Артем Владимирович Драбкин, Александр Викторович Бровцин

«Сапер ошибается один раз»

Войска переднего края

Рябчуков Василий Николаевич

(интервью Александра Бровцина)

— Я родился 1 января 1915 года в городе Старый Оскол Белгородской области; раньше это Курская губерния была, а теперь Белгородская область.

— Расскажите, как вы попали в армию?

— В 1930 году мой старший брат Георгий, который работал в Донбассе, пригласил меня приехать для продолжения учебы. Среднее образование тогда было 9 классов. Я приехал, и меня послали по линии комсомола в город Красный Луч Луганской области в горнопромышленное училище, которое находилось на шахте № 162. Начальником училища был Авдеев, имени и отчества его сейчас не помню, времени прошло очень много. Когда я приехал, он говорит: «О, это же как раз по нашей линии. Вы член профсоюза работников земли и леса». Что это был за профсоюз? Я работал подпаском, а старший брат работал пастухом, тогда мне было 10 лет, и профсоюз нас на учете держал как батраков.

На комиссии директор сказал, что у парня среднее образование, комсомол прислал отношение и его можно зачислить без экзаменов. Из членов приемной комиссии никто не возражал, и меня зачислили в училище. Прошло три года, я сдал экзамен на электрослесаря и машиниста электровоза шахты. Мне присвоили 3-й разряд и послали на шахту № 1 имени Сталина в Красном Луче. Я там проработал с сентября 1933-го по 1936 год.

В 1936 году вызвали меня в военкомат, возраст призывной, 21 год — пора в армию. Ну, раз надо — значит, надо. На второй день устроила нам шахта — а нас только 10 человек отобрали со средним образованием, — проводы, вечер, причем без спиртных напитков. Крюшон, ситро и квас, фрукты, мясные блюда. Всю ночь мы гуляли, танцевали под баян. На рассвете через шахты идем на станцию и с нами сопровождающий капитан Себик, представитель из Москвы. Я его имени и отчества не помню, запомнилась редкая фамилия. Приехали, а там уже эшелон был подан, и нас в этот эшелон погрузили.

Нас 10 человек со средним образованием взяли в 46-й отдельный стрелковый батальон комендатуры НКО СССР, не знаю, существует он сейчас или нет, остальных по другим частям раскидали. Командир батальона капитан Афанасий Семенович Томилло решил нас, поскольку мы образованные, прямо в учебный взвод батальона направить. Проучились мы 6 месяцев, каждому присвоили звание «старший сержант», точнее, по тем временам он назывался не старший сержант, а помкомзвода. Я попал командиром взвода и разводящим в роту, которая охраняла здание Наркомата Обороны на Арбате, мой взвод охранял кабинет Ворошилова на третьем этаже. Он приезжал, как правило, в одиннадцатом-двенадцатом часу, уезжал в час ночи. Много делегаций разных приезжало, например испанцы с Долорес Ибаррури. Я, бывало, заходил: «Товарищ Маршал Советского Союза, к вам такой-то!» Он: «Пропустите!» Или направлял к какому-то другому работнику НКО.

В 1937 году, уже через год с лишним службы, нас вызвал командир батальона, говорит — есть указание Маршала Советского Союза товарища Ворошилова послать вас в Киевское училище. Меня назначили старшим, выдали на всех пакет с документами. Ну что ж, вечером сели в вагон, жена Татьяна меня проводила до Киевского вокзала, и я уехал. Проучились мы неполных два года, выпустили нас досрочно — начались события в Европе, уже загорался пожар, ось Рим — Берлин — Токио уже начала действовать. 1 сентября 1939 года немцы напали на Польшу, начали ее громить — мы пока не вступали. Нас, молодых командиров, сразу распределили по частям, а 17 сентября Красная Армия вошла на территорию Польши.

Я получил назначение командиром разведвзвода 131-й стрелковой дивизии. Командиром дивизии был полковник Калинин Николай Васильевич, вызвал к себе, говорит:

— Лейтенант Рябчуков! Под Ровно есть местечко Олыка, где живет князь Радзивилл[1]. Ваша задача проскочить туда. Если охрана есть — ликвидировать охрану, если можно пленить — плените. Радзивилла доставить в Шепетовку.

— Есть!

Мы приехали в эту Олыку, охрану ликвидировали сразу. Я смотрю — у него, оказывается, бетонная дорожка за прудом, на ней самолет. А со мной счетверенка, зенитные пулеметы «Максим». Выходит ключник с большими ключами, поляк, представился — по-русски неплохо разговаривает. Я спрашиваю:

— Радзивилл у себя?

— Да.

— Кто еще есть?

— Жена его у себя и прислуга.

— Веди меня к нему. Сколько у него комнат?

— 380 комнат в замке. И четыре башни по углам.

Я прихожу:

— Лейтенант Рябчуков! Приказано вас доставить в Шепетовку.

Жена Радзивилла в истерике. Он ей:

— Поедем! Сколько жене можно прислуги взять?

— А сколько у нее?

— 12 человек прислуги.

— Ну, 12 я не возьму, а одну прислугу возьму. Потому что мне их всех на машину сажать и отправлять в Шепетовку, а там еще счетверенки.

Она снова в истерику:

— Как же я без той-то, без этой?

— Будет у вас и прислуга, все будет. Там, в Советском Союзе, вопрос решите.

И я их отправил, вернулся, командиру дивизии доложил о выполнении задачи. Он говорит — мне уже позвонили.

28 сентября прошла демаркационная линия по рекам Сан и Буг от Перемышля до Бреста. Та сторона, левая, немцам отошла, правая сторона — нам. И 28 ноября по тревоге дивизию нашу посылают в Финляндию. Мы, конечно, не имели еще даже представления о финской войне и о Финляндии. Как говорят, в пилотках, гимнастерочках, шинелях приезжаем туда. Холод! Мороз такой! Ну, нам быстро валенки, полушубки выдали. Служить мы там начали 30 ноября 1939 года, а закончили 14 марта 1940 года.

После Финляндии нас посадили в эшелоны и отправили на румынскую границу. Бессарабия и Буковина еще с 1918 года были оккупированы, и Советский Союз предъявил им ультиматум: или война, или уходите. Когда мы приехали, у румын какая там армия была — артиллерия на быках перевозилась. И когда они посмотрели, какая Красная Армия пришла, запросили мира. Буковина и Бессарабия отошли к нам, часть к Украине, часть к Молдавии. Таким образом закончилась румыно-бессарабская эпопея.

Нас тут же прислали в Житомир, оттуда на Западный Буг — укреплять границу. Я был переведен в 124-ю стрелковую дивизию. Ей была отведена определенная полоса для строительства укреплений, потому что старая граница была разрушена, а новая еще не укреплена. Понимаете, какая ошибка была допущена? По реке Случь старая граница проходила, все существующие доты и дзоты разрушили, кому это надо было? Ну, это другая история. А на новой границе укреплений не было. Дивизия имела очень большую полосу — 50 километров. Причем я вам такую вещь скажу: в дивизии три пехотных полка, из них один был полностью укомплектован — сержанты, солдаты, красноармейцы тогда назывались, командный состав. А два полка были кадрированные, то есть по штату только командный состав есть, больше никого нет. И война нас в таком виде застала, в дивизии только один полк был боеспособным, а два полка кадрированых — когда только пришлют нам пополнение по мобилизации? Вскрыли пакеты — кто дошел из пополнения, кто не дошел…

Мы пять дней воевали с немцами на Буге. В первый день меня ранило, но ранение было не очень тяжелое. Врач требовал, чтобы я ушел в госпиталь, я отказался от госпиталя. Я говорю: «Не поеду никуда, ни в какой госпиталь. Такая война!» И мы 5 суток гоняли немцев по 15–20 километров, немцы бросали свои такие желтые сапоги, ранцы бросали, драпали от нас вовсю. Потом немцы пустили 200 танков, разорвали оборону 5-й и 6-й армий нашего Киевского военного округа, хотели окружить нашу дивизию. Командир дивизии был ранен. Ну, что делать? Надо выходить из боя, свели всю дивизию в одну группу, и поскольку командир дивизии был ранен, то его положили на повозку. И мы в течение месяца громили немцев в тылу, 300 километров до Киева пришлось нам с тяжелыми боями идти. Возглавлял дивизию бывший командир полка полковник Новиков[2], поскольку командир дивизии Сущий[3] получил второе ранение, умер от ран и был похоронен в тылу у немцев.

Когда мы пришли в Киев, это было примерно 15–17 июля 1941 года, то командующий фронтом Кирпонос пополнил нашу дивизию, потому что мы, конечно, имели потери большие. Дивизия перекрывала Черниговское шоссе в районе Бровары. Дивизия там находилась до 19 сентября.

При отходе из Киева потопили мы Пинскую речную флотилию, не взорвали, а аккуратно потопили на Подоле, в черте города. Взорвали три моста — два железнодорожных и шоссейный мост Киев — Чернигов, стали выходить. Я с ротой в районе Борисполя столкнулся с немцами, человек 10 автоматчиков. Разгромили их и пришли в село Большое, километров 20–25 от Киева. Я сориентировался: что дальше делать? Дивизия пошла в обход, а я, поскольку прикрывал, оказался в тылу у немцев. Я с заместителем по политчасти, Саркисян у меня был такой замполит, решил посоветоваться. Спрашиваю:

— Ованес, что будем делать?

— Ты — командир, принимай решение.

— Единственное решение — озеро Гнилое, 18 километров идти. Прикинул по карте, где оно проходимое, где непроходимое.

— Я буду идти первым, а вы за мной гуськом. Я с кочки на кочку буду прыгать, и вы прыгайте.

И мы за ночь эти 18 километров прошли. На рассвете мороз ударил, вода холодная, вы сами понимаете. На рассвете вышли в лес, и я принял решение: обмундирование быстренько отжать, опять надеть на себя, тело обтереть — война есть война. И пришлось нам потихонечку идти по тылам врага. Днем мы устраивали дневку, потому что пройти было нельзя. А ночью немцы отдыхали, ночью мы сколько могли, столько проходили. Питались, конечно, худо-бедно жители помогали: кто вареную картошку давал, кто еще что, снабжения-то никакого нет. И я месяц с лишним шел по тылам врага со своей ротой.

Был конец октября, когда мы к своим вышли. Всех выходящих из окружения было приказано направлять в город Лиски Воронежской области, там располагался сборный пункт. Я с бойцами на попутных машинах, на железнодорожных платформах добрался до Лисок. Представились начальнику сборного пункта, он нас разместил по жилым квартирам и поставил на довольствие. В Лисках мы пробыли, наверное, с месяц. Все старое обмундирование сняли, новое дали. Приходит время — посылают меня в Воронеж в штаб округа. На вокзале в Воронеже у коменданта спросил, как мне найти заместителя командующего округом по инженерным войскам, он сказал, где тот находится. Я прибыл туда, генерал хорошо принял меня, говорит:

— Товарищ Рябчуков, есть решение вас назначить в вашу прежнюю дивизию…

— А мою роту? Ведь со мной 30 с лишним бойцов!

— А мы их переподчиним кому-нибудь.

— Нет, я вас прошу. Мои люди со мной воевали в Финляндии, Польше, эту войну начали. Это будет неправильно, если вы их оторвете от меня. Давайте, раз меня посылаете в дивизию, я их в дивизию возьму с собой.

Командиром дивизии был полковник Берестов[4]. Ему позвонили, он сказал, что не возражает, пополнение все равно брать, какая разница откуда. Они находились в домиках в городском саду, он сказал, чтобы я туда пришел. Я пришел, представился, и командир дивизии принял решение:

— Василий Николаевич, ты был командиром роты. Давай назначим тебя полковым инженером.

Должность не выбирают, на должность назначают. Война есть война, и меня назначили полковым инженером 781-го стрелкового полка 124-й стрелковой дивизии.

Дивизия называлась 124-й, поскольку сохранила знамя и формировалась на старой базе. Знамя вынес один боец, он обвязал его вокруг себя и вышел к своим. 5 января 1942 года — дивизия размещалась в поселке Придача на окраине Воронежа — ночью нас подняли и отправили маршем на вокзал. Были поданы платформы для техники, вагоны для бойцов. Высадили нас в районе Белгорода, дивизия вошла в состав 21-й армии. В ее составе мы находились до 28 июня 1942 года.

28 июня 1942 года немцы решили взять реванш за поражение под Москвой и на рассвете нанесли мощнейший удар при поддержке более двухсот танков. Дивизия с боями начала отходить, мы потеряли в этом бою Берестова. Дивизию временно возглавил начальник штаба полковник Таварткиладзе Николай Тариэлович, через несколько дней принял дивизию полковник Белов[5], который до этого командовал бригадой. Он мне говорит:

— Вы кто?

— Я полковой инженер.

— Ты будешь командиром батальона[6], приказ поступит. Не хватает командного состава, а ты имеешь опыт, как мне тут подсказали.

— Есть! — Я возражать не стал.

На Дону, в районе города Серафимович, завязались тяжелые бои. Мы там немцев разгромили и тут же в ночь на 17 октября 1942 года получили задачу захватить плацдарм в районе хутор Кузнечиков — станица Усть-Хоперская. Белов мне говорит: «Рябчуков, что будем делать?»

А табельных средств нет, потому что дивизия потеряла все. Я приказал у жителей ворота поснимать и сделать плоты из них, потому что три полка надо переправить. И мы в ночь на 17 октября переправили дивизию — немцы не ожидали. Мы им нанесли тяжелый удар, отбросили их на 12–15 километров, аж на дорогу Клетская — Серафимович. Я сразу приказал саперам минировать дорогу, прикрыли тут дивизию. Немцы пытались нас выбить — не смогли. Мы воевали на этом плацдарме до 25 октября примерно. Потом стали видеть, что на левом берегу сосредотачиваются войска; 21-я армия сначала занимала оборону на широком фронте, потом на узком. 19 ноября Донской и Южный фронты нанесли удар по немецкой группировке.

Далее дивизия участвовала в контрнаступлении под Сталинградом, освобождении Донбасса, обороне под Ворошиловградом с ноября 1942 года до лета 1943 года, в боях на реке Миус в составе 5-й ударной армии.

В конце августа 1943-го наша дивизия перешла в наступление на узком фронте в направлении Саур-Могила; наш саперный батальон прикрывал балку Камышеваха, это примерно 5–7 километров от Саур-Могилы. Немцы решили дивизию потеснить, вернуть утраченные участки. Мой батальон в балке Камышеваха действовал не как саперный, а как стрелковый. На нас пустили 10 танков, из них 4 мы подбили из ПТР и два танка взорвались на минных полях. 27 августа в бою немцы, видимо, заметили, что у меня из-под маскхалата выглядывал бинокль. Видимо, они сразу поняли, что это командир. Со второго снаряда они меня тяжело ранили.

Ординарец подбежал — у меня изо рта кровь идет и нога перебита. Я говорю:

— Рви халат, затягивай мне рану, подними бедро кверху!

Ездовой был в кустах с дрожками, на дрожки меня взвалили. И генерал Белов меня встретил в лесопосадке:

— Рябчуков, что с тобой?

— Ранили, — говорю.

— Ну как же так?

— Товарищ генерал, всякое бывает на фронте!

Он ординарцу говорит:

— Вези его на хутор Политотделец, там медсанбат. Быстро!

И он меня привез в Политотделец, сделали мне первую операцию. Операция была долгая, тяжелая, около четырех часов осколки вынимали и прочее. И врач сказала:

— Василий Николаевич, ты не вернешься в дивизию. Если вернешься, то не скоро.

— Как не скоро?! Командир дивизии сказал, что…

— Ну, мало ли, что он сказал. Вы же без ноги практически.

Ординарцу врач сказала, что по приказу генерала Белова он должен доставить меня во фронтовой госпиталь. Госпиталь № 1459 находился в Астрахани.

Меня ординарец доставил в Сарепту, такой населенный пункт под Сталинградом, — там уже стоял пароход, который всех больных и раненых отправлял в Астрахань. В этот же день мне сделали перевязку, и на пароход. А ординарец мне говорит:

— Товарищ командир, а ведь я сам саратовский.

— Ну, это очень хорошо.

— Вот Волга, тут рядом дом мой!

— Кто же дома у тебя?

— Дома у меня мама осталась одна, а брат в Ленинграде воюет.

— Ладно, Саш, решим, когда приедем туда.

Приехали в Астрахань. Госпиталь размещался в бывшем рыбацком техникуме, стоявшем прямо у Астраханского Кремля. Привезли туда, хирург вышел, посмотрел, сказал, что надо ампутировать. Я отказался, и ординарец рубит:

— Я командира не отдам, чтобы ампутировали! Ему надо ногу спасти. Если его в первый день спасли, не дали в госпиталь отправлять, то сейчас здесь я командую!

Хирург пожал плечами. Фамилия его была Каплан, родом он был из Таганрога, работал с хирургом по фамилии Богораз. Еще перед войной Богораз попал под трамвай, отрезало ему ногу. Богораз сам себе делал операцию, а Каплан ему ассистировал. Он говорит:

— Василий Николаевич, поскольку Богораз сейчас в Москве, я буду делать вам операцию с дочерью. И будет Щетинина Анна Ивановна, начальник хирургического отделения, а госпитальный хирург не будет присутствовать. Дочь будет со мной оперировать, а Щетинина будет ассистировать.

Они мне делали около пяти часов операцию, причем операцию делали ночью, а не днем. На рассвете, когда я очнулся — знаете, у хлороформа запах такой, голова шумит, — он мне говорит:

— Теперь все в порядке, теперь дело за медсестрами и врачами госпиталя.

И я там пролежал до 16 или 17 мая 1944 года, когда упросил уже меня выписать.

— А так еще надо было лечиться?

— Да, еще лежать — раны открыты, свищи. Врач говорит:

— Куда ты спешишь?

— Доктор, война на исходе. Чего же я буду лежать?

— Да тебя на фронт не пошлют. Мы тебя комиссуем сейчас, вторую группу дадим. Я тебе как хирург говорю. Мы тебе справку дадим, что ты находился в госпитале с такого-то по такое-то. А инвалидность нигде не показывай — если где покажешь, то тебя в Москве комиссуют, и все.

— Есть, я запомню.

Я в Ростов прибыл, меня там хорошо приняли в отделе кадров, и у заместителя командующего по инженерным войскам я сказал, что хочу снова на фронт. Но он послал через Москву, поскольку старший командный состав туда направлялся из Северо-Кавказского военного округа. И я поехал в Москву. Приехал в Москву, что-то очень поздно приехал. Жена с работы пришла часов так в 11 вечера. Я подхожу к квартире, и она тоже подходит:

— Вася, ты вернулся?

— Вернулся!

— Ну, хорошо.

Наутро я пошел к командующему инженерными войсками. Он со мной поговорил:

— Ну что, Рябчуков, на фронт тебя посылать? Ты уже столько прошел — и польскую, и финскую кампании, и Бессарабию с Буковиной. А что, если мы тебя направим в авиацию?

— Это уже ваша задача, куда направлять. Я — солдат, я подчиняюсь.

В результате попал я в НИИ ВВС, служил начальником оперативного отделения штаба НИИ ВВС, закончил после войны Военно-Воздушную академию, служил до увольнения в запас в авиации.

— Расскажите об учебе в Киевском училище.

— Возглавлял училище комбриг Егоров — однофамилец репрессированного маршала. Старый офицер, эрудированный, знал хорошо английский, немецкий, французский языки; приезжали разные делегации, он с ними общался без переводчика. Когда мы прибыли в училище, я был старший, представился. Он сказал, что нас 10 человек разместят в отдельной комнате. Я отказался — другие курсанты посмотрят, скажут: что за привилегии? Москвичи приехали — им отдельную комнату, отдельная официантка. Мы хотели быть на общих правах — что Иванову, Петрову, — то и нам.

Он с комиссаром училища посоветовался, решил, что желание курсантов надо выполнить. Это было общевойсковое училище, выпускали командиров стрелковых взводов. Кто на «отлично» экзамены сдавал, тех выпускали командирами рот.

— Какие занятия вам запомнились?

— Первое — что в основе основ лежал «Краткий курс истории ВКП(б)». Этот основной политический курс мы должны были знать, поскольку эпоха была такая, вы сами понимаете. Проходили историю России, историю Украины — это считалось спецпредметами. И боевая подготовка — больше упор делался на нее. Были ночные занятия, совершали марши по 50, 25, 10 километров, а 5 километров даже и маршем не считалось. Бегали много, ребята были молодые, здоровые. Так что нагрузка была очень большая. Украинский язык преподавали. Я когда в горном училище учился, там его тоже требовали, но все же это по-граждански, а тут по всем правилам.

И второе — немецкий язык, поскольку я его в школе изучал и в училище. Когда в плен немцев брали, я с ними разговаривал. Может, я его не совсем правильно понимал, может, он какие вопросы не понимал, но, во всяком случае, первый допрос я проводил, когда их захватывали.

— Материальную часть какую изучали?

— Вы же знаете, что у нас до войны основой основ была винтовка 1891 года, «трехлинейка», и появились самозарядные винтовки перед финской войной 1939 года. Но винтовка, СВТ называлась, она несовершенная была. Во-первых, морозы были 50–55 градусов — хочешь выстрелить, а затвор еле ползет. Мы и веретенное масло пробовали, и как только ни ухищрялись…

Появились первые автоматы — на взвод давали один или два пистолета-пулемета Дегтярева. Дегтярева использовали и ручной пулемет. Это прекрасный пулемет, хотя и станковый пулемет у нас был прекрасный. Но ручной пулемет с воздушным охлаждением, в станковом пулемете вода закипела, все, стрелять больше нельзя. А из этого строчи сколько угодно, без остановки.

Но основой, повторюсь, была винтовка. Она нас выручала в первые дни Отечественной войны — штык и приклад. Немцы не принимали, они боялись нашей штыковой атаки. А ведь мы по 5–7, а то и по 10 раз в сутки отбивали атаки, были такие моменты. Яростные атаки — немец с автоматом, а мы штыком и прикладом их лупили.

У меня был пулеметчик Нетринос, он у трех пулеметов приклады расколотил за время войны. За ствол брал и немцев бил.

— Артиллерии и танков не было в училище?

— Учебных было два танка, учебные 76-мм орудия и «сорокапятки». Мы почему их должны были изучать? Вот ситуация создалась — артиллеристов разбили, а командир стрелкового взвода не знает артиллерии. Он обязан знать, поэтому мы эти орудия изучали. Дальнобойную артиллерию мы не изучали, а эти два орудия изучали. Мы могли стрелять из них и данные для стрельбы подготовить. Миномет был в основном ротный, 50-мм, а 82-мм миномет был в специальном пулеметном батальоне. Где создавался трудный момент — командир дивизии этот отдельный батальон перебрасывал на нужный участок.

— Во время войны с Польшей боев вообще не было или все-таки были?

— Были. Когда немцы подошли к Ровно, — а я уже из Олыки вернулся, — с ними мы там столкнулись. И когда бой завязали, вскоре и с нашей стороны парламентер с белым флажком пошел, и с их стороны парламентер. Он спрашивает, кто мы такие. Мы отвечаем — русские, не видно, что ли? Он в погонах, а мы с петлицами. Немцы извинились перед нами, и мы перед ними извинились. Часа 2–2,5 шел крепкий бой, и у нас, и у них были раненые и убитые.

А с поляками? Как только немцы по ним ударили, они разбежались — поснимали свои шинели, погоны и разошлись по домам. Немцы не взяли в плен практически ни одного поляка.

— Как встречали Красную Армию в Западной Украине?

— Западная Украина — это преимущественно наши украинцы и белорусы; они сколько находились под игом польским, столько и мечтали быть с Россией вместе. Поэтому, когда мы пришли туда, они нас забросали цветами, они нас обнимали. Уж если есть у него яблоко в кармане, он красноармейцу то яблоко подарит. То есть добродушно принимали, говорили: «Мы здесь не жили, а вымирали». Поляки к ним относились плохо… Очень хорошо встречали, не помню ни одного случая враждебных действий.

Когда закончилась война, я приехал в Западную Украину в санаторий, вот там нас бандеровцы донимали. Даже на санаторий нападали, это 46–47-е годы.

— Расскажите, как вы стали командиром саперного взвода?

— Это дело случая. Я был командиром разведки. Поскольку в разведку со мной ходила и полковая разведка, я их учил всем способам. В инженерных войсках разведка была относительно так, в основном дивизионная разведка была. И я обучал саперов. И как-то случайно командир саперного взвода тоже в разведке был, рассказывает, что говорил со своим командиром полка подполковником Рукосуевым[7]. Тот спрашивал сапера, отпустит ли командир дивизии Рябчукова к нему в полк. Командир дивизии был не против, и меня откомандировали в полк, полковым инженером, поскольку я инженерное дело знал прекрасно, нас в училище хорошо учили. Мы не только противопехотные мины знали, но и противотанковые. И я влился, как в свою семью. Это было перед финской войной.

— Расскажите о составе, вооружении, оснащении вашего взвода на финской войне.

— Финская война была особая. Говорят, что Маннергейм не приглашал туда иностранные войска, но на самом деле там были и немцы, и французы, американцы с англичанами. Они были засекречены, но наша разведка их расшифровала. Но это другой вопрос. Маннергейм считал, что без помощи иностранных войск, их помощи техникой и людьми Красную Армию не сдержать, и так и получилось. Он был грамотный генерал, дело знал неплохо.

Финская оборона была основана на дотах, ведущих кинжальный огонь, кроме того, атакующие финнов войска могли обстреливать фланкирующим огнем минимум два соседних дота одновременно. И сам взвод или рота, которые в них сидели — а там были и ротные капониры, — могли 30 суток ничего не получать из частей. Продукты, боеприпасы есть, нары есть, они жили там. Электричество, вода подведены — это был рубеж высокого класса обороны.

Мы пришли слабо подготовленными к тяжелой войне. Польша была для нас слабым опытом, Румыния — слабым, здесь же финны были подготовлены очень мощно. А мы на вооружении имели винтовку 1891 года и карабин СВТ. Из саперного имущества были саперные лопаты большая и малая. Глубина снега в Финляндии доходила до двух метров, и нам, саперам, приходилось вместо землянок делать убежища из снега, чтобы не ковырять промерзшую землю. Ломики, конечно, тоже были.

Мины у нас были только противопехотные, а противотанковые и фугасы мы сами делали. Фугасы делали так. На волокуши клали тол, допустим, сразу 50 килограммов, и мины, и подвозили к доту. Перекрытие дота делали финны в таком порядке: дерево, бетон, стальной лист, опять бетон — и так до 12 слоев. И вот представляете, если мы одной миной без усиления толом рванем — только поцарапаем. А когда волокушу подводили под амбразуру, подрывали ее — конечно, разворачивали стенку. Они не думали, что мы это будем делать.

— Это вручную или на лошади подвозили?

— Какая лошадь? Снег очень глубокий был. Справа от волокуши четыре человека, слева четыре человека, и потянули.

— А кто прикрывал от финнов?

— Взвод прикрытия из саперов, в разное время по-разному, 25–30 человек. Не стрелковый взвод, у них свои задачи. Танки нас прикрывали, но из-за глубокого снега они как артиллерия стреляли издалека. Они вместе с артиллерией 45-мм, 76-мм, и даже тяжелой артиллерией прикрывали. Основную роль в наступлении и взятии дотов играли пехота и саперы.

— Как делали инженерную разведку этих дотов перед наступлением?

— Полковая инженерная разведка из 6–8 человек с командиром взвода и дивизионная разведрота с командиром взвода или роты. Они тоже проводили разведку. Мы отдельно ходили, они отдельно. У нас были рации 6ПК, у командира роты и командира взвода. И полковой сапер тоже рацию имел. Голосом далеко команды подавать, не слышно. Проводную связь тянуть — снег глубокий, и финны обстреливают, да и катушки тяжело таскать.

— Как ваша группа разведки была организована? Группа прикрытия?

— Не нужна была группа прикрытия, потому что когда группа ползет по снегу, вас финн не видит, может, только шапка чуть торчит. Задача разведки была обнаружить эти доты, передать их местоположение командиру полка или батальона. Те на карту наносят, и потом уже действуют именно в этом направлении, доты были не только в глубоком снегу, но плюс к этому были укрыты маскировочными сетями. Они настолько камуфлированы под цвет местности, что не видно, где дот находится. Идешь между ними, а они уже тебя увидали и перекрестным огнем обстреливают, о котором я уже говорил. Когда стали опытнее, то и потерь практически не было. В моем взводе мало было потерь.

— Вам встречались доты системы Ле Бурже? Дот с амбразурами, бьющими сбоку-сзади и с глухой стеной в сторону противника?

— Может, отдельные и были, но на нашем направлении не было.

— Кроме подрыва дотов, что еще из финской войны запомнилось?

— Финские снайперы работали прекрасно. Но свои командирские знаки различия мы не снимали, потому что уже были полушубки, маскхалаты. Боец в валенках, шапке-ушанке, и командир, и генерал так же одеты. Я сам видел, как они работают. Финн сидит на сосне, а я под этой сосной лежу. Но он не знал, что я командир, а не красноармеец. Конечно, ему интереснее командира взвода, роты, батальона, полка вывести из строя, оставить без управления.

— Как с ними боролись?

— Как боролись? Приходилось так делать. Если сосна 20 сантиметров в диаметре, толовая шашка должна быть 400 граммов — чирик, сосна полетела, и «кукушка» тоже.

— Разве он подпустит, чтобы шашку подложили? Заметит, подстрелит?

— У нас каждый боец имел не только противогаз, но и толовую шашку, бикфордов шнур, детонатор. Финн сидит, не видит, что я внизу делаю. Я пристраиваю шашку, отполз на три метра — меня уже не достанешь в глубоком снегу. Подрыв — и сосна эта полетела, и «кукушка» погибла. В плен их не брали, бесполезно. Финн — это особый боец был, особая нация. Если немцы в плен сдавались, то финн дрался до последнего. Уже когда мы разгромили линию Маннергейма, они выскакивали, бежали, отстреливались, но не сдавались.

Очень мало пленных мы взяли. Нас командир дивизии информировал: все пленные в один голос говорили, что получили приказ в плен не сдаваться. Такая была пропаганда: если я, финн, попаду в плен, то семью всю завтра расстреляют. Немцы это у финнов именно переняли — если немецкому командованию стало известно, что немец попал в плен, семья тоже уничтожалась.

У нас до войны в Красном Луче был инженер-немец, потому что шахтное оборудование нам Германия поставляла. И в 1933 году, когда Адольф Гитлер пришел к власти, он меморандум направил Советскому Союзу: всех немцев, которые работают у нас, в 24 часа выслать. Его вызвали в исполком в Красном Луче: вот, поступила такая команда — всех немцев из Донбасса отправить. Он не знает, как ему быть, у него жена русская. Он женился, пока работал на шахте — Василенко была бухгалтером в шахтном комитете, — уже двоих детей имел. Как быть? Ему сказали — увози. Он напоминает, что коммунист, состоит на партучете. Ему посоветовали спрятать партбилет так, чтобы ни один сыщик не нашел.

Он уезжает, и, когда мы в 1942 году в районе станицы Распопинской переправились через Дон, остановили немцев, взяли одного в плен. В эсэсовской форме, обросший такой. Я его спрашиваю: как фамилия? Он отвечает — Ганс Корат. Дальше спрашиваю, работал ли он в Советском Союзе на шахте? Подтверждает и спрашивает меня, кто я такой. Я назвался, и он меня узнал по Красному Лучу.

Я командиру батальона Воропаеву предложил доложить комдиву, что знакомый немец попался. Комдив Белов приказал отправить к нему, мы выполнили. Уже после освобождения Сталинграда связь с ним была потеряна, а так полгода он в дивизии переводчиком и агитатором был. Русский и немецкий языки знал: «Ахтунг, ахтунг», — и немцы слушают. Вот такие события, как говорится, нарочно не придумаешь.

— Какие мины у вас были на финской войне?

— Противотанковые Т-4, ТМ-35 и противопехотные ПМД-6.

— Они не устарели к Отечественной войне?

— Практически нет. Потом появились другие противотанковые мины, но в большинстве как были в деревянном корпусе, нажимного действия, так и остались. Не натяжного.

Мы сами делали мины натяжного действия, ставили их на тропах, где немцы в разведку ходили. Они обещали Рябчукова повесить за Дон. Наверное, от двух наших саперов, попавших в плен, узнали мою фамилию. Потом немцы бросали листовки — командира саперного батальона Рябчукова повесим! Командир дивизии меня спрашивает: «Откуда они узнали фамилию твою?»

— В воспоминаниях немецких ветеранов той войны отмечается, что они добывали данные, подключаясь к нашим телефонным линиям.

— Да, и это было. В основном, начиная от командира взвода, у них рации были. А у нас проводная связь была — две катушки на плечи, и потащил.

— Насколько хорошо было организовано снабжение продуктами?

— У меня был свой скот, своя рыба — я своих солдат кормил до отвала, даже полкам давал. Тол бросил в воду на Дону, на Волге — рыбы уйма. Что еще? Водки было очень много. Пошли в бой 500 человек, а вернулись человек 300. На 200 человек по 200 граммов гвардейских, вы представляете? К командиру дивизии как-то большая комиссия приезжала, он меня предупредил, я все сделал. Я ему две канистры по 20 литров с помощником по технической части отправил, рыбы хорошей — сомов, окуней, сазанов, судаков — наловил. Приехала комиссия, ну чем он их там угостит из своего пайка с комиссаром? Самим им с гулькин нос доставалось. Комиссия работала, он их рыбой завалил, кормил по-царски.

— Получается, что собственное хозяйство держать — это была необходимость на войне?

— Конечно! Снабжение снабжением, но ведь оно бывало с большими перерывами. А когда у меня были свои овечки в тылу, километров за 10–15, коровки, десяток своих лошадей, двое дрожек, седла. Когда надо на дрожках — мы на дрожках. Когда надо по оврагам проскочить — мы с комиссаром садимся верхом, и с нами ординарец. Ординарец коней забирает, уводит, потом приезжает за нами.

Как хозяйство это появилось? При эвакуации гнали скот, потом бросали. А я дал команду человек 5–6 набрать, пусть собирают коней, коров, овечек. Мой комиссар, потом заместитель по политической части, относился превосходно к этому. Потом уже, когда на Дону бои были, командир дивизии позвонил, хочет меня повидать.

— Сейчас буду.

— Ты на мотоцикле?

— Нет, на мотоцикле я не могу проскочить, я на лошадях. Алеша, поедем! — С замом по политчасти поехали. Командир дивизии походил-походил, прекрасный человек был.

— Слушай, Василий Николаевич. До меня дошли слухи, что ты лошадей и коров завел.

— Это на службу, на боевые действия влияет?

— Нет.

— Так в чем дело? Вам надо молока? Пожалуйста, скажите, и вам буду присылать.

— Конечно, не возражаю.

Мяса надо ведь в полки? Ну, сколько там? По 2–3 овечки в день, ладно, пускай одну телку. У меня там 50–60 коров было, 150 овец было. Два человека за ними всеми ходят. А что? В степи за 8 километров они ходят, там их никто не трогает. Немцы скот не трогали, им это до лампочки было. Как только я убыл по ранению, все! У них ни коров, ни овец, ни мяса, ни дополнительного пайка. Надо иметь не задницу, а голову!

Я кормил ребят. Я знал, что требую от них много, но за свою жизнь ни одного не наказал. Ни одного! А было за что. Вызываю, спрашиваю, откуда родом, о причине проступка. Напоминаю про дисциплину, трибунал и штрафную роту. Что я буду с тобой делать?

Был у меня заместитель по технической части, ему трибунал штрафной батальон чуть не дал. В станице Распопинской взвод бойцов драпанул, и он с ними. Нет бы остановить, а он не сумел… Чуть высоту не сдали! Трибунал его осудил. Я выступил на трибунале, потому что как командир взвода он в огонь и воду лез. Я попросил его оставить в батальоне, чтобы искупил вину кровью. Буквально три дня прошло, его ранило в плечо, причем по касательной — легкое ранение, кость не задело. Я представление сделал, его трибунал освободил. Я его взял к себе и, мало того, через день назначил помощником по хозяйственной части. Из старшего лейтенанта он стал капитаном, и до последнего он приезжал сюда и жене моей говорил: «Танечка! Я не знаю, я бы твоего мужа на руках носил! Он мне жизнь спас!»

— В июне 41-го года вы с саперами работали на строительстве Сокальского укрепрайона. Насколько он был готов к этому времени?

— Вы знаете, задача стояла первую линию подготовить к сентябрю. То, что в тылу, — там тыловые инженерные войска работали. А на первой линии дивизионные и полковые саперы работали под моим руководством. У нас были чертежи, планы, нам привозили песок, цемент, арматуру. И мы много сделали, но не успели по той причине, что война раньше началась. Практически процентов на 80 все было сделано. Наша дивизия, допустим, должна была сделать 50 дотов. Они были сделаны, но не укомплектованы вооружением. На старой границе сняли, пока везли монтировать — война началась.

— Я правильно понял, что в оборонительных боях эти сооружения вам вообще не пригодились?

— Нет, конечно. Только малая пехотная лопата — рыли окопы и ходы сообщения. Потому что первые 5 дней то нас гоняли, то мы гоняли. Перед Отечественной войной я был полковым инженером, так как командного состава было мало, а знающего дело — еще меньше. Хорошо, что в училище нас инженерному делу учили, а у меня и тетради, и чертежи сохранились. Я с дивизионным инженером разговариваю, он говорит, что он сам не инженер, пехотинец, ему приказали инженерную службу возглавлять. Я в штаб армии проскакиваю, говорю, так и так. Мне отвечают — хорошо, делайте по этим чертежам, делайте хоть так. И вот нам приходилось делать оборону. А что делать? Другого выхода не было. Официально моя должность была — инженер полка.

— Вы упоминали, что в первых боях саперы стали подбрасывать мины под немецкие танки. Вы были готовы к таким действиям?

— Мы по 10–12 атак в день эти первые 5 дней отбивали. Нам просто некогда было делать все по правилам, зарывать мины в землю. Внаброс минировали — танк идет, а я лежу. Подполз, если из танка меня не заметили — я подбросил мину под гусеницу. Вот такая война… Ребята шли на это, а что делать? Если я, командир, ползу и бросаюсь под танк, как боец за мной не полезет? Он обязан. И я, и комиссар мой, никогда назад не смотрели. Я только ординарцу говорил, чтобы смотрел — немец бы со стороны не подполз, потому что мне смотреть по сторонам некогда. Вот ведь какая вещь. Я даже сейчас продолжаю войну осмысливать. Кто первые дни войны не застал, тот не поймет самой ее сути.

— Почему?

— Настолько быстро менялась оперативная обстановка. Немцы наступают: рукава закатаны, идут, как в фильме про Чапаева, цепями. Нам надо эти цепи остановить; мы обязаны и мины подбрасывать, и гранаты кидать. Немцы пленные говорили, что удивлены поведением красноармейцев — ни черта, ни дьявола не боятся. В самом деле… Часто задают вопрос про страх. Нет тут уже никакого страха, какой страх! Твоя цель — убить немца, хоть одного, да убить, все на одного меньше будет. Не случайно дивизионная газета писала, что сын просит папу убить хоть одного немца. Это я сейчас пересказываю, а там большая была статья. И правильно. И мы себе ставили задачу — я одного убью, Иванов одного, комиссар одного — уже на 5–10 немцев меньше.

— Ваши саперы участвовали в штыковых атаках вместе с пехотой?

— Конечно, не случайно я вам про пулеметчика Петю Нетриноса рассказывал. Школа штыкового боя у нас считалась одной из лучших в мире.

— На войне вы увидели этому подтверждение?

— Конечно, и немцы пленные говорили, что не любят штыковых боев. Чтобы они их принимали, было большой редкостью. Они были хитрые, мы тоже были хитрые. Война есть война, способов ведения войны множество. Немцы говорили, что русские ведут войну не по правилам. Я буду войну по уставу вести — то ли мне стрелять в немца, то ли не стрелять?! Правило одно — война должна быть победная, все способы достижения победы хороши.

— Опишите первый прорыв из окружения. Каковы были ваши задачи как саперов?

— На пятый день командира дивизии ранило, командиров полков поубивало — один Новиков, командир 406-го полка, остался. Наша задача была собрать остатки дивизии в боеспособную группу. Всех раненых, какие были, разместили в голове колонны, на повозках. Машин у нас не было.

Пополнение к нам пришло на вторые-третьи сутки войны из Западной Украины. Они нам свинью подложили: посдавались в плен. Многие западные украинцы были воспитаны в польских традициях, а некоторые даже служили у немцев. Насколько часто такие случаи были — я не скажу, но были. Но как только немцы нас полностью окружили — ни одного случая сдачи в плен не было, видимо, кто хотел — уже сдались раньше. Мы при выходе от границы до города Овруч шли около 60 дней, нанесли урон немцам 50 тысяч человек — по нашим неполным данным. Это не только наша дивизия, но и другие полки 5-й и 6-й армий там выходили — кто справа, кто слева.

У саперов в окружении была задача — хранить и сберегать мины, чтобы можно было на ходу подбрасывать не только под танки, но и под пехоту. Те мины, что остались, не взорвались — взять с собой и в следующем бою подложить, потому что снабжения у нас никакого, естественно, не было. Мы даже использовали немецкие мины: они такого же типа, нажимного или натяжного действия.

— Под Киевом вы по-прежнему были полковым инженером. Расскажите подробнее об организации обороны, с точки зрения инженера.

— Дивизия занимала оборону в районе города Бровары и села Зазимье, прикрывала шоссе Киев — Чернигов. Шоссе было вымощено брусчаткой, его еще крепостные строили, и сейчас, наверное, оно цело. Наша задача была не дать черниговской группировке немцев через Дарницу прорваться в Киев. Фронт у дивизии был широкий, 5 километров. Я скажу, что командующий армией сам несколько раз водил дивизию в контратаки.

— Вы лично это видели?

— Видел, как не видел? Дивизии были очень маленькие, потрепанные, вы же сами знаете. Некоторые два полка имели, в некоторых вместо артиллерийского полка всего дивизион или два дивизиона. И Кирпонос людей в атаку водил, и член Военного совета водил, я сейчас не помню, кто тогда был.

— При взятии станицы Чернышевская в вашей дивизии были применены термитные шарики. Что это такое?

— Да, там первый и единственный раз мы их использовали. Термитный шарик размером как грецкий орех буквально, не больше. Каждый боец имел запасную противогазную сумку, накладывал туда штук 20–30 шариков. Термитный шарик хорошо прожигал броню, у него была очень высокая температура горения.

— Если он был так эффективен, почему его дальше не использовали?

— Была принята конвенция о запрещении подобного оружия, союзники потребовали. Велика была опасность, что такое оружие все начнут использовать.

— Под Сталинградом в вашем батальоне были женщины. Как они попали в саперы?

— Это был период, когда пополнения приходило очень мало. И женщины, видимо, сами писали рапорты в военкоматы, где проходили определенные курсы за месяц-два, и их направляли в инженерные войска. Нам нужны были саперы, минеры — поэтому учили женщин. У меня они были бойцами в ротах батальона, часть из них была медсестрами, другая часть саперами. Они хорошо минировали и разминировали, знали инженерное дело, я вам скажу, на зубок.

Женщины изучают военное дело гораздо лучше мужчин. Может быть, они более прилежные, к кропотливой работе склонные? Я ведь с ними тоже занятия на фронте проводил. Время есть — где-то чуть вдали от фронта в овраге я им начинаю рассказывать, как мины устанавливать и снимать, с детонатором обращаться и так далее. Женщины были очень исполнительны. В каждой роте было их по 5–6 человек, не больше. У меня иногда сердце кровью обливалось — женщину на переднем крае держать. Женщина есть женщина, в тылу за 2–3 километра от передовой она играет большую роль — перевязывает, на кухне работает. А на переднем крае с автоматом ходить — это не женское дело, хотя и такое бывало.

У нас были муж с женой, его хотели отправить в артиллерию — он не пошел. И жена отказалась уйти с передовой, хотела быть с мужем. Причем женщины играли еще одну очень большую роль: ребята видят, что женщина идет хорошо, ну как они будут отставать?! Не отставали. Мне даже представить трудно, что побуждало женщину с переднего края не уходить. Взять хотя бы Галину Юрченко[8] — ведь с первых дней войны она была на передовой, тыла и не знала.

Была еще у нас такая Галина Повод[9], ее наградили орденом Ленина, — тоже с передовой не уходила. Больше 120 бойцов вместе с их оружием, обмундированием вытащила! Это психология русской женщины, ее душа. Галине Повод было 20 лет, когда она была ранена в живот. Однажды она спасла жизнь другой девушке — отдала кровь, а потом, когда сама Галина была ранена, та спасенная ею девушка тоже сдала кровь.

— Чем-то особенным отношения мужчин и женщин на войне отличаются? Были походные жены?

— Это было, но эпизодически, не повсеместно. В полках и в каждом батальоне были девушки, но бойцы и командиры все были предупреждены — вплоть до штрафного батальона, — чтобы к ним никаких приставаний не было. Когда пара официально подает рапорт командиру дивизии, он по штабу проводит приказом: ты муж, она жена. Тогда все законно, а так — боже упаси. У меня в батальоне тоже были девушки, но я всех строго предупредил: голову оторву, если будут безобразия. Нельзя, хотя и говорят, что война все спишет!

— Женщинам-саперам какие-то послабления по службе были?

— Какие могут быть послабления? Единственное, я им разрешал куда-нибудь в село сходить помыться на пару часов. Долго ли котелок воды вскипятить? Конечно, женщины не то что мужчины. Мужчины и в холодной воде помоются, мы иногда зимой мылись холодной водой. Женщина — особый человек, причем хрупкий человек, поэтому отказать в этом я как командир батальона не имел права. Да и командование дивизии тоже шло навстречу…

— У вас были собаки-истребители танков?

— Когда закончилась Сталинградская эпопея, мне предложили взять роту собак. Собаки были обучены, а собаководов не было, и я выделил 10 человек, чтобы собаки привыкли к ним. Собаку несколько раз покормишь, она уже к тебе привыкает. Прибыли они суток через 5–6 в батальон. Что мы делали? Привязываешь к спине собаки четырехсотграммовую толовую шашку, взрыватель. Она знает, что должна на гул работающего мотора лезть. И вот она бежит, а танкист не видит ее; ближе к танку — она ползком ползет, и под мотор. Антеннка, которая чеку выдергивает, зацепилась — чеку выдернула, танк взорвался, собака погибла. Тут уже без жертв не обойтись. Они у меня примерно с месяц были, мы примерно полтора десятка танков уничтожили при помощи собак.

— Вы собственными глазами это видели?

— Я обязан был это видеть, потому что я на переднем крае, заместитель по политчасти тоже на переднем крае. Мы смотрим — правильно или неправильно собаковод действует; мы же тоже им оценку давали, ошибки были. Это было, когда мы стояли в обороне под Ворошиловградом.

— Как вы в целом, как сапер, оцениваете их эффективность?

— Я высоко оцениваю, это было правильно. Если бы мы их имели с первых дней войны, мы бы потери имели меньше и в пехоте, и в технике.

— Как вы применяли фугасы направленного действия?

— Это очень просто. Идет оборона, мы знаем, что в ближайшие день-два немцы перейдут в контрнаступление. Мы закладываем в узких местах, в дефиле, фугасы, противотанковые мины направленного действия. Когда немецкие танки идут, мы подрывной машинкой взрываем. Вот это направленность действия.

Смотрите — сосну я могу вдоль расколоть, а могу повалить. Жилое здание или церковь — то же самое, можно на воздух поднять, а можно положить на землю аккуратно. Помню, в районе села Хотомля под Харьковом немцы сидят в церкви на колокольне и огонь корректируют. А мы знали, что там их целый взвод и нам надо их взорвать вместе с церковью. Поэтому мы установили мины на разрушение, ничего никуда не разбросило, а завалило их там всех, и все.

— Опишите ваш батальон во второй половине 1942-го — начале 1943 года.

— Саперный батальон в начале войны состоял из пяти рот плюс рота переправы с понтонными мостами. В ходе войны и количество рот уменьшилось, и понтоны потеряли. Батальон стал трехротным, в каждой роте имелось по 120–130 человек, в ходе боев состав уменьшался до 60–70 человек. Потери есть потери, вне всякого сомнения, но саперы были опытные и с задачами, которые стояли перед дивизией, справлялись полностью. Я ни разу не пользовался помощью армейских саперов, хотя некоторые дивизии ими усиливали.

Когда начинались осенние темные вечера, мы перед наступлением начинали снимать мины не в два часа ночи, а в 10–12 часов вечера, чтобы к утру дать 2–3 прохода для дивизии. Немцы обычно знают, что мы мины перед рассветом будем снимать, а мы их еще вечером сняли. На рассвете полки пойдут в наступление, а в минных полях для них уже проходы есть. Я ставил там саперов, которые показывали место прохода, проходы обозначались ветками, ставили фанерные таблички, стрелочки с надписью «Проход». Мы же не можем все минное поле снять, у нас для этого людей не хватило бы, да и не входило это в наши задачи.

— Как в 1942 году обеспечивали форсирование дивизией рек?

