заявили, что перстень подарен вами. Но ведь его от всей души подарил господин Карлов.

— Предупреждал же, дура… — прошипел благородный отец.

— Не стоит, господин Карлов, обижать даму. Вы, когда по банкам прогуливались, изучая клерков, слишком хорошо запомнились. Не то что госпожа Аловарова: она куда тоньше умеет с людьми общаться. Так ведь, господин Лопарев?

Камердинер сдержанно улыбнулся:

— Не могу знать-с.

— Остается вопрос… — Родион помедлил, оценивая выражения лиц: — Кто же убил Донского?.. Не желаете помочь?.. Тогда попробую я… История о том, что явился призрак и отомстил, рассыпалась в пыль. Реальны только деньги. Какой вывод напрашивается?

Желающих проявить остроту ума не нашлось. И тогда сказал Родион:

— Ответ прост и логичен: Донского не убивали.

Карлов ехидно улыбнулся:

— Неужели, господин пронырливый сыщик?

— Донской и не думал умирать. Потому что его… никогда не было. Именно он и есть настоящий призрак. Согласны, Иван Иванович?

Камердинер равнодушно ответил:

— Меня Василием Николаевичем зовут…

— Нет ничего проще, чем убить человека, о чьем существовании известно только с чужих слов, а после смерти оставшегося без лица. Из кого же слепить такой удобный призрак?

Сообразительных не нашлось.

— Примитивный ответ — из соучастника, обреченного стать трупом, — сам ответил Родион. — Но это сложный и утомительный маскарад, с массой непредвиденных ситуаций. Но вы, Иван Иванович, как умный и тонкий мыслитель, поняли: легче самому быть и камердинером, и Донским. Кажется невозможным? А на деле нет ничего проще: без приклеенных усов и парика общаться со швейцаром, дворником и прислугой, как Лопарев. А в светлом парике и усах кивать Матвею, иногда здороваться с соседями, как Донской. Один раз пообщаться с домовладельцем, не торгуясь, дать аванс за квартиру. За месяц никто ничего не разберет. Дольше и не надо. Не требовалось сложной маскировки: «усы плащом закрыв, а брови шляпой». Хозяина и слугу никогда не видят вместе, тем более для слуги имеется отдельная лестница. А в банках Донского вообще видят в первый и последний раз. Все было сделано мастерски, иначе не скажешь. Оставалось уничтожить призрак Донского каменной перчаткой и подтвердить его смерть. Расскажите, как дело было?

«Лопарев» демонстративно сложил руки на груди.

— Тогда я попробую… Настоящего Лопарева впустили с черной лестницы — думаю, несчастную жертву зовут именно так. Он сам принес каменную руку.

— И откуда в таких подробностях узнали? — с издевкой спросила «Анна Ивановна».

— Крошек не оказалось только в прихожей. Остальной путь гостя отмечен ими до самого ковра. Трудно поверить, что статуи имеют привычку бродить по черным лестницам. Нечего там делать каменному призраку. С черного хода заходят лишь прислуга или тайные визитеры.

— Хитер, мальчишка! — ухмыльнулся «Карлов».

Но Родион не позволил сбить себя с толку.

— Лопарев не подозревает, что его ждет, — сказал он, словно сожалея о произошедшем. — Под каким-то предлогом его просят надеть парик, перстень, наклеить усы. Когда он переодет, оглушают перчаткой по затылку. Затем — грязная работа. Для загадочности изменено положение тела. Дальше все просто: закрыть дверь кабинета изнутри, оставив ключ в замке, выйти по черной лестнице, подождать, пока пьяная баба отвлечет швейцара, подняться в квартиру и спуститься уже в обличье слуги, которого хозяин выгнал в трактир. Мистическое преступление готово: в запертой комнате тело с каменной перчаткой. Задумано блестяще, но исполнено шероховато. Логические мелочи подвели.

— Неужели? Очень любопытно, — без иронии спросил «Лопарев».

— Пожалуйста, мне не жалко. Во-первых, перестарались с тарелками и бокалами: не могли они разбиться на мягком ковре. Стулья вообще никак не могли упасть. Далее: на памятнике барону Аловарову нет ни одной надписи. Кому монумент — неизвестно, а такому мху и за десять лет не вырасти. Еще нелепость: как может разъяренный отец, хорошо знающий Донского, перепутать его со мной? У нас совсем разные фигуры. Еще перестарались с гаремом. Крутя два романа с вдовушкой и дочкой Карлова, Иван Иванович физически не смог бы так разгуляться. То есть у него времени на это не хватило… Это я имел в виду… Извините…

— Да вы как в воду глядите, юноша, — безрадостно сказала «Анна Ивановна». — Хороший мальчик, скромный и воспитанный, застеснялся, даже покраснел. Ну, ничего, первая женщина от этого излечит.

— Что же до вас, госпожа баронесса и несчастный отец Карлов… — собравшись с силами, продолжил Ванзаров. — Ваши роли, быть может, главные. Кроме камердинера, должны быть посторонние свидетели, которые опознают личность. И они так вовремя появляются. Оттуда узнали? Окна кухни выходят на Екатерининский канал, удобно дать сигнал, так ведь, Иван Иванович?.. Остается установить ваши личности… Изволите назваться?

До сих пор молчаливо подпиравший стену «Лопарев» спросил:

— Зачем вам наши имена, господин Ванзаров?

— Вы правы: не особо нужны. Определим всех по картотеке антропометрического бюро. Наверняка вы там числитесь.

— У меня к вам предложение. Признаю: нам не повезло, что на загадочное убийство прибыл столь резвый молодой человек. За ошибки надо платить. Мы готовы немедленно предложить вам большую часть известной суммы. Где взять — сами знаете. Хотите тридцать тысяч? Или даже сорок… Ладно, вы умеете торговаться — пятьдесят! Этого хватит, чтобы смерть Донского осталась загадкой? Оставьте нам крохи, чтобы смогли убраться из столицы.

— Или переживаете о судьбе Лопарева? — спросила «вдовушка».

Тут даже «Карлов» не удержался от ироничной усмешки:

— Негодяй был редкостный. Мы по сравнению с ним — дети невинные. Давно его следовало…

Резким жестом камердинер пресек разговоры:

— Позвольте, господин чиновник, кое-что сказать с глазу на глаз…

Родион позволил посторонним обождать в коридоре. Не дальше. Когда они остались вдвоем, «Лопарев» подсел ближе и сказал тихо, но уверенно:

— Я сразу раскусил вас, как только увидел. Вы такой же, как я, один характер.

— И в чем же?

— Силу любите. Пусть для вас это сила логики и разума. Не имеет значения. Мы с вами часть одной силы. Мы почти одно и то же. Знаете, что между преступником и сыщиком нет почти разницы? Знаете, что между жертвой и преступником нет различия? Вы еще думаете, что служите закону и порядку? Поймите, умный юноша, никому вы не служите, кроме своего эгоизма. Кроме собственного удовольствия видеть, как ваша сила побеждает. Думаете, мне эти деньги нужны? Я удовольствие получаю, что в скуке жизни такие истории проворачиваю, когда на одном доверии убеждаю людей мне деньги отдавать. Представляете, какое наслаждение являться перед швейцаром то слугой, то господином? И ведь он видел двух разных людей! Вот это наслаждение силы. Так же и вы от удовольствия трепетали, кода наши узлы распутывали. Что вам этот негодяй? Да ничего, пустое место. Для вас цель куда важнее причины… Ты и я — часть одной силы. Пойми, Родион, я не милости прошу, не деньги тебе предлагаю, я от будущих мучений избавлю. Будь тем, что ты есть: эгоизм — это и есть весь смысл. А эгоизм узнать истину — самый отчаянный, фаустовский. Все остальное мелочи. Ты победил. Так пользуйся своей победой заслуженно. Получай удовольствие…

Ванзаров слушал внимательно.

…Коля боялся шевельнуться, только спросил:

— Как же поступил Родион Георгиевич?

Лебедеву потребовалось что-то срочно рассмотреть за окном:

— Не знаю, он мне подробностей не докладывал. Но слушок пробежал.

Николя плотоядно облизнулся, ожидая самого интересного.

— Рано радуетесь, — Аполлон Григорьевич угрожающе откусил хвостик сигарки. — Дело загадочным образом оказалось в руках господина Вощинина. Следствие показало, что смерть Донского наступила от естественных причин. Шайку отпустили, они бесследно исчезли. Только ближе к осени в нижегородских банках появились необеспеченные чеки «Лионского кредита». Откуда взялись? Вот вопрос. И еще один: с чего это у господина Вощинина образовался домик в Крыму, дача в Финляндии и квартирка в целый этаж на Невском проспекте? Общим счетом на пятьдесят тысяч. Но ведь кто же о таком спросит…

Глубоко пораженный Гривцов только и смог выдавить:

— Не может быть…

— В полиции может быть все. Даже то, чего не может. Забыл вам щелбан отвесить.

— Да за что же щелбан?!

— За то, что не разгадал, кто убийца. Сейчас лень, но в следующий раз не спущу.

Коля подумал, что еще неизвестно, кто раньше догадается, но благоразумно смолчал. Хороший мальчик. Умный. Далеко пойдет.

— Ну как, мой юный коллега, еще разок сыграем?

— Обязательно!

— Ставка удваивается.

— Принимаю!

— Значит, дело был так… — начал Аполлон Григорьевич с ленцой.

Пир чумы

В столице империи обитают существа, наглости которых позавидует любая разведка. Даже англичане отойдут в сторонку и снимут шляпы в знак глубокого почтения. Маскируются они под заботливых матушек, трепетных тетушек и вообще добрейших кумушек, единственная цель которых — составить счастье обожаемых дочек, внучек, племянниц или просто знакомых барышень. Страшные создания имеют одну цель, но добиваются ее с такой хитростью, какой не встретишь в международной политике. А все потому, что ими движет любовь, вернее, неуемное желание как можно скорее увидеть чадо в законном браке, чтобы потом с утроенной силой взяться за грядущие поколения.

Интриганки времени даром не теряют. Между дачным и зимним сезоном слишком мало времени, чтобы козни увенчались успехом. Еще гремят рождественские праздники, а матушки уже строят заговоры, целью которых весенние свадьбы, лучше всего — на Красную горку.[2] Как только закончится Великий пост, они собирают урожай. Надо непременно успеть выдать дочурку замуж до мая. Все матушки знают, что для будущего счастья жениться в мае ни в коем случае нельзя, иначе весь век маяться будешь. Ни от чего другого семейное счастье так не зависит, кроме как от правильной даты свадьбы, само собой. И вот сразу после Пасхи начинается свадебный бум. Трудное и тяжкое время для всех мыслящих и свободных личностей. Вроде нас с вами.

Петербург погружается в белое безумие. В витринах магазинов дамского платья и швейных мастерских выставлены манекены в свадебных нарядах, в кондитерских лавках красуются пирамиды свадебных тортов, в цветочных — не протолкнуться от свадебных букетов. По улицам носятся барышни-невесты с таким серьезным выражением лица, словно не замуж собрались, а строят крейсер или летят на Луну. А всего-то дел: успеть на примерку к модистке да обсудить с подругами, какого цвета ленты украсят свадебный стол. Кажется, весь город забыл про важные дела, чтобы предаться свадебному загулу.

Среди этой вакханалии совершенно незаметны скромные герои. Невинные жертвы уже попросили у избранниц руку и сердце и теперь покорно ожидают своей участи: их оденут, причешут, припудрят и поведут под венец. И вот жмутся ягнята друг к дружке с глазами, полными тоски, ожидая своей участи. Слезы наворачиваются и капают, горькие, прямо на свадебный фрак. Делать нечего, надо жениться.

Но перед тем, как свобода будет потеряна и молодого человека повяжут цепями, ему дается законный шанс проститься с холостой жизнью так, чтобы было что вспоминать унылыми семейными вечерами. Невесты канун свадьбы проводят в нервном ожидании, готовя прически и наглаживая проклятые оборки, а их женихи не теряют времени даром, прожигая его со свистом. То есть устраивают приятельские посиделки, именуемые мальчишником. И хотя звучат поздравительные тосты и на будущего мужа сыплются добрые пожелания, все знают: так беззаботно они пируют последний раз. Чтоб загасить горечь — не жалеют шампанского и более крепких напитков, и мало кто после проводов способен на своих конечностях добраться до дома. Некоторых, самых отчаянных, под венец почти несут. Так и начинается семейное счастье: в легком угаре и похмельном мираже.

Этим вечером в знаменитом ресторане «Пивато», что на Большой Морской улице, гуляли прощание со свободой. Компания старых друзей, сплоченная студенческими годами, обмывала товарища, которому завтра суждено неминуемое. Жених уверял, что обожает избранницу, руку ее просил в здравом уме, но все знали, хоть не говорили вслух: парня окрутили да купили за хорошее приданое. Ну какие доходы у скромного адъюнкта кафедры классических древностей. А тут — солидный куш, купеческий капитал. Прочная основа для научных занятий и построения профессорской карьеры.

Провозглашались тосты на древнегреческом и классической латыни, по-гусарски бились фужеры, пустые бутылки немедленно заменялись полными. Стол ломился от разнообразных вин, портвейнов и наливок. Но Ванзаров пил водку. Потому что понимал в ней толк. Кажется, в столь юном возрасте неприлично употреблять грубый напиток, и вообще чиновнику сыскной полиции, можно сказать — коллежскому секретарю, стоило бы разбираться в винах, для карьеры пригодится. Да, господа и дамы, стоило бы.

Но Родион не разбирался, а пил водку.

Крепкое, хоть юное тело легко справлялось с градусами, тем более закуской можно было накормить университет. Он хмелел незаметно и плавно, надеясь, что поймает момент, когда пора остановиться.

Момент случился без предупреждения.

Очередная рюмка заискрилась брильянтовым блеском, окружающее подернулось дымкой, а милые лица приятелей слегка расплылись. Родион отодвинул хрусталь и решительно заехал локтем в бок соседу, а заодно сердечному другу Тухову-Юшочкину по кличке Тухля. От меткого удара рука Андрея Юрьевича, державшая бокал, дернулась, и на соседа справа выплеснулось вино. Но тот даже не заметил, потому что спал на плече своего соседа справа. А что вы хотите: шел третий час мальчишника. Не замечая произведенных разрушений, Родион строго погрозил другу пальцем, с которого слетел остаток салата, и не менее строгим тоном сказал:

— Тухля, тебе надо пр… пр… ве… тр… ся… Не… не… м-е-д-л-н-о… Следуй за мной.

Трудные и длинные слова юному чиновнику не давались. Но друг понял, на то и друг, и помог подняться, опрокинув лишь тарелку, да и то на свои штаны. Справиться с ванзаровским телом мог человек недюжинной физической силы, но Тухля был упитан настолько, что рядом с ним и Родион казался тростинкой.

Приятели кое-как, но без помощи официантов, добрались до прохладного местечка, где ресторан разбегался на разные залы. Ощутив твердость стены, Родион преисполнился спокойствия.

— Закурим? — спросил он и загадочно подмигнул.

Попытавшись привести в порядок прическу, от чего ей стало только хуже, Тухля напомнил:

— Пухля, ты же не куришь.

Такое обращение Ванзаров терпел только от одного человека на свете, вместе с которым прожил лучшие годы юности.

— Ладно, — согласился он. — Тогда выпьем. За логику и истину.

Тухля предложение поддержал и, проверив, крепко ли друг подпирает стену, отправился к столу.

Родион прикрыл глаза. Перед мысленным взором крутились разноцветные кольца, взлетали и лопались яркие шары. В общем, момент невозврата пропущен окончательно. Но было удивительно хорошо и весело. И тут до слуха дошел невнятный разговор, из которого прояснилась фраза:

— Теперь он за все расплатится! Пусть сдохнет, гадина.

Как ни был Ванзаров не в себе, но упустить такое не мог. Осторожно перевалившись, заглянул за край ниши. С другой стороны было пусто. Голос тихий, женский, и он, пожалуй, смог бы его узнать. Если еще раз услышит. Тут как раз вернулся Тухля с бокалами шампанского и потребовал от друга, не вполне владевшего языком, блеснуть тостом.

Родион попытался напомнить, что шампанского не пьет, но друг был уверен в обратном. И Родион поддался. Вернее — согласился. Удерживая бокал и притянув к себе голову Тухли, он прошептал в самое ухо:

— Зесь зат… зате… вьется что-то недоброе…

— Что? — искренно удивился тот.

— Уб…ст…во.

Недаром Тухля изучал древние и мертвые языки, чтобы понять живого друга.

— Кого убивают? — поинтересовался он.

— Не знаю. Но женщина…

— О, брат Пухля! Скажу тебе одно: женщины — это чума!

— Чума на оба ваши дома?

— Нет, это из другой оперы. Женщина — просто чума. С большой буквы Жэ, то есть Че. Однозначно. Это я тебе говорю.

Столь авторитетному мнению можно было доверять. Обладая негероической внешностью, Тухля тем не менее умудрялся сражать барышень каким-то загадочным обаянием. Его многочисленные романы гремели на весь университет, пока он сам не загремел под венец с божественной Юленькой, его обожаемой женой и строгой хозяйкой дома.

Родион с большим интересом поддержал бы столь волнующую тему, но тут за стеной опять начался невнятный разговор. На этот раз отчетливо прозвучало: «Ну теперь я его достану и прикончу, непременно, можешь мне поверить». Стремительно, как мог в такой непростой ситуации, Ванзаров высунулся из укрытия, но наткнулся на пробегавшего официанта. Тот, что произнес угрозу, исчез в ближайшем зале. Но голос, молодой и звонкий, и интонация в памяти остались.

— Тухля, пой… нет, по…мяни мое слово: затевается пр…пр… с-с-с…тупление.

Друг готов был поверить во что угодно.

— Предлагаю тост: за женщин! — заявил он, поднимая бокал.

— «Бокалы пеним дружно мы…» — выговорил Родион.

Тухля подхватил энергично:

— «И девы-розы пьем дыхание…»

Закончили хором:

— «Быть может, полное Чумы!»

— За чуму! — провозгласил Ванзаров.

— За чуму! За женщин! Ура! — вступил Тухля и одним махом опрокинул шампанское.

Зажмурившись, Родион влил в себя мерзкий напиток, коловший горло иголками. Как и полагается, хряпнув бокал об пол, Тухля полез обниматься. Задушенный объятиями, Родион опять услышал отголоски постороннего разговора. Теперь солидный мужской голос обещал:

— Я этого подлеца мышьяком прикончу, никуда не денется…

Заметить преступника мешала туша друга. Пока Родион отодвигал Тухлю, пока огибал край стены, неизвестный растворился в пространствах ресторана.

Из зала, где мальчишник набирал обороты, донесся взрыв хохота. Пропустить самое интересное было преступно. Друзья, поддерживая друг друга, вернулись в компанию. Как раз вовремя. Приват-доцент Гемц, специалист по Цицерону, запрыгнув на стол, изображал гориллу в порыве страсти. Тонко и деликатно намекая на супружеские обязанности в брачную ночь. Чтобы жених смог оценить шутку, его приподняли из тарелки, в которую он прилег, удерживая за падающий подбородок.

На мгновение к Родиону вернулось просветление. Трезвыми глазами он увидел, что происходит, заметил Тухлю, который прыгал на одной ножке и вопил дикарским воем, и все прочее. Но тут и его увлекло всеобщее веселье. Даже официанты, с мудрым спокойствием наблюдавшие за кутежом мальчиков, казались милыми и смешными.

Из омута загула Ванзаров вынырнул, словно лосось из стремнины. Что-то случилось. Он не мог понять причины беспокойства, звеневшей тонким колокольчиком. Кажется, все хорошо: друзья юности пребывали на разных ступеньках, ведущих от человека к свинье. Сердечный друг Тухля отбивает ножом марш на соуснике… от чего фарфоровая вещица пала осколками. Но не это встревожило. Официанты, еще недавно спокойные, как фонарные столбы, засуетились. Кое-как повернув неподатливую шею, Родион приметил, что спешат они в одном направлении. Чутье сыщика, даже набравшегося по самое горлышко, протрубило сигнал «подъем». С трудом он привстал и потребовал себе в ординарцы Тухлю.

— Веди… — было указано направление.

Тухля искренно не понял, зачем оставлять веселье.

— Там случилось пр… прс… ну, ты понял…

— Да какое преступление в ресторане! — заявил легкомысленный друг.

— Убийство, — твердо сказал Родион и как-то сам в это поверил.

— Давай лучше выпьем…

— Нет, долг зовет… Спорим, я рас… рас… крою это пр… пр… тьфу, ну, ты понял, за сутки?

Тухля оживился и спросил, каковы ставки.

— Если проиграешь, а ты проиграешь, то лезешь на памятник и прокукарекаешь полдень, — ответил Родион.

— А если проиграешь ты?

Такое в планы не входило, но играть надо честно, спортивный дух, faire play и прочая ерунда. Он согласился принять ответную ставку.

— Сорвешь фуражку с городового и убежишь, — сказал Тухля и мстительно добавил: — Причем у того, которого я укажу.

Вообще споры образованных людей, интеллектуалов то есть, сразу отличишь по тонкости и оригинальности. Как же иначе. Договор был скреплен рукопожатием, и Родион устремился к славе или бесчестию. Или кого там на щите приносили? Ну, не в этом дело…

Плотная толпа официантов собралась в уютном холле, где гости могли передохнуть от застолья или выкурить папироску-другую, не смущая дам. В простенках между высокими окнами, полуприкрытыми драпировками, стояли разлапистые пальмы. Родион решительно двинулся в самую гущу толпы и потребовал его немедленно пропустить. Но вместо грозного заявления его губы смогли издать нечто шипящее и свистящее.

— Сыскная полиция, — добродушно перевел Тухля. — Пропустите…

Официанты видали полицию и прочих важных чинов и не в таком состоянии. Но этот мальчик, еле державшийся на ногах, не вызывал почтения. Скорее всего, обормот допился, вот и куражится. Никто не шевельнулся. Неподчинение представителю власти глубоко обидело Родиона. Он понял, что со дна души его поднимается нечто решительное и героическое, зовущее на подвиги. Рванув край пиджака так, что стало на пуговицу меньше, мальчишка предъявил зеленую книжицу Департамента полиции и грозно потряс ею не хуже Прометея, несущего огонь людям. Или кто там у богов чего украл с Олимпа? Ну, неважно… Тут уж никакой официант не устоит. Расступившись, обслуга пропустила героя нашего времени.

Твердость шага обеспечивала поддержка Тухли. Родион промаршировал сквозь строй черно-белых личностей и попал в джунгли. Пальмовые ветки лезли в лицо и кололись, и это приводило в ярость. Он стал биться и, наконец разгорячившись не на шутку, крикнул:

— Шашку мне!

Родион находился в таком поднятии духа, что запросто мог воззвать к еще большей глупости, хоть: «долой самодержавие!», хоть: «всех топить в нужнике!». К счастью, Тухля отвел в сторону веточку пальмы, от греха подальше.

Кое-как обойдя массивные кресла, в которых так удобно убивать время, Родион обнаружил в одном из них привольно развалившегося господина в смокинге. Одна рука господина свешивалась плетью, зато другая мирно лежала вдоль тела. Могло показаться, что господин дремлет, но смущали неподвижные остекленевшие глаза и струйка крови, красной змейкой сползшая из носа до верхней пуговки.

Издав победно-торжествующее мычание, Родион оглянулся на друга. Но Тухля благоразумно удалился за спины официантов. Лишившись точки опоры, юный сыщик вынужден был ухватиться за край кресла и, глядя на официантов, строго приказал:

— Опц… упс… оц… оце… пить все… Для увольнения… уставления… уста… новления личности жертвы…

— Что его устанавливать, — ответил кто-то из толпы.

— Знаете личность уб…уб… трупа? — строго спросил Родион.

Наперебой полетели подсказки:

— Чего там знать…

— Жених со свадьбы. Из малого зала…

— Ихним уже сказали…

— Где этот зал?! — опять-таки грозно вопросил Родион и взмахнул так, будто ему уже вручили шашку.

Юного полицейского приняли под локотки и довели до распахнутых дверей. Середину овального зала, предназначенного для дружеских застолий, занимал стол в праздничном убранстве. Во главе его сидела невеста. Она, не мигая, уставилась куда-то в центр стола. Над ней хлопотала дама в ослепительно обнаженном наряде, утешая и обмахивая веером. Справа от невесты расположился дородный господин, занятый рюмкой водки. Рядом с ним молодой человек катал по скатерти хлебный шарик. На другой стороне стола сидела пожилая дама в черном, а рядом с ней две барышни, тоже в черном. Поблизости притихла парочка гостей.

На мгновение Родион взглянул на происходящее как бы со стороны: пьяный юнец врывается на чью-то свадьбу, чтобы… Дальше Родион четко не знал, что он должен делать. Но что-то — обязан. А потому, обведя строжайшим взглядом гостей, взиравших на него с изумлением, потребовал всех арестовать до выяснения личностей. Отдельные междометия переводил верный Тухля.

— Там господина полицейского просят, — доложил официант в вежливом поклоне.

Развернувшись, как груженая баржа, Родион отправился к креслам. И чуть не снес господина в строгом сюртуке с докторским саквояжем. Действительно, это оказался доктор, вызванный на подмогу. Но подмога опоздала. Он только спросил, отчего господин полицейский решил, что здесь произошло убийство.

Иронически усмехнувшись, Родион указал на струйку крови.

— Ничего необычного при апоплексическом ударе, — пояснил доктор Штольц. — Смерть от естественных причин. Все признаки налицо. Молодой человек переволновался, выпил лишнего, сосудик слабый лопнул — и конец. На каждой десятой свадьбе подобное происходит. Готов дать заключение, а тело можно отправлять в морг.

— Это убийство, — обиделся Родион.

— С чего взяли? Самый обычный удар.

— А, так вы сообщник убийцы? Задержаны до выяснения личности!

Штольц только плечами пожал:

— Делайте что хотите, молодой человек. Но в таком состоянии вам лучше отправиться домой.

— У меня самое нормальное состояние! Тут вам не… это, как его… А это… ну, пыскная солиция… Вот именно! Тело доставить не в морг… а в морг 3-го Казанского участка. Пусть там лежит на полочке, пока я тут с убийцами разберусь… Вот шайка собралась! Тухля, за мной!

Забыв, что он собирался арестовать доктора, Ванзаров направился в обеденный зал, где потребовал лист бумаги. И принялся записывать фамилии и адреса задержанных. Он бы и дальше решительным образом вел розыск, но ощутил, что окружающий мир расплывается перед глазами.

Ванзаров очнулся оттого, что во рту свирепствовала песчаная буря. Организм требовал влаги, и немедленно. Сквозь щелку век, тоже покрытых слоем песка, пробивался слабый утренний свет. Напротив развалилась туша подозрительно знакомых очертаний. Последние сомнения рассеяли музыкальный храп. Тухля умудрился спать головой на ковре, а ногами на подушке. Оглядевшись, Родион обнаружил, что спал в одежде и на пиджаке не хватало пуговицы. Где находится, он понял, но как сюда попал — загадка. Обычно для стимуляции мыслей неплохо подходит процедура «почесать затылок». Что Родион и проделал.

И в этот миг вспомнил все.

Каким героем вчера он выступил, и что творил, и как показал себя во всей красе. Обжигающее чувство стыда, от которого некуда деться и спрятаться, обожгло нестерпимо. Родион смотрел на себя вчерашнего и не мог понять, как сумел достичь таких высот падения. Что натворил! А что он говорил людям! Позор несмываемый. И не послушал доктора — ведь сказали же ему, что смерть от естественных причин. Еще этот спор с Тухлей. Ведь, подлец, заставит его держать слово, придется красть у городового фуражку. А если узнают о его художествах в сыскной — все, конец карьере сыщика. Отправят гнить в канцелярию. Боже, как стыдно! Столько дров наломать, просто какая-то чума!

Казнясь и кляня себя, Родион выкарабкался с дивана и поплелся в столовую. Расположение комнат в этом доме он знал, как в своем. Но улизнуть потихоньку не удалось. В столовой уже ждала Юленька с приготовленным завтраком. Выражение лица у нее было таким страдальчески-прощающим, что захотелось немедленно удавиться.

— Доброе утро, Родион Георгиевич, — сказала она ласково и печально. Как умеют только женщины. Вернее, не женщины, а жены. Ну, вы поняли…

— Я… это…ну, да…то есть… Доброе… — пробормотал он в ответ.

Пожар стыда только усилился.

Чтобы его залить, мудрая Юленька подвинула чашу, полную ледяной воды. Родион припал и благодарно забулькал. Его попросили присесть.

— Ванзаров, ты все еще кажешься умным человеком, — сказал Юленька таким мягким тоном, что ничего хорошего ждать не приходилось. — Хотя прилагаешь немало усилий, чтобы в этом усомнились.

— Бульк? — спросил Родион и тут же схватился за рот.

— Да, именно: сомневаюсь. Но пока остались крохи надежды на твои умственные возможности, объясни мне: что вы за люди такие — мужчины…

Бывшего студента кафедры классических древностей так и подмывало ответить хлестко и мудро, нечто вроде: «Homo sun: humane nihil a me alienum puto».[3] Но лик Юленьки не располагал к крылатым выражениям. Вернее — подрезал им крылья. Да и язык наверняка не осилит столько латинских слов. Интуиция подсказывала, что мальчикам лучше помалкивать. Хозяйка дома между тем продолжила:

— …Когда из таких бесполезных, омерзительных и пустых личностей, как ты и твой дружок, к несчастью — мой муж, женщина хочет сделать хоть что-то путное, человекоподобное, женив на себе, почему вы не радуетесь, а предаетесь чудовищному пьянству? Почему опускаетесь до животного ничтожества? Как это объяснить?

Отмалчивался Родион не потому, что не знал ответов. Он резонно опасался получить по лбу, например близким половником. У Юленьки рука тяжелая, а нервы слабые. Не то что у сыскной полиции.

Бульк… Ой, пардон…

— Скажи мне, как можно было назюзиться до такого состояния, чтобы преподавателя латинской кафедры и вашего общего друга Макарского официанты нашли под столом и доставили на извозчике? И это как же надо потерять человеческое обличье? Почему именно накануне главного события в его ничтожной жизни!

Пришлось смолчать. Что-то подсказывало, что в ответ можно получить историю с подробностями, как доставили домой два других бездыханных тела.

Юленька еще бы оттачивала на несчастном чиновнике свой пыл, но тут в дверях показалось упитанное привидение. И все внимание чумы досталось супругу. Родион попятился к выходу. Внимательно слушая попреки, Тухля самым наглым образом показал, как сдирает с головы воображаемую фуражку. Вот ведь гад, все помнит. Не выкрутиться.

Хождения по мукам не кончились, все только начиналось.

Казанский участок встретил появление коллежского секретаря как выход знаменитого комика. Присутствующие чиновники растянули физиономии в благостных улыбках, при этом шушукаясь и обмениваясь замечаниями. И даже городовые позволили себе ухмыляться в усы, а самые дерзкие так и вовсе хихикали в кулак. В общем, слава пришла, но была она несколько вызывающего толка, и еще неизвестно, чем закончится: лавровые венки, ордена или похвала начальства вряд ли ожидали в обозримом будущем. Родион же, стараясь не смотреть в глаза, пробурчал приветствие и стремительно покинул дежурную часть. Как только его спина скрылась в коридорчике, разразились бурные восторги и даже хохот. Обсуждали каждую мелочь: от оторванной пуговицы до запаха перегара, ощущаемого на расстоянии. И пришли к общему мнению: мальчишке достанется на орехи.

Сам же герой народной любви уже стучался к доктору Белкину в медицинскую участка.

— Открыто, входите, кому не лень! — крикнули ему.

Старый доктор Белкин, измученный жизнью и воспитанием жены, пребывал в том счастливом мнении об окружающей действительности, которое спасает от любых невзгод. Он искренно верил, что не может быть так плохо, чтобы не было еще хуже. А потому надо радоваться даже тому, что для радости не предназначено. Например, красивому трупу, падению господина пристава, зацепившегося за порог, или майской грозе. Сохраняя неистребимый оптимизм в душе, Иван Петрович был скуп на эмоции и относился к окружающим как к неизбежному злу, с которым ничего не поделаешь, а потому надо терпеть. Все равно попадут когда-нибудь в его морг. А не в его, так и тоже неплохо. К явившемуся поутру юнцу он не испытывал особых симпатий, но и дураком не считал, в отличие от прочих коллег. А потому наградил вполне искренней улыбкой.

Родион кое-как поздоровался и совсем смутился, не зная, как начать разговор. Доктор пришел ему на помощь, потому что не любил людских страданий без меры, а мучениями юноши уже насладился:

— За вчерашним трупом, голубчик?

Ванзаров благодарно согласился.

— Так его давно нет.

— Как же нет? Его что, потеряли?

Понимая состояние мальчишки, а точнее — ощущая ароматы, исходящие от него, Белкин ввел в обстоятельства.

…Рано утром, когда господин пристав прибыл в участок, ему сразу доложили, что в мертвецкую доставлен свежий труп. Капитан Минюхин осведомился, по чьему распоряжению доставлен гостинец. Оказалось, что это счастье получено стараниями господина Ванзарова. Более того, имеется заключение доктора Штольца, который осматривал тело и признал, что покойный скончался от апоплексического удара, а также частная записка о безобразном поведении чиновника полиции. Тут уж Михаил Васильевич, рассвирепев, как бывший капитан армейской пехоты, топал ногами так, что если бы не первый этаж — точно пробил бы пол. Наоравшись, пристав приказал убрать немедленно «дохлятину» туда, где ей место, а именно — в морг Мариинской больницы. Ретивому же сотруднику сыска было обещано столько бед, что до старости хватит. Приказ Минюхина был исполнен тотчас. Тело с заключением Штольца отправили в недолгий путь.

Такого оборота Ванзаров не ожидал. Мало того что теперь невозможно завести дело, так и труп никто не примет к исследованию. Посмотрят на заключение и засунут куда подальше. Все, нет теперь криминалистической экспертизы и не узнаешь, был ли отравлен несчастный. Тут только Родион сообразил, что не знает, как зовут убитого.

Наблюдая страдания, которые отражались на полноватом лице Родиона, Белкин спросил:

— И на что же вы рассчитывали? Заключение составлено грамотно, Штольц известный доктор, ошибки быть не может.

— Значит, убийства не было? — спросил Родион в полном отчаянии.

— А вы как думали?

— Мне показалось… вернее, я слышал… Я думаю, что его все же убили. Извините, а как труп звали? То есть пострадавшего?

Иван Петрович неодобрительно покачал головой:

— Ай, как нехорошо. Не то плохо, что пьете, а то плохо, что пить не умеете, молодой человек. В работе полицейского это одно из главных умений. Ладно уж, не унывайте, сами были такими… Судя по протоколу Штольца, погибшего звали Вальсинов Ульян Семенович, сорока лет от роду, мещанин. Но почему же вы решили, что его убили? Наружных следов — никаких. Все признаки разрыва сосуда в мозгу.

Не мог Родион признаться, что из-за спора с Тухлей ему отступать некуда, а потому вынужден был изворачиваться:

— Свадьба была странная, словно поминки. Женщины в черных платьях, ни веселья на лицах… Ну, уверен я, что его убили. Может, отравление?

— Возможно. Но этого мы не узнаем никогда.

— Ничего больше придумать не могу…

— Придумать сложно, если бы не эта штуковина… — сказал Белкин и указал на корытце, какое используют хирурги. По стальному днищу звонко перекатывался сплюснутый шарик. Назначение его было столь же очевидным, как и невероятным. Из вежливости Родион все же спросил, что это такое.

— Пуля, — сказал Иван Петрович. — Очень мелкого калибра, кажется, три или четыре миллиметра в диаметре. Никогда не догадаетесь, где ее нашел.

Родион и пробовать не пытался.

— Положил я свежака на стол, вижу, что с одеждой возни много, разрезать да снимать, — приободрился Белкин. — Думаю, дай проверю, отчего из носа кровь пошла. Беру тонкие щипцы — и в носовую полость. Чувствую — стенки нет. Прохожу дальше, уже в лобную долю, и тут натыкаюсь на что-то твердое. Как вам известно, в мозгах ничего твердого нет, одни мысли. Потому нащупываю и аккуратно тяну. Засело плотно. Не выходит, пришлось дернуть, и вот — пожалуйста. Как вынул, тут уж эти прибежали с криками. Еле успел сохранить. Нашему приставу лишнее убийство ни к чему.

— Как же пуля попала в мозг? — слегка опешил Родион. — Не вдохнул же он ее?

— Разумеется, через нос. Причем ствол засунули прямо в ноздрю. Внутри — отчетливый пороховой след.

Вывод совершенно нереальный: в людном месте, при множестве свидетелей кто-то засовывает пистолет в нос жениху — пусть крохотный, но пистолет. А ведь в ноздрю еще попасть надо. При этом Вальсинов не сопротивляется и не зовет на помощь, а ждет, пока ствол не окажется в нужном положении: пуля должна войти под очень острым углом. После чего принимает выстрел и тихо гибнет. Никто ничего не слышит и не видит. Абсурд. Но пулька упрямо выставляла полированные бока.

— Хоть и маленькая, но при таком попадании достаточная. Жертве разорвало сосуды, как при внезапном апоплексическом ударе. В этом Штольц был прав. Он же череп не вскрывал. Да и никто из гражданских не проявил такой внимательности. Если бы труп к нам не доставили… То, что я обнаружил, — чистая случайность. Обычно никто не начинает осмотр с носа…

Родиону потребовалась минутная пауза, чтобы оценить ситуацию: не может открыть дело, но обязан найти преступника хотя бы для того, чтобы выиграть спор. А то, что дела нет, никто ведь не знает. Придется блефовать. Но для очистки совести спросил:

— Иван Петрович, а что за оружие такого размера? Какой марки пистолет?

Доктор задумчиво покатал пульку по судку, от чего раздался довольно мерзкий скрежет.

— Поверите ли, юноша, ума не приложу. Даже для дамского «браунинга» мелковато. Что-то экзотическое или самодельное. Не силен я в оружии. Тут нужен криминалист.

Поблагодарив милейшего Белкина, оказавшегося столь внимательным, Родион направился в «Пивато».

Кажется, сегодня его появление производило фурор везде. Официанты затихли, а к дорогому гостю выбежал сам распорядитель Шабельский. Льстиво приветствовав, сообщил, как рад видеть господина чиновника. На всякий случай Ванзаров решил делать вид, что из вчерашнего ничего не помнит. И так хуже некуда. Он хмуро сообщил, что желает осмотреть место вчерашнего происшествия.

— Разумеется! Мы не прикасались, все оставлено как было, — заспешил Шабельский.

Несколько удивившись предусмотрительности, Родион спросил, откуда такая помощь следствию.

— Так вы же вчера приказали! Мы исполнили в точности.

Следовало за себя порадоваться: во хмелю, а дело помнит. Но радоваться не хотелось, а было такое чувство, что это не конец сюрпризам.

Его с почетом препроводили к нише, где вчера было найдено тело. Одна из веток пальмы была сломана. Ванзаров внимательно осмотрел ее: возможно, это улика.

— Вы же собственноручно деревце обломали! — пояснил Шабельский.

— Так требовалось для следствия, — строго ответил Родион, хотя внутренне содрогнулся от стыда.

Тут он заметил на ковре пуговицу от мужского пиджака, собрался было и ее записать в улики, но вовремя сообразил: это же его собственная пуговица! Молча подобрав находку, он занялся креслами. Тщательный осмотр ковра, пола, штор и даже кадки пальмы не дал ровным счетом ничего. Гильзы не оказалось. И вообще никаких следов. Заведение держали в образцовой чистоте. А вот в обеденном зале запахи оставленных блюд навеяли утренний дурман. Стиснув зубы, Родион прошел в обеденный зал, обшарил скатерть, стулья и даже залез под стол. Ничего, кроме крошек и объедков, не попалось. Конечно, вряд ли убийца сбросил пистолет после выстрела. Слишком полезная вещица.

Отряхнув колени, Родион попросил созвать официантов, обслуживавших свадьбу. Четыре молодца, одинаковых с лица и фрака, выстроились в шеренгу под бдительным присмотром Шабельского: как бы чего не сболтнули лишнего. И молодцы, тщательно отводя взгляды от нитки без пуговицы, а носы от выдыхаемых паров, постарались на славу: на все вопросы ответы насколько правильные, настолько и бесполезные.

Общая картина получалась ясной. Свадьба приехала без опозданий, как и заказывали: около восьми вечера. Гостей было мало, особого веселья что-то не замечалось. Официантов удивило, что никто не крикнул «горько». Молодые сидели рядом, словно чужие. Сначала краткий тост сказал отец невесты, потом мать. Гости поднимали бокалы, но пили тоже мало, в основном закусывали, и даже разговоров особых не вели. Казалось, что в воздухе висит странное напряжение. К тому же мать жениха и его сестры были в траурном платье. Честно говоря, такой свадьбы никто не припомнил.

После второй перемены блюд гости стали подниматься из-за стола. Только невеста все время оставалась на месте. Ее мать привлекала внимание сильно открытым платьем, видно, кровь горячая, все время обмахивалась веером. Наблюдательным официантам показалось, что молодая вообще не смотрела на жениха, зато бросала взгляды на юного господина рядом с ее папашей. Когда Вальсинов вышел из-за стола и как оказался в креслах — сказать не смогли, якобы внимания не обратили. Тем более спинки высокие, человека почти не видно. Да и пальма прикрывала. Пока ее не сломали.

— Кто-нибудь подходил к жениху? — спросил Родион, пропуская колкость.

Но внятного ответа не получил. Холл находится так, что из обеденного зала не видно. Те, кто обслуживал у стола, не могли видеть, что происходит там. А носившие подносы по сторонам не смотрели. Не до того. Можно считать, рядом с убитым никого не видели. Или не заметили.

— А кто первым обнаружил тело?

Признался один из молодцов, назвавшись Никитой. Родион просил не жалеть подробностей. Но их нашлось немного. Пробегая в который раз с подносом, Никита заметил руку, безжизненно свесившуюся из кресла. В ресторане всякое бывает, человек может перебрать, может дурно сделаться. Никита подошел и вежливо осведомился, не нужна ли помощь. Сидевший в кресле не ответил. Тогда Никита зашел с другой стороны, увидел остекленевшие глаза да струйку крови на манишке и сразу кинулся за помощью. Официанты быстро собрались у кресел, но близко не подходили.

— Это вы, Никита, сообщили родственникам о несчастье?

Парень от этой чести отказался, передав ее метрдотелю.

— Это так полагается, — встрял Шабельский. — Сами понимаете, такая неприятность. Тут обхождение нужно. Наш Михаил Александрович от этого так перенервничал, что сегодня слег. Но если потребуется…

Родион милостиво разрешил не беспокоить, но спросил, что случилось дальше.

— А ничего, — ответил Никита. — Пока вы с приятелем не подошли.

— Неужели никто из родственников не пытался узнать, что произошло?

Оказалось, никто из гостей даже из-за стола не вышел. Как видно, боялись трупа.

— Откуда же узнали, что Вальсинов мертв?

На это Никита не нашелся, что сказать. Впрочем, как и его напарники.

Дальнейшие расспросы ни к чему не привели. Выстрела никто не слышал, а чтобы мелькнул пистолет — тем более не заметили. Что, в общем, сюрпризом не стало. Родион направился к выходу, но его придержал метрдотель:

— Господин Ванзаров, вы довольны, как вас вчера доставили, жалоб нет?

Вот, значит, какие подробности всплывают из хмельного забытья. Все оказалось проще некуда. Господин чиновник заверил, что всем доволен. Хотя боялся сгореть со стыда.

— В таком случае закрывать нас не будете? Претензии сняты?

Боясь выяснить, чего еще накуролесил в полном беспамятстве, Родион поклялся, что ноги его не будет в «Пивато» в ближайший век. Или дольше. Выскочив на Большую Морскую улицу, он понял, что делать больше нечего. Загадка не раскрыта, и надвигается фуражка городового. Осталась крохотная зацепочка: если кто-то желал Вальсинову смерти, зачем так торопиться? Зачем убивать прямо на свадьбе, рискуя быть пойманным на месте преступления? Ответов не было. А логика молчала.

И тут, засунув руку в карман пиджака, Ванзаров обнаружил смятый листок, список присутствовавших на свадьбе гостей. Буквы наползали одна на другую, строчки шли вкривь и вкось, но фамилии и адреса разобрать можно. Напротив троих накорябаны кривые галочки. Что означают? Он не мог вспомнить. Но интуиция подсказывала начать именно с них.

Темная прихожая пропиталась душным запахом лекарств настолько, что казалось, даже обои источают аромат валерьянки с винным уксусом. К стенам жались короба с хламом, тряпье навалено кучами, так что приходилось внимательно смотреть под ноги, а по углам волновались паруса паутины. Дух запустения и убожества прочно поселился в квартире. Бедность эта была того особого свойства, когда ею гордятся и выставляют напоказ: дескать, смотрите, какие мы нищие, но гордые. И, высоко подняв голову, несем свою нищету. Пусть в лохмотьях, но душа наша спокойна. При этом не желают ударить палец о палец, чтобы заработать на хлеб. С такими бедными, но гордыми Родиону уже доводилось встречаться.

Его проводили в крохотную комнатенку, забитую рухлядью. Давно не стиранные занавески пропускали такой серый свет, от которого и воздух казался серым, впрочем, может быть, он был серым от пыли. В углу комнаты на дряхлом комоде устроилась девица не старше лет восемнадцати. Она не поздоровалась и вообще никак не проявила понимания, что в доме чужие. Только смотрела широко выпученными глазами. С губы медленной сосулькой спускалась густая слюна.

Ванзаров растерялся, не зная, что делать: то ли поклон отвесить, то ли сделать вид, что ничего не заметил. Выручила Елизавета. Утерев слюни, так что голова младшей сестры дернулась, просила садиться. Где угодно. Родион потоптался и остался стоять: касаться этой мебели было неприятно.

— Зачем пришли? — спросила старшая сестра так равнодушно, словно ответ ей был заранее безразличен.

Необходимо быстро оценить, кто перед ним. Портрет получался простой. Елизавете Семеновне наверняка под тридцать. Перспектив на замужество никаких. С таким лицом — как у вялой коровы — ее возьмут только в придачу к очень большому приданому, а приданого нет. Высокая, нескладная, руки словно кривые метелки. Платье все то же, словно она не переодевалась со вчерашнего вечера, — какая-то дешевая черная материя. Но вот голос ее… Этот голос Родион сразу узнал. И вспомнил, для чего метил галочками список.

Откашлявшись, Ванзаров объяснил, что в связи с нежданной смертью господина Вальсинова полиция проводит проверку. Это их обязанность.

Елизавета Семеновна даже бровью не повела, словно не поняла.

— Господин Вальсинов, ваш брат… — начал было Родион.

— Подлец и негодяй, настоящий негодяй, каких еще поискать, — перебила Елизавета и рубанула напрямик: — Мало мерзавцем назвать, настоящая погибель и чума нашего семейства. Вы не думайте, господин полицейский, что мы всегда так жили. Батюшка оставил солидный капитал, добытый честным трудом. Должно было хватить на достойную жизнь. Если бы не этот подлец, которого я и братом называть не хочу. За десять лет спустил все нажитое отцом, и вот с чем мы теперь остались. Вот в каком убожестве влачим жалкое существование.

— Господин Вальсинов играл в карты? Или на скачках?

— «Господин Вальсинов»! — передразнила Елизавета. — Только подумать! Много чести. А спустил — и не знаю на что. На дружков своих и приятелей. Был капитал, и нету. Ничего не осталось. Даже мыши ушли.

— Свадьба должна была поправить материальное положение вашей семьи?

— Какое там! Обещали сущие крохи, и тех еще не видели. Спасибо, что хоть жениху свадебный костюм пошили. А то бы в обносках под венец пошел, негодяй. Мы-то приличные платья получить так и не сподобились.

— Наверно, Ульян Семенович влюбился… — Родион пытался вспомнить фамилию невесты, но не смог. Не доставать же список.

— В Машку влюбился? — презрительно скривила губы Елизавета. — Да они и виделись-то всего ничего. Тоже мне — роман. Как недели три, еще до Пасхи, первый раз к ним поехали, там и увидел невесту. А ему и все равно. Лишь бы деньги получить.

— Ваш брат старше невесты лет на десять?

— На двадцать не хотите?

— Благодарю. Так он сам нашел… невесту?

Елизавета фыркнула:

— Сам он только деньги спускать может. Нет уж, семейство ее расстаралось.

Молодую цветущую девушку выдают замуж за полное ничтожество, при этом добавляют приданое. Невероятная родительская любовь. Прямо-таки беспощадная. В чем же истинная причина свадьбы? Наверняка ответ на этот вопрос подскажет и причину внезапной смерти жениха. А там и до пистолета добраться недалеко. Нет уж, кричать Тухле петухом. Но пока оставалось выяснить самое главное.

— Раз вы не скрываете своего отрицательного отношения к брату… — начал он, — то я вынужден спросить: это вы его убили?

Осмысленная эмоция прорезалась на коровьем лице. Елизавета даже приподнялась:

— С чего же такую глупость сморозили?

— Я находился за аркой и случайно услышал, что кого-то собирались убить. Как видно, замысел удался.

Дама замерла, закатив зрачки чуть не под лоб:

— Ах, это! У вас там, в полиции, все такие дураки? Это я матушке говорила не про Ульку, а про дружка его. Теперь уж точно от него денег не увидит. Все приданое матушка сама в руки получит, таков уговор. И еще раз повторю: теперь он за все расплатится! Пусть сдохнет, гадина.

Родион спросил, о ком, собственно, идет речь.

— Дружок его сердечный, Лёничка Неведомский, тьфу, гадость. Ему Ульяшка все наши денежки перетаскал.

Стараясь вспомнить фамилию из списка, Ванзаров спросил:

— Он был на свадьбе?

— Еще чего! Чтобы всякую мразь за стол пускать. Улька уговаривал, но матушка сказала: через ее труп. Не пустила эту дрянь. И я ей помогла… Долго еще мурыжить будете?

Не желая злоупотреблять гостеприимством такой милой семьи, Родион откланялся и без промедлений направился в дом на Мойке, где проживали родители невесты.

Медная табличка на лакированной двери благородного дуба сообщала, что здесь проживает «Столетов М. П.», как раз тот, кого пометила всезнающая галочка.

Открыла горничная в чистом переднике, узнала, чего изволит гость, и сообщила, что хозяина дома нет, но госпожа Столетова может принять.

Отчий дом невесты отличался не только богатством, но и тонким вкусом. Мебель, обои и украшения подобраны с большим изяществом. Поменять такую квартиру на собачью конуру с тараканами — на такое способна только безгранично слепая любовь. Никакое иное сумасшествие подобного не осилит. Но ведь любви-то и в помине не было. Что заставило молодую барышню пойти на такой сумасшедший поступок? В этом вопросе логика немного пасовала. Но пока было не до нее.

Гостя встретила безутешная теща в модном платье, сверкающем атласом и с глубоким вырезом. Прошедшие сутки не оставили на ее лице и тени пережитого. Евгения Павловна (Родион проверил имя по шпаргалке) хорошела свежестью и казалась моложе своих лет, вот разве что шея немного выдавала возраст. Пахло от прекрасной тещи чем-то одуряюще-нежным, от чего несчастное сердечко юного мужчины, а не только чиновника, слегка вздрогнуло. И вот так всегда с красавицами: трудно думать о деле, когда такая женщина смотрит на тебя очаровательными глазками. Так, опять отвлеклись…

Полноватый юнец в пиджаке с оторванной пуговицей был окинут быстрым взглядом, милая улыбка стала ему вердиктом.

— Полиция? Зачем к нам пожаловала полиция? — спросила Евгения Павловна и протянула ручку для поцелуя.

Застенчиво краснея, Родион уткнулся кончиком носа в ароматные пальчики, еще больше засмущался и отпрянул назад. Задыхаясь от застенчивости, назвался длинно и полно. Та же ручка указала на кресло, обитое шелком в мелкий цветочек. Родион сел на краешек, а госпожа Столетова опустилась в другое кресло, спиной к окну.

— Что же вас привело, господин коллежский секретарь? — спросила она, наслаждаясь конфузом мальчика.

Ванзаров изложил басню о проверке и спросил, что теща думает о смерти зятя.

