Кадзуо Исигуро

Там, где в дымке холмы

Часть первая

Глава первая

Ники — так мы в итоге назвали нашу младшую дочь; имя не уменьшительное, мы с ее отцом выбрали его, пойдя на компромисс. Именно он, как ни странно, хотел дать дочери японское имя, а я — быть может, эгоистически избегая напоминаний о прошлом, — настаивала на английском. Под конец он согласился на Ники, посчитав, будто в этом имени различимо смутное эхо Востока.

Ники приехала ко мне в этом году в апреле, когда было еще холодно, моросил дождь. Возможно, она собиралась пробыть у меня дольше, не знаю. Но мой дом за городом и тишина вокруг стали ее тяготить, и скоро я увидела, что она рвется обратно — к своей лондонской жизни. Она слушала и не дослушивала мои пластинки с записями классической музыки, бегло пролистывала стопки журналов. Ей постоянно звонили, и она — тоненькая, в туго облегавшей ее одежде — кидалась через ковер к телефону, тщательно прикрывая за собой дверь, чтобы я не подслушала разговор. Через пять дней она уехала.

О Кэйко она заговорила только на второй день. Утро было пасмурное и ветреное, и мы придвинули кресла поближе к окнам — посмотреть, как дождь льется на сад.

— Ты ждала, что я приеду? — спросила Ники. — Ну, на похороны.

— Нет, пожалуй, и не ждала. Не думала, что ты будешь.

— А я вправду расстроилась, когда узнала. Чуть не приехала.

— Да я и не ожидала, что ты приедешь.

— Люди не знали, что со мной. Я никому ничего не сказала. Наверное, растерялась. Они бы и не поняли, ни за что не поняли, каково мне. Сестры, считается, очень близки между собой, разве нет? Может, они тебе и не по душе, однако близость все равно сохраняется. Но у нас ведь было совсем не так. Я сейчас даже не помню, как она выглядела.

— Да, ты ее давно не видела.

— Помню только, что из-за нее я делалась несчастной. Вот такой она мне запомнилась. И все же опечалилась, когда обо всем узнала.

Быть может, и не одна лишь тишина гнала мою дочь обратно в Лондон. Хотя о смерти Кэйко мы особенно не распространялись, эта тема всегда была с нами и носилась в воздухе, стоило нам разговориться.

Кэйко, в отличие от Ники, была чистокровной японкой, и не одна газета поспешила за это ухватиться. Англичанам дорога мысль о том, будто нашей нации присущ инстинкт самоубийства и потому вдаваться в объяснения незачем; в газетах сообщалось только, что она была японкой и повесилась у себя в комнате.

В тот же вечер, когда я стояла у окон, вглядываясь в темноту, за спиной у меня послышался голос Ники:

— Мама, о чем ты сейчас думаешь?

Она сидела поперек кушетки, держа на коленях книгу в бумажной обложке.

— Я думала об одной давней знакомой. О женщине, которую когда-то знала.

— О женщине, которую знала, когда ты… До твоего приезда в Англию?

— Я знала ее, когда жила в Нагасаки, если ты это имеешь в виду. — Ники не отводила от меня взгляда, и я добавила: — Много лет назад. Задолго до того, как встретила твоего отца.

Ники мой ответ, кажется, удовлетворил — и, пробормотав что-то про себя, она вновь взялась за книгу. Ники во многих отношениях была любящим ребенком. Приехала она не просто для того, чтобы взглянуть, как я восприняла известие о смерти Кэйко; нет, ею двигало желание исполнить некую миссию. В последние годы она принялась восторгаться многим из моего прошлого и явилась с намерением внушить мне, что все остается по-старому и мне не надо сожалеть о принятых некогда решениях. Короче говоря, убедить меня, что ответственности за смерть Кэйко на мне нет.

Мне не очень хочется сейчас много говорить о Кэйко, утешение это для меня слабое. Упоминаю о ней только потому, что так сложились обстоятельства тем апрелем, когда приезжала Ники: именно тогда, спустя долгое время, мне вновь вспомнилась Сатико. Хотя дружили мы с ней всего лишь несколько летних недель много лет тому назад.