— Помню, была поставлена задача одновременно село Веселая Гора взять, севернее Луганска, и большой рубеж построить. Я собрал пустые металлические бочки, заделал их деревянными чопами и через Северский Донец протянул мост на проволоке. Попробовали — танк проходит, и обозы с грузами проходят. Северский Донец шириной метров 150 был в месте форсирования, а бочки надо ставить через 5–7 метров друг от друга. Работа была адская, тем не менее справились.

— Как вы сейчас считаете, тогда пригодился бы собственный понтонный парк?

— Конечно. Понтон — это не просто лодка, он складывается и на машине перевозится. В него 50 человек садилось, я моментально полк переправить бы мог! Но не было, и ни штаб армии, ни штаб фронта не могли нам дать переправочных средств. Каждый раз командир дивизии как совещание проводит:

— Ну, комбат, опять задача!

Надо выходить из любого положения, переправа должна быть переправой. На Дону я рыбацкие лодки применял. На Миусе делал переправу — где-то брод нашел, чтобы можно было танки пропустить, а пехоте мостик поставили. Русский человек полностью соответствует поговорке «Голь на выдумку хитра». Если я не обеспечу выполнение задачи, то мне, командиру саперного батальона, достанется больше всех. Что означает, что я какой-то полк не пропустил на переднем крае? Чтоб он спокойно прошел и по минным полям, и по водным переправам? Ведь не случайно моего предшественника сняли — не обеспечил проход дивизии.

— Чего у него не хватило? Знаний?

— Наверное. Парень был молодой, выдвинулся, а успеха не имел. Командир саперного батальона должен быть тактически гибким, вдумчивым, на всякую хитрость должен идти. Причем я всегда и со всеми советовался. Если я в чем-то сомневаюсь — я с бойцом посоветуюсь, командирами отделений, взвода, роты. А уж со своим заместителем тем более. Я их выслушаю, а уж потом принимаю решение.

У сапера на войне тяжелая участь. Пехотный командир выполнил задачу, достиг рубежа, прилег и дремлет, а саперу некогда спать. Я говорил своим ребятам работать по сменам: Иванов 20 минут поспал — сменяй Петрова. Что делать, иногда по трое суток приходилось не спать. Мы и с комиссаром так делали, по 20 минут спали. Я сплю — он меня только разбудит задачу выполнять, а сам уже храпит. Служба сапера на войне — одна из тяжелейших. Хотя я попал в саперы нежданно-негаданно, не думал, что им буду.

— Сейчас не жалеете об этом?

— Откровенно говоря, нет. Командуя саперными частями, я получил такой кругозор, который в общевойсковых частях получить было сложно. Я знал прекрасно артиллерию, общевойсковую службу, инженерную службу. И когда меня, командира саперного батальона, приглашали на совещание в штаб армии — а нас часто вызывали перед операциями, особенно перед Сталинградской, — послушаешь там и думаешь про себя: ну ты же заместитель командующего по инженерным войскам, что же ты такую ахинею порешь? Разве так на переднем крае делают? Говорит, что надо командирам полков приказать идти вперед, не считаясь с потерями!

А я обязан считаться с потерями — у меня каждый боец на вес золота. У каждого бойца за плечами дети, жена, родственники. Ну, разве мог я так вольготно поступать? Нет. Я ставил задачу: из трех рот две у меня в бою, а третья рота в резерве. Командир дивизии говорит, что надо все три использовать. Я ему:

— Товарищ командир, вы передо мной задачу поставили — я ее выполняю. Если я ее не выполню, можете мне пулю в лоб пустить.

— Василий Николаевич, ты рискуешь головой!

— Пока вы командир дивизии, пока я командир батальона — моя голова будет цела.

— Как учили молодое пополнение саперов?

— К сожалению, их не так часто и не так много присылали, как хотелось бы, человек по 50–100. Я на 5–7 дней обязательно их в тылу собирал, давал теорию и показывал практически — что такое детонатор, мины — такая и такая, фугасы. Показывал, но без детонатора, иначе новичок своих подорвет по незнанию.

— Боевые мины на учебе не ставили?

— Нет, конечно. Это и положением было запрещено, да и без этого я теоретически и практически знал, что нельзя.

— Чему еще учили молодое пополнение?

— Поднимали общеобразовательный уровень. Почему? Да потому что сапер должен быть культурным не только в обращении с техникой, но и в общении друг с другом и с местным населением. Ведь многие пехотинцы, как освободим населенный пункт: «О, вашу мать, такие-сякие! Вы тут немцам помогали!» А ты видел?! Зачем несешь ахинею? А может, они были в партизанах, помогали, а ты их оскорбляешь? Я категорически всегда напоминал: встречают вас, угощают вареной картошкой — берите, спасибо скажите. Угощают вас борщом — спасибо скажите, раз кухня не подошла. Дают буханку хлеба — тоже спасибо скажите. Тебя женщина целует из населенного пункта как освободителя — поцелуй и ты ее! Надо быть человеком, а не просто солдатом, вот ведь какая вещь. Уставы этого не предусматривают, но гуманность этого требует.

Потом, сапер должен владеть боем не только как сапер, но и как пехотинец. Что это за сапер, который знает только свое дело, а в боевые действия не вступает, не знает, как вести себя в бою?

— Опишите инженерную подготовку прорыва немецкой обороны на реке Миус.

— 5-я ударная армия шла в наступление через ряд балок, с тяжелыми боями. Много по пути встречалось минных полей, их надо было обезвреживать. В каждом полку была саперная рота из батальона, и она обеспечивала проход. Хотел бы я этого, не хотел — это был мой долг.

— От чего зависело количество проходов на полк?

— Зависит от того, сколько батальонов полк вводит в атаку: как правило, два батальона наступают в первом эшелоне, и третий батальон во втором эшелоне. Я проделываю только два прохода, а третий проход не делаю, потому что третий батальон в любой из двух пройдет. Поэтому все зависело от построения полка. Если все три батальона полка идут в первом эшелоне, то делали три прохода, чтобы боец в очереди не стоял.

— В 1943 году немцы ставили свои мины на неизвлекаемость?

— Очень уже редко ставили, потому что ставить их на неизвлекаемость было некогда. Они тоже минировали внаброс, как и мы в начале войны, травкой прикрывали — чтобы приостановить быстрое наступление наше. Надо же копать, маскировать, а когда копать, когда советский солдат с автоматом уже над головой стоит? Тут ставить некогда.

В 1943 году, будем говорить, Донбасская и Курская операции вымотали немцев — им некогда было думать, что-то мудрить. Они надеялись на танки — ведь не случайно сотни и тысячи танков были с обеих сторон.

— Вы упоминали, что на Миусе немцы амбразуры своих дзотов прикрывали минами. Это везде было, и что это были за мины?

— Нет, это только на Миус-фронте перед частями 5-й ударной армии. Это были обычные противопехотные и противотанковые мины, потому что армия шла на узком фронте. Когда на узком фронте идет наступление, с минными полями некогда возиться. Как только к Миус-реке вышли, я сразу разведал — ага, броды заминированы. Мы эти мины убрали, вытащили их на берег, повынимали запалы. А тол в кострах посжигали, мы им грелись. Он горит прекрасно, раз детонатора нет, взорваться нечему.

Некоторые наши бойцы, как только село занимают: «Тетка, тебе мыла нужно?» Та: «Сынок, конечно!» Он вынимает сразу 3–4 брикета тола, просит за них картошки вареной или курицу какую. Поменяются так, а потом — что ж это за мыло такое, не мылится? Точно, похоже на мыло, но она не видит, что сбоку там дырочка, куда детонатор вставляется. Откуда женщина это знает?

— Как в своем батальоне вы делали подвижные отряды заграждения?

— Допустим, общевойсковая разведка доложила, что у хутора такого-то немцы имеют 100 танков. Значит, на этом направлении будет наступление, немцы бросят танки. Но не могу же я батальон весь сосредоточить здесь — передавят, и все. Вот мы делаем две, а то иногда и три подвижные группы по 10–12 человек. Ребята имеют в сумках противогаза противопехотные мины и по парочке, а некоторые и по 3–4 — хотя они и тяжелые — противотанковые мины.

Как только немцы появились там — а боец видит, в каком направлении идут танки, они не сворачивают никуда. Значит, он здесь бросает, если не под него, то перед ним, а то и под гусеницу. Мины использовались большие, ТМД с деревянными корпусами, их использовали до конца войны.

— Вы применяли ложные минные поля?

— Нет, ложных мин не было, да и не было необходимости. Ложные мины — это только для отвлечения, но немцы тоже делают разведку и ночью тоже лазят. Их пионеры на месте вскрывают мину — с детонатором она или без, просто коробка пустая. У нас не было такого.

— В приказах Ставки говорится, что в первую половину войны саперная служба у нас была организована плохо. В частности, общевойсковые командиры не знали тактики саперов и было отвратительное взаимодействие с ними. Что вы об этом можете сказать?

— Мы уже затронули с вами этот вопрос. Действительно, командиры взводов, батальонов, полков знали только огневой и штыковой бой, это они хорошо знали. Но инженерное дело — они наплевательски к нему относились — не знали и не хотели знать; хотя какое-то количество часов на учебной подготовке отводилось этому. А это было неправильно, надо было всесторонне поднимать уровень образованности нашего командного состава. Тогда были командиры, не офицеры.

В 1943-м, даже 1942-м, это изменилось. Командир полка вникал, слушал полкового инженера, что он говорит: где поставить минные поля полка, как в приказе надо отразить. Не только дивизионные саперы будут делать полковые поля, но и полковые саперы должны ставить перед каждым батальоном. Ведь один батальон на три полка, да еще позиции артиллерийского полка надо прикрыть, а то немецкие танки прорвутся, передавят артиллеристов. Поэтому уже командиры полков, я бы сказал, в этом вопросе были весьма сведущими. Если инженер полка — он по штату назывался «полковой инженер» — говорил, что надо поставить так, так и так, то все делалось, выполнялось.

— Какие советские мины вам нравились больше всего?

— И ПМД, и ТМД нравились, это хорошие легкие мины. ТМД почему? Потому что мину можно и в 20 кг притащить, поставить, а ведь таскать-то будет боец. А ведь он хочет с собой не только одну мину взять, а 3–4 мины, чтобы поставить на танкоопасном направлении. Поэтому эти мины имели большое значение, и их даже в конце войны применяли.

— Я читал, что мины ТМ-35 и ТМД были малоэффективны из-за малого количества заряда.

— Как малоэффективны? Кто на войне не был, тот может сказать, что вообще были неэффективны. Они были эффективны, но, может быть, не исключена возможность, что где-то стояла толовая шашка 400 граммов, где-то 600, а где-то могли и 100 граммов поставить. На заводах на сборке работали ребятишки, он вместо одной шашки поставил другую, стограммовую — она малоэффективна. Такие случаи мы не исключали. Были случаи, во время проверки на заводах находили противотанковую мину с установленной в ней противопехотной шашкой. Ну, это единичные случаи, это не как правило, а как эпизод.

— Какие самые опасные немецкие мины можете выделить?

— Их круглые мины металлические, они считались опасными. Но я вам скажу такую вещь — немцы никогда не прибегали к тщательной маскировке мин. Они их больше внаброс ставили, оставит, притрусит землей и травой. Но наш русский Иван, танкист, смотрит — о, это минное поле, стоп. Ребята, надо посмотреть, где обойти. Трава-то есть, но пока она полежала — уже привяла, а раз привяла — кучки видны. Что это за кучки? Мины. Мы уж если ставили мины, то их прикроем землей, замаскируем так, что немец не разгадает. То есть под цвет местности. Она там сутки-двое пролежит, немец ее не увидит.

— Как вы считаете, почему немцы так к этому относились?

— Знаете, это не потому, что им так хотелось. Сам ход военных действий заставил их к этому прийти. Саперов было мало, в саперы приходили пожилые люди 60 лет, уже с бородой. Он и в глаза-то эту мину не видал, а ему сказали ставить так и так, и он делает. А как она будет работать — пусть стоит хоть до ста лет.

— В начале войны у них такое было?

— Нет, в начале — нет. Саперы у них были высококвалифицированными, грамотными, и они причем и наши мины прекрасно знали как противопехотные, так и противотанковые. У них это дело было поставлено на высокий уровень. Они ставили задачу — в 3 недели покончить с Красной Армией. Так надо и технику иметь хорошую, чтобы покончить.

— Как вы оцените наши пакеты малозаметных препятствий?

— Это очень хорошее прикрытие. МЗП чем хороша — она легкая, сворачивается гармошкой. Растянули на 50 м, она поднялась чуть не на метр, колышками закрепили, травкой забросали — она под цвет местности прикрыта. Немецкие танки шли, а МЗП прикрыта минами, и они несли большие потери. Это уж потом разгадали наш замысел, и там, где трава высокая, они уже с осторожностью двигались: а нет ли там МЗП? Они видят, травы не было, и вдруг трава появилась. МЗП сыграла большую роль и у нас, и под конец войны у немцев.

— Как вы оцените нашу обеспеченность инженерными боеприпасами и оборудованием в течение войны? Всегда ли хватало?

— 1941 год — очень тяжело было. А вот уже в 1942 году — нет, даже после оставления Киева инженерному делу придали исключительно большое значение. Уже заместитель командующего по инженерным войскам имел на ДОПах большое количество инженерного вооружения. Все было: и проволочные заграждения, и мины, все это было в достаточном количестве. Сколько требовалось — было всегда с зимы 42-го года. Я своему помощнику по хозяйственной части говорю — привезти три тонны, допустим. Ведь это же выдавали не за красивые глаза, а из того, что есть на обменном пункте. Заявку делаю письменную, подписываю, ставлю печать.

Я должен обеспечить три полка, и поэтому мне надо столько-то. Лишнее мне зачем? Лишнее для меня — хлопоты, надо перевозить, а складов нет. Где я их буду хранить? Я беру столько, сколько должен сегодня в ночь поставить. Сегодня поставил, завтра поеду, еще возьму. Нам, бывало, навязывали — берите больше! Мне больше необходимого не надо, я мины оставлю в поле, и они в бездействии будут. Поставил, осталось 10–15 — ну и бог с ними.

— Какие средства механизации были у вас в батальоне?

— Да какие средства… Саперный батальон — это самый бедный батальон в дивизии из средств инженерного оборудования. На мой взгляд, в 1941 году в начале войны мы имели хорошие средства. Во-первых, переправочные средства, имели техническую роту, в которой было 50 тракторов НАТИ. Это же большое дело. Я на себе ничего не носил — в роте технической средства есть, они привезут, боец ничего не нес за собой. А уже в 1942 году, когда все это ликвидировали, бойцу малую лопату — неси, кирку и ломик — неси. И все надо нести, а сила-то — одна человеческая. Из трофейной техники ничего не попало на пути нашей дивизии. Что делать?

— Согласны вы с утверждением, что в целом советские мины были лучше, чем немецкие?

— Мины есть мины. Любая мина подорвет человека и машину, я со счетов не хочу сбрасывать немецкие мины, потому что инженерная служба и у них высококлассно работала. Она ослабла потому, что немцы потерпели поражение.

— Какой день или событие на войне для вас были самыми трудными или опасными?

— Каждый день для сапера был трудным и опасным, но самыми тяжелыми днями я считаю дни с 22 июня по 1 июля 1941 года. Потом, Киевская операция тоже тяжелая операция. Нелегкая операция Сталинградская, я имею в виду, с точки зрения сапера.

Сапер должен дать дорогу войскам, если не даст — это уже не сапер. И тяжелая была операция Донецкая, а Николаевская и Белорусская не такие тяжелые, там наши по 50 км в день делали. А на какой войне по 50 км в день делали? Ни на какой.

— На фронте вы не пили?

— Нет, практически нет. В реабилитационном центре День Советской армии отмечали — всем по половине стакана водки. Сосед предложил выпить, я отказался, мне не нужно. Я рюмку поднес к губам, пригубил. Он свою махнул и окосел, свои 100 граммов и мои 100. Я за свою жизнь как командир части мог пить хоть ковшом, как угодно. У меня и отец не пил, и братья не пили, и я непьющий — ну что делать. Не приучен или не воспитан, как говорят. Врач в центре сказала, что первый раз такого видит.

— Как вы относились к немцам на той войне?

— У меня к любому человеку не было предвзятости, я гуманно относился ко всем. Но поскольку немцы причинили нам такой колоссальный ущерб — к той части, которая воевала, я негативно отношусь. Я не могу негативно относиться к гражданскому населению, они были люди подневольные. С уважением я не могу относиться к тем, кто воевал. Они расстреливали не только военнослужащих, но ведь и грудных детей, и женщин беременных, стариков, которые никакого отношения к войне не имели, за исключением того, что у них дети на войне были.

— В воспоминаниях солдат вермахта, опубликованных после войны, в один голос утверждается, что они не расстреливали мирных жителей. Этим занимались эсэсовцы.

— Ой… Я же сам в освобожденных селах и городах видел эти трупы расстрелянных. И гильза рядом лежит не русского солдата, а немецкая. Ну как же? Откуда она взялась, эта гильза? Напакостил — отвечай за пакость. Был ты хорошим солдатом — отвечай. Я сам видел трупы детей и стариков — это было невыносимо.

— Если бы сейчас вы встретились с ветераном вермахта…

— Конечно, прошло столько времени — все же 60 с лишним лет, — тут уже злопамятство отступает на задний план. Может быть, я целоваться-миловаться с ним не стал, но относился бы лояльно. Это уже пожилой человек, прошел огонь и воду. И эпоха была такая — если бы он не воевал, его бы расстреляли или бы в лагерях своих сгнил. Тут по-всякому можно судить. Надо смотреть на эпоху, она определяет и «да», и «нет», и «за», и «против».

— На фронте вам власовцы попадались?

— Нет, на нашем участке фронта не попадались.

— Ваше мнение о союзниках в той войне какое?

— Когда началась война, на второй или третий день Уинстон Черчилль сказал: «Я всю жизнь был противником Советского Союза и партии большевиков, но сегодня, когда настала эпоха спасения человечества, я обязан отдать предпочтение Сталину и Коммунистической партии. Я буду всеми силами помогать им, чтобы спасти цивилизацию Англии». Ему вторит Рузвельт: «Я восхищен мужеством Красной Армии, с каким сопротивлением она отступает». Но Рузвельту в канун войны его посол в Советском Союзе доложил: русские в случае войны 7–8 дней продержатся, самое большее, три недели. Эти его предсказания не сбылись, Черчилль правильно сказал — буду помогать. Тогда Рузвельт решил связаться со Сталиным, решил тоже помогать — что нужно по ленд-лизу? Сталин ответил: танки, самолеты. Хотя мы знали, что их танки и самолеты неважные.

— Надо ли так вас понимать, что вы в целом положительно оцениваете роль союзников в той войне?

— Безусловно.

— Какие трудности для сапера были связаны с временами года?

— Трудности были всегда. Если бы мы шли по проторенной дорожке, не форсировали реки и болота! Боеприпасы доставлялись, инженерные припасы тоже доставлялись, а вот с командным составом лучше стало только в последние полтора года. В начальный период войны командный состав у инженеров был очень слабый. Еще всегда не хватало времени.

— На войне вы в какие-то приметы верили?

— Я это не признаю, у меня никогда не было никаких предрассудков, никогда не было никаких примет. Война законы диктует сама, и кому суждено жить, он жил. Мой комиссар остался жив. И сидим мы как-то втроем, с Таней, моей женой, ребята у меня еще маленькие были.

— Слушай, Вась, что я жене скажу, что я не был ранен?

— Леша, дорогой, ты должен быть счастливым человеком, что ты не ранен, не погиб!

А ведь в каких переплетах мы были с ним, только мы и можем помнить и знать.

— Он стыд от этого испытывал? Почему?

— Стыдно, говорит, побывать на такой войне и вернуться без ранения. Но ведь не всех царапает, не всех убивает — зачем на себя поклеп вести? Меня ранило, а тебя нет. После меня ты остался, мой заместитель, стал командовать, а я попал в госпиталь. У меня был случай — не знаю, вы поверите или не поверите. Мы ходили тогда, как и рядовые бойцы, все в обычных пилотках. Бой закончился, немцы и мы отошли, а ординарец мне говорит, что моя пилотка висит у меня на шее. Я гляжу — у моей пилотки верх как ножом срезан. Сейчас бы озолотился, если бы эту пилотку показал кому, а тогда я ее вышвырнул, другую мне дал помощник по хозяйственной части. Видимо, автоматчик ударил, она сбилась, и он посчитал, что меня убил.

— Вы на фронте каски носили?

— Каски носили, но отношение к ним двоякое. Хорошо, что многим она жизнь спасла, плохо, что многие ее не носили и погибли. Надо каску делать такую, чтобы она была и бронированной, и легкой. Наша каска, да если еще подшлемник надевать — голова отсохнет ее носить. Я ее носил, но, честно говоря, больше на ремешке, чем на голове. Очень тяжелая, неудобная.

Надо делать все для человека, для солдата, тогда будет все хорошо. Вот наши кирзовые сапоги сделали — ну, ей-богу, 100 фунтов в этом сапоге, — а у немца легкие сапожки: он раз-два, носочки надел, сапоги надел. Говорят, ботинки с обмотками. Но они тоже не годятся. Сделай сапог короткий, под носок, и шагай — легко, хорошо. А ведь нам приходилось не только шагать, но и бегать. И бегали.

— Вы считаете, что наши кирзовые сапоги были плохие?

— Плохие, конечно, плохие. Командиру были положены хромовые сапоги, так у меня в батальоне был настоящий сапожник. Я его попросил сшить мне такие сапоги, чтобы были очень легкими. Он сказал, что сошьет из парусины, только черной; ни один командир не увидит, что я в неуставных сапогах. И он сделал мне сапоги, в которых я до самого госпиталя провоевал, не знаю, куда их там дели. Он и остальному командному составу такие сапоги потихонечку поделал, и мы ходили легко.

— За что вы воевали в той войне?

— Я воевал за Родину. Россия очень хорошая страна, русский народ — добрый народ. И если б мы попали в неволю, был бы русский народ?

— Многие говорят, что к концу войны у них были необыкновенные надежды на послевоенную жизнь. Им казалось, что жизнь станет невероятной, она станет лучше. У вас такое было?

— Эту мечту лелеял и я, было такое. Было высказывание, что будем жить по-новому, но почему-то не получилось, не получилось. Не получилось, наверное, по многим причинам, и прежде всего помешала большая разруха.

— После войны вас донимали сны о войне, кошмары?

— И сегодня я видел сон, и вчера, да и почти чуть не каждую ночь. То наступаем, то отступаем, то я с винтовкой, то с пулеметом, то на танке. Откуда эти сны берутся? На психику что-то повлияло, наверное. Я проснулся, умылся, физкультурой подзанялся и забыл. Вот такое дело.

Щелчков Василий Андреевич

(интервью Александра Бровцина)

— Родился я 13 января 1925 года в селе Вотское Лебяжского района Кировской области.

— Как для вас началась война?

— Учился я в средней школе в райцентре, селе Лебяжьем, по разрешению отца закончил 9 классов. Было тогда мне 16 лет, началась война, а раз началась война, то больше учиться не пришлось. Отец сказал, что надо поработать в колхозе, подготовиться к армии, скоро в армию возьмут, и я проработал в колхозе рядовым колхозником вторую половину 1941 года и весь 1942-й.

— Какие настроения у вас в деревне преобладали в это время?

— Когда началась война, мужиков стали забирать в армию. Когда меня забрали, на многих, очень многих уже похоронки пришли. Деревня работала усиленно, работали хорошо; справлялись с делами женщины, старики, ну и мы, подростки. На всех работах приходилось работать: и пахали, и сеяли, и жали, и косили, и метали стога.

В январе 1943 года мне исполнилось 18 лет, и 29 января пришла повестка в армию. В это время я находился в поездке, меня председатель колхоза послал в Лебяжскую МТС за запчастями не то для молотилки, не то еще для чего. Ночевал я у знакомых, прибежала девушка: «Василий?! Ты чего здесь делаешь? Тебе дома повестка пришла, надо срочно ехать домой». Запряг я лошадку и поехал домой.

Приехал домой, время было 10–11 часов вечера, а там уже собралась молодежь меня провожать. Провели вечер, пили вино, закусывали, пели песни прощальные. Утром провожал меня отец, он работал конюхом. Меня взяли, Мишу, товарища моего хорошего, который потом погиб на Букринском плацдарме, Сашу взяли ленинградского — к нам в деревню они были эвакуированы, и еще одного парня, Гришу. Нас четверых мой отец провожал до Котельнича. На лошадке до Лебяжьего ехали, в Лебяжьем в райвоенкомате нас собрали и отправили в город Котельнич на сборный пункт. В Котельниче сутки, наверное, пробыли, получили назначение в пехотное училище в связи с тем, что у меня 9 классов было образования, у Миши 10, у Саши тоже 10 классов.

Нас зачислили в Винницкое пехотное училище, оно было эвакуировано в город Суздаль Владимирской области. Училище готовило командиров взводов для пехоты, пулеметчиков, минометчиков. Я был назначен вторым номером расчета пулемета «максим». Моей обязанностью на маршах, учениях была переноска станка, который весил 32 килограмма. Изучали то, что необходимо на войне, боевую технику: пулемет, миномет батальонный, полковой, винтовку Мосина, автомат ППШ, автомат Дегтярева и другие виды вооружения. Учили штыковому бою, оборудовать окопы, маскироваться, ходить в атаку, колоть штыком чучело.

— На что делали упор в занятиях?

— Упор делали на физическую подготовку, чтобы курсант мог выносить все тяготы и лишения военной жизни. Кроме того, налегали на материальную часть оружия. Стрельбы, я должен сказать, было немного, потому что патроны нужнее были на фронте. Стреляли в месяц примерно раза два, не больше.

Начальником училища был полковник Андреев, замечательный человек. Он очень строго стоял на страже интересов солдат, сам был фронтовик, уже покалеченный, хромой, с палочкой ходил. Командиром батальона был капитан Вихлянцев, тоже боевой офицер, строгий. Командиром роты был старший лейтенант Корнеев, замечательный командир, все на основе справедливости. Командир взвода лейтенант Перхитько. Все они побывали на фронте, так что учили квалифицированно. Я сейчас оглядываюсь и понимаю, что они учили именно тому, что необходимо на войне.

— Что вам запомнилось из их рассказов?

— Делились опытом боевым, допустим, как владеть оружием, штыком, прикладом, как стрелять из разных положений. Учили пулемет собирать и разбирать с завязанными глазами. Но собственно «максим» на фронте нам не пригодился, было уже другое оружие.

В саперном взводе нас вооружили карабинами, автоматами ППШ, трофейными пистолетами немецкими, не запрещалось их иметь, во всяком случае. У нас были миноискатели, щупы, потому что специфика саперного взвода такая. Но, должен сказать, что мы в основном были автоматчиками. Автоматный батальон, разведчики, саперы, связисты — всегда были на танках, на марше, в бою, когда танки разворачивались в линию из колонны. Саперами мы были не часто, там, где были минные поля, нас оставляли разминировать. В основном мы выполняли роль автоматчиков, пехотинцев.

— Как кормили в училище?

— Кормили нас по 9-й норме, норма неплохая, должен сказать. 800 граммов хлеба, 30 граммов сливочного масла, 25 или 30 граммов сахара, белого хлеба примерно граммов 150. Но приварок был плохой: картофель зимой обычно мороженый, капуста мороженая. Нас привлекали в летний период заготавливать пищу для себя — щавель широко употребляли в пищу, крапиву, а к чаю обычно употребляли хвою сосновую.

— Какое обмундирование было у вас в училище?

— Шинели, зимой теплое белье, шапки и ботинки с обмотками.

— Вам нравились обмотки?

— Мы в деревне ходили в лаптях, так что обмотки — это был прогресс для нас. В колхозе работали в лаптях, тогда пора была лапотная. Сапог не было, а про портянки не могу сейчас сказать, теплые они были или обычные. Зябнуть было некогда, нас учили сильно. Например, был приказ — по территории училища передвигаться только бегом. Ходить, прогуливаться некогда было, каждая минута была на учете. Из нас брали все, что возможно. «Тяжело в учении — легко в бою» — это нам частенько повторяли. Нас привлекали на хозяйственные работы.

Наш 2-й пулеметно-минометный батальон и все училище размещались в бывших торговых рядах в Суздале, которые переоборудовали под казармы.

Суздаль хорошее впечатление оставлял, особенно в летний период. Выйдешь на тактику, посмотришь — это что-то чудесное. 36 церквей и монастырей было в Суздале; это истинно русская картина. Нас четверых по прибытии на карантин расположили в бывшем монастыре, у женщины, эвакуированной из Ленинграда, жены офицера. Она проживала в келье монастыря. Привели, сказали — два дня будете тут жить.

Мы знали, что в городе есть лагерь для немецких военнопленных, и видели там фельдмаршала Паулюса. Несколько раз видели, как в сопровождении полковника Андреева и своих генералов он по городу гулял. Он какой-то период был там: высокий ростом генерал, в шинели, русый такой, я заметил.

— Как и когда вы попали из училища на фронт?

— В июне 1943 года нас после напряженной учебы отправили в лагеря, километров за 15 от Суздаля. Сосновый бор, палатки, все оборудовано, как положено, дорожки песочком посыпаны. В июле сдавали государственные экзамены на звание офицера. Я хорошо помню, что готовил топографию, уже на следующий день должен был ее сдавать. Ночью, вернее в 3 часа утра, горнист играет сбор. По этому сигналу мы должны были выстраиваться с полным вооружением и всей амуницией. Выстроились, как обычно, приехал полковник Андреев в сопровождении офицеров и зачитал приказ командующего Московским военным округом генерала Артемьева[10]. В приказе было сказано: в связи с тяжелыми боями на Орловско-Курском выступе состав пехотного училища направляется на пополнение действующей армии. И прочитали по списку каждой роты, кто отчисляется на фронт. Оставили — насколько это верно, я не могу сейчас сказать, — около 100 человек отличников готовить на офицеров, а остальных приказали отправить на фронт.

Забрали мы свои мешки и походным маршем по рассвету направились через Суздаль во Владимир на посадку в эшелоны. В Суздале в казармы мы уже не заходили, а народ нас уже провожал. Людей было много, оркестр играл «Прощание славянки». Во Владимире получили положенный нам сухой паек и погрузились в теплушки. Мы даже были в какой-то степени рады, потому что не представляли, что такое фронт.

Ехали до Курска примерно двое суток, через Москву по южной ветке на Курск. Не доезжая до Курска километров 10–15, эшелон остановился в поле в связи с угрозой воздушного налета. Немцы любители были встречать эшелоны, это у них исправно было налажено — бомбить пути подхода войск. Мы в поле выгрузились и пешим порядком в сосновые леса в километрах 10 от Курска пришли, где на формировании стояла 3-я гвардейская танковая армия генерала Рыбалко[11]. В ее расположении утром нас построили, приехали командиры из частей, начали подбирать кого куда. Меня отобрали в саперный взвод, учитывая, что у меня было подходящее телосложение.

— Какое для сапера телосложение подходящее?

— Я в колхозе работал, значит, был привычным к труду, выносливым. А сапер — это труженик фронтовой. Мне о чем-то героическом, как бросаются на амбразуру вражеского дота, как в штыковую идут, рассказывать нечего. Один раз в атаку ходил, а так особенно мне хвалиться нечем. Мы работали, работали, и заставляли нас работать крепко. Что мы делали? Зачислили меня в саперный взвод в распоряжение инженера, старшего лейтенанта, забыл его фамилию. Он очень недолго у нас был, толковый, говорят, был мужик. Обучал нас несколько дней разминированию, минам, применявшимся немцами. Погиб он, когда обучал бойцов автоматного батальона разминированию. У немцев была прыгающая противопехотная мина; если ее заденешь, она прыгает на высоту роста человека и взрывается шрапнелью. Опытнейший минер, войну прошел, а совершил ошибку, и она ему жизни стоила.

— Вы ставили во время учебы боевые советские мины?

— Нам, новичкам, не позволяли ставить мины, у нас были старожилы: Яковлев, Котляр, Ротанов, Салов, Парнюк и еще несколько человек. Они нас жалели, мы им благодарны. Они на своем примере показывали, но брали на себя практическое осуществление, потому что были опытнее нас.

— В каком возрасте они были?

— Ротанову было лет 40–45, Салов лет 40, хорошие ребята. Яковлев, мой ближайший товарищ, помощник командира взвода, года на 2–3 меня постарше. Котляр был замечательный, особенно он отличался, ему лет 35 было. Они все были постарше меня. Как раз на этом я хочу остановиться — это было настоящее боевое братство. Я был на фронте год и один месяц всего, и они нас сберегли благодаря тому, что сами собой жертвовали. Пока они нас учили для будущего.

На первых порах мы, молодые, разминировали так. Около Киева мост был заминированный и перед мостом участок, уже на правом, захваченном нами берегу Днепра. Нас послали учиться. Посадили в окопы — посмотрите, что мы будем делать. Опытный сапер подползает к мине, миноискателем ее нащупает, раскопает аккуратно и смотрит, какие у нее взрыватели. А немцы народ хитрый в этом плане, у них минирование очень хорошо было поставлено. Они применяли мины разных систем. Допустим, противотанковая мина часто имела кроме головного взрывателя еще два — донный и боковой. К раскопанной мине веревочку привязывали и тянули из укрытия. Если есть донный взрыватель, то она взорвется. Если только головной взрыватель, то его надо осторожно вывернуть. Мы приспособления для немецких мин изготавливали — из монетки вытачивали специальный ключ, чтобы выкручивать взрыватель.

— Что вам запомнилось из боев, когда вы Сумы и Ромны освобождали? Вы попали в 51-ю гвардейскую танковую бригаду?

— Абсолютно верно. Командиром бригады был Герой Советского Союза Новохатько[12]. Командир корпуса — генерал-майор Зинькович[13], погиб в расположении нашей бригады. Мы были привлечены к строительству понтонной переправы через Днепр, это гигантское сооружение. Надо было сваи бить, но мы их не били, это делали отдельные саперные батальоны, может быть, даже не один. Всех саперов 51, 52 и 53-й бригад привлекали им в помощники. Мы заготавливали сосны на берегу Днепра, преимущественно ночью, волокли их на веревках к мосту — обеспечивали саперные батальоны материалом. Они эти сосны обрабатывали, сваи били на песчаной отмели, потом соединяли сваи, погоны клали и так до самого Днепра. Сам Днепр перекрывали понтонами. Чтобы танки не завязли, от берега были проложены мосты деревянные по сваям. Это была переправа на Букринский плацдарм.

Делали еще жилье, наблюдательные, командные пункты для командования бригады на левом берегу, пока не переправились. Ходы сообщения рыли, траншеи и т. д. Я уже был командиром отделения, мне присвоили звание младшего сержанта. Все это происходило под постоянными артиллерийско-минометными обстрелами, бомбежками. Как только мы прибыли, на следующее утро прилетела «рама», двухфюзеляжный немецкий самолет-корректировщик. Облетела весь участок соснового леса, где корпус расположился. Через пару часов летят 27 «юнкерсов», началась бомбежка, да такая, что мы и представить не могли. Бомбили они по ориентирам, которые «рама» сфотографировала. Нашу роту управления 51-й бригады, видимо, по чьей-то ошибке, расположили у озера или старицы Днепра. Это место они пробомбили основательно, 12 человек погибло из роты. Может быть, и нас бы поубивало, но нас в предыдущую ночь вызвали к командиру бригады блиндаж делать. Мы с большим трудом выдержали эту бомбежку.

Командир корпуса Зинькович в эту бомбежку погиб или в следующую. Таким образом простояли до начала октября, наверное. Батальоны автоматчиков в первые дни и ночи направили на правый берег Днепра, в том числе многие наши бывшие курсанты попали в те батальоны. Когда выстроили батальоны перед форсированием, командиры скомандовали: «Кто первый желает на правый берег?» Четверо моих товарищей вышли вперед, одними из первых форсировали в лодках Днепр. Двое из них погибли, а двое остались живы.

Переправлялись на лодках, плотах, понтонах. Партизаны помогали украинские, лодки по деревням собирали, плоты помогали делать. Основная сила бригад, танки и артиллерия, двинулись на тот берег уже в начале октября, и мы десантом пошли на танках.

В первый день попали под бомбежку под селом Григоровка, как только переправились за Днепр. Танки разошлись в лощины по своим участкам, а нашему взводу было приказано идти в Григоровку, стоявшую на бугре. Мы расположились в березняке, и командир взвода разрешил позавтракать, у кого чем было. Стали доставать свои харчишки, начали завтракать. Вдруг летят снова 27 «юнкерсов», разворачиваются на Григоровку, а мы недалеко от деревни расположились. Начали деревню бомбить. Что делать? Тут уже маневрировать некогда, и окопов не было — мы только переправились. Командир взвода младший лейтенант Есин скомандовал: «За мной!» Все за ним в лощину спрятались, метрах в 200 от деревни.

Следующая была деревня Михайловка, там сосредоточилась вся бригада за деревьями в лощине. В Михайловке мы пробыли недолго, до обеда. Говорят, кухня пришла, собирайтесь обедать. Я посмотрел в свой котелок, а он разворочен весь и на дне осколок лежит. Ребята говорят: «Да ты в сорочке родился! В котелке осколок, а сам цел остался». А с кем есть? Ребята из моего отделения Марков и Серов говорят: «Давай, командир, пообедаем». Сели мы треугольником, в один котелок положили нам первое. Начали обедать — опять минометный обстрел. Первая мина упала метрах в 50 от нас, вторая мина еще поближе, а третья как раз нам досталась. Я со страха, конечно, упал, а ребятам обоим осколком мины распороло животы. У Серова кишечник поразило, Маркову тоже в живот осколок попал, но до кишечника не дошло, только распороло кожу. Человек десять наших здесь убило или покалечило, раздатчика убило прямо на котле. Немцы с горы нас, видать, по кухне засекли.

Раненых собрали, отправили в медсанбат к Днепру. Убитых похоронили, в том числе и нас привлекли к этому. Вечером нам приказали окопаться на горе, недалеко от этой деревни: «Вот ваше место, окапывайтесь, а завтра утром видно будет — на танках в атаку или что». Копаем с моим товарищем Колесниковым окоп, ночь уже, нам кричат: «Кухня пришла! Получайте ужин». Он говорит: «Василий, давай докапывай, я схожу». Окоп выкопали по грудь, а приказано было в полный рост. Гора крутая, он с нее сполз, я продолжаю докапывать. Вдруг разрывы в лощине, там, где кухня. Опять немец нащупал! Один из снарядов или мина попала в боеукладку танковых снарядов, танки должны были их получить. Танки в этих же лощинах расположились, а боеприпасы пока сложили в штабеля. Начались взрывы, гора ходуном ходит, камни, земля летит. Около кухни снова раненые, на меня камни летят. Вниз спускаться нет смысла, я на дно окопа лег, голову шинелью и руками закрыл. Продолжались взрывы минут 20–30.

Когда взрывы затихли, я спустился вниз, а у кухни опять раненых собирают, в их числе и мой товарищ Колесников. Что такое?! Подхожу, его уже грузят, я помогать начал, а он говорит: «Василий, я отвоевался». Он ранен оказался в ногу, плечо и голову, впоследствии ногу отняли. Я когда домой первый раз в отпуск приехал, видел его в Лебяжьем на костылях. Тогда протезов еще не было, просто деревяшка была.

На второй или третий день наше отделение послали в инженерную разведку: узнать, смогут ли танки пройти по лощине, выйти из нее, нет ли минных полей. Видимо, кто-то допустил ошибку, когда нашу танковую армию бросили на этот плацдарм — там танкам развернуться негде было, сплошные горы и лощины. Но раз танки переправились, они должны действовать. Пошли человека 4 или 5, мое отделение. Дело было к вечеру, но еще светло. А немцы в горах обосновались прочно и, заметив нас, давай опять обстреливать, в вилку нас взяли. Там мина, там мина разорвалась — куда деваться? Бежать уже поздно, договорились — в воронку! Я давай в воронку. Этому и в пехотном училище учили, что по законам баллистики в одно и то же место снаряд не попадает, обязательно где-то по соседству упадет. Я в воронку залез, да весь не поместился — воронка невелика оказалась. Все ближе и ближе разрывы, и следующая мина рядом разорвалась, меня выбросило воздушной волной.

Сколько я пролетел, я не знаю, но мне показалось, что метров 10–15. Ударило сильно, и волной здорово раздело: сорвало винтовку, противогаз, только шинель осталась. Стукнуло головой об землю, а я, как шальной, вскочил и побежал по лощине. Увидел, танк стоит — под танк залез. Танкисты, видимо, услыхали через аварийный люк, что кто-то там под танком возится, и затащили меня в танк. Говорят, что человек вроде целый, но какой-то чумной. Конечно, чумной будешь — я недели две не слышал ничего.

— Ничего не разведали, получается?

— Половину пути разведали. Контузию самую настоящую получил, недели две в боевых действиях не участвовал. В медсанбат не пошел, со мной ничего не случилось. Может, в медсанбат и отправляли, я не помню сейчас. Ходить — ходил, есть — ел, а ничего не соображал.

Ночью дали команду собраться, занять места на танках, и отправились мы на Лютежский плацдарм. Танки на Букринском плацдарме вообще в атаку не ходили; вовремя поступил приказ — танковой армии ночью только с бортовыми сигналами и задним светом переправиться снова по понтонной переправе на левый берег. Сейчас я не помню, как переправлялись и около какого места, но дошли рокадными путями за одну ночь; взяли курс на Киев. Армия вышла на оперативный простор в украинских степях. Наша бригада участвовала во взятии Дарницы. Здесь я уже начал приходить в себя, и произошел интересный случай.

Немцы начали отступать из Киева; дело было 6 ноября 1943 года. Бригада взяла дальше курс на Фастов. К этому времени мы получили трофейный немецкий вездеход на гусеничном ходу, так как у нас было очень много саперного имущества. На этой машине мы ехали вслед за танками. С машиной что-то случилось, и водитель загнал ее в лес на поляну. Только заехали — смотрим, опушкой леса идут два немецких танка Т-4. Они обстреляли нашу машину, пошли дальше, им некогда было нами заниматься во время отступления. Следом за ними идет обоз, немецкие битюги здоровые, подвод 20. После упомянутого мной погибшего старшего лейтенанта инженером бригады был капитан Григорьев, ленинградец, хороший мужик. Он скомандовал открыть огонь по обозу. Мы постреляли, обоз начал по полю расползаться. Нас было человек 15 во взводе, может, побольше, и мы за капитаном пошли со штыками наперевес в атаку. С нескольких подвод по нам постреляли, одного из нас, кажется, ранили. Бежим, смотрим, обозники поднимают руки. Обозники, хоть и были в немецкой форме, оказались русскими парнями из Белгородской области.

Капитан Григорьев приказал расстрелять одного, чтобы страху, что ли, нагнать на них. Командир отделения Максимов расстрелял, остальные стали поднимать руки. Подхожу к одному — стоит, дрожит, на вид, как и мне, лет 18–19. Капитан Григорьев подбегает:

— Расстрелять, и вперед!

— Не стреляйте, я русский, не немец. Я сдаюсь, вы не имеете права стрелять в меня. Я вам пригожусь и помогу.

Я не стал стрелять. Потом у меня неприятность была большая от капитана:

— Почему не выполнили приказ? Вас можно под трибунал отдать!

Я говорю:

— Товарищ капитан, нам еще в училище говорили, что пленный расстреливается в том случае, если он оказывает сопротивление. Если сопротивления не оказано, тем более он бросил оружие, мы стрелять не имеем права.

— Да, это правильно. Я погорячился.

Представьте, этот человек нам действительно пригодился. Он показал, где что лежит: сахар, масло, шоколад, немецкий шнапс. Потом, когда капитан подвыпил, говорит:

— Ты извини, что хотел тебя расстрелять за невыполнение приказа.

— Они все были русскими?

— Все до единого, немцев не было. Капитан скомандовал, мы их собрали всех. Этого парня, фамилия Григорьев была, мне разрешили использовать в отделении. Он у меня остался, исправно выполнял все обязанности бойца Советской армии. Моим лучшим другом стал. Немецкую форму выбросили, выдали ему обмундирование. Оказался очень толковым парнем, освоил мины, участвовал во всех операциях. Потом писали мне, что дошел до Праги и остался жив.

Само взятие Киева запомнилось тем, что армия получила простор и взяла Киев без больших жертв. Не потребовалось ни бомбить город с воздуха, ни танковая атака отдельных улиц. Немцы оставили Дарницу, танки прошли это место. Немец понял, что оставаться ему тут нечего.

Фастов брали вечером, уже темнело. Бригада развернулась в линию, ряда 2–3 танков было. С огнем включенных фар брали, вели огонь, в том числе и мы, автоматчики. И по нам огонь был, кажется, танка три было сожжено. Могу ошибиться, но помню, были факелы, горели «тридцатьчетверки». К утру Фастов был взят. Значительных уличных боев не было. Помнится только, что бродили по городу брошенные немецкие лошади с повозками.

Дальше что было, я могу ошибиться, потому что ничего не фиксировал, а память уже не надежна. Дальше брали Казатин, Бердичев, Проскуров, Житомир. Около Житомира были большие бои в декабре 43-го; бригада понесла значительные потери. Немцы атаковали часто, они ведь Житомир снова вернули. Часть нашей бригады там была в окружении, танков порядочно было подбито. Куда ни сунься — везде огонь. Ночью решили прорываться через деревню, а какую, сейчас не помню. Приказано было привязаться к скобам десантным на башне «тридцатьчетверки», за них можно было десантникам-автоматчикам держаться. Я потерял шапку, простыл сильно и лечился уже после выхода из окружения. Когда бригаду на пару дней поставили на отдых, то я сильно болел.

— Какая ваша задача была в танковом десанте?

— Задача саперов в случае подрыва танков на минных полях — разминировать заминированный участок. Вторая задача — танк встал по какой-то причине, вместе с танком быть, защищать его. Главное — сохранить танк. Часто бывало, что танкисты занимаются ремонтом. Танк подорвался, и обычно гусеница разрывается — надо гусеницу ремонтировать или каток менять. Мы в это время должны танк охранять, чтобы немцы не подошли.

— Вы как десантники помогали обслуживать танк? Заправлять, допустим?

— Очень часто помогали. Заправкой мы не занимались, а в обороне танки закапывали, помогали танкистам. Делали окоп, по башню закапывали, чтобы только пушка была над землей. Земли много надо вынуть, поэтому не церемонились, всех привлекали. Бывало так: танки взяли город или населенный пункт, им отведен участок, на котором необходимо обороняться, если контратака немецких танков ожидается. Мы вынуждены были окапыванием заниматься.

— Было ли у вас время для установки своих минных полей на танкоопасных направлениях?

— Старослужащие устанавливали мины, мы только помогали им. В чем заключалась наша помощь? Во всем, что прикажут. Мины подносить, взрыватели доверяли вворачивать. Но разминировать мне лично не приходилось, они нас, восемнадцатилетних, жалели и сами этим занимались.

— Кто и как определял возможные направления немецких танковых атак, чтобы прикрывать их минными полями?

— Для этого инженеры были, хорошие инженеры. Мне не довелось, я всего-навсего командир отделения. Инженер-капитан Григорьев погиб в атаке на Проскуров, в десанте вместе с нами был. Примерно в марте — апреле 44-го. После него был старший лейтенант Добашин инженером бригады. Говорят, что его разжаловали в рядовые за крупную ошибку: брали деревню, приказано было мост разведать — пропустит ли танки этот мост. Один танк прошел, а второй провалился. Мост этот ему в вину поставили.

— Вам лично чем запомнилось взятие Проскурова?

— Запомнилась большая колонна машин с имуществом, с артиллерией, которую под напором наших танков немцы вынуждены были бросить. Второе запомнилось — как мы сбили немецкий самолет. Проскуров был в окружении недели две, но гарнизон немецкий не сдавался. Немцы вывозили гарнизон на самолетах, а наша оборона была на горе. Смотрим, за самолетом на тросе летит планер. Приказано было открыть огонь, и все мы начали стрелять, у кого что было: из ручных пулеметов, из винтовок, ППШ. Самолет загорелся и метрах в 300 от нас в гору ударился и взорвался.

— Как вы считаете, какое у немцев было самое эффективное оружие против наших танков?

— На мой взгляд, авиация и танки: и то, и другое немцы очень активно использовали, как только наша авиация отставала. Наши танки несли большие потери от огня немецких танков. Дело в том, что у них оборудование было более совершенное, прицельные приспособления очень хорошие. Второе — подготовка танкистов. У нас подготовка танкистов была ускоренная, не хватало нам времени, чтобы танкистов хорошенько обучить. Танки наши были хороши, «тридцатьчетверка» — универсальный танк. Проходимость, огневая мощь неплохая, маневренность — быстро можно было сменить позицию, — но от огня немецких танков они страдали.

— Как вы оцените потери наших танков от немецких мин?

— Такие потери были невелики, в основном гусеницы летели. Теряли танки, если немцы применяли фугасы. Помню, брали станцию Белгородка, шли в атаку, стреляли. Белгородка разделена рекой, и надо было через мост пройти. Мост довольно солидный, хоть и небольшой длины. Выстроились в колонну, танки пошли к мосту, и передний танк взорвался на фугасе. Никто, видимо, не дал команду разведать мост, а подход к мосту был заминирован. Башню у танка отбросило, остальное все разметало, не говоря уже о десантниках и экипаже.