— О, это невосполнимая утрата, — ответила Евгения Павловна. — Бедный Ульян. Такая скоропостижная смерть. Не успел насладиться семейным счастьем.

— Быть может, ему помогли.

На хорошеньком личике отразилось удивление:

— Помогли? О чем вы, господин Ванзаров?

— Вальсинова могли убить.

— Но это смешно! Кому нужно убивать совершенно невинного человека?

— Мне бы хотелось это знать.

— Послушайте, но ведь прибывший доктор ясно сказал, что случился удар.

— Врачи иногда ошибаются. Предположим, что Ульяна Семеновича убили. Кто мог желать ему смерти?

Госпожа Столетова даже руками всплеснула:

— И думать не могу. Это невозможно!

— Например, ваш муж мог затаить на него какую-то тайную обиду.

Тут уж Евгения Павловна не удержалась от искристого смеха:

— Мишенька? Это очаровательно! Он сам врач в некотором роде. Как вам такое могло прийти в голову, молодой человек? Вы, наверно, недавно в полиции, еще не набрались опыта.

Родион не стал раскрывать свои карты, колкость пропустил мимо ушей, и так малиново-красных, но вот про странный выбор жениха для обожаемой дочери спросил.

Евгения Павловна задержалась с ответом, словно шагнула на почву несколько зыбкую.

— Может показаться странным, но это ради счастья Маши, — наконец ответила она. — Быть может, это не самая лучшая партия, и Ульян старше ее на несколько лет, и свадьба состоялась по нашему решению, но все ради блага дочери. Поверьте, мать лучше знает, что в конечном счете принесет пользу ее дитяти. Мне кажется, эта тема не имеет отношения к вашей проверке.

— Насколько велико приданое? — спросил бестактный юноша.

Дама усмехнулась, прощая плохое воспитание, и ответила, что вполне достойное. Несколько обтекаемо, но тем не менее.

— Свадьба была устроена излишне скоро. Была острая необходимость?

— На беременность намекаете? — резко спросила Столетова и тут же успокоилась. — Нет, ничего подобного. Мы соблюдаем приличия.

Родиону очень хотелось здесь покопаться поглубже, ведь порою копни приличия хорошенько, такие помои вылезут… Вот только Евгения Павловна была не расположена развивать эту тему. А если женщина чего-то не захочет… Сами понимаете. Оставалось испросить разрешения на разговор с Марией Михайловной.

Столетова искренно удивилась:

— С чего вы решили, что Маша у нас? У нее теперь другой дом. Переехала к мужу. Там и ищите. Все, что могли, мы с Мишей для нее сделали. У нее теперь своя жизнь.

Поразительное спокойствие. Неужели в таком положении девушка не нуждается в материнском утешении и поддержке? В голове Родиона это не укладывалось. А в ней и так гудело со вчерашнего.

— Не заметили, когда Вальсинов вышел из-за стола? — спросил он.

— Зачем мне следить за ним? Конечно, нет.

— Случайно не обращали внимания, рядом с креслом, где он сидел, никого не было?

— Я проходила в дамскую комнату, но ничего не видела.

— Кто же сообщил о смерти вашего зятя?

— Не о смерти, а о том, что ему плохо, — поправила Евгения Павловна. — Официант прибежал. Или нет… кто-то другой. Точно — метрдотель. Сказал, что уже врача вызвали. Мы стали ждать.

— Редкое спокойствие в трудную минуту.

Милая дама выразила глубокое непонимание и тона, и смысла сказанного. Иногда дамы становятся крайне непонятливыми. Что удивительно: только когда им это выгодно. Ну, неважно, отвлеклись…

Тогда Родион поинтересовался: неужели никто не кинулся на помощь несчастному Вальсинову? Все-таки не чужие люди, родственники.

— Что мы могли? — удивились ему в ответ. — Ждали доктора.

— За столом был доктор, он мог оказать первую помощь. Хотя бы попытаться.

— Миша был уже так хорош, что не отличал рюмки от ножа. Это же свадьба, поймите. Когда-нибудь узнаете, каково это.

Ванзаров не стал плевать через левое плечо, отгоняя злой призрак, все-таки обстановка чистая и неприлично полиции потакать суевериям, лишь уточнил, где господин Столетов принимает своих пациентов. Оказалось, совсем поблизости, можно считать — в этом же доме, на первом этаже. Только вход не с набережной, а с Большой Конюшенной улицы.

— Хотите материнский совет? — спросила Евгения Павловна, проникновенно заглянув Родиону в глаза.

От такого счастья нельзя отказаться. Мало советов родной матушки, отчего бы и от чужой не выслушать.

— Говорят, в полиции начинают пить в самом начале службы. Но вы такой милый и очаровательный… Постарайтесь воздержаться от этой пагубной страсти. Говорю вам как мать. Сегодня вы похожи на приличного человека, но вчера были неподражаемы. Это было незабываемо. Феерично, полный восторг. Как хорошо, что этого не видела ваша матушка. Ее сердце навсегда было бы разбито.

Сдержанно поблагодарив за науку, Родион пулей выскочил за дверь. Сколько же еще будет аукаться маленькая слабость! Один раз покутил — теперь хоть в петлю лезь. В возбужденном состоянии он кинулся куда глаза глядят и опомнился, наткнувшись на дверь 3-го Казанского участка. Это надо было так забыться! Проклиная себя, Родион высмотрел извозчика, чтобы лететь обратно, но его окликнули по имени.

Молодой человек, очень хорошенький, пардон, иначе не скажешь, в идеально сидящем костюме, с тонкой тросточкой, имеющей серебряный набалдашник в виде упитанной нимфы, вежливо поднял шляпу, такую начищенную, словно из салона, и скромно потупился. Лацкан светлого пиджака перечеркивала черная ленточка.

— Неведомский Леонид Маркович, имею честь… — представился он и, не ожидая ответа, заспешил: — Мне сказали в полиции, что вы занимаетесь проверкой смерти… Ульяна… Господина Вальсинова… Могу просить… Надеяться, что вы изволите… Просто побеседовать…

Кто в участке мог так удачно пошутить? Думать об этом не ко времени. Раз подарок сам пришел в руки, Родион предложил пройти к нему в «кабинет», но Леонид наотрез оказался, предпочтя прогулку по Екатерининскому каналу.

Неведомский долго собирался, словно борясь с собой, и наконец выпалил:

— Понимаете, этой смерти не могло быть… Просто не могло.

— Доктор установил естественную причину, — ответил Ванзаров.

В глазах хорошенького юноши блеснули слезы.

— Этого не может быть, — тихо сказал он. — Его убили. Я уверен.

— Серьезное заявление. Желаете кого-то обвинить?

— Я чувствую сердцем… Мы были слишком близки… Он был для меня всем: теплым закатом, ярким рассветом, ветром в жаркий день, чистым облаком, самой жизнью… Счастьем и восторгом… Его отняли у меня, мое солнышко… Как мне жить без него…

Горе прекрасного Леонида было вызывающе искренним. Юноша еле сдерживался, чтобы не разрыдаться. Но черствый полицейский и не думал утирать сопли. Родион стремительно развертывал логическую цепочку.

Женитьба для Вальсинова — физическая мука. Его пристрастия несколько иного рода. Такую печальную аномалию великий профессор криминалистики Краффт-Эбинг (Krafft-Ebing) с недавних пор именует Homosexualitat в отличие от привычного Heterosexualitat. Что по-нашему называется грубо и карается сурово.[4] Зато ненависть Елизаветы теперь абсолютно понятна. Но и господин Столетов не мог не знать, за кого дочь выдает. Внуков от такого брака не дождаться. Да и Мария Михайловна не может не знать, какое счастье выпало. Свадьба превращается в пытку. Для всех. Не зря официанты подметили, что веселья и в помине не было. Тогда ради чего ее устроили? Что она покрывает?

Леонид уже хлюпал носом, но Родион, не замечая душевного состояния собеседника, спросил напрямик, не предполагает ли он, кто мог убить сердечного друга.

— Ульяна никто не понимал… простите… — последовал мощнейший всхлип в батистовый платочек. — Он жил в чужом, враждебном мире… И пошел на жертву. И заплатил своей жизнью…

— Говорят, он снабжал вас деньгами… как любовника.

На такую грубость Неведомский ответил горестной улыбкой:

— Разве не видите: я не нуждаюсь в деньгах! — на ручке блеснул дорогой перстень. — У меня приличное состояние. Это я, сколько мог, одалживал Ульяна средствами. Но ему все было мало…

— Куда же они исчезали?

— Кокаин… — коротко ответил Леонид.

Маленький факт окончательно ставил логику вверх тормашками. Мало того что у Вальсинова есть любовник, так он еще и подвержен наркотическому дурману. Вот отчего такое иссушенное лицо. Но как за такой букет достоинств отдать дочь? И кто в итоге должен от всей души желать Ульяну смерти? Интересные вопросы, честное слово.

— Уленьке требовалось все больше и больше… Мне не хватало сил ему отказывать. Но однажды я потребовал выбирать между мною и кокаином и пригрозил не дать ни рубля. У нас случился страшный скандал. Почти разрыв. Но потом Ульян успокоился, вернулся ко мне и не заикался об отраве.

— Скандал случился три недели назад?

— Именно так… Тогда он и решил жениться… Позвольте, как вы угадали?

— Кокаин в аптеках не продается. Где Вальсинов его доставал?

— Я не знаю… У кого-то покупал, наверное. Были бы деньги… Пожалуйста, не оставьте его смерть в забвении. Найдите его убийцу…

Обещав как мог искренно, Родион побежал ловить извозчика. А несчастный юноша еще долго стоял и смотрел вслед удалявшейся пролетке. Какая тонкая натура, однако. Пожалуй, Неведомский единственный переживал кончину Вальсинова искренно. Ну, что тут скажешь… Любовь — она ведь слепа. И не такое полюбишь. Ну, не об этом речь…

Возвращение гостя не произвело на Елизавету должного впечатления. Она неприветливо буркнула:

— Чего еще?

Со всей вежливостью, на какую был способен измученный организм, Ванзаров просил отвести его к Марии Михайловне.

— Я вам не горничная, — ответили ему. — Из коридора направо.

Под спальню молодым отдали крохотную комнатку с кривым окном. Половину комнатки занимало супружеское ложе, кровать вроде армейской. На ней в белом свадебном платье сидела невеста, а точнее, вдова, а еще точнее, «соломенная вдовушка». На стук в дверь она не ответила и появление юноши с пиджаком без пуговицы приняла с таким же равнодушием, с каким замечают дуновение ветра. С апатией выслушала, как он представился, ничего не ответила и сесть не предложила.

Родиону пришлось стараться за двоих. Выразив глубокие соболезнования, пояснил, что расследует причины смерти ее мужа и хочет задать несколько вопросов.

— Зачем? — подала голос Маша.

Он стал объяснять, но его оборвали.

— Уже ничего не изменить, — отрезала невеста.

Болтаться в мутном киселе не в характере Ванзарова. И он ударил в лоб:

— Есть основание подозревать, что вашего мужа убили.

Мария Михайловна только усмехнулась:

— Убили? Кому нужно это ничтожество?

Догадка верна: все знала о страстях и слабостях Ульяна Семеновича. Но пошла за него. Вопреки разуму, выгоде и девичьей логике. Если, конечно, такая логика бывает. Хорошо, пусть не логика, а девичьи мечты. Что за беспримерное самопожертвование в восемнадцать лет?

— Ваш отец — состоятельный человек. Вы могли составить приличную партию, но согласились выйти за Вальсинова…

— Это вас не касается. Уходите.

Так обращаться с решительными натурами вроде Ванзварова не следует. Того, кто бросается на пальмы с шашками, дразнить не надо. Родион не собирался давить на несчастную барышню. Но тут у него взыграло ретивое, вожжи выпали, характер понес.

— Так я расскажу, ради чего вы принесли эту жертву! — взвился дракон, у которого вместо пламени вылетали облака перегара. — У вас есть любимый, с которым вы не можете быть вместе. Не можете потому, что он — ваш кузен, родной племянник вашего отца, господин Проказов, бывший на вашей свадьбе. Ни один священник не обвенчает двоюродных сестру и брата…

Чистая импровизация. Сложил мелкие факты и рискнул сблефовать. Но блеф удался. Вернее — логика победила. Мария изумленно уставилась на гостя.

— Кто вам рассказал? — спросила она тихо.

— Меня интересует, почему вы согласились на эту свадьбу.

— Вас интересует?.. Тогда знайте: я бы что угодно сделала, лишь бы скорее вырваться из родительского дома. Довольны?! Идите вон, умоляю вас…

Мучить дальше несчастную барышню не смог бы даже отпетый злодей. Не то что отходчивый юноша из сыскной полиции, заодно победитель пальм.

Ванзаров только хотел узнать сущий пустяк: не заметила ли Мария Михайловна, когда Вальсинов вышел, не шел ли за ним кто-то из гостей, не видела ли пистолета, не слышала ли выстрела, да и вообще, не знает ли случайно убийцу? Но девушка окончательно замкнулась в себе. С тем Родион и удалился, но поехал не к ее отцу, а несколько подальше, на Литейный проспект, где проживал господин Проказов. Дома молодого человека не оказалось, но слуга подсказал, что застать Андрея Аркадьевича можно в кофейне напротив.

Завидев Ванзарова, Проказов заулыбался, помахал рукой и пригласил за столик.

— Ну, вы герой! — сказал он с уважением. — Что вчера вытворяли. В таком состоянии еще и следствием заниматься, сразу видно — профессионал. А мы, кажется, ровесники. Примите мое уважение. С чем пришли?.. Рассчитывайте на меня во всем.

От таких комплиментов Родион с радостью отмахнулся бы, но деваться некуда. Долгое эхо загула шло по пятам. Не теряя времени на подготовку (день клонился к вечеру, а фуражка городового приближалась неотвратимо), Родион рубанул с плеча. Заявил, что Вальсинов не умер, а его убили. И в этой смерти подозревается господин напротив.

— О как! — обрадовался Андрей Аркадьевич, приятный юноша в отглаженном и чистом пиджаке со всеми пуговицами, не то что у некоторых. — С чего мне такая честь?

— Вы собирались кого-то убить. Незадолго до смерти Вальсинова. Есть свидетель, который это слышал. — Родион не стал уточнять, кто именно этот свидетель.

Андрей Аркадьевич задумался на мгновение и тут же рассмеялся:

— Так вот в чем дело! Это я про зайца рассказывал в нашем имении. Живет у нас такой старый русак, ну никак его не взять. Сколько раз уже уходил. Так этим летом думаю против него одну хитрость применить: пустить легавых, что на лис натасканы. Это такой способ верный, что…

В охотничьи истории Ванзаров не стал углубляться, совсем не любитель. А вот про Марию Михайловну спросил. Веселье незаметно оставило Проказова, он стал внимателен:

— Что же вы хотели узнать о сестренке?

— Она заявила, что вы были любовниками.

— Да?.. Ну, раз Маша сама вам такое сказала, значит, так и есть, — Андрей Аркадьевич приятно потянул мышцы тела. — В их семействе все дамы аппетитные, я вам прямо скажу. И я бы предпочел сестрице тетушку… Жаль только, заняться не придется.

— Постеснялись украсить дядюшку рогами? Похвально.

Проказов даже хмыкнул, как будто от смущения:

— Ну, вы уж того… Место светит мне больно теплое, в Министерстве уделов. Там по статусу надо жену иметь. Прямая родственница для этого не подходит. На примете имею отличную партию: дочка директора моего же департамента. Я ей нравлюсь. Что, в общем, неудивительно… Представляете, какие перспективы?

Перспективы будущего жениха коллежский секретарь представлял отчетливо. Родственник начальства — это не должность, это счастье. Только поинтересовался, когда же такое счастье выпало. Оказалось, как раз с месяц назад. Местечко для господина Проказова придерживают аккурат до правильной женитьбы. Еще немного потерпят без такого талантливого чиновника.

— Ваши родственники, конечно, рады грядущим изменениям в вашей судьбе.

Андрей Аркадьевич легкомысленно отмахнулся ухоженной ручкой:

— Ни к чему им знать раньше времени. Тем более Маша уже сделала глупость, а… — он осекся и продолжил уже обдуманно: — дяде и так все равно.

Согласившись, Ванзаров заметил:

— Вы — охотник. Звук выстрела от пробки шампанского запросто отличите.

— Конечно… Подождите, а при чем тут выстрел? Не хотите же сказать, что… Да нет, это глупость… Какой выстрел в ресторане? Даже смешно. Не из револьвера же палили… Постойте! А при чем тут выстрел? Неужели думаете, что Ульяна застрелили? Это невозможно…

Ничего такого Родион обсуждать не захотел, лишь пожелал узнать:

— Не замечали за Вальсиновым каких-то странностей на свадьбе?

Юноша опять погрузился в приятную задумчивость, очень идущую к его облику перспективного чиновника, и оживился:

— Знаете, а вы правы: мне показалось, что ему нехорошо.

Это наблюдение требовалось уточнить. Проказов сидел буквально напротив жениха. И тот вел себя так, будто заболел: вертелся, хватался за лоб, дышал тяжело. Словно нездоровье одолевало.

— Неудивительно, что его удар хватил, — закончил Андрей Аркадьевич.

— В зале, где много народа, обычно духота…

— Не угадали, было довольно прохладно, даже зябко.

— Наверняка Вальсинов пил, как полагается жениху на свадьбе…

— В том-то и дело: к рюмке не притронулся. Только воду глотал из фужера.

— Что-то заставило его выйти из-за стола. Припомните, любая мелочь может оказаться крайне важной.

— Ушел и ушел. Мало ли какая причина, может, облегчиться требовалось.

— За ним кто-нибудь вышел?

— Неужели я следил бы?! — возмутился Проказов.

Предоставив будущему чиновнику Министерства уделов допивать остывший кофе, Родион заспешил к дому на Мойке, только в этот раз прошел со стороны Большой Конюшенной улицы в зубоврачебный кабинет доктора Столетова.

Михаил Петрович закончил прием и собирался закрывать, когда в дверях появился полноватый юноша. Доктору пришло на память, что юный полицейский вытворял, а потому приготовился к безобразной сцене. Но молодой человек повел себя предельно вежливо, извинился и попросил разрешения сесть. Не то что вчера… Ну, не будем сыпать соль на раны.

— Кого собирались мышьяком отравить? — непринужденно спросил Родион, устраиваясь на приемном стуле.

Столетов буквально не нашелся, что ответить. Ему напомнили подслушанный разговор.

— Ах это! — с явным облегчением проговорил он. — Да про зуб шла речь у Гришки, родственника моего. На свадьбе гостем был. Просто так удалить не получается, придется сначала нерв убить. Для этого мышьяк нужен. Я его успокаивал насчет ближайшего посещения.

Объяснение устроило сыскную полицию, но в запасе остались другие, не менее интересные вопросы. Вот например: не жалко ли зятя?

— Что его жалеть, совсем никудышний человек. Вор, можно сказать, — последовал ответ.

Это было ново. Требовались подробности.

…Примерно месяц назад Вальсинов пришел на прием с жалобой на больной зуб. Столетов сделал санацию, но явных признаков болезни не нашел. Что-то его отвлекло, и он вышел из лечебной. А когда вернулся, обнаружил пациента, шарившего в медицинском шкафчике. Разумеется, случился скандал, но Ульян оправдался тем, что искал таблетки аспирина, так его прихватило.

— Что же на самом деле искал, как думаете?

— Откуда мне знать. Может, мышьяк, — недовольно ответил доктор.

— Не понимаю, как же вы могли отдать единственную дочь за такого человека.

Вопрос показался не совсем удобным. Михаил Петрович смутился:

— Что поделать… Женечка застала Машу с Андрюшей, племянником моим, ну целовались они. Сами знаете… Как это у графа Толстого в «Войне и мире» сказано: «Cousinage dangereux voisinage».[5] Женечка страшно рассердилась, потребовала немедленно выдать ее замуж, чтобы позора не было. Тут этот подвернулся… Ну, что оставалось… Женечке виднее. Она мать. А я уж давно в этом их женском ничего не смыслю. Может, вправду будет лучше… Наследство за Марией дали. Детки и тому подобное.

— Вальсинов женщинам предпочитает мужчин.

— Что ж тут поделать, — обреченно повторил доктор. — Женечка очень рассердилась. А Маша… Что теперь говорить… Отрезанный ломоть…

— Вас, как врача, не смутила такая внезапная смерть?

— Зачем выдумывать?.. Заключение Штольц сделал, очень толковый специалист. Разве не читали его?

Не вдаваясь в подробности с медицинским заключением, Родион спросил напрямик:

— Если бы я сказал, что вашего зятя убили?

— Хо… — ответил Михаил Петрович и еще раз повторил: — Хо… И как же? Яду подсыпали? Мышьяка? Хо-хо…

— Выстрелом. Одним, но метким.

— Ну, это полная чушь.

— Утверждаете, а к телу не подходили. И сомнений не возникает?

— Чего тут сомневаться, если сам Штольц… не нашел ранений. Пулевое отверстие не спрячешь. Не иголкой же закололи.

— Можно убить и зубочисткой.

— Фантастика. Уж не обижайтесь. Самый натуральный удар. Бедная моя девочка…

— Но ведь вы сами не видели, а в таком состоянии, как вчера, могли бы…

— Состояние? Вот что скажу вам про состояние… Господин полицейский, не желаете водочки? У меня тут и грибочки припасены.

На какое-то мгновение Родиона дернуло искушение: а правда, отчего бы не выпить, голове полегче станет? Но характер схватил шашку и изрубил змия-искусителя в лапшу. Не составит он компанию крепко пьющему дантисту. И как этому бесхребетному пьянице люди доверят самое дорогое на своем лице — зубы? Хотя позвольте, зубы к лицу не принадлежат. Значит, не так страшно.

Подступил светлый вечер.

Ванзаров снова звонил в солидную дверь с медной табличкой. В гостиной госпожа Столетова немного удивилась возвращению юного гостя, но внешне осталась воплощением самого радушия.

— Что привело вас, молодой человек? — спросила она с такой материнской теплотой, словно ожидала исповеди грешника.

Ванзаров ответил столь проникновенно, словно и вправду собрался каяться:

— Позвольте предложить вам занимательную историю, мадам. — Ванзаров был сама галантность.

— Люблю полицейские истории, всегда их в газетах читаю. Буду рада услышать из первых уст, так сказать. Прошу вас отужинать с нами.

— Благодарю… Ой, какая у вас замечательная вещица на камине… Разрешите посмотреть? Люблю модные вещички.

Приятная дама впервые встретила мужчину, хоть и юного, который интересовался веерами. Это показалось забавным. Она не поленилась подойти к каминной полке.

— Нет, не этот, китайский. Помню, вчера у вас был иной… — уточнил тонкий ценитель моды. — Кажется, вон тот, что за вазочкой… Да, именно этот…

Евгения Павловна протянула изящную вещицу и приготовилась наблюдать, как юноша станет мучиться с дамской игрушкой. Но Родион ловко отщелкнул крохотный замочек и распахнул веер. Красным фейерверком вспыхнули бутоны роз. Словно не замечая пышных цветочков, он занялся изучением рукояти, обтянутой тканью. Кончик стержня завершался медной шишечкой с гравировкой механической фабрики Жака Тербио в Париже. Повертев вещицу так и сяк, Родион доигрался до того, что задел нос, извинился и вернул хозяйке шелковое крылышко сложенным.

Неуклюжесть молодого человека Евгения Павловна искупила бездной очарования:

— Сгораю от нетерпения узнать вашу историю.

Грех заставлять ждать такую женщину.

— Семейные истории лучше рассказывать в семейном кругу, — ответил он.

— Разумеется! Как удачно, что все в сборе, даже Машенька заглянула… Бедная моя девочка… Ей надо поделиться своим горем. Кто, как не мать, поймет и утешит…

Ужин подали в столовой. Михаил Петрович занялся графинчиком с водкой крепко и обстоятельно. Маша не удостоила Ванзарова вниманием, к еде не прикасалась, сидела молча, глядя себе в подол. С платьем невесты она не рассталась.

Как светский, а вовсе не полицейский персонаж, Родион поблагодарил за радушный прием, скромно присел на краешек стула, подождал, пока хозяйка займет место во главе стола, положив веер подле тарелки, и сообщил, что в качестве закуски угостит необыкновенным случаем, который непременно будет передаваться из поколения в поколение.

Госпожа Столетова просила в свой черед угощаться всем, что на столе, но только не мучить загадками.

Начал он не спеша, будто рассказывал сказку в рождественский вечер, когда горит камин, а за окном метет снежок… Ну, и все такое…

— Жил да был некий господин Вальсинов. Родился он старшим в семье. Было у него две сестры, но обе не удались. Средняя, мягко говоря, не красавица, а младшая и умом не вышла. Вся надежда была на сыночка. Но и он оказался с дефектом: не хотел жениться, чтобы продолжить род и получить приданое, а предпочитал лиц своего пола. Что хуже всего — господин Вальсинов пристрастился к белому порошку, который дантисты используют не для чистки зубов, а для обезболивания. Попросту — к кокаину. На что и спустил родительское наследство. Но страсть требовала новых жертв. И тогда Вальсинов решился украсть порошок. Пришел на прием, как больной, а когда его оставили без присмотра, залез в шкафчик с лекарствами.

Михаил Петрович утвердительно покивал, а может быть, его слегка шатнуло. Кто разберет этих дантистов. Зато Маша подняла голову и стала вслушиваться с интересом.

— Тут наша история переходит из точных фактов в область логических заключений… — как бы закончил вступление Родион.

— Очень любопытно! — поддержала госпожа Столетова. — Продолжайте, Родион Георгиевич! Вы возбудили наш интерес…

И он продолжил:

— Господин Вальсинов попал в ситуацию, которая грозила крупными неприятностями. Но случилось чудо. Его не только выручили из беды, а даже предложили поправить материальное положение женитьбой. Женщины Ульяну были безразличны, но в безвыходной ситуации он согласился. Свадьбу назначили стремительно. Вальсинов даже не помнил, делал ли формальное предложение руки и сердца. Он уже мечтал, как потратит приданое со своим любимым, но умер за свадебным пиром.

Столетов очень некстати зашелся кашляющим смехом. Евгения Павловна излечила этот недуг одним взглядом.

— Доктор определил, что стряслось несчастье: в мозгу лопнул сосудик. Все должно было кончиться тихими похоронами и забытой могилкой. Но вышло по-иному. Началось следствие, которое определило, что Вальсинова убили. Умно и изощренно.

— Как? — в чрезвычайном удивлении спросил зубной доктор.

— Это второстепенный вопрос, поэтому оставим его на потом, — ответил Родион. — Вопрос в том, кто убил. Вот что любопытно.

— Как интригует! — сказала Евгения Павловна. — У вас есть надежные улики?

— Повторю: только логические заключения…

— Поделитесь скорее, нам всем интересно… Правда, Машенька?

Трудно сказать, насколько это занимало барышню на самом деле, она ничем не выдавала своего отношения. Только не отводила от Ванзарова холодных глаз… Да, именно холодных, всякое бывает с глазами барышень.

— Логика указывает на трех возможных убийц. Во-первых, господин Столетов. Далее — вы, Евгения Павловна, и, наконец, Мария Михайловна. У каждого из вас были веские основания желать смерти Ульяну. Начнем с зубного доктора…

Такой чести Михаил Петрович не ожидал, а потому потерял способность кашлять и вообще издавать звуки. Так и застыл с пустой рюмкой. Словно наркоз получил.

— Господин Столетов — человек пьющий и слабохарактерный, под каблуком у жены, — отчеканил Ванзаров. — Но искренно любит единственную дочь. Выдать ее за Вальсинова — позорная слабость. И он мог исправить ошибку.

— Михаил? — с изумлением проговорила Евгения Павловна.

Мнение супруга осталось неизвестным. Он пребывал в безраздельном удивлении.

— Далее: госпожа Вальсинова. Можно понять ненависть молодой барышни, выданной за полное ничтожество, от которого даже детей не дождаться. Отчаяние может подтолкнуть на что угодно…

Мария Михайловна слушала внимательно, не оспаривая и не соглашаясь.

— Однако делать вывод, кто из подозреваемых мог пойти на преступление, мы не станем, пока не ответим на простой вопрос: ради чего надо было жертвовать счастьем девушки?

Он подождал, быть может, Маша отзовется. Но барышня так и сидела, напряженно изучая гостя. Словно хотела разглядеть, что у него внутри. Пришлось самому:

— Очевидная цель — не дать разгореться роману Марии Михайловны и ее кузена, господина Проказова. Причина веская: брак двоюродных брата и сестры в России невозможен. А мучить барышню надеждами, да еще, чего доброго, довести до внебрачного потомства… Все это очень серьезно. Но не настолько, чтобы сначала выдавать дочь замуж, а затем убивать ее молодого мужа. Что же тогда?

— Вы нашли ответ? — спросила Столетова.

— Не я — логика. Брак Вальсинова убивал сразу двух зайцев: во-первых, убиралась молоденькая конкурентка…

— Чья? — спросил Михаил Петрович, а Маша истерично засмеялась и замолчала.

— А во-вторых… — Родион осекся. — Позвольте, расскажу, как покончили с Ульяном. В его мозгу участковый доктор разыскал крохотный кусочек свинца, который, без сомнения, убил жениха. Возникает вопрос: как он туда попал?

— Неужели? И как? — Евгения Павловна проявила любопытство.

— Опять обратимся к логике. Судя по клейму, французские мастера, что придумали «Le Protecteur»,[6] разработали отменное оружие: в веер добавлялся прочный ствол, в тыльную часть которого вставлялся крохотный патрон с ударной пружиной. Его силы хватит, чтобы в момент опасности с близкого расстояния выстрелить в лицо. Ошеломленный противник повержен. Что самое замечательное, оружие всегда на виду, всегда в руках, и никто не догадывается, что изящная штучка способна на многое…

Выйдя из-за стола, Евгения Павловна открыла форточку. Веер яркой стрелой мелькнул за окном. Она вернулась с прежней улыбкой:

— Жаль, что на дне Мойки ничего не найти.

— Быть может, — согласился Ванзаров. — Исчезновение оружия не отменяет главную причину убийства. Дело в том, что смерть Вальсинова в некотором смысле была проверкой.

Мария Михайловна встрепенулась.

— Мама? — спросила она строго и удивленно.

— Не слушай его, дорогая! — Евгения Павлова одарила дочь теплой материнской улыбкой. — Этот господин — горький пьяница. У него в голове бредовые фантазии. Сам не понимает, что говорит… Пора бы ему покинуть наш дом, гостеприимством которого он пренебрег.

— Но, Женечка… — подал голос Столетов.

— Помолчи, когда тебя не спрашивают! — резко одернула его супруга и с улыбкой повернулась к Родиону: — Никакого веера нет и не было, умный мальчик. Что за сказки вы рассказываете и смущаете наш покой? Зачем они вам?

— Я бы сказал: зачем они вам?

— Не знаю, что и сказать. Быть может, поможете?

— С удовольствием.

— Как мило с вашей стороны.

— Ответ так же прост, как и логичен. На Вальсинове вы лишь испробовали французский механизм. За этой смертью должен был последовать еще один несчастный случай.

Не повышая голоса, госпожа Столетова ласково приказала:

— Мария, Михаил, вон отсюда…

Как видно, в этой семье не принято спорить с хозяйкой. Никогда и ни при каких обстоятельствах. Маша выскочила стремительно и беззвучно. Михаил Петрович долго отваливался от стола и последовал за дочерью, сотрясаемый внутренним штормом.

Дождавшись, когда дверь затворилась, Столетова оценила юного чиновника:

— Какой вы, оказывается… А я понять не могу, с чего это муженек Марию в дом притащил… Большой молодец, далеко пойдете. Только не в этот раз. Ничего не добились. И не добьетесь.

— Все, что мне нужно, я нашел, — уверил Родион. — Для окончательной победы логики осталось установить последние детали. Думаю, трагедия случилась в таком порядке. Услышав скандал в кабинете мужа, вы сообразили, что несчастный Вальсинов — то, что нужно. Мужу было приказано держать рот на замке, а Ульяну обещано столько кокаина, сколько захочет. В обмен на услугу. Он согласился, и последствия не заставили себя ждать. У вас времени было в обрез. Господин Проказов должен был получить хорошее место, и ему требовалась достойная жена. Нужно было проверить веер на бесполезном человеке, чтобы использовать на муже, изобразив смерть от апоплексии во сне. Логика ничего не путает, Евгения Павловна?

Его удостоили ироничной улыбкой:

— Но как вы сумели до всего докопаться, скромный умница?

Пропустив комплимент, Ванзаров ответил:

— В обеденном зале было прохладно. Зачем даме в открытом платье обмахиваться веером так часто, что заметили даже официанты? Простой ответ — чтобы его заметил Ульян. А зачем ему веер? Потому что он привык вдыхать из его трубочки волшебный порошок. С месяц, наверно, приучали будущего зятя к этой процедуре, чтобы привык как следует. И в нужный час не испытывал сомнений. Вы дразнили жертву. Намекали, что кокаин можно получить здесь и сейчас. Бедный жених места себе не находил. Пока наконец не выбежал в холл. Подождав, чтобы уход не заметили, вы прошли мимо кресла и отдали веер. Вальсинов все сделал сам. Засунул ствол в нос и на глубоком вздохе нажал пружинку. Только в этот раз вместо порошка вылетела пулька. Вам осталось подобрать оружие с ковра, и никаких следов. Даже опытный врач не распознал убийство. Но запах пороха еще слышен от веера. И еще чем-то попахивает…

— Это разыгралось ваше воображение, — ответила Столетова с милой улыбкой.

— Ваши старания напрасны, милая Евгения Павловна.

— Не вам судить, милый мальчик.

— Была бы охота податься в судьи…

— В таком случае вам пора уйти из моего дома. Навсегда.

— Непременно… Кстати, господин Проказов не рассказывал, что нашел отличную партию — дочь директора департамента?.. Вижу — утаил от вас. Какая досада. Не знали и страшно спешили со свадьбой. Вашим планам не суждено сбыться. Яростная любовь к племяннику, ради которой вы пожертвовали дочерью, закончится пшиком. Андрей Аркадьевич уже обручен. Жертвы напрасны. Так что убивать Михаила Петровича нет никакого смысла… Да и веер пропал. Или знаете, где можно раздобыть еще один подобный экземпляр?

Госпожа Столетова отлично держала удар…

Из прихожей послышался звонок. Заглянула горничная, объявила, что какой-то господин спрашивает хозяйку. Евгении Павловне было не до того, а Ванзаров распорядился впустить. Как у себя дома распоряжается, честное слово… В столовую ввалился огромный рояль, дожидавшийся в кустах. Тухля сильно запыхался, но исчезнувший веер сжимал, как победное знамя:

— Ну, Пухля, еле поймал! Даже за ограду пришлось лезть, чуть не свалился в Мойку. Мы так не договаривались… Ой, пардон, мадам… Прошу извинить за вторжение…

— Совершенно неизвестный мне господин… — невозмутимым тоном обратился Родион. — Вы готовы подтвердить перед присяжными, что указанная дама выбросила из окна этот предмет?

Тухля был готов подтвердить даже, что земля плоская, так обрадовался, что его вытащили из каторги: нравоучения Юленьки тянулись без остановки. Но когда рассмотрел хозяйку дома, кажется, забыл все на свете. Что поделать, красивая женщина и философа дураком сделает. А Тухле много не надо. Почувствовав перемену, Евгения Павловна ожила и смогла улыбнуться:

— Маленький хитрец, у вас все равно ничего не выйдет…

— Мне ничего и не нужно, — ответил Родион. — Дела о смерти Вальсинова нет, вам опасаться нечего. А моя страсть к истине или, если хотите, любопытство — полностью удовлетворено. Одно интересует: за что вы так с дочерью? Кто же «соломенную вдову» замуж-то возьмет…

Преображение красивой женщины случилось стремительно. Она вскочила так резко, что звякнули бокалы, а Тухля отшатнулся. Лицо ее раскраснелось, казалось, кипевшая ярость вот-вот окатит паром.

— За что?! — закричала она. — Да что вы можете понимать, сопливый логик, в жизни женщины? Куда вам понять, что такое жить с человеком старше на двадцать лет, которого ненавидишь и презираешь всей душой! Что такое молодой девушке оказаться в лапах почти старика, потому что приданого — только милое личико! Что такое ложиться с ним в постель и родить ребенка, которого ненавидишь искренно и безотчетно! А потом наблюдать, как дочь крадет твою последнюю любовь и счастье. Вы этого не поймете! Я ни о чем не жалею. Вы слышите?! Пусть теперь Мария испытает в чужой семье все муки, что достались мне. Пусть получит свой ад. Старуха с дочками из нее все соки выпьют, уж будьте уверены. А ему… Раз моя любовь оказалась ему не нужна… Что ж, пусть так и будет. Кое-что я получила…

Прижимая веер к груди своей, Тухля выглядел как зачумленный, быть может, тайно и окончательно влюбляясь в фурию. Чего от него еще ждать! Мужчина как воск — поднеси ему красоту, раскаленную желанием, тут и растает.

— Прекрасная Чума! — пробормотал он в восхищении.

Быть может, Евгения Павловна не оценила ситуацию во всей глубине. Быть может, помани пальчиком, Тухля позабыл бы про дружбу и кинулся с кулаками на Родиона. Быть может. Но она сказала:

— Прошу вас, идите-ка вон оба… Тошно мне… — и вышла.

…Помрачнев, как только способен мальчишка его лет, Коля заявил:

— Я сразу понял, кто убийца. Только вас прерывать не хотел.

От детской наглости Лебедев немного растерялся:

— Вот как?.. Ладно, в следующий раз поймаю, господин умник.

— Позвольте, Аполлон Григорьевич, неужели Ванзаров все так и оставил?

— Проявите вашу фирменную догадливость.

— Я… ну… А что вы скажете? — нашелся юный чиновник.

— Скажу, что со мной хитрить не надо, да. Я вас всегда перехитрю… Родион заставил Столетову написать собственноручное признание и завернул в него стреляющий веер. Обещал пустить в ход, если с ее мужем что-нибудь случится, даже если он случайно поперхнется куриной костью за обедом.

— Значит, ей пришлось беречь ненавистного супруга как зеницу ока?

— Что может быть хуже?

— А как же спор?

— Какой вы, Гривцов, любопытный. Прямо весь в Ванзарова… — в строгом тоне великого Лебедева проскользнула теплая нотка. — Эти два героя для храбрости решили слегка… ну, сами понимаете. И так нахрабрились, что дружок Родиона полез кукарекать не куда-нибудь, а на памятник императрице Екатерине. Представляете картину: матушка-императрица в окружении лучших умов своей эпохи, а прямо перед ее носом упитанный юнец, растопырив локти, кукарекает во все горло? Говорят, публика аплодировала. Хорошо, что его сняли городовые. Если бы подоспели жандармы или охранка, могли припаять политическое выступление. И кукарекал бы несчастный в Сибири лет пять. А так все закончилось в участке жутким скандалом. Только во всей этой кутерьме Родион потерял веер с признанием. К счастью, Столетова об этом не знает. Никогда так не поступайте. Очень пагубная слабость — пить шампанское после водки.

Судя по загадочно-восторженному выражению лица мальчишки, воспитательный эффект пропал зря. Гривцов всей душой был с Ванзаровым. Он так замечтался, что Лебедеву пришлось подтолкнуть:

— Дальше играем?

— О да! Всегда готов…

— И помните, теперь от щелбана уже не увернетесь, да. Значит, случилось это в июне…

Ужасные сердца

Сведения о том, как выглядят врата ада, за последние века поступали противоречивые. Надежных очевидцев нет, а те, что уцелели, путаются в показаниях. Достоверности не хватает. Многие горячие головы рисуют фантастические картины, забавные, как детские страшилки. А между тем стоит оглядеться, и сделаешь поразительное открытие: ворота в ад хорошо известны любому жителю Петербурга. Через них множество раз отправлялся он в краткие путешествия. И возвращался обратно. Ворот этих в столице не менее четырех. И только по глупому недоразумению называются они пригородными вокзалами. Хотя каждый, кто хоть раз отправлялся летом на дачу, знает, что это не что иное, как адские врата. Муки, которые приходится терпеть, только начало испытаний, поджидающих дачника в конце пути.

Вот, к примеру, Финский вокзал. В назначенный час каменное строение с приземистым куполом под шпилем буквально раздувается от напирающей толпы. Муравейник по сравнению с ним — место одиноких раздумий. В зале ожидания не протолкнуться от суетливых муравьишек. Каждый тащит столько поклажи, что удивляешься, как еще жив. В руках — по громадному свертку, при этом ухитряется нести еще какие-то коробки, а за спиной болтается заплечный мешок. Кто же этот трудяга?

Конечно, заботливый отец семейства, что везет заказы и гостинцы отдыхающим на дачных просторах женушке и детишкам. Весь летний сезон в конце недели, а то и каждый день штурмует он врата ада и терпит на земле все, что его ожидает в будущем. Нет числа мукам. Дышать нечем, пот льет в три ручья, воздух раскален жарой и теснотой. Все толкаются, суетятся, ругаются и спешат на поезд, чтобы оказаться к ужину на семейной веранде. Чем после Финского вокала покажется ад? Курортом, не иначе.

Ну так вот.

Вечером июньской пятницы суета на Финском вокзале бурлила ключом. Господа, покинувшие конторы и присутственные места, брали штурмом пригородный поезд на шесть двадцать. Паровозик пускал клубы пара и нетерпеливо фыркал. Толчки в бок, удары корзиной по затылку, отдавленные ноги и даже порванные пиджаки были привычными пустяками для опытных путешественников. Ругань и ссоры вспыхивали и тут же гасли. Господа обменивались краткими, но емкими выражениями, на чем и расходились. На серьезное выяснение отношений не было ни сил, ни времени. Мгновенные стычки разнимал поток толпы, унося противников в разные стороны. Никто всерьез не принимал этот кавардак, резонно полагая, что не потолкаешься — не поедешь. Многие даже получали своеобразное удовольствие от всей этой суеты. Раскрасневшиеся, но счастливые муравьи заполняли вагоны, деловито распихивали свертки, усаживались на лавки, открывали окна настежь и выпускали победный выдох. Чем не развлечение после конторской скуки.

Среди этого водоворота виднелся гранитный утес. Был он не столь уж гигантского роста, скорее даже обычного, облачен в скромный, но летний костюм светлого материала, голову покрывала легкомысленная соломенная шляпа с темно-синей ленточкой. Ничто не казалось в нем особенным или выдающимся, совершенно средний городской тип. Но каждый дачник удивленно останавливал взгляд, еще не понимая, что так его поразило. Когда же в распаренные мозги доходила причина, господина награждали презрительным, а то и осуждающим взглядом.

Действительно, выглядел он белой вороной среди отборно-черного воронья. А все потому, что не было у него ни котомки, ни чемодана, ни саквояжа, ни коробки, ни даже маленького фунтика с пирожными или конфетами. Руки господина были преступно свободны от всякого груза. Одну вальяжным образом он засунул в карман брюк. А другая… Да, собственно, другая ничего и не делала вовсе.

Такая неслыханная наглость — не иметь багажа на дачном вокале, — конечно, вызывала всеобщий интерес и кривые взгляды. Юноша мало обращал на них внимания. Вернее — был глубоко равнодушен к общественному мнению.

Ценой слишком больших жертв был добыт выходной в субботу, пришлось обещать господину Вощинину, что отслужит дежурным чиновником по сыскной полиции три воскресенья подряд.

Получив увольнение, Родион надеялся с приятностью провести выходные: не он напрашивался в гости, а его приглашали так настойчиво и ласково, сулили такие незабываемые дни в полной лени дачных удовольствий, что пришлось поддаться. Предстояло редкое удовольствие: полное безделье, когда заботливые хозяева только и делают, что суетятся вокруг, меняют блюдечко с вареньем, а тебе остается снять пиджак, ослабить галстук и насладиться чистым воздухом в удобном кресле до полного расслабления.

Что-то подобное рисовало буйное воображение. И хоть к дачной жизни Ванзаров был равнодушен, но пропустить случай не смог. На его робкие попытки захватить гостинцы заботливые хозяева ответили решительным отказом. Видеть Родиона на даче — уже огромное счастье. Какие еще подарки! И хоть в грехе гостеприимства приятель Макарский замечен не был, но, видно, женитьба меняет человека безвозвратно. Оказаться беззаботным гостем на чужой даче — настоящее развлечение для холостого мужчины. Надо пользоваться, когда дают.

Между тем, пока мы тут болтали, Родион отстоял очередь к кассе, получил билет, протиснулся сквозь галдящую толпу, удивляясь, как приличные люди могут доводить себя до такого исступления, и кое-как забрался по крутой лесенке в вагон третьего класса. Недорогой билет был куплен не из любви к народу, а из экономии. На жалованье чиновника полиции первый класс — недостижимая роскошь. Протиснувшись к самому окну, несколько полноватый юноша оказался зажат между стенкой вагона и разгоряченным господином в клетчатом пиджаке. И снова его обдали презрением за отсутствие багажа.

Когда волнение посадки улеглось, пассажиры занялись осматриванием друг друга. Публика в вагоне собралась вполне приличная, как видно, привыкшая экономить на билетах. Нашлись знакомые по регулярным вояжам, завязались разговоры, а в дальнем конце вагона угощались чаем из термоса. Прелести железнодорожной жизнь, в общем.

Родиона принципиально не замечали. Соседи оскорбились вызывающе легким видом и отгородились стеной презрения. От этого Ванзаров страдал куда меньше, чем от духоты.

Раздался паровозный гудок, состав дернулся и медленно поплелся по ухабистым рельсам. Из окна потянуло свежим ветерком вперемешку с паровозным дымом. Родион вдохнул полной грудью и за отсутствием других развлечений стал незаметно рассматривать пассажиров, пытаясь разобрать, что скрывается за обычными человеческими лицами. Это упражнение («молниеносные портреты») он считал крайне полезным для сыщика. Как важно с одного взгляда оценить человека, понять, кто перед тобой и что от него ждать. Для такой тренировки вагон дачного поезда — самое подходящее место.

Самые разные типы и характеры. Вот только подметив склонности человека, никогда не поймешь, на что он способен. Сидит добродушный господин, весельчак и балагур, а у него в дачном сарае — коллекция трупов. Под внешностью тихого обывателя может скрываться обыкновенное чудовище. Ведь понятие зла каждый выбирает по собственной мерке. Для кого муху прихлопнуть невозможно, а другому старушку топором разделать — милое развлечение. Нет такой моральной цепи, чтобы сдерживала кровожадность человека. Вот и рвутся к свободе приключений. И ведь никакой вины не чувствуют. На самом деле не видят ничего страшного в убийствах. Цепочка уж больно хлипкая. Так и хочется ее дернуть и посмотреть, что же будет. И ведь сам не знаешь, как поступишь, если будешь уверен в безнаказанности. Уж больно сильно искушение проверить, насколько глубоко позволено человеку окунуться в зверство. Есть ли дно и граница…

Пока опасные мысли бродили по извилинам, поезд доковылял до станции Шувалово, тяжело выпустил пар и остановился. В окне показалась пригородная платформа с одуревшим от жары дежурным.

Ванзаров опомнился, что разглядывает свою остановку, подскочил, чуть не сбив соседа, торопливо извинился и, возбуждая негодование, пробился к выходу. Как раз успел спрыгнуть с подножки. Поезд отправился развозить дачников, а он попал в объятия. Его хорошенько тиснули и пообещали, что жена будет безумно счастлива. Ответив взаимностью, Родион невольно оценил однокашника. Считаные месяцы семейной жизни оставили на Лешеньке Макарском неизгладимый след. Сразу видно: остепенился, успокоился и совершенно счастлив. Что, в общем, немало.

Дачный домик, снимаемый на лето супругами Макарскими, оказался от станции на расстоянии приятной прогулки. Алексей развлекал рассказами о милых происшествиях в дачном бытии, пока не передал гостя в руки очаровательной супруги. Милая Марта встретила Родиона с таким искренним радушием, что Ванзаров смутился. Все-таки еле знакомы. Но тут даже «мгновенный портрет» не потребовался, и так ясно: девушка умная, волевая, взяла власть в свои руки и будет вить семейное гнездышко стальными пальчиками. В общем, как обычно.

Родиона немедленно усадили за стол, над которым свешивались ветви яблонь, а закуски теснились к самовару. С дороги следовало отдохнуть за чаем, ужин будет позже.

Макарский вдруг вспомнил, что ему нужно удалиться по срочному делу. Если гость не возражает, он предоставит его заботам супруги? Такая суетливость и услужливость были совсем не в характере приятеля. А ведь недавно, как нормальный человек, падал лицом в тарелку салата! Как все-таки меняет мужчину женитьба…

Углубиться в эту печальную тему Ванзарову не пришлось. Марта завела типично женский разговор, смысл которого понять невозможно: что-то такое о мировой экономике, новинках искусства и политике Англии на Балканах, так что Родиону оставалось время от времени кивать и со всем соглашаться.

Четверть часа тянулись долго, будто целый век. Наконец Макарский откинул ветку яблони и плюхнулся в плетеное кресло. При этом имел вид чрезвычайно довольный, хоть несколько загадочный. Родион даже подумал, что приятель запас какое-нибудь развлечение в духе университетских экспериментов и сейчас они вместе улизнут от прекрасной Марты. Но Лешка как ни в чем не бывало налил чаю и стал слушать жену, изредка поддакивая. Не ожидая такой подлости, гость принялся заедать тоску отменным вареньем.

Светская беседа приняла столь интересный оборот, а воздух был столь чист и мягок, что Родион ощутил признаки дремоты. Взор его подернулся дымкой, а во всем теле наступила приятная расслабленность. Но тут около стола нарисовался господин во фраке, словно из воздуха. Без всякого сомнения, принадлежит к когорте дворецких, причем когорте отборной. Каждая пуговица идеально чистой сорочки кричала о достоинстве и прочих добродетелях. А строгость физиономии не поддавалась описанию. Идеальный дворецкий, воплощение всех добродетелей, которыми должны обладать слуги из хорошего дома. Не иначе.

Дворецкий величественно поклонился, что выразилось в легком изгибе талии, и спросил, имеет ли честь видеть господина Ванзарова. Названный господин, сбросив сонливость, отпираться не стал: да, это он, во всей красе.

— Велено передать. — Дворецкий протянул запечатанный конверт. Без подписи и почтового штампа.

Получатель все же уточнил, не перепутан ли адрес. Но дворецкий уверил: письмо доставлено правильно. Более того, имеет честь дождаться ответа. В безвыходной ситуации оставалось только взять нож для масла и взрезать плотную бумагу. Внутри нашелся листок, на котором корявым почерком было нацарапано:

«Господни Ванзаров! Прошу следовать за моим слугой. Вопросы ему не задавайте, он все равно ничего не знает, полный дурак, хоть и представительный. Обещаю дело для вас выгодное и легкое. Не пожалеете. Не тяните, а давайте сразу без долгих размышлений и сборов. Вопрос срочный. Жду непременно».

Подписи не было. Столь энергичное послание вызвало массу вопросов. Только задать их было некому. Супруги Макарские изучали содержимое чашек, а слуга был молчалив и неприступен. Быть может, другой чиновник, вырвавшись на отдых, послал бы это письмо на растопку самовара, но Родионом владела пагубная страсть: любопытство. Страсть эта не давала покоя и вместо дохода приносила одни неприятности. Справиться с ней было невозможно, сколько ни старайся. Как будто другие страсти легче! Что-то не встречали мы победителей пьянства или игры на рулетке. А потому, отставив вазочку варенья, Ванзаров изъявил желание прогуляться. Друг с женой всячески поддержали его желание, обещав дожидаться к ужину.

Дворецкий указал следовать за ним.

Сквозь хилые заросли кустарника дорога вывела на огромную поляну со следами вырубленного сада. Посреди нее возвышался… как бы это сказать, не дворец, а фантазия русского мужика об английском фамильном замке. Нечто каменное с зубчатыми башенками и конусами островерхих крыш. Двухэтажная крепость изукрашена статуями и каменными завитушками, словно корабль, облепленный ракушками. Впрочем, дальнее крыло еще стояло в строительных лесах. Земля, из которой выкорчевали пни, поросла чахлой травой, прямо по разметке будущего европейского парка. Там и сям торчали цементные статуи аллегорий, среди которых угадывались Разум, Вера и Милосердие. Все это великолепие окружал деревенский забор, в тени которого дети рвали лапки у лягушки, а седой козел, привязанный к доске, меланхолично жевал газету, как видно, прогрессивного направления. Родион позволил себе насладиться невиданным зрелищем сполна. Дворецкий ждал безмолвно.