Худшие дни остались тогда позади. Американских солдат было по-прежнему всюду полно: в Корее шла война, однако в Нагасаки после случившегося жилось легче и спокойней. Мир, чувствовалось, меняется.

Мы с мужем жили в восточной части города, трамваем недалеко от центра. Рядом протекала река: как-то мне сказали, что до войны на ее берегу возникла деревушка. Но потом упала бомба и оставила после себя одни обугленные развалины. Началось восстановление, со временем построили четыре бетонных здания, примерно по сорок отдельных квартир в каждом. Из этих домов наш построили последним, и на нем программа реконструкции приостановилась: между нами и рекой лежал пустырь — несколько акров высохшего ила с канавами. Многие жаловались на вред, причиняемый этим пустырем здоровью: в самом деле, дренажная система приводила в ужас. Лужи стоячей воды не просыхали круглый год, а летом не было спасения от комаров. Время от времени здесь появлялись чиновники: они отмеряли расстояния шагами, что-то записывали, но месяц проходил за месяцем, а ничего так и не делалось.

Обитатели квартир мало чем отличались от нас: молодые супружеские пары, мужья нашли хорошую работу в расширявшихся фирмах. Многие квартиры принадлежали фирмам, которые сдавали их в аренду своим служащим за божескую цену. Все квартиры были одинаковы: полы устланы татами, ванные и кухни оборудованы по западному образцу. Внутри было тесновато, сохранять прохладу в жару удавалось не очень, но в целом жители были, как казалось, довольны. И все же мне ясно вспоминается, что жить здесь постоянно никто из нас не собирался: мы словно ждали дня, когда сможем перебраться в место получше.

Опустошительная война и правительственные бульдозеры не задели только один деревянный домик. Его было видно из нашего окна: он стоял одиноко на краю пустыря, у самой реки. Такие домики — с черепичной крышей и низкими, почти до земли, скатами — в сельской местности встречаются всюду. Я часто в свободную минутку смотрела на него из окна.

Судя по вниманию, какое привлекло к себе появление Сатико, на этот домик смотрела не я одна. Много толковали о двух мужчинах, которые там как-то работали: посланы они властями или нет. Потом заговорили, что в домике живет женщина с маленькой девочкой: я сама несколько раз их видела, когда пробиралась между канавами.

Широкую американскую машину, белую и обшарпанную, которая, переваливаясь на выбоинах, двигалась через пустырь к реке, я увидела впервые перед началом лета, когда была на третьем или четвертом месяце беременности. Вечерело, и закатное солнце, садившееся за домиком, сверкнуло на мгновение по металлической обшивке.

Однажды днем на трамвайной остановке две женщины обсуждали новую соседку, поселившуюся в заброшенном жилье у реки. Одна из женщин рассказывала другой, как заговорила с ней утром, а та в ответ пренебрежительно что-то бросила. Ее собеседница подтвердила, что приезжая держится недружелюбно — возможно, из гордости. Ей, должно быть, решили они, лет тридцать: девочке никак не меньше десяти. Первая из женщин заметила, что чужачка говорила с токийским акцентом — значит, наверняка не из Нагасаки. Они еще посудачили о ее «американском друге», и первая женщина снова повторила, с какой неприязнью обошлась с ней чужачка сегодняшним утром.

Теперь у меня нет сомнений, что какие-то из тех женщин, с которыми я тогда жила, немало страдали, помнили много тяжкого и ужасного. Однако, видя изо дня в день, как они хлопочут над своими мужьями и детьми, я с трудом верила тому, что на их долю выпали когда-то бедствия и кошмары военного времени. Я и не помышляла выказывать им неприязнь, но, пожалуй, верно и то, что ничуть не старалась им понравиться. В ту пору мне все еще хотелось, чтобы меня никто не трогал.

И потому разговор женщин о Сатико вызвал у меня интерес. Тот полдень на трамвайной остановке запомнился мне очень отчетливо. После июньских дождей едва ли не впервые выдался такой яркий солнечный день, и пропитанные влагой кирпичные и бетонные поверхности сохли у нас на глазах.