— Были случаи, когда наша авиация вас бомбила?

— Однажды на станции Рожев, под Киевом, мы рты разинули и сидим в окопах. Видимо, Рожев был занят частично нашими и частично немцами, они еще не отошли. Летит Ил-2, как по нам закатил реактивными снарядами! Хорошо, что у нас окопы были в полный профиль, так мы укрылись. Один случай я помню такой. А слыхал, что такие случаи были, особенно на таких участках, где было близкое соприкосновение нас и немцев.

— Ваш взвод использовался в подвижных отрядах заграждения?

— Не помню такого. Я младший сержант, могу говорить только в масштабе отделения. Что было в роте, батальоне, бригаде, я не могу квалифицированно рассказать.

— Какие саперные приспособления и оружие вы считали самыми эффективными против немецких танков?

— Наши противотанковые мины неплохие ставили. Учились у немцев, фугасы добавляли. Они к мине поставленной взрывчатого вещества добавляли 10–15 килограммов — конечно, танк разнесет. Я лично не делал, но слышал, что наши тоже делали.

— В чем состояло инженерное сопровождение танков саперами?

— Выражалось как раз в инженерной разведке: разведать местность на предмет проходимости ее для танков, на наличие водных преград, мостов через них, минных полей. Мы должны были обеспечить продвижение танков в этом отношении.

— Расскажите, как вы определяли проходимость моста для танков?

— Этим занимался инженер, мы занимались внешним осмотром.

— Расскажите о боях на Сандомирском плацдарме?

— Я немного там был, месяца два. Жесточайшие бои, большие потери с обеих сторон. Дело в том, что с Сандомирского плацдарма открывался прямой путь на Краков и в Германию, поэтому немцы бросили туда даже «королевские тигры», где они впервые участвовали в боях[14]. Чем ближе было к Германии, тем сильнее возрастало их сопротивление. Наши силы тоже возросли к этому времени, и в количественном, и в качественном отношении, у нас появились ИС-2, ИСУ-152. «Королевские тигры» им не помогли.

— Когда танковый десант соскакивал с танка? Как только противник открывал огонь?

— Мы в колонне шли на передних трех танках: разведчики, саперы, связисты. Если танки идут в населенный пункт, они разворачиваются в одну или две линии, чтобы меньше потерь было. Пехота до тех пор сидит на танке, пока это возможно, пока танк не подбит. Если танк подбит, то автоматчиков с него как ветром сдует. Один характерный случай был. Немецкий истребитель, «мессершмитт», зашел не с головы колонны, а с хвоста, черт его знает, откуда он взялся, и прямо на наш танк. Сидели на броне человек десять саперов и связистов, и он из пулемета обстрелял нас. Одного бойца убило разрывной пулей, другого ранило. Нам куда деваться, мы прижались к башне и не дышим. Танки не останавливаются, идут, а он разворачивается и обстреливает снова.

Дошли мы до лесочка, танкисты в него зашли, укрылись от дальнейших атак. Стали мы с трансмиссии спрыгивать, а один боец, который среди нас сидел, не двигается. Мы были в полушубках, и в груди у него незаметно для окружающих разорвалась крупнокалиберная пуля.

— Приходилось воевать на танке в городах?

— В качестве автоматчиков почти всегда, кроме того времени, когда у нас трофейная немецкая машина была. Потом ее сожгли немецкие танки, и мы на танках ездили и в городах, и в селах.

— С какими чувствами вы ехали на фронт?

— Не скажу, что чувства были возвышенными, как в печати говорится, всякие чувства были. До Букринского плацдарма хорошие чувства были, потому что фронтовое братство приняло нас как родных детей.

Это нас поддерживало, вдохновляло, с нами пожилые люди слились воедино. Это чувство было с нами всегда, всю войну. А начались бои, мы испытали другое чувство — его трудно описать на бумаге.

Когда переправились по понтонному мосту, проехали песчаную отмель, лиманы какие-то днепровские. Подъехали к горе, на которой была деревня Григоровка, у нее были главные бои за плацдарм. Смотрим, лежат наши солдаты, не похоронены еще. Представляете, что это такое для восемнадцатилетнего парня значит! Мы посмотрели, думаем, да неужели и нас такая судьба ждет? Порядочно солдат павших лежало у самой горы, видимо, похоронные команды еще не успели убрать.

Потом это чувство притупилось, когда начались бои, походы, повседневные заботы. Со временем мы к своей жизни стали относиться так — день прожил, остался жив, слава богу! Ночью бомбежки нет, самолеты редко летают. Бывали случаи, что немецкие ночные бомбардировщики беспокоили, но это редко. Потом мы привыкли, потому что миллионы это испытывали, так ведь? И участвовали в боях, как и все.

— Лично для вас какое событие на войне было самым трудным или опасным?

— Когда взрывом мины выбросило из воронки. Сейчас можно прямо сказать — когда я летел из нее, то думал, что разорван на мелкие клочья. Думаю, все! Однако и тут судьба благоволила, ударился только, оглушило меня взрывной волной. А потом таких моментов уже не бывало.

— Как вы можете описать свое отношение к немцам?

— Я бы не сказал, что их сильно ненавидели, нет. Мы взяли в плен группу немцев в одном из боев. Танковая бригада шла, а мы на машине за бригадой. И немецкая часть какая-то, на лошадях и машинах. Они настолько перепугались, что во все стороны побежали, кто к лесу, кто в рожь. Мы давай их искать, нам приказано было. Лошади бродят, моторы у машин работают — они не могли далеко уйти от танков. Двоих нашли под мостом, вытащили, привели в расположение взвода. Они дрожат, молодые люди, такие же, как мы, восемнадцатилетние. Достают папиросы, угощают нас, как обычно: «Гитлер капут!» Это правильно, это их спасение. Такие же люди, как мы, только одурманенные нацистской пропагандой. Лютой ненависти к ним не было.

— За что лично вы воевали в той войне?

— Лично я воевал, чтобы Родина была жива, чтобы родственники были живы, чтобы я сам остался жив. Я этой цели достиг. Что касается пропаганды, «За Сталина, вперед!» — она тоже действовала, да, доходила до солдатских душ.

— Что вы думаете о наших людях, попавших в плен?

— Это самые несчастные люди, которым довелось воевать в 41-м, в начале 42-го года. Мы против этих людей счастливчики: нас государство вооружило мощной техникой, танками, самолетами, я уж не говорю о стрелковом вооружении. Дело в том, что при подготовке к войне ошибок много было совершено, это все мы понимаем. Мы могли подготовиться значительно лучше. Если бы Сталин прислушивался к высшему военному командованию и вовремя принял соответствующие меры для себя и государства, то этого бы не случилось.

— Каково ваше мнение о союзниках в той войне?

— Хотя и пытались нас после войны убедить, что помощь союзников была малоэффективной, мы, наоборот, считали, что они нам существенно помогли выстоять в первые годы. Помогали авиацией, танками, автомашинами. Со своими машинами у нас дело обстояло плохо, а «студебекеры» американские были исключительной проходимости. Я уж не говорю о свиной тушенке, сахаре, яичном порошке — крепко помогали.

— Как вы можете описать отношения с населением освобожденных территорий, с украинцами, поляками?

— В большинстве своем и с украинцами, и с поляками отношения были самые теплые. В польских деревнях мы несколько раз ночевали, как у себя дома: нас сажали за стол, угощали. Поляки ждали нас как освободителей. А об украинцах я уж и не говорю, самые теплые отношения с ними были. Если бы не две украинки, то меня бы сейчас здесь не было. Я так простыл, когда из окружения выходили, они все меры приняли, чтобы я выздоровел. Дня два или три, наверное, валялся в постели, как раз бригаду вывели на пополнение. Дай бог, чтобы такие отношения были сейчас между нашими народами. Я не буду говорить о бандеровцах, они неправильно восприняли приход советской власти, коллективизацию. Основная масса украинцев — это наши люди.

— Какое время года на войне было для вас самым трудным?

— Разумеется, зима. Мы сейчас в нормальных условиях живем, а там ничего подобного не было. Вот жена частенько спрашивает, а где вы жили на фронте? А где вы спали? А бог его знает, где мы спали. Где-то в окопе, в хате украинской, сарайке, под елкой в лесу. Сейчас трудно определить вообще, где мы жили. На танке спали, бывало, на трансмиссии шинелью укроешься, подремлешь — от двигателя тепло идет.

— Как вы можете оценить роль спиртного на той войне?

— Спиртное имело существенное значение, оно согревало, снимало психологическое напряжение; нам давали по 100 граммов в осенне-зимних условиях. Я слышал, что и при форсировании Днепра давали, в другие острые моменты давали. Я относился к этому, как и все, где удавалось, мы выпивали. Помню, Фастов взяли, бригадный инженер расстарался. Чтобы нас уважить, нам объявили трехдневный отдых, спирта достали канистру. Инженер говорит: «Пожалуйста, если есть аппетит, черпайте. Здесь вам командир бригады объявил отдых». Выпили, конечно, в том числе и я. Много ли надо восемнадцатилетнему, чтобы захмелеть, тем более там чистый спирт?

— Некоторые говорят, что спиртное имело решающее значение.

— Так могут говорить только недоброжелатели. Я не видел в бою пьяными ни офицеров, ни солдат. Это было в определенные моменты на отдыхе. Решающего значения спиртное не имело; оно помогало преодолеть страх, неуверенность, особенно молодым, подняться в атаку, преодолеть водную преграду, что не так-то просто.

— Как вы можете описать свое отношение к религии и Богу на той войне?

— Я был атеистом.

— В приметы верили?

— Нас четверо братьев было, из них трое в армии в войну были. Так вот, мать наша всегда ложилась спать с молитвой за нас, за сыновей. Молила Бога, чтобы сыновья остались живы, раньше времени в могилу не сошли. На фронте мне некогда было об этом думать, но, когда я приехал домой, я вспомнил, как она молилась. Вот в этом случае у меня сомнения, неужели дошли ее молитвы? А так — ни амулетов, ни примет не было. У нас отец был атеист, и мы воспитаны были атеистами.

— Какие награды вы имеете и за что они получены?

— Орден Красной Звезды, получен за участие в форсировании Днепра, взятие Киева, как было указано в наградных документах.

— Против бандеровцев и власовцев вы воевали?

— Довелось немного в Западной Украине, местечко Садовая Вишенка. Бригада там стояла на отдыхе, а нас привлекали для комендантского надзора за населением ночью. С вечера выстраивают, разбивают на патрули по 2–3 человека, дают сектор — столько-то домов по такой-то улице, проверить дома, чердаки, подвалы, колодцы, кладовки на наличие подозрительных и без документов. Всех таких лиц отводить в комендатуру.

Однажды полез я на чердак, автомат на боевом взводе. То же самое, если в подвал лезешь. Этим занимались недели полторы-две. По возвращении в воинскую часть была перекличка, все ли вернулись. Из одной проверки двое не вернулись. Немедленно отправили на поиски всю роту, а возможно, и всю бригаду. Танкистов только не трогали. Искали, а чего ночью найдешь? Нашли через два дня в хлеву; а хлевы там капитальные, каменные, двери внушительные. Дверь двухстворчатая, открывается на обе стороны. Нашли их под соломой благодаря тому, что у одного ботинок не был завален. Когда разрыли, они оказались зарезанными. Видимо, когда наши двери распахнули в хлев, зашли для проверки, те стояли за створками, ножами с двух сторон зарезали. Погибшие солдаты были из комендантского взвода или взвода связи, я уже не помню.

Каково было наше отношение к ним? Крайне отрицательное отношение.

— Какие чувства вы испытывали в боевой обстановке?

— Привыкли. Конечно, когда попали на фронт, первые месяц-полтора все как-то необычно было, иногда страшно. Бомбежку переносили очень тяжело. Однажды побежали от бомбежки в Днепр — «юнкерсы» встали в карусель, пока весь запас не высыплют, не улетят. А наша авиация под Курском осталась на аэродромах, немцы и свирепствовали первые дни.

— Как можно описать правила и приемы, позволяющие выжить на фронте?

— Очень много зависит от командира подразделения, хороший командир вселяет в подчиненных спокойствие и уверенность. Новохатько, например, как только начали к Днепру подходить, специально остановил бригаду, всех выстроил и говорит: «Ребята, не бояться, не падать духом. Мы с вами. Быть дружнее, не робеть!» Не робеть — так и выразился. И все остальные командиры нас поддерживали. Мне кажется, это самое главное.

Во время бомбежки они нас хорошо обучали. Самолеты летят: «Ребята, не бойтесь, они нас бомбить не будут. Раз они пролетают над нами, будут бомбить другой участок».

В работе сапера главное — осторожность, спешки не допускать. Найти мину, разрыть, найти взрыватель, выкрутить его. Вот главное.

— Как вы считаете, почему мы победили в той войне?

— Мне кажется, что победил тот общественный строй. Действительная дружба народов была. В нашем взводе были русские, украинцы, татары, марийцы, армяне, казахи — все как один, все к одной цели шли. Это касается и всех остальных национальностей, за исключением, пожалуй, западных украинцев, молдаван, может быть, литовцев, латышей, эстонцев. Они еще не вжились. Победила наша промышленность, позволившая создать современное вооружение. Пожалуй, против этого ничего не скажешь.

Журнаков Александр Матвеевич

(интервью Александра Бровцина)

— Родился я 7 ноября 1923 года в деревне Кундыш-Мучакш Санчурского района Кировской области, мариец. Учился в Златоустовском и Черниговском военно-инженерных училищах, на центральных курсах минных заграждений и особой техники при Военно-инженерной академии с декабря 1941-го до июня 1943 года. После их окончания служил командиром саперного взвода, командиром саперной роты в 147-м отдельном батальоне инженерных заграждений 27-й Ясской отдельной минно-инженерной бригады, 92-м отдельном гвардейском саперном батальоне 81-й гвардейской стрелковой дивизии, 31-м отдельном гвардейском мотосаперном батальоне 9-го гвардейского мехкорпуса 6-й гвардейской ТА. Воевал под Курском, на Украине, в Молдавии, Румынии, Венгрии, Чехословакии, Австрии, Китае. Три раза был ранен и один раз контужен. Награжден орденами Красной Звезды, Отечественной войны I и II степеней. После демобилизации из армии в 1947 году работал на предприятиях Дальнего Востока, Кировской области и города Кирова.

20 июня 1941 года у нас выпускной вечер был Санчурской средней школы, три десятых класса. Рано утром 21 июня разошлись с песнями, директор вместе с нами. Погуляли и пошли домой. До дома по тропинкам 25 километров, а по дороге все 37 километров. Пришел домой и лег спать, а утром гулянье было в деревне — праздник же, воскресенье. Все гуляют, шутят, а часов в 11 у меня друг прибежал, говорит:

— Саш, ты слышал?

— Чего?

— Война.

— Что, какая война?

— Я поймал, пошли!

У нас был самодельный приемничек детекторный, слабенький, ничего толком не слышно. Сначала само слово «война» произнести вслух боялись. И уже вечером сообщили еще раз, вот так встретили войну.

— Чего боялись?

— Что новость окажется ложной. Знаете же, как тогда было, — в паникерстве могли обвинить. Ладно, война так война. Все наши выпускники трех десятых классов собрались вместе и в военкомат приперлись, дураки, в первые же дни. Нас сначала прогнали.

— Как вы пришли к этому решению?

— Ну как? Все мы были еще молоды. Я после окончания школы мечтал поступить в Ленинграде в Военно-медицинскую академию, и друг мой тоже мечтал туда ехать. Мы с ним собрались, а он мне говорит: «Знаешь что? Я пораньше поеду. Вот сейчас приду домой, возьму билет и поеду, погуляю по городу пока». У него семья побогаче была, а мне собраться трудно было, и я ушел по призыву. Он потом погиб в Ленинграде, краснофлотец Селезнев, у меня даже есть выписка из Книги памяти. Первый раз нас прогнали, а потом, в самом конце июня или первых числах июля, вызвали. Собралось нас 21 человек, у одного костный туберкулез нашли. Его в армию не взяли, он даже плакал: «Как так, вы все пошли, а я нет»?

A. M. Журнаков в верхнем ряду слева, с. Санчурск Кировской области, апрель 1941 г.

Послали нас на фронт, душа поет. Отец с матерью тоже пришли в военкомат. Я говорю: «Мам, если плакать будете, не ходите лучше, не позорьтесь и меня не позорьте». Они говорят: «Плакать не будем». Проводили нас, на дорогу нам всем дали по три пачки «Беломора», сухой паек, чтобы три дня питаться, чашку-ложку. Я не курил и три пачки «Беломора» отдал отцу — единственное, что я дал ему за всю жизнь. Девчата нас проводили до моста через родную речку Кокшагу, постояли там и на станции сели в поезд. Смотрим, поезд что-то идет не на запад, на восток. Привезли нас в Киров и отправили на аэродром Порошино, там был аэроклуб, прошли комиссию. Из Кирова нас направили в Уфу, в 10-ю школу пилотов первоначального обучения. Начали там учиться.

— Как вы из пилотов в саперы попали?

— Очень просто. Октябрь месяц, ноябрь месяц — немец под Москвой. Авиацию нашу всю разбили, сами знаете, в первые недели войны. Самолетов нет, летать на чем-то надо фронтовым летчикам. Все наши учебные самолеты из авиашколы взяли на фронт — У-2, УТ-2, Р-5. Оставили только одну эскадрилью «стариков», которые раньше нас начали учиться. Они уже летали, а мы только теоретическую часть начали. Был перед войной такой лозунг в стране, что 150 тысяч летчиков нужно подготовить. В общем, выстроили нас, и на вокзал — идем по городу в летной форме, в шлемах. Пацаны бегут: «Летчиков сколько, летчиков сколько!» Привели нас на вокзал и отправили в Златоуст, там было военно-инженерное училище. Так я стал сапером в декабре месяце.

— На кого вас готовили в училище? Командир саперного взвода?

— Куда пошлют. Пока я в Златоусте учился, нас постепенно отбирали на фронт. Как заявка придет, что надо специалиста — кого-то на фронт, остальные оставались. Потом учился в Иркутске, на спецподготовке в Москве, там звание получил. Я выпускался как лейтенант, командир саперного взвода, в боях участвовал с Курской битвы.

— В Златоусте училище было эвакуировано откуда-то?

— Это в Иркутске было эвакуированное Черниговское училище, а в Златоусте училище изначально было. Хотя я не уверен. В Златоусте был капитальный военный городок, фортификационный городок, казармы — чувствовалось, что там какое-то училище было давно. Когда наше Златоустовское училище закрыли, в августе 42-го нас отобрали партию и в Черниговское училище в Иркутск отправили. Там еще поучились, и в декабре 52 человека отобрали и отвезли на спецподготовку в Москву при Военно-инженерной академии. Центральные курсы минных заграждений и особой техники. Там уже учились мы как офицеры, слушатели. Когда закончили курсы, нас распределяли по 1–2 человека на фронт и спрашивали, кто куда желает. Список есть, меня спрашивают — куда желаете?

— Да на любой фронт, лучше Южный или Юго-Западный.

— Это почему?

— Морозов боюсь.

— Ну, давай под Воронеж.

— Вы могли бы рассказать подробнее про учебу в Иркутске и Москве?

— Мы сначала думали — разве можно так с людьми обращаться? Мы же пацаны были, мне 18 лет было. Знаете, как нас гоняли? Утром два часа тренировки, днем 10 часов занятий и вечером еще два часа тренировки — итого 14 часов. На физзарядку гоняли даже в мороз. Там река Ай в Златоусте, на заводской пруд на физзарядку нас выгонят без гимнастерки в одной нательной рубахе, без рукавиц, у шапки уши завязаны. Женщины идут на работу и плачут, на нас глядя. На занятиях мы изучали минную технику, строительство железных и автомобильных дорог, мостов, дотов, с дзотов и прочих укреплений, учились преодолевать препятствия противника — проволочные заграждения, минные поля, различные завалы. В общем, была Достаточная подготовка.

— На что упор делали, как вам кажется?

— Особенный упор был на оборону — у нас ведь первый год отступали. Первое время было тяжело, а потом мускулы окрепли немножко, да и мы стали подрастать. Когда мосты учились строить, сами лес заготавливали всякими способами — поперечной пилой, лучковой пилой и электропилой. Проект моста сами составляли, 20 человек в классе, чей-то проект принимали и по нему сами мост строили. Сами материал, инструменты готовили и сами потом этот мост взрывали. Взрывали как? По-всякому — иной раз деревянные шашки клали, имитировали взрыв, а иной раз по-настоящему взрывали. Учились доты строить — бетон мешать и арматуру туда спускать, толщину бетонных стен и перекрытий рассчитывали. Наставление по инженерному делу для пехоты РККА, Инж-П-39 использовали, еще справочник Гербановского был маленький, карманный — там все коэффициенты были, размеры и прочее для строительства.

Железные дороги под Москвой строили и взрывали их, когда спецподготовку проходили. Заминируем дорогу зарядами вроде петард, поезд-«кукушка» идет утром, они — пух-пух-пух. Народ боится, в окна выглядывает, а мы стоим, смеемся. Или завод в Щелково мы минировали тоже — задача была без документов проникнуть на этот завод. А что значит уничтожить завод. Канализацию, водопровод уничтожить — все, завод встал. Просто так на завод никак не пройдешь, охрана кругом стоит. Там железнодорожный тупик у завода был, подходим, нас 5 человек.

— Это было учебное задание такое?

— Да, один в полувоенной гимнастерке, другой в рубахе навыпуск — пацаны. Входим в тупик, а там девчата грузят в вагоны большие тюки, с шерстью, кажется. Мы подходим:

— Девчата, вам помочь?

— Ой, ребята, помогите, пожалуйста!

Тюки тяжелые. Мы помогли, разговорились и вместе с ними на завод прошли. Прошли, поставили на канализацию, допустим, заряд, но без взрывчатки. Обратно пошли через проходную, задание выполнено. А там какой-то дядечка с берданкой:

— Стой! Кто такие? Документы! — А какие документы, их нет. Он поднял тревогу, прибежали человек пять охранников.

— Вот, без документов какие-то. Ах вы, диверсанты! — Ну, уже куда деваться, у нас старший был.

— Ребята, мы здесь на учениях.

— Какие учения?

— Позвоните по такому-то телефону, спросите начальника курсов полковника Выходца и скажите — ваши ребята у нас.

Те позвонили, и он приехал, ругается — мать-перемать, какие же вы диверсанты, каким-то старикам попались! Как воевать-то будете?

— То есть это была диверсионная подготовка?

— Да, диверсионная подготовка была обязательной. Высадят нас где-нибудь в лесу, и мы должны сориентироваться, где находимся, а задание, допустим, мост взорвать. Одежду наденем рабочую, хлам, чтобы повседневную одежду не запачкать. Мне достались стираные-перестираные штаны и гимнастерка, белые уже. Мост охраняется, тоже по-учебному, наши же ребята охраняют. Мы знаем, что мост охраняется, а они знают, что мост будут взрывать, не известно только время. Добрались до этого моста, туман такой, что делать-то? Мать честная! Мы вниз по течению, по пояс в воде вдоль берега пошли, чтобы звук относило. Потом под мост прошли, а они там наверху парами ходят. Подлезли под береговую опору, я заряд из деревянных шашек заложил и с другого берега на опорах тоже. Стал обратно идти, камень сорвался из-под ног — бултых. Стой, кто идет? Они тревогу подняли, давай лазить, и меня поймали. Я лежу как лягушка, остальные удрали. Для науки, как говорится, фингалов парочку получил. За задание получил двойку — заминировать заминировал, но не удрал.

— Как вы считаете, в училище хорошо подготовили к будущим боевым действиям?

— Лично меня и нашу группу подготовили прекрасно. Прекрасно, лучше не бывает. Когда нас провожали на фронт, уже перед выпуском подошел к нам один полковник, старой еще русской армии полковник, спецтактику у нас преподавал. На перекуре сидим, и он говорит: «Ребята, смотрю я на вас — вы уже настоящие офицеры. Вот вы сейчас временами ссоритесь, бывает, но знайте — пройдут годы, я желаю вам, чтобы вы остались живы. Встретитесь через годы — лучше вашей дружбы не будет в жизни ничего. Вы будете самые лучшие друзья, когда встретитесь». Он сам до революции в кадетском корпусе учился.

— Что вы знали тогда о немецких минах?

— Мины я тогда знал и сейчас с закрытыми глазами соберу и разберу. Все немецкие мины я знал: и химические мины, и магнитные мины, и противотанковые с противопехотными, речные, водные и даже плавучие. В училище и на спецподготовке это все изучали. Мы знали итальянские мины, румынские, но немецкие мины лучше всех. Они были сделаны из металла, взрыватели из бронзы, меди. Наши мины даже бумажные были, хотя встречались и металлические.

— В училище много фронтовиков среди преподавателей было?

— У нас много было таких, получивших ранения на фронте, после госпиталей, ограниченно годных. Они пользовались у нас большим авторитетом, мы очень внимательно их слушали. У нас даже марксизм-ленинизм преподавали, он был обязателен. Мы так любили эти двухчасовые занятия, потому что с мороза придешь, в классе в тепло, сядешь. Встать, такой-то взвод! Садитесь! Сели. Преподаватель посмотрит на нас, начинает говорить. Через 10 минут все храпят — так устали на тактических занятиях. Он понимал все: поднимет, несколько раз встать-сесть, встать-сесть — кровь разгонит. Многие рассказывали о личном опыте. А вот тыловики, которым на фронт не хочется, вот они старались выслуживаться перед начальством! В Златоусте такие были, сами неграмотные. Их ненавидели, но субординация есть субординация, что тут сделаешь.

И преподаватели-фронтовики нас уважали. Расскажу такой случай. Мы в Москве готовились к выпуску на фронт, уже знали когда. Решили себе на выпуск по бутылке водки достать. Бутылка водки стоила 500 рублей, что ли. А где денег взять? Мы по 10 человек в столовой за столом сидели, и нам давали за обедом по 50 граммов сала вместо масла. Так мы сало не делили, а забирали целиком — сегодня я беру, завтра мой сосед. Десять дней прошло, и у каждого накопилось по полкилограмма сала.

В воскресенье пошли с другом на рынок менять сало на водку; ходили мы более-менее свободно. Ходим, прицениваемся, сало в пакете, в кальку завернуто. Тут гражданин один, прилично одетый, лет сорока:

— Ну что, товарищи военные, чем занимаемся?

— Водки бы нам надо.

— Водки? Вот вы чего захотели. А вас не накажут?

— Да выпуск у нас, надо на прощание.

— А что у вас?

— Да сало есть.

— И много?

— Килограмм — на две бутылки.

— Ну ладно, сало — это хорошая штука. Мне тоже сало надо. Пойдем со мной — я тут недалеко живу. Заходим, домик деревянный, дачный поселок, платформа Валентиновка, около Болшево. Он кричит:

— Жена, у нас гости! Приготовь нам закуску! Ребята, где ваше сало? Вот и сало нарежь. — Ему дали сало, он ставит водки две бутылки, закуску. — Давайте выпьем за знакомство!

Я думаю, что такое: водку поставил, сало за нее отдали, а водку нашу пьем. Как же мы домой-то пойдем? Затужили, переглядываемся, что уж скажешь, приняли хорошо. Когда все кончилось, он говорит:

— Мать, нам не хватило, дай-ка еще две бутылки! Вот вам на дорогу. — У нас отлегло от сердца. Оказывается, какой-то большой начальник, снабженец. Он, видать, знал все наши штучки-дрючки.

Водку прятали в лесу за забором. Один раз капитан Торбановский, фронтовик, шел на занятия с тросточкой через лес напрямик. Наши курсы были в лесочке — там раньше были центральные банковские курсы. Шел он, на трость оперся, она провалилась и наткнулась на бутылку с водкой. Он сразу все понял. Пришел, провел занятия, а после и говорит: «На сегодня все, товарищи курсанты, но у меня сегодня интересный случай был. Попал я в такое положение — на минное поле, но его кто-то плохо замаскировал, и я прошел мимо». Понимаете, какой человек? Другой мог бы и раздуть — а вот курсанты…

Пришел выпуск. Приехал даже начальник инженерных войск Красной Армии маршал Воробьев, выпускали нас всего 50 человек, представляете себе? Всем нам разрешили по 100 граммов водки на выпускном вечере. Мы по 100 граммов выпили, закусили, но у каждого водка-то своя была, и так мы нализались! Начальство большое сидит и перешептывается — как они воевать-то будут, со 100 граммов окосели? Потом мы их на руках вынесли, посадили в машину.

Слева направо: A. M. Журнаков, сержант Винниченко. 5 декабря 1944 г. Венгрия, г. Монор

Народ тогда уважал любого человека в военной форме, не то что сейчас. Я как-то приболел и попал из казармы в госпиталь. Я был ходячий, а там были и лежачие. Лежачим-то надо чего-нибудь принести. Через забор перепрыгнул, там газеты продают. Очередь большая, люди на работу идут. Я встал в очередь, а там сразу шепот: «Это военный, раненый, раненый, пропустите!» Пропустили как какого-то героя, а я на фронте еще не был.

— Вы говорите, что на курсах свободно ходили. Что помнится из настроений людей под Москвой и в Иркутске? Что они говорили о войне, о своей жизни?

— Только один раз я слышал такую историю. Мы ленинскую комнату оборудовали для себя в Москве, носили гипсовые фигуры вождей наших. Идем, какая-то пожилая женщина, прилично одетая: «Чего вы их носите на руках-то?» Мы думаем — дура, что ли. Враг будет разбит, победа будет за нами — такие настроения были. Трудно было, но все равно не стонали, не слышал я стона. В Иркутске, когда мы учились, маршал Чойбалсан вез эшелон с продуктами на фронт — я был в карауле. Мясо везли и все прочее. Один вагон отцепили и к нам 5 курсантов-монголов послали. Им на питание этот вагон говядины и баранины оставили — они хлеб не ели.

Как-то раз полевые тактические занятия у нас в Иркутске были, отступали, наступали. Вдруг пришел приказ занять оборону — и оказались мы на капустной плантации. Окапываться надо, а мы проголодались жутко и начали эту капусту есть, только хруст стоит. На спецподготовке в Москве уже хорошо кормили. Что интересно — в нескольких сотнях метров от нас был район Горки, за забором здания. Иногда выходили оттуда на прогулку старики в папахах. Оказывается, там разные ученые, академики работали, и их кормили гречневой кашей. В Иркутске одно нам надоедало — мяса было мало, все калории заменяли кислой капустой. По секрету скажу, занимались мы криминалом, жульничали. Допустим, на раздаче в кухне дежурит мой друг, а я иду разносить еду нашему курсу. Он обязательно тебе на пару порций больше поставит на поднос. Потом я буду дежурить — для него сделаю также.

Когда в авиашколе мы были, она еще по мирному времени жила, и курсантский паек летчика был удивительный. Так мне первый день понравилось — рисовая каша с маслом и изюмом, чай. Недели две даже официантки были и на столах скатерти, а потом с каждым днем становилось все хуже и хуже.

— Как после окончания курсов сложилась ваша фронтовая судьба?

— Я получил направление на юг, под Воронеж.

— Я знаю, что вы до этого на стажировку в Сталинград ездили?

— Не на стажировку. Нас, группу из трех человек, послали как специалистов. Немцы стали применять новую минную технику: новые неизвлекаемые мины, химические, мины-сюрпризы. С воздуха сбросят контейнер, а там до 500 мин. Пока он летит до земли, все предохранители срабатывают. Когда на землю ложится — там только инерционный замыкатель. Идешь — портсигар лежит. Ух, раззява какой-то потерял! Берешь, раз — руки нет. Я там недолго был. Мы их технику уже изучили в школе по разведданным.

— В чем ваше задание состояло — обезвреживать эти мины?

— Прежде всего обучить саперов на местах, ну и обезвреживать тоже. В штабе инженерных войск группы по 15–20 человек от каждого батальона мы инструктировали и сами учились. К этому времени немцы хитрые стали, их доктрина говорила: противника убить — слишком просто, убитого закопали, и все. А вот изувечить его — потери противника будут в 4–5 раз больше. Почему? Калеку надо поить, кормить, одевать, лечить. И мины маленькие стали, противопехотная мина как консервная банка. Там заряда не больше 50 граммов, может, а наступил на нее — оторвало или разбило ступню, пальцы оторвало. Вези потом калеку через всю страну, а так бы просто закопали. Такие мины-сюрпризы были.

И потом, боевого опыта у меня еще не было, все знания только теоретические. Нас даже учили, как собаками танки подрывать, как тренировать этих собак.

— Как раз сейчас дискуссия у историков идет о том, насколько эффективны были собаки.

— Понимаете, собака не знает, чей танк идет. Танк идет, а она думает, что там пища под танком, и бросается. Насколько эффективно? Тут было не до эффективности — надо было Родину защищать, понимаете?

— Вы лично на Курской дуге видели, как их применяли?

— Нет. Там была такая каша, что некогда было рот разевать. Мой взвод я подбирал для диверсионной работы, а потом кто-то скомандовал посадить нас на танки. Под Курском некогда было.

— То есть вы лично не видели, как на Курской дуге этих собак применяли?

— Нет, не видел. Чучело такой собаки есть в музее артиллерии, инженерных войск и связи в Ленинграде.

— Вы в июне 1943 года попали на Степной фронт. Это была 27-я штурмовая инженерно-саперная спецназа?

— Бригада была фронтовая, обслуживала весь фронт. Я не в спецназе был, а в 27-й отдельной минно-инженерной бригаде. После Ясско-Кишиневской операции ей присвоили наименование «Ясская». Ее называли мотоинженерная и минно-инженерная. Мотоинженерная — это все на колесах, но этих самых колес не хватало, и, наверное, поэтому называли минно-инженерная. В нашей бригаде грузовиков не было. Она называлась мотоинженерная, но техники не имела. Может, в электротехническом батальоне была, а в нашем не было.

Предшественник мой погиб. Пришел связной в штаб бригады, привел туда, где батальон наш стоял. Люди были на задании, я спать лег под кусточком. На заре взвод приходит и ставит свой инструмент — лопаты, топоры, миноискатели. Слышу: «К вам новый командир взвода приехал». А я будто сплю. «Какой молоденький, наверное, только из училища. Ой, ребята, пропадем мы с ним! Ой, не видать нам больше такого командира, что у нас был!» Ну, я сделал вид, будто ничего не слышал. Потом, когда в бою вместе побывали, они видят — командир хоть и молодой, но все знает, не трус, — и доверие стало возрастать. К концу войны с полуслова меня стали слушать и понимать: «Славяне, за мной! Славяне, хватит!»

— Вы собирались саперов отбирать для диверсионной работы?

— Собирался, но не пришлось. Какое-то подобие диверсионной работы получалось только когда в разведку ходили. Вместе с войсковой разведкой проходили через заграждения свои и противника, уходили к немцам в тыл и обеспечивали работу разведчиков — встретить, провести.

— Вы проводили занятия со своим взводом в обороне?

— Все время. Как только отдохнули — обязательно. Закон был такой, что ты не имеешь права послать своего подчиненного что-то сделать, если ты его не научил. Сколько раз так было.

— Александр Матвеевич, я знаю, что Степной фронт начал наступление 17 июля…

12 июля наступление началось. 17-го числа официально, может быть, но фактически — 12-го. Наш батальон стоял в расположении 53-й армии генерала Манагарова[15] и должен был сопровождать танки и пехоту через заграждения и минные поля. Там во время обороны с обеих сторон мин было поставлено и так и сяк. Первое время нас посадили на танки Ротмистрова[16], а когда вступили в бой, то мы с танков соскочили в сторонку и двигались рядом с ними. Невозможно представить себе, что там творилось, ад кромешный! Не весь батальон был на танках, только отдельные роты, в том числе и мой взвод. Днем было темно, как ночью, а ночью светло, как днем. Был у нас боец Розенцвейг, он в танковом десанте за башней остался, растерялся, не соскочил до конца боя. Мы его потеряли, а он вернулся и два автомата немецких притащил.

— Что вы чаще всего делали?

— Сопровождали танки, минировали, разминировали, проходы для них делали. Идут танки, на мины налетели — надо проходы для них сделать. Отступаем — надо, наоборот, проходы закрывать, проложить путь, где дороги нет.

— Вы сказали, что ставили минные поля и делали проходы для наших танков. Как делали проходы для танковой армии? Какой был порядок?

— Беспорядочный был порядок. Налетели на мины, танки встали, нас на разведку послали. Не было специальных групп разграждения. Дадут команду, что твой взвод или рота сопровождает эту танковую бригаду. Это хорошо теоретически рассуждать, а там я не знаю, что было. Я сейчас и рассказать связно не смогу, тем более я был на фронте в первый раз. Мой помкомвзвода все время потом вспоминал, что глядел в бою, как моя пилотка мелькает, и думал — выживет, не выживет. У меня про Курскую битву таких воспоминаний, чтобы можно было объяснить, как и что происходило, нет. Я еще был неопытен, плохо ориентировался. А вот начиная с Днепра и дальше я уже кое-что стал соображать.

Когда танковая армия Ротмистрова немцев остановила, то они не могли замкнуть кольцо вокруг Курского выступа и понесли очень большие потери. Как только немцев остановили, мы пошли в сторону Белгорода. Освободили Белгород: город весь разрушен, ни одной целой крыши или окна нет. Но нам некогда было рассуждать, дальше пошли и 23 августа уже вошли в Харьков. Рано утром мы зашли туда, немец удирал во все лопатки. Потом в Харькове наши части занимались разминированием, но мне не пришлось. Был там специальный батальон электрозаграждений и радиобатальон, а я был в саперном батальоне.

На станции Минеральные Воды — не те, что на Кавказе, а под Харьковом, — у немцев сильная оборона была. Мы сбили их с этой обороны и вошли в Полтавскую область, где немец стал отступать просто в панике. Гитлер поставил такую задачу — уйти за Днепр, занять там жесткую оборону, а все левобережье, Полтавскую область, превратить в пустыню. Уничтожить запасы продовольствия, чтобы мы там с голоду подыхали и зимой замерзали. Отступали они очень хитро. У меня, как у сапера, было задание обеспечить продвижение техники по дороге. Одно отделение идет впереди прямо по дороге, одно отделение слева, другое отделение справа и сзади отделение в резерве, и всю полосу проверяем на мины. Проверишь километр, два, три и ставишь указатель: «Проверено, мин нет. Лейтенант Журнаков». Какая была ответственность! Идешь, идешь — вдруг немцы оставили оборону временную. Сами на машинах удрали на какое-то расстояние и там заняли оборону, а в качестве заслона оставили власовцев.

Эти оставшиеся обороняются, видят, что туго, — раз, собрались и удирают. Так что мы не шли парадным маршем, а через каждые 10–15 километров приходилось вступать в бой.

Ой, как мы там устали, мать честная! Там же грязюка, Украина, чернозем. Все сожжено — в населенных пунктах только трубы торчат, даже солома в полях сожжена, ни курочки, ни петушка там не найдешь. Скот весь убивали или гнали к себе за Днепр. Был город какой-то на «К», забыл сейчас название; когда мы зашли туда, там школа кирпичная горела, люди кричали. Бензином облили и подожгли, а на улицах люди рядом со скотом лежали расстрелянные. Вот так было до Днепра.

На Полтавщине деревни были пустые, а народ весь попрятался. Там везде балки, такие сухие овраги. В них нарыты норы; бои начинаются — люди в норы прячутся. Кто остался жив, к нам навстречу повыходили. Я один раз в такую нору зимой погреться залез, вшей нахватал, потом не стал. Кто не успел спрятаться, тех в Германию колоннами угоняли и скот угоняли. Молодых и здоровых угоняли, а стариков убивали. Мы даже однажды перехватили трех факельщиков, которые на мотоциклах ездили и поджигали в деревнях хаты. Местные жители прибежали и разорвали их на части; я уже тут не участвовал. Потом была Решетиловка, форсировали реку Псел, подошли к Днепру. Противник занял прочную оборону. Полтаву освободили 23 сентября, ровно через месяц после Харькова. В Полтаве народ уже был, немцы не успели их там уничтожить.

— Что в этот начальный период, до Днепра, для вас было самым трудным?

— Физически очень тяжело было, велико было моральное напряжение, командиров не знал многих. Потом уже знал всех, вплоть до комдива и начальника штаба той дивизии, к которой придаешься. Когда был в 6-й гвардейской ТА, то лично знал командующего 9-м гвардейским мехкорпусом генерала Волкова[17] и его заместителя, начальника инженерных войск корпуса тоже лично знал.

— Когда вы двигались от Курской дуги до Днепра, у вашего взвода была радиосвязь со штабом?

— Она была перед Полтавой, но со штабом батальона. У меня был позывной «Синий-2». Но не всегда она была.

— Когда не было радиостанций, как связь осуществляли?

— Связные были. Обычно каждый вечер приходилось донесения писать, что сделал и где. Обязательно нужно было их размножить и дать войскам знать, где заминировано, где проходы, чтобы на свои же мины не напороться. На минное поле обычно составлялся формуляр в трех экземплярах. Это обязательно надо было сделать, но не всегда получалось. Саперов почему много убивали? Когда надо разминировать, сапер все внимание концентрирует в одной точке, некогда по сторонам головой крутить. В это время немецкая разведка может схватить и утащить. Поэтому мы потом как стали делать? Допустим, трое разминируют, а двое наблюдают сзади и по бокам, чтобы не попасться. Это прикрытие было свое, из саперов.

На Полтавщине как-то взорвался на минном поле немецкий кинооператор. У него с собой в повозке была целая лаборатория в чемодане — фотоаппарат, пленка, химикаты. Сам погиб, а чемодан цел остался. Когда его раскрыли, то солдаты нашли в нем кинокамеру. Это же вещь! Я до войны немного фотографировал, соображал. У меня были случаи, что я брал эту камеру и бой фотографировал, когда время было. Столько у меня пленок было накоплено, и в одном бою отступали, и все они пропали. А второй раз в Вене мои пленки пропали вместе с повозкой. Я тогда уже фотоаппаратом снимал, вроде «лейки». Там ведь некогда было проявлять: одни проявлял, а другие нет. Так жалко!

— Вам никто это не запрещал? Были приказы, запрещавшие вести дневники на войне.

— Кто там будет запрещать? Мы же все свои там были. У нас был начальник батальона СМЕРШ капитан Гольденштейн, он все про меня знал. Он, наверно, знал, что я снимаю, но никакого криминала здесь нет.

— Вы говорили, что к Днепру и после Днепра вы стали что-то понимать? Что вы начали понимать?

— Это объяснить невозможно, просто опытнее стал. Доверие у командования получил, доверие у подчиненных, доверие товарищей. Это много значит. Скажешь — слушаются, а так — какой-то пацан. Когда Днепр форсировали, я и забыл, что 20 лет должен прожить.

Вот про Днепр, это да, целая эпопея. Тут я хватил горя. Немцы знали, конечно, что мы Днепр будем форсировать, но не знали, на каком участке. Наше командование очень умно поступило. Построили настоящую переправу, а по соседству ложную. Нашему батальону досталась ложная переправа, которая шумит, гремит, на себя внимание обращает. Рядом, в 10–15 километрах, настоящая — понтоны, паромы, артиллерийская поддержка. Мы имитировали на нашей переправе оживленное движение. Самое страшное — разведка боем, когда вызываешь огонь на себя, а в это время другие засекают огневые точки противника. На переправе то же самое — делаешь вид, что ты переправляешься, а на самом деле только отвлекаешь врага.

— Вы макеты танков, машин делали?

— Нет, там макетов не было.

— Шум чем производили?

— Саперные лодки делали, плоты, паромы сколачивали, имитацию пристани делали. Понтонной переправы не делали, потому что ее делают, когда наметился успех. Добровольцы высадились на плацдарм километра полтора шириной и метров 800 в глубину, дальше их не пустили. На нас немцы стали стягивать силы, а там, в месте настоящей переправы, они ослабили оборону, и наши стали давать им шороху потихонечку. Потери на основной переправе мы сделали меньше, но те, кто обеспечивал ложную переправу, были практически обреченные люди.

Когда десант на тот берег высадили, то 12 человек представили к званию Героя Советского Союза. Потом, недели через две после высадки, я узнавал — осталось в живых только двое из представленных.

Потом к нам поступили понтоны МдПА-3 и НЛП, и войска стали переправлять по мосту, наведенному на них. Сверху по течению натянули трос с бонами, потому что для разрушения переправ немцы пускали плавучие мины. Один раз переправляли артиллерию, смотрю — сверху по течению мина плывет. Был у меня сержант Бетин, хорошо стрелял из карабина. Я говорю: «Сержант Бетин, видишь плавучку справа по борту? Сумеешь выстрелом ее подорвать?» Артиллеристы взяли багры, чтобы ее оттолкнуть, если расстрелять не удастся. Не помню, сколько выстрелов Бетин сделал, но подорвал ее. Высадились на правый берег, артиллеристы нас поблагодарили, развернули свои пушки и тут же в бой вступили. Обратным рейсом мы на левый берег должны были раненых забрать. Пока собирали раненых, я вышел на берег немножко поразмяться. Ходил-ходил, да и вспомнил, что мне цыганка нагадала. В детстве, я еще в школу не ходил, как-то цыгане в нашу деревню пришли. Бабы прибежали, а я стою в сторонке босиком, штаны на веревочке. Старуха у костра сидит:

— Мальчик, принеси-ка мне хвороста, я тебе погадаю. — Я пошел, сучьев набрал, а самому страшно. — Ну, давай руку! Проживешь ты 20 лет!

Со временем забылось это, а тут вдруг я и вспомнил. Днепр начали форсировать 23 сентября, а я родился 7 ноября. Думаю, 20 лет мои заканчиваются, скоро погибну. И смотри-ка — накликал, задели мне мякоть правой руки штыком или ножом. Отбивались от немцев, которые хотели нас сбить с плацдарма. Я стрелял из своего пистолета ТТ и как-то не заметил немца, но мой солдат его стукнул прикладом, и он скапустился. Я даже не почувствовал в горячке, как что-то руку обожгло. Когда сели обратно плыть, то один боец заметил: «Командир, у вас кровь!» Я смотрю — точно, и рука сразу заболела. Перетянули, перевязали — кость целая, рука двигается.

В одну ночь я пять раз артиллерию и один раз десантников на лодках НЛП переправлял. Это мне запомнилось, так было один раз. В ту ночь я чуть не попал под трибунал.

Возвращаемся после четвертого или пятого рейса, паром наш весь разбит, норовит вертикально встать. Идем порожняком, и несет нас вниз по течению прямо к немцам. Был у меня командир отделения младший сержант Семен Крахмал, бывший рыбак. Он говорит: «Командир, дай конец. Я поплыву и ногами отмель нащупаю». Намотал на руку тросик, бросился в воду и поплыл. Нас сносит вниз, а он доплыл до отмели, нащупал ее ногами и стал нас подтягивать к себе. Подтянул, нам немножко удалось поправить направление движения. Подходим к берегу своему, я вижу, что паром разбит, его надо чинить. Может, метров 100 до берега не дошли, я говорю своим славянам, чтобы спустились еще метров на 100 вниз по течению, вытаскивали паром на берег и приступали к ремонту. Я же пойду в штаб, доложу командованию, заодно и поесть пришлю.

Вышел я на берег и напоролся прямо на начальника артиллерии дивизии, которой мы были приданы. Майор, фамилии не помню:

— Где мой расчет?

— Переправили, на том берегу.

— Давай, грузи следующий!

— Не могу.

— Почему не можешь?!

— Паром разбит.

Он мне пистолет в лоб:

— Если через 5 минут расчет не будет погружен, застрелю, как собаку!

Обстановка такая, что убьет он меня и никто даже не увидит и не услышит. Он, конечно, разгоряченный, там его людей убивают, снаряды рвутся, мины, с воздуха бомбят. Я ответил «есть», спустился вниз, нашел своих ребят. Приказал им устраиваться в низинке и чиниться, а сам пошел в штаб. Прибежал в штаб, а там никого нет, все в ротах. Один замполит, партийный работник, больше 60 лет ему, сам из Краснодара. Когда Краснодар оставили наши войска, он в армию пошел, а семью немцы зверски замучили за отца-комиссара. Лежит на земляной лежанке, накрыт шинелью — малярией заболел.

— Кто там?

— Такой-то.

— Что случилось? Давай рассказывай!

— Так-то и так-то.

— Эх ты, мальчишка! В бутылку лезешь, ведь ты приказ не выполнил. Соображать надо!

А, думаю, черт с ним, все равно только 20 лет проживу. Пошел к ребятам помогать чиниться, а замполит отправился успокаивать начальника артиллерии. Починили паром, поели, немножко подремали и опять давай готовиться к следующему вечеру.

— Днем не переправлялись?

— Как придется. В любом случае днем технику не переправляли — все равно подобьют. Немцы нас и бомбили, и обстреливали, а когда соседи пошли вперед, то немцы прекратили нас атаковать. К нам стали силы подбрасывать, а мы, саперы, дальше не пошли. Утром рано я вышел на берег Днепра, смотрю по карте — Дериевка, большая деревня. Старшина саперной роты сидит на берегу и смотрит.

— Старшина, ты на что сейчас смотришь?