Внутри дом был не менее занятен, чем снаружи. Неограниченные возможности разметали по стенам бронзу подсвечников, хрусталь люстр и разноцветие картин, а под ноги — неописуемые ковры. Про мебель и говорить нечего: полированная роскошь, да и только.

В конце мраморной лестницы визитера попросили подождать перед дубовой дверью, какой позавидовал бы и премьер-министр. Когда же она распахнулась, дворецкий церемонно изогнулся.

Навстречу шагнул хозяин. «Мгновенный портрет»: крепкий, приземистый господин с отполированным черепом источал столько энергии, что хоть лампочку зажигай. Тело его было такой ширины, что огромная цепочка часов натянулась по жилетке в струну. Мясистые пальцы предназначались самой природой рвать и хватать, так что обручальное колечко терялось в складках кожи. Зато перстень, украшенный брильянтом с орех, горел немигающим глазом. Одним словом, хищник. Силен и опасен, как старый носорог. Вставать у него на пути не стоит. Раздавит и не заметит. В жизни всего добился сам, потому гордится волей и животной хитростью. Этот уникальный человеческий экземпляр внимательно осмотрел юношу.

— Уж больно молод что-то, — с сомнением пробурчал он. — Не нашли чего получше…

В такой ситуации церемонии излишни. Заложив руки за спину, Ванзаров строго заявил:

— Изложите, в чем дело. И побыстрее. Я сюда отдыхать на свежем воздухе приехал, а не в кабинетах торчать.

К такому обращению господин был непривычен. Нахмурившись, грозно порычал:

— Да ты кто таков?!

— Чиновник сыскной полиции. И прошу не «тыкать». Если у вас нужда, извольте в приемные часы на Офицерскую улицу. Всего доброго…

И развернувшись, направился к двери.

— Господин Ванзаров!.. Да погодите же!.. Родион Георгиевич, прошу вас…

От самоуверенной наглости не осталось и следа. Хищник признал в полноватом юноше равного. Ну, или почти равного. Во всяком случае, зубы и когти спрятал, прикинувшись милым и пушистым. Гостю было предложено располагаться в кожаном кресле размером с бричку, а затем всяческие напитки и сигары. От подобной чести Родион отказался. Хозяин представился Филиппом Филипповичем Сундуковым. Имя это чиновнику полиции ничего не говорило. Очевидно, владелец новенького замка сторонился публичности. Большие деньги не любят славы, а любят тишину.

— Простите мою оплошность, — сказал он и даже улыбнулся. В сочетании с голым черепом улыбка выглядела оскалом. — Мне ведь рекомендовали вас как опытного и проницательного сыщика…

«Так и есть!» — душа Родиона возликовала, но внешне он остался невозмутим.

— …Вот и не разглядел сразу. А теперь вижу: характер. Такой мне и нужен. Сговоримся…

Согласившись с оценкой своего характера, Родион терпеливо ждал, ничем не выражая интереса.

Сундуков поерзал и, видя, что помощи не дождаться, начал сам:

— О себе рассказывать не буду, что захотите узнать — и так разыщете, а что знать не положено, то и копать не надо. В этой жизни для меня мало что недоступно. Честно скажу: могу купить, что захочу. Капиталец собрался такой, что лишний раз говорить о нем не стоит. Не поверите, если правду скажу, решите, хвастает Филипп, врет. Но и сами видите, какая красота вокруг. А во сколько это обошлось! Деньги, Родион Георгиевич, это такая сила, что все может покорить. Все мне подвластно, ни в чем не знаю отказа…

Так и подмывало вставить: «Я царствую! Послушна мне, сильна моя держава». Но мудрость зажала рот. Всякое бывает.

А Сундуков не унимался:

— … Долго трудился, чтобы всего этого достичь, но теперь могу позволить себе любой каприз. Вы еще человек молодой, так запомните совет: главные друзья мужчины — сторублевые банкноты. И не верьте другому. Это в поговорке «не имей сто рублей…», а в жизни все иначе. Богатство — основа счастья мужчины. Его сила и гордость. Накопить трудно, но еще труднее сохранить. Понимаете, о чем я?

Нет, не понимал Родион. Не было у него богатства, копить не собирался, а тем более сберегать. Да и какое богатство в полиции! Закон и порядок, да и только.

— Так вот, пришло такое время, когда думать мне надо, что дальше будет, кому состояние передать. И вот тут…

Дверь распахнулась, и в комнату словно вихрь ворвался. С радостным криком в кабинет вбежал мальчик в коротких штанишках и бархатной курточке. За ним неторопливо вошла девочка, на вид постарше. Нянька осталась за порогом, не решаясь войти. Малыш устроился на коленях Сундукова и заявил, что у него важное дело. В одно мгновение Филипп Филиппович растаял, как леденец, превратившись в нежно любящего отца. Потрепал курчавую головку, погладил по спинке и внимательно прислушался.

— Папа, папа! Мальчишки деревенские шоколаду не пробовали! Вот смешные! Давай куплю! Я им обещал! — лепетал ребенок, задыхаясь и тяжело дыша. Но причина была не в спешке. Синева губ и темные круги вокруг глаз говорили о непорядке с сердечком.

Сундуков вынул пухлое портмоне и, не глядя, сунул купюру. Родион невольно отметил красненькую.[7] Сын порывисто обнял батюшку за бычью шею, чмокнул и заспешил к двери. Девочка, выжидавшая в стороне, подошла и серьезно сказала:

— Папенька, я собрала с няней ягоды. И продала их дачникам. Заработала рубль. Вот… — Она показала монету.

— Умница, иди играй. Видишь, у меня разговор важный. Ступай.

Спрятав денежку, дочка поклонилась и вышла вслед за братом. На него походила скорее общими чертами сундуковской породы.

— Вот ради кого стараюсь! — светился гордостью отец.

Тут следовало ввернуть какой-нибудь комплимент, но Родион не знал, как хвалить детей. И невежливо промолчал.

— Сынок мой драгоценный, Альбертик, наследник мой, надежда и опора моя. Будущий хозяин всего. Понимаете?

Чиновник полиции решительно ничего не понимал. В первую очередь зачем он понадобился. Но терпеливо молчал, что всегда вызывает уважение в собеседнике. Филипп Филиппович передвинулся ближе, словно теперь начнется самое важное.

— В воскресенье у Альбертика день рождения, шесть ему исполнится, герою моему. Так что приготовил подарок: объявлю, что составил духовную,[8] назначаю его единственным наследником всего…

Родион едва успел подумать, что такой подарок ребенок вряд ли оценит, как любящий отец продолжил:

— Поздравить Альбертика прибудут наши родственнички, негодяи и подлецы отменные, все как на подбор, да вы сами увидите. Так вот, мне надобно за ними присмотреть…

— Желаете, чтобы поработал охранником? — ледяным тоном спросил Родион. Хоть рот открыл, а то все молчком, умник.

Сундуков даже скривился, дескать, и не думал так унижать значительную персону.

— Была бы нужна охрана — роту полиции выписал бы. Мне мозги ваши нужны и умение анализировать.

— Как полагаете их использовать?

— Побудьте с нами, присмотритесь, послушайте, а выводы сообщите. Мне сказали, в людях тонко разбираетесь. Лучший сыщик в сыскной. Разве не так?

Что поделать, слаб человек, лесть любит. И Родион не исключение. Поддалось что-то у него в душе на доброе слово. Только спросил, что за причина такого странного поручения.

Филипп Филиппович заметно помрачнел:

— Чувство у меня появилось нехорошее. А чутью своему верю слепо, иначе бы ничего не достиг. Затевается что-то против Альбертика моего, сердцем отцовским чую. Зла ему желают. Но вот кто эта гадина — не знаю. Потому и прошу разгадать, откуда может беда грозить.

— Подозреваете кого-то конкретного?

— Если бы знал, не стал бы и беспокоить.

— Извините, обязан спросить: подозреваете, что ребенка могут убить?

Сундуков глянул так недобро, что у Родиона засосало под ложечкой:

— Пусть попробуют, в порошок сотру…

— Мне трудно предположить, что за вред могут причинить пятилетнему ребенку в вашем доме.

— Понимаю. Поверить нелегко. Фактов у меня нет, какие вы у себя в полиции любите. Факты не нужны. Я сердцем чую. Разберитесь, нащупайте, откуда может ветер дунуть. А если скажете, что пустые твои тревоги, Филипп, то и слава богу.

В обязанности полиции, конечно, входит предупреждать преступления. Но здесь даже не пахло преступлением. Глупость мог совершить сам Сундуков, устроив расправу по глупому подозрению. Скорее всего, чистейшая ерунда, страхи любящего отца. Или что-то недоговаривает? Так стоит ли тратить драгоценные выходные, чтобы следить за невинными родственниками?

Пока Родион пытался выбрать между любопытством и ленью, Сундуков отошел и вернулся с пачкой новеньких десятирублевок, перетянутых банковской ленточкой.

— Аванс за труды, — сверток лег на край стола. — Завтра, когда выводы доложите, окончательный расчет. Столько же. Дело чистое, аналитическое, вы мне услугу, я вам — благодарность. Никакого касательства к вашей службе.

Стопка манила. Виделся в ней отпуск-мечта с поездкой в бессмертную Элладу. Еще книжный шкаф, набитый редкими томами, на которые только засматривался, и… Да мало ли на что молодому человеку потрать целое состояние. А две тысячи для коллежского секретаря за пару дней непыльной работенки — просто клад немыслимый.

И Родион сдался. Вольный гений поработился злату, так сказать.

— Мне необходимо знать, кто к вам приедет, краткие сведения о подозреваемых… то есть родственниках, их биографии, отношение к Альберту и так далее, — сказал он.

— Нет, не нужно вам знать ничего. Рассмотрите чистым взглядом, может, и заметите то, чего я не вижу.

Убедившись, что сделка состоялась, Сундуков перешел к деталям:

— Что вы из полиции, знать никто не должен. Скажем, мой деловой партнер… С этим вижу проблемку. Для партнера у вас одежка не подходит. Одно слово — обноски…[9] Ну, ничего, быстро исправим…

На серебряный звон колокольчика явился господин в черной жилетке с портновской меркой. Надо же, какое совпадение! Гость был обмерен снизу доверху. Портной молча поклонился и исчез тенью. Надо понимать, костюм родится за ночь. Просто чудо. Хотя какое чудо деньгам не подвластно.

— Завтра жду пораньше, часикам к девяти, — Филипп Филиппович протянул ладонь. — Очень на вас надеюсь. Осветите окруживший меня мрак, как фонарь маяка.

После такого напутствия обратную дорогу Родион нашел сам.

Супруги Макарские накормили его отменным ужином, рассказывая, как бы случайно, какой Сундуков благодетель, вся округа на него чуть не молится. Ванзаров и вида не подал, что знает, благодаря кому потратит выходные зря. Хотя не совсем зря. Пачка во внутреннем кармане делала жертву менее горькой. Он только мстительно отказался от водки, а пить одному под ласковым взглядом женушки у Лешеньки не вышло. Точнее — не пошло. Так ему и надо.

Дорогому гостю постелили на самом лучшем диване, окна комнаты выходили в яблоневый сад. Ворочаясь на новом месте, Родион прикидывал, что дельце совсем пустяковое, заодно великолепная тренировка техники «мгновенного портрета». Преступника ловить не надо, а только логически определить, кто может готовить пакость. Плевое занятие для лучшего сыщика столицы. Комплимент приятно ласкал гордость, так что он невольно повторял слова Сундукова, пока не заснул совсем.

Утреннее солнце еще не успело выбраться из-за леса, а Родион из постели, как на пороге объявился вчерашний портной. Из массивного свертка был извлечен отменный костюм, да еще сорочка с модным галстуком и даже щегольские ботинки. Портной не ушел, пока господин Ванзаров не изволил переодеться. Одернул низ пиджака, разгладил лацкан, чуть натянул рукав и остался доволен работой. А уж как был доволен Родион! Впервые видел в зеркале модного господина, который ему нравился. Прямо франт. Ну а госпожа Макарская так зашлась от восторга, чуть молочник не выронила. Наверное, пожалела, что такого красавца упустила. Что с женщинами делает хорошо пошитый пиджак! Ну, не в этом дело…

Просив не ждать к обеду и ужину, Родион отправился в замок.

Там полным ходом шли приготовления к празднику. Слуги бегали с корзинами провизии, горничные вытряхивали перины и постельное белье, повара чистили кур и капустные кочаны. А посреди хаоса незыблемо возвышался Сундуков, следя и покрикивая: «Смотрите у меня, ротозеи, чтоб все было как на царском приеме! Иначе голов не сносить». Так грозен был его окрик, что казалось, он и правда имеет власть карать и миловать. Хотя логика подсказывала, что домашнего палача с плахой даже его богатство не осилит. Не те времена, знаете ли, просвещение, личная свобода и все такое. Разве по шее дадут, да и то легонько, не батогами, а плеткой. Прогресс налицо.

Приближение раннего гостя Филипп Филиппович заметил издалека, прищурился, оглядел так и сяк и остался доволен.

— А ведь каков красавец! Хорош, шельма! — сказал он добродушно, похлопывая Ванзарова по плечу. — Ванзаров, вам годков… двадцать два, наверно…

— Двадцать три, — поправил гордый юноша.

— Вот и отлично! Лет семь еще послужите, связями обзаведетесь, чины получите, а у меня как раз невеста подоспеет. Девице замуж выходить в девятнадцать самое милое дело. А мужчине — как раз к тридцати. Идеальная пара.

Не ожидая невест с утра пораньше, Родион искренно не понял, кого ему сватают.

— Дочка моя старшая, Лидочка. Кто же еще! Вы мне нравитесь, породнимся, всем обеспечу. Ну как, сговорились?

Юный чиновник вежливо отказался, сославшись, что такое решение надо хорошенько обдумать. Сундуков не возражал — время терпит.

— Видите, сколько хлопот! — пожаловался он. — И за всем глаз да глаз, ничего сами делать не умеют, или разобьют, или перепутают. А тут еще кошка сдохла…

— Какая кошка? — из вежливости спросил Родион, как будто интересуясь породой.

— Да кто ее знает, кошка и кошка, за домом нашли дохлую. Их у меня с десяток подъедается на кухне. Одной больше, одной меньше — какая разница. Крыс все равно нет.

— Отчего околела?

— Охота вам о всякой ерунде беспокоиться! Слопала какую-нибудь гадость, и готова. Подождите, скоро ваши клиенты пожалуют, вот с ними и разбирайтесь… Вы еще животом няньки обеспокойтесь, дорогой сыщик.

— А с ней что случилось? — не удержался Родион.

— Что с бабой глупой может случиться? Обожралась втихую, вот теперь и мается. Ладно, вы тут осмотритесь, а мне пора. Комната ваша на втором этаже приготовлена, рядом со всеми гостями… Будь они неладны.

И Сундуков удалился, на ходу раздавая приказы челяди. Родиону оставалось только заняться изучением окрестностей.

Прогуливаясь вокруг дома и уворачиваясь от снующих туда-сюда слуг, Родион неторопливо осматривал величественное владение. Окна на втором этаже были распахнуты, ветерок игриво взмахивал тюлем. Очевидно, комнаты проветривают в ожидании гостей.

Но и на первом этаже широкие ставни настежь. Там, за окнами, огромная столовая, а рядом библиотека и курительная.

Обойдя вокруг и не найдя труп кошки, Родион направился в дом. На гостя не обращали внимания. Слуги были настолько заняты, что не зевали по сторонам. Впрочем, одна женщина, испуганно посмотрев на Ванзарова, поклонилась ему и немедленно скрылась. Судя по платью и по жемчужному ожерелью на плоской груди, это была сама хозяйка дома, госпожа Сундукова. Видно, власть мужа настолько крепка и тяжела, что жена в доме права голоса вообще не имеет. Редкий случай в семейной практике. Честное слово…

В комнате, приготовленной для Родиона, его ожидала парочка чемоданов — предусмотрительный Сундуков позаботился даже о багаже «делового партнера». Якобы приехал из дальних странствий. Филипп Филиппыч серьезно заботился, чтобы ничто не выдало обман и сыщика приняли за гостя. Как видно, интуиция его пребывает в серьезном беспокойстве. Не зная, чем себя занять, Ванзаров посидел на кровати, осмотрел пустой шкаф и решил еще погулять.

Панорамное окно разделяло коридор на две половины. Рядом с ним застыл хозяин, судя по выражению его лица, ему попалось что-то неприятное. Он подозвал к себе Родиона.

— Глядите-ка, стервятники слетаются…

К дому подъехали три кареты. Из первой вышла пожилая дама, она опиралась на руку юноши. Из другой — супружеская пара, а из третьей — изящная дама, закрывшая лицо дорожной вуалью.

— Кровопийцы, дармоеды, изверги, ох, была бы моя воля…

Лучше не знать, что бы случилось тогда. Море крови и горы трупов, не меньше. Сундуков кипел ненавистью. Отставив дипломатию, Ванзаров спросил напрямик: зачем же принимать гостей, если они так опасны?

Филипп Филиппович тягостно вздохнул:

— А что делать? Не прогнать же в шею. Хотя руки чешутся… Все-таки родственники, родная кровь, хоть и поганая. Смотрите за ними в оба глаза. Я на вас надеюсь…

Что и говорить: родственников не выбирают. С этим горем приходится мириться.

Родиона более не задерживали. Вместо того чтобы оценить возможных врагов наследника, он отправился на половину слуг. Ему указали скромную комнатенку.

Заметив чужого мужчину в дверях, Федора встрепенулась и попыталась встать с постели, на которой сидела, свесив ноги. Гость извинился за вторжение, просил не беспокоиться и даже вежливо поинтересовался самочувствием, между тем незаметно изучая няню.

Женщина неопределенных лет, отличалась крестьянским лицом и богатством форм. От нее прямо пышело материнским жаром. Ничем иным, кроме воспитания детей, такая натура заниматься не могла. В это бесполезное дело она вкладывала все теплоту своего безразмерного сердца.

В другом доме прислуга начала бы кривляться и показывать характер: еще чего, отвечать на вопросы посторонних. Но у Сундукова дисциплина была железной: раз гость спрашивает, значит, так надо.

— Благодарю, барин, — безропотно ответила Федора. — Уже полегчало…

— А что с вами произошло, уважаемая?

Вежливый юноша очень понравился Федоре: такой славный, милый, безусый, хочет казаться важным, но ведь совсем еще несмышленыш.

— Видно, съела что-то, — словно извиняясь, ответила она. — Так к горлу подступило, думала, наизнанку вывернет. Но вот молочком отпилась, и вроде ничего… Благодарю.

— Неприятность — и прямо с утра…

— Нет, еще вчера стряслось. Деток ужином кормила, и такая напасть… Не беспокойтесь, барин, все хорошо…

От души пожелав окончательного выздоровления милой женщине, Родион отправился гореть аналитическим прожектором, что высветит коварные замыслы.

Дверь в большой холл была приоткрыта. Он задержался, чтобы оценить поле боя. В дальнем углу около камина расхаживал Сундуков, словно надутый индюк, посматривая по сторонам и явно ожидая чьего-то появления. Гости расположились в креслах вокруг.

Родион уже подбирал фразу для эффектного выхода, когда в голову пришел простой вопрос: «А что, собственно, милый друг, ты собираешься выяснять?» Действительно, когда преступление уже совершилось, можно нащупать ниточку, ощутить страх, исходящий от злодея, и на этом его поймать. Но если ничего не произошло, преступник наверняка уверен в себе. Знает, что умнее всех. А если никто и ничего не планирует вовсе? К некоторому ужасу, Ванзаров осознал, что понятия не имеет, каким образом блеснуть аналитическим умом. Хоть аванс возвращай. Как нащупать опасность, которой нет? И хуже того: как можно убить ребенка в доме его отца на глазах десятка слуг?

Осознав, в какое болото он попал по собственной воле, Родион откровенно собрался дать деру.

Супруги, те, что приехали во второй карете, поднялись и вышли. Сундуков, совсем разъяренный, остался с пожилой дамой и юношей. И тут что-то незримое толкнуло в спину, Ванзаров буквально влетел в гостиную.

— Ну, наконец-то! — закричал Филипп Филиппович. — А мы вас так ждем. Так ждем… Правда, тетушка?

Родион поклонился даме, забывшей свой возраст. Лицо ее изо всех сил боролось с морщинами, а гордая осанка уверяла: «Я вас всех еще похороню». Пытается держаться на манер богатой барыни, хотя живет на копейки. Молодой человек невнятной наружности и мутного взора сходил за сверстника. А если был старше, то года на два. Не более.

— Позволь представить, это мой компаньон Ванзаров из сы…

Сундуков вовремя запнулся, но возникла пауза.

— Сырьевые прииски Маньчжурии, — нашелся компаньон и добавил: — Золото, брильянты.

Молодой человек, представленный как Алоизий, кузен Филиппа Филипповича, не проявил и тени интереса. А вот Настасья Мироновна Начкина, наоборот, была чрезвычайно рада такому знакомству и захотела расспросить о приисках поподробнее. Видя, что дело заварилось, Сундуков исчез. Родион же стал лихорадочно вспоминать детали золотодобычи. Из памяти всплыли дикие степи Забайкалья, «где золото роют в горах». На этом эрудиция иссякла. Оставалось, как тому бродяге из песни, проклинать судьбу. Но такие порывы не к лицу золотопромышленнику.

— Вы, наверно, человек состоятельный? — мечтательно спросила тетушка.

— Не очень, миллиона два накопил, да и только, — ответил Родион, лихорадочно пытаясь вспомнить, что же там делали в степях с проклятым золотом. Но этого не потребовалось. Настасью Мироновну словно сковородкой огрели по затылку. Она выпучила глаза:

— Два миллиона?! И такой молодой?! Вот, Алоизий, бери пример с…

— Родион Георгиевич…

— Бери с него пример! А то видали сыночка моего — двадцать пять лет, а ума нет. Так теперь уж и не будет. Разве только женить… А у вас жена и детишки уже имеются?

— Не люблю я детей. Мерзкие, сопливые, кричат, вечно под ногами путаются. Деньги на них тратить. Не люблю…

— Вот как? Ну что ж, ваше право… Как же с Филиппушкой подружились?

— Не друг он мне. Денег должен. Приехал должок получать. Трудно компаньон с деньгами расстается, силой приходится вынимать.

Настасья Мироновна заговорщицки подмигнула и поманила пальчиком. Приблизившись, Родион ощутил сквозь духи неубиенный запах старости.

— Племянничек мой еще тот кровопийца, — прошептали ему в ухо. — Так вы с него три шкуры сдерите. Не жалейте. И слову его не верьте: обманет. Но это тс-сс…

— Да и сынок у него неприятный, — в тон ответил Ванзаров. — Какой-то дохлый, так бы и прихлопнул.

— За грехи это Филиппа… Слабенький он. Сама его не люблю. Но что делать, надо на поклон ездить. Такая беда. Средств у нас с сыночком никаких нет. Вот сундуковскими подачками и перебиваемся…

Начкина опять подмигнула. А быть может, глаз дернулся. Словно заключив договор с юным миллионером, она поднялась и с трудом, поддерживаемая сынком, отправилась наверх, переодеться к обеду.

Родион же отправился на поиски новых жертв. Они попались на мраморной лестнице. Веселый господин, приветливо замахав, крикнул:

— Родион Георгиевич, можно вас на пару слов?

Наверняка Сундуков уже оповестил о золотых рудниках Маньчжурии. Родственник оказался так расторопен, что представился сам — племянником Сундукова Семеном Кряковым — и не забыл познакомить с женой, запросто названной Дусей. От Семена исходили волны дружеского расположения. Вот только бегающие глазки и острые морщинки на лбу указывали, что господин не так прост. Скорее всего, живет за счет Сундукова, за что его же тихо ненавидит. Не служит, играет в карты — заметно по движению пальцев. Источает патоку, продаст и предаст за грош. Жена его… «Мгновенный портрет» выдал диагноз: точное отражение мужа. Внешне довольна жизнью, но случись что — горло перегрызет за деньги. И мужем тоже не поперхнется.

Семен стал выспрашивать, какое счастье занесло такого приятного господина в этот дом. Родион не скрыл, что не друг и не новый родственник, а почти враг, то есть беспощадный кредитор. Супруги переглянулись и молча пришли к согласию.

— Хотите совет, по-дружески, но под большим секретом? — интимно понизил голос Кряков.

Ванзаров был не прочь.

— Дядюшку надо брать за горло… — костистые пальчики показали, как беспощадно надо душить, — и не отпускать, пока не сдастся. Рвите его на части, загоните в угол, разотрите в порошок. Тогда добьетесь своего. Мы на вашей стороне. Только я вам ничего не говорил.

Благодарности Родион не выразил, но всем видом показал, что уж душить умеет.

— Никогда мне Сундуков не нравился, не доверяю ему, — добавил он мрачно. — Да и дети у него неприятные. Так бы пнул под зад. Особенно мальчишку. Избалованный негодник.

Блестя глазами преданной псины, Семен схватил ладонь золотопромышленника, стал трясти, приговаривая «как его понимает!». И спросил:

— У вас правда миллионы?

— Всего два…

— Милости просим к нам! — выпалила Дуся. — Мы тут поблизости дачку снимаем. Будем сердечно рады. У нас, конечно, по-простому, но угостим на славу. И много чего расскажем… Правда, Сёма?

Муж всячески поддержал приглашение, на этом и расстались. Супруги отправились в комнату готовиться к обеду, а Родиону потребовался глоток воздуха. Уж больно густая любовь сварилась в этом семействе.

Он двинулся протоптанным маршрутом. От наблюдения забора и статуй отвлек блеск под ногами. Приглядевшись, Родион заметил в траве что-то металлическое, оказавшееся серебряной крышечкой солонки из чистого хрусталя. Внутри пересыпались кристаллики. Вероятно, кто-то из слуг обронил. Выпасть солонке неоткуда. Наверху жилые комнаты, внизу широкий холл. Сунув находку в карман, Ванзаров сделал круг и наткнулся на изящную даму, курившую на свежем воздухе.

— Любите получать от жизни радость? — спросили его, окинув особенным женским взглядом, сразу определявшим материальные и прочие возможностии. И как им это удается? Ну, ладно…

«Мгновенный портрет» набросал резкий эскиз: барышня глубоко отцветшего возраста. Считает себя тонкой натурой. Довольно взбалмошна. Истерична. Возможно, в одиночку пьет. Неудачную личную жизнь компенсирует свободным поведением. Слишком прямые черты лица и перетянутую фигуру считает эталоном красоты. Дорого себя ценит, хотя… Цену Родион уточнять не стал, полагая, что сведения о маньчжурских рудниках стали уже всеобщим достоянием. Он сдержанно ответил:

— Я люблю деньги.

— Какой резвый мальчик… Мне такие нравятся. У вас есть страстный роман?

— Любовь, семья, дети… Нет, это не мое. Особенно дети. Не выношу эти сопливые создания.

Дама посмотрела так внимательно, словно не верила чуду. И даже выбросила сигаретку.

— Маргарита Кунц, — ему протянули для поцелуя кисть, похожую на куриную лапку. — Сестра жены этого чудовища. Вы мне интересны…

— Что можете предложить, чего бы я не купил за деньги? — спросил Родион, наглым образом трогая ее пальцы.

Маргарита сощурила блеклые глазки:

— Об этом поговорим после… Вы мне нравитесь все больше, ценю такие натуры. А с виду такой пухля… Останетесь до понедельника?

— Очень не хотелось бы. Получу с Филиппа долг и сразу уеду, противно на дне рождения его сынка изнывать.

— Буду иметь в виду, — сказала Маргарита и ушла в дом.

Больше всего захотелось скинуть роскошный костюм, залезть в ванну и там долго тереться мылом с мочалкой. Или хоть в бане отлупить себя вениками. Многовато гадости налипло. Он не набрел еще ни на какие выводы, логика бурчала что-то невнятное, но в одном убедился наверняка: интуиция Сундукова не обманывает. И хоть предчувствия против правил лучшего сыщика, пардон, конечно, но тяжкий аромат преступления буквально пропитал дом. В самом деле, надо быть начеку.

Из глубин замка вырвался грохот рынды, каким сзывают на пожар или народную войну. Но слуги мелькали своим чередом. Никаких признаков наступавшей опасности. Только возник дворецкий, спокойный, как труп, и величественно пригласил на ланч: все уже собрались, Филипп Филиппыч ожидает за столом. Оглушительный перезвон оказался ударом гонга, как и принято в настоящих английских замках.

Владелец рудников поспешил к семейной трапезе.

Стол накрыли в огромной столовой, стены которой подпирали новенькие рыцари в средневековых доспехах. Хрустальная люстра свешивалась льдиной, грозя проломить стол, случись крюку сплоховать. Во главе застолья восседал Сундуков. На другом конце поместилось тишайшее существо, в котором внимательный глаз опознал безропотную супругу. По правую руку от хозяина нашлась милейшая тетушка с Алоизием. Слева — семейство Кряковых, рядом с которыми устроилась барышня Кунц. Как бы случайно, пустой стул оказался как раз подле нее.

— Без вас не начинаем, милейший Родион Георгиевич, — без тени вежливости напомнил Сундуков.

Не просто гость, но суровый кредитор, Ванзаров не стал путаться в извинениях, а молча занял предназначенное место. Маргарита наградила его томным, чего-то ожидающим взглядом. Прочие родственники, как по команде, заулыбались, выражая дружелюбие. Только Алоизий был чрезвычайно занят — он ковырял в носу. До полного состава семейства не хватало Альбертика и Лидочки. Наверно, детям за взрослым столом находиться не разрешалось.

Официанты, они же слуги, разнесли густой мясной суп, от которого валил пряный аромат. В ранний ланч это блюдо явно не вписывалось. Но тут ведь не английский замок, отчего бы не поесть как следует. Сундуков провозгласил тост на удивление мелкой рюмкой за здоровье детей. Все покорно выпили и застучали ложками. Помня, что творит с сыскной полицией водка, Родион не стал выяснять, как ударяет она в голову золотопромышленникам, и пригубил осторожно. Зато налег на суп и начал присматриваться к сотрапезникам.

За столом царила тишина, довольно напряженная. Алоизий и Семен честно уплетали суп, милая Дуся осторожно косилась на Родиона, Маргарита же откровенно его рассматривала. Только тетушка Настасья Мироновна пребывала в нирване, изучая что-то на люстре так внимательно, что ложка ее безвольно повисла.

Обед обещал пройти пресно, но тут Сундуков отпихнул тарелку:

— Вам, господин Ванзаров, когда были маленьким, на день рождения что дарили?

Следовало сообразить, из какой жизни выудить воспоминания. Тут нельзя оплошать. Кто его знает, что дарят владельцам рудников в детстве. Родиону дарили все больше книжки.

— Так, всякую мелочь, — лениво ответил он. — Побрякушки золотые, малахиты всякие, кажется, часы с брильянтами. Уже не помню.

Не ожидая такого откровения, Филипп Филиппович несколько растерялся, но быстро сообразил, что может извлечь из такого признания свою выгоду:

— Вот это я понимаю. А знаете, что мои дорогие родственники презентовали Альбертику? Нет, послушайте, это интересно. Тетушка заготовила чрезвычайно нужный подарок: аквариум с черепахой. А племянничек мой, такой умница, — деревянный паровозик. В холодную зиму вместо дров пойдет. Но уж милая свояченица и того хлеще: книжечку с картинками! Великолепно, не так ли? Детей нищих чиновников и то лучше радуют.

Трудно надавать пощечин стольким людям, не сходя с места. Но Сундукову удалось. Все, кто был за столом, не знали, куда глаза девать.

— Если подарок от души, цена не важна.

Такой открытый вызов Сундукову давно не бросали. Тряхнув головой, словно зубр перед атакой, Филипп залился гневным румянцем, грозившим лопнуть бешенством. Неизвестно, чем бы кончилось застолье, но прямой взгляд юного промышленника осадил хозяина. Сундуков понял: они поменялись ролями, и теперь главный вовсе не он. Сдал назад, пробурчал что-то и принялся за суп. А Родион пожинал плоды победы благодарными взглядами. Маргарита, повернувшись к нему, шепнула:

— Я рада, что наши комнаты рядом.

Этому Ванзаров совсем не обрадовался. Но огорчать даму за ланчем — дурной тон. Еще, чего доброго, подавится.

Воцарившийся покой был нарушен хлопком двери. Няня еле удерживала Альбертика за курточку, мальчишка вырывался изо всех сил. Спокойная Лидочка была рядом, но обгонять брата не спешила.

— Папа! Мне к тебе надо! — закричал Альбертик, тяжело дыша.

Сундуков махнул, дескать, пусть, все равно не отвяжется. Лица родственников приобрели слащаво-умилительный вид. Альбертик кинулся прямо к отцу. Зацепившись за шею, стал что-то горячо шептать на ушко.

— Можно, милый, — сказал отец, потрепав чадо по кудряшкам. — Беги, играй. Видишь, мы заняты. После покажешь…

К столу подступила Лидочка, как всегда очень серьезная.

— Папенька, можно я… — начала она, но папенька не стал слушать, а отправил дочурку восвояси.

Няня, взволнованная оплошностью, забрала детей.

Родственники наперебой стали обсуждать, какой милый и смышленый мальчик растет, но под тяжелым взглядом Сундукова восторги улетучились, как воздух из шарика. Обед завершился в тишине. Филипп Филиппыч встал первым, объявив, что до ужина всяк может распоряжаться собой, как ему вздумается. Ужин в восемь, не опаздывать.

Барышня Кунц бросала на Родиона такие многозначительные взгляды, что он поспешил отговориться срочным делом. Быстро поднялся наверх и заперся в своей комнате. Следовало осмыслить и рассортировать наблюдения, но обед был столь обильным, что потребовалось скинуть пиджак, ослабить галстук и прилечь. Ну а что вы хотите?

Матрас был так мягок, а из окна веяло таким приятным ветерком, что Родион погрузился в уютные размышления. И не заметил, как мысли стали путаться с выводами, заплетаясь и клубясь, пока не утянули юный наевшийся организм в сладкий послеобеденный сон. Словно сквозь пелену, он слышал чьи-то шаги. Шаркающие, как у пожилого человека, торопливые, как у молодого, еще, кажется, шуршали юбки. Еще он слышал, как осторожно дернулась дверная ручка и кто-то поскребся в дверь. Но дверь осталась запертой, а в комнате было так тихо, словно ее хозяин исчез. Вскоре суета, которая так раздражает в дремоте, стихла. Раздался топот, словно кто-то пробежал по коридору. А дальше — звуки, которые не могли быть ничем иным…

Родион очнулся от резких криков. Нет, не криков, а истеричного, надрывного плача, от которого леденеет в душе отчаянных храбрецов. Так стенают от невыносимого, мучительного горя, с которым не справиться. И рыдал не Сундуков.

Настольные часы показали начало шестого — полная катастрофа! Логик и аналитик наглым образом проспал три часа. Рыдания не смолкали, и Родиона буквально снесло с кровати. Накинув пиджак и забыв про галстук, он выскочил за дверь.

В доме творилось что-то странное. Слуги столпились около двери в дальнем конце коридора. Ощущалось беспокойство, люди не разговаривали, только старались заглянуть в комнату. Ванзаров довольно резко потребовал разойтись. Слуги отступили перед хамоватым гостем.

В детской свирепствовал чудовищный беспорядок, словно ураган прошел. Валялись скрученные простыни, мокрые полотенца, тазы с чем-то густо-желтым, стулья, кастрюли и какие-то склянки. По паркету разлилась коричневатая жидкость. И хоть окна были распахнуты настежь, душил смрад. На полу сидела няня, безвольно раскинув руки и уставившись на стену остекленевшим взглядом. На кушетке полулежала госпожа Сундукова. Лицо ее опухло, волосы растрепаны. Платье мокрое и в комках слизи. Она стонала однообразно надорвавшимся свистом. Рванувшись вперед, закричала:

— Чего вам тут?! Вон!.. Вон!.. Не надо здесь…

Родион посторонился. Женщину шатало. Ее подхватили и увели.

Отсюда виднелся уголок комнаты, отделенный нишей. На детской кроватке лежало что-то, завернутое в тряпицу. Белые простыни разукрасили багровые пятна. Странная избирательность зрения только теперь открыла среди вороха вещей аквариум с черепахой, разноцветные кубики, паровозик с вагончиками, разбросанные книжки и кучи детских игрушек.

— Уходите, барин. Не видите, что творится…

В тишине голос Федоры еле различался. Ванзаровым овладело странное спокойствие, которое в трудную минуту отметает все лишнее. Чтобы силы отдать вниманию и логике.

— Сыскная полиция, — резко заявил он и заставил себя зайти в нишу.

Мальчика спасали домашними средствами, какие знали. Заворачивали в уксус, притирали, заставляли пить, но все было напрасно. Головка ребенка неестественно запрокинулась, рот чуть приоткрылся. Очевидно, перед смертью мальчика мучила кровавая рвота. Выдержать это зрелище было невозможно.

Родион отвернулся и приказал себе собраться. Осматривать труп самому совершенно бесполезно, тут нужен врач. Причина смерти не так важна. Сейчас главное — не упустить улики, которые могли остаться в этом кавардаке. Он обошел комнату, стараясь запомнить любую мелочь, каждую деталь.

За дверью раздался шорох. Расталкивая слуг, в детскую влетел запыхавшийся господин с докторским чемоданчиком. Он так спешил, что потерял где-то шляпу.

И тут же кинулся в нишу. Нагнулся над телом, пощупал пульс, посмотрел зрачки и отошел молча. Досаду и горечь надо было на ком-то сорвать.

— Вы кто такой? — строжайше спросили Ванзарова. — Посторонним здесь делать нечего. Убирайтесь живо…

Пришлось объяснить, что гость уже не посторонний. Доктор выразил удивление такой расторопностью полиции, брезгливо пожав плечами. Но теперь спросили с него.

— Тасич Сергей Иванович, — представился доктор. — Домашний врач этого семейства.

— Почему опоздали?

— Опоздал? Да я за десять минут добрался, чуть лошадь не запорол. Сколько предупреждал: чуть что — сразу посылать за мной. Понадеялись, что сами справятся. Вот результат.

— Такое уже случалось с… Альбертом?

Тасич презрительно скривил губы:

— Такого, господин полицейский, случаться не могло. У младшего Сундукова было… слабое сердце, диагноз вам все равно ничего не скажет. Но сердце здесь ни при чем.

— Поясните. Я плохо знаком с медициной.

— Разве сами не видите? Или вас этому не обучали?

— При осмотре трупов обязан полагаться на мнение эксперта. К сожалению, здесь его нет. Сейчас пошлю в участок, — ответил Родион с невозмутимым видом.

Сергей Иванович присмотрелся к полноватому юноше в великолепном костюме без галстука.

— В сыскной полиции все имеют возможность так одеваться? — спросил он.

— Только те, кто по долгу службы выполняет особое задание. Иногда во фрак, иногда в лохмотья нищего. Как придется.

— Ах вот как… Не подумал…

— Необходимо ваше предположение о причине смерти.

— Предполагать тут незачем. Я не криминалист, но скажу наверняка: отравление.

— Сильный яд?

Тасич заинтересовался:

— Почему вы так решили?

— Еще три часа назад ребенок был здоров и полон сил, — ответил Ванзаров. — Должно быть, что-то быстродействующее.

— Вынужден вас огорчить: самый примитивный мышьяк… Оглянитесь, следов достаточно.

— Не знал, что от мышьяка наступает такая быстрая смерть.

— Обычно — да. Но тут другой случай. Я наблюдаю Альберта с самого его рождения. Отцу его давно говорил: с таким больным сердцем нужен особый режим. Но Сундуков упрямый, как… сам видели. Его наследник должен жить нормальной жизнью — и точка. Вот результат. Достаточно небольшой нагрузки на организм, дозы мышьяка, например, и сердечко не выдержало. Стоило чуть подтолкнуть, и ниточка оборвалась. К сожалению, даже если бы успел, мало что можно было сделать.

— Кто знал о диагнозе?

Доктор искренно удивился:

— Все. Никакого секрета из этого не делалось. Сундуков гордился, как сын растет назло мне. Это он так заявлял.

— Есть предположения, как яд попал в организм?

— Наверняка только вскрытие определит. Думаю, самым обычным образом: через рот. С какой-то пищей. Я, конечно, еще посмотрю тело, но сомнений практически нет.

Хлопнув себя по карманам, словно птица на взлете, Родион извлек солонку:

— Буду крайне признателен, если определите, что в ней…

Осторожно принюхавшись, Сергей Иванович отвинтил крышку, на ладонь пересыпать не стал, а использовал чайную ложку, вынул из саквояжа флакончик с пипеткой и капнул. Горка соли окрасилась коричневым колером.

— Это не экспертиза, а фокус доморощенный, — пояснил он. — Но в нашей сельской местности меня не раз выручал. Вам, как полицейскому, наверно, известно, что две трети отравлений совершается мышьяком. Жена мужа приревновала, муж вообразил, что сосед — любовник его благоверной, ну и так далее. В порыве страсти используют то, что под рукой. Да что вам рассказывать… В общем, поздравляю: у вас полная солонка чистого мышьяка.

Кто-то вежливо кашлянул за плечом. Дворецкий, как всегда невозмутимый, принес известие: господина Ванзарова срочно требуют. Без промедления и задержки.

Войдя в кабинет, Родион не застал хозяина на привычном месте. За письменным столом виднелось кожаное кресло. Распахнутое окно обильно вливало свежий воздух, но запах валериановых капель слышен отчетливо. Родион сделал шаг к двери, но хриплый голос приказал:

— Стой, где стоишь.

В углу кабинета, рядом с сигарным столиком, возвышалось вольтеровское кресло. Голос шел оттуда. За высокой спинкой кресла Сундукова не было видно, торчал лишь краешек брючины с лакированным носком ботинка.

— В том, что случилось, твоей вины нет, на тебя зла не держу. Сам виноват. Нельзя было глаз спускать… Только не думал, что так быстро они решатся. Моя ошибка, только моя. Понимаешь?

В другой ситуации Родион не спустил бы фамильярного обращения. Но сейчас не время тешить гордость. Наверное, следовало сказать, что он считает себя куда более виноватым в том, что случилось. Хотя бы потому, что проспал. Не поверил в серьезность отцовской интуиции. И не нащупал вероятного убийцу. Оплошал со всех сторон.

— Одно прошу, Родион, не говори мне, что Альбертик… что он… что это безвинная смерть…

— Пока не знаю… Извините.

— Понятно…Что ж, хорошо… О чем я… Какое хорошо… Вот какой у меня к тебе разговор будет, Родион… — Филипп Филиппович говорил ровно и спокойно, словно ничего не случилось. — Мне теперь только одно нужно знать: кто. Найди мне того, кто это сделал, и того, кто это задумал. Настоящего виновника найди. Чистокровного. Сможешь?

— Убийца еще в доме, — просто ответил Ванзаров. — Необходимо срочно…

— Об этом не беспокойся. Я уже распорядился. Никто не выскользнет. Гости дорогие сидят под замком в своих комнатах, а люди надежные и проверенные, есть у меня такие, их стерегут. Полицию не вызывай, сам справься, до вечера найди. Хоть весь дом переверни. Твои приказания будут исполняться немедленно. Ты теперь хозяин. Над всеми жизнями хозяин. Ничего не стесняйся. Будет надо — на заднем дворе сарай имеется, а там козлы и плетки приготовлены. Если кому язык развязать надо — не стесняйся. Хоть мужика, хоть бабу. Никого не жалей. Прикажи — все исполнят как надо. О последствиях не думай. Все на себя возьму. Только настоящего… мне найди. Кто бы он ни был. А дальше я уж сам…

Быть может, присутствие Родиона спасло чью-то невинную спину от порки. Хотя и так понятно, кому бы досталось в первую очередь. Он не стал отказываться от пыток и объяснять, что логика и психология куда страшнее, а только сказал:

— Сделаю все, что смогу.

— Хорошо… Теперь еще одно, чтоб не забыть. За труды свои получишь десять тысяч, сразу, как виновника укажешь. Не сомневайся. Слово даю.

— О деньгах не может быть речи. Это дело чести.

Скрипнули подушки, Сундуков появился из укрытия. Ворот разодран глубоко, в прорези сорочки виднелась волосатая грудь. Но глаза грозного владельца замка покраснели, как у затравленного зайца. Казалось невероятным, что безжалостный зверь способен на такие чувства. Ванзаров отвел взгляд.

— Спасибо тебе, Родион Георгиевич, ты настоящий… Да что там… Иди, все в твоих руках. Справься до вечера. Трудно мне себя сдерживать, не наделать бы большей беды… Более не задерживаю, — и Филипп исчез в кресле.

Первым делом Родион заглянул в детскую. Кроме Тасича, склонившегося над телом, никого не нашел. Слуги куда-то исчезли, лишь у дверей гостевых комнат прохаживался дюжий молодец. Завидев Ванзарова, он замер по стойке «смирно». Нельзя придумать лучше условий для сыскной полиции: все подозреваемые разделены и находятся под домашним арестом. Пригодятся, когда дойдут руки.

В комнатку няни Ванзаров вошел без стука. Федора подняла на него заплаканные глаза и покорилась неизбежным мукам. Чиновник полиции не собирался ее утешать, напротив, затребовал подробный рассказ о том, что происходило после ланча.

Его воле няня не противилась.

…Вытащив детей из столовой, Федора повела их в детскую и оставила там. Альберт принялся за подарки, а Лидочка взялась за книжку. Видя, что они нашли себе занятие, няня побежала на кухню выпить отвар, ее мутило, а заодно узнать, когда будет готов детский полдник. Когда вернулась, Альбертик мирно играл с черепахой, Лидочка читала. Девочка попросилась погулять. Нянька отвела ее на задний двор и оставила под присмотром кухарки. Потом что-то ее задержало, и она не сразу вернулась. Но как только заглянула в комнату, сразу поняла, что с Альбертом что-то не так. Мальчик весь съежился и жаловался, что ему холодно. Няня потрогала лоб, но температуры не было. Ребенок лег на ковер, поджав ноги, закашлялся, его вырвало. Подхватив Альбертика, Федора уложила его в постель и побежала на кухню за теплым питьем. Когда вернулась, одеяло было в ошметках слизи. Няня испугалась не на шутку, бросилась за госпожой Сундуковой. Мальчику становилось хуже буквально с каждой минутой, но мать пыталась помочь ему самостоятельно, тут уж весь дом забегал. Только когда Альберт обмяк, послали за доктором.

Рассказывала Федора медленно, но все время ерзала на кровати, словно не могла усидеть на одном месте.

— В котором часу кормили детей?

Нянька тяжко вздохнула:

— Позавтракали около десяти, потом полдник, а уж потом следовало обедом кормить.

— Значит, дети не ели примерно с двенадцати?

— И зачем вам только это, барин…

Опуская разъяснения, Родион спросил:

— Все это время они находились под вашим присмотром. Что делали?

— Да как обычно: гуляли, бегали друг за дружкой, в лесок меня потянули…

— Кто-нибудь угощал их конфетами, печеньем или пирожками?

— Что вы, барин, кто посмеет к хозяйским деткам приблизиться, — удивилась Федора. — За это головы не сносить. Все знают, что бывает…

— Мать с ними общалась до обеда?

— Как утром зашла, поцеловала обоих, так и не возвращалась. Все на мне…

— Последнюю пищу Лидия с Альбертом принимали вместе?

— Друг у дружки изо рта вырывали, шалили. Чай пролили на скатерть. Дети ведь… ох, господи!

— Поднимитесь, — резко потребовал Родион.

Федора не поняла, что от нее хотят, приказ был повторен. Она тяжко сползла с перины. Засунув руку между матрацами, Ванзаров выудил пузырек темного стекла с притертой крышкой. Склянка до половины заполнена белесым порошком. Поднеся находку так близко, чтобы читалась этикетка с латинским названием, Родион спросил:

— Что это?

Она слепо сощурилась:

— Неужто яд крысиный…

— Как у вас оказался мышьяк?

Полноватый юнец стал злым и колючим, словно приставленный к горлу ножик. Няня отшатнулась, схватилась за грудь и упала на стул:

— Да что же ты, миленький… Неужели подумал… Что я… Альбертика моего… Да я же его выкормила вот этой грудью, он же мне как родной… Что же ты удумал, изверг, что я ребенка отравлю? Кровиночку мою… Всю душу вложила… Да как мог такое… Пожалей старуху…

Но в этот раз жалости не нашлось. С беспощадным спокойствием Родион потребовал прекратить истерику.

— Вас никто не обвиняет пока. Я спросил: откуда в вашей кровати взялся пузырек с ядом?

Нянька так и держалась за сердце:

— Откуда мне знать! Целый день за детьми бегаю, дверь никогда не запирую, красть у меня нечего… Кто хочешь, заходи… Сегодня такая суета, никто бы и не заметил… За что же со мной так? Только добро людям делала…

— Иногда делать добро опасно… — заметил юный логик, но тут же спохватился, что такие мысли не совсем уместны. — Кто-нибудь заходил в детскую?

— Разве смотрела… Если бы знала… Постой-ка… — Федора встрепенулась. — Когда возвращалась, видала, что из детской вышла барышня…

— Кто именно?!

— Маргаритка, сестра хозяйкина… — выдохнула няня и, пожалев, что проговорилась, зажала рот.

Слово — не воробей. И сыскная полиция его уже поймала. Теперь Родиона интересовало другое:

— Родственники Сундукова дом хорошо знают? Где что лежит?

— Отчего же не знать. Каждое воскресенье наезжают. За ними никто не присматривает. Ходят где хотят…

— Где хранился этот флакон?

— В кладовой, где же еще…

От няньки потребовали показать место, и немедленно. Придерживаясь за стены, Федора прошлепала на кухню, пустую от поваров, но полную брошенными кастрюлями и сковородками, прошла и встала на пороге кладовой. Из темной глубины пахнуло букетом съедобных запахов. Не стоит и браться, чтобы описать сундуковское изобилие, тут было все: от мешков гречневой крупы до копченых окороков, подвешенных к потолку. В английском замке все это полагается хранить в подвале, но петербургские почвы настолько пропитаны болотами, что самый надежный погреб скоро отсыревает. Незачем и копать.

Федора указала на большой стеллаж с хранилищем химикатов, нужных в быту. Круглая отметина в пыли нашлась на второй полке снизу. Кажется, флакончик не беспокоили давно.

— Дверь все время нараспашку? — спросил Родион.

— Чего запирать, всякую минуту что-то требуется. То одно, то другое, гоняют людей почем зря. Это сейчас приказали из людской не показываться…

Он предъявил солонку:

— Чья вещица?

Едва взглянув, няня сразу опознала часть большого обеденного сервиза на двадцать четыре персоны. Пользовались им редко, добро простаивало. Чиновнику полиции потребовалось и его осмотреть. Все так же срочно.

Его отвели в проходную комнату, рядом со столовой. Буфет резного дерева размером со скромную избушку поблескивал лакированными дверцами. В верхних отделениях покоились стопки тарелок с золотым кантом. А в нижних — мелочь для парадных приемов и ряды одинаковых хрустальных солонок на серебряных подставках. В дальнем ряду не хватало одной. Ванзаров не поленился залезть внутрь, встав на колени. Солонку вынули так, чтоб при беглом осмотре недостача не обнаружилась. Логика упрямо бубнила свое, но Родион отмахнулся. Приказав няне не показываться из своей коморки, он взбежал на второй этаж.

Страж указал нужную дверь и без рассуждений отпер замок.

— Родион Георгиевич! Какая радость!

Голос Настасьи Мироновны был плаксив и жалок. Сама она походила на кучу старого тряпья, забытую в кресле. Алоизий, находившийся подле матушки, меланхолично скатывал из бумажки шарики и швырял в окно.

— Этот изверг не посмел вас остановить! Как славно! А нас, видите, заперли, держат прямо под арестом, шагу не ступить. Я, конечно, понимаю, такое горе, но приличия надо соблюдать… Говорят, в доме уже рыщет сыскная полиция!

— Не рыщет, а занимается розыском преступника, — поправил Родион. — Такова наша служба.

В первое мгновение тетушка хотела оценить шутку, но под немигающим взглядом Ванзарова смысл сказанного наконец добрался до старческих мозгов.

— Вы?! — только и смогла выдавить.

— Коллежский секретарь Департамента полиции. Надеюсь, лишние вопросы о рудниках отпали сами собой. Времени мало, введу вас в курс дела. Розыск, которым я занимаюсь, — неофициальный, только для сведения господина Сундукова. А потому у меня совершенно развязаны руки. Например, могу любого отвести в ближний сарай и с помощью розг побеседовать с ним до полного выяснения истины. Доходчиво изъясняюсь?

Настасья Мироновна погрузилась в бездонный ужас, а вот Алоизий оживился. Видно, слово «розги» возбудили в нем приятные воспоминания.

— Избежать ненужных мучений просто: признаться в содеянном. Немедленно. Иного пути нет.

Дрожащие пальцы старухи полезли в складки юбок и вернулись с изящной вещицей.

— Заберите! — Родиону протянули серебряный соусник. — Раз он за всякую мелочь готов родных людей до смерти запороть, ничего не нужно… У него этого добра полные закрома, и не заметит, что убыло. А нам бы с сыночком на месяц хватило. Но раз так — забирайте. Нет в этом мире справедливости…

Но Ванзаров добивался совсем не этого. Кому какое дело, что пожилая родственница оказалась обычной воровкой? Кому это интересно? Точно не сыскной полиции. Происшествие сбило с толку. Выручила только чудовищная выдержка. Ну, хорошо, приврали малость, все равно юноша держался молодцом…

Так вот. Родион и бровью не повел, а строго заявил:

— Кражи меня не интересуют.

— А чего же вы хотите? — вскричала Настасья Мироновна. — Больше у нас ничего нет, хоть обыщите!

— Будет надо — обыщем, — пообещал Родион. — Меня интересует убийство.

— Да какое убийство? — старческий голосок взлетел до крика.

— Альберта, сына господина Сундукова.

Хватило мгновения, чтобы госпожа Начкина сообразила:

— Так вы нас подозреваете…

— Жду непременного признания, как отравили ребенка.

Вот теперь Настасье Мироновне стало ясно: кто-то на нее наговаривает. Наверняка желают ее погибели. И тетушка бросилась за спасением.

— Господин Ванзаров, помилуйте, да разве мы способны на злодейство? — заторопилась она. — Недолюбливала Альбертика, это правда. А чего его любить? Все ему с рождения на золотом блюдечке… А о моем сыночке позаботиться некому… Ох, простите. Но убивать-то зачем? В чем моя корысть? Еще бы самого Филиппа… Так ведь неизвестно, какое завещание составил. Обещал завтра что-то объявить. Вот ждем-с… Нет, и не думайте, у меня бы и рука не поднялась… Поверьте, ради всего святого, поверьте старой, несчастной женщине! Я ведь вам в матери гожусь!

Правда, как известно, пахнет не розами. Все, что было в этой сгнившей душеньке, вылилось без удержу. Нет, не зря Сундуков презирал родственников. Стоит такой опыт взять на заметку. В семейной жизни пригодится.

— Допустим, поверю… — задумчиво сказал Родион. — Если не вы, тогда кто же?

Начкина взбодрилась:

— И думать нечего. Все вам расскажу как на духу. Сенька, мерзавец этот, давно грозился, что прикончит гаденыша. Это он Альбертика так называл за то, что Филипп не дает ему достойного содержания. Это все слышали. Правда, Алоизий?

Юный философ не поддержал мать, он все катал шарики.

— Что вы делали после обеда до пяти вечера?

Дама так старательно соображала, что Родион, казалось, слышал, как скрипят у нее извилины в мозгу.

— Что делали? Ах да… Пришли сюда, отдохнули, вышли на прогулку, вернулись, тут кутерьма началась. Нас приказали запереть.

— Где взяли соусник?

— В буфете в проходной комнате, там много серебра хранится: ножи, ложки…

— Когда в детскую заходили?

— Вот еще! Что там делать…

— Кого-нибудь видели около комнаты?

— Видела! — торжественно заявила добрая тетушка. — Вот как раз Сенька и его пигалица из детской выходили. Еще подумала: что-то у них вид такой подозрительный, будто нашкодили. А это вот, значит, что натворили!

— Откуда же вы знаете, что убийство произошло именно в детской? — мирно спросил Родион.

Начкина стала оправдываться, запуталась и от испуга пустила слезу. Утешать Родион ее не стал, а, наоборот, строго одернул:

— Оставьте эти игры… Мне надо знать, в котором часу вы заметили Кряковых.

— Так… это значит, да около трех, не иначе. Ох, какой негодяй! И жена его змеюка.

Оставив Алоизия бумажным шарикам, а его мать притворным слезам, Ванзаров покинул гостевую комнатку. В соседней под замком держали очаровательных супругов.

Пока дозорный возился с замком, Родиона пробрало безумное искушение: а не попробовать ли плетку в самом деле? Когда еще доведется испытать сильные средства, заставляющие говорить правду. Ох, как соблазнительно. Не сладость жестокости, а безнаказанность. Узнать, каково это: выбить признание, но остаться безнаказанным. И жутко, и приятно. Искушение, одним словом.

Но герой наш тем и отличается, что умеет остановиться у последней черты и не проверять крепость законов бытия. Быть может, скучно? Быть может. Что поделать. Героя не выбирают. Им становятся.

Пока мы тут заболтались, Ванзарова встретил дружный восторг семейства.

— Родион Георгиевич! — всплеснул руками Семен.

— Как мы вам рады! — подхватила его Дуся.

— Умоляем, спасите нас!

— А то держат, как в Бастилии!

И все такое прочее. Родион предпочел выждать, пока иссякнут жалобы, и милостиво обещал замолвить словечко перед Сундуковым.

— Только при одном условии, — добавил он.

— Мы согласны! — заулыбался Кряков. — Для вас — что угодно!

— Меня интересует всего лишь правда.

Кажется, Семен ожидал чего-то более любопытного:

— Правда? И зачем вам какая-то правда?

— В свободное от золотых рудников время я служу в Департаменте полиции. В самом страшном его подразделении — сыскной полиции. И не просто в сыске, а в особом отделе, занимающемся только самыми тяжкими преступлениями.

Супруги переглянулись, надеясь, что это дурной розыгрыш. Нет, все было на самом деле. Реальность повернулась отвратительной рожей. Впрочем, не такой уж отвратительной. Пускай чуть полноватой, но вполне милой, и вообще многим барышням нравится… Так, опять занесло. Ну так вот…

— Экий вы какой… — вырвалось у Семена.

— Вам лучше не знать, какой именно. У нас руки вот посюда… — Родион выразительно почесал локоть, — в невинной крови. Потому мне нужна правда. Одна правда. И ничего, кроме правды. О том, что вы здесь натворили.

Милая Дуся метнулась к шкафу, исчезла в его внутренностях и вернулась с фарфоровой куколкой.

— Извольте забрать! — нервно вскрикнула она. — Раз это чудовище из-за таких пустяков нанимает палачей, подобных вам… Нам ничего не нужно. Это была милая шутка, не более… Какая гадость… Еще дядюшка называется. Другие-то о племянниках заботятся. А этот только о себе думает… Копейки не дождешься…

На каминной полке в детской Родион приметил ряд фарфоровых барышень в итальянских нарядах. В ряду было пустое место — одной явно не хватало. И вот пропажа нашлась. Но полиция и не думала отступать, наседая пуще прежнего:

— С воровством антикварных вещей участок разберется. Мне нужно другое…

Нервишки Семена не выдержали:

— Да что же произошло, в самом-то деле! — взвизгнул он.

— Убийство Альберта Сундукова, вашего кузена.

Дуся отчаянно засмеялась:

— Это бред!

— Нет, все логично, — возразил Родион. — Вы были в детской, куколка доказывает. Времени было достаточно, чтобы отравить ребенка, которого люто ненавидели и считали соперником за наследство. Осталось найти следы мышьяка на ваших пальцах. Знаете, что мельчайшие кристаллы остаются на коже и не смываются водой?

Тут уж Кряков буквально взвился:

— Какое наследство! Да вы не представляете, о чем говорите! Дядя вечно секретничал, обещал, что завтра все наконец узнают о своей доле! Зачем нам убивать этого гаденыша? В чем выгода?!

— Когда вы вошли в детскую? В котором часу?

— Не помню, на часы не смотрел. Дусенька, помоги…

— Около трех, — подсказала верная жена.

— Что делал Альберт?

— Черепаху на паровозе нашем возил, очень ему подарок понравился, не думайте… Был здоров и весел.

— Сколько там пробыли?

— Зашли и вышли. Это шутка! Традиция, что-то вроде сувенира. Да поймите же…

— Кто мог отравить ребенка? Кому это было выгодно?

— А я вам скажу… Не останавливай меня, Дуся! — потребовал Семен, хотя супруга и не думала вмешиваться. — Это дело рук старой гадины, госпожи Начкиной. Это она ненавидела Альбертика, шипела у него за спиной. Такая мерзкая! Завидовала, что ее сынок — идиот. Она и отравила, больше некому.

— После нас в детскую заглянула Начкина, — сказала Дуся. — Я задержалась у окна, а когда обернулась — заметила. Тетушка придурка своего у двери сторожить оставила, зашла в детскую и тут же вышла. А потом Маргарита появилась. Хитрая, гадина, думала, что в коридоре никого нет, оглядывалась старательно, а меня не заметила.

Кряков многозначительно поднял палец:

— Что ж, вот вам и правда. Благодарите Дусеньку. Тетка все придумала, мышьяк достала, а Марго применила. У нее рука не дрогнет, жуткая стерва. И лицо холодного убийцы. Заметили?..

Супруги, пережившие, быть может, самые тяжкие минуты своей жизни, ждали, чем кончится допрос и как с ними поступит страшный юноша в костюме золотопромышленника. Но Родион вышел молча, только от души хлопнул дверью. Даже краденую фигурку не изъял.

Оставалась последняя дверь. Ванзаров медлил, взвешивал и оценивал, споря с логикой. Нужно совсем немного, чтобы отдельные кусочки сложились в мозаику, да так, что и шовчика не останется. Он не сомневался, что справится раньше срока. И не хотел думать, что случится потом.

Маргарита сидела на подоконнике, как будто проверяя, высоко ли для спасительного прыжка. Она повернула ухоженную головку:

— О, мой рыцарь, пришел освободить меня из заточения?

Родиону протянули ручку. То ли для поцелуя, то ли чтобы помог спрыгнуть с подоконника. Кавалер бесцеремонно развалился на стульчике у трюмо.

— Госпожа Кунц, мне необходимо решить серьезную проблему.

Барышня скинула ножки на пол и приняла позу покорного внимания.

— Так говорят только полицейские, господин Ванзаров. Неужели вы секретный агент?

— Нет, самый обычный чиновник полиции. Вы не угадали, а подслушали мой разговор с Кряковыми. Стенки здесь тонкие.

— Чем же еще заниматься одинокой женщине, запертой в четырех стенах? Не книжки же читать, — его одарили скользкой улыбкой. — Только вас я разгадала значительно раньше, чем вы думаете. Держитесь хорошо, умеете пыль в глаза пустить. Но мой вам совет: постарайтесь для секретных миссий не надевать свежепошитый костюм. Женский глаз это замечает. Да и какой вы миллионщик — не та повадка.

— Благодарю за урок, учту… В таком случае нам не надо тратить время на разъяснения.

Лицо перезревшей дамы стало пустым и мертвым, как у куклы.

— Что же вам нужно от меня?

— Подробности того, что совершили.

— Ничего я не совершала, Лола сама мне подарила скромный презент, у нее таких полная шкатулка. Но если господин Сундуков столь мстителен, что вызывает тайных шпионов, можете забрать. Обыскивать нет нужды, лежит на трюмо.

На трюмо и правда лежала брошь — крупный сапфир в окружении маленьких бриллиантиков. Впрочем, это не его дело, пусть сестры сами между собой разбираются. Одна удачно вышла замуж и теперь погибает в золотой клетке. Другая — вольная птица, но от такой свободы хочет удавиться. Говоря между нами, в рифму. Ну да ладно…

Родион ожидал чего-то подобного. Недаром же каждый выходной отправляются в сундуковский ад родственники. Вот именно: совсем не даром. А с маленькой выгодой. У кого какая выйдет. Он только спросил:

— Зачем же вы, такая умная и наблюдательная, морочите мне голову?

— Вам? Морочить? И в мыслях не было…

— Разберем факты. У меня есть два независимых свидетеля, которые видели, как вы заходили в детскую. По времени вы последняя, кто видел Альберта… здоровым. Вы прекрасно знаете дом. И с вашим умом так просто рассчитать удар: отравление, от которого здоровый ребенок оправится за три дня, надорвет больное сердце наследника. Но зачем же так спешить? Ведь духовную Сундуков собирался огласить только завтра.

Госпожа Кунц поняла, что дело оборачивается довольно скверно.

— Это полная и законченная чушь, — спокойно ответила она.

— Наоборот, очень логично.

— Мне незачем убивать племянника.

— Могу привести десяток причин. Например, самая простая: у вас не сложилась личная жизнь. Как можно отомстить за все неудачи сестре? Убить ее ребенка.

— Неужели? Так вы не знаете, господин пронырливый сыщик, что Лолу за Сундукова выдала я? Чуть не насильно. Он так настойчиво просил моей руки, что у меня не осталось иного выбора, как предложить сестру. Потому-то он ее и ненавидит.

— Что же вы отказались от такого счастья?

Маргарита печально улыбнулась:

— Мужчины мне стали глубоко безразличны.

Она ждала, что мальчишка растеряется, но Ванзаров и глазом не моргнул.

— Для чего же вы пришли в детскую?

— Сама не знаю… — Барышня Кунц укусила безымянный пальчик. — Ну, скажем, захотелось посмотреть на ребенка. Он тут же стал приставать ко мне с глупыми расспросами. И я поняла окончательно: это не для меня.

— Альберт выглядел здоровым?

— Насколько могу судить… Впрочем, нет, он жаловался на боль в животе.

— И что же вы предприняли?

— Не хватало мне возиться с детскими капризами! У него есть мать, нянька и слуги.

— Совершенно верно, — сказал Родион, вставая. — Еще, чего доброго, платье рвотой испачкает. Всего лишь маленький гадкий племянник…

— Не вам меня учить, гадкий шпион, — проговорила она отчетливо.

— Через два часа его не стало. Если бы сразу… Ну да ладно, что вам мораль читать… Остаетесь под домашним арестом.

Кунц притворно зевнула:

— Какая скука эта буржуазная жизнь! Заняться, что ли, террором…

Родион нашел доктора там, где и предполагал. Тасич не выходил из детской.

— Как розыски? — спросил он, собирая саквояж.

— Близки к завершению, — ответил Ванзаров. — А у вас?

— А у нас сплошные хлопоты. Пришлось заниматься всем семейством, за госпожу Сундукову особенно тревожно.

— Я спрашивал про труп… Извините.

— Ах, это… Как и предполагал: в ротовой полости явные следы отравления мышьяком. Желаете взглянуть на подробности?

— Нет… Не стоит. Больше мышьяк нигде не нашли?

Сергей Иванович суров нахмурился:

— Что вы хотите сказать?

— Например, на пальцах ребенка.

— Уж не знаю, каким образом… Ну, ладно, не хотел об этом говорить, все равно ничем не поможешь… Действительно, есть. Не знаю, откуда они появились.

Родион принялся бродить по комнате, а доктор наблюдал за «повадками сыщика», готовя живейший рассказ для дружеской вечеринки. Действительно смешно: полноватый юноша рыщет по комнате не хуже легавой. Особенно позабавило, что Ванзаров полез в аквариум и вынул черепаху. Осмотрев ее, забавный юноша спросил: она мертва?

Сергей Иванович поддержал игру. Одного профессионального взгляда было недостаточно. Лапы не шевелятся, голова болтается. Может, спит. Потыкав шприцевой иглой в шею, доктор убедился: сдохла. Что же смешной юноша выкинет еще?

А он попросил проверить, нет ли мышьяка в аквариумной воде. Тасич согласился, предвкушая: история будет великолепной! Ради этого можно и пробу Гутцейта провести. Он набрал воду в пробирку, заткнул горлышко промокашкой, капнул на нее раствором азотнокислого серебра и легонько взболтал. Бумажка окрасилась в лимонно-желтый цвет, а по бокам появилась коричневая кайма. Для полной уверенности Тасич смочил ее водою и получил окончательное подтверждение: бумага тут же почернела.

— Действительно, мышьяк растворен в воде, — сказал он. — Не понимаю, откуда ему взяться. А вы что-нибудь понимаете?

Ванзаров, не говоря ни слова, выскочил из комнаты, оставив честного доктора в глубоком недоумении с дохлой черепахой в руках.

В кабинет хозяина дома Родион вошел без стука. Сундуков смотрел в окно, из которого открывался вид на будущий парк. Лидочка стояла рядом, держа его за руку, будто ожидая повелений отца или стараясь утешить по-своему.

— Ну?! — требовательно вопросил Филипп Филиппович.

Родион попросил увести ребенка. Короткого взмаха руки было достаточно, чтобы дочь послушно вышла. Сундуков выражал крайнее нетерпение:

— Кто?!

— Сначала позвольте один вопрос.

— Ну, что еще?

— Когда во время обеда Альберт прибежал к вам, о чем он вас попросил?

— Да какое это имеет значение?.. Ну хорошо… Просил разрешения взять нынче подарок, черепаху, кажется… Я жду…

— В вашем доме слуги держатся в строгости, — начал Ванзаров, стараясь подбирать слова. — Но дети могут гулять где угодно. Баночка с крысиным ядом была на виду. Очевидно, Альберт решил поиграть с ней. Сунул в баночку палец и попробовал белый порошок. Вкус ему не понравился, флакончик был заброшен под кровать. Мне очень жаль, но вы не сможете наказать убийцу, и я не смогу. Это несчастный случай. — Родион полез во внутренний карман, вынул заветную пачку и положил на стол.

Сундуков жест заметил:

— Зачем? Вы их честно заработали.

— Я не могу принять эти деньги. Дело принципа. Извините…

Поклонившись, Ванзаров торопливо покинул замок…

Супруги Макарские как раз уселись за вечерний чай, когда на них свалился нежданный Родион. Влетел в дачный домик и выскочил оттуда в своем костюме. Стопку чужой одежды попросил завтра же, а лучше сегодня, отнести в замок, ничего не объясняя, убежал на станцию и вернулся в Петербург на первом же поезде.

… — Ну как, умник, что скажете?

Холеный ноготь нацелился на Колю.

— Что сказать… Как видно, мать и убила, — ответил он не слишком уверенно.

— Это почему же?

— Долго доктора не вызывала… Нелогично.

— Так… — Аполлон Григорьевич потер ладошки. — Еще версии есть?

— Может, нянька?

— До этого как додумались?

— Флакончик у нее под матрацем нашелся… Остальное могла разыграть.

— Может, кто-то из родственников? На ваш вкус.

— На старуху думаю, — признался без всякого оптимизма Гривцов.

— За что невзлюбили почтенную даму?

— Соврала, что не была в детской. Так ведь?

— Чудесно, мой юный коллега.

У Коли забрезжила надежда:

— Неужели угадал?

— Не гадать надо, а логически рассуждать, — Аполлон Григорьевич развалился поудобнее. — Всему учить надо… Так вот, начать с того, что убийство готовилось заранее. Кошка отравленная, Федорино горе с желудком… Первый раз пересыпали, второй — недобор. В одном вы правы: убийца из своих. Только он мог знать, где в доме хранится яд. Только он мог оставаться незамеченным в суете подготовки дня рождения…

— Ага!

— Рано радуетесь… Вернемся к вашим версиям. То, что вы назвали нелогичным поведение матери, как раз объяснимо: она жутко боялась мужа. А тут, накануне праздника — внезапная болезнь ребенка. Еще и гости в доме. Сплошной позор! Она не стала вызывать доктора, чтобы не разозлить Сундукова. И только. Теперь няня. Если бы знала про флакончик в матрасе — сидела бы смирно. Вот что просто и логично. Федора не знала, что его туда засунули. Что же до воровки-тетушки, то врала старуха от страха, чтобы не вдаваться в подробности, зачем она заходила в детскую. А заходила она, чтобы подговорить ребенка прилюдно похвалить ее подарок, черепаху. Что-то вроде бедной гордости. Поняли?

Гривцов кивнул:

— Конечно, понял. А кто же убийца?

Лебедев картинно закатил глаза:

— С кем приходится работать! Кто идет нам на смену… Ужасный век, ну и так далее. Неужели не видите? Все же перед глазами. Яд находился на нижней полке, солонку взяли с нижней полки буфета. Она нашлась в траве, то есть потеряна. Ну?..

Коля хотел ответить сразу, но запнулся, налетев на открытие:

— Но как?!

— Все видели, что ребенок играл с животным. В этом ничего странного. Но черепаха оказалась в аквариуме. Сам Альберт никогда бы ее туда не положил — роста не хватит. Значит, кто-то ее туда вернул. Няня исключается, она занималась заболевшим ребенком. Остается кто-то другой. То есть — убийца. И сделал это для того, чтобы черепаха не привлекала внимание. Но вышло наоборот. Пытаясь скрыть улику, преступник выдал себя.

— Какое отношение имеет черепаха к убийству?!

— Альбертик играл с животинкой, а после потянул пальцы в рот. Отчего и наглотался яда. Мышьяком был посыпан панцирь. Черепаха вернулась в аквариум, яд стек с панциря и прикончил ее. А ненужный флакончик был засунут туда, куда проще всего добраться…

— Не верю!

— Это так просто: маленькая девочка, которую никто не замечает, ходит где хочет и делает что хочет. Она не наследница, она просто ребенок, до которого отцу нет дела. А до братика всем есть дело. С ним все носятся, отец рассказывает, что оставит наследство Альберту. Лидочка слушает и думает, не по годам умная девочка, что с широким характером Альбертика наследство будет пущено по ветру. А его надо сберечь. Лидочка очень бережливый ребенок, вся в отца. Поэтому братик должен умереть накануне объявления завещания. Лидочка не разбирается в юридических тонкостях, она думает, что раз папенька объявит брата наследником, то ничего уж сделать нельзя. Наследство пропадет. И она спешит. Сначала пробует на кошке, потом на няне. Для этого солонка очень удобна: посыпать нянину еду и посмотреть, что будет. Но Лидочка теряет солонку на прогулке в лесу. Остается сам флакончик.

— Но она же не могла угадать, что ее братику подарят черепаху!

— В чем-то вы правы, — согласился Лебедев. — Мы никогда не узнаем, как она собиралась накормить Альберта мышьяком. Но ей повезло с подарком тетушки Начкиной. Умная Лидочка быстро сообразила, что делать. Оставалось только подговорить брата, чтобы отец разрешил играть с подарком уже сегодня. Что Альбертик и проделал за обедом. Он всегда получал что хотел… Лидочка вытаскивает черепаху из аквариума, посыпает мышьяком. И дает братику. А потом возвращает черепаху обратно. Когда Лидочку уводят во двор, она ненадолго отходит от кухарки, идет в комнату Федоры и прячет в матрасе мышьяк. Все у нее получается легко, потому что ребенка никто не замечает. Она буквально невидима. И может делать все, что придумает. Подставляйте лоб…

— Я так сразу и подумал… — Коля покорно нагнулся. — Но не мог этого допустить. Искал любые другие причины. Все же очевидно.

— Опять врете, Гривцов, не умно и дерзко… Хотя Ванзаров также рассказывал… Потому и не смог сказать правду Филиппу Филипповичу. Какой бы Сундуков ни был, но дочь-убийца — непосильная ноша.

— Может, и зря, может, следовало этого тирана наказать…

— «Тирана наказать»! — передразнил Аполлон Григорьевич. — Родион проявил главное качество сыщика: милосердие. И вообще милосердие, быть может, главное качество человека. Оно одно спасет от зверя, что дремлет внутри каждого из нас, да. Зарубите это себе на носу.

В изумлении Гривцов вытаращил глаза и прошептал:

— Стойте… Как же я сразу не понял… Так ведь Лидочка… она… и есть настоящий скупой рыцарь!

— Ладно, опять вам прощаю, что-то я сегодня мягок… Старею, наверно, — сказал Лебедев, отпивая из заветной фляжки. — Вот еще случай был…

Николя обратился в слух.

Совсем готов уж реквием

Среди природных катаклизмов, радующих петербуржцев, есть из чего выбрать: тут и осенние наводнения, и пыльные бури в летнюю жару, и снегопады с сугробами по шею, и весеннее половодье с грязью по щиколотку. Для полного счастья не хватает извержения вулкана, тропического шторма или завалящего торнадо. Но об этом жалеть не стоит. Нехватку стихийных бедствий с лихвой возмещают визиты родственников из необъятных уголков империи.

Трудно описать радость столичного обывателя, когда он видит на пороге гостя из Урюпинска или Кинешмы с мешками яблок, чемоданами маринадов и корзинами вяленых лещей. Целый год, можно сказать, считает минуты, дожидаясь, когда же в размеренный и приятный быт ворвется драгоценный родич.

Столичный житель сносит визиты своих дальних родственников в столицу с мужественной обреченностью: отказаться нельзя, а терпеть невозможно. Из года в год повторяется одно и то же. Приходится, отложив дела, изображать радушного хозяина, по десятому разу водить на Невский проспект, показывать Медного всадника и терпеливо ждать, пока гость насладится роскошью столичных магазинов, в которых его как следует обманут. Приказчики заезжих простаков нюхом чуют.

«Гостей надо любить так, как бы их ненавидел» — с этой мудростью петербуржец смиряется и уже смотрит на чудачества родственника с трогательным умилением, как на семейную диковинку.

У матушки Ванзарова имелось три сестры, и все они время от времени посещали столицу.

Если у вас нету тети, вам не понять, что за мука быть любимым племянником. Одна любящая тетка — куда ни шло, две — уже перебор. Но три — настоящая катастрофа. Каждая считала своим долгом так горячо выразить любовь, что племянника от проявления родственных чувств аж в жар бросало. Его целовали в щечку, теребили за ушко, говорили «как мальчик вырос и возмужал», сюсюкали и с возмутительной бесцеремонностью расспрашивали, когда он собирается жениться.

Все это проделывалось над чиновником полиции, как-никак — коллежским секретарем, при полной безнаказанности. Безобразие, честное слово, но деваться некуда. Все терпели, и Родион терпел. Обиднее всего, что со старшим братцем, Борисом, подобных вольностей они себе не позволяли. Чиновник Министерства иностранных дел внушал любвеобильным теткам дипломатический трепет. Любили его куда спокойнее, без надрыва и упоения, но за старшего отыгрывались на младшеньком вдвойне.

Сейчас подоспела очередь прибыть с визитом тетке из Саратова. Среди пылких старушенций эта Родиону была наиболее симпатична. Мария Васильевна имела нрав добродушный и простой, считалась самой бесшабашной и взбалмошной. А все потому, что умудрилась дважды выскочить замуж, обоих мужей успешно похоронить, получить два состояния, дважды промотать, но при этом не растерять веселость и бодрость духа, качества, импонировавшие Родиону. Не имея детей, она имела привычку поглощать холодную водку под хорошую закуску. Если бы она обитала не в Саратове, а в Петербурге, Ванзаров с ней искренно подружился бы. Но редкие визиты превращали беззаботную даму в исчадие теткинской любви. Ну и хватит о грустном…

Начало визита не порадовало. На перроне Московского вокзала, при всем честном народе, носильщиках и дежурных жандармах, его облобызали со зверской яростью и, заявив, что страсть как соскучились по «дорогому малышу», сразу же оглушили вопросом «есть ли у него дама сердца». Взвалив на себя четыре чемодана, малыш только крякнул, ощутив груз теткиной любви.

Подлинный мрак начался за обедом. Опрокинув штук пять рюмашек сестринской настойки, тетка Маша громогласно заявила, что завязала с чтением романов, а увлеклась живописью. Потому ей непременно нужно попасть в музей. Какие у вас тут имеются?

Родион вознамерился было ее убедить, что с музеями в Петербурге довольно туго, всего одна Кунсткамера, да и ту закрыли на ремонт, так не лучше ли сразу отправиться в Пассаж или Гостиный Двор, где промотать сотенку-другую рубчиков. Дамские покупки — тоже искусство в своем роде… Но тут вмешалась матушка, напомнив про музей императора Александра III, иначе именуемый Русским музеем, открытый недавно и пожравший бездну казенных денег, не считая каррарского мрамора для парадной лестницы. Тетка прямо загорелась, объявив, что отправится туда с утра пораньше. За что и подняла тост. За живопись то есть.

Интуиция подсказала чиновнику полиции, какая беда на него надвигается, и Родион засобирался домой. Но строгий взгляд матушки приковал его к стулу. Дальше случилось то, что и должно было случиться: матушка постановила, что родственницу в музей сопровождает именно он. И это в воскресенье! Прощай ленивый подъем в полдень, мирный завтрак и поход в гости, быть может, к Тухле. Что вы хотите: и великий сыщик имеет право на выходной. Теперь на нем поставлен жирный крест. На выходном, а не на сыщике, конечно.

Родион предпринял робкую попытку спастись, но матушка выставила ультиматум: если дорогой сынок завтра выкинет нечто подобное, что устроил в прошлом году с теткой Марфой, будет отлучен на неделю… нет — на месяц от ее обедов. Было ли это продуманным ударом, или просто сработала интуиция (теперь понятно, в кого у Родиона так развито это чувство), но сын, он же любящий племянник, был повержен. Хотя ничего страшного тогда не натворил.

Тетка Марфа, большая любительница растений, потащила его на выставку роз или какой-то подобной глупости. Через час бессмысленного брожения по тропинкам Родион озверел от скуки настолько, что готов был зубами рвать прелестные растения с корнем. И как-то незаметно для себя оказался на улице. И вовсе не обратил внимания, как ноги сами вынесли его к книжному магазину. Так что про тетку он вспомнил только под вечер, лежа на продавленном диване с томиком Плутарха. Конечно, на следующий день ему это аукнулось… Ну, не будем вспоминать о грустном. И так заболтались…

Поход в музей для Родиона был страшнее цветочков. В живописи он разбирался не лучше, чем свинья в мандаринах. Да, грубо. Но честно. Что поделать. И не то чтобы не любил прекрасное: любил, прекрасных барышень, например. Но вот картина маслом наводила тоску смертную. Так бывает с великими сыщиками, пардон, конечно. Не случилось у Родиона с живописью романа. И все тут.

Итак, воскресным утром в час, когда другие чиновники тискают подушку, он прибыл по зову родственного долга. Мария Васильевна во всем блеске провинциальной моды уже была наготове. Матушка выразительным взглядом напомнила, какие кары ожидают забывателей тетушек.

Подхватив племянника под ручку, Мария Васильевна потребовала вести ее прямиком в Русский музей. Недолго думая, Родион свернул на Большую Морскую улицу и подвел пожилую даму к роскошному зданию. Тетушка немного удивилась, что новейший храм живописи оказался так близко, но ее заверили: действительно музей, и как раз живописи. Все как заказывали.

Если бы тетка задрала голову, то непременно обнаружила бы вывеску, блестящую смальтой: «Императорское общество поощрения художников». Но кто бы ей это позволил!

Простим Родиону мелкое коварство?

Ну а как иначе! Простим, конечно… Он еще надеялся получить в собственное распоряжение часть выходного дня. В Русском музее по залам можно бродить до утра. А с Обществом еще не все потеряно. И ведь формально не соврал ни словом. Требовали музей? Пожалуйста — музей. Живопись — русская? Именно — она. А та картинка или другая — ну какая тетке разница, она все равно не разбирается. Тем более выставка молодых дарований открывалась официально завтра, но уже сегодня впускали самых нетерпеливых посетителей. В общем, не зря Родион изучал афишную тумбу накануне. Как чувствовал.

План исполнялся великолепно. Огромный зал со стеклянным потолком, в котором редкие зрители терялись среди картин, тетку оглушил, и она искренно поверила, что попала в Императорский музей. Забыв о племяннике, Мария Васильевна принялась разглядывать полотна, старательно хмуря брови и делая задумчивое лицо, что критику полагается, а настоящей хулиганке совсем не идет. Освобожденный Родион отправился бродить по просторам. И даже заставил себя разглядывать творения.

Среди деревенских пейзажей с коровами и милыми пейзанками попадались и портреты. Решив от скуки применить к ним технику «мгновенного портрета», Родион потерпел полное фиаско. Нарисованные господа и дамы были поразительно одинаковы. Узнать о них что-либо особенное, тайное или настоящее было невозможно. Разве что все милые люди, все довольны жизнью, как куклы. Характер отсутствовал начисто. Молодые художники точно угадали, чего хотят их заказчики. Так что промаслили основательно. Недаром у многих картин висела табличка «Продано». О финансовом будущем новых рубенсов можно не беспокоиться. Заработают на хлеб с маслом и даже икоркой.

Парад яркой посредственности довел до того, что Ванзарову стало неодолимо тошно. Явились первые признаки морального удушья. Он стал поглядывать на выход. Еще немного — и потеря обедов не остановит побег.

В отдаленной части зала послышалась возня, вроде той, когда рождается ссора. Родион уже давно не бросался на улицах разнимать каждое мелкое происшествие. От наивного заблуждения, что полиция должна быть на посту всегда, успел исцелиться. Но вокруг царила такая скука, что для развлечения захотелось сунуть нос в чужие дела.

Парочка молодых господ, напоминавших бойцовых петушков, выясняла какой-то насущный вопрос. Оба удивительно походили друг на друга, как человек, глядящий на себя в пыльное зеркало. Одеты с иголочки, почти щегольски, с бутоньерками в петлицах, в галстучках и хрустящих крахмальных сорочках. Но первый, чуть повыше, имел миленький завиток на лбу, другой — ухоженный хохолок. За что немедленно получили незримые прозвища.

Завиток с Хохолком умудрялись отчаянно ругаться шепотом, приличным для музейной тишины, но от этого не менее яростным. Перебивая и сдержанно жестикулируя, они, кажется, обвиняли друг друга, но вот в чем — понять было невозможно. До постороннего слушателя долетали лишь невнятные междометия. Родион прилагал все усилия, но так и не разобрал, из-за чего сыр-бор.

На то и природная интуиция, чтобы выручила. Он все-таки понял главное: скандал разгорелся по причине… пустого места между двумя картинами. Ванзаров, конечно, слышал, что современная живопись шагнула далеко вперед, решительно отказавшись от рам и прочего, но чтобы так спорить из-за куска чистой штукатурки — это слишком.

Завиток как раз не сдержался и рявкнул:

— Кому, как не тебе, постараться…

На что Хохолок злобно огрызнулся:

— У самого-то рыльце в пушку!

Тут спорщики взяли себя в руки, вернее — тиски, и вернулись к змеиному бормотанию. Прищурившись орлиным взором, иного у нашего героя и не бывает, Родион разобрал у края пустоты аккуратную табличку: «М. Гайдов». Скорее всего — творец шедевра. Название картины неизвестно: вместо него — пустая бумажка. Логика подсказала: произведение отсутствует. И намекнула: скорее всего, пропало. Быть может, украдено. Да неужели выискался наивный вор, которого соблазнила картинка безвестного писаки? А если она имеет цену хоть в серебряный рубль, отчего не подняли тревогу и до сих пор нет полиции?

Подслушав еще немного, Родион сделал вывод: Хохолок с Завитком в пропаже обвиняют друг друга. В общем, пустая перебранка. Домашняя свара мира искусства. Другой бы чиновник тут же потерял к делу всякий интерес и поплелся за тетушкой, если, у него, конечно, есть тетушка, но Ванзаров хуже горького пьяницы страдал от порока. Порока любопытства. Этот бич безжалостно гнал разузнать подробности.

Убедившись, что тетушка ушла в живопись без возврата, а скандал пылает ровным пламенем, Родион отправился на поиски хоть кого-нибудь из устроителей выставки. У входа как раз маячил некий господин, явно административное лицо. К нему и был обращен вопрос: где можно найти господина Гайдова?

Оценив Ванзарова на предмет солидности, а этого добра у нашего героя навалом, один суровый взгляд чего стоит, устроитель милостиво указал на другого господина, отошедшего к мраморной колонне. На нем было легкое пальто отличного кроя, стрелочки брюк ломались над лакированными ботинками, а рука покручивала шарик легкой трости. Он был выше Родиона на голову, а в плечах — несравнимо шире. Массивный и представительный, одним словом. К такому не подойдешь и в бок не пихнешь по-приятельски. Вот только на художника он походил менее всего. И хоть лица не было видно, Родион прикинул: ему не меньше сорока. Быть может, любовь к живописи как простуда — косит в любом возрасте?

Злясь на себя, что опять влез в дурацкий пустяк, Ванзаров демонстративно кашлянул и спросил:

— Прошу извинить… имею честь видеть господина Гайдова?

Мужчина обернулся. Лицо у него было довольно выразительным, с крупными чертами, гладко выбритое, с особо цепким взглядом, какой бывает у сообразительных или деловых людей. «Мгновенный портрет» выдал: сдержан, привык отдавать приказы, чистоплотен, изрядно богат, не женат. Значительно старше сорока.

Что подумал о Ванзарове это господин, осталось загадкой. Ни одним движением не выдал он своих мыслей, а довольно равнодушно спросил:

— Мы знакомы?

— Не совсем. Однако меня интересует маленький вопрос: что с картиной?

Господин Гайдов приподнял бровь удивленно:

— Картина? Какая картина?

— Та, что… не висит на своем месте.

Вот теперь Родиона осмотрели пристально. Солидный господин не смог отчетливо разобрать, кто этот полноватый и любознательный юнец.

— А вы, позвольте узнать, кто такой будете?

Представившись и даже поклонившись, Родион скромно упомянул служебные регалии.

— Сыскная полиция? — повторил Гайдов с таким изумлением, словно вестник Апокалипсиса попросил у него прикурить. — А что случилось-то?

Еще раз прокляв себя за привычку совать нос куда не следует, Ванзаров коротенько описал скандал у пустого места, закончив вопросом:

— Так куда ваша картина пропала?

— Ах вот в чем дело… — Гайдов заметно смягчился. В лице, до сих пор строгом, обнаружилось добродушие и даже наивность. Продолжил он иным тоном: — Раз такое счастливое совпадение… Я, пожалуй, обращусь к вам как сыщику. Выслушаете мой рассказ?

Удерживая интерес, запрыгавший на носочке, юный чиновник милостиво разрешил: можете рассчитывать на него во все тяжкие. Гайдов протянул крепкую, почти крестьянскую ладонь:

— Михаил Иванович… Рад приятному знакомству… Должен немного поправить: картина эта моя только с формальной точки зрения. Ее автор — Гайдов Макар Николаевич, мой племянник. Но вы, безусловно, правы: крайне странно, что ее нет на положенном месте. Скажу больше: необъяснимо. И очень тревожно.

От слов «странно», «необъяснимо» и «тревожно» у Родиона всегда возникало радостное предчувствие. Сдерживая неприличное оживление, Ванзаров спросил о причинах тревоги.

— Как вижу, вы увлекаетесь современной живописью… — так уверенно заявил Гайдов, что Родиону осталось только многозначительно промолчать, — а потому понимаете, что значит подобная выставка для молодого живописца. Макар в этом году окончил Академию художеств, и участие в вернисаже позволяет надеяться на быстрый взлет к вершинам славы. Мой племянник этого заслуживает. Огромный, фантастический талант… Поверьте, я знаю, о чем говорю. У меня неплохая коллекция живописи, но Макарушка затмит всех нынешних и прошлых в придачу. Такого гения еще не знала наша живопись. Но первая выставка — это все. Значение ее невозможно переоценить: внимание критики, всего художественного сообщества, ну и так далее…

— Чем же объяснить отсутствие картины?

Опершись на трость и неуверенно качнувшись, Гайдов спрятал ее за спину:

— Это как раз невозможно понять… Только что разговаривал с господином Музыкантским, устроителем вернисажа, так он уверил: Макар не появился вчера, когда развешивали картины, как должен был, хотя его ждали до позднего вечера. Что совсем странно: его не было и сегодня! Признаться, меня куда больше тревожит не картина, а племянник. Не понимаю, куда он пропал. Что вы думаете как профессиональный сыщик?

— У молодого человека может найтись множество причин, чтобы загулять… Барышни и все такое… — глубокомысленно изрек знаток пороков юности.

— Не может! — резко ответил Михаил Иванович. — Макар работал над полотном чуть не год, столько сил вкладывал, столько души… Жил отшельником, погрузился в работу без остатка. И исчезнуть накануне триумфа… Невероятно! Что-нибудь еще приходит вам на ум?

— Быть может, не успел закончить к сроку.

— Картина была готова две недели назад! Оставалось только лаку просохнуть.

— А если… — Родион выразительно щелкнул по горлу. — Извините…

— Это дикость какая-то! Не мог же он напиться до бесчувствия накануне выставки!.. Да и крепче вина не пил ничего…

— Тогда необходимо… — начал Родион, собираясь блеснуть веером версий, но его остановил властный жест.

— Нет, не могу дольше ждать… — заявил Гайдов. — Родион Георгиевич, умоляю об одолжении, раз уж сами проявили интерес: пройдемте со мной на квартиру Макара? Что-то на душе неспокойно.

— Но как же…

— Здесь недалеко, на Гороховой улице. Туда и обратно? А?.. Ну соглашайтесь… Все-таки представитель власти… И живопись любите… А уж в моей благодарности можете не сомневаться…

— Но позвольте…

— Честное слово: туда и обратно. Только рядом побудете. Надеюсь, Макар просто захворал и не смог сообщить… На душе неспокойно. Сделайте милость. А как закончим — с меня отличный обед. Ресторан сами выбирайте. Договорились?

Чтобы не показаться слабохарактерным любителем роскошных обедов, что для чиновника — стыдно, Родион позволил поуговаривать себя еще немного, хотя готов был рвануть с места не хуже бегового скакуна: любопытство пришпоривало нещадно.

Прозрачная тишина воскресного города переливалась топотом редкой пролетки. Под скрип магазинных вывесок за ртами витрин зевали осоловевшие приказчики. Пустые улицы катали обрывки газет по булыжникам мостовой, а редкий прохожий лениво шуршал каблуками. Покой мира объял столицу.

Городовой Брусникин, дежуривший на углу Гороховой и Большой Морской, проникся настроем до такой степени, что позволил легонько позевывать в кулак и жмуриться, пробуя сон крохотными глоточками. В очередной раз, разжав веки, обнаружил он, что за углом дома возникла парочка мужчин, изрядно спешащих. Тот, что был ниже ростом, опережал на полкорпуса более высокого спутника, держащего легкую тросточку наперевес. Тот, что пониже, бросил быстрый взгляд на городового, — Брусникину даже показалось, что господин спешащий хотел притормозить, но передумал и лишь кивнул приветливо.

Городовому не полагается отдавать честь кому попало в штатском, даже если господин одет прилично, но тут рука Брусникина сама взлетела к фуражке. Быть может, лицо молодого торопыги показалось городовому смутно знакомым или иное необъяснимое чувство подтолкнуло козырнуть случайному прохожему. Это движение не осталось незамеченным высоким спутником, который старательно не глядел на постового. А Брусникин, смутившись, махнул ладонью от козырька, словно муху отгонял, но проследил, куда свернула спешащая парочка. Недалеко, надо сказать, отправились. Мелкое происшествие взбодрило городового, и он окончательно проснулся. Дрыхнуть днем, да еще на посту, — серьезный проступок. И никому нет дела, что какие сутки подряд не дают Брусникину отгула, так и стоит на своем пятачке с шести утра. Что делать — служба не сахар. И даже не варенье.

Между тем во двор дома, погруженного в воскресную негу, влетел вихрь, который заставил дворника Данилу уронить метлу, в спешке подскочить с насиженной тумбы и оправить фартук, от чего номерная бляха съехала набок. Гость дорогой был встречен низким поклоном, вопросом, что так долго не наведывались, и пожеланием здравия во веки веков, аминь. А другой, пухлый, что терся рядом, не был удостоен и движения бровей.

Михаил Иванович отчего-то засмущался и сразу спросил, дома ли Макар Николаевич. Данила полез за пазуху, извлек засаленный блокнотик размером с ладонь, перелистнул смятые листки и с чрезвычайно важным видом доложил: господин Гайдов не изволил появляться аж… с позавчерашнего вечера. Вчера носа не показывал, как и сегодня, — ни одной отметки. Что Данилу нисколечко не удивило. Зато удивило Ванзарова. Каждому дворнику полагается присматривать за жильцами и докладывать в участок. Но чтоб вести филерское наблюдение за мальчишкой — явный перебор.

Не оценив усердие дворника звонким рублем, Гайдов кинулся к одной из четырех лестниц, выходивших во двор. Дом числился по классу доходных, но совсем дешевых, квартирки теснились на этажах плотно, выходов требовалось много. Теперь уже Родион перешел в догоняющие. Михаил Иванович перескакивал через две ступеньки, что при его росте было нетрудно, а вот кое-кому пришлось поднажать.

Галопом они взлетели на пятый этаж, под самую крышу. Узенькая лестничная клетка, где вдвоем тесно, освещалась мутным окном. Гайдов дернул дверную ручку с таким рвением, что створка вздрогнула. Но не поддалась. Беспокойство овладело сдержанным господином настолько, что он принялся лупить кулаком и кричать, чтобы Макар открыл немедленно. Иначе последует…

— Может быть, позвать плотника? — предложил Родион. — Полиция уже прибыла. А дворник, насколько я заметил, и так ожидает под лестничным пролетом.

Уверенный тон произвел эффект. Гайдов немного остыл, хотя дышал отрывисто.

— Ломать незачем, — сказал он и потянулся к верхней перекладине дверного косяка. Из заветного места появился дверной ключ. — Полиция не возражает, если я проникну в чужое помещение?

Полиция не возражала.

Ключ никак не желал попадать в замочную скважину, танцуя по железной накладке с мерзким скрипом. Рука плохо слушалась Михаила Ивановича, на лбу выступила испарина, он ругался сквозь зубы и даже швырнул тросточку, но толку не было. Наблюдать за мучениями со стороны было невежливо. Родион предложил свою помощь. Гайдов молча протянул ключ, пальцы его были как ледышки.

Усмирить самовольный предмет труда не составило. Ключ шел туго, но уверенно. Замок уступил два оборота и сдался. Створка отошла, из нее вылетел застоялый воздух. Чуткий нос разобрал тяжелый душок.

— Вам лучше подождать на лестнице, — сказал Родион, придерживая дверь. — Я зайду первым, осмотрюсь и позову.

— Что там? — сдавленным горлом выдавил Гайдов.

— Пока не знаю. Мне полагается исполнить служебный порядок. Иначе зачем было звать…

Михаил Иванович отступил, вернее, его отшатнуло к соседней двери:

— Только если… Вы уж… Не того… Как-то…

Пояснений не требовалось. Стараясь не раскрывать дверь широко, Родион протиснулся внутрь. Его окатила волна сладковатого смрада вперемешку с дымом отгоревших свечей и острой примесью скипидара. Окно в комнатушке с низким потолком, упиравшимся в скошенную крышу, было наглухо закрыто, сгустив запахи до чрезвычайной степени. Родион закашлялся и постарался не дышать. Самое главное — не упустить мелких деталей, какие могут указать, что здесь произошло.

Не отходя от порога, Родион осмотрел приют художника. Дневного света вполне хватало. Тесная квартирка не могла обходиться дороже пяти рублей в месяц. Да и то дороговато за такое жилье. Жить в ней могла только неприхотливая личность, терпевшая пытку бытом. Вернее — его полным отсутствием. Железная кровать, накрытая солдатским одеялом, приткнулась к дальней стене под окном. Справа от нее помещалось нечто вроде шкафа, а скорее — большой ящик, который приспособили для хранения скромной одежонки. Под ним валялся ком черной материи. Напротив разместился плотный ряд подрамников с натянутыми холстами. Посередине комнаты возвышался мольберт художника, упиравшийся чуть не в потолок. Сразу перед ним — квадратный столик, какой в приличных домах используют под выставку фотографий в рамках, а здесь заставили остатками еды и помятым самоваром. На полу валялись отходы творчества: смятые оловянные тюбики Рэнда, лоскутки в краске, пустые баночки, облезлые кисточки, погнутые гвоздики, опилки, столярные инструменты и прочий невообразимый хлам.

Хозяин скромного жилища был дома. Человек в халате, упавший грудью на стол, скорее всего, был Макаром Николаевичем. Вот только запах, с которым юный чиновник был знаком, не оставлял надежды: младший Гайдов мертв. И давно. Не менее суток. Теплое помещение ускорило неизбежный процесс разложения.

Родион на мгновение выпустил дверную ручку, створка тут же распахнулась…

— Михаил Иванович, я же просил…

Гайдов замер, остекленевшими глазами уставившись на лежащего, и застонал тоненьким, высоким голоском, как птичка, из которой выжимают воздух.

— Прошу вас выйти, мне еще потребуется ваша помощь. А сейчас надо отправить дворника в участок, срочно… Прошу вас, Михаил Иванович. Требуется сделать первичный осмотр места происшествия… Идите уже…

При этих словах большой человек жалобно охнул, покорно развернулся и вышел вон. Оставалось буквально четверть часа до появления чиновника из участка. Это время следовало потратить с толком. Неизвестно, как коллега посмотрит на сыскную полицию, которую не вызывали. Хорошо, если скинет дело, а то может попросить удалиться. Для начала пришлось сделать шаг в сторону. Этого требовала не хитрость, а солидная лужа, расползшаяся из-под стола. Кто-то ее не заметил и оставил скользкий отпечаток мужского ботинка: нога узкая, маленькая. Размера на три меньше ванзаровский лапы.

Обойдя стол по большой дуге, он оказался за спиной трупа. На правом виске рана, размер небольшой, аккуратный. Удар был нанесен чем-то узким, вроде топорика для колки льда. Скорее всего, били сзади, Макар не мог видеть угрозу или защититься. Убийца зашел чуть дальше того места, где сейчас стоял Родион, и нанес удар. Попадание был столь точным, что большой силы не потребовалось.

Ванзаров аккуратно протиснулся между стулом, на котором упокоился Макар, и мольбертом, чтобы осмотреть труп с левого бока. Но других следов насилия не обнаружил. Зато на полу нашелся смазанный след другого ботинка, буквально краешек. С первым его следовало сравнивать при помощи линейки, но и на глазок отчетливо было видно: совсем другой натоптал. Вступил, заметил, что вляпался, и тут же отошел. Как видно, торопился.

Не менее любопытное зрелище предстало на самом столе. Рядом с самоваром торчала керосиновая горелка с обожженной сковородкой, на которой засохла яичница. Несколько кусков черствого хлеба на замызганной тарелке, два бокала, наполненных красным, и бутылка дешевого бессарабского вина завершали странный натюрморт.

В квартиру чуть слышно постучали.

— Господин Ванзаров, разрешите войти…

Все-таки Родион успел раньше и не дал Гайдову вступить в лужу крови. Несчастный дядя успокоился, только в глазах поблескивала влага.

— Извините за вопрос… Это ваш племянник?

Михаил Иванович втянул воздух и тихо ответил:

— Мой… Макарушка… Дорогой мой… Что с тобой наделали, бедный мальчик… Как же они могли…Что же за люди такие, чтоб вот так…

— Посмотрите внимательно: ничего не пропало?.. Нет, оставайтесь на месте… — строго указал Родион, между тем сравнивая след с ботинком Гайдова. И без того ясно: размеры не совпадают. Да и со вторым, скорее всего, нет схожести. Больно нога крупная.

— Чему тут пропадать… — Михаил Иванович прикрыл ладонью глаза. — Сами видите, в каком убожестве пожелал жить… Все ради творчества и картины…

Ванзаров попросил показать тот самый шедевр, который так ждали на выставке. Гайдов встрепенулся, покрутил головой и уставился на пустой мольберт:

— Батюшки! Что же это! Как же я сразу… Так ведь она пропала!

— Почему так решили?

— Да сами не видите разве? — взъярился дядя. — Станок пустой!