— Ти бачив, сейчас дядьку пройшов? Це мий тату.

Вот ведь какая война была. Дальше судьба его была такая — он заехал в Дериевку, и они встретились. Я уже после войны на встрече ветеранской узнал, что потом этот солдат был ранен, демобилизовался и дома работал председателем колхоза.

Потом, дней через десять, когда мы оборону укрепили на правом берегу и пошли дальше, на нашем участке навели большой понтонный мост. Очень удобное место было на том берегу: в низине можно высадиться, а после шел крутой подъем — прямого огня не будет. Когда пуле путь бугор преграждает, то у нее поражающая способность уменьшается. Когда я из госпиталя в июле 1944-го выписался и возвращался на фронт, я к этому месту переправы подошел специально погулять. Вышел на берег, как ни поднимешь горсть песка — в ней 2–4 осколка. Я не знаю, что это за ужас был!

Одно было хорошо — рыбы много немцы наглушили. Кушать-то надо было что-то! Как-то приехал из штаба бригады проверяющий, старший лейтенант, посмотреть, как дела идут у нас. Наступление уже успешно развивалось, он ходит, смотрит по сторонам. Я его пригласил поесть с нами. Спирт был, мы по полстаканчика выпили, и повар нам жареную щуку положил. «О, ты живешь! Почему нам не пришлешь, прислал бы корзину к нам в штаб». Какой там, было бы время!

— После форсирования Днепра как у вас дальше война складывалась?

— Мы форсировали Днепр южнее Кременчуга, дальше были страшные бои за него на правобережье. Там нас здорово потрепали. Все то же самое делали: разминирование, проделывание проходов, аэродром полевой однажды пришлось готовить, строить дороги, мосты.

На минном поле, не под огнем, в тылу, под аэродром готовили участок. Он был заминирован, а надо было там полевой аэродром построить. После обследования расставил людей, они работают, и вдруг сигнал флажком. Я подхожу:

— Что такое?

— Смотри, я еще таких мин не видывал. Не знаю, как дальше.

— Ну-ка, отойди подальше! — Давай сам изучать. Черт его знает, я сам таких не видывал. Пальцами осторожно расковырял, нет ли там сюрприза — не один пот с меня сошел. Потом понял, что безобидная такая мина, только мы ее не знали. Я обрадовался, открыл крышку и стал подниматься. Поднялся на колени, оперся на эту мину, и крышка захлопнулась. Крышка стукнула по чеке, а чека не выскочила. Я смотрю на нее — чуть-чуть держится. Мать честная, сейчас пошевелишься, и конец! Я взял ударник, конец которого за чекой торчит, схватил, зажал пальцами, вытащил взрыватель, бросил в сторону. Он взорвался, и я остался жив. Я встал и не знаю, живой я или мертвый. Кровь, может, переменилась вся.

— Если в 1943 год возвращаться: вас готовили для действий в подвижных отрядах заграждения?

— ПОЗ? Как же, бросали нас, как шведов. В феврале 44-го мы строили мост. Представьте себе, Днепр делает крутой поворот, по правому берегу укрепились немцы, 10 общевойсковых и две механизированных дивизии. Наши форсировали реку и держали там оборону с расчетом потом пройти вдоль берега. Командование поступило, как в Сталинграде: танковая армия Кравченко и войска Конева прорвались и окружили эту немецкую группировку. Гитлер приказал им не сдаваться. Мы были у Конева, на южном участке в 53-й армии, которой была придана наша 27-я бригада. Где-то в стороне была Цыбулевка, где стояла армия Ротмистрова и готовилась к прорыву. Эту армию перебросили по рокаде, по бездорожью от Цыбулевки в другое место. На рокаде была речушка, через которую я и строил мост, чтобы они могли незаметно пройти.

Задание было построить мост с расчетом на нагрузку в 45 тонн, понятно, что для танков. Я тогда не знал, для каких танков мы мост строим. Уже почти закончили, поставил указатели, дорогу почти сделали. Приезжает связной и передает приказ срочно явиться в штаб. Я стариков оставил, взял молодежь с собой. Пришли в населенный пункт, я приказал подкрепиться и пошел в штаб. Доложил, что мост готов.

— Хорошо, доставай карту! — достал карту. — Комбата Николаева знаешь?

— Знаю.

— Видишь квадрат такой-то?

— Вижу.

— Видишь дефиле? — Дефиле то было узким проходом. С одной стороны скалы, с другой — озеро, не пройти танкам. — Твоя задача закрыть этот проход, не дать немецким танкам выйти из окружения.

Представьте себе такую картину — только я за дверь взялся, он мне:

— Вернись-ка! — Положил мне руку на плечо, прижал к себе и говорит: — Ну, мой мальчик, надеюсь, ты меня не подведешь?!

Приказ есть приказ, я на ногах еле стою, так устал. Машина с минами уже стоит, ждет. Такое же задание получил мой друг Федя Соколов. Идем мы, а туда уже наши танки прорвались — Кравченко от Ватутина и наши из 5-й гвардейской ТА. Гитлер послал армию Манштейна для деблокирования, где было до 600 единиц бронетехники. Из окружения немцы стали выходить, а Манштейн им навстречу. Мы туда и идем. Федя, друг, и говорит:

— Саш, куда мы идем? Справа и слева стреляют, спереди и сзади тоже стреляют.

— Давай пойдем. Может, и найдем чего. — Федя от меня отделился, на свой участок пошел. Я был в районе сел Оситняжка и Листвянка. Мы идем, машина у нас сломалась — скаты лопнули. Мины тащим на себе, а каждая весит 5 килограммов. Каждый взял по две штуки через плечо, а часть мин осталась. Навстречу едет повозка пароконная, и солдат при ней нашего батальона, но не мой.

— Куда?

— Ой, там немцы!

— Ты-то куда? Где командир?

— Убит и остальные убиты!

— Ну-ка стой!

— Нет, у меня свой командир. — Мы его остановили, я ему сделал внушение хорошее, куда ехать. Я мог его просто пристрелить. Мы еле тащим мины, а он удирает в тыл. Сразу завернули, погрузили остатки мин.

— Как тогда мины ставили, под Листвянкой?

— Ставили в беспорядке, прямо под гусеницы бросали. Танки как шли на прорыв? Проход узкий — впереди «фердинанды» шли, сзади пехота и остальная техника. Там целая рота Клепикова у нас погибла. Длинный такой проход. Немцы едва не соединились, еще полтора-два километра, и они бы вырвались, все эти дивизии.

Идем мы дальше, и меня по щеке чиркнуло, я упал. От страха или от удара. Прибежали, перевязали лицо, отлежался. Сестра говорит, что все в порядке, только царапина. Это утром было; встал и снова пошел. А уже вечером меня по-настоящему шарахнуло в левую руку. Тоже упал. Когда через полгода я со своими встретился, они мне рассказали, что поволокли меня уже хоронить, а я оказался живой, теплый.

Крови много потерял, рукав весь пропитался, лицо перевязано. Притащили в лазарет, смотрят — вроде дышит. Укол сделали — я глаза открыл, потом рассказывали. С ложечки накормили, потом в полевой госпиталь в селе Елизаветградка отправили. Госпиталь был в немецкой конюшне, на полу была настлана солома. Там лежали тяжелораненые. Кто полегче — лежали на постланных поверх яслей жердях. Людей было набито, как червей. Лежу, пускаю пузыри. Захотел в туалет, «утку» закричал. Подходит девчонка молоденькая, я на нее: «Что ты… такая, что тебе надо?» Она заревела, убежала. Пришел санитар пожилой: «Чего ты? Она же свое дело делает. Ты тут не командуй, ты ей не командир и не парень. Чего кричишь?» Ладно, я понял.

Приносят на носилках капитана знакомого, автоматчиками командовал. Нога у него на штанине болтается, болванкой перебита. Его на перевязку хотят нести, он еще живой. Лежу, голову из соломы высунул и смотрю. Проходит мимо сестра, он зовет:

— Сестра!

— Что, дорогой?

— Подойди ко мне.

— Что?

— Наклонись ко мне. — Она наклонилась. — Еще ниже. — Сам рукой ее так схватил и поцеловал.

— Что вы, что вы, что вы!

— Ну вот, теперь и умирать можно!

— Сейчас санитара пришлю. — И убежала. Пока бегала, с носилками пришли, а он уже мертвый.

Представь, я здесь же лежу, а в проходе такая история. Я ползком выполз из сарая, в туалет хочу. Куда деваться? Вижу, вроде штабель дров. Я нисколько не вру. Оперся рукой, чтобы привстать, а под рукой что-то скользкое. Посмотрел, а это трупы штабелями лежат, голые, без белья. Рядом выкопана яма, куда их складывают, один ряд головами туда, другой ряд сюда, и зарывают. Это братская могила называлась. Я соображал еще плохо.

Видят, что рана серьезная, — ее перебинтовали и увезли меня в Знаменку, на станцию Кучеровка. Лежим там на полу, окна выбиты. Утром я уже в бреду, температура поднялась. Кто-то говорит:

— Больной, вставайте! Снидать пора. — Я открыл глаза, там нянечка. — Сашко! Что воны з тобой зробылы? — Это была Шурка Коваленко, мы у нее на квартире останавливались, когда отступали.

Она дружила с Федей Соколовым, он был старше меня, красавец парень. А я что, пацаненок был! Шура взяла и тряпочкой мне глаза, рот обтерла, чего-то ложечкой подала. Я глаза закрыл опять. После обеда прибежали человек пять женщин. Шура рассказала им, что такие-то в госпитале лежат.

Когда мы под Кировкой стояли в обороне, шли бои. В огородах у них оставались неразорвавшиеся снаряды, мины, гранаты. Они боялись в свои дома заходить. Мы им огороды разминировали, а они нам горилки поднесли — приспособились. Им понравилось, что мы быстро все сделали.

Женщины принесли мне курятины, яйца, самогон, вспомнили меня. Я говорю: «Не хочу!» А мне кругом: «Бери, командир, съедим!» Здоровые мужики, соображали. Оставили, все съели. В Знаменке оказалось, что на месте мое ранение не вылечить, и отправили меня в Харьков, а в Харькове началась гангрена руки. Повезли меня дальше, и оказался я 18 февраля в Грузии, в Тбилиси.

Помыли меня, и попал я на операционный стол. Лежу в чем мать родила, рядом уже одному операцию делают: осколок из груди удаляют под наркозом. Ничего не слышит, но организм сопротивляется, а рядом я лежу. Рука у меня вся до плеча посинела и опухла, вздулась, и слышу, говорят — ампутация. Я услышал и закричал, что не дам руку резать.

— Как не дашь? Об этом врач знает лечащий. — Сулико ее звали, век не забуду.

— Не хочу безруким быть!

— Умрешь ведь, бичо! — Бичо — это мальчик по-грузински.

— Я лучше умру!

Там чего-то пошептались и, чтобы не воевать со мной, стали расспрашивать всякую чепуху. Куда впадает Волга? Попросили считать до ста, и в это время наложили маску — наркоз. Просыпаюсь через несколько часов — в гипсе вся рука, и в нем палка, часть груди тоже в гипсе. Это называлось «самолет». Полтора месяца я в этом гипсе лежал. Врач прочистила рану и сделала надрезы, чтобы не было заражения и кровь зараженная выходила. Нервы и сухожилия были перебиты, а кость сохранилась. Лежу, под гипсом постоянно что-то чешется и шевелится, вонища ужасная, тяжело лежать.

— Чего там шевелится? — говорю врачу на обходе.

— Это черви.

— Как черви?! Уберите их!

— Они тебе помогают.

— Чем помогают?

— Они гной едят, — успокоили, понимаете ли.

Потом, когда гипс снимали, то на теле к нему с внутренней стороны волосы приросли. Боль страшная, я матерюсь. Медсестры, девушки-грузинки, непривычные — побежали к комиссару госпиталя жаловаться, что больной не дает гипс снимать. Пришел комиссар госпиталя майор Сарджвеладзе и говорит:

— Ты чего тут воюешь? Ты тут не командир, ты тут больной.

— Так больно же!

— Я знаю, что больно, я бы на твоем месте тоже говорил, что больно. Они девушки молоденькие, а ты тут всех святых перебрал!

— Так терпения никакого нет!

— Что же теперь делать?

— Спирту или коньяку дайте!

Ночью укол сделали, коньяку налили и сняли гипс вместе с волосами. А волосы у меня были светлые, не подстригли, их не видно. Сделали лангетку и еще месяца полтора-два я проходил с косынкой. Лечебная физкультура была — пальцы разрабатывать, сначала кончики, потом несколько фаланг. Делали ее фельдшеры или врачи, которые пальцы массировали. Часами ведь, часами! Почему они мне симпатизировали, потому что я по-грузински быстро научился говорить. Они любят, когда с ними по-грузински говорят. Такой народ.

Потом на фронт приехал, так руку под портупеей держал. Больно, если оттянешь. Заросло сейчас, но на турнике до сих пор подтягиваться не могу. А тогда любил подтягиваться.

Стал я уже ходячий, а в палате нас лежало 13 человек. Вонища страшная такая — у всех раны гниют. Стал выходить на улицу, ходить по окрестностям. Отошел немного, увидел розарий, проволокой огороженный. Я просунул руку и нарвал немножко роз. Принес в палату — запах стал свежим, понравилось. Я так дня три ходил, и меня сторож поймал. Я говорю: «Слушай, дорогой, я из госпиталя. Там уж больно плохо пахнет в палате, мне цветы нужны на тумбочку поставить». Он говорит: «Ты из госпиталя? Так бы сразу и сказал. Я тебе и сам дам. Ладно, больше так не ходи. Я тебе каждое утро буду класть букет роз».

С тех пор я каждое утро прихожу, забираю розы и в палату на каждую тумбочку ставлю. Даже врачам ставил. Вот они, грузины, какие! Еще там меня поймали как дезертира. Познакомился с капитаном, фамилию уже сейчас забыл. Я к нему ходил в гости, в форме без погон. Сходил, обратно возвращаюсь — патруль, сержант и два автоматчика.

— Ваши документы?

— Какие документы? Я из госпиталя!

— Мы ничего не знаем.

— Я офицер!

— Какой вы офицер, ни документов, ни знаков различия нет. Вы для нас не офицер.

Старший их пришел.

— Капитан, уйми своих!

— В чем дело?

— Видишь, я из госпиталя. Ходил своего товарища навестить.

— Не врешь? Ну ладно, — говорит сержанту. — Отведи его туда-то. Если он оттуда, то его там примут. А если нет, то веди сюда.

Сторож-грузин меня обругал за то, что я ушел. Патруль видит такое дело и ушел. Видите, какие грузины?! Выписался из госпиталя, документы получил о том, что к военной службе не годен в мирное время, в военное время ограниченно годен по 2-й степени.

— Как вам удалось после признания ограниченно годным вернуться обратно на фронт?

— Это длинная история. Я попал в свой родной батальон, я по газетам о нем знал. Поехал домой, а попал в батальон.

— А почему не домой? Не навоевались, что ли?

— Мне дома что делать? Дурак я был, молодой, соскучился по своим. Доехал я до Харькова хорошо, кое-как питался. Я знал, что наши войска где-то в Молдавии воюют. В эшелоны, идущие в сторону фронта, меня не пускали. Но повезло. На какой-то станции подходит эшелон, выскакивают оттуда люди поразмяться, может, купить чего — вижу, бежит капитан Терехов. Мы с ним вместе учились на спецподготовке.

— Сашка, ты откуда?

— Так и так.

— Ты куда?

— Я еду своих искать.

— Что, никто в вагон не сажает? Пошли!

Приходим в офицерский вагон.

— Товарищи офицеры, это мой однокашник. Ему с нами по пути, прошу любить и жаловать. — По дороге Терехов рассказывал, как они Севастополь брали, Сапун-гору. Время быстро прошло, тут и самогон, и все такое. До города Фалешты доехали, в Молдавии, им надо было севернее, а мне нет, распрощались. К коменданту зашел, он подсказал, в каком поселке стояла наша бригада. Пришел я в штаб бригады, документы показываю.

— Зачем ты приехал?

— Не шумите, пожалуйста, я к себе.

— Нечего там делать, там все войска укомплектованы. Ну ладно, пойдешь в резерв. Зайди в спецчасть.

Зашел туда, там спросили мое звание, награды. Говорю, что нет никаких наград.

— Как никаких? Есть. У тебя орден Красной Звезды, и ты представлен к ордену Отечественной войны.

— Не может быть, это ошибка.

— У нас ошибок не бывает.

— А где мой орден?

— В части, в батальоне. — Мне сказали, где батальон стоит.

— Ну, сейчас иди в резерв.

Прихожу в резерв ночевать, а там полковник Розанов.

— Опять ты ко мне? Ну, отдыхай, посидишь тут пока на пшенной каше.

— Товарищ полковник, разрешите мне три дня отпуска.

— А зачем?

— Да где-то в батальоне мой орден, надо получить.

Он видит, что рука у меня на привязи.

— Ну, раз такое дело, то пожалуйста, тут не далеко. Но учти, сутки опоздания — сутки ареста. Двое суток — двое суток ареста. Трое суток — трибунал.

— Есть! — поворачиваюсь и отправляюсь пешком по указателю «Береза», это был наш батальон. Маленькая дощечка со словом «Береза» на перекрестке, и стрелка указывает направление. Пришел в деревню, смотрю — идет группа офицеров. Я по одной стороне улицы, они подругой. Оглянулся — наши, и среди них начальник штаба батальона Шамрай.

— Журнаков, ты откуда? Мы тебя потеряли! — А я даже письма из госпиталя не писал. — Ну, хорошо, сейчас мне некогда, получу документы в штабе, поедем вместе.

Приезжает на «виллисе»:

— Садись! — Привез в батальон.

— О, да как ты? Жив-здоров, — разговорились. На другой день вручают мне орден перед строем. Комбат тот же еще, многие солдаты меня помнят, а некоторые новые. Комбат обещал перевести из резерва в батальон. Мне 20 лет, мальчишке, да подвыпивши, товарищей встретил! Понимаете, какое у меня было настроение! Документы отправили, а там Ясско-Кишиневская операция началась, потом пошли Румыния, Бухарест, потом Венгрия, Будапешт, форсирование Дуная.

— Как вы с незажившей рукой в Румынии и Венгрии воевали?

— Так я же в атаку не ходил, на поле не разминировал. Расставлял, указывал, учил и немножко разрабатывал. Молодой был, а потом меня в Будапеште ранило, колено повредил. После попал в 92-й отдельный саперный батальон 81-й гвардейской стрелковой дивизии. Там меня контузило, и после нее я попал в танковую армию.

— Чем вам запомнились бои в Венгрии и Румынии?

— В Венгрии были страшные бои за город Дебрецен, вторую венгерскую столицу. А бои на озере Балатон? Комарно, Эстергом? А в самом Будапеште? Здания там из камня, высокие. Местные знали все проходы и маневрировали из одного места в другое. Наш Иосиф Виссарионович издал приказ: город не разрушать, артиллерию калибром больше 122 мм и авиабомбы больше 100 кг не применять. И нам приходилось их выкуривать гранатами, «сорокапятками» и 76-мм орудиями. Там мне пришлось участвовать в штурмовых группах.

— Как организовывалась штурмовая группа в Будапеште?

— У других не знаю как, у нас было так. Немцы заняли оборону в заводском секторе, и нам надо было взорвать заводскую стену. Заложили фугасы под стену, а чтобы удрать, надо чтобы зажигательная трубка горела хотя бы полминуты, а если больше времени, то немцы успеют вытащить и обезвредить заряд. Один, второй раз кладем заряды, пока бежим, немцы сверху выскакивают и обезвреживают. Мне приказали самому обеспечить подрыв — я зажигательные трубки ввернул, людей отпустил. Со мной остались человек 5, чтобы каждый по одному фугасу взорвал. Это мы ночью делали, днем бы нас перебили.

Когда стали поджигать — то ли какой из наших фугасов, то ли снаряд шальной взорвался, меня приподняло и стукнуло о мостовую. Колено разбил, меня оттащили — ходить не могу. Месяца полтора я лечился, так надоело. Никаких внешних признаков нет, а нога не сгибается. Коленная чашечка была повреждена, боли были страшные. Когда войска пошли вперед, то госпиталь надо было освобождать. Меня на комиссию вызвали, а нога не сгибается, болит. Меня выписали с тросточкой, потом расходил ее.

Потери в Венгрии были огромные. Почему? Немец стал отступать будто бы в панике. Пришел приказ — преследовать и преследовать. И получилось, что впереди наши, а позади них немцы, потом опять наши, все это вдоль дороги. Такие были бестолковые, дурацкие потери! И долго мы там возились. Смотрите, к Будапешту подошли в ноябре 44-го, а заняли только в феврале 45-го. На реке Грон бои начались 17 февраля, а 23 февраля нас сбросили с плацдарма. Противник после Арденн перебросил войска на наш фронт и выбил нас из Эстергома и Комарно. Остался только наш маленький плацдарм под Бартом и Камендином, там я был контужен. Больше 8000 человек наша армия потеряла. Это я уже узнал позднее из книг.

Числа 20 февраля я пришел в штаб к начальнику инженерных войск дивизии, отчитаться за работу и сдать формуляр минных полей. Сдал документы, выхожу — стоят два молоденьких паренька, один лейтенант, другой младший лейтенант, и по разговору оба вятские. Я говорю:

— Здорово, земляки!

— Здравия желаем!

— Вятские?

— Да. Сегодня прибыли из училища.

Я стал расспрашивать, как и чего. Оказалось — артиллеристы, один первый раз на фронте, а другой из рядовых ушел в училище. Разговаривать особо некогда было, и я ушел. Устал, спиртяги выпил чуть больше полстаканчика, закусил и прилег отдохнуть, а потом нас опять подняли минировать.

— Ваша задача к утру 23 февраля какая была?

— Заминировать, пропустить через минные поля наши войска. Когда наши все пройдут, закрыть проходы. Это у нас был главный закон, мы не имели права оставлять проходы открытыми.

— Кто контролировал?

— Сама жизнь контролировала. Не закрыли бы — сразу бы узнали все.

— Как вы инженерное обеспечение обороны можете описать?

— Оборона полевая была, никаких долговременных сооружений не было — были просто траншеи, пулеметные точки, минные поля и проволочные заграждения. За месяц какую оборону большую можно сделать? Кто знал, что немцы там так шарахнут? Конечно, такого удара никто не ждал. И потом, у нас была эйфория победителей, что все, мы уже победили и немцы отступают.

— В чем эйфория выражалась? На воинской дисциплине это как-то сказалось?

— Конечно, сказалось, расслаблены все были, водочка, вино появились.

— На плацдарме это было?

— На плацдарме нам никакой водочки не надо было, другой раз и ночевать некогда было. Мы чувствовали, что тут нас сомнут рано или поздно. Разведка немецкая к нам ходила, наша к ним. Наши разведчики слышали у городов Эстергом и Комарно скрежет и лязг металла — что такое? Немецкие танки на станциях разгружались. И вот, замучили нас, саперов, — идут разведчики и всякий раз просят саперов в сопровождение. Одна группа пошла — не могут пройти, вторая пошла — то же самое. Потом комбат мне говорит: «Чего твои саперы никак не могут помочь? Разведка жалуется на вас. Придется тебе самому идти, раз ты своих солдат не можешь научить». Ну что — приказ есть приказ.

Я взял свою группу из 5 человек, кто помоложе и пошустрее, и с разведчиками пошли. А там обстановка была такая — наш плацдарм 35 километров по фронту вдоль реки Грон и в глубину километров 10. Нейтральная полоса между нашими окопами и немецкими от 200 до 400 метров шириной, такая шикарная нейтральная полоса. Обычно была меньше, даже гранаты бросали друг в друга. Через свою оборону провел дивизионных разведчиков, через нейтральную полосу провел, стали в немецкой обороне делать проходы. Уже заканчивали проходы делать, и разведчик, старшина, мне и говорит:

— Уже поздно, не успеем, давай вернемся.

— Нет, я получил приказ вас провести, а вы уж как хотите. Я свое сделал, вы идите, а я на обратном пути вас встречу, чтобы вы проходы нашли.

— Нет, вернемся — поздно уже, не успеть нам.

Спорить там не будешь, противник рядом. Слякоть везде, февраль месяц, числа 15-го снег растаял — грязь кругом рыжая, все мы намокли. Ну что, назад так назад. Идем назад, вышли к своей обороне. Обороны сплошной не было — людей не хватало, у нас только четверть людей от армии осталась ослабленных. Идем почти уже дома, уставшие, ТТ у меня в кобуре, солдаты автоматы за плечо закинули, шлепаем по грязи. Вдруг лоб в лоб встречаем немцев, тоже разведка, человек до десяти. Они нас не видят — туман такой, и тоже устали. Был у нас старший сержант Богорад, он первый увидал. Дал очередь, мы все залегли, а у нас оружие не стреляет. Богорад вторую, третью очередь дал, и немцы удрали. Куда — не видно. Один раненый немец остался, кричит, зовет на помощь: «Hilfe, hilfe!» Его наши разведчики на плащ-палатку подхватили и доставили, вот так случайно задание выполнили. Они из нашего тыла возвращались, возможно, ценные сведения собрали. Они — у нас, мы — у них.

Я почему это рассказываю — всю оборону строили мы, наш батальон — все ходы сообщения, окопы, убежища, минные поля мы устанавливали — все мы знали. Конечно, нам было легче пройти, даже ночью.

В ночь на 23 февраля мы уже знали, что завтра будет наступление немцев — захваченный немецкий разведчик все рассказал. Поздно вечером 22 февраля нас послали все минировать, минировать, фугасы ставить, заграждения ставить. Я минировал там, где по опыту чувствовал танкоопасные направления. Приближался рассвет, я торопиться стал. Минируем, и тут один боец мне говорит, что слева какое-то движение. Я взял солдата, и мы подошли. Оказалось, земляк-артиллерист, из тех двух, с кем я накануне познакомился, со своими тремя пушками выдвигается сюда. Очень удачно — здесь будет батарея стоять, а там будет минное поле.

— Здорово, земляк!

— Здорово! Вот, оборону занимаем.

— Больно хорошее место ты занял, только ты вот что. Времени ни у тебя, ни у меня нет — ты не окапывайся, не успеешь окопаться. Замаскируйся лучше, чтобы тебя не видно было. Сейчас танки должны пойти, ты не стреляй по ним, пока они далеко — они тебя не раздавят. Видишь, мы минные поля ставим, еще 30 минут, и мы закончим. Они напорются на минное поле и будут его обходить. Один взорвался, другие уж за ним не пойдут, а пойдут в обход. Подставят тебе бока, ты их и бей по ребрам. А заранее обнаружишь себя, тебя смешают с землей. Ты на фронте был?

— Был, немножко повоевал.

— Ну, тем более знаешь. А где твой друг-то?

— Он убит.

— Как так?!

— Мы когда пошли из штаба, вдруг шальной снаряд. Я-то чувствую, как он летит, и лег, а он не успел, и его сразу осколками убило. Он даже дня на фронте не был.

— Как жалко! Ну, ты понял? А я пошел к своим солдатам.

Солдаты минируют, и тут я вижу, что человек 15 пехотинцев уходят из обороны.

— Стой, сержант! Там еще много людей осталось?

— Никого нет.

— Как так?!

— Все погибли.

Я чувствую, что танки уже идут.

— Слушай, сержант, помоги нам! Минут на 10–15 задержи наступающую пехоту. Мы мины поставим, остановим их, а не поставим — они и нас раздавят, и вас догонят, раздавят.

Он не соглашается.

— Слушай, ты это брось! У тебя «дегтярь» есть, у меня «дегтярь» есть, давай, вставай тут, задержи хоть пехоту!

Тогда они заняли оборону и начали обстреливать пехоту, чтобы она залегла. А пехота, если пойдет вместе с танками, она быстро всех перебьет. Мы раз-раз, быстро установили оставшиеся мины, я говорю:

— Отходи, сержант, спасибо!

Он собрал своих, и они стали отходить. Как они отходили? Эх, и солдаты же были в 7-й гвардейской армии такие, один стоил сотни! Одна половина отходит, другая половина лежит и отстреливается от немцев. Потом те занимают оборону, с полкилометра отошли, начинают бить, а первая группа уходит под их прикрытием. Это закаленные воины.

Когда мы все сделали, я смотрю, что наших войск там нет, стали тоже отходить. В окопах боевого охранения остановились, чтобы немножко отдышаться и осмотреться.

И вот танки идут потихонечку и прямо на наше минное поле. Думаю про себя: а земляк-то мой артиллерист — молодец парень, молчит, не обнаружил себя. Первый танк как-то два ряда мин по минному полю прошел, не взорвался, но следующий за ним подорвался, закрутился. Другие отвернули, как я и предсказывал, дали сигнал своим саперам, чтобы поле разминировать. Когда они в обход пошли, ребра подставили — артиллерист как по ним даст! Один, второй, третий танк загорелся — земляк мой не меньше 5 машин поджег. Но те тоже не дураки, что сзади шли, — по выстрелам определили, откуда бьют. «Тигр» или «элефант» как шарахнул на вспышки — и, смотрю, куда колеса полетели, куда что. Еще несколько минут прошло, и мы отошли. Не знаю, жив земляк остался или нет, я его больше не встречал.

Танки пошли дальше, а мы — деру. Одну линию обороны прошли, там тоже наши заграждения были. Войск наших дальше не было, мы закрыли проходы.

— Что значит закрыли?

— Все наши вышли, мы последние отступали.

— Вы мины в эти проходы выставили?

— Да, у нас запас мин в сторонке был приготовлен. Отошли, а три человека, что стояли наготове в кукурузе, их установили. Ушли мы за вторую линию обороны, закрыли проходы, а танки жмут. Отдохнуть бы — ноги не ходят. И вот прорвались, я помню, три танка и пошли на командный пункт полка нашей дивизии. В штабе люди остались, а командир полка был майор, Герой Советского Союза. Всех с гранатами против танков бросил. Сам выхватил гранату и в головной танк метнул. Гусеницу подорвал, танк закрутился. Майор хотел вторую гранату бросить, но из подбитого танка его пулеметом скосило. Весь командный пункт танки немецкие раздавили и дальше пошли.

Все было на моих глазах. Я фамилии его не помню, но он был красавец парень, ходил почему-то в черной гимнастерке с портупеей. Я многих командиров знал, потому что мы для них минировали и им докладывали. Это все было 23 февраля. У меня до сих пор перед глазами стоит, как тогда танки наши блиндажи давили.

— Александр Матвеевич, как получилось, что на Гроне у вас даже патронов не было?

— Как? Они были, патроны, много было, снаряды были, но танков было много и пехоты немецкой — мы все патроны расстреляли. Единственная связь с левым берегом была через деревянный балочный мост, метров 150 длиной. Через него поднявшаяся вода текла. Он едва удерживался тросом и не мог снабдить всю нашу группировку. Где всего наберешься? Я знаю по рассказам, что мехкорпус наш был разбит — осталось несколько десятков машин, которые тоже потом побросали. Командующий корпусом скомандовал «Делай как я!» и пошел напролом. Через лес прошел, вывел остатки людей и знамя вынес.

Мы когда переправлялись на свою сторону — немцы со своего берега били по нам. На нашей стороне стояли подразделения вроде заградотрядов, с пулеметами, автоматчики: «В оборону, в оборону!» Представьте себе, каково из воды вылезти в конце февраля и лечь в оборону! Я-то оттуда ушел, сказал, что мы, саперы, имеем задание командующего построить наблюдательный пункт. Хотя у меня такого задания и не было, но я знал, что все равно заставят строить. Меня пропустили:

— Люди твои?

— Мои!

— Проходи!

Так мы выбрались.

Войска уже подходили, чтобы занять оборону, сменить переправившихся. Не удержали бы переправившиеся оборону час-полчаса — немцы переправились бы вслед и нас добили бы окончательно. На плечах у отступающего противника это легко. Главная задача заградотряда была в этом, собрать отступающих, организовать оборону. Пулеметным огнем разве остановишь отступающую армию — это сказки! Кто остановится, если все равно погибать? Так бегущих специально останавливают, а сзади готовят другую оборону. Беглецы не могут воевать, они выдохлись — их пропускают, чтобы очухались и пришли в чувство. Сколько раз я наблюдал такие вещи. А сейчас говорят — вот, заградотряды стреляли по своим! Как это, по своим стрелять? Когда тысячи человек отступают, они сомнут любой заградотряд к чертовой матери!

Оставшиеся солдаты нашей роты подошли, мы все собрались. Те, кто последним пришел, рассказывали: «Наши раненые, которые идти не могли, — кто в солому залез, кто в другое укромное место спрятался». Так местные жители, мадьяры, немцам показывали: «Там Иван, там Иван». Их оттуда вытаскивали, на дорогу бросали и танками давили. Мне не верится, но солдаты так говорили. Что подтверждает это? Когда Барт наши войска через полтора месяца взяли снова, ни одного жителя в деревне не осталось — все ушли с немцами. Значит, были виноваты, раз так боялись.

— Расскажите про войну с Японией.

— Когда Забайкальский фронт начал воевать, то было приняло решение идти через пустыню Гоби и Хинганский горный хребет, где у японцев никаких оборонительных сооружений и войск не было. Три дня шли мы без воды, японцы знали, что мы там не пойдем. У них укрепления были вдоль КВЖД, где 39-я армия пошла. Перед наступлением моего друга Николая Бессолицына послали в разведку. Потом встречаю его:

— Где ты был?

— Ой, не спрашивай, в разведку в тыл ходили.

— Ну, как там?

— Никаких японцев там нет. Там и воды нет, и травы почти нет.

— Расскажите, как вы участвовали в обеспечении войск водой?

— Первые двое суток похода мы не знали, что нас ждет. Вода кончилась, прилетел транспортный самолет «Дуглас», привез воду для радиаторов машин. Люди понимали, что без машин погибнут. Всю ночь саперы посменно копали колодец, не простой, а в виде сужающейся книзу воронки. К утру на 15-метровой глубине появилось чуть-чуть черной жижи. Мы два ведра этой жижи набрали и потащили фильтровать. Нет, никак обеспечить войска водой мы там не могли. Реки все давно пересохли, по высохшим руслам даже караванных троп видно не было. Так шли больше 300 километров.

— Как же вы прошли там?

— Мы за танками шли на машинах, я был командиром роты. У меня в каждой машине было по два резиновых мешка с водой емкостью по 100 литров, да у каждого бойца фляга. Что значит 100 литров на взвод, когда жара 45 градусов и на небе ни облачка? Выхлестали на первый день воду почти всю. Я как посмотрел: «Славяне, да вы что делаете? Как дальше-то пойдем? Вот что. Пьем три раза в день. Вот фляжка немецкая, вот крышка — в крышке 125 граммов. Вот утром эту крышку, в обед крышку, вечером — и все. Иначе погибнем, чуете?» Все зашумели — как же так? «Надо как-то потерпеть. Не глотайте сразу, наберите в рот, подержите, меньше двигайтесь, чтобы не изойти потом».

А пехота намучалась. До сих пор одного пехотинца помню: «Командир, дай глоточек воды, глоточек!» Ну как ему дам? Люди стрелялись. Потом стали подвозить воду на самолетах, но что там навозишь на армию? В клубе ветеранов недавно одна женщина в перерыве рассказывала, что была врачом в нашей армии, нам всем по стакану воды выдавали в сутки. Я верю — по стакану воды! Потом стало немного легче, мы заправились водой у попавшегося колодца. Еще позже появились соленые озера, но пить эту воду было нельзя. К Хингану подошли, стали в горы подниматься, машины буксуют, танки друг друга таскают. Первые поднялись наверх, смотрят — а внизу речка течет. «Вода, вода!» — заорали. Как по всей колонне эта новость прошла, машины, как пушинки, пошли вверх. Спустились вниз, остановились вдоль реки — кто пьет воду, кто умывается, кто во флягу наливает. Речка по всему перевалу шла. Потом за Хинганом начались плавни и затопленные лёссовые поля, заросли гаоляна.

— Инженерное обеспечение форсирования Хингана в чем состояло?

— С гор спустились, танки не могут пройти дальше. Наверх они сами себя тащили. У нас очень хороший метод был: когда толкают машины наверх, бревна под колеса клали поперек. Потом приспособились торцом. Впереди торец немного сточишь, раз-два взяли, 5 метров проедет и на это бревно встает, его уже не надо перекладывать, потому что кладем бревно вдоль машины. Или мост строили через реку Силяохэ у города Тунляо. Командующий нашему батальону дал восемь суток для его постройки, а мы за семь построили. К городу мы прошли по железобетонному мосту, а река поднялась из-за дождей в горах, пойма оказалась затоплена и вода до дороги доходила. Утром просыпаемся, вода промыла дамбу, и мост оказался в стороне. Армия была рассечена: передовые части в городе, а тылы и все снабжение на дамбе за десятки километров. Направо и налево заросли гаоляна, ни развернуться и ни повернуться, ни назад, ни вперед. Если бы японцы нас там встретили — ни один бы не ушел.

— Вы вступали в боевые столкновения с японцами?

— Нет. Бои были в Приморье, а мы и людей-то увидели только на пятый день в Тунляо. Когда мост заканчивали, вода стала уходить. А дальше дороги нет никакой, только одна железная дорога с насыпью.

Несколько десятков километров наша армия прошла по этой однопутной железной дороге. Тут нас японцы обнаружили, и первые два летчика-камикадзе врезались в нашу колонну. Главное, как толково — один в голову колонны, а другой в середину. Конечно, несколько танков и машин сгорело, убитые были. Дальше снова была река, ее передовые части перешли по мосту, а остальные растянулись, только через месяц пришли. Бензин-то кончился, так тылы наши пришли на ослах. Наш батальон с передовыми частями вошел в Мукден. Много воспоминаний, если все говорить, так с ума сойдешь.

У меня был такой случай. Когда японский император дал приказ капитулировать, войска его не сразу выполнили. А наши танкисты по радио уже поймали. И вот один командир взвода, лейтенант Гололобов, у которого было много противотанковых мин, разложил их все в сторонке, с тонну, наверное, и взорвал. Как шарахнет, я думаю — что такое?

— Ты что делаешь?

— А чего, командир, война ведь кончилась!

— Какое ты имеешь право?

— Мешают они, так надоели!

— Прекратить уничтожение! А некоторые японские части не сдались еще.

Когда наша армия вышла к Порт-Артуру, отрезала японцев от снабжения, только тогда они все сдались по приказу, аккуратно, строем. Говорят, что мы не в плен идем, а нам наш император сказал, что у Сталина людей не хватает и ему надо помочь восстановить разрушенное. Они в плену лучше нас жили.

— Расскажите еще случаи из практики разминирования.

— С моим другом по курсам произошла такая история. У немцев появились новые противотанковые мины со взрывателем двойного действия, который срабатывал как при нажатии, так и при его выкручивании. Мина круглая, как тарелка, металлическая, и взрыватель сверху, как пробка. Наступишь, если давление достаточное — взорвется, и когда обезвреживаешь — тоже. Взрываются люди, не могут ничего понять. И вот Арсений, командир взвода, фамилию забыл, на его участке разминирования взорвались люди. Мину вытащили, он ее взял, всех прогнал и залез в окоп изучать, как она может взорваться. Стал выкручивать взрыватель, и мина взорвалась. Потом уже проанализировали подрывы, догадались, да и пленные немецкие саперы подсказали, в чем дело. После этого не стали взрыватель выкручивать — мину либо уничтожали, либо использовали снова против немцев.

— Как их использовать, если они не обезврежены?

— Аккуратно, в снаряженном виде. Взрыватель-то уже стоит в мине. А наши мины ТМБ-1? У нас не было металла, досок не хватало. Так вот, корпус мины был из бумаги, такой же, как в мешках с цементом. Как булку сыра сделают, заполняют плавленым взрывчатым веществом — тол, мелинит, в отверстие для запального заряда вставляется семидесятипятиграммовая толовая шашка и пробкой керамитовой закручивается. Когда эту ТМБ ставишь, то пробку выкручиваешь, а взрыватель ставишь. Если наступишь — она взрывается. Эта мина чем плоха была — она сырости боялась. Не бумага размокает, а влага попадает во взрыватель. Еще было трудно зимой эту пробку выкручивать, если замерзнет. Делали специальные ключи, как гаечные, для этого, а металл незакаленный, другой раз крутишь, пробка застыла, не можешь открыть. Сами ключи ломались. Сколько матюгов было! Бумажная мина ничем не хороша. В транспортировке неудобна, с ней возни много. В спокойной обстановке только можно поставить.

— Как вы считаете, какие самые эффективные саперные приспособления у вас были для уничтожения танков? Минный шлагбаум?

— Я лично не ставил, но я знал о нем. Мы ставили одиночные мины и фугасы. Выкапываешь ямку, ставишь туда мину, закапываешь, вкручиваешь взрыватель и маскируешь. Противотанковые, противопехотные мины, а были еще осколочные мины заграждения ПОМЗ: колышек забит в землю, на него надета ребристая мина, от нее натянута проволочка, которую сейчас называют растяжкой. Между прочим, этих растяжек после войны у нас очень много было поставлено на границе с Китаем, когда туда армия Гоминьдана подошла. Потом их убрали из-за шаров перекати-поля, которые задевали за растяжки и уничтожали наши минные поля. Потом пошли ПМД-6.

— Были у вас группы саперов-охотников за танками, которые в тылу противника специально за ними охотились?

— Что за ним охотиться, он сам приедет. Я не знаю. Ни в одном батальоне, в котором я служил, такого не было. Может, мы терминологией разной пользуемся? Вот группы истребителей танков были, которые вооружались бутылками с зажигательной смесью, фаустпатронами. У нас они были, мы их обеспечивали. А в пехотных подразделениях уже в Венгрии мне не раз приходилось выезжать, и от каждой роты присылали по 2–3 человека для обучения простейшим приемам: что такое мина, как она работает, как ее обезвреживать. Людей учили специально, саперов везде не хватало. Поставил минное поле, так его надо охранять. Допустим, заминировали какой-то перекресток и ушли, а немецкие саперы пришли и выкопали. А мы надеемся, что там прикрыто. Охрана должна знать о тех минах, там может быть пулемет. Они шум поднимут и убьют вражеских саперов. Мы-то как разминировали немецкие поля?

Ползешь на пузе, как черт. Чуять надо, где ее могут поставить. Говорят, что человек должен сострадать другому человеку, как будто он сам страдает. Так же и минное поле, противником там поставлено, где бы ты сам его поставил. Это было первое правило; он же не поставит там, где ни танк, ни пехота не пойдет. Как рассказать об этих правилах? Фронтовик сразу поймет.

Мне до того это все в мозг въелось, что иду после войны где-нибудь по лесу или за деревней и думаю: вот здесь бы построить опорный пункт, батарею — весь бы город держали. Вот тут заграждения бы хорошо — невольно напрашиваются мысли. Или у нас, у саперов, такая привычка была, к середине войны сформировалась. Идешь в наступление — а, смотри, лес какой хороший! Вот его бы на мост хорошо пустить! Замечаешь, где рельсы лежат, хворост — все на ус наматываешь.

Самое главное — глаза и опыт сапера. Миноискатель хорошо, но он не у каждого есть. Он тяжелый, ищет только металлическую часть мины. Запищал он, начинают копать, а там осколок лежит. А опытный сапер сразу поймет, мина там или нет. Внешние признаки говорят. Трава пожухла там, где мину ставили летом, надо дерн сверху ямки аккуратно вырезать. Или земля валяется свежевыкопанная. Ее на плащ-палатку собираешь и в сторону волоком оттаскиваешь, чтобы противник не знал, что здесь мина поставлена.

У меня был случай под Харьковом, поселок Новый Мерчик, хутор Казачий. Немцы удрали, население стало возвращаться. Мы уже обнаружили, где немецкие поля. Я утром просыпаюсь, вышел на зарядку — руками немножко для разминки помахать. Смотрю, деваха пошла за водой в криницу. Туда прошла по минному полю и обратно идет с водой. Я как увидал: «Стой, не шевелись!» Она остолбенела. Я подошел к ней, смотрю, где можно шагать, взял у нее ведра и вывел оттуда. С этой Зиной потом познакомился, она мне письма писала: «Я за тобой, як рыба за водой». Она на минное поле зашла, потому что у нее нагрузка небольшая, а обратно с ведрами да со стуком — как раз хватит, чтобы взрыватель сработал. Сознание у меня моментально сработало, что тут танкоопасное направление, может быть заминировано.

— Как вам помнится, в 1943 году качество работы немецких саперов было хорошее?

— Очень хорошее. Во-первых, у них техника была лучше. Мины все были металлические, взрыватели медные, бронзовые. Минная техника была очень хорошая. Они очень грамотно работали. Ставили мины-сюрпризы. Три взрывателя: один наступишь, взрывается, вытащил один взрыватель, а там еще другой, а внизу еще донный. Потом как приспособились — не руками мины вытаскивать, а если обстановка позволяет в тылу, то кошкой зацепишь и тащишь в сторонку. А то руками приходилось внизу щупать — донный выворачивать и боковой.

Была еще хитрая шпрингмина[18], прыгающая, из земли торчат только три волоска. Наступишь, и она вылетает из земли. Взлетела на метр-полтора, и там взрыв, осколки летят до 100 метров вокруг. Хлопает только заряд из пороха в дистанционной трубке, горит 3–4 секунды, потом взрывается основной взрыватель. Ее тоже аккуратно надо было обезвреживать, глаз иметь. В 92-м батальоне был случай, когда один солдат наступил на эту мину, испугался и упал. Когда пришли, то он лежит, словно мертвый, так испугался. Оказалось, осколки как в стороны прошли, потом его откачали. Он упал как раз под мину. Когда она вылетает вверх и взрывается, то под ней получается, как конус, мертвое пространство в диаметре до 3 метров.

Наши мины были и деревянные ЯМ-5, ПМД-6, бумажная ТМБ. Часто фугасы делали, а на отдыхе ЯМ-5 другой раз сами делали: ящик сколотишь, крышка, взрыватель МУВ, чека, на нее крышка вырезом опирается.

— Я читал, что ЯМ-5 требовала очень осторожного обращения. Какие приемы применяли, чтобы обезопасить себя при ее постановке?

— Смотреть надо. Делали щуп, палка метра полтора длиной, на конце металлическая проволока кольцом. Идешь и кольцом этим потихонечку крышку опускаешь. Это основное было. Миноискатель хорошая штука, но не у всех есть; уж один-то миноискатель на взвод всегда был. Я марки не помню его.

В спокойной обстановке можно щупом тыкать, но в боевой все делается на глаз и как придется. Очень помогали пленные из немецкой инженерной службы. Под Сталинградом они прямо сказали, что русский Иван неправильно делает, в шахматном порядке ставит мины. Одну нашел и выковыривай себе остальные. Мы после этого обязательно ставили не в шахматном, а любом другом порядке, который знаешь только ты. А если обстановка такая, что не позволяет установить их ни в каком порядке, то их разбрасываешь. Поставить, но в формуляре обязательно указать: мины поставлены беспорядочно.

— В каких случаях ставили минные поля в беспорядке?

— Когда отступаешь. Приходилось просто под гусеницы танков бросать — почему много людей погибло? Вот они догоняют тебя, а у тебя приказ — ни шагу назад. Что делать? Вот и бросаешь по пути следования. По дорогам нечасто приходилось отступать. Там много приходилось по обстановке действовать, но уже применяя опыт.

— Говорят, что недостатком ЯМ-5 было отсутствие приспособления для переноски. Как ее во фронтовых условиях переносили?

— Ремнем или веревкой перетянешь, через плечо, и все, походным маршем. На повозках подвозили. Это недостаток, а достоинством было то, что можно было самим корпус сколотить. Ящик под толовые шашки сколотим сами, и тоже работает. Все немецкие тарелочные противотанковые мины были хороши для переноски. И воды она не боится, и взрыватель такой же. В наши-то проникала вода — бывало, что и не срабатывали.

— Какие немецкие мины вы предпочитали использовать?

— Какие попадутся. Когда мы воевали под Кировоградом, это было до Корсунь-Шевченковской битвы, под Знаменкой были страшные бои. Когда мы заняли эту территорию, немец немножко отошел, а там кругом все заминировано. Так мы сутками, ночами разминировали, грузили на пароконные повозки и отвозили в сторонку. Территорию освобождали для техники и войск. И снятые мины часто применяли снова, только уже против немцев.

Прыгающие шрапнельные мины я не ставил, с ней возни слишком много. Она, как стакан, внизу маленький вышибной зарядик, на него ставится другой стакан со взрывчаткой.

— Как вы их разминировали?

— Когда найдешь взрыватель, выкручиваешь его, и все, она обезврежена. Если донного взрывателя не было. На противотанковых он был: два донных и боковой — всего три взрывателя. А мог быть только верхний, нажимного действия. Верхний выкрутил, потащил, а там, на дне, еще взрыватель или сбоку, и взрываешься.

— А если они на неизвлекаемость были поставлены? Противотанковые тарельчатые мины[19] можно было так поставить.

— На неизвлекаемость можно было любую мину поставить. Если так поставил, то уже ее не возьмешь, ее можно только взорвать. Еще были мины-сюрпризы кустарные. По Полтавщине когда шли, то все проверили, поставили указатели: «Проверено. Мин нет». Через месяц по этой дороге шла машина с майором из оперативного отдела штаба армии и взорвалась. Меня сразу к ответу, и я стал проводить на том месте расследование.

Воронка глубокая, стенки вертикальные. Сейчас бы саперы сказали, что мощность взрыва такая-то. Думаю, как же могло так произойти? А потом гляжу, чурбак лежит длиной с метр. Его вышибло тоже. Что получилось? Немцы посреди дороги поставили фугас, на него поставили мину, на мину этот чурбак деревянный, прямо на взрыватель. Сверху земли насыпали и все утрамбовали. Машины сверху ходят и не достают до взрывателя. Миноискатель не берет — далеко; щуп тоже не берет ничего. Когда колею разбили, ехал майор — шарах, и нету.

Я такое объяснение написал — поверили мне, я же все рассчитал по формулам: крутизну откосов, дальность выброса грунта, глубину, диаметр воронки, тип вещества. Аммонит, аммонал, бризантный заряд. Все это можно высчитать.

— Я читал, что до 1943 года наши саперы не ставили свои мины на неизвлекаемость. Вы в 1943 году ставили свои мины так?

— Почти нет, хотя, как их ставить, я прекрасно знал. Понимаете, некогда было — все время в движении, все время на ходу. Если наступление — какую неизвлекаемость сделаешь, зачем? При отступлении на неизвлекаемость можно поставить. А в наступлении зачем, просто не было необходимости. В Венгрии, когда отступить пришлось, война тоже была на колесах, длительной обороны не было. По Венгрии они то отступали, удирали, как шпана какая, то оборону жесткую занимали.

— С сентября 1944 года немецкое командование приказало все свои мины ставить на неизвлекаемость. Насколько строго немцы выполняли этот приказ?

— Я, пожалуй, согласен с этим. Почему? У них какая была неизвлекаемость? Взрыватель двойного действия, про который я уже говорил. Но на неизвлекаемость все мины нет смысла ставить, тогда весь этот участок просто взрывать будут. Надо, допустим, один-два десятка простых мин поставить, а одну-две неизвлекаемых. Они обычно так делали. И в 43-м, и в 44-м порядок этот не изменился.

Когда саперы знают, что все поставлено на неизвлекаемость, то там и работать не будут. Там или накладным зарядом взорвут, или разбомбят. Когда среди десятков мин одна-две мины с сюрпризом — тогда труднее.

Помните, рассказывал про сержанта Лихобабина, который для пехоты проходы делал? Вот у него там как раз неизвлекаемые мины были. Какие еще неизвлекаемые мины, ему сказали. Он тогда людей отправил и сам стал пробовать их обезвреживать. Обнаружил, верхний взрыватель снял и дальше рукой стал ощупывать. А надо ее кошкой зацепить, отползти куда-то в ямку и дернуть за тросик. Он две-три снял и взорвался. Потом, когда бои в наступлении кончились, его нет. Я у солдат спрашиваю, как так получилось. Они мне рассказали. Ну, что тут сделаешь?

Так что, когда все неизвлекаемые, это нонсенс. Потому что очень трудно при установке и смысла нет.

— Советская ЯМ-5 и немецкая Хольцмина 42[20] были однотипные. Какая лучше?

— Я таких у немцев не встречал. Может быть, они скопировали нашу? ЯМ-5 разминировать очень тяжело — когда щупом задеваешь, в крышку стукнешь, она может чеку из взрывателя вытащить и взорваться. Все ЯМ такие.

Один раз в Корсунь-Шевченковской операции я попал в такой переплет. Рано утром возвращаемся с задания. Январь месяц, там уже подтаивает в это время. Вышли за линию нашей обороны. Около кирпичного здания целая батарея наших гаубиц стоит, тягачи, ящики зарядные. Один солдат говорит: «Смотри, командир!» Одна гаубица гусеницей наехала на эту мину ЯМ-5 и стоит на ней. И она с краешка торчит, потому что земля застыла, и ее не продавило гусеницей. Я мог пройти мимо и сказать: «Да черт с вами!» — но не стал.

Разбудил командира батареи:

— Вот что, братец ты мой…

— Ой, что делать?

— Сам не знаю, что делать. Давай, растаскивай свои гаубицы, зарядные ящики по сторонам.

Мы там часа два возились и сняли эти мины. Когда они растащили технику, то мы остальные нашли и уничтожили их подрывом толовой шашки, которую клали поверх мины. А ту, что под гусеницей, надо было обезвредить. Мы обезвредили кое-как, не мину, а взрыватель вытащили. И копали, и ногтями ковыряли.

Вот такие случаи бывали, за них никто ведь спасибо не скажет. Почему и называли нас — чернорабочие Победы. Когда рассказывают про освобождение или взятие городов, того же Будапешта, про саперов ничего не упомянут, а саперы там много сделали.

— Вы помните немецкую удлиненную противотанковую ригель-мину?[21]

— Я ее не встречал, встречал итальянские керамические. Преимущество такой мины в том, что она перекрывает большую площадь, а круглая может попасть между гусениц, и все. Хотя, может, и встречалась, черт ее знает, столько их было! У меня один солдат 2500 мин разминировал, его представили к ордену Красного Знамени. В боевой обстановке это у нас отдельный подсчет такой был. Но это редко кому удавалось, что ты!

Когда мину разминируешь и не знаешь, какая она, то такое напряжение. Какая она? Когда разработаешься, тип или система установлена, то тогда все просто — людей расставил друг от друга за 50 метров, проинструктировал, сам стоишь, смотришь, как работают. А еще с собаками разминировали, была у нас рота девушек-собаководов. Ой, девчонки!

Когда я выписался из госпиталя, нога хромая, рука косая, где-то в Венгрии, что ли. Пришел я на фронт, а к военной службе ограниченно годен. Куда тебя? Вот и дали мне роту девушек, около полсотни человек. Одна другой красивее, мать честная! Смотришь, одна взорвалась, вторая, ой! Я пришел: «Не позорьте меня, не могу я их посылать на смерть! Что хотите делайте, не могу!» Они еще моложе меня были. Но они больше работали в тылу, в населенных пунктах, дома обезвреживали. На передовой-то их не было, куда там с собаками.

— Я читал, что к лету 44-го количество подрывов в наших войсках увеличилось? Насколько?

— Конечно, увеличилось, потому что мы постоянно наступали. Да еще дуроломы командиры встречались: «Мои солдаты-гвардейцы быстро побегут, мина не успеет взорваться». Майор или подполковник, уже не помню, мне говорит такое! Я ему говорю: «Что, твои солдаты побегут 10 километров в секунду?» Но… У него тоже приказ есть. С немецкой минной техникой мне много пришлось в Будапеште встречаться, много нервов попортил себе. Но философствовать некогда было, обезвредил и доволен и пошел дальше, а подорвался — на тот свет, и тоже хорошо.

— Александр Матвеевич, вы бы согласились с утверждением, что в целом в той войне советские мины были лучше, чем немецкие?

— Лучше не лучше, но мы их применяли в целом удачно. Они были в инженерном отношении более практичные. Я бы не сказал, что лучше. У немцев конструкция в металле, а у нас как-то все по-нищенски, но…

— Но у немцев в конце войны тоже появились мины из бумаги, стекла, бетона, картона?

— Так у них еще довоенные запасы были и кончились, а у нас все склады артиллерийского, стрелкового вооружения, мины были на самой границе, в полосе боев. Немцы прошли и сразу все захватили, что там осталось. Между нами говоря, если бы я знал, что немцы в начале войны уничтожили тысячи наших самолетов, а в июле месяце бомбили Кремль, не знаю, как бы… Это хорошо, что не знал. Один знает, что чего-то нельзя сделать, и не делает. А другой приходит и не знает, что нельзя, и у него получается! Конечно, у них индустрия мощная, на них вся Европа работала. А у нас девчонки и мальчишки мины делали во время войны.

— Какое время года лично для вас было самым тяжелым?

— Всегда было тяжело, а вот удобнее всего работать было осенью. Для сапера осень это что? Дождик моросит, вся охрана под накидками, а мы в это время работаем. Летом шум, гам, все видно. Весной тяжелее, таяние снегов. На Гроне в окопах по колено воды было. Переправы надо делать из-за разлива рек, дороги укреплять. На Украине весной, осенью сапоги другой раз нельзя было вытащить из грязи, когда идешь не по дороге, а по чернозему. Весной очень тяжело.

Летом что хорошо? Тепло, но плохо, что все не спят. После войны, бывало, когда с женой в огороде картошку копали, начинает моросить, я говорю: «О, для сапера самая хорошая погода. Представь, что сейчас сосед пойдет к нам картошку воровать».

— Как вы можете описать свое обмундирование на фронте?

— Всяко, но, к примеру, кирзовые сапоги были более удобны, чем ботинки с обмотками. Преимущество обмоток в том, что побольше портянок намотал, и снег с водой не попадают. Но долго их мотать, а сапоги надел, и все. Я офицером был, предпочитал сапоги, а бойцы многие обмотки носили. Когда под Кировоградом отступали, один солдат у меня все никак не мог их намотать, а немецкие автоматы уже с окраины слышно. Я говорю: «Бери обмотки в руки и уходи».

Это только в кино идут солдаты с белыми подворотничками, кожаный ремень, фуражка. А на самом деле… Нас из-под Будапешта шарахнули, я переправлялся через реку. Прямо в шинели плыву, окунулся — и шапка офицерская уплыла. Вылез — шапки нет, солдаты мне с убитого сняли. Что было, то и носили. Даже бинты стирали. Когда убитого или умершего раненого хоронят, то с него бинты снимают. А офицеры на фронт сначала приезжают в шапках, безрукавках, погонах. А потом время проходит, он свои офицерские погоны золотые снимает и надевает полевые. Потому что выбивает противник по погонам, не надо выделяться.

У нас даже командующий корпусом Герой Советского Союза генерал-лейтенант Волков — его кто в лицо не знает, так и не знает, что он командующий корпусом, — ходил в плаще, фуражка у него даже без звездочки была, погон не было таких. Это был боевой генерал, его все любили. А то я какое-то кино про Сталинград смотрел, «Мой Сталинград», что ли, называется — все генералы сидят с красными петлицами большими, звездочки на фуражках, чего-то рассуждают. Это первая мишень для снайпера! Так что полевые погоны были самое милое дело.

— Как можете описать свое отношение к старшим командирам?

— Какое отношение? Приказ командира — приказ Родины. Подчиняться надо, любишь ты его или не любишь. Но командиры попадались иногда очень хорошие. Мне попадались и очень хорошие комиссары, которые меня три раза спасли от трибунала. Комиссары тогда большую силу имели. Без согласия комиссара командир не имел права под суд отдать.

Первый раз — в училище — я написал рассказ «День курсанта». От подъема до отбоя всю курсантскую жизнь описал и задел некоторых офицеров. Ребята зачитывались. Рассказ был в общей тетради, и на занятии по спецтактике курсант сидит и через щель в столе читает ее. Преподаватель спрашивает:

— Товарищ курсант, что у вас там?

— Ничего.

— Доставайте! — Берет тетрадь. — У командира роты получите. — И отдал командиру роты, а там и про него написано. Ко мне придрались, и началось. Там я написал, как кормят нас, как гоняют.

В одно прекрасное утро на стрельбище прибегает связной с пакетом. Приказали из строя выйти, сдать оружие и бегом в расположение части. А там уже для меня фронтовая форма готова, и бегом на станцию. Километров восемь до нее пробежали, и, видимо, был приказ меня с эшелоном штрафников отправить под Москву. А конвоиром был мой школьный товарищ. Прибежали, запыхались, а эшелон уже ушел с полчаса назад. Пошли назад, так как я арестованный, а он начальник. Идем потихоньку обратно, я в шинели солдатской, хлястик расстегнут:

— Ты только штыком мне в задницу не тычь. Я не убегу.

Пришли в училище, а там так просто уже нельзя идти: я руки назад убрал, он винтовку взял как положено. Наткнулись на комиссара училища, полкового комиссара, он увидал нас:

— Это еще что за парад?

— Так и так, курсант такой-то сопровождает курсанта Журнакова туда-то.

— Так это и есть курсант Журнаков?

— Так точно!

— А почему обратно пришли?

— Так опоздали мы.

— Ладно, доложите командиру, что я его задержал. Пойдемте ко мне! — Привел к себе в кабинет. — Курсант Журнаков, вот вы какой! — Спрашивает, где родился, где крестился, кто дома есть, кто в армии служит. Я рассказал.

— А зачем ты дневники-то пишешь? Знаешь, что запрещено дневники писать?

— Так откуда я знаю? Написал вот. Ничего особенного я там не написал.

— Нельзя писать. Я знаю, что ты учишься хорошо. Ладно, мы сделаем так. Одевайся как следует, шинель на хлястик застегни и ремень на нее надень. Иди в часть и скажи, что вернулся. Я дам команду.

Так я окончил училище. Комиссар был пожилой, солидный. Нельзя было дневники писать, у нас даже Боевой листок нельзя было через проходную на улицу выносить.

Второй раз было на Днепре. Рассказывал про комиссара, помнишь? Тоже комиссар меня спас. А третий раз уже в Китае, когда японцев разбили. Сидим в столовой за обедом, бежит парторг или комсорг:

— Сегодня партсобрание!

— Кого принимаем? — один спрашивает.

— Иванов, Петров, Сидоров! — А их все знают, такие прощелыги.

Я возьми, да и вякни:

— Да, всякую дрянь стали в партию принимать. — И все, больше ничего не сказал. Их не в партию надо принимать, а гнать в три шеи. Мародеры!

Проходит какое-то время, вызывают меня в партбюро:

— Откуда ты взял, что партия засорилась?

— Вы что? С ума, что ли, сошли? Я этого не говорил.

— Как не говорил? Ты утверждаешь, что у нас партия засорилась. — Сидит наш комиссар и еще двое.

— Стойте, стойте! — Вспоминаю. — Так и так, он? Он сказал?

— Это не важно, кто сказал.

— Я сказал, что всякую дрянь стали принимать в партию, я не сказал, что засорилась. Этих солдат нельзя в партию принимать.

Комиссар наш и говорит:

— Вот что, товарищ дорогой, скажи спасибо, что мы тебя хорошо знаем. Я за тебя ручаюсь и прекрасно знаю. Служи дальше, но не болтай.

Три комиссара меня спасли, так ведь? А могли под 58-ю статью подвести, и доказывай потом. Я им благодарен.

— Как вы оцените роль женщин на той войне?

— Во-первых, медики все святые люди. Медсестры ротные, батальонные, в медсанбатах, лазаретах. Я им обязан жизнью. Лена Дубецкая, в Иркутске живет, встретились, так я помню, как она меня перевязывала. Конечно, не женское это дело. Мы мужики — нам судьба такая, а каково женщине среди мужиков, ведь ей надо прибраться. У меня была медсестра, я еще мальчишка, она бывшая балерина, еще моложе меня. В школе балетной училась и ушла добровольцем на фронт. Мы другой раз в окопе спим, спина к спине повернемся. Одну шинель под себя, другую на себя. Куда она пойдет, к солдатам? Конечно, к офицеру.

В тылу они полностью заменили мужиков, большое дело. Летчики, минеры, снайперы — тоже женщины.

Любовь на фронте? Она всегда есть, чем на фронте не жизнь? Сумел — и молодец. Тогда, конечно, я иначе на это смотрел как командир. Меня предупредили, когда я роту девчонок-минеров получил: «Учти, хоть одна по твоей вине попадет в тыл — трибунал!» Жизнь есть жизнь.

Были и ППЖ у больших начальников. Начальники тоже живые люди. У нас даже один командир роты был, так у него медсестра была. Как привал, так у них палатка отдельная.

Лично я врачам обязан жизнью. Врач мой в Грузии Сулико, фамилию не знаю, комиссар госпиталя майор Сарджвеладзе, медсестры Вера Бахтадзе, Нателла Чикадзе, Паша Сарджвеладзе, русские девушки Тамара и Соня. Еще была врач Мария Евгеньевна Абьян. Ее я запомнил, а Сулико мне руку спасла. Когда рука стала заживать, она больше меня радовалась. Она настояла на операции. Потом они хотели меня еще в Боржоми отправить месяца на два. А я дурак ведь, дурак — не поехал, рука-то уже работает. Нянечку забыл, как звали. Она мне мацони по утрам приносила всегда.

— Что можете вспомнить об отношениях с местным населением в освобожденных от немцев районах?

— На нашей территории, конечно, все прекрасно. По Полтавщине шли, если кто остался жив, так они на нас чуть не богу молились. Днепр форсировали, а на том берегу жизнь была нормальная — все постройки были целы, и народ вышел из лесов, партизаны — тоже хорошо. Когда пришли в Западную Украину, в Винницкую область, — появились бандеровцы, там уже было хуже. Они на стороне немцев были, большинство. Когда началась война, немцы там прошли и ничего не разрушили, просто ходом прошли. Они куркули такие, что их добро не трогай, и все.

Когда их мужиков мобилизовали на фронт, то они часто перебегали на сторону немцев. После Днепра, в Александрии или где, я забыл, старосту и полицая жители сами повесили. Наш самолет был сбит, летчик спустился с парашютом и остался жив. Полицаи его поймали и отвезли на повозке в комендатуру, сидели прямо на нем в телеге. Летчика нашего расстреляли, а этим дали товара, денег, по корове. А народ-то все видел.

В Румынии тоже ничего. Простой народ очень дружелюбный в любой стране. Тем более многие из старшего поколения в Румынии, Венгрии, Австрии в германскую войну были у нас в плену. Они жизнь в нашем плену вспоминают, как рай земной. Все воевали, а они в тылу с бабами. Все они были в работниках где-то, по-русски хорошо говорили.

В Венгрии были специальные отряды салашистов. В одном городе я видел надпись на стене «Смерть большевикам». Я заставил стереть, и поверх написали «Смерть немцам». Открыто они все любезничали, но держи ухо востро! Улыбаются-улыбаются, а могут отравить. С девахой наш солдат познакомится — уведут, напоят, зарежут, документы и оружие заберут.

В Болгарии, Югославии, Чехословакии как нас встречали! Как родных. После контузии на Гроне я долечивался в отпуске. Прихожу после выписки в деревню, в дом частный ночевать, и говорю хозяевам, что завтра на фронт ухожу. Они до утра стряпали и чуть не всей деревней вышли провожать. В Австрии, сами знаете, сопротивление населения было очень серьезное, и мальчишки, и старики были в фольксштурме, стреляли из подвалов. В Австрии как-то в городе встретил двух офицеров, погуляли, надо заночевать. В любой дом не стали заходить, а подзываем полицейского и просим отвести к префекту. Привел нас, а префект позвонил куда-то, договорился с кем-то о нашем ночлеге. Говорит полицейскому, чтобы нас проводил — он уже за нас отвечает. А так бы зарезали, и ищи концы.

В Праге как-то вылез из машины ноги размять, подходит один:

— Пан поручик?

— Что случилось?

— Извините, моя госпожа хочет, чтобы к ней в гости зашел русский офицер. Здесь рядом.

Я — к комбату.

— Бог с ним, сходи, только возьми связного, мало ли что.

Я там часа три пробыл — приняли, как не знаю кого. Оказалось, русские, эмигрировали в 1918 году, сбережения были, магазин открыли. Магазин был на первом этаже, сами жили на втором, дочка у них была. Я потом несколько раз к ним ездил на машине. В Китае тоже много было белоэмигрантов: анненковцы, с КВЖД персонал, были даже русские подданные, и не знаешь, кто как к тебе относится. Всегда надо было держать ухо востро.

— За что вы в той войне воевали?

— За страну, за народ свой, за себя. Мы даже не думали, так были воспитаны. У нас была страна, я знал, что ее надо защищать, и никто не придет, чтобы нам конфетку дать. Сейчас говорят, что Колчак, Махно, Деникин — хорошие. Может, они как люди хорошие, образованные. Но они наши враги, я так понимаю. Я против Колчака лично ничего не имею, против Деникина, но они мои враги.

— А против советской власти?

— Она для меня тогда была святыня и сейчас святыня. Что творится сейчас, я даже смотреть не могу. Сейчас, наверное, Гитлер и вся его свора на том свете пляшут и радуются оттого что все, что они хотели сделать с Россией, сделано. Даже больше сделано: хотели они, чтобы «колосс на глиняных ногах» рассыпался — он рассыпался, хотели уничтожить русский народ и взять под контроль территорию и природные богатства — успешно выполняется. Мы сами и новая власть это сделали. Русские цари хоть как-то укрепляли русское государство, присоединяли земли под лозунгом: «Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим». А сейчас? У меня Родину украли, я так считаю.

— Какая награда для вас самая ценная?

— Раньше орден Отечественной войны приравнивался к званию Героя Советского Союза по своему статусу. Орден после смерти оставался в семье, кавалер освобождался от всех налогов, льготы давались большие, денежные выплаты. А сейчас всего этого нет.

— Другие награды за что получены?

— Трудно сказать, за что. Получали награды обычно те, кто долго на одном месте служит. Я полгода, три месяца прослужил, ранили — в другую часть попадаешь. Я был во многих местах, а приехал новый человек — какие тут награды? Орден Отечественной войны II степени мне дали в Китае.

— Как вы считаете, почему мы победили в той войне?

— Во-первых, мы сражались за свою страну. Большинство, за исключением затаившихся недругов, все отдавали за победу. Некоторые трактористы на своем тракторе приезжали в военкомат, честное слово. Ехали, как на праздник, в первые дни. То, что враг напал на нас первый, — это тоже сильно помогло, потому что мы не были агрессорами. Мы защищались, а не нападали. Я убежден, если бы мы на час раньше на немцев напали, то были бы разбиты. У нас было моральное превосходство; это большое дело. У нас страна была подготовлена. Можно было 60 миллионов людей, наверное, под ружье поставить. Первые дни войны ударили по нам здорово, конечно, — три миллиона попали в плен, и счастье, что мы об этом не знали. У нас была одна партия, все было в одних руках. Это большое дело было, однопартийная система.

Отмобилизовано у нас все было хорошо. Приказ заводам демонтироваться и ехать на восток был четко выполнен. А сейчас попробуй-ка, отправь его куда, он — частник! Не поедет, и все. А колхозная система? У нас 5 тракторов колесных с шипами в войну обслуживали весь сельсовет. Девчонки на них сутками работали. А сейчас кто будет пахать? Из-за границы хлеба привезут? Нет. Из общего закрома легче собрать, чем по амбарам лазить. Я так считаю. И непонятно было — как изменить, сдаться в плен. Сейчас говорят, что у нас бывших в плену преследовали. А в других странах как?

Мне пленный итальянец рассказывал, что если узнают, что солдат сдался в плен, то немедленно к его дому приставят полицейского и семья объявляется вне закона. Можешь прийти туда и взять, что хочешь. Там очень строго было, и в Германии тоже. Как же не проверять попавших в плен? Сколько к нам под видом пленных просачивалось диверсантов?

У нас в батальоне был командир роты. Он до войны был капитаном, командиром саперной роты, но когда немцы пришли, он сдался в плен и служил им. Строил оборону, дороги, издевался, убивал. Когда наши войска пошли в наступление, он притворился военнопленным, документы подыскал. Наши пришли, а он остался в деревне как примак.

После проверки его разжаловали до младшего лейтенанта и послали на фронт. На фронте он воевал хорошо, орденами был награжден и дослужился снова до капитана. Вернулись на Родину, он был в 31-м батальоне командиром 2-й роты. 1-й ротой командовал капитан Андреев, а 3-й я командовал. Выходим на полевые занятия, а у него ротой командует командир первого взвода.

— Где командир? — спрашиваем.

— Нету, забрали.

А как? К нему приехала жена, а для того, чтобы это сделать, надо было оформить специальный пропуск, потому что там была пограничная зона. Он послал запрос, стали проверять, и его темные дела раскопали. Рядовой такой же затесался. Отслужил, демобилизовался. Работал шофером в Краснодаре в «душегубке» у немцев. Там жила одна женщина, которой удалось спастись из этой «душегубки». Ее оттуда достали полуживую, она лежала на полу и еще дышала. После войны она его узнала — все, арестовали.

Еще знал одного немца-фольксдойче, Стефана. Тоже был капитаном, началась война, он сдался в плен. Его немцы приняли и послали в Африку воевать в армию Роммеля. Там был ранен, приехал в Германию, а немцы отступают. Он затесался среди наших военнопленных и сдался. Разоблачили, СМЕРШ здорово работал. Сдача в плен — это преступление по закону. Это был суровый закон, но он был. Конечно, в плен можно по-разному попасть, без сознания и раненым.

— Как развлекались, отдыхали на войне?

— После войны мы хорошо отдыхали, встречались с американцами. Дней 10 мы с ними дружили, в городе Рожмиталь, километров 100 от Праги. Друг к другу в гости ходили. На фронте иногда артисты приезжали, на формировании, на отдыхе — когда стояли. Хорошие артисты, прямо в окопах пели. Песни пели замечательные, фронтовые: «Синий платочек», «В далекий край товарищ улетает», «Темная ночь», строевые песни — всякие. Кино на фронте я ни разу не смотрел. В Монголии каждую ночь в степи крутили кино. Борта у киноустановки открывают, из простыней делают экран, а зрительный зал — хоть тысячу человек можно посадить, за сотню километров никого нет. У меня два солдата в кино пошли напрямик и прошли мимо палаток, их потом два дня искали. Никаких ориентиров нет. В госпиталях кино было, конечно.

— Как вы сейчас относитесь к той войне?

— Война была вынужденная. Для меня она была справедливая. Я не жалею, что на ней был, потому что иначе неудобно бы себя сейчас чувствовал. Много пакостей, несправедливого говорят, что гнали нас, как стадо. Тяжелая для нас война была, и без суровых мер нельзя было. Ехал я не так давно в вагоне в Москву с майором милиции. Он рассказывал, как в Чечне воевал. Дежурили на блокпосту, и их взяли в плен. Я стал спрашивать, как же они попали в плен.

— Оружие было?

— Было. Автоматы и пулеметы.

— Сколько вас было?

— Пятеро.

— Как же вы могли?

— Так их много было, человек 30 или больше!

— Какого хрена вам оружие дали, вы за блоками сидели, с пулеметом можно и с сотней воевать, огонь вызвать на себя. Псковские десантники вызвали, все погибли, не сдались в плен, а вы что! Выкупили вас, и ты ходишь, гордишься, что в Чечне воевал!

О, как он на меня рассердился! Молчи, вояка, ты еще должен этот выкуп отработать… Видите, какое отношение сейчас к войне? Героизм у нас был массовый, хотя другой раз вынужденный. Вот смотри, был капитан Гастелло, врезался в колонну. Или Талалихин. Какой моральный упадок для немцев — немец летит и думает: а черт его знает, «ивана», как даст в лоб! Какую моральную силу должен иметь летчик! Или подвиг Александра Матросова, может, там и лишнего чего наговорили. А Зоя Космодемьянская? Это надо понимать. Болтают сейчас — а вот она дома поджигала, в которых люди жили, против народа шла. Я был на ее могиле. Она не дома поджигала, а конюшню, в которой немецкие лошади стояли. Кутузов Москву сжег, что, он тоже враг? Я считаю, что Зоя Космодемьянская поступила как настоящий герой, хотя и мало сделать успела.

Говорят, что у нас голод был. А у немцев что, его не было? Я с пленными разговаривал. Они рассказывали, что Гитлер запретил картошку в конце войны чистить перед варкой, потому что при этом питательные вещества теряются. Даже квалифицированным рабочим в день давали две сигареты, такой был паек. В Будапеште мы воевали, так ни воды, ни хлеба не было. Зайдешь в дом, дашь кусочек хлеба, так они рады были ему. И в Будапеште, и в Берлине наши разворачивали полевые кухни — народ был голодный там, кормить надо.

И еще мы победили, потому что мы к пленным так жестоко не относились, у нас не было лагерей смерти. Политика была такая — он сдался в плен, зачем его убивать? Если ты его убьешь, другой уже не сдастся. Как-то Александра Македонского спросили, когда ему уже 20 лет исполнилось: как вы добиваетесь таких успехов? Он ответил в том смысле, что он не угнетает покоренные народы. А у нас что началось — в рабство угоняют мирное население, военнопленных. Народ услышал, что его ждет там, и стал сопротивляться.

Вайцман Моисей Файвелевич

(интервью Григория Койфмана)

— Родился я в 1922 году в городе Вильнюсе, входившем в то время в состав Польши. Мой отец, кожевник по специальности, умер еще до войны, оставив после себя трех сыновей. Мама работала портнихой. Я до 1939 года успел проучиться два года в механическом техникуме.

Вильнюс был большим культурным городом, в котором проживало 80 000 евреев, 60 000 поляков, тысяч двадцать русских белоэмигрантов и всего тысяч десять литовцев, но после раздела Польши Вильнюс был отдан литовцам, и тогда местные литовцы стали нам кричать: «Теперь мы вам покажем!»

По какому-то соглашению, еще до «добровольного присоединения» Литвы в состав СССР, вильнюсский завод «Электрит» был переведен в СССР, в Минск, и рабочим предложили ехать вместе с заводом, каждому обещали дать советское гражданство и жилье. И я, не будучи каким-нибудь идейным комсомольцем, решил взять маму и двух младших братьев и уехать в Минск, где нам выделили на семью небольшую комнатку с кухонькой. Мать работала по специальности, я электриком на заводе, жизнь на новом месте налаживалась, в Витебске у матери жила родная сестра, а через год вся наша вильнюсская родня также стала «частью советского народа». В марте 1941 года меня призвали на срочную службу в Красную Армию, привезли в Борисовский гарнизон и после карантина направили в полковую школу. Все знали, что я «западник» и «польский беженец», акцент меня сразу выдавал, но отношение ко мне со стороны командиров и товарищей-красноармейцев было хорошее.

— 22 июня 1941 года — каким для вас был этот день?

— На 22 июня нам пообещали первое увольнение, мы строили планы, куда пойдем, а ранним утром нас подняли по тревоге. Мы думали, что это очередная учебная тревога, но тут стали бомбить гарнизон, и мы поняли, что началась война. Паники не было. Через какое-то время нам приказали построиться в полном снаряжении и объявили приказ на передислокацию. Подогнали грузовики, и вся полковая школа, 130 красноармейцев, после переклички разместилась по машинам. Нас предупредили: «На машины никого не брать! В разговоры не вступать!» Уже на первом привале только с моей машины сбежали пять человек. По дороге к нам в машину попросилась молодая беременная женщина, мол, добросьте до Смоленска, командир взвода отказал, красноармейцы возмутились… По дороге колонна полковой школы попала под бомбежку, так мы понесли первые потери. Привезли нас в Смоленск и стали сортировать по частям. Меня спросили: «Откуда родом?» — «Из Польши». — «Какую специальность имел до призыва?» — «Работал электриком на заводе». — «Пойдешь в саперы». Я с командой красноармейцев был направлен в 43-й отдельный саперный батальон, расположенный в районе Вязьмы. После короткого курса обучения мы приступили к работе. Батальоном командовал капитан Гаврилов, потом его сменил майор Сечкин.

— Какие задачи выполнял 43-й саперный батальон?

— Мы занимались строительством оборонительных сооружений и установкой минных полей в прифронтовой зоне, и по этой причине мы осенью 1941 года не находились на передовой. Таким образом мы смогли избежать вяземского и смоленского окружений. Три месяца подряд мы устанавливали минные поля в полосе 200–100–75 километров западнее Москвы и, что происходит на фронте, представляли смутно, наш саперный батальон после выполнения очередного задания по минированию отводили на следующий рубеж. О том, что правительство сбежало из Москвы, мы узнали, например, только в конце октября.

Нам сказали, что город разграблен, а потом собрали в одну роту самых надежных и опытных саперов. Нам объявили секретный приказ, не подлежащий разглашению, что мы отправляемся на минирование Москвы и в случае угрозы захвата столицы будем подрывать заминированные объекты… Предупредили, что за разглашение текста приказа — кара по законам военного времени. Но наша отправка в столицу была то ли отменена, то ли отложена, по крайней мере, в начале ноября мы еще находились под Воскресенском.

Кормили нас осенью 41-го как попало, мы голодали, а труд саперов был тяжелый, забирал все физические силы. Две роты батальона занимались постановкой минных полей, а третья рота рыла эскарпы и строила земляные оборонительные сооружения. Поля «засевали» противотанковыми и противопехотными минами, устраивали всевозможные минные ловушки, наносили метки, ставили ограждения. Вся документация по минным полям сдавалась в штаб батальона.

— Вы являетесь участником парада на Красной площади 7 ноября 1941 года. Как вы попали на этот парад?

— В два часа ночи 7 ноября нас подняли по тревоге и приказали почистить сапоги и шинели, привести в порядок обмундирование. Подошли крытые грузовики «ЗИС», нам приказали разместиться в них и объявили, что едем в Москву, но зачем — не сказали. Мы сразу поняли, что нас не везут на минирование, никто не брал никакого саперного и специального инструмента, своих вещмешков, мы не видели, чтобы в «ЗИСы» грузили ящики со взрывчаткой, все это нам приказали оставить на месте дислокации батальона, под Воскресенском. Привезли в центр Москвы, построили в «коробку», и до утра мы стояли на месте.

Шел снег, было довольно холодно. Подходили новые батальонные колонны, лыжники в маскхалатах, мы не понимали, что происходит. И только утром нам объявили, что мы идем на парад. Прошли, как смогли, стараясь держать строй. Видел Сталина и Ворошилова и был в немалой степени потрясен тем, что вижу их наяву… Потом нас опять отвели к машинам, на которых к вечеру мы вернулись на свои позиции.

В январе 1942 года наш 43-й отдельный саперный батальон под новым номером был переброшен под Воронеж. Но батальон, поменяв номер, насчитывал всего человек девяносто, в его составе оставили только опытных минеров.

— Кто занимался подготовкой минеров? За два-три месяца сделать из обычного красноармейца и бывшего пехотинца опытного сапера-подрывника для службы в батальоне специального минирования — задача не из простых.

— Костяк батальона был из кадровых саперов, но, например, наш комбат майор Иосиф Сечкин до войны был гражданским инженером-строителем. Моим взводным был лейтенант Кириленко, а помкомвзвода — Якубовский, оба кадровые, вот они нас и готовили поначалу, а потом уже мы сами разбирались, что к чему. Саперы обычно занимались минированием в паре, моим постоянным напарником был боец по фамилии Фрумер, с ним мы ели с одного котелка. Иногда брали еще Симановича, хотя я к нему относился прохладно за то, что он скрывал свою еврейскую национальность.

Был у нас еще один опытный сапер, заместитель ротного украинец Голобенко, так он в Воронеже к немцам перебежал с картой и выдал расположение минных полей и бункеров. Нам сразу приказали менять минные поля.

— Чем занимался батальон в Воронеже?

— До лета мы работали на передовой, а когда возникла угроза захвата города немцами, то нам поручили минирование мостов и различных объектов, например, минирование авиазавода. Кроме взрывчатки, для усиления мощности взрывного действия мы закладывали авиабомбы и негодные артиллерийские снаряды. Кроме того, мы минировали противопехотными минами наш берег реки и устраивали фугасы-ловушки.

— Сколько саперных частей готовили Воронеж к обороне?

— Я знаю, кто занимался именно минированием в городе, а сколько всего саперных подразделений готовило оборонительные рубежи на подступах — понятия не имею. В городе, кроме нас, также находился саперный батальон войск НКВД и минеры из железнодорожных войск и еще один отдельный батальон, кажется, 37-й. Саперы НКВД, например, занимались минированием железнодорожного моста, но этот мост потом немцы захватили целым. Все работы проводились секретно, мы даже ходили в обычной красноармейской форме, с общевойсковыми петлицами защитного цвета, без саперных эмблем, и ни с кем в разговоры не вступали. Воронеж был красивым старинным русским городом, но уже в августе весь город лежал в развалинах.

— У меня вопрос по крупным мостам в Воронеже. В мемуарной литературе пишут, что немцы стремительным броском захватили подготовленный к взрыву мост Воронежской ГРЭС, но на вторые сутки их выбили с плацдарма за рекой, и они сами подорвали этот мост. А вот по поводу Чернавского моста пишут всякое, мол, подорвали его преждевременно, без приказа, и что из-за паники и из-за несвоевременного подрыва на западном берегу остались обреченные на гибель несколько десятков наших танков, не успевших отойти за реку. И что тех, кто подорвал этот мост, потом отдали под трибунал. Насколько верно такое утверждение?

— Чернавский мост подрывали на моих глазах. Последней по мосту прошла артиллерия, и артиллеристы утверждали, что за их спиной наших уже не осталось. На противоположном берегу появились немцы, мы все это прекрасно видели. И Чернавский мост был взорван по приказу, я сам этот приказ лично слышал. Поймите, в частях специального минирования служили люди со стальными нервами и с отменной выдержкой, другие в саперах не служат, паникеров среди нас быть не могло, и никто без приказа не повернул бы ручку взрывной машинки. Только в случае, если бы немцы прошли бы две трети моста и счет времени пошел бы на секунды, такое могло бы произойти.

— В боях на воронежских плацдармах ваш батальон принимал участие?

— Самое активное. Нас уже оставалось человек сорок. Кажется, 8 июля это было. Немцы ночью переправились через реку, и нас бросили на ликвидацию плацдарма. Там я своего первого немца убил, а двоих мы взяли в плен. И под Чижовкой пришлось повоевать вместе с товарищами, как простому пехотинцу… Всякое было.

— Подрывы при установке минных полей и при разминировании часто случались в батальоне?

— Было, и нередко. При разминировании были самоподрывы по неосторожности. Саперы обычные люди, это только красиво звучит «без права на ошибку», но всем свойственно ошибаться.

Хотите, я расскажу, как первое ранение получил? Зимой, уже когда перешли в наступление, мы зашли в пустой дом, на столе была навалена всякая еда. Кто-то открыл дверцу шкафа, а там растяжка. Саперы, а не заметили! Многих насмерть убило осколками, а мне крупный осколок попал в левую ногу и перебил кость. Пока доставили в санбат, а оттуда в госпиталь, с ногой совсем стало плохо. В госпитале мне говорят: «Началась гангрена, если ногу не ампутируем, ты умрешь!», но я все равно категорически отказался от ампутации. Врачи не стали со мной долго разговаривать, сразу отправили меня санлетучкой в тыл, мол, пусть в дороге помирает, не портит госпиталю статистику. Я оказался в госпитале в Мелекессе, лежал несколько месяцев, но из раненой кости все время наружу шел гной. В результате остеомиелита образовался свищ, несколько раз меня брали в операционную, чистили ногу, но кость продолжала гнить. В один из дней ко мне подошел замполит госпиталя и спросил: «Мы хотим послать тебя на долечивание домой. У тебя где родные есть?» И я ответил: «У меня никого нет…»

На комиссии меня признали негодным к строевой службе. И тут замполит мне говорит: «Тебе все равно некуда податься. Мы тебя отправим в Караганду, в войска НКВД. Будешь охранять угольные шахты. Там тебя кормить будут, и где спать место найдется, у них своя санчасть, будешь в Караганде долечиваться».

А мне было все равно, куда направиться, гол как сокол и «один как перст на целом свете», а что такое войска НКВД, я представлял себе смутно. Поехал в Караганду, и как увидел, куда я попал, — в глазах темно стало. В комендатуре мне сказали: «Пойдешь в ВОХРу, товарищ старший сержант. Конвоировать с твоей ногой, конечно, не сможешь, но на воротах посидишь». Мне дали место в солдатской казарме.

— Как отнеслись к раненому фронтовику в охранной части НКВД?

— Нормально отнеслись — прибыл из госпиталя, на гимнастерке медаль «За отвагу». В штабе только спросили, знаю ли я что-либо о судьбе своих родных, и предупредили, что категорически запрещено вступать с зэками в какие-либо разговоры. Но такие, как я, не были там в диковинку, к тому моменту многих покалеченных фронтовиков, ограниченно годных, после госпиталей посылали на охрану лагерей и оборонных предприятий, чтобы не списывать их из армии «по чистой». Дисциплина в этой части хромала на обе ноги, в казарме процветало повальное пьянство и сплошное воровство, но я ни во что не вмешивался, сидел на воротах и отдыхал после передовой. Кстати, зэков на шахтах кормили почти как вохровцев, голода не было.

— Долго вы прослужили в Караганде?

— Чуть больше двух месяцев. Потом меня вдруг вызвали к замполиту, который спросил: «Ты в Вильно родился?» — «Так точно». — «Как уроженец Литвы, поедешь в Балахну, в Литовскую национальную дивизию, у нас распоряжение — всех „литовцев“ после госпиталей отправлять только к ним!» — «Вильно всегда был польским городом. Да и не хочу я туда ехать, и литовского языка я не знаю. Отправляйте в любую стрелковую часть». — «Не поедешь в Литовскую дивизию — пойдешь под трибунал!» Мне выдали продовольственный аттестат на дорогу, поменяли обмундирование на новое, и я получил документ, в котором было написано: «Старший сержант Вайцман направляется на место службы в воинскую часть номер такой-то, город Балахна». Добирался я туда почти целый месяц. В Новосибирске, на вокзале, ночью лег спать на полу, снял сапоги и положил рядом, так сапоги украли. Пошел босым на местную толкучку, снял с себя гимнастерку, продал ее кому-то и на вырученные деньги купил себе какие-то тапки. Когда прибыл во 2-й запасной батальон в Балахну, каптерщики стали требовать, чтобы я сдал новое обмундирование и сапоги, а у меня их уже не было. Неделю продержали в карантине, потом отправили в саперный взвод, проходить курс подготовки. Вел занятия какой-то офицер, бывший гражданский инженер. На второй день черт меня дернул показать, что я все в минном деле знаю, инструктор стал возмущаться, мол, что я тут вообще делаю, и меня сразу же отправили в маршевую роту. Через пару дней маршевиков погрузили в вагоны и оказались мы под Невелем, где в это время вела боевые действия 16-я стрелковая Литовская дивизия.

Меня зачислили в 93-й отдельный саперный батальон дивизии, в котором я провоевал до лета1944 года, пока не получил тяжелое ранение и не стал инвалидом.

— Какие задачи выполнял батальон? Каким был его численный состав?

— Батальон имел всего человек сто личного состава, командовал им литовец, майор Стрельчюнас, а замполитом был «старый коммунист», русский из Литвы. Батальон делился на две роты. Большинство саперов были русские ребята, евреев и «русских литовцев» было немного. Коренных литовцев было всего несколько человек, а в моем взводе их не было вообще. Одним из литовцев в батальоне был старшина, брат одного из руководителей Коммунистической партии Литвы. Он безбожно воровал наш пайковый спирт и продукты из солдатского котла, а как напьется, начинал орать: «Жиды! Ненавижу!» Пристрелить его нам было не с руки, так как на передовой он с нами рядом не ползал, так мы пошли к замполиту, потребовали, чтоб он принял меры, но все было бесполезно, никто не хотел связываться.

Я был назначен командиром отделения, в котором было всего пять человек. Батальон собирался вместе, только когда нашу дивизию отводили с передовой на отдых в тыл, а так все подразделения были приданы стрелковым полкам, и наш взвод, например, все время был задействован на участке 249-го стрелкового полка подполковника Лысенко.

— С дивизионной или полковой разведкой приходилось работать?

— Постоянно. Мне запомнился один эпизод в районе Городка. Разведка пошла за «языком», мы сделали им проход между двух озер в минном поле трофейных шпрингмин. Три разведчика ушли вперед и не вернулись, и стрельбы особой не было слышно. Уже рассветало, а разведчики не возвращаются. Приказа на отход мы не получали. По неписаному закону саперы должны оставаться на «нейтралке» до самого возвращения разведгруппы и, если поиск прошел «без шума», закрыть минами проход в поле и только после этого отползать к своим траншеям. Мы зарылись в снег на берегу озера и пролежали весь день, до наступления темноты. А мороз в этот день был градусов 20, у нас с собой не было ни крошки хлеба, ни грамма спирта, на задание мы пошли только в ватниках, прикрытых белыми маскхалатами. Вечером я послал одного сапера назад, он вернулся, передал нам приказ возвращаться. Мы поставили мины по прежним местам и поползли назад. В передовой траншее нам дали выпить, принесли горячую кашу, и тут один из офицеров, литовец, говорит другому: «Только наши литовцы могут такое выдержать!» Я не стал его поправлять, что со мной были только три еврея, пусть думает, что мы литовцы. Про невернувшуюся разведгруппу потом сказали, что они просто к немцам сами ушли, преднамеренный переход к врагу. Но так ли это?

— Отделение саперов находится на нейтральной полосе, занимается минированием и разминированием переднего края. К чему надо было быть всегда готовым?

— Немецкие минеры были очень изобретательными специалистами. Все время нас ждали новые сюрпризы. Нарываешься на связку противотанковых мин, а рядом присоединена шпрингмина.

Очень часто немцы минировали трупы, а в населенных пунктах вообще пиши пропало, все вокруг заминировано, начиная с дверных ручек и заканчивая солдатскими ранцами и брошенным на землю оружием. Например, наши захватывают село, видят оставленный склад — стоят штабеля ящиков с консервами или со шнапсом. И сколько ты солдату ни объясняй, что опасно что-либо трогать и надо подождать саперов, он, в горячке боя, обязательно схватит такой ящик, а штабель на «растяжке». Следует взрыв, и он, и все, кто рядом с ним, мгновенно отправляются к праотцам.

Или такой случай: врываются в большой штабной блиндаж, а на столе лежит карта, помеченная всякими значками. Короче, за такую карту можно сразу дырку для ордена на гимнастерке делать. У нас один ротный потянул за такую карту, и сразу весь блиндаж на воздух взлетел. Случайно остался в живых один боец, израненный и контуженный, который рассказал, как все было.

Поэтому приходилось быть все время начеку, требовалась максимальная концентрация внимания. Но все равно у саперов потери были немалыми на самоподрывах по неосторожности. Любая мина, которая по нашему опыту или предчувствию была поставлена на неизвлекаемость, обезвреживалась подрывом, старались не экспериментировать и не возиться. Просто подрывали. Но подобное было невозможно, когда ты делаешь проход для разведки или работаешь на «нейтралке» перед готовящейся атакой. Если что-то рванет, то немцы сразу всполошатся, фактор внезапности исчезнет и по вине неосторожного или неопытного сапера погибнут многие наши бойцы. Это мы понимали. Поэтому старались работать очень осторожно и грамотно, опыт был. Но даже мне, начинавшему свой путь минера-подрывника под Смоленском и Москвой в 1941 году и имевшему, дай бог каждому, боевой опыт, не все казалось простым. Попадались такие минные ловушки, что потом как вспомнишь, так оторопь брала: как не подорвался?

И следующий фактор, который обязательно присутствовал в нашей работе на нейтральной полосе — надо было быть очень внимательным, чтобы не попасть в руки немецкой разведки. Сапер в кромешной темноте делает проход, периодически в небо взлетают осветительные ракеты, стреляют немецкие пулеметчики из дежурных расчетов, одним словом, обычная картина на ночной передовой. Все внимание сосредоточено на минной опасности, а немцы тут как тут, сапер, считай, что сам к ним приполз… Если заметили — или перебьют из пулеметов, или постараются взять как «языка». Такое бывало. Немцы нас как-то обнаружили и пытались пулеметным огнем отсечь и взять в плен, но мы отбились и прорвались к своим.

Один раз ночью мы впятером ставили противотанковые мины на танкоопасном направлении и вдруг замечаем, что совсем рядом с нами пятеро немцев занимаются тем же делом. Завязалась перестрелка, но нам повезло больше, мы их перебили. Такая стычка для саперов на «нейтралке» — довольно типичный эпизод войны…

— Саперов отмечали наградами за участие в проведении разведпоисков?

— Мне трудно ответить точно. Мы не знали, за что нас представляют: за подготовку разведпоиска или за количество снятых мин. В Литовской дивизии еще до ранения я получил орден Отечественной войны, но мне не сказали, за какой конкретно эпизод я отмечен этим орденом.

— На каком языке общались в саперном батальоне?

— Все говорили по-русски, и все команды и приказы отдавались только на русском языке. Мы, евреи, уроженцы Виленского края, литовским языком владели слабо, считались «поляками», но мне хватило знания литовского языка, чтобы понять, когда один сержант-литовец сказал своему товарищу, показывая на нас кивком головы: «Смотри, сколько жидов еще живых осталось. Жаль, что немцы их всех недорезали…»

— Когда вас ранило во второй раз?

— Перед самым летним наступлением. Мы делали проходы в минных полях, нас обнаружили, начался артиллерийский обстрел, рядом разорвался снаряд, и меня накрыла темнота. Очнулся я уже в госпитале. Смотрю, а у меня правая нога отрезана по колено. Ампутировали, пока я лежал без сознания. Кроме этого, я получил множественные осколочные ранения, включая пару осколков в живот, и потерял слух… Санитарным поездом меня отправили в глубокий тыл, в Самарканд. В конце осени сорок четвертого года я потребовал выписать меня из госпиталя, протез я уже получил, раны зарубцевались, слух понемногу вернулся, и я уже смирился со своей судьбой инвалида, так зачем мне еще было оставаться в госпитале?