— Макар мог снять картину. Может, поискать среди холстов? Склад, что у стены…

— Да вы понимаете, какую чушь городите?! — уже кричал Гайдов. — А еще любитель живописи! Лаку надо просохнуть! Ее трогать нельзя, Макарка окон не открывал, в душегубке сидел, пока слои подсыхали… Все на совесть делал… Мальчик мой…

— Но ведь ко вчерашнему дню она должна была полностью высохнуть…

— Должна! Должна! — передразнил сыщика Гайдов. — Только нет ее! Пусто!

— Переставить Макар никуда не мог?

— Переставить?! Под пол, что ли, запрятать?! Или в шкаф засунуть?! Что же вы за ид… Ох, простите… Не знаю, что говорю…

Не заметив нервного всплеска, всякое бывает в такой ситуации, Родион просил убитого горем дядю подождать во дворе. Тем более на лестнице слышался топот кованых каблуков городового.

Дежурный чиновник Кушкин неторопливо дожил до седьмого десятка и чина коллежского секретаря, мнений иных, чем у начальства, не имел, а способностей — тем более. Службу нес, как полный кувшин: тихо и осторожно. Иных талантов, кроме хорошего почерка для ведения бумаг, не имел, а семью кормить надо. Он безропотно соглашался на воскресные и праздничные дни, за что набавлялось по три рубля к жалованью. На происшествия Кушкин старался не ездить, особенно самостоятельно, в лучшем случае брался вести протокол. Но сегодня, как назло, в участке, кроме него, чиновников не нашлось. Сотрясаясь от внутренней дрожи, Истр Лазаревич прихватил городового и скрепя сердце явился на место преступления.

Полноватый юнец, что нагло заложил пухлые ручки за спину и эдак умничая разглядывал квартирку, Кушкину сразу не понравился. Он хотел было изгнать его, но, узнав, что фигура из сыскной, присмирел. Ванзаров, про которого недобрый слушок докатился уже и до Истра Лазаревича, тут же стал донимать несчастного чиновника умными советами, указывая на следы и улики. Что хуже всего — спрашивать его, Кушкина, мнение. Этого пожилой чиновник боялся как огня. Картина и так предстала удручающая: хладный труп на столе в луже засохшей крови. И тут Кушкин, к своему ужасу, вспомнил, что чиновник, открывающий дело, обязан его и расследовать. То есть оторваться от уютного стола в присутственной части и рыскать по улицам в поисках убийцы. Кошмар наяву — не иначе.

— Что же криминалиста не захватили?

Хоть в голосе юнца и тени издевки не сыскать, Истр Лазаревич решил, что над ним откровенно насмехаются. Потому насупился и заметил:

— А вас, господин Ванзаров, попрошу не командовать тут, значит… Это дело такое, знаете, тут надо с подходом… С пониманием. При чем тут эксперт, когда сами видите, что…

Родион немедленно спросил мнение старшего товарища насчет «что» и заодно орудия убийства. Кушкин, застигнутый врасплох, смекнул, что пора идти к трупу. Это было хуже сибирской каторги или бани в жаркий день.

Наблюдая за коллегой, Ванзаров никак не мог понять, что за странный способ осмотра. Чиновник участка прижал папку к спине, следы и обстановку не рассматривал, а старался находиться от тела как можно дальше. Обойдя его, Кушкин уставился на развороченный висок. Юному сыщику захотелось подбодрить пожилого товарища:

— Как полагаете: удар нанесли заточенным металлическим предметом вроде стилета или каким-то инструментом, например острым концом молотка? Я осмотрел — ничего похожего в комнате не имеется. Вероятно, убийца унес орудие с собой… Как полагаете?

А затем сразу:

— Посмотрите, как интересно: преступник хотел скрыть время своего визита.

— Как же вы это узнали? — испугался Кушкин.

— Жертва села завтракать: самовар плюс яичница. Но на столе — открытая бутылка вина. Вы где-нибудь видели, чтобы ужинали яичницей? Значит, убийца хотел устроить мистификацию: дескать, заходил поздно. Только деталей не учел… Извините… А вы что думаете?

Но и этого мало, опять затараторил:

— Вас, наверно, удивляет, что дверь была на ключ закрыта…

Господин чиновник и думать об этом не желал… И откуда такие прыткие берутся?

— …хотя тут все просто: убийца знал, что запасной ключ лежит за перекладиной. Но если этот факт сложить с вином, к которому еще и бокалы принес, то получается логичный вывод, что он…

Истр Лазаревич вздрогнул, словно очнулся от стоячего обморока, и, недобро глянув на мальчишку, сказал:

— С чего это, господин хороший, вы все говорите про убийцу? Какое же тут убийство?

— То есть как же… — Родион искренно растерялся.

— Что-то путаете, юноша. Какое же тут убийство… — повторил Кушкин и со всей силы толкнул Макара в плечо. Пошатнувшись, труп грохнулся набок, не изменив скрюченной позы. Только голова шлепнулась уцелевшим виском в краешек лужи. — Никакого убийства не было вовсе. А вот самоубийство, несчастный случай то есть, — налицо. Можно протокол составить и тело в больничный морг отправлять.

— Как же он сам себе нанес рану? — спросил Родион из отчаянного упрямства.

Кушкин нагнулся, черпнул ладошкой вязкую жижу и мазанул угол стола. После чего, не торопясь, отер руку огромным платком, бережно сложенным и спрятанным в кармашек.

— Как видите: ударился об острый край. Голова и не выдержала. Так-то вот…

Аккуратно обойдя место несчастного случая, Истр Лазаревич приблизился к Ванзарову так близко, что дыхнул старческим запашком прямо в лицо.

— Тебе, молодой человек, все бегалки да игрушки, а мне два годка до пенсии, — перешел он на шепот. — Так что иди-ка отсюда подобру-поздорову. У себя там, в управлении, в сыщиков играй. А у нас тут все просто и тихо. Не было никакого убийства, понял, милейший? Вот и хорошо… И глазенками меня есть не надо. Не боюсь я тебя, прыщик… Понял?

Что уж тут непонятного: пенсия для полицейского — что свадьба для невесты. Кто же захочет перед таким важным событием вешать на шею сомнительный труп.

Посчитав, что легкая и окончательная победа одержана, Кушкин ободрился, похлопал юношу по плечу и даже простился радушно:

— Сыскной полиции тут делать нечего, не вашего полета происшествие. Мы уж сами справимся… Более не задерживаю, коллега.

Но на всякий случай проследил, чтобы Ванзаров убрался наверняка.

В обычный день весь дом бы знал, что у соседей случилось несчастье, из квартир набежали бы любопытные, собралась толпа, пошли сплетни и пересуды. Но воскресенье устроило по-другому. Во дворе только Данила теребил метлой землю, словно прислушиваясь к музыке, звучащей внутри его. Знакомый запах подсказал Ванзарову, что именно пело в дворнике. Собрав в кулак всю строгость, какой было в избытке после столкновения с Кушкиным, Родион спросил, попадался ли вчера мусор в виде деревянных реек, разломанных, но с полосками льняной ткани или со следами краски. Данила одарил его широкой улыбкой и чистосердечно признался: двор мел как полагается, но, кроме мелкого сора, ничего не попадалось.

— Я за этим строго слежу, любое чудо примечаю! — с гордостью добавил он.

Молодой человек проявил интерес: какие же чудеса случаются в тихом дворе? Оказалось, прошлым вечером Данила мечтал похмелиться, нутро надрывалось. И вот возвращается, значит, к себе в каморку, а у порога глядь, цельная бутылка! Разве не чудо? Чудо. Трудно не согласиться.

Данила настолько проникся к приятному юноше, что немедленно пригласил к себе в дворницкую. Но не так чтоб по-приятельски, до этого не дошло, а вот исполнить важное поручение. Дожидаются там господина чиновника с большим нетерпением.

Стену крохотной норки между подвалом и первым этажом занимало полукруглое окно с разноцветным стеклышком. На раскрытой кровати брошено пальто, из-под которого сиротливо торчал набалдашник трости. Сам Гайдов уселся за ломберным столиком, выброшенным кем-то из жильцов. Перед ним возвышалась бутыль казенной «беленькой», опустевшая наполовину, в чем дворник наверняка помог. Михаил Иванович предложил табурет, придвинул чистый стаканчик и наполнил до краев.

— Что там? — глухо спросил он.

Родион сообщил, что, по мнению полиции, убийство оказалось несчастным случаем, о чем составлен протокол, а в возбуждении дела отказано. Выслушав, Гайдов одни махом опрокинул стопку, даже не крякнул и бережно поставил на место.

— Вот, значит, как бывает. И что же предполагаете делать?

Пришлось сознаться, что расследовать официально закрытое дело юный чиновник бессилен.

Михаил Иванович одобрительно кивнул, не глядя, наполнил стакан и залпом выпил.

— Что ж, нет правды на земле… — заметил он. — Тогда у меня к вам, Родион Георгиевич, будет предложение… Макарку уже не вернуть, но память о нем сохранить могу. Не откажите в любезности принять сердечную просьбу: найдите картину. Она должна появиться на выставке. Только надо успеть до завтрашнего утра. В полдень — официальное открытие выставки. И картина должна быть на своем месте. Тогда Макар будет отмщен. А если найдете его убийцу… Да, самое главное: благодарность моя обедом не ограничится. Сумму назовите любую, ничего не жалко… Только мне как угодно нужно вернуть картину. Согласны?

В этом месте полагалось бы, чтоб Родион яростно хватил водки, жахнул рюмку об пол или проявил иное гусарство, как настоящий сыщик. Но герой наш в этом отношении не удался. Не к месту проявляет сдержанность и благоразумие. Прямо беда с ним. Он только ответил, что не гарантирует, что за оставшуюся часть суток удастся разыскать украденное.

— Можно! — Гайдов коротко стукнул кулаком.

— Благодарю, что верите в мои силы…

— Не в этом дело… То есть это конечно… Но… Да что там: вы же понимаете, что Макара убили из-за нее. Людей, кому это выгодно, — наперечет. Врагов у него не было, с женщинами не путался, в карты не играл. Образец поведения для юноши.

— Полагаете, что причина убийства — зависть?

— А что же еще? У Макара и рубля золотого не водилось, красть нечего. Вся ценность — эта картина. Да и то когда предстанет перед публикой и все поймут, какой гений появился… Ох, нет, какого гения потеряли… А до тех пор это кусок ткани, запачканной краской.

— Кажется, вы упоминали… — Родион запнулся, словно вспоминая, — что картина принадлежит вам.

— Верно, — Михаил Иванович плеснул новую. — У нас с племянником был уговор: я содержу его, пока учится в академии, а за это все, что напишет он в течение следующих трех лет, принадлежит мне. Глупость, конечно, но Макарка сам потребовал… Гордый был сильно…

— Почему его учебу оплачивал дядя? Он что — сирота?

История оказалась поучительной. Брат Михаила Ивановича и отец Макара, Николай Иванович, после раздела отцовского состояния получил кредитую контору. Дело чрезвычайно прибыльное, но требует постоянного присмотра и молодых сил. У него было два сына, погодки. После окончания гимназии старший Макар заявил, что желает заниматься не грязными деньгами, а, напротив, чистым искусством, для чего собирается поступать в Академию художеств. Отец пригрозил, что, если сын не одумается, будет изгнан отовсюду: из дома, завещания, отеческого сердца и списка живых родственников. Угроза была нешуточная, нрав Николая Ивановича крут и бесповоротен.

Макар не отступил от мечты. И тогда его выкинули на улицу в одном пальто. Помощь пришла со стороны дяди. Не общаясь с братом с момента раздела наследства, Михаил Иванович искренно любил племянника и верил в его талант. И готов был с радостью заменить отца: своей семьи и детей у него не было, да и вряд ли будет. А потому Гайдов предложил Макару переехать к нему, жить, ни в чем себе не отказывая и постигая мастерство живописи. Но и тут Макар проявил характер: потребовал заключить джентльменский договор, по которому дядя обеспечивает его самой дешевой квартирой и дает минимум денег, за что получает права на картины. Ни на что другое Макар не соглашался. Потому что считал: сытый художник — это не художник. Искусство и удовольствия несовместимы. Такой вот гордый юноша оказался…

— Сколько Макар успел написать? — спросил Родион, которого тронуло такое благородное упрямство.

— Немного… Если не считать студенческих работ… Это его первая серьезная картина.

— В таком случае… Мне надо знать, что вы делали вчера с утра до вечера.

Михаил Иванович оторвался от рюмки, которую тщательно разглядывал, и удивленно переспросил. Ему повторили вопрос: «Так что же делали?»

Оказалось, накануне была назначена дружеская вечеринка однокашников по коммерческому училищу. Веселье протекало столь бурно, что разъехались в двенадцатом часу дня. Гайдов прибыл домой и лег спать. Проснулся в седьмом часу, выпил чаю, ждал, что племянник заедет, но того не было. Тогда Михаил Иванович отправился в Александринский театр и после него — на поздний ужин. Более — ничего.

— В каком ресторане отмечали?

— В «Пивато», на Большой Морской. Знаете, что такое пирушка старых друзей?

Ванзаров знал, и еще как. Даже незаметно передернулся от нахлынувших воспоминаний. Мальчишник не забывается. Особенно в «Пивато». Ну, не об этом речь…

— У кого был ключ от квартиры? — хладнокровно спросил он.

— Только у Макара…

— Про запасной ключ за косяком двери кто знал?

— Никакого секрета, все знали. Макар дверь-то запирал, чтоб мальчишки соседские не залезли и картину не подпортили. А свои все знали.

— «Свои» — те, кого подозреваете в грехе зависти?

— Больше некого… — Михаил Иванович наконец осилил согревшуюся рюмку.

— Перечислите, кто на подозрении…

— Друзья его по академии. На курсе их так и называли — три мушкетера.

— Мушкетеров было четверо.

— И у них так же: Макар и три друга… Это…

— Завиток и Хохолок…

— Как вы их назвали?

Извинившись, Родион быстро, но метко описал скандаливших господ.

— Вот и вы их знаете… — согласился Гайдов. — Юные, но известные личности: Илья Глазков и Ольгерд Шилкович.

— Кто третий мушкетер с кисточкой и палитрой?

— Коля Софрониди…

— Знаете их адреса?

— Да они все тут. Еще не успели разъехаться. Прямо Монмартр на Гороховой устроили.

— Живут в этом доме? — излишне резко спросил Родион.

— Так вместе и сняли квартиры… Хорошие мальчики, талантливые… Только до Макара им далеко. У них талант ровный, правильный, обычный, что ли, не того масштаба. Вот и мог кто-то позавидовать его будущей славе. Чужая душа — потемки. А у творческих личностей — мрак кромешный.

И тьма в ней великая, хотел добавить Ванзаров, но вместо этого сболтнул:

— Что-то вроде мук Сальери?

— Это уж вам виднее.

— Какие квартиры они снимают?

Оказалось, напротив Макара в похожей комнатушке под чердаком живет Софрониди. Глазков и Шилкович обитают в квартирах этажом ниже, там условия получше. Жертва как бы случайно оказалась в слишком плотном окружении друзей. Ни одного стороннего свидетеля.

— Что же так гениально изобразил ваш племянник в этой картине?

Дядюшка понурился и признался: что написано — не знает, картины не видел вовсе. И даже догадок не имеется. Макар был скрытен до истерики, ни на какие расспросы не отвечал, а саму картину плотно завешивал черной тканью, ничего не разобрать.

— Но хоть какого размера?

По растопыренным рукам можно было судить: внушительно. Не меньше аршина с вершком[10] в ширину и чуть меньше двух аршин[11] в высоту. Как раз под сиротливую дырку на стене подходит. Но такая здоровенная картина — не вазочка. Под пальто не спрячешь и под мышкой не вынесешь. Вещь приметная, особенно на улице.

— Для ведения розыска прав у меня никаких… — начал Родион, — но все, что успею, сделаю. Мало времени, и неизвестно, что искать. Может, какие-то приметы вспомните? Обычно художники пишут эскизы, прежде чем взяться за полотно.

Как ни хотел Гайдов, но помочь оказался бессилен: в этот раз Макар, как нарочно, писал сразу начисто, ни одного наброска не сделал. Он тайком просматривал груду холстов, но там все было знакомо. Михаил Иванович еще раз напомнил, что за благодарностью не постоит. Это предложение было отвергнуто: какие деньги, когда ожидает приз куда более ценный — удовлетворенное любопытство. Что может быть важнее этого в жизни, не так ли?

— И вот еще что… — Михаил Иванович отодвинул рюмку. — Я чуток приплачиваю дворнику, чтобы присматривал за племянником. Хоть за Макаром глупостей не водится, но на всякий случай глаз нужен… О господи, о чем я… У него должно быть все записано… Надеюсь, сами справитесь без моего участия?

Чтобы великий сыщик, никак не меньше, да не совладал с каким-то дворником? Быть такого не может. Вот именно. Другое интересовало: где найти закадычных друзей, если их уже нет на выставке? Не дожидаться же под дверью.

— Кто-нибудь обязательно в «Вене» сидит, на углу Гороховой и Малой Морской. Одного найдете, а там и другие сыщутся… Очень прошу: если что-то узнаете, любую мелочь, да хоть подозрение — сразу дайте мне знать. В любое время дня и ночи… И последняя просьба: сообщите его отцу, я не могу пойти сам, плохо может закончиться… Не сочтите за труд… Вот адрес…

Дворник, ожидавший поблизости уютной каморки, пребывал в счастливой гармонии с миром, людьми и космосом в целом. Все хорошо было в этом мире: осеннее солнышко прыгало зайчиками в окнах, легкий ветерок теребил пыль во дворе, и еще этот милый молодой человек о чем-то так сладко говорит.

Но тут строгий чиновник вытолкнул Данилу из радужного забвения. Дворник улыбнулся во всю пасть, хотел было обнять мальчишку от всего сердца, но все же сдержался. Только руками всплеснул.

— Чем же я могу угодить вам, добрый человек? Чего хотите, просите! — широким жестом предложил он.

Родиону требовалось совсем немного: кто и когда вчера приходил к господину Гайдову-младшему. Что в филерском блокнотике отмечено?

— А чего там смотреть, — обрадовался Данила. — И так все наизусть помню!

— Проявите чудеса вашей памяти.

— Ась?

— Говорю: кто заглядывал?

— Да никто! — И дворник буквально засветился солнышком.

— Что, совсем никого? — без надежды переспросил Родион.

— Нет, никого… Только музыкант приходил.

Ладошка прямо-таки зачесалась, чтобы отвесить дворницкой шее хорошенькую оплеуху. Но бить свидетелей — это не методы полиции. Во всяком случае, не сыскной. Сами понимаете. Только спросил, какой именно музыкант.

— Да кто же его знает! — просиял Данила. — Музыкант и музыкант. Пианины при них не было. Я спросил, он ответил, добрый человек.

— Какой был час?

Данило сообщил: прибыл полпервого, но когда ушел — не знает. Поручено следить за приходящим, а уж сколько гостят — не его дело.

— Как выглядел музыкант?

— Обычно выглядел: мужчина, прилично одетый, вот как вы, только солидный. Обходительный.

— А лицо какое? Особенности? Рост?

— Этого не приметил. А рост… Нет, повыше вас будет…

— Больше никого не было?

— Как есть: ни единой души.

— А вы, любезный, когда заступили вчера на службу?

Легкое облачко нашло на счастливое лицо дворника, но тут же спорхнуло:

— Как полагается: еще семи не пробило — уже у ворот.

Быть может, природная хитрость помогала ему облапошить доверчивых жильцов на гривенник или полтинник, но с сыскной полицией этот фокус не прошел. Родиону подсказывала сама логика. А она заявила: врет, как дворник. Дрыхнул небось Данила до девяти, а то и до десяти. Суббота как-никак.

Покинув художественный дом, Ванзаров замер посреди Гороховой как громом пораженный. В этот страшный миг открылась ему не тайна преступления, а истина куда страшнее. Он вспомнил, что натворил. Перед глазами встала картина: тетка Маша сначала ищет любимого племянника, затем, потеряв терпение, удрученная, возвращается домой. А там… Не хотелось думать, что ждет его при встрече с матушкой, которую никак не миновать. Он и это отлично знал, что ждет. Как назло — опять грех теткозабывательства. И ведь не поверит она, что все вышло случайно.

Отчаяние потерянных обедов придало силу. До сего момента он еще подумывал, не наплевать ли на любопытство, то есть попросту отправиться отдыхать, а не заниматься глупыми поисками. В самом деле: государственный чиновник, неприлично бегать по частным поручениям. Но забытая тетка сожгла мосты. Обедов теперь не видать, головомойка — обеспечена. Так почему не взять реванш на убийце? Победить этаким легким дуновением гения. А? Отчего бы не попробовать!..

Как порой извилисты пути к истине.

Исполненный решимости, Ванзаров отправился в «Вену», благо пешком идти всего два квартала. А по дороге вступил в словесную перепалку с логикой. Родион сложил цепочку: важно понять не кто убил, а куда делась картина. Найти картину — это понять, кто убил. Такой вот кульбит. А перед этим другая задачка: картина немаленькая, как же ее из дома вынесли?

Есть два способа: вырезать холст или утащить целиком. Но пустого подрамника нигде не обнаружено. Значит, вор вынес картину целой. Как это ему удалось? По пустой улицы некто тащит огромный плоский предмет… Даже если прохожие не обратят внимания, городовой-то уж точно запомнит. Неужели убийца пойдет на такой риск? И все ради того, чтобы картину не увидела публика? Бред какой-то! На этом спор благополучно зашел в тупик. А что вы хотели: вот так все сразу и узнать? Нет уж, не дождетесь…

Торопящегося юношу снова приметил городовой Брусникин. А особенно то, что спутник его куда-то подевался. Городовой ничего не подумал на этот счет. Да и что тут думать: идет по своим делам человек. Порядка не нарушает. Только отчего же лицо мальчишки так знакомо? Уж не из розыскного ли листка преступников, а то и революционеров? Бежать за ним было лень, но Брусникин решил: если субъект еще раз появится, задержит для выяснения личности. Нечего по воскресеньям туда-сюда мелькать.

Среди ресторанов и прочих культурных заведений «Вена» была знаменита не кухней, а гениями, каких водилось здесь больше тараканов. Дешевую водку под разнообразную закуску потребляли гении от литературы, театра, музыки и живописи, куда ж без нее. Но гении все больше непризнанные. Как только гений становился известным, в «Вену» уже старался не заглядывать. Где ему, начинающему, наливали в долг и вообще кормили почти задарма. Такая черная неблагодарность. Гении, что с них взять.

Несколько гениев горласто демонстрировали таланты. Некто в драном пиджачке декламировал стихи перед приятелями, не разбиравшими и полслова, другой доказывал мирному соседу, что изобрел новые формы искусства, а третий ржал во все горло над собственной шуткой. Над богемой вились густые облака табачного дыма, сновали официанты с подносами.

Только в дальнем углу зала некий юноша сидел в одиночестве перед графинчиком и разнообразной закуской, уперев печальный взгляд в полную рюмку, так что замечательный хохолок его опустился месяцем. Кажется, не замечал он окружавшего разгула, целиком уйдя в раздумья. Перед ним возникло нечто большое, заслонив уличный свет. Гений пожелал выразить недовольство, но обнаружил молодого человека добродушного вида и приятной наружности. К тому же неизвестный улыбался подобострастно.

— Имею честь видеть господина Глазкова? — спросил он.

Голосок был столь бархатен, а манеры столь мягки, что Илья невольно поддался теплому обаянию и ответил согласием.

— О, какая удача! — совсем обрадовался милый господин. — Знаете, я только что с выставки, так ваши творения сразили наповал. Буквально убили меня! Как приятно видеть истинный талант вблизи.

К таким комплиментам Илюша был не готов, хотя втайне был уверен, что так оно и есть. Но чтоб услыхать от первого встречного — любое сердце не выдержит, не то что художника. К тому же господин не думал уходить, и во всей позе его была немая мольба. Конечно, после таких комплиментов Илья пригласил незнакомца присесть и разделить легкую трапезу. Для чего придвинул гостю пустую рюмку. Но очаровательный господин мягко отказался. Ему и так приятно насладиться беседой с настоящим светочем живописи. Вот так прямо и рубанул с плеча.

Настроение Илюши резко поползло вверх, хохолок восстал. Ему захотелось узнать еще что-нибудь такое-эдакое о себе родимом. Господин не пожалел стараний. Расписал достоинства Глазкова обстоятельно и с жаром.

— Ох, что же я! Вам же привет велено передать!

— Благодарю. От кого же? — ответил Илюша светской улыбкой.

— Друг ваш, Гайдов…

— Кт… кха-кха…кто? — голосок юного гения дал петуха.

— Макар Николаевич, сосед сверху, — твердо повторил неизвестный. И хоть улыбался по-прежнему, но Илье показалось, что во всем облике произошла внезапная перемена. Появилось нечто твердое, жесткое и даже… страшное. Как это случилось, художник понять не мог, но сообразил: совсем не милый душка перед ним, совсем не тюфяк, а некто опасный, как приставленный к виску ствол. Стало нечем дышать. А господин, уперев в Илью немигающий взгляд, продолжал: — Я вот прямо от него, так мило поболтали. Велел низко вам кланяться.

Илюша вытаращил глаза.

— Как кланяться?

— Низко, — повторил господин так просто, что спину юного таланта прошиб холодок. — А вы как думали?.. Все, нет Макара? Ошиблись, милейший… Нет, господин Глазков, убивать человека надо умеючи. Человека убить трудно, живуч и крепок. Думали, раз ударили, кровь пошла — так и все? Ошибся, дружок. Об этом будет время поразмышлять на каторге. Таких, как вы, с нежным хохолком, там очень даже… любят.

— Да что… кто… такой?!

— Сыскная полиция, чиновник для расследования тяжких убийств Ванзаров… И совершать необдуманный побег, Глазков, не надо. Ресторан окружен филерами в штатском. Все, попался.

— Я… я… не… — пролепетал Илюша. Но слезы брызнули сами собой, и, упав на руки, он разрыдался отчаянно и беспомощно.

Родион терпеливо ждал, мучаясь от ароматного букета закусок. Были тут и огурчики, и грибочки… Ой, да не об этом речь же, в самом деле.

Подняв зареванное лицо, Глазков явил столь душераздирающую картину, что жуткому чиновнику полиции пришлось сурово нахмуриться. Чтобы не поддаться жалости. Все-таки у него это слабое место. Родион строго потребовал рассказывать все как было. Быстро и четко.

— Я… я… — задохнулся Хохолок.

— Понятно, что вы. Постучали в дверь с вином и бокалами. Сколько было на часах?

— В…в…во…восемь… Макар просил разбудить, хотел, чтоб вместе на развес картин пошли… А вина у меня, господин полицейский, не было.

— Далее…

— Макар из-за двери крикнул, что встал уже, но хочет что-то подправить, его не ждать, просил передать, что будет позже.

— Но вы настаивали, чтоб он открыл.

— Зачем же… Взрослый человек, сам знает, что делает. Я в Общество пошел картину относить.

— Об этом полиции уже известно. Когда вернулись?

— Примерно в половине десятого… Макар так и не появился. Ну, я и решил проверить, может, заснул, с ним бывало… Стучу, он — молчок. Тут меня бес дернул, думаю: загляну, вдруг картина еще на месте… Достал ключ… Он…

— Нам известно, где его держал Гайдов. Открыли дверь, зашли. И что же?

— Макар лежит на столе и точно спит. Я ему говорю: ты чего развалился? А он не отвечает. Подошел и вижу… у него на виске… а на полу… Ой, нет сил вспоминать! — Глазков закрыл ладонями лицо. Ну прямо как барышня, честное слово.

— Картину как вынесли? — безжалостно спросил Родион.

Съехав ладошками, будто утерся, Глазков прошептал:

— Не было ее! Мольберт пустой стоял!

— Испугались, но заметили пропажу? Как странно.

— Да как же не заметить… Сколько ходил, пытался разузнать, взглянуть хоть одним глазком, так нет… Макар ее черным завешивал, а тут — пустота. Невольно взгляд упал…

— И как же поступили?

— Кое-как выбрался на лестницу, вроде полицию надо вызвать. А как вызвать, если на меня сразу подумают: я ведь в лужу крови заступил. Что тут делать? Дверь запер и ключ на место положил. По лестнице сбежал, заставил себя по двору медленно пройти, чтобы никто не подумал, а уж потом сюда и до вечера не вылезал… Честное слово, господин полицейский, чистая правда!

Илюша смотрел на грозного стража закона со страхом и надеждой. Даже хохолок как-то по-своему пытался помочь хозяину.

— Вы, конечно, ловко историю сплели, но… — Ванзаров выдержал паузу, становившуюся с каждой секундой все более угрожающей, — есть свидетель, который все видел. И в убийстве обвинял вас. Причем публично.

— Откуда вы…

— Полиции все известно. Чем же Шилкович вам угрожал?

— Не угрожал! Считал, что из-за меня с Макаром что-то случилось, раз его нет… Такая глупость. Сам небось это и натворил. Друг назывался, а таланту Макарки завидовал страшно, до слез… Вот и выдумал чушь, чтоб на меня свалить.

— Шилкович — ваш сосед. Не слышали, когда он выходил утром?

— В ссоре мы были до того… Так, ерунда, но я принципиально не разговаривал с Ольгердом… А тут он как с цепи сорвался: подбежал, говорит — это из-за тебя картины нет, что натворил с Макаром? Ну, я, конечно, спуску не дал…

— То есть он знал, что с Гайдовым что-то случилось.

— Именно так. А я тут ни при чем… Уж так вышло.

— Где найти Шилковича?

— Что его искать… — Илья испустил тяжкий вздох. — Сидит в соседнем зале… Между нами теперь все кончено… Позвольте!.. Так что же я забыл?.. Макар жив?! Скажите же, что с ним?!

Грозный чиновник мольбу пропустил мимо ушей и потребовал от художника не отходить от графинчика до вечера под страхом немедленного ареста филерами, которые засели в засаде, буквально обложив «Вену» кольцом. И, не простившись, отправился в соседний зал.

Атмосфера здесь мало отличалась. Только все больше пели. Наверно, музыкальные гении слетелись. Отчего и дымили поменьше. Одинокий живописец с завитком на лбу боролся с графинчиком, как и его хохолковый друг. Тихо подойдя сзади, Ванзаров гаркнул:

— Ольгерд?!!

Юный талант подпрыгнул и окатил водкой скатерть. Пока переполох не унялся, Родион уселся как можно ближе и молча уставился на художника. Трудно человеку, когда посреди одинокого запоя врываются вот так без спросу. Прямо нити души рвутся в клочья. Шилкович же таращился на него, зажав пустую рюмку в онемевших пальцах.

— Что… кто…зачем… — проговорил он.

— Сыскная полиция, особый отдел, — мрачно пояснил Ванзаров. — Хотите узнать, зачем вас нашли, или сами расскажете?

Завиток не нашелся, что ответить. Ему помогли:

— Отмалчиваться бесполезно. Вы подозреваетесь в убийстве вашего друга, Макара Николаевича Гайдова. Совершено вчера утром между девятым и десятым часом… Что, господин Шилкович, убивать легко, а жить с этим — непросто?

— Да что вы такое говорите…

— Я говорю, что вчера утром после восьми утра вы постучались к Гайдову. Пришли с вином и бокалами, дескать, отметить будущий успех. Он вам открыл, но пить не стал. Попросили картину показать, Макар отказался. Как ни уговаривали, он стоял на своем. Слово за слово — у вас взыграли нервишки. Схватили, что попало под руку, и ударили друга в висок. Когда обнаружили, что Гайдов мертв, сорвали картину и спрятали у себя на квартире. Где мы ее вскоре и обнаружим. А уходя, закрыли дверь ключом, что над дверью хранился. Только не заметили, как попали ботиночком в лужу крови. Ножка у вас тонкая, с другой не спутаешь. След как раз подходит… Так ведь было?

— Нет, не так! — в свой черед крикнул Завиток.

— Поправьте, если ошибаюсь.

— Я действительно пришел к нему примерно в четверть девятого. Он с вечера просил заглянуть, боялся проспать развеску. Макар дверь не отпер, ответил, что уже проснулся, скоро сам доберется. Я и пошел в Общество. И вина никакого не было!

— Когда вернулись?

— Быстро. Туда и обратно. Наверно, и девяти не было… По дороге Макара не встретил, хоть деваться ему некуда. Тогда я решил поторопить его, может, лег вздремнуть. Он странный, всякое выкидывал… Стучу, никто не отзывается…

— Продолжу… — предложил Родион. — Захотелось хоть одним глазком на полотно взглянуть. Любопытство задушило. Взяли ключ с перекладины, открыли… Продолжайте…

Слегка дрогнувшей рукой Шилкович наполнил рюмку, выпил и занюхал кулачком, как делает большинство мужского населения империи. Тех самых мужиков, что пашут, сеют и жнут, а картин не пишут. Куда только богемность делась.

— За порог зашел, смотрю: Макар на столе привалился. Как-то странно, скособочился. Позвал… Голоса не подает. Подхожу ближе, а у него из виска кровища хлещет… И не дышит… Я из квартиры выскочил, дверь запер, ключ — на место и пошел по городу гулять. До ночи бродил, не мог успокоиться…

— Следовало вызвать полицию.

— Страшно стало. Оправдываться потребуют. Еще ботинок запачкал, еле платком оттер. Тут выставка на носу, начнутся расспросы, подозрения, вот как сейчас! — взвизгнул Завиток. Жалобно и отчаянно.

— Что же картина?

— Что — картина? — не понял юноша, подливая в рюмку. Надо же, пьет — и не пьянеет. Комплекция хрупкая, а хоть бы что. Вот бы такому обучиться. Крайне полезное умение для сыщика.

— Как с ней поступили? — пояснил Родион.

— Что можно делать с пустым местом! Драпировка скинута, мольберт голый.

— И вы сразу решили, что это дело рук господина Глазкова.

Ольгерд залил рюмку в глотку, хлопнул об стол и спросил:

— А что тут можно подумать?

— Например, господин Софрониди. Живет напротив — ему сподручней.

— Может, и Колька, — согласился верный друг. — Только Илюшенька — подлец отменный. За рубль кого хочешь продаст. Все переживал, сколько Макар денег за картину загребет, все завидовал богатству его дядьки. Больше некому…

— Когда спускались, на лестнице кого-то встретили?

— Не было никого. Рано ведь…

— Во дворе наверняка кто-нибудь был.

— Вот и нет: пусто. И ворота отперты…

— Объясните, господин Шилкович, зачем Глазкову картина? — резко повернул Ванзаров. — Допустим, он украл и убил. Что дальше? Что с ней делать? Вы бы как поступили?

Завиток поморщился:

— Не знаю… Продал бы…

— Выдав за свою?

— А что такого? Подождал бы лет пяток, пока все забудется, и неплохо заработал. Гайдов писать умеет.

— Какой там сюжет? — невзначай спросил Родион.

— Если б знать! Макарка, гад, секретничал, закрывал ее, как невесту… Никто не знал… Водку будете?

Отвергнув соблазн, чиновник полиции потребовал от Завитка оставаться на месте до глубокого вечера или пока сам за ним не явится и с большим удовольствием покинул ресторан. Богемная атмосфера стала уж больно удушлива.

На улице за него взялась логика. И стала нашептывать: «Если поверить словам этих скользких личностей, что получается?» Получается, что убийце оставалось чуть больше получаса, чтобы провернуть все дело, ответил ей Родион. При этом не попасться на глаза и вынести картину. «Как такое возможно? — опять спросила логика. — Вор и убийца — разные профессии, разве нет?» Родион согласился. Но ей было мало: «А если один из них врет?» А если оба? — возразил Родион. На этом спор благополучно зашел в тупик. И тут в разгоряченную голову Родиона пришла идея, которая требовала немедленной проверки.

Городовой Брусникин заметил подозрительную личность издалека. В этот раз юнец двигался не сворачивая и как будто прямо на него. Ну, точно — террорист. Сейчас выхватит бомбу — и нет младшего городового, останутся ошметки шинели и благодарность начальства. Изготовившись к худшему, Брусникин расстегнул кобуру и тронул рукоять револьвер. Чтоб при малейшем движении…

Юноша торопился, но руками размахивал, а не прятал их по карманам. Не дойдя пяти шагов, улыбнулся совсем просто, почти по-детски и громко спросил:

— Городовой, вы вчера утром на этом посту находились?

Такой вопрос от террориста служивый не ожидал и промолчал сурово. Все еще сжимая оружие.

— Ой, извините! Позвольте представиться: Ванзаров, от сыскной полиции… Здравствуйте… — И мальчишка протянул руку.

И тут Брусникин вспомнил. Его приятель, старший городовой Самсон Семенов, как-то украдкой показывал новичка и отзывался о нем в самых лестных выражениях. Причем величал «отменным человеком» — не меньше! И это Семенов, от которого слова доброго не дождешься о своем брате-городовом, не то что о чиновнике. Осознав роковую ошибку, Брусникин отменно козырнул, а потом с чувством пожал теплую и упругую ладошку. И доложил: который день на одном месте.

— Примерно с восьми до половины десятого не замечали каких-нибудь господ с большими прямоугольными предметами?

— Так точно, было. Целых три штуки. Несли что-то большое и плоское. Я уж собрался проверить, но, гляжу, заворачивают в Общество художников. Ну, все понятно — маляры. С той стороны Гороховой являлись. А что, надо было задержать?

— Нет, правильно поступили… Спасибо, вы мне очень помогли! — сказал Родион и рысцой отправился к дому на Большой Морской улице.

А Брусникин остался от встречи в самых приятных впечатлениях. Прав Семенов: славный малый, хоть начальник, а человек!

Павел Наумович Музыкантский так давно вращался в мире прекрасного, что прекрасно усвоил: успех выставки определяет не качество картин, не толпа посетителей, не помпезность зала, а рецензии в вечерних и особенно утренних газетах. Что репортеры отпишут, с тем публика и согласится. Свое мнение иметь тяжело и хлопотно, а вот пристроиться к чужому — очень приятно.

Главный человек на вернисаже не художник, а журналист. Его следует встретить, приласкать, угостить, а там, глядишь, и сил на картины не останется. А раз так — писать придется только похвалы и дифирамбы. Чтобы критиковать, это же думать надо. А репортеры тоже люди, и ничто человеческое им не чуждо. Ленивы и любят шампанское. Главное, чтоб имена его подопечных не перепутали. Пускай часть картин уже продана, но ведь это начало! Ведь художник — та же дойная корова. Чем известнее коровушка, тем молочко ее слаще, то есть дороже. Потому господин устроитель тщательно подсчитывал количество бутылок для фуршета, в который раз проверяя список приглашенных, чтобы не забыть нужного щелкопера.

От приятного занятия его оторвали грубо и громко. Молодой человек полноватой наружности, слегка запыхавшись, кашлянул так, словно в пустом зале взорвали бомбу. Музыкантский вздрогнул и вопросительно приподнял брови: дескать, в чем дело, любезный? Кажется, тот самый мальчишка, что утром по залу болтался.

— Вы вчера картины для развеса до которого часа принимали?

Вопрос был столь безумен и задан так нагло, что Павел Наумович не смог ответить как следует: «вам какое дело?», а растерянно пробормотал:

— До десятого часа… У нас с этим строго. Опоздания не допускаются. А…

— А сколько картин каждый участник выставки приносил?

— По одной, разумеется. Но…

— Но вы лично у каждого принимали?

— Как же иначе!

— В чем… В чем картины приносили?

— В чехлах… Позвольте! — Устроителю надоело, что какой-то юнец играет им, как мячиком. Всему надо меру знать. Пусть был сбит с толку, но теперь поставит нахала на место. — Что вам здесь надо? Кто вы такой? И что за допрос?

Быстро и кратко Павел Наумович получил ответы на всё сразу. Всякий смекнет: накануне открытия выставки сыскная полиция — не лучший гость. А потому Музыкантский сразу стал крайне любезен и целиком предоставил себя для любых услуг. В хорошем смысле.

— Постарайтесь вспомнить: не было у кого-то еще одной картины в чехле?

Мальчишка буравил взглядом столь дерзко и вид имел столь решительный, что Музыкантский не на шутку забеспокоился.

— Нет, нет, исключено, — заверил он и постарался вложить всю честность, что еще осталась в его коммерческой душонке.

— Можем предположить, что не заметили второй картины… Не спорьте, можем… Очень хорошо… В Обществе художников должен быть запас картин для всяких выставок и тому подобное. Где этот склад?

Павел Наумович давно не слышал, чтобы о живописи говорили, словно о мешках картошки, совсем загрустил и признался: «склад» есть, но к нему отношения не имеет. Да и находится в подвале под замком. Ключ — у председателя Общества. Просто так не войти. Да и кто бы рискнул: сунешься без разрешения, поймают смотрители — чего доброго, выгонят с позором навсегда. Ответ, кажется, устроил господина из полиции, но удавку он не отпустил:

— Значит, молодых художников в строгости держите…

— По-другому с творческими личностями нельзя, — Музыкантский сдобрил ответ улыбочкой, но усилия пропали зря. Гость не реагировал.

— В таком случае чем объяснить ваше особое внимание к персоне Макара Гайдова?

— Отчего же особое, как со всеми, наравне…

— Кому еще из молодых талантов простилось бы опоздание на развес? И не только простилось, но сам господин Музыкантский счел своим долгом навестить Гайдова на дому. Чем объяснить такое участие?

Павел Наумович все-таки сдержался, чтобы не показать окончательной растерянности:

— Откуда вы…

— Наша империя — исключительно полицейское государство. Обо всех все известно. Для чего вы навещали Макара?

— Но ведь… Его картина… Некоторым образом гвоздь вернисажа…

— Гвоздь? Что же на ней изображено?

— Как бы вам сказать… — Музыкантский подыскивал слова очень тщательно. — Есть обстоятельства… Некоторые… Которые… В общем…

— Не трудитесь, я помогу, — обрадовал Родион. — Беспокоились не потому, что без этой картины выставка пропадет. Причина в другом: за Макара было замолвлено, а вернее, занесено очень веское «словечко». Подозреваю, что сама выставка задумана под него.

— Вы ошибаетесь, — голос устроителя совсем упал. Уже не пытался защищаться, так, вяло отмахнулся.

Ванзаров гнул свое:

— Все логично. Полотну, которого никто не видел, предоставляют лучшее место: на той стене одни мелкие картинки висят, неизбежно будет выделяться. И свет на него лучше всех падает. И ради чего вы — знаменитый антрепренер, или как у вас называется, — отправились на Гороховую к безвестному мальчишке? Чувствуется влиятельная рука…

— Если намекаете…

— Нет, не намекаю. Утверждаю: Михаил Иванович слишком любит своего племянника.

Силы окончательно оставили Павла Наумовича:

— Господин Гайдов — фигура известная в художественных кругах. У него отличая коллекция. Тонкий ценитель и верный глаз. Если покупает чью-то картину, значит, цена пойдет вверх. Умеет угадывать таланты. Сам в юности начинал писать, но вовремя понял, что его призвание в ином… Столько сил в племянника вложил. Ни для кого не секрет, что Макару уготована блестящая карьера. Вот мальчик и стал дурить рано. Строит из себя гения-затворника. Форменное безобразие: уже вечер, а его картины нет. Где его холера носит?

— Разве не знаете…

— Что я должен еще знать?

— Макар убит, — сказал Родион.

Музыкантский изумленно охнул и спросил глупейшим образом:

— Как?!

— Если вам интересен способ убийства…

— Простите… Я не то хотел сказать… Боже мой, какой удар…

— Именно ударом в висок. Могу я узнать, что вы делали в его квартире?

— Но я не входил!

— Знали про ключ и не вошли? Довольно необычно.

— Какой ключ?! Постучал, никто не отозвался, пробовал дверь — заперта. Что еще делать? Я отправился к Гайдову. Кухарка сказала, что хозяин в полдень вернулся с гулянки, спит мертвым сном, будить бесполезно. С тем уехал. Ждал, что сегодня Макар появится. Вместо него Михаил Иванович приезжает — и сразу с претензиями: это что такое, где картина и тому подобное. А я тут при чем?

— Еще как «при чем».

— Как вас понимать, молодой человек?

— Простой вопрос: кому выгодна смерть Макара Николаевича?

Павла Наумовича поразила немота.

— Только вам, — ответил за него Ванзаров.

— Это шутка?

— Только логика. Смерть молодого талантливого художника, от которого осталась одна картина, — большой коммерческий проект. Живой он нужен только дяде. А мертвый становится легендой. Цена взлетит до небес. На одних студенческих эскизах можно состояние сколотить.

Музыкантский хотел возразить яростно, но что-то остановило, он задумался.

— А ведь в чем-то вы правы, — проговорил тихо. — Если, скажем, Леон Данонкин напишет завтра сенсационный материал, что-то вроде «Гений ушел во цвете лет!», как он умеет завернуть и преподнести… Да потом еще парочка статеек выйдет… Такое может начаться… Что за блестящая идея! Благодарю…

— Не за что, — Родион стряхнул невидимую пылинку, словно отказывался от подобной чести. — Только этот план имеет шанс лопнуть, как мыльный пузырь.

— О! Вы не знаете наших репортеров. Им только палец покажи — откусят всю руку. Падки на сенсацию, как мухи на мед.

— Сенсации не будет. Картина пропала…

— Нет! — вскричал Павел Наумович.

— Остался пустой мольберт и выжатые тюбики…

Ценитель живописи загрустил столь глубоко, что с него хоть образ Вселенской Обреченности рисуй:

— Все… Это конец… Что я скажу прессе… Что скажет Данонкин! Он меня живьем съест, и шампанское не поможет. Я ведь ему сенсацию обещал…

— Могу дать совет, — скромно заметил Ванзаров.

— Только советов от полиции не хватало!.. Что же делать?!

— Как хотите, вам решать.

— Да не мучьте же, наконец!.. Говорите, юноша!

— Не открывайте выставку, пока я картину не верну… Извините…

Господина Музыкантского оставили в пустом зале и в полном смятении чувств. Буквально довели до исступления столь влиятельную в живописи фигуру, бросая от ненависти к надежде. Такое упражнение неплохо сбивает спесь.

А вот городовой Брусникин по-простому обрадовался, заметив опять спешащего юношу. Честь ему отдал не формально, а душевно, со значеньицем. В ответ получил приветливое помахивание. Городовой поразился: какой малец работящий! На дворе воскресенье, а он носится по улицам, словно больше всех надо. Видно, хороший человек. Есть еще такие люди в полиции. У постового даже настроение поднялось.

На душе же хорошего человека было мрачно и пасмурно. Предстоящая обязанность, от которой нельзя отказаться, висла тяжким грузом. Велика вероятность, что пожилой отец, проклявший непутевого сына, встретит печальную новость совсем неравнодушно. И как выйдет и чем все закончится — логика предсказать не могла. Неизвестность всегда мучительна. Словно мозоль на сердце. Однако помогла случайность — мачеха логики, подстроила не так уж плохо: в гостиной Ванзанова принял молодой господин в строгом костюме. Не надо быть великим сыщиком, чтобы в фамильных чертах узнать младшего брата. Назвавшись, Ванзаров сказал, что ему необходимо срочно переговорить с Гайдовым-старшим.

— Что-то с Макаром? — сразу спросил Сергей Николаевич.

— Отчего так решили?

— Не могу представить, какой у полиции может быть разговор к моему отцу… Что брат натворил?

Скрываться было ни к чему. Родион сказал то, что должен был: правду, без лишних подробностей. Младший брат принял удар на редкость спокойно.

— Пройдемте ко мне, — сказал он, распахивая дверь. — Отцу сразу докладывать не стоит. Это может оказаться для него ударом.

Чиновник полиции не возражал. Его провели по длинному коридору в кабинет, который выходил еще одной дверью в гостиную. Сергей очень тихо затворил створки и предложил Ванзарову присесть на диванчик, впритык стоящий к письменному столу. Строгие ряды книг, порядок на столе, как у делового человека, и при этом все стены завешаны картинами. От красок рябило в глазах. Среди работ серьезных мешались ученические. Пейзажи теснили карандашные эскизы геометрических фигур, а те подпирали портреты собак и лошадей. Никакой системы в этой коллекции не было. Казалось, вешали, где оставалось свободное место и что попадало под руку. На разумно подобранную коллекцию не похоже. А вот на тайную страсть, которая не нашла другого выхода, — даже очень.

— Как это случилось?

Сергей Николаевич понизил голос, словно отец мог подслушать. Но выглядел образцово невозмутимо.

— Макар Николаевич умер в своей мастерской, — аккуратно ответил Родион.

— Его кто-то… ему кто-то… — младший брат никак не мог произнести вслух неприятное слово, словно боялся запачкаться.

— Хотите спросить: не убили ли вашего брата?

Гайдов благодарно кивнул.

— У вас были подозрения, что такое могло случиться?

— Какие подозрения? — Сергей Николаевич явно не ожидал такого оборота. — Обычной смертью полиция не занимается. Тем более сыскная.

Справедливую мысль Ванзаров оспаривать не стал.

— Вы очень поможете расследованию, если укажете, кто ненавидел вашего брата настолько, что пошел на преступление.

— Желать смерти Макару?! Да ведь он жил одной живописью. Из норы своей неделями не вылезал. Это такой абсурд, что… Постойте… Уж не на меня ли намекаете?

Поразительно догадливый юноша. А еще ровесник.

— В таком случае должен пояснить: после того как отец выгнал Макара, он переписал завещание, и теперь все достается мне, — четко доложил Сергей Николаевич. — Так что логичнее ему желать моей смерти. И было бы большой глупостью предположить, что отец решил с ним покончить.

Юноша буквально угадывает ход мыслей. Какой толковый хозяин финансовой конторы растет. Явно капитал сколотит и внукам передаст. Не то что голодранец-художник.

— Здесь есть картины Макара? — спросил Ванзаров.

Ему указали на маленькое полотно ближе к потолку. Что-то смутное из древнеримской жизни, в тогах и возлежаниях у фонтана. Даже Родион не мог узнать сюжет. Пачкотня, да и только. Как угадать в ней будущего гения, только дядюшке известно.

— Отец знает, что вы поддерживали отношения с братом?

— Если и знает, то никогда виду не покажет, — ответил Сергей Николаевич. — К счастью, вы не знакомы с его характером.

— А дядюшка одобряет ваши встречи?

— У дяди Миши один любимчик.

Промелькнуло что-то такое трудно уловимое, словно затаенная детская обида воспитанного в строгости ребенка, у которого было все, кроме родительской ласки.

— Странно, что вы не общаетесь с Михаилом Ивановичем.

— Это почему же? — удивился Гайдов-младший.

— У вас общая страсть: живопись. Если Макар отдал ей свою жизнь, то вы поступили более разумно. Но темы для разговоров с дядюшкой наверняка остались.

Брат покойного гения только оправил пиджак:

— Не могу понять, откуда узнали, что я хотел заниматься живописью… Но вы правы. Все, что ни делается, — к лучшему. Из меня вышел бы посредственный художник, таких много. Не то что Макарка… Только разговаривать с дядюшкой нам не о чем. Он в свое время тоже хотел поступить в академию, дед об него чуть палку не обломал. Прямо родовое проклятье. Дядя нашел отдушину в коллекции. Кроме собирательства, его мало что трогает и интересует. Ну и Макар, конечно. Был у него вместо сына…

— Вы видели картину, которую Макар писал к выставке?

— Нет. Макар упрямился, наотрез отказывался показывать.

— Вчера утром к нему во сколько заехали? — спросил Родион с невозмутимым видом.

Сергей Николаевич как будто взвешивал, проверяют его или знают наверняка. И наконец сдался:

— Около половины десятого. Сказал отцу, что пораньше загляну в контору, ну и завернул на Гороховую.

— И что же там обнаружили?

— Макар уже ушел.

— Это вам дворник сказал?

— Постучал — никто не открыл. Что странного?

— Но искушение заглянуть было сильнее, и вы вошли.

— Ничего подобного.

— Ключ над дверью, кругом тишина, хочется взглянуть на картину, вдруг Макар ушел и оставил ее. Понятные чувства.

— На чужую собственность я не посягну, даже если она принадлежит моему брату, — твердо ответил Сергей Николаевич. — Простите, но мое время вышло. Еще предстоит разговор с отцом.

Ванзаров понял намек и не стал задерживать хозяина. Только спросил:

— С имуществом Макара как поступите?