Как раз один из работников госпиталя, пожилой литовский еврей, получил разрешение на реэвакуцию на родину, и мне дали его в сопровождающие. Целый месяц на поездах мы добирались до Минска, а оттуда на попутных машинах до Вильнюса.

— Каким было для вас возвращение в родной город?

— С вокзала я сразу явился в комендатуру, и там первым делом мне сказали: «Ты постарайся побыстрее поменять военную форму на гражданскую одежду и не носи в открытую свои ордена-медали. У нас солдат и так каждый день убивают». До последнего момента я надеялся, что кто-то из моих родных еще жив, но напрасно. Моя мать и младший брат погибли в гетто, выжил только средний брат, Израиль, сумевший в первые дни войны выбраться из Минска на восток. С ним мы случайно во время боя встретились в Литовской дивизии, он воевал пехотинцем в 249-м стрелковом полку 16-й стрелковой дивизии.

Вся моя вильнюсская родня — свыше 80 человек — была поголовно истреблена немцами и литовскими полицаями-карателями. Я пошел к дому своего деда, на улицу Панская, дом № 5. Мой дед был кузнецом, имел большую кузницу, а в помощниках держал местного литовца, который до тридцать девятого года выдавал себя за поляка. Я еще не дошел до этого дома, как меня заметила бывшая соседка-полячка и рассказала, что в первый же день, как только немцы зашли в Вильнюс, этот литовец привел в дом к деду немцев. Немцы тут же увели деда на расстрел, а сам помощник занял со своей семьей дедовский дом. Соседка предупредила: «Не ходи туда один. Он с бандитами связан и сам бандюга отъявленный. Тебя сразу убьют, что ты сможешь сделать в одиночку, на костылях?» У меня с собой не было никакого оружия, я пришел в комендатуру и попросил дать мне одного вооруженного бойца в помощь. Приходим в дом деда, открывает дверь молодая полячка и говорит, что хозяин еще вчера куда-то ушел и не вернулся. Сбежал в лес, одним словом. А на следующий день и эта полячка, оказавшаяся дочерью бывшего дедовского помощника, тоже сбежала из города. Но я так и не остался в дедовской квартире, в ней все напоминало о моих погибших родных, и постоянно находиться в этой атмосфере горя и потери было выше моих сил.

Я отдал ключи от квартиры в жилуправление и попросил другое жилье. Меня поместили в общежитие для инвалидов войны. Ночью мы не выходили на улицы: обстановка была неспокойной, тут и там в городе возникали перестрелки с поляками из Армии Крайовой и литовскими партизанами. Но жить как-то было надо…

Еще в Самарканде я окончил курсы бухгалтеров, созданные для инвалидов войны, и в вильнюсском горисполкоме мне, как бывшему фронтовику, дали направление на работу в местный промкомбинат, где до середины пятидесятых годов я проработал начальником отдела кадров. В 1954 году, когда началась репатриация бывших польских граждан из СССР, я уехал в Польшу, а еще через три года эмигрировал в Израиль.

Жалин Петр Кондратьевич

(интервью Юрия Трифонова)

— Я родился 14 сентября 1926 года в деревне Лисова Буда Жуковского сельсовета Монастырщинского района Смоленской области. Родители мои были крестьянами-бедняками, в семье было девять детей. Отец был участником Русско-японской войны 1904–1905 годов, был там ранен и стал инвалидом. В колхозе он работал плотником, мама была простой колхозницей и воспитывала детей, она и лен полола, и выбирала, и жала, раньше все это делали серпами. В школу я пошел в 1934 году, закончил 7 классов до войны. Когда началась война, чувства были сложные. У нас радио не было, а 22 июня как раз воскресенье, мы были на рыбалке. Наши деревенские ездили в город на базар, приезжают и говорят: «Война!» Плач, шум, крик, начали всех забирать в армию. Двое моих старших братьев сразу попали на фронт. Василий, 1920 года рождения, погиб под Москвой, он еще до войны пошел в армию, должен был осенью демобилизоваться, а тут война началась. Среднего брата Павла, 1923 года рождения, сразу мобилизовали, он был ранен на фронте и после войны вернулся без пальцев.

После начала войны мы в деревне сразу увидели, как немецкие самолеты летали и бомбили Смоленск, причем мотались над городом, как по своей территории. У нас был большой аэродром возле города Починок, фашисты на него сильно налетали, хорошо помню. Помню, как наши с земли самолеты прожекторами искали, потому что немцы ночью налетали. И когда их сбивали, было видно, как немец ночью летит и горит. Мы, мальчишки, с восторгом смотрели за этим. Я очень хотел на фронт, но почти сразу мимо нашей деревни начали отступать советские солдаты, утомленные, подавленные, ведь кому охота отступать? Но что поделать, противник тогда сильно жал, приходилось. Что уж говорить, немец тогда везде господствовал, и листовки они много бросали на русском и белорусском языках, мы же были рядом с Белоруссией. В листовках были даже такие строки: «Девочки и дамочки — не копайте ямочки, а то наши таночки зароют ваши ямочки». Ведь мы, молодежь, копали траншеи, а как же. Мобилизовали нас местные власти, и военные из райвоенкомата заставляли всех жителей копать. Мы вели линии окопов и траншей от райцентра, от Смоленска мы находились в 50 километрах. Но основные бои велись в районе Смоленска, там немцы наступали, но наши немного задержали их.

К нам в деревню немцы особо не пошли, не было необходимости, они на Смоленск наступали. Потом, когда мы уже в тылу находились, они заезжали на мотоциклах, ловили окруженцев, которые оставались у нас, — куда им было деваться, ведь кушать же надо. Во время оккупации мы были в стороне от немецких гарнизонов, у нас в деревне части не стояли, но регулярно немцы заезжали, трепали хозяйство, особенно любили брать яички и курей-гусей. Вообще еду забирали подчистую. Старостой избрали кого-то из колхоза, но в округе всем заправлял староста Александров Афанас из Кулачовки, он сильно с немцами сотрудничал, его за это позже партизаны расстреляли. В полицаи у нас пошел Титов, но он ничего плохого не делал, только хорошее, после освобождения он попал в штрафной батальон, остался живой, его ранили там, в итоге он до Германии дошел. Он в оккупации никому ничего плохого не делал. Также немцы любили нас мобилизовывать на работы — снег расчищать. Они жили в домах, а мы расчищали к домам дорожки. Хочешь не хочешь — с нами не церемонились, в случае чего сразу под задницу коленом или прикладом, и пошел на работу.

Освободили нас в сентябре 1943 года. Сначала была тишина, а потом поблизости резко артиллерийские снаряды стали рваться, но в деревне ни наших, ни немцев не было. Потом появились немцы, они хотели в деревню зайти, но у нас скрывался один беглый военнопленный, он где-то достал автомат и из своего дома немцев в деревню не пустил, открыл огонь. Немцы на краю деревни остановились и внутрь не сунулись. Потом часа через полтора появились наши солдаты. Такая радость была — свои, кровные пришли! Сразу восстановили советские органы власти, колхоз и военкомат заработали. Мы начали пахать на коровах и лопатами копать землю, трудно было, но все равно урожай обеспечивали. В апреле 1944 года меня призвали в армию по повестке, но я и сам очень хотел на фронт. Со мной был товарищ, одногодок Жалин Александр Афанасьевич, однофамилец, но не родственник, его потом тяжело ранило в обе ноги. Нас поначалу чуть не разъединили, меня хотели в один полк отправить, а его в другой, тогда я сказал, что он мне двоюродный брат. Был приказ родственников не разъединять, и так мы с ним и служили вместе до его ранения. Никакой медкомиссии мы не проходили, забрали сразу, и мы пешком направились в Дорогобужский запасной саперный полк в Смоленской области. Там мы пробыли два месяца, нас обучали саперному делу. Форму сразу выдали, мне попалась шинель английская, а вот брюки, гимнастерку, пилотку и ботинки дали наши. Я ботинки не взял, потому что у меня были хорошие, почти новые немецкие сапоги. Дело в том, что немцы привозили в деревню и меняли на продукты свою одежду и обувь. Отец тогда сапоги на яйца выменял, а то мне уже нечего надевать было. Обмундирование немцы тоже привозили, наши люди брали, надо же было надевать что-то. Английская шинель была новенькая, а вот форму мне дали с одного нашего солдата, который на фронт не пошел и стал пополнение обучать, а меня в его ношеное обмундирование одели. Кстати, под конец обучения и шинель мою английскую этому солдату отдали, а мне выдали нашу.

Во время обучения нам давали в первую очередь практику саперного дела, мы изучали тол, какой вес для какого взрыва нужен, учились использовать бикфордов шнур, а также специальный детонирующий шнур для подрыва мостов и других сооружений. На практике показывали, как мины разминировать, особенно немецкие. Изучили винтовку, как разбирать и чистить, а вот автомат нам даже не показывали, мы уже на фронте обучились, как с ним обращаться. По завершении обучения никаких экзаменов не было, сразу сформировали и направили на фронт, я попал в 51-й саперный батальон под командованием майора Орешкина, во взвод старшего лейтенанта Федотова. Батальон был корпусного подчинения, входил в 11-й стрелковый корпус. Встретили нас, сразу разбили по группам, командир представился нам и познакомился с каждым. Дней пять мы формировались, а потом пешком отправились на фронт.

Первый мой бой произошел на реке Западная Двина. Рано утром мы форсировали реку, тогда людей много погибло. Была артподготовка, а потом на плотах и лодках, на любых подручных средствах переправлялись. Быстро прорвали оборону и с боями прошли Литву, часть Польши. Мы, саперы, разминировали минные поля, дороги, мосты, проделывали проходы в заграждениях, обозначали их и охраняли до наступления, сопровождали пехоту через эти проходы. Из-под Шауляя, до которого мы дошли, нас перебросили в Латвию, где была крупная вражеская группировка. Ее хотели разрезать на две части и уничтожить, мы там полтора месяца наступали, но без успехов. Погода была сырая, окоп выроешь на метр, и на полметра в нем стоит вода. Я даже вылезал на бруствер, чтобы убило, потому что невыносимо было в окопе сидеть. Немецкая группировка была сильная, но наши на 200 км прошли вперед, немцы остались глубоко в нашем тылу, так что эту группировку не спешили уничтожать, она осталась блокированная.

Нас перебросили на 3-й Белорусский фронт к Черняховскому в Восточную Пруссию. Мы попали под Тильзит, наши войска уже форсировали Неман, мы следом за ними и пошли на Кенигсберг. Мы не участвовали в городских боях, наша часть наступала чуть левее от города, он оставался от нас по правую руку. Мы видели огромные доты, охранявшие Кенигсберг, но вот взрывать их не приходилось. Нам тогда сильно помогали минометчики, крепко нас прикрывали и ротные, и батальонные, и полковые минометы. Наша артиллерия к тому моменту была очень сильная, и очень много в этой операции сделала авиация. Особенно отличились «ильюшины», они летали звено за звеном на немецкие позиции. Эти штурмовики немцы называли «черной смертью», и они действительно очень многое сделали для нас, прямо по вражеским траншеям лазили.

Немцы под Кенигсбергом упорно сражались, это был их последний оплот. Но все равно мы прорвались, только правее нас коса, уходящая в море, осталась, мы на нее не стали наступать, не было смысла людей в наступлении гробить. Немцы, остававшиеся на косе, только в День Победы выбросили белый флаг и капитулировали. В этот день к нам в час ночи пришел то ли командир батальона, то ли дежурный по части и говорит: «Хлопцы, война закончилась!» О-о-о, что там началось, сколько стрельбы было, сколько радости! Днем майор Орешкин накрыл стол, целый день праздновали, вот только оружие у нас отобрали, чтобы никто по пьянке не натворил дел. Но все прошло благополучно. Патронов выстрелили много, думаю, все, у кого сколько было, выпустили в воздух. За такое дело нас не ругали, некому было, потому что на передовую начальник по тылу не приходил, это человек от нас далекий. В батальоне главное начальство командиры рот и батальона, а они вместе с нами веселились.

— Партизаны в деревню в период оккупации не приходили?

— Заходили, конечно, целыми отрядами. Один раз большая группа пришла, человек 300 — там немцы куда-то передвигались, и эти партизаны проходили через нашу деревню, недалеко бой давали немцам. У нас вообще партизан в округе было много, вся Смоленская область партизанами наводнена была, как и Белоруссия.

— Мирных жителей немцы не расстреливали?

— У нас такого не было, а вот в соседней деревне расстреливали и вешали в основном за помощь партизанам, если кого подозревали.

— Как бы вы оценили преподавателей в запасном полку?

— Там были хорошие преподаватели, хотя все в основном на фронте и не были, только учили и отправляли пополнения. Был у нас, однако, старшина Бурлаков, человек очень гадкий, не дай бог. Кормили плохо, а мы поехали как-то на машине в Вязьму за продуктами. Возвращаемся, кушать охота, так я в мешке пробил дырку и крупы набрал в сумочку. В части стали кашу варить, а тут построение, Бурлаков нас заприметил. Так он меня заставил два раза перед строем по-пластунски ползти и двум солдатам велел перед строем меня протянуть туда и обратно. Сам он нигде не был, гад, всю войну в тылу отсиживался, такой шкуродер был. Курсанты в большинстве своем 1926 года были, не связывались с ним. Мало кто был из госпиталей, раньше служил в пехоте, а теперь в саперы попал.

— Плохо кормили в учебке?

— Очень плохо. Мы даже рвали щавель, чтобы хоть как-то поесть, хлеба давали 600 граммов, очень сырого, его сразу съедали. Когда попали в действующую армию, тогда откормились.

— Не было ли несчастных случаев при разминировании на учебе?

— Пока я учился, все было в порядке. Очень строго к этому относились, офицеры вообще занятия очень строго вели. Дисциплина была сильная, каждый боялся что-то не так сделать. Тогда особо не церемонились, за любой проступок на фронте могли сразу расстрелять. Кстати, когда мы в Литве наступали, два молодых парня изнасиловали литовку. Их перед строем расстреляли, чтобы все остальные видели. А они на фронте с 1941-го были! У нас в войсках вообще женщин не трогали, но бывали и такие случаи, ведь люди все разные служили. Но меня тогда поразило другое — она-то осталась жива! А они прошли больше чем по полвойны, и их расстреляли, запугали сильно людей. Я до сих пор не согласен, пусть бы они искупили вину кровью, но зачем же было жизни лишать?!

— Как осуществлялось сопровождение саперами пехоты в наступлении?

— Самое опасное для сапера — это подрыв дотов, но нам не довелось их уничтожать, на нашем участке доты как-то ни разу не попались, хотя нас и учили их уничтожению. Мы же на своем участке наиболее часто мины разминировали. Тут быстро ничего не получалось, работа опасная, особенно при разминировании противопехотных прыгающих мин. У них усики были с натянутой проволокой, ее зацепишь, мина сразу подпрыгивает и срабатывает в воздухе. Нужно было ложиться сразу, как только услышишь стук, а иначе она подлетает на метр-полтора и всех стоящих поражает.

Но самыми опасными были наши противопехотные мины, потому что у них были деревянные корпуса, что у противотанковых, что и у противопехотных. Миноискатель такие мины не берет, надо только щупом искать, так что наши саперы часто на своих же минах подрывались. Ты щупом землю прощупываешь, а мина маленькая, если только промазал, то обязательно сам на нее залезешь и взорвешься. У немцев все мины были железные, но зато, когда идешь по полю, особенно если трава высокая, очень легко не заметить проволоку и зацепить. Миноискатели нам давали, но мы их использовали редко, обычно действовали щупом.

Вот противотанковые мины было легко искать, они большие. У нас проблемы начались, как появились немецкие неизвлекаемые мины, там было три взрывателя: верхний, боковой и нижний. Ты вроде два верхних обезвредил, мину поднимаешь, а взрыв происходит из-за донного, сапера разносит в клочья. Но мы быстро придумали, как с ними бороться: делали специальные кошки, веревку с крючком бросаешь, цепляешь проволоку, сам в укрытие в 15 метрах, стаскиваешь кошку, взрыв, мина обезврежена. А так в первое время у нас человек 6–7 подорвалось на таких минах.

— Большие потери были среди саперов?

— Нас тогда в пополнении пришло 200 с лишним человек, а когда закончилась война, то в батальоне из нашего пополнения осталось 5 или 6 человек, остальные были ранены или убиты. Правда, больше всего было потерь не от мин, а от стрелкового огня противника.

— Как-то немцы ночью пытались предотвращать разминирование?

— Мы выходили на разминирование в маскхалатах. Немец все время ракеты пускал, если обнаружит нас, то мы сразу замираем, никакого движения, пока он не успокоится. Но бывало и такое, что поубивают и покалечат людей. А в другой раз разминируем все, флажки поставим, и ни одного выстрела. Но самым сложным было не разминирование, а потом поставленные флажки охранять, тут надо внимательным быть. Говорят, что завтра по сигналу ракетой атака, а до этого времени ты должен охранять флажки и глаза не сомкнуть. Обычно мы ждали утра, сначала начиналась артподготовка на 10–15 минут или больше, смотря какое перед нами укрепление, потом ракета, мы сразу поднимались и шли вперед, пехота с нами. Как провели пехоту через все минные заграждения, то мы дальше не идем, а остаемся и миноискателем ищем мины, ведь за пехотой танки пойдут или машины снабжения.

— Что входило в ваше снаряжение?

— В рюкзаке хранили патроны для карабина, около сотни, потом для автомата ППШ, кроме того, щуп и миноискатель. Также с собой брали гранаты РГД, а вот Ф-1 не брали, такого у нас не было. Трофейными немецкими гранатами не пользовались. Немецкие гранаты были менее эффективны, у наших была более высокая поражающая сила. Потом, у вражеских гранат очень длинный запал был, поэтому если ты расторопный, то можно было успеть обратно им гранату кинуть. Я лично гранаты немцам назад не бросал, но в соседнем взводе один сапер рассказывал, что немцы к нему подобрались и стали забрасывать гранатами, а он их быстро перехватывал и назад немцам бросал.

— В качестве танкового десанта вас не использовали?

— Было и такое, на танках в атаку ходили, вместе с пехотой. Нас, саперов, разбивали на группы по 5–6 человек или по трое. Причем, когда нас придавали стрелковому взводу, все равно нами командовал наш командир взвода или наш командир роты. Ему там могло начальство задание давать от пехотного командира, но нами в бою сапер распоряжался. Поэтому нас берегли, на штурмовку траншей не бросали. Кстати, когда под Шауляем мы наступали, то на танках сидели, после того как танки прорвались, немец стал кинжальным огнем отсекать пехоту. Со мной был старослужащий Старовойтов, он с 41-го года на фронте был. Смотрю, снаряд разорвался, он упал и меня за шинель тянет, говорит: «Давай быстрей в воронку!» Мы туда залезли, танки наши прошли, стрельба еще идет. Остались бы на танке, нас немцы точно поубивали бы. Там тоже практика важна на фронте. Старовойтов был ранен два раза, но выжил. Был еще такой Соколов в батальоне, с 41-го воевал, тоже был два раза ранен, но остался живой. Ему бабушка дала иконку заговоренную, он с ней не расставался.

— Как немцы вели наступление?

— Так же, как и мы, — цепью. Сначала идут танки, как и у нас, но у них пехота всегда была больше прижата к танкам, укрывалась от пуль и осколков. Мы эту немецкую тактику не перенимали, у нас самих, особенно к концу войны, тактика была лучше, чем у немцев.

— Что вы делали с извлеченными вражескими минами?

— Мы их взрывали, снова не использовали. После войны до самой демобилизации я под Ржевом разминировал минные поля, там столько всего было и столько погибших солдат, которые во время войны похорон не дождались. Там строили аэродром, а мин было видимо-невидимо.

— Какое было отношение к партии, Сталину?

— Я к Сталину относился очень хорошо, к партии отлично, сам был комсомольцем. В бой шли за Родину и за Сталина. Был такой лозунг, с ним в атаку поднимались. Для нас Сталин вообще был как что-то самое святое.

— Было ли вам что-то известно о больших потерях Красной Армии в первые годы войны?

— Нет, в оккупации немцы с нами не откровенничали, а в войсках такого не рассказывали. Если о таких вещах говорить, то в армии начнется паника. Хотя потери и к концу войны оставались большие, но ты солдат, в какой части служишь, только потери своей части и видишь, а так нет. По армии или даже дивизии потери никогда не оглашали, видимо, это было запрещено рассказывать.

— Когда вы находились в оккупации, слышали ли какие-то новости с фронта?

— У нас был один беглый военнопленный, жил у нас, старший лейтенант. Он с товарищем ходил в соседнюю деревню, где был какой-то приемник, по которому получали сводки Совинформбюро, приходил назад и рассказывал новости в деревне. И так он к нам до освобождения приходил. Перед самым освобождением полицаи поймали его и сразу без разговоров расстреляли. Второй, его товарищ, был ранен, но ушел, попал к партизанам и остался жив.

— Какое было отношение к старшим офицерам на фронте?

— Черняховский был наш командующий фронтом, я его видел, когда мы наступали в Восточной Пруссии. К нему в частях относились как к отличному офицеру, ведь это был самый молодой командующий фронтом. После него до конца войны нами командовал Василевский, это вообще великий человек, он же был начальником Генштаба Вооруженных сил. У нас командиром корпуса был Родимцев, он воевал в Испании, дважды Герой Советского Союза, хороший мужик. После войны мы стояли на полигоне под Хвастово, куда наши части регулярно ездили на стрельбища. Я был уже командиром отделения, которое охраняло мост. Однажды утром мой солдат меня разбудил и говорит: «Товарищ сержант, лоси плывут». Смотрю, действительно плывут три лося, я взял да и хлопнул одного. Тушу вытащили, отнесли в часть, там ее на кухню забрали. А там, кроме нас, присматривал сторож, он это все видел и доложил, сволочь. Приезжает прокурор, и мне чуть срок не дали за это дело. Понесли подписывать командиру корпуса, он говорит: «Вы что, из-за животного судить! Человек воевал, и его теперь посадить?! Уничтожьте эти документы и больше ко мне с такими писульками не приходите!» А так могли бы мне дать года три за это дело.

— Как складывались взаимоотношения с непосредственными командирами?

— Отлично, командир батальона был очень грамотный командир, как говорится, богом создан для командования, не знаю, до каких чинов он дослужился, но помню, что после войны он пошел в академию. Хороший мужик был. И комвзвода Федотов тоже хороший, вообще я скажу, что на фронте мы все душа душой жили, тут же такое дело — сейчас ты здесь, а через минуту тебя не будет. Зачем собачиться?

— Какое было взаимоотношение с мирным населением в освобожденных странах?

— Прибалтика есть Прибалтика, они себя и плохо не показывали, но искреннего радушия тоже не было видно. А вот в Белоруссии нас встречали прекрасно, выносили все, что у кого было, кормили, кто что мог дать. Душевно встречали. В Восточной Пруссии мирных немцев почти и не было, большинство эвакуировали. Помню, как мы обозы захватывали немецкие, гражданские. Мы наступали, пехоту и нас остановили, а танки прорвались, и они отрезали большой обоз, пошурудили в нем крепко, по трассе перины и пух летели. И понять ребят можно — немцы в оккупации гораздо хуже себя вели, все съестное разыскивали и сразу отбирали все, что есть. Кроме того, даже под конец войны, немцы если кого из наших солдат в плен брали, то очень часто расстреливали.

— Посылали домой посылки из Германии?

— Одну послал, нам разрешили, когда война закончилась. Мы захватили как раз небольшой городишко, а там склады были, но солдат много не возьмет, я послал разную ерунду. А вообще, трофеи мы не собирали, в основном пожрать чего-то. Как-то мы захватили продовольственный склад, там сам не знаешь, что и брать: и консервы, и колбаса, и сыр, чего там только не было. Немцы даже в конце войны этого добра имели много. Мы набрали в вещмешки покушать. Часы у меня были одни — мне Старовойтов подарил, сказал: «На, память тебе». Они были не на камнях, чепуха, быстро остановились, и я их выбросил. А вот мародерствовать по домам никогда не мародерствовали, за это строго наказывали, потому и избегали этого дела.

— Что было самым страшным на фронте?

— Первое время, когда наступали, мне очень не хватало сил, мне было 17 лет. До слез было обидно, что нет сил! Но через 3–4 месяца мы отъелись, а то голодные были, и все пошло как надо. И страх пропал.

— Как мылись, стирались?

— Ну, попадется где речушка, там мылись и стирались, а так, пока соль не разъест гимнастерку, все одну и ту же носишь нестираную. Или другой раз снимали замену с солдата убитого. Вшей было — не дай бог. Недалеко от того места, где Черняховского убили, наша часть остановилась, и мы в дом попали. Растопили печку и по очереди бросали на нее одежду, а то уже совсем невозможно было. Так хоть после печки немножко очистились, прожарили все, вши пропали. Одежда хоть и осталась грязная, но зато прожаренная.

— Что входило в сухой паек?

— В первую очередь консервы американские и сало-шпик. Консервы хорошая вещь, на хлеб намажешь и покушаешь, сытно. Брикеты с консервированным супом не давали, такого не было, да и где мы будем готовить? Когда стоишь на пополнении, кухня готовит, и не нужен сухпаек. Кормили так — другой раз одни сухари и консервы, потому что ничего подвезти нельзя, обстреливают и обстреливают, тогда мы использовали, как он назывался, «дополнительный паек». Но его съедали только тогда, когда уже нет ничего, а так он в вещмешке болтался. А вот масла и печенья не то что саперам, на передовой никому не выдавали. Пехота, как и мы, хлеб и консервы ела, изредка рыбу.

— Как относились к пленным немцам?

— Я лично немцев ненавидел. Но человек уже сдался, что его дергать? Однако всякое бывало: и наши солдаты в плен сдавались, а их расстреливали, и мы самых ярых врагов, бывало, уничтожали.

— Наших убитых как хоронили?

— Я сам никогда не хоронил, была специальная похоронная рота, она из гимнастерок вытаскивала документы, разбирала, кто таков. В основном хоронили в братской могиле по 15–20 человек, а то и больше.

— Женщины были в части?

— Да, была санинструктор. Относились к ней как к женщине, но служебные романы у женщин на войне были только с офицерами, а с солдатами какой там роман? А как санинструктор она была очень внимательная, ранения перевязывала и все прочее.

— Были ли лично вы все время убеждены в неминуемом поражении немцев и в нашей победе?

— Да, я был убежден, что мы победим. Да в то время это уже и видно было, что, где бы мы ни наступали, везде успех был наш. Они сопротивление оказывали, но это было уже не то, что происходило на фронте в 1941–1943 годах.

— Получали ли вы какие-нибудь деньги на руки?

— Какие там деньги, кому они нужны на передовой? Ни на руки не выдавали, ни сберкнижки никакой не было. Вот после войны сразу платить начали.

— Приходилось ли воевать против власовцев?

— Было дело, и в плен брали. Ну что сказать, это тоже люди. Во власовцах тоже разные были люди, некоторые по принуждению пошли, не желали. Вообще большинство не желало. Но мы с ними говорили все равно строго: «Ты же враг нам, ты в своего товарища стрелял. Может, он твой брат, а то и отец!» Расстрелов не было, но одежду мы снимали с них, они же в немецкой форме, обувь меняли часто. А так их отправляли в тыл.

— С особистами не сталкивались?

— Сталкивался, но уже после войны, когда стояли в Калинине. Там нас разместили для постоянной дислокации. И вот в час ночи вызывает меня капитан-особист, говорит:

— Садитесь, закуривайте.

— К сожалению, не курю.

Он побеседовал со мной:

— Были ли в полиции?

— Когда и кто меня в полицию возьмет, если мне было 15 лет? Какой я вояка? Кроме того, я с немцами не дружил.

Для меня на этом разговоре все и закончилось, но из нашей роты двух бойцов 1926 года рождения забрали, они, оказывается, были на самом деле 1922 или 1923 года и служили полицаями. Видимо, перед тем, как вызывать к себе, он связывался с местами, откуда мы были призваны. Меня только один раз вызвали, больше я с капитаном не сталкивался.

— Что вы всегда носили с собой, а от чего старались избавиться?

— Обязательно была лопата всегда с собой и котелок, а то кушать откуда? И противогаз я не бросал, ведь у немцев были химические снаряды, хотя некоторые выбрасывали. Сумка висит, а противогаза нет, так большинство делало.

— Насколько эффективен был немецкий пулеметный огонь?

— Это был самый губительный для нас огонь.

— Какое наше стрелковое оружие вам нравилось или не нравилось?

— Винтовка мне не нравилась, слишком большая, с ней в окопе трудно разворачиваться, она была по длине выше меня. А вот автомат ППШ хороший, и карабин мне нравился, коротенький, с ним удобно развернуться.

— Трудно было окопы копать?

— Смотря какая земля. Бывало, что за целый день только голову да самого себя укроешь. Грунт твердый, щебенка. Ведь когда в оборону становились, там месяцами рыли, прежде чем в полный рост траншеи появлялись. Рыли в первую очередь индивидуальные ячейки, ведь задержка всего час-полтора, потом снова все поднимаются в наступление. А вот когда на сутки или трое, тогда роешь уже окопы в полный рост, если еще дольше стоишь, то уже вырываешь ходы сообщения и соединяешь окопы, получается траншея.

— Самое опасное немецкое оружие?

— Шестиствольный миномет, страшная вещь. Он при стрельбе, как ишак, завывает. Один раз в Восточной Пруссии попали мы под обстрел из такой шестистволки. Старовойтов как только услышал звук, сразу успел перескочить на противоположную сторону дорожной насыпи, я остался прямо на дороге, и меня волной накрыло, сильно контузило, а те, кто остался на той стороне насыпи, 6 человек, погибли.

— Как организовывалось передвижение на марше?

— Всегда пешком, на машине и километра не проехали. Да и где на передовой проедешь на машине, это же такая прекрасная мишень для немцев. Конечно, мозоли были, но кто там обращал внимание на это дело? Санинструктор помажет йодом, наклейку сделает, да и все.

— Как было организовано боепитание?

— Патроны часто кончались, но все время привозили, перебоев не было. В артиллерии перебои были, я видел, что, если бой шел сильный, снаряды кончались. А нам привозил на телеге патроны старшина, всегда четко и вовремя.

— Кто обучал вновь прибывавшее пополнение?

— Никто, раз на фронт попал, ты уже обученный пришел.

— С собой нож не брали?

— У саперов нож все время с собой был, но вот трофейные финки не брали, наш нож был хороший.

— Для разминирования проходов для разведки вас не использовали?

— А как же, было дело. С разведкой ходили и разминировали для них минные поля, охраняли проходы, пока они «языка» не возьмут и не вернутся, тут дело ответственное. Иной раз и поубивают разведчиков, если заметят, фронт есть фронт. Бывало дело, что разведчики тащат «языка», немцы их преследуют, а мы прикрываем, огонь ведем встречный на отсечение.

— Дополнительные к маскхалату средства маскировки не применяли? Листья, ветки?

— Нет, зимой белый маскхалат, а летний также хороший, не нуждался ни в чем.

— Не тренировались перед выходом в разведку вместе с разведчиками?

— Нет, нас перед выходом прикреплял к группам командир взвода. Нам вообще нечасто приходилось таким делом заниматься, только в длительной обороне. Тут же такое дело — сначала наблюдают, где и как укреплено, ищут слабое место, потом наблюдают движение людей, только после идут в разведку за «языком». А мы же под конец войны в основном наступали.

— Были ли у вас как у саперов какие-то послабления или привилегии?

— Нет, ничего не было, да и какие привилегии могли быть?! Вот разведчики сходят на вылазку, после вылазки отдыхают, а у нас даже такого не было.

— Как сложилась ваша послевоенная жизнь?

— После окончания войны мы стояли в Восточной Пруссии в Кирхаузене месяца два, потом нас сформировали и отправили в Калининскую область, где я прослужил до 1950 года, там мы много разминировали. После демобилизовался, сначала уехал в Эстонию, но нечего там было делать, все было разграблено. Сестра моя была замужем за офицером, тоже участником войны, по ранению он остался в Таллине. Она меня пригласила приехать, там я устроился на холодильный завод. Специальности у меня гражданской не было, сначала учился на слесаря, проработал два года. Приоделся, но мне климатические условия совсем не подошли, а родители жили уже в Крыму, вот я и приехал в поселок Зуя, так и остался здесь, работал шофером в торговле. Здесь же и жену встретил, которая работала бухгалтером. Дети родились, два сына и дочка…

Рябушко Владимир Михайлович

(интервью Артема Драбкина)

— Как вы начали войну?

— Я был мальчишка. Для меня все, что происходило, было кошмаром, было непонятным делом. Многое было непонятно: что творится, какая обстановка, где мы. Я был призван в армию на своей родине, в Смоленске, это было 6 июля 1941 года. Когда началась война, сначала призывали 1912 год, потом 1913 годи так дальше. Мой год 1922-й, и нас вместе с 1923 годом призвали в один день, 6 июля. Наверное, человек 80 призвали и пешком направили в сторону города Ельни. В районе этого города на реке Днепр есть Соловьев Перевоз, и вот там уже сидела в окопах дивизия. Немцев не было, но шли непрерывные бомбежки, обстрелы. Все эти три дня, которые мы туда шли, 60 или 70 километров, постоянно звучала команда «Воздух!». По нам летели и крупные, и мелкие бомбы, нас обстреливали пулеметным огнем. Так мы шли три дня и пришли в часть, в нашу дивизию.

— Какая дивизия?

— Кто ее знает? Я ничего не понимал, даже не знал, какая это дивизия была. Потом нас повели в 8-й танковый полк и начали обмундировать как танкистов.

Танкисты отличались от обыкновенной пехотуры цветом гимнастерки — они были стального цвета, как и пилотки. Дали мне ботинки, а обмоток не хватило. Старшина мне говорит: «Ладно, в первом бою достанешь обмотки», — это у меня тоже в памяти осталось. Дали нам оружие: винтовки, подсумки.

— А танки были?

— Да какие танки! Как мы потом поняли, танки эта часть должна была получить только в 1943 году, так что мы все выступали в роли пехотинцев. Наш берег, где мы держали оборону, был высокий. Там мы и расположились. Выкопали окопы, пулеметные ячейки, подальше были расположены артиллерийские позиции. Дивизия заняла полосу обороны, и вот 28 июля был мой первый бой. Рано утром налетели самолеты, отбомбились. Немцы идут лавиной, и все стреляют из автоматов. У некоторых были укреплены пулеметы на колясках — это сплошной огонь. Но наши тоже как дали с нашего берега! Заработали наши пушки, минометы, и эту атаку мы отбили. Такое было воодушевление, радостный подъем: мол, «мы вам покажем!» Немцы отошли. Потом, через 30–40 минут, еще раз налетела авиация, еще раз отбомбила по всему нашему переднему краю, и пошли в атаку танки с пехотой. Завязался серьезный бой; на нашем участке мы отошли во вторые траншеи, метров на 300–400, и там залегли. Бой шел целый день. К вечеру положение восстановилось, мы опять заняли свои позиции. Вот так битва за тот Соловьев Перевоз длилась в течение целого месяца. Битва была серьезная! Потом они нас все-таки выбили, и началось отступление. Шли мы в основном ночами, а днем в кустах маскировались. Немцы нас окружили, раздробили, и мы шли отдельными группами. Мое сознание в то время не осмысливало, что вообще творится. Все лежат, и я лежу, все встают и вперед, и я вперед.

— В атаку ходили?

— Отбивали атаки, чтобы самим уцелеть. Задача наша была не ясна, только идем и идем, и вдруг — впереди нас уже немцы. Вчера еще там немцев не было, значит, пойдем налево. Командиры наши тоже пребывали в растерянности, управления не было. В 1943 году уже была другая война, совсем другая. А это был драп-марш, по-русски говоря! Самый настоящий драп-марш, с колоссальными потерями. Как я сказал, у Соловьева Перевоза продержались мы месяц, а потом немцы как врезали, справа обошли, слева обошли, разрезали нашу систему обороны на клинья. Дальше пошло сплошное отступление, вплоть до Вязьмы. В Вязьме окружили 2 октября пять наших армий.

— Близко немцев видели?

— На расстоянии ближнего боя. Мы драпали от них. У них у всех в основном автоматы были, а у нас винтовки. У нас автоматы были только у разведчиков и в охране, а в линейных частях, в дивизиях — винтовка.

— Убегать приходилось?

— Да. Вспоминать сейчас трудно… Война-то не на один день шла. Перспектива была плохой, сегодня жив — хорошо, а завтра…

Уже в сентябре месяце, помню, нас построили в овраге: «Кто имеет среднее образование — выйти из строя». Тем, кто вышел, в том числе и мне, скомандовали: «Сомкнись, за мной шагом марш». Нас отвезли в Москву. Там посадили нас в поезд и свезли в город Нижний Тагил, на Урал. Еще раз: призвали меня 6 июля и в книжке сделали запись: «С 11 июля по август 1941 года — красноармеец, 8-й танковый полк, Московский военный округ». А потом так написали: «С августа 1941 года по 24 октября — красноармеец 10-го отдельного запасного саперного батальона Уральского военного округа. С 24 октября 1941 года по 28 июня 1942 года — курсант Златоустовского военно-инженерного училища, город Златоуст, Уральский военный округ».

В училище я учился 6 или 8 месяцев. Инженерные части — это саперы. Учили нас саперному делу: минно-взрывное дело, военные мосты, переправы, маскировка войск, водоснабжение войск в полевых условиях. Основное — это минно-взрывное: устройство минных полей и разминирование вражеских минных полей. Наша задача была дать ход танкам. Вторая задача — преодоление препятствий: речушки, овраги. Все мосты немцы, когда отступали, взрывали. В саперном батальоне было 4 штатных роты: три саперных и 4-я инженерно-минная рота, это резерв командира батальона. Он по приказу командира корпуса выбрасывает свой минно-подрывной резерв на машинах или срочно устроить минное поле, или, наоборот, сделать проход, где нужно.

Нас после училища повезли в Москву и там в наркомате флота распределили по флотам. Я попал на Тихоокеанский флот, во Владивосток, на должность командира взвода 44-го отдельного дорожного батальона. Это был Артемовский сектор береговой обороны Тихоокеанского флота. Но когда немцам под Сталинградом дали пороху в 1943 году, начали войска с Дальнего Востока выводить, массу войск! И я поехал в одном из маршевых эшелонов. В пути следования с нашим поездом произошла страшная катастрофа, пол-эшелона сгорело, остатки распределили кого куда.

С марта и по декабрь 1943 года я был командиром учебного взвода 36-й отдельной саперной роты 11-й учебной бригады Приволжского военного округа. Фактически в этот период вся наша бригада строила Степной фронт на Орловско-Курской дуге для будущего маршала Конева. Мы строили минные поля, проволочные заграждения в рамках подготовки к Орловско-Курской битве. Потом начались бои, немцев погнали, и мы начали разминирование немецких и наших минных полей. После этого я, наконец, попал в Уральский добровольческий танковый корпус командиром саперного взвода 131-го отдельного гвардейского саперного батальона 10-го гвардейского Уральского добровольческого корпуса. С этим корпусом я прошел до конца войны, и никуда больше не переводился. Я попал командиром взвода в 1-ю саперную роту и с ним участвовал во всех боях, во всех операциях, которые проводил наш корпус.

— Ваш батальон подчинялся напрямую корпусу?

— Конечно. Саперный батальон — это боевая часть, которая обеспечивала боевые действия корпуса. Без саперного батальона корпус если бы застрял в болоте, то там бы и утонул. В корпусе было 27 боевых частей и соединений: три танковые бригады, одна мотострелковая бригада и отдельные части — противотанковые полки, минометные полки, зенитно-артиллерийский полк, тяжелая гаубичная батарея. Много частей, и все это подчинялось командиру корпуса. Вся артиллерия подчинялась ему через командующего артиллерией. Еще были отдельные батальоны: наш саперный батальон, обязательно батальон связи, который обеспечивал корпус всеми видами связи, включая связь с армией. Корпус входил в состав 4-й гвардейской танковой армии. Если ставится задача наступления на каком-то участке, то для инженерного, саперного обеспечения наступательных действий танковых бригад каждой танковой бригаде придавалась саперная рота.

У нас еще была мотострелковая бригада, но там по штату была своя саперная рота. В каждой танковой бригаде был саперный взвод, который подчинялся командиру бригады. Он занимался в основном рытьем укрытий, блиндажей. А мы — уже обеспечение. «Докладываю: командир 1-й саперной роты прибыл в ваше распоряжение вместе с личным составом роты». — «Сколько человек в роте?» По штату в роте было 120–130 человек, а так обычно 70–80, вот и докладываешь, сколько есть в наличии на сегодняшний день. Бывала рота полного состава, бывало полсостава роты, бывала третья часть роты. «Давай в 1-й танковый батальон взвод, во 2-й танковый батальон взвод и в 3-й танковый батальон тоже взвод». Так все и полагается: три саперных роты — три танковых бригады. В бригаде три танковых батальона; в каждый батальон придавалось по саперному взводу, в каждом батальоне три танковых роты — каждой придавалось по саперному отделению. В отдельных случаях танковой бригаде придавалась саперная рота из состава мотострелковой бригады.

Вот какой была тактика наших действий. Поскольку у нас своих подвижных средств не было, это не современная армия, передвигались мы на танках. На танках сидели саперы и один-два связиста. Вокруг башни и корпуса танка были скобы, и мы привязывались к ним, кто чем мог: кто веревкой, кто кабелем. Нас то в одну, то в другую сторону бросало. Вот танковая рота, к которой мы приданы, пошла, и вдруг передовой танк налетает на мину, взрывается, гусеница слетает. Стоп! Значит, минное поле, немцы заминировали местность. Танки останавливаются, рассредотачиваются вправо, влево, занимают огневые позиции, бьют из танковых пушек. Мы соскакиваем с танка и со своими средствами для обнаружения мин ползем по-пластунски вперед. У нас была своя тактика — шли уступом, так, чтобы, если один подорвался, осколками других не задело. Каждый занимает полосу шириной метров 20. Справа, слева флажки. Обнаруживаем мину, обезвреживаем, ставим флажок.

— Зачем флажок?

— Чтобы определить границы разминированной полосы. У каждого из нас был щуп — длинная тонкая рукоятка, к которой из немецкого винтовочного шомпола делали наконечник и заостряли его как иглу. И вот мы ползем и прощупываем. Мины обычно на 8–10 сантиметров закапывали, если глубоко ее закопаешь, то взрыватель может не сработать. На такой глубине мины легко обнаруживаются, а в снегу еще проще. Прошли полосу, обозначили флажками: справа, слева. Немцы видят, что мы ползем, ищем мины, и из пулеметов, минометов по нам бьют. Кого-то ранит, кого-то убивает… Мы еще проползаем метров 50–100 — мин больше нет, опять дается команда «по машинам!». Дальше уже бой завязывается, танкисты делают свое дело. За ними и артиллеристы подтягиваются.

Если, допустим, мы наткнулись на водное препятствие, где взорван мостик или мост? Т-34 хорошие танки были, но преодолеть такое препятствие не могли. Они поддерживают нас огоньком, а командир корпуса дает команду: такой-то полк идет на форсирование местности. Если нужно, то командир батальона присылает сюда вторую саперную роту. Мы ломаем населенный пункт, который прошли: сараи, дома, заборы. Нужны бревна делать настилы, [де там лес искать? Мы не спрашивали, не церемонились. Использовали все что попало, все подручные средства для победы.

— А жители как?

— Их никого не было. Война — это горе… В этом плане запомнился мне штурм Каменец-Подольского, за эту операцию я был награжден, а потом мне было присвоено звание «Почетный гражданин Каменец-Подольского». Был там так называемый Турецкий мост через реку Смотрич — на самом деле никакой не мост, а целиковая гранитная скала, и вниз до воды перешеек, метров 12 высоты. Скалистое место, кругом одни скалы. В этом месте река загибается, начинает делать загогулину. Что сделали местные жители? Они прорубили в скале штольню, дыру на уровне воды, чтобы пускать в случае необходимости воду напрямую, обезвоживая часть реки… Еще на этом берегу построили гидроэлектростанцию. Была сделана запорная плотина, которая в нужный момент на цепях поднималась, и вода крутила турбины электростанции. Вот такое у них сооружение было до войны. Потом все было порушено и уже не восстанавливалось, поскольку овчинка выделки не стоила.

Каменец-Подольский — старинный городишко, небольшой, но живописный, рядом крепость. В этой крепости были оборонительные сооружения, которые строили много лет тому назад. Чтобы попасть в город, нужно было пройти по месту, которое называется предзамчье. Рядом было село Зинковцы, еще какое-то село и железная дорога.

В ночь на 25 марта 1944 года мы шли в составе 61-й гвардейской танковой бригады. Единственная дорога, по которой можно было выйти в старый город, была через этот мост, это был стратегически важный пункт. В эту ночь командир бригады приказал мне найти переправу через реку, брод, чтобы он мог переправиться со своей техникой.

— А почему не через мост?

— Мост стоял в планах командования корпусом, там должны были идти другие бригады. Разведка донесла, что у немцев были сделаны мощнейшие укрепления и минные поля, и сам мост был заминирован. Было под сомнением — удастся ли нам пройти через мост. И вот мне было приказано сделать разведку реки, найти место, где можно переправить танки. Я со своими саперами всю ночь на 25 марта занимался этим. А для танков переправа через реку — это значит глубина не более 1,20 метра, при условии, что грунт крепкий. Такую глубину танк пройдет, двигатель не захлебнется. И вот мы искали брод, километра два разведывали, целую ночь, получается, по пояс в воде. Место мы в итоге нашли, и не одно, а целых три места нашли! Какие были ориентиры? Ориентировались на то, что если колесная телега к воде спускается, мужицкая, то мы прежде всего сюда, исследуем этот участок, а если нет мужицкой дорожки, все кустарником заросло, то мы в тех местах и не рылись.

Нашли мы три брода и 25-го днем обозначили их, поставили вешки. С 25-го на 26 марта был назначен общий штурм города всеми силами корпуса. По моему плану впереди командиры саперных взводов вели батальоны. Первый танк пошел тихонько, тихонько… Перебрался! Второй перебрался, третий перебрался. Потом командир бригады подъехал на «виллисе», потом пушки пошли. Короче говоря, бригада переправилась. Какая-то другая бригада, я не помню номер, но какая-то из бригад корпуса все-таки захватила Турецкий мост. Саперы той бригады успели под мост проскочить и перерубить провода (был электрический способ подрыва). Рубили топорами! Все провода порубили, и танки пошли захватывать город.

Через наши броды мы обеспечили переправу танков 61-й гвардейской танковой бригады, а частично и танкам 63-й, которые подошли позже. Уже ночью приходит помощник корпусного инженера, нашел меня. «Старший лейтенант, подойди сюда. Ты что здесь делаешь? Танки все прошли?» — «Все прошли». — «Оставь на каждом броде по два человека, а сам со всем взводом снимайся отсюда и на Турецкий мост». Оказалось, тот тоннель, куда вода проходила, был забит ящиками с немецким тротилом, полностью забит. Если его взорвать, то весь этот целик грунта взлетит на воздух. Я пришел со своим взводом. Сунулись мы с одной стороны, сунулись с другой, — там везде ящики. Подозрительные провода мы рубили, вытаскивали наверх. В общем, до утра мы все очистили, машину подогнали, погрузили всю извлеченную взрывчатку на машины, увезли. Вот такой был подвиг!

Потом было окончательное разминирование моста, после чего мне поступил другой приказ. Нужно было установить уже наши минные поля, вырыть траншею и с моими саперами занять оборону, то есть охранять минное поле и в случае атаки немцев не дать им возможности разминировать. Я сидел там с 26 марта до 2 апреля, когда с южной части подошли части 2-го Украинского фронта. Город был почти полностью освобожден. Мы снялись с этого участка фронта и пошли выполнять другие задачи.

— Если на вашем поле подрывался немецкий танк, его как-то засчитывали на ваш счет?

— Никто ничего не засчитывал. Первый танк на моем минном поле подорвался в марте 1944 года в местечке Фридриховка, это тоже в направлении Каменец-Подольского. 2-й Украинский фронт занимал Винницу, Проскуров и гнал немцев идеально с востока на запад. Так вот, нашу 4-ю танковую армию бросили с этого района наперерез отступающим немецким частям с тем, чтобы сделать «котел». Там шла железная дорога, которая на Львов идет, мы выскочили на станцию Фридриховка и заняли ее. Рядом с железной дорогой проходит шоссе, тоже ведущее на запад. Для немецкого отступления обе дороги были очень важны. На этом узле наша армия завязла в ожесточенных боях. Утром, на рассвете, нас атаковала большая колонна немецких «тигров» со стороны Романова Села, которая стремилась выбить нас из этой Фридриховки, выбить во что бы то ни стало. Командование нашего корпуса усилило оборону. За тот бой получил звание Героя Советского Союза наш Худяков. Он подбил танк из бронебойного ружья[22].

— В 1944 году танк подбил из ружья?! Но в 1944 году у них были модернизированные танки?

— Какое там! До конца войны били их. Так вот, здесь были очень сильные бои. Мне и моему взводу (я был еще командиром взвода) поставили задачу выдвинуться сюда и заминировать. Возле выставленного минного поля мои саперы и заняли оборону. Минное поле надо обязательно охранять — я поставил там 40 мин, вот эти 40 мин я и охраняю, и в случае чего воюю за него, чтобы немцы его не разминировали.

И вот что я придумал — это чисто моя выдумка была. Там был погреб, самый натуральный погреб в огороде, в 50 метрах от дороги, которую мы должны были заблокировать. Между погребом и дорогой был кювет, заросший бурьяном и чертополохом. Мы сняли с одного сарая доску метров 6 длиной, толстую половую доску, и на эту доску привязали четыре немецких противотанковых мины, полностью снаряженных, со взрывателями. На противоположной обочине дороги в качестве оси вращения забили здоровущий кол, немецким телефонным кабелем привязали к нему доску. К другому концу доски мы тоже привязали кабель, присыпали землей, замаскировали и протянули к погребу. И как только показались немецкие танки…

— В погребе вы кого-то оставили?

— Нет, сам остался с ординарцем, его звали Марчук Иван Сафонович. Сидим с ним в этом погребе, смотрим, когда покажутся танки. Передний танк пошел, мы его пропустили, он выскочил на минное поле и там взорвался на мине. Когда пошел следующий танк, мы как потянули с Сафонычем эту проволоку, кабель! Наша доска, как на шарнире, выехала на дорогу и заняла поперечное положение, прямо перед носом танка. Он наскочил на эту доску. Как хватанули четыре мины, как его шарахнуло, аж за обочину вверх гусеницами швырнуло, такая сила! Немцы начали это место объезжать. Их там много было танков, может быть, 10 или 15. С разных сторон они начали объезжать опасное место, и тут их противотанковые батареи и наши танки начали бить в борта. Бронебойщик Худяков со второго этажа здания приспособился и подбил танк. Ему за это дали Героя Советского Союза.

— Понятно. Он, наверное, в крышу попал?

— Да, так. Бой был сильный, немецкие танки отчаянно дрались, но все же потом им пришлось развернуться и уйти. Мои саперы видели, как танк Витьки Жезнова (он был стрелок-радист) застрял, у него была какая-то неисправность. А тут немецкая самоходка. Он развернул башню, бабах! Самоходку подбил, а потом свой танк завел и дальше пошел воевать, в город.

— А как вы из погреба выбрались?

— Да вышел — и все, уже когда бой прокатился дальше этого места. Мы пошли в населенный пункт, присоединились к своей бригаде, к танкам, ждать дальнейших указаний. Что же, теперь три дня сидеть в этой ямке?! Ну, наградили нас.

— Орденом Красной Звезды?

— Да.

— Денег дали за подбитый танк? Вроде бы 500 рублей за подбитый танк полагалось?

— Да что вы! Кто вам сказал? Не-не-не! Это сейчас, может быть, дают, а в той войне о деньгах никаких вопросов не стояло, только благодарности и награды: медали, ордена. Героя Советского Союза могли дать. Награждать награждали, но никаких денежных расчетов не было. Это вы откуда-то получили дезинформацию!

— Еще на ваших минных полях были подбитые?

— В основном мне пришлось воевать в 1944–1945 годах, когда мы больше наступали. Так что нам минировать в больших количествах уже не приходилось, скорее разминировать. Немецкие мины снимать приходилось, это сплошь и рядом было…

— Как определялась грузоподъемность моста?

— Были расчетные таблицы. Нас учили в училище определять грузоподъемность аналитическим способом, на основе сопромата. Но где это мы будем рассчитывать? У нас были наставления по всем видам. Какой заряд надо заложить в бетонную арку заданной толщины, чтобы перебить ее? Допустим, она толщиной 1 метр 20 сантиметров, — какой нужно положить заряд? На все эти вещи у нас были наставления: по мостовому делу, по всяким каналам, разные.

— Бурить скважины приходилось?

— Нет, мне не приходилось. Это были специальные подразделения водоразведки, водозабора, у них были буры. Но в принципе мы изучали это дело. Так вот, про грузоподъемность моста. Самый простой способ — это береговой лежень, берется самое толстое бревно и кладется вдоль одного берега, и второе такое же вдоль другого. Допустим, ширина реки 20 метров. Мы ставим через 4 метра опоры, будет 4 опоры и 5 пролетов. Опоры тоже разные бывают в зависимости от того, какое дно и какая в районе строительства обстановка. Если обстановка спокойная, то забиваем сваи. Есть механические копры, а нет — так берется баба деревянная, и — «раз-два — взяли», — загоняем. Есть более упрощенный способ: сверху бревно, снизу бревно, по бокам две стойки, получается рама — в качестве опор ставим рамы. Далее учитывается, какой диаметр прогонов — продольных балок моста. Укладываем прогоны в соответствии с расчетами — сколько прогонов, какое расстояние между прогонами, какой диаметр прогонов. Все это мы делали. Дальше уже делали настил поверх прогонов. В принципе все было расписано.

Вот, к примеру, как на Одере было. Я в это время в госпитале был, ребята форсировали. Одер — широкая река. Саперы натащили настилы. Первый танк прошел, второй, пушку потащили, а потом севернее в 60 километрах немцы открыли плотину и как пустили по Одеру водичку — она 3–4-метровым валом как пошла, взломала весь лед на этом протяжении, на 60 километрах, и всю эту переправу, которую возводили, унесла. Стали искать другие способы: наводить понтоны с якорями, чтобы их не унесло. Способов форсирования полным-полно. Вон как Днепр форсировали, — за форсирование Днепра 74 сапера получили звание Героя Советского Союза! Его форсировали на протяжении 150 километров, где на лодках, где на плотах, где из соломы делали тюки. Лишь бы захватить плацдарм. Русский мужик такой…

— На Сандомирском плацдарме вы были? Вы там стояли в обороне?

— Да. Там мы стояли с сентября по декабрь 44-го. Новый 1945 год встречали на Сандомирском плацдарме, салютовали. Как начался салют с нашего берега, немцы аж отошли, бросили передовые траншеи. Им показалось, что мы пошли в наступление!

Вот еще один эпизод, который я наглядно хотел описать. В боях за Берлин 1-я саперная рота, которой я командовал, была придана одному из батальонов 62-й гвардейской танковой бригады. 23 апреля 1945 года передовой отряд корпуса с боями вырвался к южной окраине Берлина, в Штансдорф. Между Штансдорфом и центральным районом Берлина находилась мощная водная преграда — канал Тельтов. Еще рано утром, готовя танкистов к штурму Штансдорфа, командир бригады, гвардии полковник Прошин[23] приказал мне, как командиру саперов, вместе с передовыми танками ворваться на мост и захватить его, чтобы затем форсировать канал главными силами. Для выполнения задания я сформировал группу из 20 лучших минеров-подрывников. На улицах Штансдорфа завязался жестокий бой. Передовая танковая рота рванулась по центральной магистрали к нашей цели — на мост. Но когда до моста оставалось каких-то 50 метров, раздался сильный взрыв, и мост на наших глазах рухнул в воду. Танки были вынуждены рассредоточиться. Стрелки и мои саперы окопались, но противник усилил огонь и стал нас теснить. Чтобы как следует оценить обстановку, я вместе со своим связным Толей Ясицинским и еще двумя бойцами по-пластунски двинулся к взорванному мосту. Ширина канала в этом месте была примерно 50–60 метров, берега ограждены вертикальной бетонной стеной до 10 метров высотой. Кирпичные стены заводов, расположенные на противоположном берегу канала, немцы превратили в могучие доты и оттуда вели шквальный перекрестный огонь из всех видов оружия. О форсировании канала в этом месте нечего было и думать! Обо всем этом я написал донесение и послал его гвардии полковнику Прошину. Вечером, когда главные силы корпуса подтянулись в Штансдорф, за мной приехал бронетранспортер, который и доставил меня в штаб к командиру корпуса гвардии генерал-лейтенанту Белову[24]. Генерал указал на карте место западнее канала. Там тоже был обозначен мост, но железнодорожный. Он приказал мне лично обследовать этот район, затем доложить ему о результатах. Генерал также предупредил, что именно здесь завтра утром начнется форсирование канала.

Я взял с собой 3-й саперный взвод гвардии сержанта Трофимова и отправился в разведку. Наш берег в этом месте был лесистый, изрезанный глубокими оврагами. Противоположный берег — такой же, как в Штансдорфе, сильно укрепленный, на нем были опорные пункты, доты. Через канал пролегал взорванный железнодорожный мост. Его середина обрушилась в воду, но береговые концы моста еще держались на опорах. Между упавшими в воду концами фермы было метров 8 воды. Я оценил позицию так: в лесистых отрогах оврага очень удобно сосредоточить силы для штурма, а на обломках ферм можно сделать штурмовой мостик из легких дощатых лестниц-настилов. Место для форсирования и захвата плацдарма было выгодное, но труднодоступное из-за плотности огня с противоположного берега. Вернувшись в полночь в штаб, я доложил генералу о результатах разведки и получил от него приказ к утру быть готовым к штурму. Мы должны были приготовить все необходимое и по его сигналу выстроить штурмовую переправу для атаки мотострелками.

Я собрал командиров взводов: Долгих, гвардии старшего сержанта Тимошенко, гвардии сержанта Трофимова — и поставил перед ними задачу: к трем часам ночи взводам сделать по четыре лестницы настила из досок и потянуться к железнодорожному мосту. К утру все было готово. Сосчитав людей (а их в это утро было 72 человека), я передал им личный приказ командира корпуса и на месте определил пути продвижения взводов и сигнальный порядок возведения переправы. К утру в роту пришел начальник штаба батальона старший лейтенант Шварцман.

Главные силы корпуса за ночь сосредоточились в лесу в этом районе. А утром 24 апреля на вражеский берег обрушилась вся огневая мощь наших частей. Вели огонь пушки, танки, корпусная артиллерия, дивизион «катюш», минометная батарея — все, что могло стрелять! Под огневым прикрытием саперы 1-й роты по-пластунски с лестницами на спинах двинулись к мосту. Впереди были гвардии старшины Тимошенко и Масюк, гвардии сержанты Трофимов, Иванов, Глуцков, рядовые гвардейцы-добровольцы Наседкин, Савицкий и другие. С близкого расстояния от 60 до 200 метров прямо через канал, в упор, по нашим саперам противник открыл перекрестный огонь из всех видов оружия. От разрыва вражеских снарядов, мин, пулеметных и автоматных очередей, разрывов фаустпатронов кипела земля и вода. Со свистом летели пули и осколки, грызя все живое, что попадалось на их пути. Смерть, ранения, увечья!.. Но передовые достигли берега и стали по воде подталкивать лестницу. Саперы по шею в холодной, ледяной воде, цепляясь за металлические конструкции, крепили деревянные мостики к фермам взорванного моста. Мы несли большие потери… Когда был ранен командир 1-го взвода лейтенант Долгих, командование взводом принял гвардии сержант Марчук, но тут же и он был тяжело ранен осколками мины в бедро. Однако Марчук остался в бою и, истекая кровью, продолжал командовать своим взводом. Минут 20 длилась эта адская работа. Когда последняя лестница перекрыла водное пространство, я дал условный сигнал — зеленую ракету. Гвардейцы мотострелковой бригады по мостикам, наведенным на переправе, устремились на вражеский берег и стали захватывать плацдарм. Только тогда я дал команду бойцам своей роты отходить с места в укрытие. В строю осталось 54 человека: 18 погибли или были ранены. За 8 минут… Гвардейцы 1-й саперной роты с честью выполнили задачу и тем внесли свой вклад во взятие Берлина. За выполнение этого и других боевых заданий в Берлинской операции многие мои бойцы были представлены к правительственным наградам, меня же наградили орденом Красного Знамени. Это был третий мой орден.

— Где вы были в момент, когда они ползли?

— Вместе с ротой. Я же командовал, руководил: «Правее крепи!», «Левее подтягивай!» и так далее. Где должен быть командир? Здесь, в середине боя. Я непосредственно руководил бойцами. Ведь что вышло? С двух сторон держится по половине моста, и 8 метров разрыв. Мы эти 8 метров забросали, укрепили настилы, лестницы, и целая мотострелковая бригада переправилась туда, захватила плацдарм, выбила немцев с первых домов. Завязался бой, а дальше саперов это не касается. В это время подтянули понтонные части, подвезли понтоны, и по этим понтонам пошли танки.

— Понтоны — это не ваша задача?

— Это отдельная служба. Отдельная понтонная часть, отдельная понтонная бригада армейского подчинения, это уже не наша задача. Но нельзя сказать, что наша задача — только разминирование и наведение временных переправ. Не только это. Вот выписка: «26.03.1945 на Ратиборском направлении в бою за деревню Круг товарищ Рябушко оценил обстановку, принял смелое решение атаковать деревню силами саперов. Лично повел своих саперов в атаку. Стрелковое подразделение, увлеченное примером саперов, поддержало атаку. Деревня была очищена от противника». Но почему так произошло? Деревню Круг было приказано взять танковому подразделению, но они бились, бились, никак не могли взять, не хватает личного состава. Тогда они ко мне, а у меня человек 20 или 30 людей было, и мне говорят: «Давай, поднимай в атаку!» Я говорю: «Товарищ подполковник, я не имею права!» — «Сейчас же поднять всех в атаку, и со всеми стрелками!» Что делать? Я своих поднял: «Ура, за Родину, за Сталина!» Мы как вдарили — и все за нами поднялись, и танки пошли. И деревню мы взяли… Тут я мог вообще отсидеться, не принимать участия в атаке, но мы все вместе пошли, вперемешку с пехотинцами. Командир бригады сейчас же доложил в корпус. Меня вызвал корпусной инженер, поблагодарил. Говорит: «Смотри, в следующий раз саперов береги. Но на этот раз молодцы». Очень был доволен командир корпуса. Эту деревню они не могли взять с утра, никак. Все танки, которые посылали, горели. А так, кроме этого случая, нас в атаку не гоняли, нет.

— Какое у вас было специальное саперное оборудование? Чем вы отличались от обычных пехотинцев? Что у вас должно было быть?

— В роте была машина ЗИС-5, в которой находился необходимый запас мин: противотанковых, противопехотных, взрывателей, тротила и так далее. Все, что нужно для того, чтобы нам делать минно-взрывную работу. Были у нас миноискатели, но солдаты были не настолько грамотные… Два-три колхозника были с таким образованием, что повернет он ручку не в том направлении, и она уже не пищит или, наоборот, пищит все время… Да и миноискатели были несовершенны. Были у нас сигнальные ракеты и ракетницы — это для всяких условных сигналов при выполнении задач.

Например, послали меня проникнуть и разминировать мост в тылу врага. Разминировали — раз, дали сигнальную ракету. Я еще был командиром взвода, когда меня отправили со взводом в тыл врага, за 40 километров. Это еще в Польше было дело. Там был небольшой железнодорожный мост, а рядом город Кельце, который наши части должны были к 12 января 1945 года взять. Станция Кельце была забита железнодорожными составами с имуществом, предназначенным для эвакуации в Германию. Охранялся мост немецким постом. За три дня до этой операции, 9 января, мы ночью пошли со всеми своими принадлежностями. Нас во взводе было всего 12 человек, по сути, это одно усиленное отделение. У каждого был нож, было личное оружие, в вещмешке 300-граммовые тротиловые шашки. Одеты мы были в белые маскхалаты. Радиосвязи у нас никакой не было, но, успешно выполнив задание, я должен был дать условленную серию ракет. Первую ночь мы шли, день лежали, всю вторую ночь опять шли, день лежали, а на третью ночь уже вышли на объект, на мост. Спустились вниз. Тактика была такая: выползти на центральный пролет моста, а береговые пролеты не трогать, они были бетонные, сложить там взрывчатку, зажечь фитиль и отходить. Мы наблюдали за часовыми. Один немец вышел из караульной будки, и тут трое моих ребят бесшумно набросились на него. Остальные побежали выгружать тротил и подсоединять бикфордов шнур. Даю команду отходить, бегом, бегом, дай бог ноги унести. И тут взрыв! У нас в общей сложности было с собой килограммов 60 тротила, мощный взрыв был! Немцы повыскакивали, их ошеломило этим взрывом. Началась стрельба. Я дал ракеты и повел людей в лес. Там рощица в полукилометре была, мы сначала в нее забежали, а потом, когда поутихло, уже в лес ушли. Лес большущий, и в этом лесу мы и должны были схорониться, потому что в эту ночь, именно 12 января, должна была начаться атака всеми силами корпуса на город Кельце. Кельце в течение трех часов взяли, и бригады пошли вперед. Одной из бригад была поставлена задача выйти именно на наш лес, и мы к этой бригаде присоединились. Потерь не было. Потом туда пришли наши ремонтники, железнодорожники, у них были специальные приспособления для восстановления моста. Это было самым серьезным моим делом — так далеко уйти и выполнить задачу! Да, это был небольшой мост, но он сделал большое дело, все эшелоны остались на станции Кельце. Я, конечно, не видел эти эшелоны, но говорят, что три эшелона помимо всех прочих трофеев были с нашими девками-украинками, которых везли в Германию.

Тогда же, в начале 1945 года, был другой случай. Танкисты наткнулись на противотанковый ров, сделанный по всем правилам. Танк через него не перейдет, перевернется. Был сильный мороз. Нам поставили задачу сделать берега, то есть подкопать, сделать аппарели. Приходилось взрывать мерзлый грунт — шашку вставим, рванем, еще рванем, еще рванем, и так 4–5 метров. И с другого берега рва также. Но немцы открыли сильный огонь, и во время этого обстрела меня шарахнуло. Я потерял сознание, меня вынесли оттуда полуживого. Очнулся я километров за сто, в госпитале города Тарнобжег. Меня сильно контузило: из ушной перепонки шла кровь, голова тряслась, я плохо говорил. Отлежал месяц…

— А вы противотанковые рвы рыли?

— Нет, этим делом мы не занимались. Это долговременная операция по строительству оборонительных сооружений. Когда я был в 36-й учебной саперной роте, там работало, может быть, миллион человек со всех окружающих областей: колхозники, колхозницы, мужики. То же самое под Москвой. Тогда же у нас не было ни экскаватора, ни бульдозера — все лопата. А на фронте наша задача была другой: обеспечить боевые действия наших подразделений.

— У вас были большие потери в роте?

— Потери постоянные, и постоянное пополнение. Это не то, что пришел ты воевать, у тебя было 120 человек, прошел всю войну, и у тебя осталось 15. Так на войне не бывает. Вот, допустим, танковый корпус, в нем по штату около 200 танков. Провели операцию, в корпусе осталось 30–40 танков, и все. Постоянно шло пополнение. Так и с людьми: было 74 человека, а вышло из боя 58. Человек 10 погибло, остальные по госпиталям… Шли на «ура!», а по тебе бьют с расстояния 60 метров. Так что людьми пополнялись. Кто считал?! Были специальные счетоводы, я учет списочного состава не вел.

— С 1943 по 1945 год что-то модернизировалось с точки зрения технических средств? Новые средства появлялись?

— Нет, все как было, так и осталось. Топор, лопата, кирка, лом — шанцевый инструмент, без него не обойдешься. Шашки, детонаторы, бикфордов шнур.

Как до нас было изобретено, так мы и пользовались. Но были специальные части, были инженерные бригады. Вот Днепр только-только форсировали, тут же стали мост для поездов ставить. Пришли понтоны, паровые копры и били такие большие сваи. Смотря кого модернизировать. Саперную роту, которая обеспечивает незначительное подразделение? А если специальные инженерно-мостовые бригады, инженерно-дорожные, — те механизировались.

— Управляемых минных полей у вас еще не было?

— Нет, мы не использовали.

— Немцы ставили смешанные минные поля?

— А как же! Они такие гадости делали! Вот, к примеру, их круглая противотанковая мина с ручкой для переноски — очень удобная мина. Сверху ввинчивается головной взрыватель. Так они что сделали, потом они ее усовершенствовали, — как это называлось, сделали мину неизвлекаемой. Сбоку просверлили отверстие, в котором другой взрыватель ввинчивали с чекой, как у наших гранат, если чеку вытащишь, то мина сразу взорвется. Вкрутили взрыватель, рядом выкопали ямку, забили колышек, металлический или деревянный, и к этому колышку привязывали проволочку, идущую к чеке. Принцип такой: если сапер нашел мину щупом, первым делом выкручивает взрыватель, выкидывает и поднимает мину. Потянул мину, чека выдернулась — взрыв в руках сапера. Но не все мины такие были, из десятка мин попадались одна-две таких. Тогда приказали каждому саперу иметь моток хорошей льняной бечевки и якорек-кошку на конце. Кошкой цепляли мину за ручку и тянули. Уже руками мину не брали: если она поставлена на неизвлекаемость, она взорвется далеко от сапера…

Были еще такие случаи: противотанковые и противопехотные мины ставили вперемешку. Тут уже кто что найдет вперед. Взрыв противопехотной мины — это когда как. Большинство действовало так, что если ты наступишь на нее, то стопа, нога отлетает, а если ты ее руками обезвреживал, то можешь рук и глаз лишиться. Это тяжелый случай. Но им, немцам, потом не до этой возни было, особенно в последние годы. Даже были случаи, что они перед передним краем просто разбрасывали мины — некогда им было даже заниматься установкой, маскировкой и прочим!

— Мины-«лягушки» попадались? Выпрыгивающие?

— Были. Шпрингмина по-немецки. Она из себя представляла стакан. Наверху ввинчивался взрыватель, от этого взрывателя шли растяжки на 3–4 чеки. Маскировались проволочки, растяжка, сама мина закапывалась в грунт. В нижней части была камера, засыпанная порохом. Растяжки вели не к основному взрывателю, а к этой нижней части, там был второй взрыватель. Он подрывал этот пороховой заряд, который только выталкивал мину из стакана. Стакан был двойной, он легко выходил. Мина взлетала на определенную высоту и уже там взрывалась сама. Там помимо взрывчатки закладывались стальные шарики и всякий металлический хлам, поэтому, кроме собственно осколков корпуса мины, заряд еще разбрасывал две-три сотни металлических шрапнелей… Всякие гадости придумывали!

— Говорят, что и немец был другой уже к 1943 году?

— Конечно, другие. Сначала герои, курей стреляли… Но все немцы дрались и в конце, и не кадровые военные, а молодежь. Как уж они их сделали фанатиками или запугали? Сидит такой в подвале с фаустпатроном, знает прекрасно, что ему сейчас будет смерть. Идет наш танк по городу, он выставляет фаустпатрон в окошко и с расстояния 10 метров нажимает гашетку — танк горит. Тут же наши танкисты врываются в этот подвал и рвут его на части. Это были не единичные случаи, я всему этому очевидец. Что еще сказать о немцах? Мое личное впечатление: у них в крови, в их сознании и понятии заложено — если ты попал в плен, ты пленный. Ведешь себя на 100 % как пленный. Возьми нашего пленного! Он при каждом удобном случае, дай бог ноги — и драпать. А тех привели, допустим, 500 человек, поставили на эту группу наших двух-трех конвоиров и назвали пункт назначения. Они их ведут. И ни один немец не пытается вырваться из этой колонны и куда-то скрыться!

— Владимир Михайлович, есть такое мнение, особенно на Западе, что в Берлине много насиловали немецких женщин?

— Не только в Берлине, солдат есть солдат. Отрицать этого не могу. Но сам не видел.

— Говорят, что в Берлине это носило массовый характер.

— В Берлине массово быть не могло. Там было мало людей, немецкое командование задолго до падения Берлина провело агитацию среди населения, устрашали разными методами — немцы бросали все. Заходишь в квартиру, не разбитую артиллерией, — хозяев нет, они заранее ушли. Им сказали, что «придут русские, и вам будет плохо». Да, так же, как немцы у нас в России этим делом занимались, так и наши занимались в Германии.

— Не наказывали за это?

— Чтобы наказать, нужны доказательства.

— К немцам была враждебность, когда вошли в Германию?

— Пока вели бой — была враждебность, как они оружие сложили, какая там враждебность? Тем более они шли, как стадо овечек.

— Мирное население спокойно к вам относилось?

— Был приказ генерала Берзарина, первого коменданта Берлина: кормить немецкое население. И вот так: кухня сварила щи, раздали нашим солдатам, тут же немецкие мальчишки тащат ведрами воду, дрова — второй заход. Старики стоят, ждут, когда сварится каша. Был приказ кормить немецкое население! Русская душа отходчивая, у нас не было концлагерей. Немцев посылали восстанавливать дороги, строить дома. Но ненависти к ним не было. Пока с оружием — немец солдат, а как чуть почувствовал себя побежденным, сложил на землю свое оружие, он уже полностью пленный. Этому я удивлялся!

Свердлов Лев Соломонович

(интервью Григория Койфмана)

— Родился я в 1921 году в городе Тифлисе (Тбилиси), где мой отец служил в Красной Армии. Через год после моего рождения отец был убит, и мать, взяв детей, двоих своих и одного приемного сына, уехала в Ашхабад, к моему деду. Дед жил в Средней Азии еще со времен похода армии генерала Скобелева на покорение Туркестана, он служил в царской армии портным и после семи лет службы осел в Ашхабаде, где вырастил пятерых детей. Дед принял нас, но через какое-то время мать решила уехать с нами в Казахстан, в город Верный (ныне Алма-Ата), столицу семиреченского казачества. Пенсию за погибшего отца мы получали скудную, и мать пошла работать поваром в столовую Дома крестьянина, но заболела ревматизмом и дальше работать уже не могла.

Старшему брату пришлось с двенадцати лет трудиться, чтобы помочь матери. Казаки прекрасно к нам относились, и свое детство и юность я вспоминаю с большим теплом.

Город был интернациональным, в Алма-Ате вместе с русскими дружно жили казахи, татары, уйгуры, дунгане, узбеки. Я закончил семь классов и поехал в Ашхабад, поступать в автодорожный техникум. Проучился там два года, и тут выяснилось, что в Алма-Атинском техникуме открылось отделение дорожно-мостового строительства (ДМС), и я перевелся туда, был зачислен сразу на 3-й курс. Мы получили в техникуме великолепную профессиональную подготовку, достаточно сказать, что среди предметов, которые мы изучали, были высшая математика, сопромат, теоретическая механика и так далее.

Было и преподавание военного дела, из нас к концу учебы сделали готовых саперов, мы знали, как наводить мосты, а студенты нашего факультета ДМС прекрасно знали взрывное дело. Кроме того, я имел значок «Ворошиловского стрелка», хорошо знал ручной пулемет Дегтярева и к войне был полностью готов физически и морально. Осенью 1940 года меня должны были забрать на службу в армию, но студентам 4-го курса дали отсрочку от призыва вплоть до защиты диплома. Весной 1941 года мы уехали на преддипломную практику в Актюбинск, и там 17 июня 1941 года я должен был призваться в РККА. В военкомате, узнав, что мне осталось только сдать дипломный проект дома и получить диплом техника-строителя, сказали, чтобы я явился с вещами на отправку на службу 3 июля. А через пять дней началась война. Я получил диплом, явился в военкомат, где была сформирована группа из 25 человек для отправки на учебу во Фрунзенское пехотное училище (ФПУ), меня назначили старшим этой группы, вручили проездные документы на всех, и 10 июля мы сели в поезд. Приехали в училище и обомлели — подавляющее большинство курсантского набора состояло из наших алма-атинских ребят, выпускников школ и вузов, студентов последних курсов институтов и техникумов. Я встретил здесь многих своих товарищей и знакомых. Что интересно, фрунзенских ребят, отобранных на учебу в военное училище, поголовно отправляли в Алма-Атинское стрелково-пулеметное училище (АСПУ), вот такая получилась «рокировка». Я был зачислен в 3-й курсантский батальон, в 3-ю стрелковую роту.

Все училище, а это почти 2500 курсантов, вывели в горы, в полевые лагеря, где мы день и ночь готовились к будущим боям. Почти еженощно нас поднимали по тревоге, и мы совершали марш-броски по горам. Своей амуниции на тебе килограммов двадцать с лишним, да еще на плече тащишь ящик с патронами, который весил 32 килограмма.

Но ничего, приходилось держаться, зубы стиснешь, и вперед… Через две недели наши гимнастерки стали расползаться от соли, которой были пропитаны.

У нас был прекрасный командир курсантского взвода, лейтенант Маркин, который относился к нам, к своим подчиненным, с большим уважением и не позволял себе никакого командирского хамства и спеси. Запомнился еще начальник ФПУ полковник Ласкин, интеллигентный и порядочный человек. Наш курсантский набор был по-своему особенным, молодые, здоровые и грамотные ребята в возрасте 19–24 лет, многие с высшим или со средним специальным образованием.

В училище висел транспарант со словами полководца: «Не научившись повиноваться, не смей повелевать», и эту фразу я часто вспоминал в дальнейшем.

В октябре 1941 года все училище было выстроено на плацу учебного лагеря, и нам объявили, что по приказу командования из нашего ФПУ будет сформирована стрелковая бригада. Мы отправляемся на фронт, на защиту столицы. На фронт были отправлены только курсанты, а постоянный преподавательский и прочий состав остался в Киргизии.

Так была сформирована 40-я особая стрелковая курсантская бригада. Позже я узнал, что в октябре — ноябре 41-го года в Средней Азии было сформировано несколько таких отдельных курсантских бригад и все они были брошены в бой под Москву.

— С каким настроением отправлялись на фронт?

— Мы осознавали, какой груз ответственности лежит на наших плечах и что в эти дни над нашей Родиной нависла смертельная угроза. Каждый из нас понимал, что лично должен сделать все возможное, чтобы не дать немцам захватить Москву. Но никто из курсантов не выкрикивал лозунги или призывы и не говорил пафосные речи.

Тогда было не до митингов. Внешне мы были спокойны. Я не могу назвать наше моральное состояние подавленным, скорее наоборот. Слишком многое было в тот момент поставлено на карту, решалась судьба страны. Правильно говорят — Родина или смерть.

Достаточно добавить одну деталь. Из Киргизии до Москвы мы ехали в эшелонах по «зеленой улице» всего три с половиной дня (была только одна большая остановка, за Кзыл-Ордой, на станции Челкар, наш эшелон стоял три часа, проводили выводку коней), и за это время в бригаде не было ни одного отставшего или дезертира.

— Какой участок передовой заняли курсантские батальоны?

— Мы высадились из вагонов на станции Павшино и пешим маршем дошли до Нахабино. Там в округе есть такое место — Дедовская Фабрика, и в пятистах метрах от него находилась передовая. Нас уже ждали отрытые траншеи в полный рост, готовые землянки, только, что самое страшное, людей в них не было! Никого! Ни единого солдата… Мы ничего не могли понять.

Если бы у немцев были свободные боевые части, то они через этот «коридор» еще до нашего прибытия прошли бы на столицу, как нож в масло. Справа от нас находилась деревня Оленино, всего домов двадцать, но местные жители уже покинули эту деревушку. Мы прибыли из Средней Азии на фронт в ботинках с обмотками, в пилотках и буденовках, в кургузых шинелях с курсантскими петлицами, а кругом уже лежал глубокий снег, и как раз ударили морозы под сорок градусов.

Мы мерзли, как собаки, и вдруг 1 декабря нам привезли зимнее обмундирование: теплое нижнее белье, ватные брюки, шапки-ушанки, варежки на меху, и это спасло многих от обморожения, мы сразу повеселели. Кормили нас на передовой хорошо, давали гречневую кашу с мясом, горячий чай, а «наркомовскую» водку наливали прямо в котелок. Так что, живи — не хочу.

— Каким было вооружение у курсантов, занявших оборону?

— Винтовки и гранаты. На каждый взвод полагался один ручной пулемет Дегтярева. Автоматов мы тогда еще и в глаза не видали. Патронов выдали — кто сколько унесет. Артиллерии в бригаде не было. Вообще оснащены мы были до смешного скудно. Представляете, во всем батальоне не было телефонной связи или рации, все приказы ротные отдавали через посыльных. В каждой роте сделали отделение связных из пяти человек — «ячейка управления» (и я тоже в него попал), так мы носились по траншеям, по передовой, передавая взводным лейтенантам приказы и распоряжения ротного командира.

— Кто командовал курсантами?

— Нашим ротным командиром был прекрасный человек, старший лейтенант Кузьмин. Изумительный, умный и честный командир. Когда он впервые пришел к нам в роту, то обратился к курсантам со следующими словами: «Товарищи, мы теперь с вами одна боевая семья. У нас общая судьба и задача». Говорил он так просто и душевно, что каждое его слово сразу доходило прямо до наших сердец. А командиром батальона к нам прислали старшего лейтенанта Беднова, имевшего «большой боевой опыт» — августовский поход Красной Армии в Иран.

Этот комбат на первом построении батальона заявил нам: «Я знаю, что многим не понравится то, что я сейчас скажу, но зарубите себе на носу: я буду лично и безжалостно расстреливать каждого, кто точно не выполнит моих приказов!» Что можно после этого сказать о таком «отце-командире»? Когда мы прибыли на передовую, этот комбат Беднов как будто вообще исчез, испарился бесследно, никто его не видел, ни в траншеях, ни в штабе… Я сейчас уже не вспомню точно, был ли у нас взводный лейтенант в те ноябрьские дни. Командовал нами помкомвзода Вася Ткачев, выпускник Алма-Атинского горного института. Он пользовался у нас большим уважением, и все ему подчинялись беспрекословно. Вообще в нашей роте собрались отличные ребята, настоящие боевые товарищи: Ваня Громов, сын спецпереселенцев из Белоруссии Ваня Бендз, Юра Китаев. В первом взводе был мой друг, с которым мы вместе призывались из Актюбинска, Семен Пасхавер, высокий, здоровый парень, любимец всей роты, еврей по национальности. Никто из них с войны живым не вернулся…

— Какой была обстановка на передовой перед началом декабрьского контрнаступления?

— Днем было тихо, а ночью немцы методично обстреливали наш передний край из артиллерийских орудий, каждые пять-десять минут на позициях роты разрывался очередной снаряд. Так днем мы отсыпались в землянках, а ночью вынужденно бодрствовали благодаря немецким артиллеристам. Первая стычка с немцами у нас произошла 1 декабря. Я находился на КП роты рядом с Кузьминым, как вдруг в районе позиций второго взвода поднялась стрельба. Ротный мне приказал: «Беги ко второму взводу, выясни, что случилось». Я пробежал вперед сто метров от КП и увидел, как немцы пытаются атаковать. Курсанты своим огнем не давали немцам приблизиться вплотную к траншее. Я тоже стал стрелять, и это были мои первые выстрелы по врагу.

Не наблюдалось никакой паники, все курсанты спокойно и прицельно стреляли по немцам. Все-таки выучили нас за несколько месяцев в ФПУ воевать толково, на совесть. У нас в этом бою было всего трое раненых.

За пару дней до начала наступления произошел трагический случай. Первый батальон, находившийся справа от нас, пошел в разведку боем и с ходу, без боя и потерь, взял деревню перед нами. Бойцы остановились в районе школы, оттуда взлетела красная ракета, означавшая, что стрелковые роты закрепились на рубеже. И в это время с нашей стороны в воздухе загорелась зеленая ракета, и этот сигнал означал, что батальону приказано вернуться на исходные позиции. Роты оставили деревню и стали отходить назад. В это время немцы очухались и открыли сильнейший огонь в спину первому батальону. Были серьезные потери в этом батальоне. Я в этот момент находился рядом со старшим лейтенантом Кузьминым и хорошо помню, как он, вместе с другими командирами, страшно ругался, проклиная того дурака, который дал приказ на отход. Ведь уже взяли деревню, зачем было отступать?

— А когда 40-я курсантская стрелковая бригада пошла в наступление?

— Мы начали наступать 8 декабря. На рассвете, без артподготовки, без криков «Ура!» или «За Родину, за Сталина!» спокойно встали из траншей и цепью пошли на немцев. По нам открыли бешеный огонь, буквально — лавина огня, казалось, что нити трассеров прошивают каждый сантиметр на поле, по которому мы шли в атаку.

Все залегли. Ротный приказал: «Короткими перебежками! Вперед!» Бойцы, по приказу Кузьмина, под сильнейшим минометным и пулеметным огнем стали продвигаться перебежками. Я переждал серию разрывов мин и чуть отстал, потом кинулся вперед и увидел ротного, а рядом с ним Сему Пасхавера и одного курсанта-узбека. Подполз к ним, еще спросил про кого-то, и Кузьмин ответил: «Ранен. Санитары уже унесли».

Мы лежали под огнем, и нам казалось, что время застыло… Пасхавер вытащил из кармана два сухаря, поделил на всех, и мы стали ждать хоть какой-то развязки. И тут мы увидели, что справа от нас в атаку поднялась группа бойцов в черных шинелях, возможно, это были моряки, и вдруг мы осознали, что в этот момент огонь по нам прекратился, немцы отвлекли все свое внимание на атакующую на фланге группу. Кузьмин встал в полный рост и крикнул: «Ребята! Вперед!» Все, кто еще был жив, кинулись к немецким траншеям. Залетели в первую траншею, навстречу выскочил немец с автоматом, и Пасхавер его заколол штыком. Стали продвигаться по ходам сообщения, стреляя на ходу. Я в одной руке держал саперную лопатку для рукопашной, так в нее попали две пули, одна пробила рукоять, а вторая железо. И тут меня как дубиной ударило, я упал, кровь течет по лицу. В голову попали осколки, я посмотрел на кисть руки, а она разбита в клочья. Пасхавер меня перевязал. Сзади подползли санитары, положили меня на волокушу и стали тащить к дороге. В это время рядом разорвалась мина, и я получил еще один осколок в спину. Санитары меня тянули, а я смотрел на заснеженное поле, по которому мы на рассвете пошли в атаку. Все поле было забито трупами бойцов нашего батальона. Это было жуткое зрелище, не передать словами — столько убитых, что до сих пор тяжело это вспоминать.

Кровь из руки била фонтаном, когда меня приволокли к дороге, на которой стояла колонна санитарных автобусов. Привезли в санбат, и на второй день туда пришел старшина нашей роты, принес документы раненых курсантов, которые перед атакой все бойцы роты ему сдали на хранение. Он отдал мне мой диплом и комсомольский билет, а вот была ли у меня тогда красноармейская книжка — уже не помню.

Старшина рассказал, что нас выручили лыжники, зашедшие с правого фланга к немцам в тыл и отвлекшие их огонь на себя, а иначе весь бы наш батальон перебило. Потом он мне сказал: «Пасхавер погиб. Ему мина попала прямо в грудь. На куски разорвало».

Тяжелораненых, нас привезли в госпиталь в Москву, здесь мне сделали первую операцию, потом переправили в госпиталь в Иваново, откуда санпоездом отправили на станцию Васильево, что находится в 50 километрах от Казани, в госпиталь № 4088. Здесь я пролежал четыре месяца. Начальником госпиталя был бригадный врач Розенблит, а комиссаром — старший политрук Краснобаев, который пришел к нам сразу же, в первый день после нашего прибытия в госпиталь, записал все данные и адреса и лично послал нашим семьям письма, в которых сообщил про каждого, что «раненый красноармеец такой-то находится на излечении в госпитале». Благородный поступок. В начале марта я прошел повторную операцию, меня прооперировал известный хирург, профессор Михаил Моисеевич Ищенко, и 30 марта 1942 года я был выписан из госпиталя в запасной полк, дислоцированный под Казанью.

Раненая рука выглядела впечатляюще — торчала голая кость, обрубок фаланги, и когда в ЗАПе какой-то лейтенант оскорбился, почему я, стоя перед ним, держу руку в кармане шинели, то я вытащил ее и поднес прямо к его лицу. У бедного лейтенанта сразу в глазах потемнело.

— Я в свое время разговаривал с двумя ветеранами из курсантских бригад, воевавших в 1941 году под Москвой, — из 37-й и 15-й стрелковых. Они сказали, что после войны не нашли никого из своих боевых товарищей по стрелковой бригаде: большинство из них погибло в боях в декабре 41-го, остальные пали на фронтах в последующие три года войны. И о вашей 40-й бригаде с января 1942 года уже нигде не упоминается в исторических источниках.

— Бригада была полностью выбита в декабрьских боях. После войны, на офицерских курсах по переподготовке в Северной группе войск, я увидел у одного лейтенанта медаль «За оборону Москвы», у меня была такая же, и мы разговорились.

Он зимой 41-го воевал совсем рядом с нами, в 39-й курсантской бригаде, тоже под Рождествено. За всю войну я больше не встречал никого, кто бы имел подобную фронтовую судьбу и воевал курсантом под Москвой. Слишком долгой и тяжелой была война, и слишком кровавым был наш путь до Берлина. Из тех, кто по-настоящему воевал в пехоте с начала войны, к 45-му году выжили считаные единицы.

В 1953 году, уже будучи офицером флота, осенью, я получил отпуск и вернулся в Алма-Ату. Я стал искать своих одноклассников, товарищей по техникуму и по стрелковой бригаде и никого не нашел. Обходил по многим адресам и только слышал в очередной раз, что разыскиваемый убит или пропал без вести. Пришел в свою школу, и снова мне довелось услышать страшные и скорбные слова — никто из моих одноклассников живым с войны не вернулся. Понимаете, никто! Единственный человек, который нашелся, был мой однокурсник по техникуму Ваня Дьяков, он был 1920 года рождения, и его призвали в армию еще в 1940 году. Я еще долго не мог прийти в себя от невыносимого чувства вины перед погибшими друзьями — почему я уцелел, а они все убиты на войне?

— Куда вы попали служить из ЗАПа?

— В запасном полку я провел всего девять дней. Здесь отобрали бывших курсантов, примерно человек сорок, и нам объявили, что наша команда будет скоро отправлена для продолжения учебы в военных училищах. Старшим в нашей команде был старший сержант Буряк, из кадровых, начинавший войну летом 41-го на западной границе. Он всем своим видом и поведением внушал большое доверие и по общему согласию стал нашим вожаком. Некоторые из нас прибыли в «запаску» без ложек, так Буряк пошел в лес и вырубил для всех ложки из березы. В ЗАПе мы сидели на тыловых харчах, нам давали баланду в банных шайках, каждую на 10 человек, и немного каши. Вдруг в нашем расположении появляется незнакомый лейтенант, без нескольких пальцев на руке, фамилия его была Кулешов, и начинает нас агитировать: «Ребята, я здесь с ведома командования запасного полка и хочу вам вот что предложить. Поедемте со мной в Куйбышев, там мы формируем отдельный пульбат, возможно, что для охраны советского правительства, но может так получиться, что нас отправят на Дальний Восток. Нам нужны люди в комендантский взвод». Увидев наши скептические взгляды, лейтенант спросил: «Кто у вас за старшего?» Ему показали на Буряка, и он отозвал старшего сержанта в сторону для личного разговора. Буряк вернулся к нам и сказал: «Лейтенант обещает, что если мы согласимся, то я буду взводным, и, конечно, я вас в обиду не дам». Авторитет Буряка был настолько сильным, что мы посоветовались между собой и согласились, прекрасно осознавая, что солдатская доля намного хуже офицерской, но приняли решение пойти в этот батальон. 9 апреля мы погрузились в эшелон, а 16 апреля 1942 года мы в составе 383-го ОПАБ (отдельного пулеметно-артиллерийского батальона) 161-го полевого УРа (укрепрайона) уже высаживались… Нет, высаживались мы не в Куйбышеве, а на станции Жданка Московско-Донбасской железной дороги.

Эта станция находится в 200 километрах юго-западнее Москвы. На следующий день мы уже стали занимать оборону на отведенном для нас участке. Штаб УРа разместился в Сталиногорске. УР взял под свою ответственность участок обороны протяженностью 50 километров, на каждый батальон приходилось по 7–10 километров линии оборонительных позиций. Сразу все батальоны принялись за рытье траншей, оборудование огневых позиций и фортификационных сооружений, постановку минных полей, строительство блиндажей. Наш комендантский взвод через месяц был расформирован, и бывших курсантов распределили по различным подразделениям. Каждый заходил в штаб батальона поодиночке и получал назначение, и когда вызвали меня и спросили: «Какое образование?» — «Техникум, мастер по строительству дорог и мостов». — «Взрывное дело знаешь?» — «Так точно». — «Принимай под командование отделение минеров!»

— А почему 161-й УР занял позиции в 50 километрах от линии фронта?

— По приказу Сталина вокруг Москвы была создана стратегическая Московская Зона Обороны (МЗО). Сталин, видимо, боялся повторения осени 1941 года и нового немецкого наступления на Москву, и на дальних подступах к столице была устроена глубоко эшелонированная оборона в несколько рубежей. На один из таких участков наш УР и был поставлен.

— Что такое ОПАБ? Какова была структура, вооружение и численность отдельных пулеметно-артиллерийских батальонов? Кого направляли служить в эти части?

— Отдельный пулеметно-артиллерийский батальон по штату насчитывал в своем составе свыше 1200 человек и по численности был равен иному стрелковому полку. На вооружении ОПАБа находилось: 64 станковых пулемета «максим», 128 ручных пулеметов Дегтярева, рота ПТР, минометная батарея и два артиллерийских дивизиона на конной тяге — 76-мм и 45-мм орудий, всего 32 артиллерийских ствола на батальон. Так что вы сами можете себе представить, какой огневой мощью обладало это вооруженное до зубов подразделение. У нас в батальоне не было простых стрелковых рот. Поскольку ОПАБ имел в начале своего наименования слово «отдельный», то статус части и права командира такого батальона были приравнены к правам командира стрелкового полка: батальон имел свое знамя, свою финчасть, отдел кадров, своего особиста, медчасть и даже свою пекарню. Командир батальона официально имел трех заместителей (не считая замполита), как в любом полку. Был свой обоз, свой отдельный взвод связи, ветеринарная служба и так далее. Был свой разведвзвод, а также артиллерийские разведчики в составе взвода управления дивизиона 76-мм орудий.

Личный рядовой и сержантский состав нашего 383-го ОПАБа был набран в Поволжье из бывших председателей колхозов и сельских бригадиров из деревенской глубинки, и в основном в батальоне служили 35–40-летние татары, чуваши, марийцы.

Командный состав артиллерийских дивизионов был укомплектован выпускниками Телавского училища зенитной артиллерии. Командовал 383-м ОПАБом майор Стрельников.

— Чем занималось отделение минеров в ОПАБе?

— Когда мы стояли в обороне в МЗО, то проводили минирование участков, находящихся в зоне ответственности батальона. А с лета 1943 года «жить стало интересней, жизнь стала веселее». Начиная от Курской дуги и до конца войны пришлось и минировать, и разминировать.

— Какие мины применяли для минирования рубежей обороны?

— У нас особо не разгуляешься, в Красной Армии было всего 4 основных вида мин, и в 1942 году мы в основном ставили противотанковые мины или МОФ (минно-огневые фугасы) на танкоопасных направлениях. И таких мин мы поставили тысячи. Что такое МОФ? Инженер батальона по крокам указывал нам место, мы вбивали туда колышек, аккуратно срезали дерн, рыли ямку, в глубине которой ставили четырехсотграммовую противопехотную мину, к ней суровой ниткой плотно прикрепляли МУВ (минный универсальный взрыватель), чтобы мина выдержала давление свыше ста килограммов — больше веса обычного человека, сверху ставили ящик из-под водки, в котором находилось 12–16 бутылок с горючей смесью (бутылки из-под «Боржоми», внешне выглядевшие как современные бутылки для шампанского). Яму маскировали, выкопанную землю выносили с поля, квадрат дерна укладывали на место и поливали водой, чтобы пожухлый на общем фоне участок травы не выдал местонахождения мины. Это и называлось МОФ. Что еще ставили на минных полях?

Мы в МЗО не использовали мины ЯМ-5 (ящичная мина — в деревянном ящике находились два брикета взрывчатки, посередине детонатор в виде тротиловой шашки с гнездом для взрывателя), так как этих мин ЯМ-5 всегда не хватало. Нам в ОПАБ их просто не давали, так приходилось что-то придумывать. Например, мы из-за своей бедности собирали неразорвавшиеся артиллерийские снаряды, укладывали их головками в центр, где помещали стограммовую противопехотную мину.

Мы не ставили противопехотные мины ПОМЗ (на колышек одевался чугунный цилиндр с 75 граммами взрывчатки, в кожухе с насечками, как у гранаты Ф-1), поскольку ОПАБ своей огневой мощью и так был способен остановить атакующую пехоту противника, а вот прикрыть противотанковыми минами танкоопасные направления было нашей основной задачей. Мины наши были натяжного и нажимного действия, все минные поля обносились колючей проволокой, но предупредительных табличек мы не ставили.

— А немцы какие мины использовали? Были ли у немецких саперов свои особенности в минировании?

— У немцев было свыше двух десятков разновидностей мин. Из противотанковых мин наиболее часто приходилось сталкиваться с Т.Мi.35 и с Т.Мi.42 с донными взрывателями по центру. Из противопехотных наиболее опасной была шпрингмина, или, как мы ее тогда называли, мина «S». Она представляла из себя металлический стакан с нанесенным на дно слоем пороховой пленки на 4–5 миллиметров. Внутри размещался еще один стакан со взрывчаткой по центру и 250 металлическими шариками. Если кто-то наступал на эту мину или задевал растяжку, прикрепленную к ней, то мина детонировала и через семь секунд подлетала на высоту 1–1,5 метра и взрывалась, шарики разлетались параллельно земле и косили всех в радиусе до 80 метров. Нередко применялись мины-«лягушки», неизвлекаемые, снять их было нельзя, малейшее прикосновение вызывало взрыв.