Гайдов отмахнулся:

— Чего возиться. Если дяде Мише надо, пусть все забирает. Картина и так ему достанется, он ее ни за что не отдаст. Остальному мусору дорога на помойку.

Кажется, переживания о брате на этом были исчерпаны. Не простившись, Сергей Николаевич тихонько затворил дверь. Оставалось только поймать извозчика и вернуться на Гороховую.

Что подумал дворник при новом появлении Ванзарова, осталось целиком неизвестно. А спросить его, отчего о визите Гайдова-младшего в его наблюдениях не нашлось места, не представлялось возможным. Обняв метелку, Данила общался с космосом. Сами понимаете, дело-то под вечер…

Взбежав по крутой лестнице, Родион приложил ухо к облезлой двери, прислушался и, убедившись наверняка, затарабанил. В квартире притихли. Тогда он во все горло сообщил о приходе полиции и потребовал отпирать немедленно, иначе дверь взломают. И хоть он был один, угроза во множественном числе подействовала. Замочек пискнул, раскрывая щелочку. По-хозяйски отворив, Ванзаров шагнул и чуть не снес фигуру в одних подштанниках.

Не в пример друзьям, Коля Софрониди не имел завитков или хохолков. Отсутствие изящных локонов природа и греческие предки восполнили непомерным ростом с выдающейся худобой. Над Ванзаровым он завис, как засохшая осина, в тени которой можно отдохнуть. Лицо его не годилось для богемы, а подошло бы рыбаку или плотнику, что служило причиной вечных насмешек. Циклопический нос чуть не касался верхней губы, казалось, будто Коля все время дует себе под нос. Уж такой привлекательный нос, не обойтись одним словом. В глазах его гречески-черных застыл даже не испуг, а паника. Единственный полицейский множился до того, что разросся до легиона.

— А-а-а? — издал Коля человекоподобный звук.

Осмотрев раскрытые чемоданы и комки одежды, словно обыск прошел, Родион многозначительно нахмурился:

— Так-так, господин Софрониди. В дорогу собираетесь. Или вернее — в побег. Далеко путь держите?

В ответ промычали что-то невнятное.

— Я и сам вижу: хотите скрыться. Чтобы и следов не нашли. Это глупо. Полиция везде сыщет, куда бы ни сбежали. Как хотели исчезнуть: на пароходе, поездом или так, на попутной телеге? Ничего из этого не выйдет. Не подумали, что везде или жандармы, или полиция. С такой приметной внешностью скрыться невозможно. Любой филер опознает. Это конец, Софрониди. Отбегались, теперь сознавайтесь.

Коля зашатался, как подрубленное деревце, и сел прямо на пол, вытянув голые пятки, а голову обхватив, как спелый арбуз. И все равно несильно уменьшился.

— О-о-ох, — раздался краткий, но жалобный стон.

Пока хозяин пребывал в глубоком нокауте, страшный гость внимательно осмотрел квартиру. Берлога художника не сильно отличалась от жилища Гайдова. Такое же окно, минимум мебели, чудовищный беспорядок из предметов живописи и прочего хлама. Только на станке-мольберте стояла картина из морской жизни.

— Вот что, господин Софрониди, мне ваши печали утешать недосуг. Рассказывайте, как убили Гайдова и похитили картину. На этом закончим…

— Нет… — отчетливо произнес Коля.

— Я почти все знаю. Хотите, расскажу? Утром рано постучали к Макару. Наверно, он просил накануне его разбудить. Зашли, увидели шедевр, потеряли дар речи, прямо как сейчас, поняли, что не сможете жить рядом с гением, поэтому гений должен умереть. Схватили тяжелое, ударили по затылку и картину в охапку. На лестнице вспомнили, что дверь надо запереть. Ключ знали, где лежит. Так ведь?

— Да… — ответили ему с пола.

Не совсем такого ожидал Родион. И логика тоже. Она — в особенности. Но делать нечего. Надо добираться до сердцевины.

— Куда дели картину?

— Не было картины… — вполне осмысленно ответил Коля. — Мольберт был. А картины не было.

— Зачем вино принесли, да еще и бокалы?

— Какое вино с утра, чай разве… Не мое…

— Зачем же Макара убили? Он же ваш друг…

— Не убивал, разве можно… Это грех, я верующий…

— А что ж тогда согласился! — погорячился чиновник полиции.

— Я — нет. Я ключ знаю, где лежит. Это — да… А то — нет…

Умеет ли ругаться логика последними словами, нам неизвестно. Но Родион готов был разразиться отборным лексиконом, которого набрался в участке. И только на свою голову. Это надо же так не понять человека! Позор, честное слово. Еще сыщик называется. Ну ладно, проехали…

— Во сколько к Гайдову стучали? — сдержанно спросил Ванзаров.

— После восьми, может, четверть девятого… Макар из-за двери говорит: «Иди, Коля, догоню тебя». Я пошел, зачем человеку мешать. Подождал его в Обществе, обратно пошел. Прихожу, стучу — тихо. Меня соблазн взял, грех это, но ничего не поделать. Макар все дразнил, говорил: ему сюжет отменный подсказали, а какой именно — скрывал. Извел всего. А тут случай подворачивается. Вытащил ключ, захожу… а он лежит. Так испугался, что не помню, как дверь закрыл. Убежал, в трактире сидел, не знаю, как людям в глаза смотреть…

— Зашел и сразу понял, что Макар мертв. Не каждый криминалист на это способен.

— Так ведь кровищи сколько натекло…

— До которого часа вас не было?

— Обернулся быстро, с полчаса, наверно.

— На обратном пути встретили друзей?

— Конечно, всем же рано сказали прибыть. Илюшку и Ольгерда…

— Где на них наткнулись?

— На Большой Морской.

— А на лестнице?

— Никого не было…

Ванзаров выставил ладонь:

— Прошу ключ.

Поднявшись, словно мост над рекой, Коля пошарил над вешалкой и протянул полированную железку.

— Остаетесь под домашним арестом. Сидеть в квартире и не делать глупостей. Дом находится под наблюдением филеров. Любая попытка к бегству закончится арестом. Если делать нечего — приберитесь в квартире. Все-таки музам служите, стыдно в таком художестве обитать. Еще художник называется…

Софрониди покорно сник.

Проверив, что дверь заперта, а Коля вздыхает и охает взаперти, Родион положил ключ на верх двери. Следовало выпустить из-под ресторанного ареста заклятых друзей и проверить их квартиры, но тут открылось искушение, не поддаться которому было выше сил. Чиновник Кушкин так спешил закончить дело о самоубийстве, что не опечатал жилище. Заходи кто хочешь. Если знаешь, как открыть.

Стараясь не скрипнуть, Родион проник в квартиру Макара. Тело увезли. Но дух остался. И беспорядок нетронутый. Хлам на полу, ворох черной ткани у короба-шкафа, склад холстов у стены. Обступая подсохшую лужу, он подобрался к столу и понюхал бокал. От бордовой жидкости несло бессарабской кислятиной. Сухарь яичницы и тот лучше благоухал.

Следовало что-то сделать. Вот только бы знать, что именно. Вскрыть пол? Простучать стены в поисках гигантского тайника? Разобрать потолок? Даже на чердак лезть бесполезно. К нему ведет шаткая лесенка, а люк такой узкий, что не каждый протиснется. Например, некоторым чиновникам полиции и пробовать не стоит.

Открыв окно, он выглянул наружу. До крыши достать невозможно, даже если встать на подоконник. А по бокам отвесная стена. Вокруг не нашлось и узкой ниши, чтобы картину поставить.

Стук каблуком по паркету доказал: под ним никаких пустот. Да и в одежном ящике только струганые доски. Как последнюю надежду, Родион перебрал склад подрамников. Начал с больших, перешел к средним и добросовестно изучил совсем маленькие. Наброски, начатые картины, эскизы к студенческим работам и небеленый холст. Все, что осталось от юного гения. Для истории живописи, быть может, пригодится, но для розыска — обычный мусор. Не лучше того, чем усыпан пол.

Поддев носком ботинка скрюченный гвоздик, он принялся расшвыривать сор, как опавшие листья. Шуршало похоже. Под этот шорох логика что-то пролепетала. Задумавшись, Родион не разобрал и переспросил у вредной дамы. Тогда логика повторила отчетливо и по слогам. Это было как откровение. Или прозрение. Как кому нравится. Так просто и понятно, что и спорить не о чем. Все наконец встало по своим местам, там, где и должно быть. Особенно завтра в полдень.

В родительском доме Ванзаров оказался ближе к полуночи. Вид имел слегка взбудораженный, словно выиграл на скачках миллион, а костюм — в пятнах необъяснимого происхождения. Во всяком случае, объяснить матушке, откуда заявился писаным красавцем, отказался. Его не стали бранить, а незаметно обнюхали на предмет водочных паров. Кроме ненормального блеска в глазах, улик загула не обнаружилось. Даже проницательная тетка Мария не смогла вынюхать. А уж она-то прошла школу двух мужей, любой женщине сто очков вперед даст.

Сияя, как начищенный пятак, Родион оценил ситуацию. Судя по грозовым тучам, среди которых вспыхивали отдаленные молнии, сестры перемывали косточки любимому сынку-племяннику, подыскивая достойную кару забывателю престарелых родственниц. У тетки желание дать хорошенькую взбучку подогревалось половиной графинчика наливки. Ее пустой половиной, разумеется.

Женский гнев дело такое — вспыхнет, как порох, и тухнет, стоит вовремя подуть. Но действовать надо решительно. Со всего размаха, бухнувшись на колени, Родион аккуратно рванул пиджак на груди и в лучших традициях провинциальных трагиков сообщил: он — негодяй и подлец, который не заслуживает прощения и снисхождения. Сбитые напором дамы не нашлись, что сказать. Не сбавляя оборотов, а ругая себя что есть сил, «пропащая головушка» и «неблагодарный отпрыск» готов был снести любое наказание, включая отказ от варенья. А чтобы наказать себя как следует, вот прямо сейчас сядет за полный стол и крошки не возьмет, хотя с утра ничего не ел.

Тетка Маша охнула и потребовала от сестры не издеваться над ребенком. Она не в обиде, очень мило прогулялась. Подумаешь, Русский музей оказался какой-то выставкой. Кто там, в Саратове, разберет. Искусству все едино.

Ванзаров скроил такую умильно-виноватую физиономию, с такой скорбью рассматривал коврик в прихожей, что сердце матери не выдержало. Она приказала мыть руки и марш за стол. Но этого Родиону оказалось мало. Не вставая с колен, он заявил, что искупит вину перед обожаемой родственницей, приглашая на настоящее открытие вернисажа. Для чего и взял отгул. Тут даже матушка размякла, утерла слезинку и… Пришлось снести бурю поцелуев растроганных женщин. На что не пойдешь, чтобы поесть по-человечески хотя бы раз в день.

Прощенный и обласканный, Родин набивал живот чуть не до часа ночи. Ему предложили рюмочку ликера, но от этого он решительно отказался, чтобы не потерять форму перед вернисажем. Как объяснил.

А утром, в час назначенный, уже при полном параде, Родион галантно предложил тетке ручку. Светский щеголь — нечего сказать. Всю дорогу тетка Мария, раскусившая не одного мужа, пыталась разгрызть племянника: с чего это молодому человеку понадобилось таскаться со старухой по вернисажам, хоть и со следами былой красоты. Но Родион держался молодцом, возмутился подозрениям, дескать, обязан загладить вину перед обожаемой родственницей и все такое. Мария Васильевна не поверила ни единому слову, но поймать «малыша» не смогла. Куда ей до сыскной полиции.

Стоило добраться до Общества художников, как тетка забыла о подозрениях. Атмосфера праздника захватила. Столько приятных господ, в каждом из которых прячется гений — непаханое поле для старой кокетки. Выпустив руку племянника, она принялась фланировать и рассматривать живописную общественность. А Родион проверил наличие молодых талантов, выделявшихся хмурым и похмельным видом.

Господин Музыкантский умело подогрел ожидание, не разрешая открывать главный зал. Сам же летал вокруг репортеров, которых отводил в потаенную комнату, служившую буфетом для избранных, откуда мастера пера возвращались довольные жизнью и французским шампанским.

Пробило полдень. Павел Наумович громогласно потребовал тишины. Как только смолк последний шорох, он картинно хлопнул в ладоши трижды. Створки сами собой распахнулись.

— Милости прошу! — провозгласил он.

Толпа хлынула, слегка помяв Павлу Наумовичу бока. Мария Васильевна ринулась в первых рядах и от усердия заехала ему локотком под дых. Но такой ажиотаж был в радость. Пропуская всех, Родион вошел в зал последним.

В экспозиции мало что изменилось. Только одно место завешивала таинственная черная ткань. Быть может, так изящно закрыли пятно на стене. Тетка Маша осматривала картины с видом знатока, прислушиваясь к суждениям и запоминая красивые слова. В провинции пригодится. При этом старалась не упускать из виду происходящее. Ей показалось, что публика, словно потоком омыв ряды картин, медленно, но верно стекается к картине, завешанной тканью. Вот уже добрая половина зрителей толкалась у этой картины и чего-то ждала. Дамское любопытство не хуже компаса указало маршрут. Для приличия погуляв мимо разнообразных картинок, Мария Васильевна кинулась в толпу и решительно протиснулась в первый ряд. Даме в летах уступали дорогу.

Взявшись за шелковый шнурок, скрытый в складках ткани, господин Музыкантский проверил, чтобы никого не осталось по углам, и призывно прокашлялся.

Воцарилось молчание.

— Господа! Настал самый важный момент сегодняшнего дня. Запомните его и сохраните память о нем навсегда…

В актерском таланте распорядителю не было равных. Особенно в умении подогреть интерес. Потянув еще время высокопарными словесами и уловив момент, когда напряжение достигло пика, он сказал:

— Итак, имею честь представить настоящий брильянт нашего вернисажа. Вы — его первые зрители. Это великая честь. Перед вами творится история искусства. В наш мир приходит шедевр…

И дернул за шнурок.

Шелк опал взмахом черного крыла.

У картины не было рамы. Ее повесили, кое-как зацепив за деревянную рейку, видно, сильно спешили. Но это было неважно. Потому что…

…Луч света падал откуда-то сверху, выхватывая из тьмы клавиши старенького пианино и его лицо. Он замер, будто вслушиваясь в мелодию, что слетела прямо с небес. Записал ли верно? Ничего не выдумывая и не сочиняя. Как доступно только избранным, без смысла и справедливости. Еще звучат отголоски инструмента, а он вглядывается в будущее, словно угадывая, что будет после. А после будет свет, любовь и радость, одна только радость, которую дарил всем. Он знает, что осталось немного, реквием готов, и вскоре заказчик потребует плату. Он знает, что остались считаные часы. И целая вечность. Потому что его музыка победила смерть. Потому что гений, не подвластный логике и расчету, в драном камзоле и грязных панталонах, в парике набекрень, полуголодный и осмеянный, взлетит над серостью, чтобы зажечься вечной звездой. От которой свет небесный. Он знает и не боится смерти. Он уже победил смерть. Смерть, где твоя сила? Ад, где твое жало?.. С наивной верой Моцарт ждет свою участь. Он готов испить чашу…

Казалось, зал опустел, всякое дыхания затихло. Ни одного критического замечания. Толпа оглушенных перед великим и необъяснимым.

Мария Васильевна не заметила, как по щекам потекли ручейки. Со всей искренностью, какую не найти в столичных сердцах, она упивалась новым, незнакомым потрясением. Впервые узнав, что искусство есть. Редко, но есть. Эмоции настолько переполнили даму, что она совершила непростительный для выставки поступок — хлопнула в ладошки. Сухой звук с хрустом разорвал тишину и замер. Никто не посмел шикнуть. Уже не владея собой, тетка Мария принялась аплодировать, как было, когда к ним в Саратов приезжал Шаляпин. И крикнула «браво!».

Прожженные и циничные господа с носорожьей шкурой, всё видевшие и всё знающие, не засмеяли провинциалку, а подхватили, сначала робко, потом все сильнее. Лавина нарастала, пока зал не захлебнулся восторженной овацией. Такого на выставках не случалось. Толпа аплодировала картине неизвестного художника.

Бил в ладоши Глазков. Шилкович остервенело хлопал. А Коля Софрониди кусал губы, не сдерживая слез. Аплодировал раскрасневшийся Сергей Гайдов. Хлопали мелкие репортеришки, сам великий Лев Данонкин сдирал кожу с рук и орал во все горло «браво!». Восторгались критики и заказчики. Даже Музыкантский аплодировал в искреннем порыве.

— Ваш племянник победил смерть. Настал его триумф, — тихо сказал Ванзаров.

— Это чудо, — шепотом ответил Михаил Иванович, хотя кругом грохотало и кричало. — Как вам удалось найти картину… У меня не хватит слов благодарности, чтобы выразить… То, что вы сделали, это… Это великолепно. Вы великий сыщик!

Они стояли чуть в стороне. Отсюда казалось, будто Моцарт возносится над толпой. Рост Гайдова позволял видеть картину, не поднимаясь на цыпочки. Родиону не так повезло.

— Никакого чуда, только логика, — скромно ответил он.

— Где же вы нашли ее?

— Вам действительно интересно?

— А как же иначе! Вы спасли Макара от забвения, само его творение. Я хочу знать все подробности этого подвига! Прошу вас, раскройте тайну!

— Раз настаиваете… — Родион постарался отыскать взглядом тетку, но родственница утонула в восторге, и шляпка вместе с ней. — Это очень простая история. Когда докопаешься до косточки, то есть зерна. Надо задавать простые вопросы, тогда ответы будут простыми.

— Не способен их задать…

— Вот первый простой вопрос: как можно украсть большую картину? Двумя способами: вырезать с подрамника или вынести целиком. В первом случае останутся рейки с ошметками холста. Но их не было. Выносить целиком — большой риск. Могут заметить и спросить. Есть ли еще способы?

— Вы меня спрашиваете? — удивился Михаил Иванович.

— Нет, логику.

— И каков ее ответ?

— Разумеется, есть. Самый простой способ — вынести краденое в соседнюю квартиру, к господину Софрониди. Но, к сожалению, там ее не было. Что же еще придумать? Наверное, надо найти простое и изящное решение. А именно: никуда не выносить картину вовсе.

Гайдов даже тросточкой помахал:

— Это невозможно. Комната слишком маленькая, я бы заметил. А вы — тем более.

— Даже в чулане можно спрятать так, что найти будет трудно.

— Но как?

— Благодарю за простой вопрос. Единственный ответ: сделать так, чтобы картину видели все, но не видел никто. Для этого есть все необходимое. В комнате сколько угодно подготовленных холстов, составленных в ряд. Любой посмотрит на них снаружи. Но никто не заглянет с другой стороны. Зачем? Что там может быть? Расчет очень точный. Я сам попался. И если бы не гвоздик…

— Какой гвоздик, Родион Георгиевич?

— Гвоздик среди мусора. В виде загнутой скобки, какой ткань прибивают. Стоило рассмотреть боковины картин, как обнаружилась странность. У всех рам очень ровно и тщательно прибит холст: гвоздики посажены буковкой «м». А на одном — набивка вкривь и вкось. Пришлось заглянуть с обратной стороны. Преступник спрятал картину наилучшим образом. Расчет точный: он сможет вынести ее без хлопот, когда пройдет время. Вернее — когда придет время.

Михаил Иванович пребывал в глубоком изумлении:

— Да, сразили наповал… Значит, негодяй оторвал холст и перебил его обратной стороной…

— Именно так.

— И никто ничего не слышал?

— Нижнего соседа, господина Глазкова, не было. Это было известно наверняка. И ничто не мешало стучать.

— Ловко… Но позвольте, а кто это сделал? Кому хватило прыти?

— Прыти хватило убийце Макара Николаевича. Обычно вор и убийца несовместимы. Но не в этот раз.

— Вы знаете, кто он?

— Догадываюсь.

Лицо Гайдова стало белее мрамора:

— Назовите его…

Достигнув зенита, овация медленно, но верно затихала, рассыпаясь осколками. Даже шедевром тяжело наслаждаться долго. Слаб человек перед великим искусством, ему бы что попроще.

— Зачем вам это? Смерть официально признана самоубийством. Подозрения — не доказательства, никто не станет открывать дело.

— Уж сам решу, как с ним поступить…

— Хотите отомстить? Восстановить справедливость, на какую не способен закон? Это бесполезно и ни к чему не приведет.

— Просто назовите… Где его найти?

— В этой толпе. С ним опасно связываться. В его характере точный расчет, холодный рассудок и огромное самообладание.

— Кто он… Умоляю… Хорошо, обещаю пальцем не тронуть, просто в лицо посмотрю.

— Ну, раз обещаете… — Ванзаров помедлил. — Только логические предположения. Не более.

— Я слово дал…

— Хорошо… Начать надо с причины убийства. Она так проста и очевидна, что ее трудно было понять сразу. Преступление задумывалось давно и тщательно готовилось. Чудесное появление бутылки водки у дворника это доказывает. Для чего кто-то подбросил ему выпивку? Чтобы ранним утром Данила спал мертвецки пьяным. Убийце необходимо было прийти очень рано, наверно, в половине восьмого. Он захватил с собой бутылку вина и два бокала, чтобы отметить окончание трудов. Я почти уверен: Макар должен был умереть от яда. Это логично: художник скончался накануне выставки. Скорее всего, яд был редкий и трудно установимый, быть может, какой-то алкалоид, который действует не сразу. При идеальном стечении обстоятельств Макар должен был упасть замертво здесь, в зале, когда развешивали картины…

Родион помедлил, словно заглядывая в прошлое:

— Была открыта бутылка и наполнены бокалы. Пример Сальери вдохновлял убийцу. Гость в который раз просит Макара показать картину, ожидая отказа. Но художник соглашается. Черная ткань снята, убийца видит картину. И происходит непредвиденное: его охватывает такая злоба, что, не помня себя, он наносит удар в висок. Макар падает замертво. Убийца понимает: разрушена суть плана. Гайдов должен был умереть без насилия. Тогда картина становилась бесценным произведением искусства с легендой. А теперь — замазана криминальной драмой. Есть и другие сложности: нельзя оставить картину на виду, она изобличает убийцу. Но и вынести нельзя. Времени у него мало, не более получаса. Какой вывод? К восьми утра Гайдов был уже мертв. Чтобы исполнить блестящую идею, убийце пришлось трудиться изо всех сил, при этом отвечать друзьям, которые пришли будить Макара. Это несложно: за дверью голоса не разобрать. Я проверил.

— Кто! Имя!

— Позвольте логике закончить свое дело. Что же было на картине? Видите, в левом углу изображена дверь из комнаты Моцарта?.. Именно там… Из нее выходит заказчик, который приходил за реквиемом. Он держит массивную трость с набалдашником в виде свернувшейся змеи. Знаете, что это? Орудие убийства, которое пробило висок. Идеальное оружие. Трость не надо прятать, как молоток или топор. Стереть кровь, и иди куда хочешь. Потом ее следует спрятать — и все, следов не найти. Но, увидев на полотне свою трость, гость понял: отныне на него указывает сам автор. И хоть на персонаже средневековый костюм, его узнает тот, кто будет искать убийцу. Преступление словно заранее угадано художником. Но убийце нанесена еще и пощечина: Макар изобразил его в образе «черного человека» и самого… Сальери. Изящная шутка: заказчик реквиема и Сальери — одно лицо. Ирония причинила боль самолюбию того, кто пришел под утро. Он потерял контроль над собой и нанес удар. Змея пронзила висок. Яд остался невостребованным.

— Кто убил Макара?!

— Так вы и убили, — спокойно ответил Родион.

Михаил Иванович презрительно фыркнул:

— Что за дичь? Я любил Макара, как родного сына, у меня алиби — сотни людей меня видели в «Пивато». Я уехал оттуда в полдень! Как мог оказаться у Макара?

— И зачем такое несокрушимое алиби именно на момент, когда вас могли заподозрить? Если разобраться, оно недорого стоит. Кто под утро бурной вечеринки вспомнит, был или не был Михаил Иванович за столом? А от «Пивато» — ровно пять минут до Гороховой. Никто не обратил внимания, как вы ушли и вернулись. Мало ли — человеку надо подышать воздухом. Даже бутылку с бокалами заготовили, чтобы на ресторан никто не подумал. Выдало совсем не это…

— Неужели?

— Вы привыкли опираться на крепкую палку с массивной рукоятью. А новая трость — легкая и неудобная. Не знали, куда ее деть. Мучились с ней, но носили. Зачем? Чтобы всем показать, что у вас тросточка безобидная.

— Вот как, значит, повернули…

— Еще подвела дружба с Данилой. Если бы соседи-художники собирались прикончить Макара, им бы не понадобилось спаивать дворника. Они же живут в этом доме. Это надо только тому, кто должен прийти снаружи. Еще косвенный факт: живописью занимались, значит, умеете холст натягивать. Но самое главное: только вы после смерти Макара получите его нехитрое имущество. И великую картину, как ненужный хлам, чистый холст на подрамнике.

— Но зачем мне убивать племянника?

— Ради него, конечно, — Родион указал на портрет. — Вы коллекционер. Владеть шедевром для вас — смысл жизни. Особенно если создать его по своему расчету. Ради такого ничего не жалко. Наверняка подсказали племяннику сюжет. Подозреваю, что Макар все-таки показывал вам незаконченное полотно. Оценив, сколько оно может стоить, начали готовить тихую смерть. Но Макар, словно предчувствуя, дописал заказчика реквиема. Это заметно: краска совсем свежая. Он раскусил: вы — черный человек. Гений серости и расчета, который побеждает, но все равно проигрывает. Жаловались, что для вас, господин Гайдов, не осталось правды на земле. Вот и решили побороть несправедливость своими руками.

— А вы, как погляжу, наш маленький Моцарт, — в задумчивости проговорил Михаил Иванович.

— Не имею чести, всего лишь чиновник полиции.

Толпа редела, распадаясь на отдельные группки, всеобщий восторг разбивался на частные разговоры. Отыскав племянника, Мария Васильевна порадовалась, что «малыш» не сбежал, и наградила одной из самых теплых улыбок, на какую способно теткинское сердце.

— Родион, ты доставил мне чудовищное удовольствие. Это как дернуть водки с мороза под маринованный груздь… Нет, даже лучше… Пардон, а почему не представишь меня своему знакомому?

Тетка невольно оценила представительного мужчину на предмет… Ну, на какой предмет может оценивать мужчину одинокая женщина, похоронившая двух мужей.

— Господин Гайдов, — сказал Ванзаров. — Дядя художника, создавшего шедевр. Сам автор шедевра в некотором роде.

— Да что вы?! — Тетка не дождалась, когда назовут ее. — Великолепно! У вас в семье одни гении!

Мария Васильевна кокетничала искрометно, но Гайдов даже бровью не повел в ее сторону, не отрываясь от картины, словно не мог насмотреться. Прикинув, что эта магия не действует, тетка зашла с другой стороны:

— А где же ваш племянник, господин Гайдов? Отчего пропустил такой триумф? Какая жалость, не правда ли?

Отвечать какой-то сумасшедшей старухе Михаил Иванович не счел нужным. Одним движением сломав трость, кинул обломки к ботинкам чиновника полиции и быстро вышел. На него стали оглядываться. Господин Музыкантский вовсе изумился такому поведению мецената. А тетка замерла в недоумении:

— Что с ним?

— Скоропостижно скончался, — ответил Родион, думая о своем.

…Коля боялся шевельнуться.

— Что же случилось с Гайдовым?

— А что с ним должно было случиться?

— Но ведь он дал слово наказать убийцу…

Юношескую наивность Аполлон Григорьевич отметил смешком:

— Думаете, человека, убившего родного племянника, замучают угрызения совести? Вам еще, коллега, учиться, учиться и учиться психологии сыщика.

— Но как же закон, наказание…

— Наказание вышло куда страшнее полагаемого по закону. Какая пытка: видеть, как растет слава Макара, и не иметь сил ее остановить. Владея картиной, Гайдов не смог поднять на нее руку, это же не человек. При этом осознавать, что племянник, которого ненавидел, как бездарность ненавидит талант, и раздавил как муху, оказался сильнее. Испытание хуже каторги. У него срока давности нет.

— Так что же, он так и наслаждается жизнью?

— Возможно. Только не в столице. Вскоре Гайдов исчез. А куда, что — в полиции на этот счет сведений не имеется.

— Но как же «моментальный портрет»?

— А с ним что не так?

— Но ведь Гайдов не выходил убийцей! — в отчаянии вскричал Гривцов.

— Эх, юноша… Если б по одному портрету убийцу можно опознать… Нам бы пришлось искать другую работу. Вам — точно… Нечего отлынивать, подставляйте лоб, будем бить штрафной.

Звонкий щелчок, и из глаз Гривцова брызнули мириады звезд, так что он маленько закачался и увидел небо в алмазах. Аполлон Григорьевич руку имел тяжелую, а пальцы пластичные. Что составляет наилучшее сочетание для искрометного щелбана. Во всех смыслах.

Почесав место возмездия, Николя заявил:

— Готов отыграться.

Лебедев искренно поразился:

— Это как же понимать? Чтобы нашему дорогому, любимому и обожаемому Аполлону Григорьевичу — в лоб отвесить? Вот как дело повернули?

— Нет, нет… Так… Только на интерес… Имею я право историю рассказать?

В юном полицейском было столько обиды на несправедливость этого мира, что криминалист сжалился:

— Ну, валяйте, что у вас там припасено. На интерес…

— Мне про этот случай в участке рассказали… — начал Коля, запнулся и спросил, не скрывая подозрительности: — А вам он не известен?

— Многое мне известно из столичных происшествий… Какой именно?

— Про убийство барышни Водяновой.

Лебедев уставился на карниз, словно роясь в невидимой картотеке, и даже слегка шевелил губами:

— Водянова, Водянова… Что за фамилия мутная? Не припомню такой фамилии… Это когда случилось?

— Почти два года назад…

— Это по какому участку проходило?

— По 3-му Казанскому…

— По Казанскому… Да не просто Казанскому, а еще третьему… Ах да!.. Нет, не знаю этого происшествия. Видимо, без меня справились. Скорее всего — ничего интересного или сложного, да… А в чем там загвоздка?

Гривцов уже собрался проболтаться, но вовремя прикусил язык.

— А вот не скажу! — мстительно заявил он.

Аполлон Григорьевич смиренно потупил взгляд:

— Ладно, попробуйте… удивить меня. Если не справитесь, тариф известен — щелбан от всей души.

— Опять щелбан?.. За что?.. Договорились на интерес.

— Интерес ваш в том, чтоб изучить трудности жизни… В чем готов всячески помочь, да… И щелбаны в этом непростом деле — самая полезная наука. Но если не желаете…

— Нет… Я готов… — сразу выпалил Коля и добавил: — А вы точно не слышали про эту историю?

— Молодой человек!.. Кого подозреваете?.. Лебедева!.. Это основу и вершину всей криминалистической науки, альфу и омегу, ну и так далее…Чего смотрите, как барышня на взвод гренадеров… Начинайте уж, а то лопнете от избытка чувств.

Слизнув волнение, юный чиновник начал самым загадочным образом:

— Случилось это в конце декабря…

Откуда ты, прелестное дитя

Не сыскать дней беззаботнее Святок. Снег лежит плотным ковром, сверкая и искрясь, морозы встали, кончились метели, вышло солнышко, наступило Рождество, и на душе так светло и привольно, словно уже весна. Да она и не за горами. Вся столица погружается в праздничные гуляния. Важные государственные учреждения и те откладывают решения судеб Отечества и народного благоденствия в дальний ящик, чтобы окунуться в радостный водоворот.

Даже преступный мир, стесняясь нарушить закон праздника, отправляется на каникулы. Стихают карманные кражи, про грабежи не слышно, а если и случается происшествие, то по невоздержанности. С такой мелочью полицейские участки сами справляются, раз им не позволено отдыхать, как нормальным обывателям.

А вот сыскная полиция со спокойным сердцем наслаждается жизнью. Чего штаны протирать в присутствии, все равно дел никаких! Так что под конец двенадцатидневного веселья кое-кто из доблестных сыщиков еле жив. Требуется отменное здоровье, чтобы пережить Святки. Не каждому они под силу. Особенно юным чиновникам.

На третий день святочного безделья Родион открыл глаза и кое-как разглядел толстую стрелку, которая обогнала десятый час. Вместо того чтобы бодро вскочить и сделать утреннюю гимнастику (хотелось бы взглянуть на таких героев), он поступил как разумный человек, а именно: плотнее закутался в одеяло. Но в отличие от нас с вами, старающихся придавить лишний часок, стал лежа анализировать, до чего же докатился.

Мысленно загибая пальцы, Ванзаров счел пережитые испытания. Вскоре обнаружилось, что мысленных пальцев не хватит и придется добавлять новые. А все потому, что за последние дни он не отказался ни от одного приглашения и в результате умудрился побывать, кажется, у всех родственников и знакомых и даже знакомых их знакомых. Ну и за каждым застольем, без которого Святки не представить, конечно же…

Нет, совсем не то, что подумали. В напитках Родион меру знал. А вот в закусках… Только прикинув в самых общих чертах, какое количество холодцов, салатов, жаркого, заливных судаков, печеных поросят, кулебяк, тортов и прочих домашних изысков уничтожил, он немедленно пришел в ужас. Если, конечно, в ужас можно прийти вот так на диване. Со всей ясностью логической мысли Родион осознал: еще немного — и рискует потерять форму. Хотя было бы чего терять, честное слово! Но испытания на крепость духа и желудка еще не закончены: сегодня опять званый обед у матушки.

Перевернувшись на бок, Родион окинул себя мысленным взором и сделал неутешительный вывод: так жить нельзя. Иначе не только потеряет форму, нет, форма была, но отупеет. Что для сыщика, подающего надежды, совсем не годится. Короче говоря, надо отказаться от матушкиного обеда. Или хотя бы прогуляться перед ним. Решено и подписано.

С чувством выполненного долга Ванзаров прикрыл глаза на секундочку, чтобы поглубже осмыслить решение, а когда открыл, обнаружил, что проспал до одиннадцати. Это уже никуда не годилось. Выкинув себя с дивана, он прошлепал на кухню, где опрокинул ведро леденой воды на голову, завопил как ошпаренный, растерся жестким полотенцем и облачился в свежий костюм.

Сунув нос в стекло и продышав морозный узор, Родион открыл Садовую улицу в снежном блеске и праздничном безделии. Атмосфера манила прогуляться и насладиться январским днем. Упустить чудесный миг было преступно. А сыскная полиция борется с любыми преступлениями.

Выйдя на улицу, Родион вдохнул полной грудь и… наполнился чистой морозной радостью, какая бывает только на Святки. Не торопясь и наслаждаясь каждым мгновением, отправился в сторону Никольского рынка. Прогулка была столь чудесной, что он сам не заметил, как дошел до гранитной набережной Крюкова канала.

Праздник искрился и переливался на все лады. Вода скрылась под белой периной, расшитой следами веселых полозьев. Горят золотом купола Никольского собора. Сбитенщики перекрикивают друг друга, предлагая медовый отвар. Девахи в пестрых платках, румяные и озорные, гуляют парочками, смеются над симпатичными мужчинами, строят глазки военным. Мальчишки с ором носятся друг за дружкой. Снег хрустит под ногами. Редкие сани пролетают со свистом. В общем, так хорошо, что и сказать нечего, кроме: как хорошо!

Окинув взглядом запорошенные окрестности Коломны, Ванзаров ощутил легкий намек голода и уже собрался поворотить, как на той стороне канала заметил фигуру городового. В отличие от мрачного постового в черной шинели, который и в праздники тянет лямку, этот был также мрачен, притопывал и прихлопывал рукавицами. Только вот стоял не на должном месте. Рядом с ним согревалась еще парочка городовых. Промерзшие лица постовых были знакомы — все как один из 3-го Казанского участка. И хоть зевак, сколько хватало глаз, и в помине не было, узнать полицейское оцепление труда не составило.

Праздничное обжорство не смогло задушить любопытство. Родион ощутил позыв куда сильнее голода. Захотелось узнать, что же такого преступного случилось, когда в мире царят покой и благодать. Хоть глазком взглянуть. Ну что в этом такого: только узнает, что стряслось, и сразу на обед.

Недолго думая, вернее, не думая вообще, Ванзаров съехал, как мальчишка, по ледяной горке гранитного спуска к самому каналу, пересек лед и вышел к другому берегу, к большому неудовольствию городовых. Начальству, хоть и мелкому (по чину, но не по фигуре), лениво отдали честь, но что случилось, ответить не могли. Или не пожелали. Их дело маленькое: вызвали и поставили.

Снаружи охраняемый домик выглядел мирной обителью, в которой не может случиться ничего страшнее разбитой чашки. Двухэтажный особнячок, какие попадаются только в этой части столицы, был построен в начале века, но вид имел ухоженный и чистенький. Как праздничный тортик. Внутри выглядел не менее опрятным, чем снаружи. Уют семейного особнячка жарил от натопленной печки. Аккуратные половики, начищенные зеркала и даже люстра в чехле говорили о пристойном достатке владельцев.

Отряхнув ботинки, Ванзаров снял шляпу, чтобы поздороваться, но вежливость пропала зря. В комнате вроде большой гостиной с широкими креслами имелось три двери. На второй этаж вела дубовая лестница. И нигде ни одной живой души. Словно обитатели вымерли — ни хозяев, ни прислуги. Быть может, кто-то прятался на кухне, к которой вел тесный коридорчик с одежной вешалкой. Только уж очень тихо сидят, ни звона посуды, ни шипения самовара. Прямо-таки мертвая тишина.

Родион прошелся по пустой зале. Каждая вещь сверкала чистотой. Так идеально хозяйство вести трудно. В семье обычно кто-нибудь или вещь бросит, или мусор оставит, или беспорядок наведет. А тут образцово правильно, не по-домашнему. Как в дорогой гостинице.

И правда: на скромной конторке, притиснутой в уголок, нашлась книга регистрации постояльцев. Вернее — постоялиц. Чистенький домик служил пансионом дамам, которые не любили меблированные комнаты или гостиницы, а желали получить хорошее обслуживание и уединение. Подобный комфорт стоит дорого, не каждая дама сможет позволить себе такой пансион. Да и постояльцев много не поместится. Судя по редким записям — лишь четыре гостьи изволили остановиться. Только где же они все?

Порядок дошел до того, что ступеньки отказались скрипеть. Родиону даже не пришлось красться, как сыщику. Поднявшись на второй этаж, Родион увидел вычищенный пол с новыми коврами, свежие обои, аккуратные картиночки с пейзажами в рамках, хрустальную люстру и запертые двери по обеим сторонам коридора. Зато прямо перед любопытным гостем распахнулась створка, завешанная изнутри плотной гардиной. Отодвинув ткань, пахнувшую едким букетом духов, Родион заглянул внутрь.

— Это что такое? — спросили грозным тоном. — Кто позволил? Ну-ка попрошу отсюда… Ах, это вы, Ванзаров… Очень мило, но я сыскную не вызывал…

— Здравствуйте, Иван Васильевич, — нежно ответил юный чиновник, проскальзывая внутрь. — Я не по службе, а так, по интересу. Мимо проходил, думаю, дай-ка загляну к коллегам, посмотрю, что стряслось, и немножко согреюсь…

— Согрелись? Ну и идите себе, куда шли…

Радушный прием чиновника Разуваева на этом не кончился. Развивая гостеприимство, он добавил, что вот, дескать, кому праздники и веселье, а кто-то, не разгибая спины и не видя родных деток, должен трудиться… В общем, вылили все, что накопилось в душе. Действительно, не повезло человеку: все праздники пришлось дежурить по участку.

Понимая душевную травму соседа с первого этажа, Родион растекся коварным обольстителем, полив рану сладкой патокой. Рассказал, как уважает господина Разуваева, как ценит его знания, мечтает поучиться у опытного и мудрого товарища и, если позволят, лишь одним глазочком взглянуть на происшествие. Лесть такой грех, который никогда не остается безнаказанным. Разуваев размяк, оказалось, что и он давно наблюдает за успехами юноши и, так и быть, изволит натаскать его уму-разуму. Ну, как же иначе…

— Что же тут случилось? — спросил Родион, озираясь. На первый взгляд ничего трагического в чистенькой комнатке не нашлось. Не считая странного запаха… Но мало ли чем может пахнуть в комнате дамы.

— Загляните-ка сюда, коллега, — широким жестом предложил Разуваев, указывая на диванчик, развернутый цветастой спинкой ко входу.

На шелковых подушках лежала барышня в сером платье с глухим воротничком под самое горло. Волосы черного отлива туго затянуты в пучок, лицо бледного землистого оттенка с большими синяками под глазницами, в общем, не красавица. На вид — не более двадцати двух, но выглядит глубоко замученной жизнью. Глаза голубоватого отлива, тусклые, как у русалки. Шея неестественно изогнутая, подбородок прижат к груди. Девушка лежала неудобно, скособочившись и сжавшись. Одна рука подвернулась под спину сломанной тростинкой, правая свешивалась безвольно. Диванчика хватило, чтоб целиком спрятать от случайного взгляда щуплое тельце. К тому же окончательно мертвое.

— Ну, как вам гостинец к празднику? — Иван Васильевич горестно усмехнулся, выражая накопившуюся обиду и ожидая законного сочувствия. Что за нелепость — тратить на расследование праздничные дни, вместо того чтобы проводить время с женой и детишками. Он ведь не великий сыщик, как некоторые, а мирный обыватель.

— У вас уже есть версия, что здесь произошло? Я прямо в растерянности, не знаю, что и подумать! — Родион старался быть предельно вежливым, не позволяя себе умничать перед старшим товарищем.

Разуваев покровительственно хлопнул по плечу:

— Эх, Ванзаров, вам еще многому надо учиться… Все в облаках витаете. А ведь жизнь, она, знаете ли, проще… Тут произошел самый заурядный факт любовной драмы. Взыграли страсти, и вот результат.

— Не понимаю, Иван Васильевич, раскройте загадку!

— Ну, так и быть, учитесь основам ремесла. Сегодня утром к этой барышне…

— Личность ее установлена?

— Некая Водянова Дарья Иванова…[12]

— Имя по паспорту выяснили?

— Паспорт?.. При чем тут паспорт! В книге регистрации пансиона записана, с начала марта месяца проживает… Так, о чем я?.. Ванзаров, не перебивайте!

— Извините…

— Еще раз встрянете — отправлю за дверь… Ну так вот, к ней заявился сердечный гость. Слово за слово, взыграла ревность, посыпались обвинения и упреки, потом — выстрел, и вот вам труп на праздничек. После чего убийца хладнокровно бросает оружие и выходит из комнаты… Вся история. Кажется, ищи теперь ветра в поле?

Словно не расслышав, Родион принялся так старательно оглядывать ковер вокруг дивана, что заподозрить его в быстроте и сообразительности было трудно.

— Ничего не пойму… Где же убийца пистолет оставил? Ох, помогите…

— Не там смотрите, правее берите… Вон у печки валяется.

— Ну надо же! А я не приметил…

Действительно, рядом с чугунной дверцей духового отверстия лежал револьвер с длинным стволом. Издалека можно ошибиться, но, скорее всего, хорошо знакомая американская модель. Прямо скажем: не новая. Револьвер был немного младше Родиона, его история подходила к концу, но оставался еще на вооружении кавалерии и, бывало, попадал в частные руки. Вещица тяжелая и очень опасная.

— Полагаете, тип оружия указывает на мужчину? — спросил любознательный юноша.

Чиновник гордо хмыкнул:

— Еще как полагаем!.. Только револьвер тут ни при чем. Горничная видела, как убегал наш голубчик.

— Она смогла его описать?

— Ни к чему описания, говорит: часто здесь бывал… Только имени не знает.

— Большая удача, поздравляю.

— Именно так. Дело пустяковое, считай, преступник уже пойман… Вот разберусь с бумагами и возьму его тепленьким.

Согласившись, Ванзаров все же аккуратно спросил:

— Иван Васильевич, я вот понять не могу: зачем убийца так странно бросил оружие?

— Что же тут, по-вашему, странного?

— Оставил на виду такую улику. Зачем-то пошел к печке, которая в другой стороне от выхода. С чего это? Неужели не подумал…

Чиновник самодовольно улыбнулся:

— В том-то и дело, что в таких моментах обычно не думают. Не до того, голубчик, было в мягких муромах у нас… Хо-хо!.. Выхватил револьвер, стрельнул, испугался, что натворил, бросился к печке, оружие выронил и был таков. Глупейшее убийство. Сразу видно: дилетант с порывом.

— Так, по-вашему, убийство не было запланировано?

— Нет, это все нервы шалят… А вы что, предполагаете злой умысел?

Родион помедлил, чтобы подобрать дипломатичные словечки:

— Приехать в гости к любовнице с таким револьвером — довольно странно. Девушка хрупкая, вид болезненный, если было желание с ней покончить — можно задушить тихо и быстро. А тут — оружие, каким лошадь с пятидесяти шагов завалить можно. Огромная убойная сила, три сосновых доски прошивает, насколько помню. Калибр 10,67, судя по стволу…

— Ай, глупости! — отмахнулся опытный чиновник. — Кто в порыве страсти думает про убойную силу? Ну, держал под рукой на всякий случай.

— Полагаете, убийца опасался чего-то?

— Да нечего полагать! — в некотором раздражении бросил старший товарищ. — Носил при себе револьвер, и все тут. На том и попадется. Глупый и невоздержанный тип. Вон как пальнул бестолково…

На платье чуть ниже правой груди растеклось рваное пятно, бурое и подсыхающее. Если стрелять от печки, то выстрел будет не из легких, а результат почти случайным. Барышня должна была подставить грудь под пулю, как взлетающая птица, да еще в порыве страсти замереть, чтобы попасть было удобнее. Как бы пригодился сейчас эксперт! Но где же его взять в праздники.

Копаться в ране Ванзаров не рискнул, но обратил внимание на крохотный предмет. Вышитая подушечка, называемая «думочка», какие подкладывают под щеку, касалась уголком платья, но выглядела неопрятной: шелковую ткань пронзала дыра. Стоило чуток приподнять, как с обратной стороны нашлась другая дырка с обугленными краями, густо усеянными черными точками. Улику Родион не стал трогать с места.

— Надо же, не заметил, — безрадостно признал Разуваев. — Но каков подлец! Стрелять в женщину почти в упор. Еще и подушку подложил под ствол. Чтобы, значит, выстрел приглушить…

— Да, стрелял с близкого расстояния, — согласился Родион. — Только не пойму, зачем так делать.

— Нам-то чего думать! Пусть у него голова болит… Что тут непонятного? — Разуваев откровенно раздражался. — Спонтанный поступок. Или вот вам объяснение: попугать захотел. Схватил подушку, уткнул ствол и давай угрожать! А тут палец соскользнул на курок, и готово дело… Случайность… И что вам не нравится?

— Только логика, Иван Васильевич. Что касается случайного выстрела — не похоже. Даже если палец соскользнет — ничего не получится. Взвод курка у этой модели тугой, с запасным ходом для предохранения. Револьвер стреляет так шумно, что крохотная подушка не спасет. Но убийца ее использует. Причем пристраивает к животу. Если бы стрелял в голову, тогда понятно: защищался от брызнувшего мозга… Извините… Но выстрел-то в сердце. Барышню куда проще пугать, наставив ствол в лицо. Только в этом случае подушка опять-таки бесполезна… Как думаете?

— Я же говорю: дилетант! Не знал, что из такой раны кровь хлестать не будет. Чистоплотный, вот и хотел предохраниться. Чтоб, значит, пятен на костюме не осталось.

— Это разумно…

— Вот видите! Сначала подумайте, а уж потом лезьте со своими рассуждениями… Эх, молодежь…

— Но как тогда объяснить, что думочка лежит рядом с барышней, а не отброшена в сторону? Убийца действует странно: выстрелил и положил подушку на диван, а пистолет бросил у печки. Для чего? В чем тут смысл? Даже в безумии должна быть последовательность, безумная, но все же. А тут — совершенно противоречивые поступки.

Иван Васильевич хотел ответить с ходу, хлестко и умно, но только не нашел подходящих слов. Потом еще не нашел, и еще, пока, наконец, совсем не растерялся. Логика юнца противной занозой разодрала такое простое и понятное дело. Ох уж эти брызнувшие мозги, обгоревшие подушки и все такое. Было и обидно, и противно.

— Знаете что, Ванзаров… — чиновник разозлился окончательно и даже отвернулся.

— Когда наступила смерть? — спросил Родион.

— Откуда мне знать! Доктор Белкин в участке сидит, чай с коньячком кушает и выезжать на мороз, видите ли, не желает… Я один кручусь. А еще вы со своими вопросами лезете… Час назад горничная в участок прибежала… Я ее в комнате соседней посадил. Желаете выяснять — милости прошу!

Разуваев сорвался на крик, так досадил ему мальчишка. А негодник и не думал сбавлять обороты, насел пуще прежнего:

— Я вот все думаю и не могу понять…

— Ну, что еще!

— Отчего вы решили, что приходил именно любовник?

— А кто же?!

— В комнате нет никаких следов дружеского визита или застолья: ни бутылок, ни приготовленного стола или блюд, ни цветов. Да что там — даже рождественской елки не имеется. Не говоря уже о подарках. Кажется, жертва не собиралась вовсе принимать гостей, судя по скромному платью. И получается…

Мудрый чиновник не стал слушать всякую ахинею, а схватил папку начатого дела и сунул юнцу прямо в руки:

— Получается у нас вот что: сыскная полиция прибыла на место преступления, и милости просим! Передаем бразды, так сказать. Вот вам протоколы — и беритесь за расследование. С вашими талантами к вечеру управитесь. Оставлю городовых, а также свидетелей в соседних комнатах и желаю больших успехов в раскрытии загадочного убийства! Копайтесь, сколько пожелаете. А с меня хватит…

Иван Васильевич нацепил шляпу, влез в пальто и стремительно исчез. Словно растаял в воздухе. Только гардины вздрогнули.

Очнувшись от раздумий, напавших так не вовремя, Ванзаров проклял непокорный язык, который норовил все умничать, а не сидеть тихонько за зубами, и вежливо окликнул чиновника участка. На призыв вернуться Разуваев мстительно не ответил. Видимо, дуется во все тяжкие, характер показывает. Теперь вот придется заглаживать вину, раз обидел человека. Хотя как можно обижаться на логику? Она ведь говорит что думает… Ну да ладно…

Состроив такую виноватую физиономию, какую и плеть не посмеет сечь, а не то что меч, Родион выглянул в коридор. И обнаружил полный порядок. Все было на месте, кроме Ивана Васильевича. Чиновника и след простыл. Ну, все ясно: в сердцах выбежал на улицу, там проветривается. Сунув дело под мышку, юный болтун — иначе не скажешь — сбежал по лесенке и выглянул на мороз. Троица городовых, словно ожидая его появления, подтянулась и замерла в почтительной строгости.

— Чего изволите, господин Ванзаров? — осведомился старший городовой Болотников.

Упрямо не желая мириться с очевидным, Родион спросил:

— А где же господин Разуваев?

— Как есть, отправился домой. Передал, что расследование взяла на себя сыскная… Так что находимся в вашем распоряжении… Ждем указаний.

— Да… очень хорошо… — пробормотал он в ответ.

Это что же получается? Своими руками, вернее — болтовней, взвалил на шею дело с трупом. Да еще такое мутное. Это только Разуваев уверен, что преступника так просто поймать. Тут еще крепко разобраться надо. Уж больно странно все выглядит. Вот и получается, что теперь вместо обеда, который стал нестерпимо желанным, придется возиться с протоколами и розысками. Вместо беззаботного праздника — тяготы будней. А Родион — молодец!

Наш герой и дальше готов был проклинать себя, сыпля жалобами и стонами, не хуже героя древнегреческой трагедии, недаром штудировал их в оригинале, но посиневшие от мороза физиономии городовых с налетом инея и тихой ненависти к мальчишке-сопляку требовали немедленных действий.

— Дело я себе взял уж больно сложное, боюсь, участку не справиться, захотелось на праздниках маленько размяться… — оправдался он, стараясь на глазах превратиться из растерянного юнца в сурового следователя.

Чудо обращения что-то запаздывало. Широкоплечие мужики взирали с откровенным сомнением. Если не сказать — презрением. Дескать, куда тебе, воробышку упитанному, ну, попрыгай, коли власть имеешь, наше дело маленькое, а так — все про тебя знаем, и как тебя старина Разуваев обул, знаем. Нечего нам тут сказки втирать. Или что там вертится в голове городового, когда начальство не заслуживает уважения.