Нередко немцы этими минами просто засевали землю перед нашими войсками. С самолетов бросали кассетные бомбы, которые раскрывались на высоте 200 метров, и оттуда к земле летели мины, от удара о поверхность они вставали на боевой взвод.

Особенно любили немцы использовать мины-сюрпризы. Валяется на земле маленькая картонная коробка, как раньше из-под фотобумаги. Солдат подходит, пнет ногой, и сразу взрыв. Хорошо хоть живой, но пальцы на ноге отрывало, чего немцы и добивались — еще один русский солдат выведен из строя. В Германии немцы очень часто минировали двери в домах, ступеньки на лестницах. Дернул за дверную ручку — и сразу «в мир иной».

Во второй половине войны, когда в Германии начался дефицит металла, немцы стали вовсю использовать бетонные корпуса для мин или мины, сделанные из толстого стекла. Если осколок такой мины впивался в тело, то извлечь его было практически невозможно, только если вырезать его с мясом вокруг места попадания. Даже в шпрингмины, по той же причине нехватки металла, вместо шариков немцы стали вставлять куски нарезанной проволоки и гвоздей.

— Приходилось ли сталкиваться с радиофугасами или минами замедленного действия? Ветераны рассказывают, как через месяц после освобождения Смоленска на воздух от взрыва крупного фугаса взлетел смоленский вокзал, наши потери от этого взрыва были свыше трехсот человек. Или в Восточной Пруссии через две недели после того, как наши части освободили определенную территорию, на небо взлетел перекресток со скоплением техники.

— С радиофугасами я не сталкивался, хотя знаю, что и наши их применяли в Киеве или, например, в Харькове, где таким зарядом было взорвано здание, в котором немцы разместили городское управление гестапо и комендатуру. Управляемые минные поля я лично ни разу на фронте не видел.

А мины замедленного действия немцы устраивали элементарно. Противотанковые мины закапывались на дорогах чуть глубже, чем обычно, поверх клали два блина, круглые срезы из бревна толщиной 3–4 сантиметра, и эта ловушка засыпалась землей и тщательно маскировалась. Когда сапер щупом проверял дорогу, то щуп натыкался на деревяшку и сапер шел дальше, будучи уверен, что мины на этом месте нет. Проходящая по дороге техника постепенно вдавливала деревянную прокладку, и когда очередной танк или машина своим весом давили на грунт над миной, то происходила детонация. Это могло произойти и через неделю непрерывного движения по дороге. У нас подобным образом в батальоне погибло одно орудие с расчетом.

Смерть на минах на передовой и в ближнем тылу была частым явлением, и даже тщательное разминирование местности не давало никакой гарантии, что саперы где-то не пропустили хорошо замаскированную мину. Уже после войны, в июне 1945 года, когда наши бойцы помогали немцам пахать землю, один старшина роты из нашего батальона, бывший тракторист, прошедший всю войну без царапины, решил показать немцам класс, как надо пахать. Сел за рычаги трактора, через несколько минут наехал на мину и погиб при подрыве, хотя это поле уже проверяли саперы.

Был у нас в батальоне командир минометного расчета кавказец Ахтаев, здоровый парень двухметрового роста, абазинец по национальности. Был отличным минометчиком, сам стрелял и наводил в бою, мог держать одновременно в воздухе до 16 мин! Погиб в конце войны. Мы заняли территорию бывшего охотничьего хозяйства Геринга, а рядом был немецкий артиллерийский полигон. Ахтаев с расчетом развел костер, прямо над незамеченным ими неразорвавшимся снарядом. Взрыв, и все взлетели на воздух…

— Говорят, что «сапер ошибается только раз», но в армии эта пословица звучала иначе: «Сапер ошибается дважды. Первый раз — когда идет в саперы». Какие потери несли минеры ОПАБа? Что предпринимали, чтобы избежать жертв?

— Это целая наука. За год в МЗО, когда мы непрерывно занимались минированием, в отделении минеров 383-го ОПАБа не было ни одного подрыва. У саперов своя «техника безопасности», проверенная на крови. Свои законы: минирование проводится от себя, сапер пятится назад, а разминирование производится на себя, саперы располагаются парами, одна пара от другой на расстоянии 50 метров, напарники предупреждают друг друга о намечаемых действиях, скажем, вставление чеки, снятие взрывателя и так далее.

Мины, поставленные на неизвлекаемость, никто не пытался снять, их просто подрывали методом натяжки. Никогда мы не применяли миноискатели, поскольку вся земля была нашпигована металлом, пользовались только щупами.

Если кто-то из саперов наступил на мину «S», то он знал, что надо сразу падать на землю головой к мине, при ее разрыве на высоте один метр тебя только контузит, но зато останешься живой. Чтобы «глаз не замыливался», чтобы не было привыкания и внимание не притуплялось, каждый день сапер на минировании выполнял другую работу, другую операцию. Кто-то сегодня только копает ямки под мины и маскирует их, другой вставляет взрыватели, на следующий день они меняются. Новичков в отделении тоже не сразу подпускали к минированию. Они таскали тол, носили в мешке взрыватели, долго присматривались, и только потом, после тщательной скрупулезной проверки, чему они научились, их допускали к минам.

Саперы — это особая категория людей. Сапер никогда машинально не станет открывать дверь в доме в только что захваченном нами населенном пункте. Он обязательно все осмотрит и «обнюхает», и только потом решит, стоит ли открывать, да и то привяжет кусок провода, отойдет на безопасное расстояние и рванет за шнур. Обычный неискушенный пехотинец топает по земле, глядя только вперед, а настоящий, опытный сапер всегда смотрит под ноги, замечая любую деталь: где земля иначе утрамбована или свеженасыпанная. Где есть подозрительная возвышенность грунта или, наоборот, впадина, где нарушен земляной покров, где валяется кусок проволоки — вдруг это растяжка? Любая кучка соломы или горка щебня на земле для сапера уже возможная минная опасность, требующая от человека полной концентрации внимания, собранности.

Паранойей никто из саперов не страдал, но мы были постоянно нацелены на опасность, ведь иначе на войне минеру было не выжить. Сапер был обязан все время быть начеку, если хотел остаться живым.

У нас был феноменальный минер, сапер от бога, Лева Воробьев из села Самодуровка Рязанской области. У него был особый нюх на немецкие мины, в любом населенном пункте он сразу и безошибочно определял, где и что немцы заминировали.

Очень толковыми минерами были младший сержант Крестьянинов и татарин Ахметзянов, который погиб, когда нас перебросили под Курск. Он попал под бомбежку кассетными бомбами и растерялся, не учел, что бомба в полете делает параболу, побежал не в ту сторону и был убит осколками. Мы всем отделением собрали деньги, выслали их семье Ахметзянова, написали родным письмо о нашем дорогом погибшем боевом товарище. И еще долгое время после его гибели мы переписывались, поддерживали, чем могли, его семью в тылу.

Наш ОПАБ целый год просидел на выделенном рубеже, не неся боевых потерь. Дезертиров у нас не было. Бойцы не голодали, кормили по второй фронтовой норме, правда, «наркомовской» порции водки нам не полагалось. Когда осенью 1942 года под Сталинградом сложилась критическая обстановка, из нашего УРа был сформирован сводный батальон и отправлен в Сталинград. Остальные солдаты и офицеры остались сидеть в траншеях и дотах в МЗО, подчиняясь армейским приказам и воле судьбы.

Только в апреле 1943 года нас перебросили на Курскую дугу, мы заняли позиции в семи километрах от станции Поныри и сразу приступили к минированию и разминированию нашего участка и к оборудованию оборонительных рубежей. Под Курск прибыло столько воинских частей, что мы удивлялись. Как-то я был должен получить для батальона на станции Ливны два вагона с ящиками с горючей смесью, и всю дорогу до станции, а это километров 50 от нас, я видел, что местность буквально была забита нашей танковой техникой. Это была настоящая танковая армада. За нашей спиной было оборудовано еще несколько серьезно укрепленных оборонительных линий, и я, глядя на эту силу, не мог не радоваться. Доехали до Ливен и попали под бомбежку. Вагоны со смесью загнали в тупик, но на этот раз все обошлось благополучно.

Ливны немцы бомбили каждую ночь, и в мае сорок третьего у нас там во время бомбежки, среди других, погибли командир роты Пауков и командир дивизиона 76-мм орудий, не помню уже его фамилию. За пять дней до начала Курской битвы меня перевели в другой батальон нашего УРа.

— С чем был связан перевод?

— Я был заместителем секретаря комсомольского бюро батальона, и когда в начале 1943 года в армии был упразднен институт комиссаров, то наш штатный комсорг ОПАБа Вася Кашицин пошел в замполиты роты, и я стал вместо него внештатным комсоргом, оставаясь рядовым бойцом в своем отделении и продолжая исполнять свои прямые обязанности минера. 1 июля 1943 года меня вызвал к себе парторг нашего батальона Сосюра, кстати, брат известного поэта. Замечательный человек Сосюра был для меня учителем в жизни и примером для подражания, я его очень уважал. Он сказал, что приказом по укрепрайону я с завтрашнего дня начинаю служить в должности комсорга в соседнем 406-м ОПАБе.

Я не хотел уходить из своего батальона, проговорил с парторгом половину ночи, но приказы в армии не обсуждаются. Пришел утром в 406-й ОПАБ, никого там не знаю, представился комбату, далее замполиту, который твердил: «Ты назначен к нам комсоргом, это приказ, назад не просись, не получится».

— Комсорг отдельного батальона — это офицерская должность. Как другие офицеры отнеслись к тому, что на эту должность прислали рядового бойца?

— В общем, меня нормально приняли в новом батальоне, только два офицера постоянно демонстрировали свое превосходство надо мной, рядовым солдатом, и я не знаю, что было тому причиной — мое звание или национальность. Один из них был заместителем командира батальона по строевой части, украинец по национальности, который до меня постоянно докапывался, требовал, чтобы я перед ним чуть ли не по стойке «смирно» стоял и козырял на каждом шагу. Я, конечно, спину гнуть перед ним не собирался, и наши отношения были не самыми лучшими. Через некоторое время этого зампостроя слегка царапнуло осколком в бою, с таким ранением рядовые бойцы даже в санбат не шли, но заместитель комбата сразу утек напрямую в госпиталь, подальше в тыл, и к нам больше не вернулся.

Другой офицер, командир роты 82-мм минометов Мигунов, все время требовал, чтобы я ему отдавал честь, даже при встрече в первой траншее, чего на фронте никто не делал. То я ему не то сказал, то не так сел за один стол вместе с офицерами, но я этот террор терпел спокойно, да и Мигунова вскоре тяжело ранило, он ехал верхом на коне и подорвался на мине. Все другие офицеры отнеслись ко мне благосклонно и дружелюбно.

Парторгом батальона был простой мужик из Белоруссии, бывший кузнец, член партии с 1922 года капитан Шемелев, полуслепой человек, ходивший в очках с толстыми линзами. Шемелев сразу спросил меня: «Что можешь бойцам рассказать?» — «О Суворове». — «Ну, тогда иди в первую роту». Я увидел, что в штабе лежат кипы газет, взял с собой стопку, пришел в роту и раздал солдатам. Стал рассказывать о жизни Суворова, начались расспросы о разных вещах.

На следующий день познакомился с другой ротой, и через пять дней в ОПАБе уже знали, что прибыл новый комсорг и кто он такой. Кстати, в те дни ходить по траншеям разрешалось только в ночное время. Нашел земляков. Если в 383-м батальоне из алма-атинцев был только наш начхим Султан Абишев, с которым мы нередко беседовали на казахском языке, то в новой части я повстречал одного взводного лейтенанта, который учился в моей школе на год младше меня. Еще один земляк, Петя Пугасов, служил в этом ОПАБе «при складе». Он начинал войну в конной разведке в панфиловской дивизии, но после тяжелого ранения был признан негодным к строевой службе и прибыл в ОПАБ на тыловую должность.

Первое офицерское звание — «младший лейтенант» — я получил только 30 декабря 1943 года.

— Кто командовал 406-м ОПАБом и 161-м УРом?

— Командиром ОПАБа был майор Горячев. Он был добросовестным человеком, зла никому не делал, но в должностях его не повышали, и войну Горячев так и закончил в майорском звании. По большому счету, главной фигурой в батальоне был наш начальник штаба Иван Михайлович Барановский, бывший директор средней школы в Подольске, начавший войну младшим лейтенантом и дослужившийся до майора. Это был умный и порядочный человек, и его точка зрения решала в батальоне многое, если не все.

Так как наша часть была отдельной, то начштаба имел по уставу право отдавать распоряжения «по приказу командира», и фактически Барановский на равных с Горячевым командовал ОПАБом. Барановский всегда требовал от офицеров хорошей боевой подготовки, лично учил их, как читать карту. Сама должность начштаба в пулеметно-артиллерийском батальоне очень ответственная. Ведь ОПАБ занимает участок обороны целой дивизии, и начштаба должен составить план ведения огня, продумать отсечные позиции, чтобы ни один метр территории перед позициями батальона не оказался в мертвой зоне. Всем этим лично и очень грамотно занимался Барановский.

Нашим 161-м полевым укрепрайоном командовал комбриг, впоследствии генерал-майор Дмитриев, уже пожилой человек, старый служака, участник Первой мировой и Гражданской войн, ему тогда уже было лет за пятьдесят. Его должность называлась не командир, а комендант УРа. Его заместителем по артиллерии был бывший полковник Генштаба царской армии, участник Первой мировой войны, старый офицер по фамилии Мещеряков. Его звание в Красной Армии было такое же, как и в царской, — полковник. В каждом его жесте и слове чувствовалась военная и дворянская косточка, это был интеллигентный человек, аристократ в лучшем смысле этого слова.

Начальником политотдела укрепрайона сначала был бывший пограничник, очень толковый, его забрали от нас на повышение, и фамилию его я сейчас не припомню. Пограничника на этой должности сменил подполковник Павленко, о котором я могу сказать только хорошее.

— Насколько хорошо были подготовлены бойцы УРа к началу Курской битвы?

— Пулеметчиков и артиллеристов укрепрайона всегда отличал высокий уровень боевой подготовки. Когда мы занимали позиции на передовой, то немцы сразу по плотности и точности огня определяли, что на передовую пришел УР. Наши пулеметчики и артиллеристы были настоящими специалистами по ведению боя, я позже приведу вам характерные примеры. Доходило до того, что я по звукам и темпу пулеметной стрельбы мог сразу понять, кто ведет огонь — пупеметчик-уровец или из обычной пехоты.

Выход на передовую, оборудование позиций, выбор секторов огня — все было продумано с особой тщательностью. Перед началом Курской битвы мы получили новые противотанковые гранаты весом почти два килограмма, которые взрывались от любого соприкосновения с преградой после броска, и все солдаты и офицеры прошли тренировку в метании этих гранат. Тогда же на моих глазах произошло ЧП. Одна граната не взорвалась после броска, и боец, метнувший ее, выскочил из окопа и кинулся к ней. Только он коснулся рукой гранаты, как сразу раздался взрыв, и бойца раскидало в клочья. Все бойцы ОПАБа прошли танковую обкатку. Помимо своих, прекрасно оборудованных в фортификационном плане, позиций для пулеметов, орудий и минометов мы также подготовили траншеи для возможного приема нашей пехоты на случай ее отхода под натиском противника.

5 июля мы не увидели восхода солнца, все перед нами было в черном дыму. Над нашими головами постоянно шли воздушные бои, я впервые на войне увидел нашу авиацию. На головы сидящих в траншеях с неба буквально сыпался дождь из сбитых самолетов. Это было страшно, но тем не менее завораживающее и незабываемое зрелище. Немецкие истребители караулили в воздухе наши отставшие штурмовики и сбивали их. Мы видели, как девятки Ил-2 становились в круг и отражали атаки немецких летчиков. Через позиции УРа танки противника не прошли. Сказать, что по 161-му укрепрайону был нанесен серьезный удар, я не могу, танки выскакивали из дыма на нас тут и там, но уже к 10 июля на участке 406-го ОПАБа наступило затишье, а 15-го числа мы перешли в наступление, находясь в составе армии генерала Пухова.

Укрепрайон шел во втором эшелоне армии на Брянск, но на станции Комаричи нас остановили, батальоны, находясь в 50 километрах от линии фронта, приводили себя в порядок и принимали пополнение. Сама станция еще не была до конца разминирована, под рельсами в разных местах лежали немецкие толовые шашки. Только в октябре 1943 года нас выдвинули в направлении на Гомель. Кажется, именно тогда мы попали в 65-ю армию Батова и провоевали в ней до конца войны.

Когда командующий фронтом Рокоссовский уходил на новое место, на 2-й Белорусский фронт, он забрал с собой армию Батова и наш УР с ней заодно (у нас говорили, что Батов и Рокоссовский были друзьями еще с империалистической войны, что в молодости они вместе воевали в одном взводе конной разведки). Насколько я понял, каждой общевойсковой армии придавался свой полевой УР. Даже у начальника штаба фронта был заместитель, должность которого так и называлась «заместитель начальника штаба по укрепрайонам». До 1 декабря мы находились в армейском резерве, а потом поступил приказ занять передний край, и в следующий раз нас вывели в тыл на отдых уже в конце июля 1944 года.

К передовой шли мимо Гомеля и были потрясены увиденным. Гомель освободили 27 ноября, и, освобождая районы области, полевые военкоматы гребли в армию всех подряд, от мала до велика. Через несколько дней, фактически без подготовки, новобранцев, зачастую в гражданской одежде, направляли на передовую. Таких еще называли «чернорубашечниками». Мост через Сож от Новобелицы был взорван, и всех мобилизованных вместе с остатками обычных стрелковых полков послали на форсирование, на захват плацдармов через реку. Положили там в землю многие тысячи бойцов. Кругом были только трупы. Принимаем линию обороны от 354-й стрелковой дивизии, слышим, как говорят: «Идет 1201-й стрелковый полк!» Из этого полка из боя вышло ровно 11 человек, я не оговариваюсь.

— Семь месяцев, без отвода на отдых в тыл, 161-й УР держал передовую линию. Насколько интенсивными были боевые действия на участке обороны УРа в этот период?

— Продвижения вперед не было. Фронт застыл для нас на линии Азаричи — Калинковичи. Шла позиционная война, и мы, и немцы сидели в траншеях, твердо удерживая каждый свою линию обороны. Обе противоборствующие стороны вкопались в землю, в траншеи полного профиля. Потери мы несли в основном от артогня, работы снайперов и во время разведки боем, которая проводилась силами ОПАБа. В обычных стрелковых дивизиях на разведку боем всегда назначался правофланговый батальон, а у нас очередности не было.

Наш начальник химслужбы Федя Сергиенко, бывший токарь из Харькова, был «вечным оперативным дежурным», и каждое утро он составлял донесение, отчет о происшедшем за истекшие сутки, в котором докладывалось о наших потерях, оперативная обстановка, наличие боеприпасов (на каждое орудие полагалось два боекомплекта) и так далее.

В начале 44-го года там погиб мой товарищ, лейтенант Агапкин, двадцатидвухлетний высокий красавец. Рота «демонстрировала атаку», цепью дошли до середины «нейтралки», расчеты катили пулеметы за собой. Наше начальство, видимо, держало немцев за дураков, а те не спешили бить из всех огневых средств и раскрывать свои позиции, а просто методично, подпуская нас поближе, снайперским огнем прорежали нашу цепь, выбивая расчеты, которые, в свою очередь, периодически останавливались и поливали немецкую линию пулеметным огнем. Я шел в цепи слева, лейтенант Агапкин по центру.

На середине мы остановились, дальше обычно нас немцы не пускали, начинали пулеметно-артиллерийский обстрел, но Агапкин, стоя в полный рост, крикнул своим бойцам: «Ну что, ребята, пошли дальше!» И тут он закачался… Помкомвзвода сержант Бойко крикнул: «Лейтенант, ты ранен?» Агапкин ответил: «Нет… Я убит», — и упал замертво. И тут по нам открыли такой сильный огонь, что уцелевшим пришлось поспешно отходить назад, а тело Агапкина осталось на поле боя.

Ночью бойцы, надев белые маскхалаты, по снегу доползли до места гибели Агапкина и вытащили тело погибшего лейтенанта. Мы похоронили его, и мне выпало отдать последний долг павшему товарищу, я написал письмо его родным, рассказав в нем, как мы все любили лейтенанта и как он был убит.

Конечно, в обороне было относительно спокойно, но и там погибнуть можно было как пить дать. Вспоминаются эпизоды, когда спасало какое-то чудо. Копаем траншею во второй линии, попался здоровый пень, его обошли изгибом, роем дальше. Пришел меня навестить из батальонных тылов Петя Пугасов, принес со своего склада американской консервированной колбасы, хлеба, чего-то выпить. Разложили мы снедь на пеньке, сидим, разговариваем, вспоминаем Алма-Ату. Периодически вдали рвутся снаряды, немцы ведут беспорядочный артобстрел по площадям, мы не реагируем. Но по звуку очередного снаряда Пугасов все понял и успел крикнуть: «Ложись! Этот наш!» — и через мгновение снаряд врезался в землю в двух метрах от нас… и не разорвался. Повезло и на этот раз, сели доедать дальше.

Идем днем с помощником начштаба Титовым в одну из рот, приказ был — передвигаться только по траншеям, но Титову море по колено, петлять по окопам не хотелось, и он решил рвануть через снежную поляну, простреливаемую снайперами. Дело было 1 апреля, но еще лежал снег. Титов вылез первым и дошел до одинокого деревца посреди поляны, я за ним. И тут нас заметил немецкий снайпер. Сначала он бил по Титову, который успел добежать до валуна и залечь, укрывшись за ним. Потом снайпер принялся за меня.

Пули ложились чуть слева, одна царапнула шапку на моей голове, и я притворился мертвым. Было холодно — лежу, околеваю, да и само мое состояние можно представить, когда ждешь, будет снайпер проверять твой «труп» контрольным выстрелом или нет.

Титов кричит из-за валуна: «Левка, ты живой?!» — «Да!» — «Приготовься. Я сейчас встану, отвлеку снайпера на себя, а ты беги!» Так и сделали, я успел целым и невредимым пробежать сто метров до укрытия, а по Титову немец снова промазал. В штабе сразу узнали, что два офицера нарушили приказ и двинулись по открытому полю, а не по траншее и в итоге поигрались в «кошки-мышки» со снайпером. Нас долго и по-разному материли в штабе батальона.

На возможную смерть не обращали внимания. Иногда после боя на себя посмотришь, а у тебя немецкая пуля в каблуке сапога или шинель распорота осколком — и все воспринималось очень спокойно, как будто так и должно было быть.

Что еще запомнилось из нашего стояния в обороне в первой половине 1944 года? Был у нас боец, командир пулеметного расчета сержант Корбут. Он где-то нашел снайперскую винтовку и стал со своим вторым номером выползать на «нейтралку» на довольно удачную снайперскую охоту. Его пример и почин сразу подхватили в других ротах, и вскоре в ОПАБе своих внештатных снайперов стало хоть отбавляй.

Через наши позиции в немецкий тыл шли различные разведгруппы из дивизии генерала Джанжагавы, но долгий период «языка» взять не могли, разведчики несли тяжелые потери и возвращались в наши траншеи с пустыми руками.

И тут к нам в ОПАБ прибыл начальник политотдела УРа Павленко, который обронил фразу: «Разведчикам фатально не везет. Может, у вас получится». Из добровольцев в батальоне сформировали разведгруппу, и она ушла за «языком».

Им удалось взять в плен немца, писаря штаба, носившего славянскую фамилию Пасечник. Назад наша группа пробиться не могла, немцы ее заметили и обложили, и только через трое суток, не доведя пленного живым, наша разведка с боем вышла к своим. Но среди разведчиков был чертежник штаба батальона Юра Инглин, еврей, владевший немецким языком. Он, пока немец был жив, успел его хорошо допросить, и главное, что Инглин, как профессиональный чертежник, мог досконально и достоверно сразу изобразить все увиденное и услышанное на бумаге. Инглина сразу повезли к начальнику штаба 65-й армии, где он на специально сооруженном макете точно показал размещение немецких частей на передовой и в ближнем тылу противника.

Вся разведгруппа, составленная из бойцов ОПАБа, была представлена к ордену Красного Знамени, но через месяц состоялось награждение и каждый получил только орден Славы III степени.

Перед самым началом летнего наступления разведку боем на нашем участке провел офицерский штрафбат, а 23 июня 1944 года, после мощной трехчасовой артподготовки и бомбежки немецкого переднего края, во время которых перед нами выросли стены вздыбленной разрывами земли, через нас в наступление пошла пехота, подавляя отдельные узлы сопротивления. Шла наша 65-я армия, а за ней двигалась 28-я армия. Нам пришлось повоевать под Бобруйском, где 161-й УР стал одной из частей, замкнувших Бобруйский «котел». Потом, уже на границе, нам дали передохнуть, но вдруг УР подняли по тревоге, прибыли фронтовые автомобильные полки, нас погрузили в машины и куда-то везли всю ночь в сторону фронта.

Нас в срочном порядке перебросили на Наревский плацдарм, на котором немцы перешли в контрнаступление и кое-где фактически сбросили наших с него в реку. По сути дела, именно наш УР спас Наревский плацдарм. На плацдарм мы переходили днем, по наведенным мостам, немецкой авиации в воздухе над переправой не было.

— Октябрьские бои на Наревском плацдарме были тяжелыми?

— Я считаю, что эти бои для 406-го ОПАБа были самыми трудными за всю войну. Когда немцы 4 октября нанесли контрудар, то положение на плацдарме стало просто ужасным. Сам плацдарм был довольно крупным, площадью 30×12 километров, находился между городами Сероцк и Пултуск, и когда мы туда прибыли, то на некоторых участках плацдарма прорвавшиеся немецкие танки уже находились неподалеку от среза воды.

Меня в свое время сильно удивило, что в мемуарах бывшего командарма 65-й армии генерала Батова об участии 161-го УРа в боях на Нареве ничего не сказано.

Мне запомнилось несколько эпизодов из боев в октябре 44-го. На правом фланге выползает «Фердинанд», делает прицельный выстрел по нашим позициям и сразу назад, через несколько минут снова выползает, и все повторяется. Расчет нашей «сорокапятки» выдвинулся в засаду, подловил самоходку на выходе и точным выстрелом перебил ей гусеницу. Добили «Фердинанд» наши 76-мм орудия из артдивизиона ОПАБ.

Немцы там активно применили реактивные снаряды — «небельверферы». В боеголовке такого снаряда находилась горючая смесь наподобие современного напалма, с плотно закачанным внутрь воздухом. При взрыве такого заряда в воздух поднимался огромный десятиметровый столб белого дыма и образовывалась сильнейшая взрывная волна. Я лично дважды видел применение таких снарядов на Нареве. Сначала мы не могли ничего понять, но позже пленный немец нам все объяснил. Запомнилось, что в октябрьских боях на плацдарме, как нигде в другом месте на моей памяти, участились случаи, когда из-за неразберихи авиация или артиллерия била по своим. Танки с десантом врываются на высоту, но никто вовремя не доложил, что высота наша. Своя артиллерия и штурмовая авиация продолжают долбить с неба и с земли по высоте. Потери считали потом. Или летит на малой высоте подбитый Ил-2, весь фюзеляж и плоскости в клочьях. Решил летчик над рекой освободиться от несброшенного бомбового груза, но скинул бомбы не в реку, а прямо на штаб танковой бригады.

В ноябре нас перебросили вверх по реке за Ломжу, это в районе Мазурских болот и Августовских лесов, где в Первую мировую погибла армия генерала Самсонова.

Мы заняли передовую линию, но пойма реки разлилась на два километра, и боевые охранения наших батальонов находились далеко впереди, отделенные от нас разлившимся руслом реки. Вот, кстати, пример боевого мастерства солдат и офицеров ОПАБа. Именно здесь произошел характерный эпизод. Передовое боевое охранение соседнего батальона было атаковано ротой немцев, которые подошли к нашим вплотную. Просят у нас помощи, но пока по воде пройдешь — всех успеют перебить. Командир нашего артдивизиона, молодой офицер по фамилии Перко, за какие-то считаные мгновения подготовил данные для стрельбы своих орудий, залпом дивизиона ударил ювелирно точно по атакующим немцам и тем самым спас боевое охранение.

— Где в 1945 году пролегал боевой путь вашего ОПАБа?

— Мы участвовали в общем январском наступлении, шли через замерзшие озера, оседлали дорогу Кенигсберг — Берлин. Первый немецкий городок, захваченный нами, назывался Йоханнесбург. Городок был почти пустым, на многих домах на фасадах под крышей были выгравированы буквы «СС». Наши солдаты все эти дома сожгли дотла.

Через три дня вышел приказ Рокоссовского, в котором было сказано предельно ясно: «Все материальные ценности, имеющиеся на территории, взятой частями Красной Армии, являются социалистической собственностью и подлежат охране в соответствии с законом». Поджоги сразу резко пошли на убыль. Никто из наших бойцов не грабил и не занимался насилием. Никто не увлекался барахольством, не набивал «вещмешки» трофеями. Есть старая солдатская пословица — в походе солдату и иголка лишний груз.

Получили приказ — без остановки, используя любые средства, стремительно продвигаться к Апленштайну и захватить его. Но у подразделений УРа не было своего автотранспорта, как, например, у мотострелков, и когда мы вошли в Апленштайн, там уже находились наши кавалеристы из группы генерала Осликовского.

Мы повернули к Мариенбургу и далее на Эльбинг, где встретили серьезное сопротивление. Здесь был расположен канал Нагат. Высокая дамба, высотой несколько десятков метров, в толще которой немцы оборудовали десятки огневых точек, амбразуры для пулеметов и 20-мм пушек. Оборону дамбы, преградившей путь УРу, держали немецкие моряки-курсанты. Здесь нам пришлось немного попотеть — брать дамбу штурмом. Расчет одного 45-мм орудия под командованием сержанта Бабанина смог затащить пушку на самый верх дамбы и прицельно бил по амбразурам, после каждого выстрела откатывая орудие назад. Нашли лодки, пулеметный взвод во главе с Виктором Титовым переправился через канал, зацепился за дамбу и продержался до подхода основных сил, обеспечив захват канала.

Следующим серьезным испытанием для нашего ОПАБа стали бои за Данциг и на подступах к нему. Как-то мы захватили большой склад фаустпатронов, оружие серьезное. Я перевел на русский инструкцию к «фаусту», и наш помощник нанштаба Селюков и инженер батальона Дутов обучали всех бойцов батальона, как использовать «фаусты» в бою.

На подходах к городу Сопот запомнилась одна страшная картина. Стояла на дороге в линию сожженная немецкими «фаустниками» целая колонна наших танков, машин двадцать. Колонна была «подарочная», на всех танках была надпись — «20 лет Узбекской ССР». Там 25 марта был предпринят неудачный штурм города, но артподготовка не достигла своей цели, многие огневые точки оказались неподавленными. И только 30-го числа, когда город непрерывно отбомбили несколько сотен наших самолетов, в 12:00 дня над ратушей немцы подняли белый флаг. Разрушенный бомбежками Данциг горел, пламя и дым над городом были видны за десятки километров. Большая группировка немцев смогла уйти из города на северо-запад, взорвав за собой дамбы за Мертвой Вислой и затопив всю окрестную территорию, но в итоге эта группировка оказалась блокированной, и нашему укрепрайону поручили держать немцев в «мешке». Считалось, что в кольце окружения находится 18 000 немецких солдат и офицеров, но когда после объявления о капитуляции Германии группировка сдалась в плен, то только военнослужащих вермахта в ней оказалось свыше 40 000. Здесь я и встретил конец войны.

7 мая нас пришла менять на позициях 47-я армия, переброшенная из района Кенигсберга. Мы передавали свой участок обороны, саперы делали проходы для танков, и тут, в метрах двухстах от меня, разорвался немецкий снаряд. Я не придал этому значения, подумал, что немцы от безысходности выпускают последние снаряды наугад. Но второй снаряд разорвался прямо рядом со мной. Я потерял сознание. Когда очнулся, то увидел рядом нашего батальонного фельдшера Сашу Кобелева. Я сказал ему: «В госпиталь не отправляй!» — и услышал в ответ: «Лева, война закончилась!»

Оказывается, что я пробыл без сознания двое суток. Этим же снарядом был тяжело ранен старший лейтенант Буряк, бывший сержант, о котором я вам рассказывал. Буряк в конце войны уже был командиром роты, и вот и ему не повезло за два дня до Победы.

— Как происходила сдача немцев в плен? Как относились к ним наши красноармейцы?

— Избитая фраза, что немцы народ дисциплинированный, но так и есть — после того, как им был отдан приказ о капитуляции, они сложили оружие и организованно, в батальонных колоннах, под командой своих офицеров, пошли в плен.

Конечно, были исключения, и после мая 45-го года постреливали в наших краях, но в основном бывшие вояки вермахта сразу смирились с судьбой и своим поражением. Запомнилось, как два наши офицера рассказывали, что видели, как по Данцигу проходила колонна пленных, и немецкие женщины, стоя на тротуарах, приветствовали их радостными криками. Офицеры удивились, чего они так веселятся, и спросили у одной из женщин: «Почему вы так радуетесь?», на что услышали: «Подождите, пройдет еще 20 лет, и Германия себя покажет!»

Каким было наше отношение к сдающимся? В 45-м никто пленных уже не трогал. Если на Нареве мне пришлось своими глазами увидеть, как наш Т-34 врезается на полной скорости в марширующую колонну пленных и давит всех без жалости, то в 45-м мы пленных не убивали.

Только поляки из Войска Польского продолжали бесчинствовать без разбора. И когда в том же Данциге поляки ни с кем не церемонились, пленных расстреливали и на наших глазах выбрасывали гражданских немцев из окон верхних этажей зданий, мы сразу заступались, а поляки с возмущением кричали нам в ответ: «Кого вы жалеете!? Они же вашу страну всю разрушили!», а мы им говорили, что мы ведь не фашисты и нельзя уподобляться зверям…

Весной 45-го происходили непривычные для нас события. На дороге стоит баррикада, листы шифера сложены на высоту три метра, оборону держит «фольксштурм». Земля по обе стороны дороги затоплена водой. Наш офицер, кажется, это был Титов, пошел парламентером к баррикаде и привел с собой 28 немецких мальчишек с оружием, все 1929 года рождения, среди них несколько раненых.

Молодые пацаны, все как один стрижены под полубокс. Пришел начштаба Барановский, посмотрел на них. Приказал забрать у немцев оружие и распустить всех по домам, что и было сделано. Или стоит перед нами большой амбар, а в нем засели власовцы, отстреливаются до последнего патрона. Какие тут могли быть разговоры с ними? Уничтожили всех до единого, в плен их никто брать не собирался.

Но даже сейчас, вспоминая тысячные колонны бредущих в плен, мне трудно сказать, что немцы были морально сломлены и утратили в конце войны боевой дух. Это на Западном фронте они фактически с февраля 45-го прекратили оказывать настоящее сопротивление войскам союзников, а с нами дрались до последнего.

Там же, под Данцигом, из окруженной группировки перебежал немец и стал утверждать, что он является делегатом от роты, которая изъявила желание в полном составе сдаться в плен. Но немцы хотят гарантий, что их не тронут, и просят, чтобы мы дали им кого-нибудь из наших разведчиков в качестве гаранта и проводника, который вместе с парламентером приведет эту роту в плен. Я присутствовал при допросе немца, потом поехал по своим делам в тыл УРа, но на душе было неспокойно, чувствовал, что немец что-то утаивает. Я нашел ближайший полевой телефон, меня соединили со штабом батальона, с Барановским, и я сразу высказал ему свои сомнения в искренности перебежчика. Барановский сказал, что думает так же, как и я. Через два дня, ночью, батальон немцев, свыше 500 человек, пошел на прорыв к морю, где с берега их должны были снять корабли. Но ОПАБ встретил атакующих стеной огня, и в живых осталось только двенадцать немцев, которых мы взяли в плен. Как нам позже передали из штаба укрепрайона, на допросе пленные немцы сразу «раскололись», рассказали, что вся история с «перебежчиком» была задумана только с одной целью — если мы дадим разведчика для сопровождения, то они собирались выпотрошить из него информацию о нашей линии обороны и пойти на прорыв по наиболее подходящему приемлемому маршруту. А когда у них не получилось добыть «языка», то немцы просто пошли напролом.

— Кроме обычных функций комсорга батальона и обязанности в бою быть в первом ряду, какие еще функции были возложены на вас?

— Главная функция у батальонных комсоргов, как вы правильно заметили, была простой — подниматься в атаку одним из первых, а в обороне — находиться в бою в передовой траншее. Но была у меня одна общественная нагрузка — я был ответственный за прием пополнения в батальоне.

Кого присылали в ОПАБ на пополнение? Например, «западников» у нас не было, но солдаты с «бывших оккупированных советских территорий» к нам иногда попадали. Уже в июне 45-го к нам прибыла рота молдаван, служивших ранее в румынской армии. Шли эти молдаване строем и пели свою любимую песню. Когда нам ее перевели, то мы чуть не померли со смеху. Они пели: «Через Днестр мы перейдем, и Москву мы заберем!»

У нас могли зачислить в часть прямо на месте бывшего окруженца-примака, пришедшего в штаб с сохраненными документами. Проверок не проводили, или наш батальонный особист, старший лейтенант Леня Алейников, порядочный парень, занимался этим лично. Так у нас появился один бывший лейтенант-окруженец, которому, если я не ошибаюсь, вскоре восстановили командирское звание.

Разные люди приходили к нам. В штаб батальона попал служить рядовым горный инженер, который ни в какую не хотел, чтобы ему присвоили офицерское звание. Его позже отозвали в тыл, на восстановление народного хозяйства. Был у нас парень, великолепно игравший на гитаре и хорошим голосом исполнявший романсы и песни на стихи Есенина. Этого самородка забрали в штаб батальона. Приходили на пополнение в основном люди в возрасте старше тридцати лет.

Когда меня назначили комсоргом, то в ОПАБе было 354 комсомольца, а в конце войны их в батальоне осталось около ста человек — кто погиб или убыл из части по ранению, а многие вступили в партию.

Пополнения из заключенных у нас не было, но тут есть одна занимательная деталь. В конце 1944 года был издан приказ, предписывающий представить на снятие судимости с солдат, осужденных ранее по Указу ВС СССР от 06.06.1940, который назывался «Об ответственности за мелкое хулиганство и воровство». По этому указу до войны судили фактически на месте, в «судебных палатках», куда приводили арестованных за драку, за пьяную хулиганскую выходку и так далее, давали год тюрьмы по упрощенному судопроизводству, без волокиты. Требовалось только наличие двух свидетелей. И когда мы составляли список красноармейцев на погашение судимости, то все в штабе удивились, у нас в батальоне таких «бывших хулиганов» было немало.

— Какие потери нес ваш ОПАБ?

— Для солдата попасть служить в УР в какой-то степени было за счастье и означало остаться в живых. Если в обороне наши потери были такие же, как, и у обычной пехоты, то в наступлении ОПАБы не атаковали, а шли сразу вслед за наступающими войсками, а это две огромные разницы. Наступали грамотно, продуманно, с мощной артиллерийской поддержкой, стараясь сберечь людей. Я, например, не припомню, чтобы у нас выбило все пулеметные расчеты и мне лично самому пришлось бы ложиться за пулемет и вести огонь по немцам.

Из автомата и пистолета (у меня были трофейные «вальтеры») стрелять приходилось нередко, но нажимать в бою на гашетки «максима» или косить фрицев в упор из «дегтяря» — нет. А в пехоте такое могло случиться почти в каждом бою. Пойдет стрелковый батальон в атаку, а после боя от батальона и роты не набирается. Очень многое зависело от командиров.

У нас легкораненые не хотели уходить из батальона в госпиталь, прекрасно осознавая, что после госпиталя, скорее всего, попадут в маршевую роту, а оттуда в пехоту, где жизнь солдата измерялась 2–3 атаками.

— Как награждали в ОПАБе?

— Если командир стрелкового полка мог своей властью наградить подчиненного боевой медалью, а командир дивизии дать орден Красной Звезды или Славы III степени, то комендант укрепрайона не имел личных полномочий наградить отличившегося бойца.

Все наградные листы, заполненные в ОПАБе, шли напрямую в штаб армии, в составе которой мы находились. В половине случаев эти наградные листы куда-то терялись по дороге, а те наградные, которые попали в штаб, ложились на стол к канцелярским крысам, самолично решавшим, кому дать боевую награду, а кто перебьется.

Если представление к награде все же реализовывалось, то обычно вручали орден на ступень ниже. Мы же были «чужие, приписанные, приданные и отдельные», наш генерал в штабе армии кулаком по столу стучать не будет, мол, почему моих бойцов и офицеров достойно не отметили.

У нас в ОПАБе у офицеров только у одного был высокий орден Красного Знамени и один ротный был награжден орденом Александра Невского за взятие канала Нагат, у всех остальных только ордена Красной Звезды или Отечественной войны. Даже награждение рядового бойца укрепрайона медалью «За отвагу» шло через армейский штаб. У нас был связист, настоящий герой, с двумя орденами Славы, в конце войны представили его к I степени, и ни слуху ни духу.

— Чем лично вы отмечены за войну?

— Первой моей наградой был орден Красной Звезды, и о том, что я награжден, я случайно прочел во фронтовой газете в октябре 44-го. Весной 45-го года мне вручили орден Отечественной войны I степени за январский прорыв. В 1957 году меня вызвали в военкомат и вручили еще один орден Красной Звезды, который разыскивал меня с войны, но военком не сказал, за какие именно бои я был тогда отмечен.

— Какой была дисциплина в ОПАБе?

— Были какие-то мелкие ЧП, как и в любых армейских частях, но в основном дисциплина была на уровне, своим местом в УРе рядовые бойцы дорожили. За год нахождения в МЗО из всего личного состава 383-го ОПАБа только один человек попал под трибунал, наш капитан-хозяйственник, и то все мы знали, что с ним поступили слишком сурово, отправив его по приговору в штрафную часть.

А в 406-м батальоне на моей памяти вообще не было серьезных эксцессов или происшествий, и даже в Германии бойцы батальона вели себя как люди, не насиловали и не мародерствовали. Наш особист Алейников, как я уже сказал, был порядочным человеком, дел не стряпал, никому в душу не лез. В Пруссии наши бойцы поймали двух немцев в штатском, молодого и пожилого. Алейников их допросил, и что-то ему в их ответах не понравилось. Он решил отправить их в армейский СМЕРШ для дальнейшего разбирательства. Конвоировать немцев отрядили здоровенного бугая, мужика средних лет, бывшего милиционера. По дороге немцы на него напали, избили, отобрали оружие и смылись. Алейников сказал горе-конвоиру: «Черт с тобой, иди служи дальше».

— Где вы служили после войны?

— Летом 45-го года я служил в Северной группе войск (СВГ) и в числе других офицеров, получивших звание в годы войны непосредственно на передовой, без прохождения курса военного училища был направлен на годичные курсы переподготовки. За год мы прошли училищный курс, и после переподготовки я служил парторгом батальона в 252-м Ковенском ордена Суворова II степени стрелковом полку 70-й СД, дислоцированной в Померании.

Но в начале 1947 года меня вызвали в штаб СВГ, и после беседы с представителем Военного отдела ЦК мне сообщили, что принято решение — направить меня для дальнейшей службы на флот. Я был направлен на Балтику, в Рижскую Военно-морскую базу (РВМБ) офицером службы флагманского минера 3-й бригады траления.

Морского образования я не имел, и пришлось учиться в так называемых параллельных классах ВМФ, где офицеры, бывшие сухопутчики, изучали морские дисциплины. Но самой лучшей школой была для меня служба в 3-й бригаде траления, матросы и офицеры которой были настоящими учителями. После окончания этих классов мне было присвоено звание капитан-лейтенанта.

Вместе с товарищами по 3-й бригаде траления КБФ занимался разминированием Балтийского моря, в 1949 году стал помощником начальника политотдела бригады по комсомолу. В 1952 году, во время «кампании по борьбе с космополитами», меня перевели на эстонский остров Эзель (Сааремаа) на должность заместителя командира по политчасти опытного дивизиона береговой артиллерии. После расформирования этого дивизиона я служил на ТОФе, на Южно-Сахалинской ВМБ в Корсакове, секретарем парткома дивизиона аварийно-спасательной службы. Но контузия, полученная на фронте в мае 45-го, серьезно напомнила о себе, и в 1956 году меня по состоянию здоровья, по инвалидности, уволили из рядов флота.

Вернулся я в Ригу и еще свыше двадцати лет, до своего выхода на пенсию, проработал главным инженером-метрологом латвийского Министерства деревообрабатывающей промышленности.

Примечания

1

Януш Францишек Радзивилл (1880–1967) — ординат олыкский с 1926 г., сенатор в 1935–1939 гг. Арестован в 1939 г. советскими войсками, помещен на Лубянку. Завербован НКВД. По словам Павла Судоплатова, Януш Радзивилл вместе с актрисой Ольгой Чеховой должен был помочь в покушении на Гитлера. После Варшавского восстания арестован немцами и заключен вместе с женой в тюрьму Моабит.

2

Полковник Новиков Тимофей Яковлевич, командир 406-го стрелкового полка 124-й стрелковой дивизии. После 124-й СД командовал последовательно 222-й СД, 1-й Гв. МСД и 181-й СД. 15 августа 1942 г. попал в плен, в апреле 1945 г. умер в плену от истощения.

3

Генерал-майор Сущий Филипп Григорьевич, командир 124-й СД, умер от ран 14.07.1941.

4

Полковник Берестов Александр Кондратьевич, командир 124-й СД, погиб в бою 06.07.1942.

5

Полковник, затем генерал-майор Белов Александр Иванович. В дальнейшем командир 29-го (3-го гвардейского) стрелкового корпуса. Тяжело ранен в бою и умер от ран 5 апреля 1944 г.

6

225-й отдельный саперный батальон 124-й СД.

7

Рукосуев Вениамин Николаевич, командир 781-го стрелкового полка.

8

Юрченко Галина Васильевна во время войны служила медсестрой 91-го погранотряда, медсанбатов 297-й СД, 50-й гвардейской СД. Воевала с начала и до конца войны.

9

Повод Галина Андреевна, командир санитарного взвода 152-го гвардейского СП 50-й гвардейской СД.

10

Артемьев Павел Артемьевич (1897–1979), летом 1943 г. — генерал-полковник, командующий войсками Московского военного округа.

11

Рыбалко Павел Семенович (1894–1948), летом 1943 г. — генерал-лейтенант, командующий 3-й гвардейской ТА.

12

Новохатько Михаил Степанович, полковник, командир 51-й гвардейской ТБр 6-го гвардейского ТК 3-й гвардейской ТА, погиб в бою за освобождение польского города Жешув 31 августа 1944 года.

13

Зинькович Митрофан Иванович, гвардии генерал-майор, командир 6-го гвардейского ТК 3-й гвардейской ТА. 24 сентября 1943 г. был ранен при налете вражеской авиации и умер от ран. Посмертно удостоен звания Героя Советского Союза.

14

Впервые «королевские тигры» вступили в бой на Восточном фронте 13 августа 1944 года именно на Сандомирском плацдарме, против танков 6-го гвардейского ТК.

15

Манагаров Иван Мефодьевич (1898–1981), Герой Советского Союза, летом 1943 г. — генерал-лейтенант, командующий войсками 53-й армии.

16

Ротмистров Павел Алексеевич (1901–1982), Герой Советского Союза, летом 1943 г. — генерал-лейтенант, командующий войсками 5-й гвардейской ТА.

17

Волков Михаил Васильевич, генерал-лейтенант.

18

По немецкой классификации, противопехотная мина образца 1935 г., Sprengmine 35 или S.Mi.35.

19

По немецкой классификации, противотанковая мина образца 1942 г., Tellermine 42 или Т.Mi.42.

20

По немецкой классификации, противотанковая мина образца 1942 г., Holzmine 42 или H.Mi.42.

21

По немецкой классификации, удлиненная противотанковая мина образца 1943 г., Riegelmine 43 или R.Mi.43.

22

Худяков Николай Александрович, гвардии младший сержант, наводчик противотанкового ружья 29-й гвардейской Унечской мотострелковой бригады 10-го гвардейского Уральского добровольческого танкового корпуса 4-й танковой армии. 21 июля 1944 года в бою за город Подволочиск и станцию Фридриховка из ПТР подбил три танка «Тигр», удостоен звания Героя Советского Союза. Пропал без вести в бою 23.02.1945 на территории Польши.

23

Прошин Иван Иванович, Герой Советского Союза, полковник, командир 62-й гвардейской танковой бригады с 05.04.1945.

24

Белов Евтихий Емельянович, Герой Советского Союза, генерал-лейтенант танковых войск, командир 10-го гвардейского танкового корпуса с 11.02.1945.

Content

Артем Владимирович Драбкин, Александр Викторович Бровцин
«Сапер ошибается один раз»
Войска переднего края

Рябчуков Василий Николаевич

Щелчков Василий Андреевич

Журнаков Александр Матвеевич

Вайцман Моисей Файвелевич

Жалин Петр Кондратьевич

Рябушко Владимир Михайлович

Свердлов Лев Соломонович

Примечания