— Вот что, коллеги… — сказал Родион городовым. — Нечего на холоде мерзнуть, никакой толпы нет и любопытных тоже. Лучше не привлекать внимания, пока все тихо. Прошу в дом греться.

И широко распахнул дверь.

Городовые невольно переглянулись: не ослышались ли. Дело невиданное, чтобы чиновник городового «коллегой» назвал. Скорее от удивления, мужики покорно протопали внутрь, гремя ножнами сабель и коваными каблуками. В маленькой гостиной сразу стало тесно. А Ванзаров пошел еще дальше: разрешил рассаживаться и пообещал прислать озябшим постовым чаю. Чем привел их в полный восторг умиления, от которого грубые сердца маленько оттаяли. Сам же отправился наверх начинать следствие с самого начала.

…— Эх, мне бы там посмотреть и пощупать, сразу бы указал, где собака зарыта!

— Аполлон Григорьевич! Ну что вы, в самом деле… Какая собака?! При чем тут собака?

— Нечего обижаться… Из души вырвалось…

— Вы позволите?

— Да уже валяйте, Гривцов… Вот времена: старику Лебедеву рот затыкают… Все-все, молчу…

Госпожа Водянова снимала не самые роскошные, но удобные апартаменты. За уютной гостиной с кафельной печкой, роковым диванчиком и набором необходимой мебели из миниатюрного столика, четверки стульев и буфета находилась крохотная спаленка. Большую часть ее занимала кровать с огромной периной, рядом — трильяж и стул. Платяной шкаф, хоть и узкий, оставлял пятачок свободного места. Полы устланы новыми, но недорогими коврами. Обои свежие, без жирных пятен и раздавленных клопов.

Хозяйка пансиона старалась обеспечить гостей только самым необходимым, справедливо полагая, что они захотят обставить комнаты по своему вкусу. Вот только вкусы несчастной барышни разобрать невозможно. Не нашлось в ее жилище фотографий в рамочках, модных картинок, цветов в горшках и прочих безделушек, какими женщина заполняет любое помещение, попавшее к ней в руки. Не пылилось даже скляночки духов или баночки крема на трюмо. А украшений, хоть самых скромных, не было и в помине.

Что удивительно: вещей у Водяновой тоже было немного. В шкафу висели серенькое платье, теплая накидка и черная юбка. На полках — три смены нижнего белья. Для молодой барышни преступно мало одежды. А весь наличный капитал состоял из пары смятых рублевых бумажек и горстки мелочи. Чем занималась Водянова — было не меньшей загадкой: не попалось ни одной книжки, рукоделья, вязанья, писем или хоть журнала мод. Создавалось впечатление, что барышня целыми днями валялась на диване или смотрела в окно.

Покопавшись где только мог, Родион посчитал своим долгом залезть под кровать. Нагнувшись, он ощутил последствия праздников.

В темноте виднелась какая-то смятая тряпка. Протянув руку, сколько хватило ловкости, Ванзаров подцепил мягкую ткань и вытянул ее на свет. Комок оказался простыней в засохших пятнах неаппетитного цвета. Пахло резко и омерзительно. Родион брезгливо фыркнул и поморщился. Находка требовала изучения криминалистом или хотя бы доктором, но где же их взять. А потому ткань с возможными следами крови была сложена на краешке кровати.

Перейдя в гостиную и стараясь без нужды не смотреть на тело, Ванзаров обошел комнату, заглядывая в каждый уголок. И лишь когда убедился, что ничего нового для следствия не обнаружить, присел над главной уликой.

Оружие было хорошо знакомо чиновнику полиции: великолепный образец револьвера «смит-вессон» калибра четыре и две десятых, который поставлялся из Америки с 1871 года. Длинный блестящий ствол указывал, что револьвер первой модели, после которой было еще две с укороченными стволами. Великолепно сохранившийся и ценный экземпляр: на стволе витиеватая резьба с позолотой, а в рукоятке обычные накладки заменены перламутровыми. Памятный жетон с гравировкой «Моему любимому В.Г.К.» указывал на сердечный подарок. Очевидно, преступник был в такой степени бешенства, что не подумал, какую убийственную улику оставляет. Как лично расписался.

Коленки напомнили Родиону, что сидеть на корточках слишком долго неприлично. Он уже стал подниматься, когда заметил на кафеле печки свежий скол. Небольшая царапинка белела содранной глазурью. Следовало нагнуться, чтобы найти около револьвера крошки в цвет зеленого кафеля. Не зная, как пристроить находку к общей картине преступления, Ванзаров обошел револьвер и прикинул траекторию пули. Вероятная директриса[13] уперлась в тюль, закрывавший окно, в крохотную дырочку, которую по-иному заметить невозможно. Прогрызли ее не мыши и не ветхость. Стоило отодвинуть занавеску, как в обоях открылась рваная дырка. А в ней — кусочек сплющенного свинца, застрявший в плотной известке.

Находка показалась настолько интересной, что логика предложила несколько вариантов происшедшего события. Но каждый казался слишком фантастичным. Чтобы проверить очевидное, Родион бережно приподнял револьвер, пометив место, где лежала рукоятка, носком ботинка, отжал защелку, что задерживала экстрактор,[14] и открыл барабан. Все шесть камор заполнены патронами. Капсюли двух промяты носиком курка. Никаких сомнений: из револьвера совершено два выстрела. Один из которых — в стену. Бессмысленный и странный.

Для порядка обнюхав пистолет и ощутив едкий пороховой запашок, Ванзаров вернул оружие на положенное место. Пора было вспомнить о невинных женщинах, томящихся под арестом Разгуляева.

Выйдя в коридор, Родион, не раздумывая, постучал в ближайшую дверь. Ему так быстро открыли, словно ухоженная дама зрелых лет в жемчужном ожерелье шпионила у замочной скважины. И хоть осанка ее горда и независима до чрезвычайности, но выбившийся локон, седой и растрепанный, говорил о мелкой шалости. Любопытство — порок не только сыщиков.

Почтенная дама затворила створку и прижалась к ней спиной.

— Что вам угодно? — спросила она приятным, немного глухим голосом, в упор разглядывая юного чиновника, словно проверяя, не подводит ли зрение. Действительно странно: высокий господин в возрасте и потертой наружности превратился в такого милого, хоть полноватого юношу, что уж тут скрывать.

Сыскной полиции было угодно знать много чего, но в первую очередь — с кем имеет честь. Раз уж в гости звать не собираются, а рассматривают. Без ужимок она назвалась Ольгой Ильиничной Русаловой, вдовой статского советника и постоялицей этого милого дома, и тут же добавила:

— А где господин, от которого пахло котлетами с чесноком?

— Отправил его по служебной надобности, — и глазом не моргнув ответил Родион и сразу перешел к делу: — Что вы можете рассказать о вашей соседке, госпоже Водяновой?

— Милая, тихая девушка, вежливая, скромная, жила как мышка, — ответила Русалова. — Такое несчастье…

— Откуда знаете о несчастье?

— Что тут такого, господин Ванзаров, Симка так визжала, что меня чуть удар не хватил… Не знала, что и подумать.

— Симка — это…

— Горничная наша, — подсказала Ольга Ильинична. — Я так испугалась, думала, пожар или воры лезут. Страшно же. В доме, кроме меня и Дарьи Ивановны, никого нет, хозяйка наша, госпожа Рыбакова, в Москву на праздники укатила, швейцар с дворником отпущены, даже кухарки нет. Да и наши соседки разъехались. Только Симка осталась. Представьте мое состояние… Отрываю дверь — а на бедной девочке лица нет…

— На ком лица нет: на горничной или Водяновой? — уточнил Родион.

— Ах, ну что вы говорите такое… Симка стоит перепуганная, рот трясется, глаза безумные, говорит: Дашеньку убили… Ну, я послала ее в участок, а сама заперлась, пока не прибыл господин, благоухающий котлетным душком, и не велел из комнат носа не показывать до особого указания…

— Перед этим в комнату к Водяновой вы все-таки заглянули.

— Что вы! — Дама схватилась за сердце. — Мне нельзя волноваться.

— Как же узнали, что соседка мертва?

— Да Симка сказала: Дарья Ивановна не дышит, вся в крови лежит. Неужели побегу в крови копаться!

Из-за двери донеслось тихое мяуканье. Обычная история: дети выросли и забыли пожилую мать, мужа нет, одиночество скрашивает кошка. Какие все-таки здесь либеральные порядки. В других пансионах и цветы держать запрещают. Одним словом — райский уголок.

— Так что же случилось с Дашенькой? — нервно спросила Русалова. — Не мучьте, умоляю вас. Я так испугалась, что…

Но Ванзаров невежливо перебил:

— Чем вы занимались с утра?

Почтенная дама растерялась:

— Что за вопрос странный?! Позавтракала, читала… Хотела отправиться на прогулку, а тут вопли Симки…

— Незадолго до криков горничной слышали какие-нибудь звуки?

— Да, вы правы… Словно хлопок был. Подумала, что Симка по обыкновению посуду разбила.

— В котором часу?

— Да я и в ум не брала! Зачем на часы смотреть? Быть может, после десяти…

— Хлопок один прозвучал?

Ольгой Ильинична призадумалась и ответила неуверенно:

— Могу ошибаться, но послышался еще один… Сразу за первым.

— И решили, что Симка собралась извести посуду окончательно.

— Именно так. Приоткрыла дверь, и тут…

— Прошу вас, продолжайте…

— Из Дашенькиной комнаты быстро вышел человек, я бы сказала: выбежал.

Сыскная полиция заинтересовалась этим моментом и потребовала подробности. Но госпожа Русалова смогла вспомнить до обидного мало: мужчина, среднего роста, в шляпе. В основном видела спину, да и ту в бобровой шубе до пят.

— Я думаю, вам знаком сбежавший гость, — сказал Родион.

— Это не мое дело, и я никогда не стану лезть в чужую жизнь…

— Убийство отменяет законы приличия. Не стесняйтесь…

Будто сбросив груз ответственности, Ольга Ильинична оживилась:

— Не знаю его имени и не желаю знать, какие у них отношения с Дашенькой — это ее дело… Но вы правы: я видела несколько раз, как он приходил.

— Подобные визиты разрешены в дамском пансионе?

— Когда приличия не нарушены, отчего бы не принять гостей.

— Гость — частый?

— Вовсе нет, попадался на глаза, наверно, раз или два, еле признала его.

— С госпожой Водяновой у вас сложились дружеские отношения?..

— Я такого не говорила.

— Скажем, добрососедские. Быть может, она рассказывала что-то о своем знакомом? Называла женихом? Или просто любовником? Была у него на содержании?

Русалова смутилась:

— Вы задаете слишком откровенные вопросы. Поймите, мы не были подругами — значительная разница в возрасте этому препятствовала. Дашенька милая девочка, но слишком замкнутая. Порой слова из нее не вытянешь. Кивнет молча и уйдет. Да и виделись все больше здесь, в коридоре. Она редко спускалась к общему чаю в гостиной. Какие при таком характере могут быть женские сплетни.

Кажется, Ольга Ильинична немного сожалела об этом. Так хочется иногда перекинуться словом, излить душу. Ах, если бы она знала, как этого хотелось сыскной полиции! Ну, что тут жалеть. Нет так нет.

Попросив важного свидетеля посидеть еще немного под домашним арестом, Родион постучал в соседнюю дверь и, не дожидаясь разрешения, распахнул ее. На краешке кресла, словно птичка на жердочке, пристроилась щуплая барышня в белом переднике и заколке. Лицо ее пошло красными пятнами, как бывает у чувствительных натур после нервного потрясения или истерики. Она подняла глаза, в которых дрожал покорный страх, словно за ней пришли палачи с раскаленными прутьями или кандалами в лучшем случае.

Следовало как-то обратиться к важному свидетелю, но тут, как назло, Ванзаров забыл, как из Симки сложить пристойное имя: может, Серафима, а может… Да кто ее знает! Легче использовать обходной маневр.

— Это вы раннему гостю дверь открывали? — строго спросил он.

Убедившись, что пытка близка и жизнь молодая погибла окончательно, Симка зарыдала сразу и бесповоротно, словно кран включили.

Большой знаток женщин вообще, а молоденьких — в частности, Родион был уверен, что утешения бесполезны, а клин надо клином вышибать. Потому строгим тоном потребовал прекратить истерику и отвечать на вопросы, иначе отправит в участок.

Перед Симкой разверзлись все ужасы адских страданий, и от полной безысходности она затихла.

Крайне довольный своей педагогической тактикой, Родион повторил вопрос.

Горничная булькнула, охнула и издала какое-то междометие. Что означало: она открыла. Больше некому. Все уехали. Весь дом на ней. Бегает как угорелая. И никто спасибо не скажет. А еще допрашивают, как преступницу. А ведь она ничегошеньки не делала дурного. И ни в чем не виновата. Одни страдания. И никакого счастья.

Перспективы беседы, в которой предстояло угадывать ответы, были сомнительны. Вернее — совершенно бесполезны. Как видно, у барышни надо жать на другую педаль. И он нажал. Ванзаров ласково заверил Симку, что никто ни в чем ее не обвиняет, наоборот, она такая умница, что сбегала за полицией и не испугалась. А чтобы наказать убийцу — нужна ее помощь. Когда хотел, Родион мог быть обворожителен, если не сказать искусителен. Недаром многие барышни, попав под его обаяние… Ну, об этом не время болтать.

Оказывается, доброе слово приятно не только кошке, но и девушке. Симка успокоилась, хотя нижняя губка еще подрагивала, и сказала, что постарается помочь, чем сможет.

Да, это она впустила гостя… Когда пришел? Так раненько пришел, еще половины десятого не пробило… Почему впустила? Как же не впустить такого барина благородного… Почему шубу не приняла? Так не захотел, сказал: ненадолго… Что в руках у него было? Кулек какой-то бумажный, видать, подарок принес…

— Размера кулек был примерно вот такого… — Родион развел руки настолько, что невольно вспомнил свиную ножку с капустой, которая вчера досталась ему в гостях.

— Вот в тютельку попали, господин полицейский! — охотно согласилась Симка, совсем придя в себя. — Я еще гадаю, что за подарочек такой махонький, вроде и не драгоценность, что-то такое принес, думаю про себя, а он вроде как в руках его прячет, в бумагу, ага, завернутый…

Язык ее стал слишком подвижен. Как переменчив характер барышень — то слезы, то болтают без умолка, не знаешь, как остановить.

— Назовите имя или фамилию гостя, — сухо попросил Ванзаров, стараясь придержать словесный поток.

— Ой, да откуда мне знать-то фамилии их. Фамилий мы не спрашиваем, ходят в гости, и слава богу… Они же…

— Стоп! — Ладонь чиновника полиции застыла предупреждающим жестом. — Прошу вас… Серафима, отвечать кратко и только по существу.

— Ага, а как же, именно — по существу… Зовите Симкой, меня так все кличут, мне приятно, а чего такого? Симка так Симка, мне не жалко…

— Как давно этот господин бывает у вашей постоялицы?

— Чего же давно? Давно, конечно… Как приехала к нам…

— Сколько раз в неделю бывал?

— Ой, что же мне считать визиты ихние, еще время попусту тратить, ага, так и приходил он… Скажем, раза три… Кто его знает…

— Серафима… Симка, объясните, как же за такое время вы не узнали его имени?

— А на что оно мне? — удивилась горничная.

— И у Водяновой не спрашивали?

— Ой, да что вы! — Симка так махнула рукой, что Родиона обдал ветерок. — Она и рта-то не открывала, «здрасьте», «до свиданья», «спасибо», а чтоб про гостя — так ни за что. Скрытничала все…

— Может, случайно, не нарочно… слышали, как Водянова его называла?

— Уж так вот не нарочно, ага, было дело, как-то его в коридоре окликнула…

— Как окликнула?

— Виктором… Говорит: Викто́р, так прямо на «о» нажимает, словно француз какой, а какой он француз, так в остальном мужчина приятный, видный, ага…

— Кто к ней еще ездил?

— Так это, конечно… да и никто вовсе…

— И родственники не навещали?

— А кто же их знает… Уж я не видала…

Получается, неизвестный гость — к тому же еще единственный. Ни знакомых, ни подруг, сплошное замкнутое одиночество. С чего бы молодой барышне загонять себя в такую клетку?

— Как обнаружили тело Водяновой? — в раздумьях спросил Родион.

Симка моргнула и нехорошо замерла, словно готовя новый слезопад.

— Извините… Я хотел спросить: что услышали?

— Ой, что услышала! — ожила она. — Кручусь на кухне с самоваром, вдруг наверху как бахнет, думала, люстра свалилась, бросила все, бегу, а навстречу мне гость бежит, так бежит, что и не посмотрел, сам отпер и выскочил, только дверь нараспашку, так морозищем шибануло, я к двери — смотрю, а он уже на извозчика прыгнул и укатил…

— Извозчика вспомнить сможете? — чуть не силой прорвался Ванзаров.

— Что его вспоминать! Это же Спиридон, он тут часто стоит поблизости… Может, и сейчас… А нет, так обязательно возвернется…

— Дверь закрыли, что дальше?

— Что дальше! Прибегаю, вижу — дверь комнаты открыта, позвала — она не отвечает, заглянула — никого. Что такое? Позвала громче, думаю, мало ли что между ними случилось, может, утешить надо или, чего доброго, глаз ей подбил, всякое бывает, иду дальше и вижу — лежит на диванчике, сердешная, и не дышит уже… Тут уж со мной такое началось, себя не помню…

— Сколько раз бахнуло? — повторил яркое словцо знаток древних текстов.

— Как бахнуло — я и пошла смотреть, что стряслось…

Получается, горничная слышала только один выстрел. Неужели перепутала? С таким ветром в голове все возможно. И как на такую растяпу оставляют дом? Спалит — и не заметит за разговором с подружкой. Нет, не понять логикой порядки женского пансиона.

Уточнив, где обычно дожидается пассажиров знакомый извозчик, Ванзаров заспешил вниз. Городовые согрелись и размякли без чая. И очень хорошо. Некогда сейчас чаи гонять. Отдав точные поручения, что делать в его отсутствие, а заодно хоть на аркане притащить доктора и полицейского фотографа, Родион предложил кому-нибудь отправиться с ним. Вызвался Болотников.

Одинокая пролетка чернела в десяти шагах от пансиона поблизости гранитной набережной Крюкова канала. Извозчик по обычаю запахнулся в кафтан, спрятав нос в меховой воротник. Старший городовой уже потянулся, чтобы скинуть его за шкирку, но Родион опередил, вежливо постучав его по спине:

— Это вы Спиридон?

Хмурое лицо мужика, которому давно перевалило за половину столетия. Хотя угадать истинный возраст в такой бороде решительно невозможно.

— Ну я, чего изволите?

— Сыскная полиция…

— И че?

— Назвать личный номер и фамилию! — рявкнул Болотников, не привыкший церемониться с «ваньками».[15]

— Мельников, личный номер 18–26, Казанской части… А кричать на меня не надо, господин городовой, я пред вами ни в чем не провинился.

Страха или почтения перед полицейской властью Спиридон проявлять и не думал. Видно, крепкий, уверенный в себе мужик. Утихомирив Болотникова и усмирив неминуемую расправу строгим взглядом, Родион вежливо спросил:

— Примерно в одиннадцать утра к вам сел пассажир…

Извозчик невозмутимо ждал, что еще скажут интересного.

— Так был такой пассажир?

— Ну, был…

— Описать сможете?

— Чего там описывать… Бобровая шуба до пят, накрываться накидкой меховой не пожелал, говорит: грязная у тебя, мне не холодно. Ну, дело ваше, нам-то что.

— А если лицо увидите, узнаете?

— Это можно.

— Куда поехал, сможете припомнить?

— Чего же не помнить, памятью не страдаю еще… На Английскую набережную, в «Львиный» клуб приказал.

Это место Ванзаров знал. Вот только добираться туда пешком неблизко. Пролетку из участка не допросишься, и, как назло, в кармане ни копейки, вышел-то из дома воздухом подышать! А просить у городового стыдно. И оказаться в клубе надо как можно скорее. Есть шанс застать раннего гостя. Просто безвыходная ситуация.

Пока Родион терзался в сомнениях, Спиридон, словно угадав мысли, предложил довезти. И даже про оплату не пикнул, дескать, залезайте, чего без толку стоять, и лошадь согреется. До чего сознательный извозчик пошел! Быть может, подобрел на Святки.

Путь по накатанному снегу проскочили так стремительно, что Родион не успел и замерзнуть, как перед ним возник трехэтажный особняк с римскими колоннами и пышными фонарями у парадного подъезда. Клуб, в котором состояли влиятельные и состоятельные господа, в праздничные дни принимал своих членов. Вдоль тротуара выстроилась цепочка частных экипажей. Кучера собрались в стайку, топтались и грелись разговорами. Оставив Болотникова у входа и задушив некоторую робость перед аристократичным строением, Родион вошел внутрь.

Появление неизвестного господина в скромном пальтишке не было встречено фанфарами и барабанным боем. Никто радостно не воскликнул: «Какая удача! Сам Родион Георгиевич к нам пожаловал! Ура! Ура!» Никто не бросился за автографом, чтобы запечатлеть великую минуту, когда нога знаменитого (в будущем, конечно) сыщика ступила на ковровую дорожку клуба. Напротив, господин за конторкой, исполнявший обязанности дежурного портье, оторвался от важнейших записей и аристократически приподнял бровь: дескать, что такое к нам залетело? Или даже: кто позволил это впустить? Глубоко недружелюбные чувства читались в его взгляде.

Приблизившись к конторке твердым шагом, Ванзаров строгим тоном сообщил о прибытии полицейской власти в его лице. Новость не оставила на холеной физиономии портье признаков волнения или почтения. Более того, в циничной улыбке легко читалось: куда ты лезешь, мальчик, у нас начальники твоих начальников развлекаются. Вот еще, трепетать перед всякими мелкими коллежскими секретарями. Или что-то подобно противное читалось в его взгляде. Кому такое понравится? Разумеется — никому. А Родиону в особенности. Скрипнув зубами в душе (ну как-нибудь представьте, как такое возможно), он изобразил вежливую улыбку:

— Около четверти двенадцатого прибыл гость…

— К нам многие прибывают, — дерзко ответил портье, даже не представившись. А раз так, то и знать не хотим его имени.

— Это член вашего клуба…

— Посторонние сюда не допускаются. Надеюсь, ясно выражаюсь?

— Для него имеется крайне важное и срочное сообщение.

— Очень рад.

— Мне необходимо проверить, на месте ли он.

— К сожалению, ничем не могу помочь, — улыбнулся портье особо презрительным образом: «только для посторонних». — Вход в клуб строжайше запрещен.

— А мне не надо заходить. Просто хочу убедиться, что он прибыл. У вас гости наверняка расписываются. Позвольте взглянуть?

Портье развернул перед чужаком гроссбух в кожаном переплете с золотым обрезом.

— Всегда рад помочь.

Судя по записям, гости начали прибывать уже к десяти. Не сидится в праздник с женой и детишками, так и тянет в дружескую компанию львов. К одиннадцати набралось уже с десяток фамилий. А до половины двенадцатого — еще пять. Среди них — одна подходящая.

— Благодарю, — Ванзаров повернул обратно. — Вижу, что господин Княжевич на месте. Прошу вас немедленно передать, что его ожидают с важным известием. Надеюсь, ясно выразился: немедленно.

Ощутив внезапный порыв силы от странного юноши, портье хмуро спросил, как представить гостя.

— Скажите, знакомый. Без чинов и званий. Он все поймет, потому что ожидает моего визита. Буду на улице, пусть шубу захватит. Так поторопитесь, любезный, — бросил Родион и, не простившись, вышел за дверь. В общем, поставил наглеца на его место — за конторкой. Еще будет локти кусать и внукам рассказывать, как не разглядел великого сыщика.

Портье исполнил поручение на удивление шустро. Не успел Ванзаров уши подморозить, как массивная дверь растворилась, пропуская господина в роскошной шубе, накинутой на плечи. Миниатюрная фигура тонула в ней, как в сугробе. Мужчина в расцвете лет, то есть немного за тридцать, был хорош собой, что подчеркивал тщательно ухоженными усами, пробором и румяными щечками. Пребывал он в отличном расположении духа и угощался тонкой папиросой. Оглянувшись вокруг, словно разыскивая знакомого, негромко позвал:

— Жерех, ты где?

Родион держался чуть в стороне, около пролетки. Получив от Спиридона молчаливое подтверждение, в три шага одолел разделявшее их пространство тротуара. Болотников держался рядом, в любую секунду готовый вступить в дело.

Холеный господин обдал ленивым презрением полноватого юнца в дрянном, по его мнению, пальтишке, чего было достаточно, чтобы посторонний пошел вон. Однако незнакомец приветливо приподнял шляпу:

— Рад познакомиться, господин Княжевич.

— Кто вы такой? — Княжевич выпустил струю сладкого дыма прямо в лицо Родиону. — Денег просить станете, так я не подаю.

— А кого вы ожидали увидеть?

— Милейший, идите-ка… по своим делам.

Господин в скромном пальтишке спустил и это, не показав обиды или разочарования, а уверенно продолжил:

— Рад бы, да только у нас вами, Виктор Геннадиевич, дело теперь общее.

— Неужели? С вами? Это какое же? — навязчивого юношу окатила новая порция сладкого дыма.

— Дело об убийстве госпожи Водяновой.

— Вот как? А кто она такая?

— Барышня, которая сегодня найдена мертвой.

— Чудесно. Но я тут при чем?

— Есть веские основания подозревать в убийстве вас.

Зажав папиросу пальцами, Княжевич элегантно отвел руку в сторону, уставился на странного субъекта и расплылся в улыбке:

— А-а-а, я понял: это розыгрыш! Святочные шуточки… Все-все, я вас раскусил! Ну, признавайтесь, шалун, кто вас нанял?

Болотников задышал с такой яростью, что тянуть дальше становилось опасно. Старший городовой мог запросто скрутить хилого подозреваемого в бараний рог, не спросив разрешения.

— Чиновник сыскной полиции Ванзаров. Прошу следовать за нами.

Веселому господину потребовалось некоторое усилие, чтобы уразуметь: шуткой и не пахнет, а дело принимает дурной оборот. Бросив папиросу под ноги и запахнувшись в шубу, он спросил:

— Что это значит?

— Княжевич, вы задержаны по подозрению в убийстве. В ваших интересах поехать с нами мирно и не закатывать скандал на всю улицу. В случае сопротивления будет применена сила. Для этого у нас имеются достаточные основания.

Ледяной тон пробрал изящного господина до печенок и под шубой. Верный глаз все подмечает.

— Это какая-то ошибка, господин… Азаров. Не понимаю, при чем здесь я…

— Будем дискутировать на холодном крыльце или поедем в уютный участок?

— Никуда я с вами не поеду! — вскрикнул Виктор Геннадиевич, пятясь к двери. Чем и совершил роковую ошибку. Стальной захват городового поймал локоть вместе с бобровым мехом и маленько приподнял. Так, что несчастный затрепыхался, как рыбка, вынутая из проруби. Или бобер из запруды — кому как нравится.

— Жаль, что проявляете упорство. Нашим общением уже интересуются кучера. Неужели хотите, чтобы их господа и ваши друзья по клубу увидели, как вас скручивает полиция, — миролюбиво сказал Родион. — Прошу вас, следуйте за нами без лишних осложнений.

— Да что же такое! Я совершенно ничего не понимаю! Какое убийство? Какая барышня? Это бред законченный!

— Хотите заявить, что не знаете Дарью Ивановну Водянову?

— Впервые слышу! — со слезой в голосе ответил Княжевич. — Умоляю, отпустите, вы мне руку сломаете.

Подчинившись немому приказу, Болотников с неохотой выпустил пташку, но далеко не отступил.

— Как странно, что вы не знаете госпожу Водянову, — сказал Ванзаров. — Почти год к ней ездили, да и сегодня навещали с утра. А имени ее не знаете. Она вас так ласково называла на французский манер — Викто́р.

— Знать не знаю про вашу Водянову!

— Скорее — вашу. Незнание не помешало ее убить.

— Невозможно! — Княжевич сжался, словно не мог согреться под шубой. — Это глупость чистейшая! Как я мог кого-то убить, когда понятия не имею об этой девице!

— В распоряжении следствия имеются неопровержимые улики.

— Кошмар просто! — симпатичный господин чуть не плакал. — Убийство… Изобличающие улики… Откуда!.. Стойте… Вы сказали, что эту… как ее…

— Водянову, — подсказал Родион.

— Да, ее… убили сегодня утром?.. Вот! Отлично! У меня есть неопровержимое, как вы тут говорите, алиби.

— Любопытно узнать ваше алиби.

— Извольте… — Княжевич даже выпрямился, как полководец перед триумфом. — Сегодня все утро я провел…

Совсем не к месту он запнулся, что-то сообразил и быстро закончил:

— …у своего портного! Вот так.

— Что за чудо: портной — и работает в праздник.

— Так ведь немец, порядков наших не признает. Рождество отметит — и за работу.

— Где находится ателье?

— Здесь недалеко, на Малой Мастерской. С утра на примерке сидел, а потом сразу сюда. Пешком — пять минут.

— Вот и отлично, значит, доедем еще быстрей, — сказал Ванзаров и уверенным жестом, не допускающим отказа, пригласил в пролетку, на которой восседал Спиридон.

Викто́р не проявил радости:

— Ну зачем же вот так сразу… Он солидный мастер, дорогой. Предварительная запись, заявиться без приглашения — неприлично.

— Это в ваших интересах. Проверим алиби, убедимся в вашей невиновности — и сразу отпустим. Приличия не пострадают.

— Он по-русски не понимает! — схватился за соломинку Княжевич.

Родион нахмурился, как бы в печали:

— Это несколько осложняет дело. У нас в полиции языкам не обучают. Русским не все владеют, не то что немецким… Ну, ничего, вы нам переведете. Прошу!

Не ожидая приказа, Болотников легонько подтолкнул задержанного, и Княжевич, потеряв равновесие, чуть не слетел со ступенек. Тяжела десница городового.

Бронзовая табличка с червлеными буквами указывала, что за лакированной дверью обитает господин «Сампфельд К. Г.», профессия не указана. Очевидно, мастер не нуждается в рекламе, клиенты передают его из рук в руки, как реликвию. С хорошими портными это бывает.

Оглянувшись в надежде, что чиновник с городовым по волшебству исчезнут, Княжевич бросил на каменный пол недокуренную папироску и крутанул рычажок звонка. Послышались неторопливые уверенные шаги, с крепким хрустом открылся замок, в проеме показался невысокий господин с обширной залысиной и торчащими клочками волос, разительно смахивающий на благородного филина. Строгая жилетка идеально облегала поджарое тело, даже не сказать старческое, и все в нем было прочно и ладно пригнано. Как на почтенной птице. Только портняжная мерка вольно болталась на шее. Хозяин квартиры взирал на гостей, совсем незваных, с молчаливым изумлением.

— Verzeihen Sie die Störung, aber ich benötige dringend Ihre Hilfe. Bitte gestatten Sie uns, einzut-reten,[16] — быстро проговорил Викто́р.

Портной Сампфельд от удивления потерял дар речи, так и застыв на пороге. Гостя это не остановило. С некоторым усилием он дернул створку, вырывая ее из рук портного, и протиснулся в коридор. За ним проследовал Ванзаров, правда, вежливо приподняв шляпу. Болотников, как полагается, остался на лестничной клетке стеречь выход.

Княжевич приблизился к немцу и, стараясь изобразить непринужденный тон, сказал:

— Bitte bestätigen Sie, daß ich den ganzen Morgen bei Ihnen zugebracht habe. Es ist eine Sache von Leben und Tod!.[17]

— Was?![18] — в изумлении каркнул Сампфельд.

— Что вы у него спросили? — поинтересовался Родион с таким наивным и доверчивым выражением, что не сказать «ангельское» — невозможно.

— Извинился за то, что вернулся без спроса, — с некоторой запинкой ответил Викто́р.

— А он что сказал?

— Говорит, пустяки.

— О, как мило. А вы боялись. Теперь попросите его подтвердить, что с девяти до одиннадцати находились в этой мастерской.

Княжевич развернулся к портному, смотревшему поочередно на гостей, как филин в ясный день:

— Bitte bezeugen Sie, daß ich mich bei Ihnen zur Anprobe aufgehalten habe. Wir hatten doch einen Termin vereinbart. Das wäre äußerst wichtig. Ich werde mich auch erkenntlich zeigen, und unverzüglich vier weitere Anzüge in Auftrag geben.[19]

Кажется, почтенного мастера никогда не приводили в такое изумление. Даже когда он впервые пересек границу Российской империи и честный таможенник хотел содрать с него сто рублей золотом за незаконный ввоз иголок. Господин Сампфельд буквально не мог рта закрыть, так и стоял с приоткрытым.

— А сейчас что спросили?

— Перевел ваше пожелание, — очень тихо ответил Княжевич.

— Что же он молчит? Или не может подтвердить?

— Может, конечно, может все подтвердить, — довольно громко сказал Виктор Геннадиевич.

— Наверно, перевели плохо, давайте я попробую… — и, вежливо кашлянув, чтобы обратить внимание Сампфельда на себя, Родион произнес: — Oh ja, bestätigen Sie dies, wenn Sie gedenken sich strafbar zu machen — dies wäre nämlich eine Falschaussage. Wenn Sie nicht vor Gericht gestellt werden möchten, sollten Sie mir umgehend Einblick in Ihr Gästebuch gewähren.[20]

Бывший студент говорил слишком правильно, как человек, не имевший живой практики, а все больше изучавший язык по книгам. Однако этих знаний оказалось достаточно. Особенно для Княжевича. Приятный господин издал жалобный звук, как мышь под каблуком городового. Или в когтях филина. Как угодно.

— Гаспада! Я прекрасно понимайт руски ежик! — заявил Сампфельд. — У вас, гаспадин…

— Ванзаров…

— …Фанзароф, очень чисты ежик. Давно такой не слышайт. Литературный… Но моя запись — это моя дело. Клиентов нельзя беспокойть. А ви… — портной оборотился к Викто́ру, — что за шутку тут шутить, Княжеч? Какой жизни смерть? Почему не изволил бить на примерка? Это нарушение! Допускать нельзя. Нужен порядок. Ваша запись на девять тридцать. Пачему опоздайль? У меня каждый час написан. Клиенты ждут.

— Карл Густович! — молитвенным образом воззвал Княжевич. — Ну, скажите, что я был у вас! Что вам стоит…

— Скажу так: не пришли на примерка. Это нарушений.

— Умоляю!..

— Не умоляйт. Не есть порядок. Когда желайте иметь четыре костюм?

— Новые одежды вашему клиенту понадобятся теперь не скоро, — ласково пообещал Родион. — Лет эдак через пять-семь, да и то если с каторги вернется. Однако не смеем более отрывать от работы, герр Сампфельд. Теперь буду знать, к кому обратиться за хорошим костюмом.

— Да, ви обращайте, как будет угодно! — милостиво позволил Карл Густович. — Славный юный человек! Ежик — как книга!

— Auf Wiedersehen, Herr Sumpffeld!..[21] Княжевич…

От треска запираемого замка Викто́р вздрогнул всем телом, словно за ним уже захлопнули тюремную камеру.

— Простите… — прошептал он.

— Имеются еще алиби в запасе? — спросил Родион дружелюбно.

— Я соврал… Это глупо, признаю. Но не мог же вот так сразу, первому встречному, рассказать, что…

— Но теперь, когда мы близко познакомились на почве немецкого языка, вам ничто не должно мешать.

— Такая глупость вышла… — сказал Княжевич и тут же полез за новой папиросой. — Признаюсь, ловко меня поймали. И говорите так чисто. А еще полицейский… Я все расскажу… Но вы должны пообещать мне, как мужчина мужчине, что об этом не станет известно моей жене…

— Обещать ничего не буду, но съездить и проверить можем. Полагаю, это где-то поблизости, — сказал Ванзаров, чем вызвал у старшего городового легкое недоумение. И чего возиться с этим прыщом? Скрутить — и в кутузку. Там все расскажет.

С жадностью прикурив от серебряной зажигалки и насытившись дымом, Викто́р сказал:

— Да, совсем рядом. На соседней улице… Два шага дойти.

Но Ванзаров пожелал проехать.

Приняв пассажиров, Спиридон тронул вожжи и отправился в большой объезд через два квартала.

На улице, называемой Большой Мастерской, Княжевич попросил остановить у дома несколько обшарпанного вида. Уверенно взбежав на последний этаж, не вынимая папиросы изо рта, приблизился к двери, на которой не было номера.

— Надеюсь, она еще дома, — сказал он и размашисто постучал.

Ничто не указывало, что гостям здесь будут рады больше, чем у портного.

Последовал стук еще более решительный, а папироса полетела в лестничный проем.

— Алиса, открой, это я — Викто́р! Я вернулся!

Внутри что-то заскрипело, и глубоко старческий голос испуганно спросил: «Кто там?» Княжевич удивленно спросил:

— А это еще кто там?

Нечасто встретишь гостя, который не узнает хозяев. Блестящий парадокс пришел в голову не только городовому, но и Ванзарову.

— Быть может, дом перепутали, этаж или квартиру? — мирно спросил он.

— Ничего я не перепутал! — огрызнулся Викто́р. — Глупость какая-то. Позовите Алису!

— Да что вам надо… — ответили за дверью.

Голос пожилой дамы звучал тихо, но отчетливо, словно говорили в замочную скважину. Нагнувшись, Родион сказал в прорезь:

— Будьте любезны открыть. Сыскная полиция.

Волшебных слов оказалось достаточно. Створка медленно распахнулась.

В первый миг старшему городовому показалось, что лицо хозяйки квартиры зависло в воздухе, как привидение. Болотников оторопел, но сразу понял ошибку. Случился оптический фокус, каким часто пользуются на сцене. На фоне темного проема старушка, одетая в черное монашеское одеяние, казалось, не имела тела. На Ванзарова она смотрела снизу вверх, доставая макушкой ему до груди. Ни страха, ни удивления, ни интереса не появилось в прозрачных глазах. Словно все мирское давно перестало иметь для нее какое-то значение.

— Что-то случилось? — спросила она шелестящим, как сено, голоском.

Родион представился, стараясь отчетливо проговаривать слова, но, кажется, со слухом у богомолки было в порядке. Она в ответ назвалась матушкой Паисьей.

— Госпожа… Извините, матушка Паисья, этот господин, — Ванзаров указал на Княжевича, — уверяет, что сегодня утром с девяти до одиннадцати был у вас.

— Какой господин? — не поняла старушка.

Ей указали мужчину в мехах.

Матушка быстро перекрестилась:

— Свят-свят… ересь какая. Одна живу, никого к себе не пускаю. Нечего тут мужчинам делать…

— Позовите Алису! — рванулся к проему Княжевич, но на взлете был пойман лапищей городового. Его возвращение напоминало падение спиной в пропасть.

Паисья прижалась к косяку:

— Грех так старого человека пугать… Что за имя поганское? Какая Алиса?

— С вами живет соседка? — спросил Родион. — Или родственница?

— Нет у меня никого… Одна я уж три года как… Была у меня доченька, да погубил ее злой человек… Вот какой красавицей была…

Из невидимого кармана появилась фотографическая карточка с портретом молоденькой барышни. На вид лет восемнадцать, миленькая, но ничего особенного, брюнетка с мечтательным взором в пышных ресницах.

— Вот теперь за спасение ее души и молюсь… Ничего у меня в жизни не осталось… А этого… — матушка бросила взгляд на шубу, — не видела и знать не желаю. Ирод и изверг. Как земля таких носит… Как встала, так с утра и молилась.

— Лжешь, старая карга! — завопил Княжевич, совершенно выйдя из себя. — Ванзаров, загляните внутрь, там диван стоит в цветочек и занавес, расписанный драконами, за ним! Проверьте! Это обман! Она лжет!

Болотников успокоил разбушевавшегося господина, встряхнув за плечики. Викто́р затих, но повторял: «Обман, мерзкий обман».

— Вы позволите только мне заглянуть? — спросил Ванзаров.

Ему беззвучно уступили дорогу.

Нырнув в квартиру, Родион вернулся довольно скоро и затворил за собой дверь. Княжевич ждал с таким нетерпением, словно уже готов приговор.

— Ну?! Убедились?!

— Маленькая комнатка, диван есть, но приставлен к стене. Никаких цветочков на нем, а стеганое одеяло. Занавеса с драконами тоже нет. Зато весь угол в иконах. Что теперь скажете?

Подступив к чиновнику полиции, Викто́р схватился за пуговицу пальто и быстро заговорил:

— Клянусь вам, я был в этой квартире! Это какое-то безумие, сумасшествие, не знаю, что и сказать… Послушайте, как дело было. Четверть десятого вышел из дома, чтобы, не торопясь, дойти до Сампфельда. Иду, курю, прекрасное расположение духа. Замечаю — девица, ну просто фантастическая красавица. И смотрит она на меня… как молнией пораженная. Я, конечно, женщин всегда сразить сумею, но такое… Словно искра между нами проскочила. Тут она подходит и говорит: «А ведь мы потом всю жизнь вспоминать и жалеть будем… наплевать на приличия, один раз живем». И берет меня за руку! Я просто ошалел, иду за ней. Она ведет к себе, в эту квартиру. А дальше начинается такое… Меня в любовных играх не удивишь, но тут… Даже о времени забыл. Когда очнулся, смотрю — уж одиннадцать. К портному опоздал. Алиса говорит: «Иди, а то мне после этого сумасшествия в порядок надо придти». Я спрашиваю: «Когда встретимся?» Она говорит: «Хоть завтра, приходи сюда пораньше». Поцеловал ее на прощание и отправился в клуб. Клянусь вам, это чистая правда. Понимаете, почему сразу рассказать не мог? Поверьте мне!

Такое изобретательное вранье городовой оценил смешком. Но тут же осекся под строгим взглядом.

— Пока ясно одно: никакого алиби у вас нет, — сказал Родион. — И никакой Алисы здесь нет и быть не может.

— Но я был с ней!

— Хочу официально предупредить, что господин Болотников, наш помощник, может быть допрошен как свидетель, который подтвердит то, что здесь происходило.

Старший городовой проникся важностью момента.

— Но до этого еще далеко, — продолжил Ванзаров. — А теперь самое время окончательно прояснить эту историю.

— Умоляю вас, сделайте это! Проясните! Что мне делать?

— Свозим вас в одно интересное место.

— Но я не хочу в тюрьму… — Княжевич отшатнулся. — То есть в участок!

— Почему сразу в участок?.. Здесь недалеко, доедем быстро. Раз наш извозчик Спиридон такой услужливый.

— Это наваждение, не иначе!

— Кстати, Виктор Геннадиевич, матушка Паисья не показалась вам знакома?.. Быть может, раньше встречались?

— Откуда мне знать эту ведьму!

— Попробуйте представить ее без черного платка и в обычном платье. Немного помоложе.

— Что представлять? У меня на лица отличная память… Знать не знаю эту старуху. Но что теперь делать мне? Нет, это наваждение…

— Не будем терять времени. Прошу вниз…

Слега дрожащей рукой Княжевич достал свежую папиросу и на ходу стал прикуривать, обжигая пальцы. От самоуверенности члена «Львиного» клуба не осталось и следа. Мужчина, сражающий дам, нынче пребывал в глубокой панике. Только затяжки ароматного дыма немного привели его в чувство.

Пролетка встала у двухэтажного домика. Ничто, кроме затоптанного снега, не говорило о присутствии полиции. Болотников спрыгнул с подножки, ожидая принять седока. Однако происходило что-то непонятное простому и крепкому уму старшего городового. «Шпендель в шубе», как прозвал он про себя скользкого типа, докуривал третью гильзу, уставившись в пол, но с диванчика вставать и не думал. А юный чиновник наблюдал за ним как будто с интересом. Словно и не собираются слезать вовсе. Что за игры такие?

Оторвав взгляд от коврика на дне пролетки, Княжевич обернулся к соседу:

— И что теперь? Куда прикажете, господин сыщик?

— Вам лучше знать, сколько раз здесь бывали.

Виктор огляделся.

— Где я бывал?

— Играете талантливо, только в любом обмане надо знать меру… Вам туда, — Ванзаров указал на чистенький подъезд.

Швырнув окурок по крутой дуге прямо в канал, Княжевич спрыгнул, всем своим видом демонстрируя, что не понимает, куда и зачем его привезли.

На звук дверного колокольчика появилась Симка в самом энергичном настроении, от слез и следа не осталось. Увидев гостя, охнула, попятилась и с некоторым испугом сказала:

— Здравствуйте, Викто́р…

— Я тебя не знаю, мерзкая тварь! — истерично закричал победитель женских сердец. — И не смей называть меня по имени!

Зарыдав без предупреждения, как умела, горничная скрылась так же стремительно.

— Я бы не советовал настраивать против себя свидетелей, — тихо сказал Родион. — На суде такое хамство может совсем дурно обернуться…

— Каких свидетелей? На каком суде?.. Что за бред?.. Ох, простите… Не понимаю, что говорю. — Княжевич потянулся за следующей папиросой. Но ему посоветовали отложить курение на потом.

В открытой двери наконец появился дежуривший городовой. Пока Болотников подталкивал Викто́ра по лестнице, Ванзарову быстро доложили: в комнате все подготовлено, как велели. Фотограф приходил, жертва и все улики отсняты подробно. Доктор Белкин явился, тело осмотрел наружно, сказал, что и так все ясно, в участке подпишет протокол. Согревшийся городовой цвел, как начищенный самовар, который он с напарником приканчивал в приятном ожидании. Вот такую бы службу — да каждый день.

К открытому дверному проему Княжевич стоял спиной, упорно рассматривая люстру и вертя папиросой, как барабанной палочкой. Когда на шум выглянула Русалова, окинул пожилую даму равнодушным взглядом. Словно дела нет и никогда ее не видел. Отодвинув гардину, Родион пригласил Княжевича в комнату.

Викто́р остановился в двух шагах от порога, осматриваясь с брезгливой миной.

— И что я должен здесь увидеть?

Его пригласили к диванчику, на котором лежал вытянутый предмет, накрытый чистой простыней. Княжевич не заставил себя уговаривать и двинулся, только когда Родион повысил голос, а Болотников предупреждающе взял его за плечо.

Подцепив край ткани, Ванзаров очень аккуратно, чтоб не показать лишнего, открыл голову:

— Взгляните сюда…

Княжевич повел себя странно: сунул папиросу в рот, тут же рванул ее назад, оставив обрывок гильзы в зубах, бросил остальное на ковер, а гильзу выплюнул себе на рукав, не заметив, что по холеному подбородку тянется струйка вязкой слюны. Только смотрел на побелевшее лицо неотрывно.

— Могу сделать вывод, что узнаете. А говорили, не знаете госпожу Водянову. Видите, как все просто.

— Боже мой… — еле-еле пробормотал Виктор. — Бедная Настенька… Бедная милая Настенька… Что же с ней сделали…

— Как вы ее назвали? — спросил Родион довольно глупым образом.

Его можно понять. Не каждый день перед сыщиком, пусть и юным, ставят внезапную закавыку: преступник жертву опознал, но опознал в ней совсем другого человека. Вернее, барышню. И хоть звали ее по-другому, но следствию от этого не легче.

— Умоляю: закройте… Это мучительно… — Княжевич защитился от страшного зрелища ладошкой.

Простыня равнодушно висела над мертвым лицом:.

— Уверены, что это не Дарья Водянова?

— Какая Водянова?! Откуда выдумали дурацкое имя!.. Это Настенька Окольникова, уже поверьте, я неплохо ее знаю… То есть помню… Бедная девочка… — Злодей поплелся вслепую, пока не уткнулся в могучую грудь старшего городового. Его легонько развернули и поставили лицом перед сыскной полицией, которая затребовала подробный и точный отчет: что? где? когда?

Из Виктора Геннадиевича словно выбили последний штырь, на котором держалась самоуверенность. Он скорчился, что было особо заметно из-за шубы, вставшей колом. Голос его упал до шепота.

История оказалась обычной. С Настей Окольниковой у победителя женщин случился яркий и счастливый роман. Девушка призналась в вечной и чистой любви. На что он отвечал со всем пылом чуть ли не полгода, «самых счастливых в его жизни». Однако сильные страсти горят ярко, но скоро надоедают. Мужчина устает от них, его тянет к новым, свежим ощущениям, прочь от потухающего огонька. Любовники стали видеться реже, все чаще их встречи заканчивались скандалами, и наконец Викто́р предложил закончить отношения. Как не странно, Настя обошлась без истерики, а согласилась и заявила, что больше не желает его видеть до скончания мира. Княжевич удивился и даже немного обиделся, с какой легкостью от него отказались, но немедленно забыл об этой мелкой неприятности.

— Когда произошел окончательный разрыв?

— Кажется, этой весной, — небрежно ответил он.

— Точнее. В каком месяце?

— Так… — Викто́ру потребовалось вспомнить, когда выдохлась «самая великая любовь его жизни». — Был уже Великий пост, значит февраль… Нет, март. Точно — в марте.

— Где происходили встречи?

— У нее, Настя снимала квартирку на Песках, маленькую, но уютную.

— А этот пансион вы ей сняли?

— Как я мог это сделать? — Княжевич кисло улыбнулся. — Мы расстались почти год назад, и с тех пор я понятия не имел, что с ней было… Для меня это невероятный шок.

— Зачем же вы ее убили?

— Господин Ванзаров, не мучьте… Ну подумайте: зачем мне убивать давно забытую любовницу?

— Сколько угодно веских причин. Например, она угрожала, что раскроет какой-то неприглядный поступок. Вам не оставалось ничего иного, как закрыть ей рот навсегда.

Виктор Геннадиевич хотел опровергнуть подозрение, но сил хватило лишь на тяжкий вздох:

— И чем же я, по-вашему, убил? Яд подсыпал? Подушкой задушил?

— Вот этим… — Родион поднял с пола рогожку, которая прикрывала улику.

— Это не мой револьвер, — сказал Княжевич без всякого упорства, словно отмахивался от безнадежного ужаса.

— Нет, ваш: на рукоятке имеется дарственная гравировка. Чистый и блестящий. Стреляли только сегодня. Наверняка чей-то подарок. Случайно не Настеньки?

— Нет… нет… нет… нет… не может быть…

Казалось, еще немного, и Виктор расплачется на груди Болотникова. Но так вести себя мужчине роскошной внешности не пристало. Еще решат, что испугался и хочет во всем сознаться. Опустив подбородок, он засунул в уголок губ папиросу.

— Поймете ли вы, что это — сплошное и нескончаемое безумие… Поверьте мне…

Понимать и верить не входило в планы сыскной полиции. Узнав адрес семейного гнездышка Княжевичей, Ванзаров приказал отвезти уже официально задержанного в участок. Болотникову пришлось легонько толкать в спину, чтобы Княжевич переставлял непослушные ноги. Так и одолели лестницу.

Из соседней комнаты выглянула Русалова, озабоченная и встревоженная. Иногда женское любопытство так полезно.

— Успели рассмотреть этого господина?

Ольга Ильинична была готова помогать следствию изо всех сил.

— Сегодня утром приходил он?

— Он, конечно! Одна шуба чего стоит, вызывающее богатство, такое не забудешь, — с неприязнью ответила дама.

— Ольга Ильинична, поймите меня правильно: вы не могли случайно перепутать? — спросил Родион. — Может быть, фигура похожа или лицо видели только в профиль. Уверены, что именно этого господина собственной персоной видели выходящим из комнаты… Дарьи Водяновой?

— Но я же вам…

— С ответом не тороплю. Тем более говорим без протокола, пока частным образом. Это очень важное свидетельство. На кону еще одна человеческая жизнь… Может, только похож?

Русалова выдержала внушительную паузу и твердо ответила:

— Да что вы, господин полицейский, разве первый раз его вижу! Отлично знаю этого мерзавца…

— Готовы подтвердить свои слова под присягой?

— Я не умею лгать, — величественно и строго закончила она.

— Не смею в этом сомневаться… Понимаю, насколько тяжело вам пришлось. И никакой защиты в доме. Держали бы собаку, все меньше страха. А то ведь от кошки какая польза.

— Кошки? — переспросила Русалова.

— А, так у вас котенок… Очаровательно. Можно взглянуть?

Но дама выразила удивление таким бесцеремонным вторжением в ее жизнь. Извинившись, Ванзаров снял домашний арест.

Симка от души болтала с городовыми за чашкой чая, обида окончательно забылась, и казалось, что мир и покой никогда не покидали уютный особнячок, а убийство с мертвым телом уже не имеют к нему никакого касательства. Напомнив расслабленным постовым, что пора вызывать санитарную карету, а затем опечатывать комнату, Родион отправился ловить другого извозчика. Покладистый, хоть и молчаливый Спиридон повез убийцу в участок.

Всю дорогу до Английского проспекта он размышлял об этом странном случае. Никогда раньше факты и психология не входили в такое жесткое противоречие. Никогда еще в своей скромной практике Родион не попадал в ситуацию, когда не мог согласиться не только сам с собой, но и с логикой. Ясные улики и очевидное развитие событий, с которым и Разуваев разобрался бы, натыкались на колья необъяснимых фактов. И что хуже всего — на личность убийцы. Поведение избалованного, богатого мерзавца говорило о многом, но никак не объясняло поступок. Быть может, он настолько хороший актер, что готов блефовать с пустыми руками против набора козырей? Только зачем?

Если хотел убить, почему не подготовился лучше? Почему действовал настолько глупо? Что-то заставило спешить? У логики не было ясных ответов. Не было их и на другую загадку: зачем признал в Водяновой Окольникову? Барышня живет под чужим именем почти год, и никому до этого дела нет. Стоит ей погибнуть, как убийца открывает настоящее имя. В чем смысл? От того, что жертву зовут не Дарья, а Анастасия, показания свидетелей хуже не становятся. Они же не обязаны выяснять, настоящее у постоялицы имя или нет. Это уж дело хозяйки пансиона, как она записала, с нее и спросят, почему допустила нарушение и фальшивую запись. Да и Спиридону врать нет никакого смысла. Разве предположить двойника?.. Нет, такое только в дешевых романчиках за пять копеек случается.

Так и не выпутавшись из тины мыслей, Родион позвонил в дверь с элегантной табличкой «Княжевич В. Г.». Стоило ей раскрыться, как юный чиновник буквально остолбенел.

Как известно, перед женской красотой он испытывал некоторое смущение, плавно переходящее в трепет. Хорошенькое личико и ясные глазки доводили до такой робости, что Родион терял большую часть своих боевых качеств, превращаясь из грозы преступников в застенчивого юношу. Кем и был на самом деле. Для победы красоты над логикой требовалось совсем немного. Заманчивое платье, аккуратная прическа, чуть косметических средств, помада — и наш герой уже готов. Но в том-то и дело, что в даме ничего подобного не нашлось.

Напротив: распухший нос, покрасневшие, слезящиеся глаза, растрепанные волосы и болезненная бледность. К тому же отчаянный запах лука, который, как известно, считается лучшим домашним средством от хвори. Она куталась в пуховой платок, стоящий горбом, кашляла и вытирали платочком ноздри. И все равно даже в таком отчаянно простуженном виде была… великолепна. Трудно описать эту красоту. Отборная порода в точнейшем исполнении каждой детали. Ожившая скульптура великого зодчего. Чего тут зря болтать, стоить поверить: Родиону было от чего впасть в ступор. И выглядеть полным дураком.

Выждав, сколько было прилично, но так и не услышав причины визита, госпожа Княжевич плотнее закуталась, напомнив, что на лестнице холодно и, если гостю угодно что-то сообщить…

Ванзаров встрепенулся и объяснил, кто посмел тревожить больную. Лилия Павловна была так озабочена простудой, что не нашла сил удивиться приходу полиции. Родиона пригласили в дом, извинились за отсутствие горничной, отпущенной на праздники (вешать пальто самому, чаю не ждать), и указали на диван в гостиной.

— Прошу извинить за ужасный вид, у меня уже третий день… грипп, — сказала она новомодное слово так вкусно и мило, что слушать его было одно удовольствие.

Отъявленно светским тоном Родион ответил, что это он должен просить прощения за беспокойство и все такое.

— Так что же вас привело? — Больная мягко намекала, что сейчас не лучшее время для любезностей.

— Дело касается вашего мужа, — торопливо ответил Ванзаров, пока еще не вполне владея собой.

На божественном личике не отразилось удивления, холодное выражение словно принуждало гостя не мямлить, а скорее приступить к делу. Ощутив это нетерпение, Родион подсобрал растерянную уверенность и спросил, в котором часу Виктор Геннадиевич (произнес без ударения на «о») вышел из дома. Оказалось, довольно рано, сразу после девяти. Странно, что любящий муж оставил супругу в таком болезненном состоянии, но касаться это темы было невежливо. Зато он спросил, известно ли, куда Княжевич отправился с утра пораньше в праздник.

— Наверное, к одной из своих любовниц.

Сказано это было столь равнодушно и просто, что Родион невольно согласился: действительно, куда еще пойти мужу от хворающей жены.

— Предполагаете конкретную персону? — спросил он, стараясь выдерживать игриво-равнодушный тон.

— У Викто́ра так много развлечений… — Лилия Павловна вынужденно прочистила нос, — что отмечать конкретную, как вы точно выразились, довольно скучно.

— И вам хватает сил говорить об этом так спокойно?

Что поделать, и Родион, бывает, допустит ошибку. А тут ошибка серьезная: нельзя вторгаться в личную жизнь свидетеля. Тем более дамы.

— Вы еще молодой человек, — сказала она с тем же вялым спокойствием. — А у нас с Викто́ром восемь лет брака. Меня трудно удивить его поведением. Мы уже давно чужие люди. Следовало бы жить раздельно, но об этом, а тем более о разводе, он и слышать не хочет. Видите ли, в «Львиный» клуб не допускают разведенных мужчин. Так что каждый развлекается в праздники как ему удобно. Я болею, а он — с любовницами. И все счастливы.

Следовало немедленно свернуть со скользкой темы, но Ванзаров, словно забыв, что постороннему человеку нельзя совать нос в семейные дела, спросил, давно ли произошел раскол в их отношениях.

Как видно, характер Лилии Павловны имел чрезвычайный запас терпения и миролюбия в отношениях с мужчинами разной степени зрелости. Спустив бестактность, она ответила:

— Если вас, господин Ванзаров, интересует конкретный срок, то это случилось семь лет назад, когда Викто́р потребовал, чтобы я сделала аборт. Он считал, что заводить детей так рано — неудобно, нам следует пожить для своего удовольствия. Я поддалась и совершила это преступление. За что и была вскоре наказана. Теперь я не могу иметь детей. Однако моего мужа это не смущает. В правилах «Львиного» клуба о детях ничего не говорится, о чем же беспокоиться. Вам этого достаточно?

После такого признания красивая, хоть простуженная женщина казалась спокойнее статуи. А вот юному чиновнику хватило через край.

— У вашего мужа есть оружие? — спросил он, стараясь не смотреть на Лилию Павловну. Духу не хватало.

— Я подарила ему красивый револьвер с перламутровой рукояткой и инкрустацией. Название какое-то английское.

— Позволите на него взглянуть?

— С удовольствием, если бы Викто́р не забрал его сегодня.

— Объяснил, для чего берет оружие?

— С какой стати ему передо мной отчитываться, — Лилия Павловна вымученно улыбнулась.

— Можете предположить причину?

— Да хоть показать в клубе… Или на свежем воздухе пострелять с какой-нибудь очаровательной барышней. Они так мило визжат от звука выстрела.

— Часто господин Княжевич берет оружие?

— Хочу напомнить: я не слежу за своим мужем. Сегодня не было горничной, кому-то надо было запереть дверь, поэтому я увидела, как он заворачивает оружие в бумагу и прячет в карман шубы.

Лилия Павловна, как воспитанная женщина, могла одним незаметным движением показать, что гость испытывает терпение больного человека. Пора и честь знать. Уловив этот намек, Ванзаров сразу встал. Только спросил напоследок:

— Вы готовы повторить эти показания для протокола и потом в суде?

Госпожа Княжевич пожала закутанными плечиками:

— Почему бы нет?

— Это может привести вашего мужа к суровому приговору и каторге.

— А что такого Виктор совершил? — впервые заинтересовалась она.

— Не имею права рассказывать. Во всяком случае, сейчас.

— Вот как… Что же натворил наш милый очаровательный муженек такого ужасного?.. Тюрьма и каторга, говорите… Какая неприятность… Но от своих слов не откажусь.

— И не станете выгораживать мужа?

— Господин сыщик, что я слышу: вы толкаете меня на нарушение закона?

Ничего подобного Ванзаров не хотел. Просто не мог поверить, что женщину, да еще красавицу, можно довести до того, что закон для нее будет дороже родственных связей. Оказывается, и такое бывает. Попросив заглянуть в сыскную, когда даме будет удобно, чтобы дать показания, Родион простился и вскоре входил в тот самый полицейский дом, в который пригласил Лилию Павловну.

Редкий покой, царивший в 3-м Казанском участке, напомнил, что для всех, кроме полиции, праздник продолжается. Вместо задержанных в приемном отделении грелись городовые. А из посторонних — только Спиридон. Извозчик терпеливо сидел на лавке.

Большой выбор свободных камер позволил держать убийцу в одиночестве. Княжевич вел себя тихо, не сходил с табуретки и курил одну за другой свои папиросы. Доложив подробности, Болотников спросил дальнейших указаний и с видимым удовольствием побежал за арестованным.

Родион устроился за ближайшим пустым столом.

Роскошный Викто́р растерял большую часть блеска. Без шубы он выглядел тем, кем и был на самом деле: щуплым переростком. Опустившись на шаткий стул, Княжевич полез за портсигаром. Но там было пусто. Угостить его своими папиросами чиновник полиции не мог, потому что расправился с дурной привычкой, а курить дешевые махорки городовых Виктор Геннадиевич отказался. И только смотрел на Ванзарова глазами побитой собаки.

— Для окончательного установления всех обстоятельств дела осталось немного, — пообещал Родион и подозвал Спиридона. — Вот этот извозчик утверждает, что около одиннадцати утра вы сели к нему недалеко от пансиона.

— Он врет, — без сил сопротивляться ответил Княжевич. — Не было никаких извозчиков, от дома шел пешком.

— Нехорошо, Спиридон. Пожилой человек, а наговариваете на этого господина.

Ванзаров ждал, что извозчик будет долго и мучительно искать слова в бороде. Но Спиридон саданул кулаком по колену и гаркнул:

— Я вру?! Ах ты, ирод! Ну, погоди…

Распахнув кафтан, отчего пахнуло крепким мужицким духом, Мельников вытащил из-за пазухи новенький червонец и шмякнул его перед Княжевичем.

— Вот оно что! — обличительно выставил палец. — Расплатился со мной. У него в кошеле целая пачка новеньких. Так-то вот… Говорит, вези в клуб да забудь, что видел меня. Вот каков проныра! Я вру! Ишь, негодник…

И откуда только в сонном извозчике такая резвость взялась. Как видно, честный мужик. Обиделся сильно за правду. Вот и дал волю характеру. Или успел согреться казенной водкой, городовые могли от души угостить. Зато понятно, отчего добровольно возил полицию весь день: с таким гонораром можно еще дня два отдыхать.

— Господин Княжевич, портмоне у вас отнять не могли. Позволите проверить его содержимое? — спросил Родион.

Княжевич не реагировал. Что следовало понимать как признание. Для дальнейшей беседы честный извозчик был помехой, а потому Ванзаров отправил его обратно на скамейку запасных. Свидетелей, конечно.

— Мне кажется, я сплю и не могу проснуться, — тихо сказал Викто́р. — Это какой-то немыслимый кошмар наяву… Помогите, умоляю…

— Хорошо, попробуем вас разбудить, — согласился Ванзаров. — Для начала перечислю все, чем располагает следствие. Есть свидетель, который пустил вас в пансион и видел, как вы стремительно покидали его. Есть свидетель, который видел, как вы выбегали из комнаты Водяновой, то есть Окольниковой. Есть свидетель, который отвез вас с Крюкова канала до «Львиного» клуба. И есть свидетель, который готов присягнуть, что утром вы ушли из дома с револьвером с дарственной надписью, который остался лежать на месте убийства.

— Кто присягнул? — не желая признавать безысходность своего положения, спросил Княжевич. — Она вам сказала, что я ушел с револьвером? Лиля?! Моя Лиля?! Моя жена?! О нет…

Родион подтвердил непреложный факт и продолжил:

— Алиби, которое вы предъявили мне в присутствии свидетеля, оказалось блефом.

— О нет…

— Вот что удалось выяснить наверняка. А теперь, Княжевич, постарайтесь понять главное. Я не адвокат, мне трудно представить, что может предпринять защита, чтобы убедить присяжных в вашей невиновности. И с меньшими уликами людей отправляли на каторгу. Смею думать, что это вы заслужили…

— За что?! Кому я причинил зло? — тихо спросил он.

Этот вопрос требовал подробного ответа, на что не было ни сил, ни желания. В столь поздний час, когда званый обед уже давно закончился и лучшее, на что еще можно рассчитывать, — холодные объедки, следовало держаться главного:

— Полагаю, искали способ, чтобы отделаться от надоевшей жены. И уже предприняли первые шаги.

— Нет! — выдохнул Виктр. — Не можете этого знать! У вас нет доказательств.

— Доказательства предоставили на пороге клуба, когда окликнули господина Жереха. Думаете, забыл?

— Это так, это глупость… — неуверенно попытался оправдаться он.

— Жерех, известный по полицейской картотеке гайменник,[22] глупостями не занимается, не такого склада специалист. А вот заказы выполняет. В толпе сунуть ножом под сердце умеет чисто. Легко представить, что ожидало Лилию Павловну вскоре.

— Я не хотел… Мне посоветовали… Ничего не было. Поверьте…

— Можно осудить за подготовку убийства, но не за мысли о нем, — успокоил Родион. — Хотелось бы узнать другое…

Викто́р напрягся, словно перед прыжком.

— Зачем стреляли два раза в… Анастасию, причем один раз — в занавеску?

Победитель женщин повалился на стол, уткнувшись носом в локти, и застонал тоненько и протяжно, как далекий свисток.

Родион повел себя странно: подскочил, будто в него ударила молния озарения или заноза вонзилась в мягкое место. Такой порывистый герой попался, просто беда.

Болотников же, с удовольствием наблюдая за допросом, подумал, что мальчишка перетрудился и маленько тронулся умом. С какой радости понадобилось чиновнику сыска ни с того ни с сего бежать в дальний угол приемного отделения, где висел настенный календарь, и что-то там разглядывать? Да кто его знает! Старший городовой не вмешивался.

Не вмешивался он, когда Ванзаров перетряхнул шкаф с полицейскими справочниками, нашел книжицу, перелистнул и, не глядя, швырнул обратно. И даже когда Ванзаров подхватил извозчика Спиридона, бросив на ходу, чтобы его дожидались, и выскочил вон. Старший городовой, подивившись такому поведению, занялся «шпенделем в шубе». Ему доставляло истинное удовольствие запихивать этого господинчика в камеру и запирать за ним замок. Что поделать, у каждого свои развлечения.

На башне городской управы пробило десять. Зимняя ночь, глухая и колючая, накрыла столицу. Редкие фонари не справлялись с ватным покровом. Улицы, на которых еще недавно было полно гуляющих, опустели. По свободным мостовым носились пролетки. Только одна не торопилась. Отъехав от полицейского дома, вскоре она встала перед доходным домом на Екатерининском канале. Пассажир соскочил, лошадь с извозчиком остались ждать. Вернулся он слишком быстро и назвал другой адрес. Не прошло и пяти минут, как пролетка доехала до Крюкова канала.

Знакомый дом в темноте казался большим сугробом, темным и неживым. Только в одном окошке теплился огонек. Сойдя, Родион пригласил Спиридона отправиться с ним. Извозчик поначалу не понял, что от него хотят, так что пришлось повторить трижды. Бросив вожжи, Мельников оставил пролетку на попечении лошаденки, чего в обычный вечер делать не стоило — могли увести. Но в праздничный — случаются чудеса.

Ванзаров позвонил, как вежливый и неопасный гость. А вовсе не сыскная полиция. Заставив ждать, Симка чуть приоткрыла створку, но Родион сразу потянул дверь на себя.

— Пожалуйста, тихо, — сказал он так нежно и строго, что крик, готовый вылететь из девичьей груди, там и застрял. И не давая опомниться, приказал следовать горничной с извозчиком на лестницу. Сам же держался сзади.

Власть закона, которая опечатала комнату Водяновой, или Окольниковой, держалась на полоске бумаги с гербом и росчерком. Это жилище Ванзарова не интересовало, он постучался в соседнее.

— Кто там приходил, Серафима? — послышался голос.

Посчитав это формальным приглашением, Родион зашел в комнату.

— Вы?! Что вам здесь надо?

Ольга Ильинична взирала на мирного юношу с ужасом, какой возбуждают отдельные, особо вредные привидения.

— Разыскиваю повивальную бабку Казанской[23] части Анну Харламову, — ответил он. — Что вы, Серафима, в дверях застыли, проходите, и вы, Спиридон, будьте как дома.

Русалова молча взирала, как хозяйничает бесцеремонный юноша, как указывает, куда сесть горничной, а куда извозчику, как запирает дверь и без разрешения скидывает пальто со шляпой. Дама сохраняла гордую осанку и независимый вид, не отходя от гардин, отделявших гостиную.

— Дело было так: заехали мы с господином Мельниковым к ней домой, на Екатерининский, 115, а там и говорят: нету, отправилась роженицу проведать. Спрашиваю адресок. И ведь так удачно — совсем рядом. Я и предложил Спиридону заглянуть. В дальних комнатах находится госпожа Харламова?

— Вы опоздали, ее здесь нет, она ушла, — холодно ответила Русалова.

— Разминулись. Какая досада! Тогда без нее попробуем… Для начала хотелось бы на котеночка вашего взглянуть. Этих пушистых созданий просто обожаю.

— Прекратите паясничать, господин полицейский, говорите, что вам надо, и уходите.

— Мне надо найти убийцу, — ответил он.

— При чем здесь я? — Ольга Ильинична смерила зарвавшегося юнца строгим взглядом. — И при чем здесь эти люди? Вам же указали на преступника.

— И он, несомненно, понесет наказание, — искренно согласился Родион. — Если не в этой жизни, то на том свете — наверняка. Мерзости редкой этот господин.

— Так чего же вам более?

— Какой бы он ни был подлец, это не делает его убийцей девицы Водяновой, а вернее — Анастасии Окольниковой.

Симка заерзала, Мельников занялся расчесыванием бороды, и только Ольга Ильинична сохранила каменное спокойствие.

Молчание затягивалось.

— Я пришел не для того, чтобы спасти Княжевича, а чтобы подтвердить собственные выводы, — начал Родион.

— Если вам так угодно…

— Ольга Ильинична, может, присядете, разговор будет долгий.

— Благодарю, мне и здесь хорошо.

— Что, ж тогда не станем зря тратить праздничный вечер, — Ванзаров расположился у двери, чтобы держать в поле зрения всех. — Это преступление — мечта любого чиновника полиции, раскрывается легко и надежно. Убийца так глуп, что оставил трех свидетелей, двое из которых его прекрасно знали прежде, а молчание третьего старался подкупить червонцем. Мало того, оставлено оружие, на котором его инициалы. Супруга подтвердила: утром ушел с револьвером. Когда же за ним приходит полиция, уверяет, что имеет алиби на время убийства. Но стоит проверить, как алиби рассыпается в дым: вместо страстной любовницы — тихая богомолка. В общем, господин Княжевич в таком капкане, из которого не вырваться. И не беда, что все свидетели называют убитую барышню чужим именем. В конце концов, смена имени — не преступление. И все было бы просто, если бы не мелкие детали, которые четко указывают: Княжевича не было в комнате Анастасии.

— Но я же видела, как он выходил! И Симка видела! — заявила Русалова.

— Успокойтесь, я не требую от вас показаний, мы просто ведем милую беседу, когда за окном ночь и мороз. Доказательства очень просты. Во-первых, на полу не нашлось даже крошки папиросного пепла. А Княжевич курит, как паровоз. Пробыть у Окольниковой полтора часа, иметь нервную беседу, даже убить ее, но ни разу не затянуться — для него это невозможно. Если он такой растяпа, что забыл револьвер, то уж точно весь пол был бы усыпан окурками, он их бросает где попало. Но их нет. Куда важнее другое: второй выстрел. Госпожа Русалова его слышала. А вот горничная — нет. Почему? Потому, что Ольга Ильинична стояла за стеной и слушала, что там происходит, ожидая развязки. А Симка была далеко. Договориться о такой мелочи в суматохе забыли.

— Да, я слышала два выстрела, и что с того? — строго спросила дама.

— Второго выстрела быть не могло. Вы забежали в комнату раньше Симки, чтобы проверить, что случилось. На подробный осмотр времени не было. А так — вроде все получилось, как и планировали. Жертва — на диванчике. Пистолет — на полу. Другой выстрел не учли. И очень зря. Если бы Княжевич убил барышню в упор, ему бы незачем было палить в занавеску. Следовательно, второй выстрел произошел совсем по иной причине.

— Это ваши домыслы, не более.

Родион вежливо согласился и продолжил:

— Однако эти важные факты не объясняют главного: зачем вообще убивать одинокую, тихую барышню. Княжевич наверняка хотел отделаться от жены и даже подыскивал убийцу. Но вот до Анастасии ему не было никакого дела. Про нее он забыл настолько крепко, что изумился, узнав в убитой бывшую любовницу. И назвал ее настоящее имя. Что для убийцы совсем бесполезно. В чем же тогда цель преступления? Посмотрим на календарь. Окольникова поселилась в пансионе в марте. То есть девять месяцев назад. Если с этим фактом сложить появление повивальной бабки, ком запачканных простыней под кроватью и звук, похожий на писк котенка, который я слышал из вашей комнаты, то логическая цепочка приводит к…

— Остановитесь! — закричала Ольга Ильинична. — Ни слова больше. Делайте свое дело, злодея должно настигнуть возмездие.

— Я уверен, что господин Княжевич совершил многое, за что его можно возненавидеть. У него есть слабость: предпочитает брюнеток. Не зря матушка Паисья совала мне снимок дочери. Немало Викто́р принес горя. Наверно, обесчестил вашу сестру, не так ли, Серафима?

Горничная прыснула слезами так быстро, словно у нее была секретная кнопка.

— А вам, Спиридон, чем напакостил?

Извозчик взглянул на Русалову, она незаметно кивнула.

— Доченька моя… — голос у Мельникова дрогнул. — Опозорил девку, кто ее такую замуж возьмет. Еле успел из петли вынуть… Ненавижу…

Объяснение вполне устроило сыскную полицию:

— И у вас, Ольга Ильинична, к нему личные счеты. Не буду спрашивать, чтобы не причинять боль. Теперь, когда наша беседа стала достаточно искренней, не хватает главного участника. Лилия Павловна, выходите, я давно знаю, что вы здесь…

Занавеска дрогнула. Госпожа Княжевич вышла в строгом, глухом платье. Не менее прекрасная. Если не сказать — еще более. Но без малейших признаков простуды.

— Как узнали? — спросила она.

— Натереть луком глаза и довести себя до того, чтобы текло из носа, закутаться в платок — не так сложно. Только запах никакими духами не скрыть. Даже отсюда слышно.

— Я не об этом.

— Извините, не понял, — Родион смущенно улыбнулся. — Организовать капкан, из которого Княжевичу не вырваться, может только очень близкий человек. Который незаметно возьмет его револьвер и новенькую десятку из портмоне. К тому же знает всех барышень, пострадавших от страсти к брюнеткам. Кто имеет достаточно средств, чтобы нанять чернявую бланкетку,[24] которая отвлечет Виктора Геннадиевича так, что он забудет про назначенного портного. Кто уговорит матушка Паисью ради общей мести уступить квартиру на два часа, чтобы превратить ее в уголок любовных утех при помощи цветастого занавеса и перестановки дивана и так же быстро замести следы. Кто обладает достаточно волевым характером, чтобы объяснить каждому, что ему надо делать. И самое главное: барышня Окольникова. Среди людей, причастных к этой истории, только у вас хватит сил на такое предприятие.

— От вас ничего не скроешь, господин Ванзаров. Прямо прозорливец какой-то.

— Благодарю. Могу рассказать, как все было, с самого начала.

— Лиля, зачем все это! — строго сказала Русалова.

— Отчего же, пусть попробует, — госпожа Княжевич была само спокойствие. — Он забавный и совершенно безобидный. Не стесняйтесь, господин Ванзаров.

Только от красивой женщины Родион готов был терпеть такое обращение. Что поделать — слабость. Подобрав осколки самолюбия, он продолжил:

— Полагаю, все происходило примерно так. Вы застали Анастасию в момент, когда она узнала, что беременна от Княжевича, и собралась наложить на себя руки. Вы уговорили ее сохранить жизнь и не избавляться от ребенка, объяснив, что такой смертью она не сможет отомстить. Для этого надо немного подождать и подготовиться. А тогда нанести удар, от которого Викто́р не оправится до конца дней. Для начала сняли комнатку в тихом пансионе и поселили рядом госпожу Русалову. Наверняка и Симка сразу знала, к чему все идет. Настя жила как во сне, ее ничего не интересовало, потому что она готовилась к двум важнейшим событиям: рождению ребенка и мести Княжевичу. И вот пришел срок. Позавчера она родила. А сегодня Княжевич должен был расплатиться за все, что натворил. И у нее все получилось. Вернее, у вас все получилось, Лилия Павловна.

— Я не отдам вам ребенка.

Животная сила, с какой и львица, и мелкая птичка защищают свое потомство, переполняла спокойную красавицу. Еще слово — и загрызет любого, кто посмеет встать у нее на пути.

— В этом малыше — кровь моего мужа, какой бы негодяй он ни был. В нем единственный смысл моей несчастной жизни. Он — все счастье, что мне отпущено. Вы не посмеете его отнять. А тронете — убью собственными руками. Не посмотрю, что вы милый мальчик и чиновник полиции. Мне терять нечего.

…От долгого рассказа у Коли пересохло в горле. Облизнувшись не хуже кота, он спросил с чрезвычайно загадочным видом:

— Ну так что?

Глотнув из фляжки и умиротворенно разгладив усы, Лебедев ответил вопросом на вопрос:

— Что «что», мой юный фамулус?[25]

— Кто убил Водянову?

— Гадать, как вы, не будем, а пойдем путем логики, да. Убийство совершено с близкого расстояния, жертва сидела. При этом использована крохотная думочка. Возникает вопрос: для чего? Пока ответа нет. Зайдем с другой стороны: на кафеле печки свежая отметина. Откуда взялась? Следует предположить, что от воздействия самого револьвера. Удар пришелся по бойку, «смит-вессон» пальнул в занавеску. Иначе это не объяснить. Так?

— Так, — печально согласился Гривцов.

— Идем дальше. Как револьвер мог удариться в печку? Только если сила инерции вырвала его из рук… самой Водяновой. Или Окольниковой. Да, мой юный и наивный друг, это самое настоящее самоубийство. Причем очень мужественное. В стиле римских патрициев. Она рассчитала, как надо держать пистолет, чтобы сила отдачи отбросила оружие как можно дальше, а пуля вошла прямо в сердце. У «смита-вессона» на рукоятке есть так называемая «пятка», в которую упирается рука и не скользит. Оставалось лишь крепко прижать ствол к телу. Она так и сделала. И тут обнаружила, что не сможет выдержать боль: край дула впился под ребро. Как странно: барышня готовится расстаться с жизнью, но не терпит маленького неудобства. Что делать? Под рукой нашлась думочка, в которую уперся ствол. Боль затихла. Бедняжка последний раз собралась с силами и нажала на курок. Тяжелая пуля вошла в сердце, как в масло. Она умерла без мучений. Думочка перевернулась, а револьвер отлетел, врезался в печку, где сбил немного кафеля и выплюнул вторую пулю. Что и позволило раскрыть заговор любящих и ненавидящих сердец. Девушка поступила как настоящая мать: пожертвовала жизнью, чтобы ее ребенок имел все, чего она не смогла бы ему дать. А заодно его отец пошел бы на каторгу. В общем, берегитесь женщин, коллега. И подставляйте лоб… Ах да, мы же на интерес играли. Ну, повезло вам.

Николя пребывал в такой грусти, что хоть врежь ему табуреткой по лбу, и не заметит.

— Логическим методом Ванзарова воспользовались? — только спросил он.

Аполлон Григорьевич сдержанно хмыкнул:

— Им, конечно. Чем же еще? Не вашими же мозгами шевелить.

— Да, вы правы, я бы не сумел угадать. То есть дойти сам…

— Ничего, коллега, у вас еще все впереди. Тем более что эту историю Родион… мне рассказывал сам! — И великий криминалист зашелся победным смехом. Как лошадь на конюшне.

Юный чиновник обиделся страшно. Надулся, засопел, чуть было слезу не пустил и жестко, по-мальчишески заявил:

— Это нечестно.

— О! И откуда ты, прелестное дитя, взялось на мою голову, — Аполлон Григорьевич смахнул невидимую слезку. — Запомните, коллега: в нашем деле надо быть умнее противника, а не надеяться на честность. Иначе сядете в лужу. Это вам будет еще одним уроком: не верьте на слово. Никому не верьте, ну, может, мне и Ванзарову только. Прежде чем научитесь обман распознавать, столько шишек набьете. Так пусть хоть одной будет меньше, да… Ну все, хватит пыхтеть, меня не разжалобишь!

Все-таки Гривцов не мог вот так запросто проглотить обиду. Еще немного повздыхал, что-то бурча под нос, и спросил:

— Одного не знаю: что с Княжевичем стало?

— Вам-то что за дело?

— Интересно же, посадил ли Родион Георгиевич мерзавца, без вины виноватого.

Поманив мальчишеское ухо, Лебедев стал шептать. Коля слушал, переполняясь восхищением.

— Вот это да! — вырвалось из него.

— Только об этом — никому. Мне Родион под большим секретом рассказал. Держать рот на замке. Иначе щелбаном не отделаетесь.

— Никому не расскажу! — поклялся Гривцов. — Надо же такое придумать: заставить Княжевича дать жене развод и полсостояния в обмен на отказ свидетелей от всех показаний… Ой…

Аполлон Григорьевич только руками развел:

— Николя, вы неподражаемы!.. Не нужны мне ваши извинения. Больше мысли — меньше эмоций, и все получится…Так, хватит ваших историй. Кого тут уму-разуму учат?.. То-то же… Играем?.. Отлично!.. Готовьте лоб.

Коля был готов на все.

Импровизатор

В салоне Италовой играли в фанты. Первому фанту хозяйка назначила романс. Господин в клетчатой жилетке недурным баритоном исполнил модную песенку о любви и смерти. Публика наградила его заслуженными аплодисментами.

Из шелкового мешочка вынырнула серебряная запонка. Ее владельцу приказали исполнить стихотворную импровизацию. Выйдя на средину залы, невольник просил назначать темы. Дамы, стараясь блеснуть, выкрикивали затейливые. Импровизатор выбрал божественную красоту Клеопатры, чем польстил хозяйке: ее назвали именем египетской царицы. Немного поразмыслив, он прочел рифмованный каламбур, в котором нашлось место и страсти, и безумству.

Стишок понравился, дамы били в ладошки. Даже хозяйка гостиной не могла скрыть взволнованный блеск глаз. Наконец с притворной строгостью она попросила тишины и достала новый фант.

Выпал портсигар. Этому фанту велели исполнить музыкальную фантазию. Господин во фраке, тряхнув романтическими кудрями, сел за рояль. Музыкальная шутка состояла из мелодий популярных опереток, ловко переходящих одна в другую.

Гости остались довольны. Вечер выходил прелестным.

Из мешочка появился тонкий предмет, оказавшийся зеленой книжечкой величиной с ладонь. Фант привел в замешательство.

— Чей это? — спросила хозяйка, стараясь явно не выказать удивления.

Начались шептания. Фанты в дружеском обществе были известны давно. Но этот — совершенно незнаком. Хуже того: владелец не спешил явиться на всеобщее обозрение.

Пауза затягивалась, что ставило госпожу Италову в глупое положение. Она хмурила точеные бровки, сердясь не на шутку. От фанта отказываться не принято.

Замешательство нарастало. Слышался возмущенный ропот. Позади всех началась возня, какой-то сумбур вместо музыки, и вперед выскочил молодой человек полноватого сложения. Появился он так, словно его вытолкнули на манер пробки.

Незнакомца госпожа Италова осмотрела критически, мнения не выразила, а, напротив, поощрила улыбкой. Попав в неловкую ситуацию, мальчик страдает застенчивостью. Крепок сложением и хорош собой. Скромный костюм и пунцовый румянец. В общем, мил и симпатичен. Новое лицо может позабавить гостей чем-то свежим и украсить вечер. В игре нужна новизна.

— Это ваш фант? — спросила Клеопатра Петровна, заранее награждая юношу милостивой улыбкой.

Он скромно поклонился.

Известные правила разрешали хозяйке назначать испытание, какое пожелает. Разумеется, зная, чем гость может блеснуть. Но способности новичка загадочны. Жаль ставить скромного юношу в безвыходное положение.

— Чем нас порадуете? — спросила Клеопатра, раскрывая зеленую книжечку, и только глянув, не сдержала возгласа: — Да вы сыщик!

Удивление эхом прокатилось по залу. Новичка откровенно разглядывали и обсуждали, как диковинную зверюшку. В столичном обществе приглашать полицейского считалось дурным тоном. Но салон госпожи Италовой отличался известным вольнодумством.

— Поразите нас своими талантами! — ободрили его.

Хозяйка верила, что помогает оробевшему. Как порой наивны женщины, особенно красивые. Если бы Италова смогла заглянуть к нему в душу, пожалуй, упала бы в обморок.

Юноша пребывал в той степени отчаяния, когда совершают первое, что придет в голову. Больше всего хотелось как следует врезать негодяю, прямо скажем — висельнику, который прятался за спинами гостей. По милости этого жулика и каторжника, поддавшись его уговорам и обещаниям, он оказался в чужом доме. И вот теперь — выставлен на позор. Ведь как знал, что этим кончится. Недаром так подозрительно Тухля исчез. Теперь ясно: бегал в прихожую, рылся в его пальто, чтобы стащить служебное удостоверение. Ну, это ему еще аукнется. Месть будет жестокой и беспощадной. Поплатится драгоценный друг за свое художество. Еще пожалеет.

— Господин Ванзаров, можете выбрать сами, что пожелаете!

Дама помахивала зеленой книжечкой с таким искренним очарованием, что кровавые замыслы исчезли сами собой.

Родион стал прикидывать, чем поразить публику. Быть может, предложить игру: называют цифру, а он цитирует статью Уложения о наказаниях? Нет, дамы такое развлечение не поймут. А если показать на ком-нибудь из гостей приемы карманников? Пожалуй, и такой номер закончится не аплодисментами. Или прочитать по памяти пару стихов из «Энеиды»? Чего доброго, умрут со скуки. Или показать на Тухле полицейскую подсечку? Толстяк грохнется так, что пол проломит… Да что же делать-то?!

— Если угодно, могу раскрыть загадочный случай, — сказал он.

— Что это значит? — Хозяйка проявила интерес. Вечер обещал стать незабываемым.

— Присутствующие могли быть свидетелями загадочной смерти, так и оставшейся невыясненной. Я раскрою преступление у вас на глазах.

— Каким же образом? — крикнули из толпы.

Господин чуть старше Ванзарова с золотой цепочкой на жилетке и брильянтом в галстуке взирал с откровенной насмешкой.

— Для этого имеется формула преступления, которая укажет на убийцу.

— Чем же для нее надо пожертвовать? — не унимался веселый господин.

Хозяйка призвала к порядку:

— Анатоль, это невежливо, в самом деле!

— Отчего же, это забавно! — упрямо ответил гость, названный Анатолем. — Клеопатра, дорогая, позволь! Ну, хочешь на колени встану… Когда еще увидим импровизацию сыщика.

Публика одобрила вызов. Италова обладала талантом чувствовать настроение толпы и никогда не шла ему наперекор. Она милостиво отдала фант:

— Что вам потребуется для необычного эксперимента?

Тщательно спрятав зеленую книжечку в глубины пиджака, что давало несколько ценных мгновений для раздумий, Родион сказал:

— История должна быть известна нескольким присутствующим…

Ветерок ропота пробежал по гостям.

— Такая история есть! — крикнул все тот же господин. — Но как мы узнаем, что формула нашла виновника, а не вы выдумали?

— Изобличение будет полным.

— Что ж, согласен!

— Очень хорошо. Прошу изложить вашу историю, придерживаясь фактов…

Анатоль принялся с видимым удовольствием.

…Примерно год назад скончался его дядя, господин Чарецкий, владелец магазинов колониальных товаров. Смерть казалась подозрительной. Еще вечером дядюшка был полон сил, вернулся с конной прогулки, принял водные процедуры и сделал гимнастику, что в пятьдесят лет говорило об отличном здоровье. А утром его нашли мертвым в своей постели. Расследование ничего не дало. В спальню к нему никто не заходил, на тумбочке нашли остывший травяной отвар, но яда в чашке не было. Допросили слуг, но это ничего не дало. Все домашние за ужином ели то же, что и он. Врачебное заключение — умер от сердечного приступа. Наследство поделили по завещанию, на чем историю закрыли. Но осадок тайны остался.

Для формулы преступления случай годился.

Родион просил вызвать не менее двух лиц, имевших к нему отношение.

— Вот мои сестры! — обрадовался Анатоль. — Эльза, Регина, Татьяна, отправляйтесь к господину сыщику.

Барышни покорно вышли на всеобщее обозрение. Красотой не отличались, скорее скромностью. Все младше брата, погодки.

Ванзаров пригласил и старшего брата.

— Я не участник, меня не то что в доме, но в столице не было, — ответил он.

Сыщик-импровизатор попросил стулья для дам и листок бумаги с карандашом себе. Пока барышни рассаживались полукругом, что-то старательно чертил.

— Прошу усвоить правила, — строгим тоном начал он. — Каждой из вас будут заданы вопросы, на которые следует отвечать быстро и не задумываясь. Все ответы заносятся в формулу. Врать бесполезно. Формула все равно выявит обман. Условия понятны?

Барышни переглянулись. Кажется, они пребывали в тревоге.

— Как интересно! — опять встрял Анатоль. — Много злодеев удалось поймать по этой формуле?

— Всех, кого следовало, — ответил Ванзаров и снова обратился к дамам: — Формула точно укажет преступника. Еще не поздно остановить эксперимент. Ничья репутация не пострадает.

— Нет, отчего же! Мы согласны, — заявил брат за всех. — Это же игра. Ставлю сотню на то, что провалитесь. Кто готов принять пари?

Родиону захотелось, чтобы Тухля, любящий спорить по любому поводу, что-нибудь поставил на его победу. Но ставки на темную лошадку предлагали чужие люди. Что ж, за это милый друг будет предан вечным мукам.

— Прошу тишины.

Публика замерла в ожидании. Даже Клеопатра следила с напряженным интересом. Такого великолепного развлечения в салоне не случалось. Это успех, полный успех.

Приблизившись с карандашом и листком, Ванзаров напомнил:

— Отвечать сразу и не задумываясь.

Ему ответили испуганными взглядами.

Подойдя к первой жертве, он уставился на нее не мигая:

— Знаете?

— Что? — пролепетала Татьяна.

Родион сразу шагнул к следующей:

— Видели?

— Я не понимаю… — выдавила Эльза.

Но инквизитор обращался уже к Регине:

— Слышали?

— Нет! — ответила она резко.

Родион развернулся к Татьяне:

— Где была?

— Что? — выдохнула девушка.

— Когда узнала? — вопрос уперся в Эльзу.

— Какого… что… я не знаю…

— В который час? — спросил Регину.

— Когда? О чем вы… — запуталась барышня.

— Кто она?

Татьяна вздрогнула и ответила:

— Она… не понимаю вас…

Ее оставили. Пришел черед Эльзы:

— Что слышали?

— Я не слышала… Я не там… Я не была…

— Где нашли? — спросил опять Регину.

— Кого? — не поняла девушка.

Дав передышку, Родион принялся что-то записывать. Сестры следили за карандашом, не в силах скрыть панику. Наконец он поставил точку:

— Формула указала возможного виновника. Осталось совсем немного. Требуется последнее усилие, чтобы развеять сомнения. Барышни, вы готовы к последнему испытанию, что откроет правду? Или хотите отказаться? Не поздно и сейчас.

Встав, хозяйка громко сказала:

— Эта игра становится утомительной.

Она заметила, что происходит с девушками, и не могла позволить, чтобы вечер закончился обмороком или нервным припадком. Обморок — это так неприлично.

— Нет, пусть продолжает! — потребовал Анатоль. — Я хочу выиграть. И удваиваю ставку! Господа, кто готов бросить мне вызов?

Его желание удовлетворили. Ставки повысились.

Родион подошел близко к барышням и стал говорить тихо, почти шепотом:

— Начнем второй круг формулы, который укажет убийцу. Теперь каждая из вас обязана отвечать только «да» или «нет». И ничего иного. «Да» или «нет». Быстро и без раздумий! «Да» или «нет»!

И громко бросил вопрос барышне, сидевшей посредине:

— Боитесь?

— Что… нет… — ответила Регина.

Настал черед Татьяны:

— Врете?

— Зачем… нет…

— Знаете? — к Эльзе.

— Да… нет…

Родион тигром подскочил к Регине:

— Убила Татьяна?

— А?.. Нет!

Шаг к Татьяне:

— Убила Эльза?

— Нет! — еле слышно ответила барышня.

— Убийца — Регина?

Эльза вздрогнула, но ответила:

— Нет, нет…

— Кто он?

Татьяна зажмурилась:

— Что?

— Да или нет?!

— Нет!

— Чей яд? — он смотрел на Эльзу.

— Я не знаю… — ответила она.

— Да или нет?

— Боже мой, нет…

— Зачем?

Регина зажмурилась:

— Что вы хотите…

— Да или нет?

— Нет!

Родион вернулся к Татьяне:

— Там холодно?

— Нет, — ответила она, опустив голову.

Он обратился к следующей:

— Там темно?

— Я не знаю! — вскричала Эльза.

— Да или нет?

— Да!

— Была одна?

— Нет! — быстро ответила Регина.

Ванзаров шагнул к первой:

— Убийца Регина?

— Нет… — шепотом ответила Татьяна.

— Убийца Татьяна?

— Я не знаю… — проговорила Эльза. — Нет…

— Убийца Эльза?

— Нет, будь ты проклят! — крикнула Регина.

— Он умер? — вопрос достался Эльзе. Но девушка не смогла пошевелить губами.

И тут вскочила Татьяна:

— Хватит. Вы победили. Я убийца! — крикнула она и выбежала из залы.

Тишину прервал смех Анатоля:

— А вы молодец, господин сыщик. Доставили истинное наслаждение всем нам. Господа, вот ваш выигрыш!.. Надеюсь, мою бедняжку сестру не закуют в кандалы?

Поклонившись хозяйке, Родион быстро вышел.

Тухля догнал на улице и принялся петь дифирамбы:

— Ну, Пухля, ты меня поразил! Это было великолепно! Не знал, что есть такая мощная формула…

Его предупредили, что мелкая кража карается каторжными работами до одного года или крепким подзатыльником. Преступник во всем сознался, дескать, был уверен в талантах друга, хотел их продемонстрировать всем. И в знак примирения предложил отступной. А именно: горку волшебных птифуров в кофейне Вольфа на Невском проспекте. От такой взятки чиновник полиции отказаться не смог. И отправился в модное заведение.

После исчезновения третьего пирожного Тухля вытер рот и сказал:

— Нет, все-таки ловко ты раскрутил клубок. Сестренки Чарецкие такие тихони! Сколько их знаю, и не подозревал, что среди них убийца. Может, раскроешь, как твоя формула работает?

Ванзаров хоть уничтожил не меньше сладостных изделий, пребывал в сумрачном настроении:

— Веселиться нечего, друг мой Тухля.

— По-моему, ты преувеличиваешь, все остались чрезвычайно довольны. Клеопатра шепнула, чтобы я привел тебя еще. Ты стал звездой «Египетского салона»! Это успех! Невероятный успех! Многие о таком и мечтать не смеют. А ты взялся и сделал! Считай, что на шее у тебя лавровый венок. Нет, не благодари. В твоей победе моя роль слишком скромна и незаметна…

Переждав восторги, Родион спросил:

— Разве ты так ничего и не понял?

Тухля картинно оскорбился:

— За кого ты меня принимаешь! Что же тут непонятного? Все яснее ясного: Танечка убила дядю ради наследства. Подумаешь, велико дело! Никто ее за это не осуждает. В конце концов, деньги нужны молодым, а не старикам. Для услад и наслаждений, так сказать. Клеопатра наверняка не откажет ей от дома.

— Для твоих друзей убийца остался неизвестным.

Пирожное, готовое исчезнуть у Тухли во рту, вернулось на серебряную горку.

— То есть как? — удивленно спросил Тухля. — Она же созналась и сдалась формуле!

— Таким способом Татьяна исполнила сестринский долг. Как его понимала.

— И что же утаила?

— Она знала, кто убил дядюшку, боялась случайно выдать имя и нашла единственный способ прекратить игру: взять на себя чужую вину.

Убедившись, что Родион и не думал шутить, Тухля спросил:

— Тогда кто убийца?..

— Эту персону ты видел не хуже меня.

— Регина?

— Не угадал, друг мой Тухля. В лучшем случае она могла подозревать.

— Остается только Эльза. По секрету: самая глупенькая из сестричек.

Ванзаров меланхолично проглотил птифур:

— Думай, а не угадывай.

— Тогда не знаю, — друг сдался. — В чем польза твоей формулы? Определить, что девицы невиновны?

— Польза велика.

Боясь шевельнуться, Тухля застыл с чашкой.

— И? — кратко, но емко спросил он.

— Мне неизвестно, как именно убили Чарецкого и как удалось замести следы. Случай помог раскрыть только виновника. Иных доказательств нет… Ну что ты смотришь с таким удивлением, будто Юленька стала покорна воле мужа. Все же очевидно…

Упитанная физиономия изображал немой вопрос: «кто же?»

Родион не стал его мучить и назвал имя.

— Не может быть! — выпалил Тухля. — Ошиблась твоя формула. Или ты знал заранее?

— Нет, не знал… Формула нужна для того, чтобы ей бросили вызов. Маленькая психологическая ловушка, в которую убийца попал по доброй воле. Преступник поверил: она действительно существует. И начал игру с ней, уверенный в непобедимости. Чем себя выдал и проиграл сразу.

— Но разве это не могло быть простым человеческим любопытством? Азартом?

— Преступление так тонко и умно подготовлено, что осталось нераскрытым. Следовательно, убийца гордится своим талантом и хочет доказать, что его расчет безупречен. Чем и выдал себя. Он метил себя жирным крестом, думая, что вот-вот обставит глупого чиновника полиции.

— А сестры?

— Сестры у него в кулаке, наверно, он распоряжается частью их наследства как опекун. Заметил брильянты и золотые цепи?.. Вот-вот. Анатоль ничем не рисковал, отправляя их на пытку формулой. Мне оставалось только сбивать барышень с толку, доводя до истерики, пока нервы Татьяны, самой честной и порядочной, не выдержали.

— А если бы у нее нервы оказались крепче?

— Тогда бы все узнали то, что знаешь только ты.

— Не могу поверить! Ты же рисовал что-то, ответы записывал, график строил, я наблюдал за тобой…

Между чашек лег загадочный листок. Осмотрев хаотичные каракули, Тухля остался глубоко разочарован:

— Опять грубый полицейский обман. Никакой формулы нет.

— Есть! — с убежденностью ответил Родион. — Даже у тебя найдется ее капелька.

— Где? — поразился друг.

— Вот тут наша формула преступления: немного логики в холодных мозгах… — И чиновник полиции звонко хлопнул по лбу.

…Звякнули колокольчики телефонного аппарата.

Рванув слуховую трубку, Лебедев сообщил в черный рожок, что на проводе именно он. С возрастающей тревогой Гривцов следил, как великий криминалист молчит и, произнеся лишь «скоро буду», шлепает трубку на рычажки.

— Что? — прошептал он. — Все?!

— Собирайтесь! — Аполлон Григорьевич подхватил походный чемоданчик криминалиста, с которым не расставался никогда. — Чего расселся, уши развесив?! Быстро!

От спешки Гривцов не мог попасть в рукава шинели:

— Скажите хоть, как Родион Георгиевич?

— Там видно будет…

Коля суетливо застегивал пуговицы мимо петель:

— Мне страшно… вдруг… опоздали…

Похожие чувства одолевали и великого Лебедева, но показать слабость перед мальчишкой недопустимо.

— Ну-ка, не раскисать! — прикрикнул он. — Фуражку на лоб… Вот так!.. Выше нос… Это что еще за сопли, Гривцов?! Отставить бабьи повадки… Ничего пока не известно…

Николя утерся рукавом шинели:

— Извините… Как подумаю, что Ванзарова уже…

Здоровенная ручища встряхнула его так, что мальчишка чуть не выпал из одежд:

— Запомните: горести надо встречать с улыбкой. Что бы ни случилось, им нас не сломить… Не отставать, коллега!..

Коля хотел узнать, вернутся ли они, но огромная спина криминалиста исчезла в проеме лестнице. Захлопнув кабинет, юный чиновник полиции побежал следом.

Так и наша серенькая жизнь, господа и не менее очаровательные дамы, — узенькая полоска между пропастью прошлого и мглой грядущего. Но разве не в этом главное удовольствие — не знать будущего, чтобы каждый миг был наслаждением?! Как еще развлекаться в ожидании труб Апокалипсиса? Одно лишь великое «быть может». Эх, Родион Григорьевич, если бы знать, что…

Примечания

1

Сведения подтверждает биограф мистера Холмса доктор Ватсон в записках, названных «Скандал в Богемии».

2

Первое воскресенье после Пасхи.

3

Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо (лат.).

4

Статья 995 «Уложения о наказаниях»: «Изобличенный в противоестественном пороке мужеложства подвергается за сие лишению всех прав состояния и ссылке в Сибирь на поселение. Сверх того, если он христианин, то придается церковному покаянию по распоряжению своего духовного начальства».

5

Беда — двоюродные братцы и сестрицы (фр.).

6

Крохотный револьверчик в форме диска с дулом длиной в толщину пальца. Прячется в кулаке, стреляет от нажатия пружины. Имеет в обойме восемь 8-мм патронов убойной силы. Разработан в 1882 году.

7

10 рублей.

8

Завещание частного лица.

9

Что за наглость! Между прочим, лучший летний костюм Родиона.

10

1 м 16 см.

11

Около 1 м 42 см.

12

Для низких сословий в официальных бумагах использовалось написание отчества в форме «второй» фамилии. Она, конечно, Дарья Ивановна.

13

Линия выстрела.

14

Механизм, позволяющий выбрасывать при открывании барабана сразу все патроны.

15

Прозвище дешевых извозчиков, в отличие от «лихачей» — дорогих извозчиков на тройках.

16

Прошу простить за вторжение, мне срочно нужна ваша помощь. Позвольте войти мне и этому господину.

17

Прошу вас, подтвердите этому господину, что все утро я был у вас. Дело касается жизни и смерти.

18

Что?!

19

Подтвердите, что я был у вас на примерке. Я же был записан. Это крайне необходимо. Я щедро отблагодарю — немедленно заказываю еще четыре костюма.

20

Конечно, подтвердите, если желаете совершить уголовно наказуемое преступление, именуемое лжесвидетельством. А если не желаете оказаться под судом, извольте показать книгу регистрации посетителей.

21

До свиданья, господин Сампфельд!

22

Убийца на уголовном жаргоне.

23

Повивальные бабки состояли в штате Врачебного управления столичного градоначальника. На каждую часть Петербурга назначалась одна повивальная бабка, ей выплачивалось жалованье, как любому государственному чиновнику.

24

Один из видов легальных проституток.

25

Слуга и помощник средневекового ученого.

Content

Антон Чиж
Формула преступления

Вступление

Из наслаждений жизни

Пир чумы

Ужасные сердца

Совсем готов уж реквием

Откуда ты, прелестное дитя

Импровизатор

Примечания