Мы стояли на железнодорожном мосту, и по одну сторону колеи у подножия холма виднелось скопление крыш, словно дома скатились вниз по склону. За домами, чуть-чуть поодаль, четырьмя бетонными столбами возвышались наши многоквартирные дома. Я испытывала к Сатико симпатию и чувствовала, что мне отчасти понятна ее отчужденность, бросившаяся мне в глаза, когда я наблюдала за ней издали.

Тем летом мы с ней подружились — и на какое-то время, пусть ненадолго, мне предстояло войти к ней в доверие. Теперь и не скажу точно, как именно мы познакомились. Помнится, однажды днем я завидела ее впереди на тропинке, которая вела из прилегающей к домам территории. Я спешила, но и Сатико шла уверенной ровной походкой. Мы, должно быть, знали друг друга по имени, потому что, подойдя ближе, я ее окликнула.

Сатико обернулась и подождала, пока я с ней поравняюсь.

— Что-то не так? — спросила она.

— Рада, что вы мне встретились, — проговорила я, слегка запыхавшись. — Только вышла из дома — вижу, ваша дочка дерется. Вон там, возле канав.

— Дерется?

— С двумя детьми. Один из них мальчик. Дрались они не на шутку.

— Понятно.

Сатико двинулась дальше. Я зашагала рядом, стараясь не отставать.

— Не хочется вас тревожить, но потасовка была совсем нешуточная. Мне даже показалось, что у вашей дочери щека поранена.

— Понятно.

— Это случилось там, на краю пустыря.

— И как, по-вашему, они все еще дерутся? — Сатико продолжала подниматься на холм.

— Нет-нет. Ваша дочь убежала, я видела.

Сатико взглянула на меня с улыбкой:

— Вы не привыкли к тому, что дети дерутся?

— Да нет, я понимаю, они дерутся, конечно. Но я посчитала нужным вам сказать. И знаете, я не думаю, что ваша дочь побежала в школу. Двое других опять пошли в ту сторону, а ваша дочь повернула назад, к реке.

Сатико, ничего не ответив, продолжала идти дальше.

— Собственно говоря, я собиралась и раньше дать вам об этом знать. Вашу дочь в последнее время я не раз встречала. Может, она и уроки кое-когда прогуливает?

На верхушке холма тропинка разветвлялась. Сатико остановилась, и мы посмотрели друг на друга.

— Спасибо вам за заботу, Эцуко. Вы очень, очень добры. Уверена, из вас получится чудесная мать.

Раньше я тоже — как и женщины на трамвайной остановке — предполагала, что Сатико лет тридцать или около того. Но, по-видимому, вводила в заблуждение ее девическая фигура: на лицо она выглядела куда старше. Сатико смотрела на меня, словно чуточку развеселившись, и выражение ее глаз заставило меня смущенно рассмеяться.

— Очень признательна вам, что вы меня нагнали, — сказала она. — Но, знаете, я сейчас тороплюсь. Мне нужно ехать в Нагасаки.

— Понимаю. Я просто подумала, что лучше всего к вам подойти и сказать, вот и все.

Сатико, не спуская с меня своего смешливого взгляда, добавила:

— Вы очень добры. И, пожалуйста, извините меня. Я должна попасть в город.

Она слегка поклонилась и свернула на дорожку, которая вела к трамвайной остановке.

— Потому что у нее была поранена щека, — погромче проговорила я ей вслед. — И местами на реке очень опасно. Я решила, что лучше всего пойти и сказать вам.

Сатико обернулась ко мне:

— Если вам нечем будет заняться, Эцуко, то, может быть, приглядите сегодня за моей дочерью?

Я вернусь после обеда. Не сомневаюсь, что вы с ней отлично поладите.

— Согласна, если вы так хотите. Должна заметить, что вашу дочь еще рано оставлять одну на целый день.

— Вы очень, очень добры, — повторила Сатико. И снова улыбнулась. — Да, я уверена, что из вас получится чудесная мать.

Расставшись с Сатико, я спустилась с холма и направилась к застроенному участку. Оказавшись на задах нашего дома, откуда открывался вид на пустырь, я девочки нигде не обнаружила и уже собиралась вернуться домой, когда заметила, что у речного берега что-то шевелится. Марико, должно быть, прокрадывалась по грязи, низко пригнувшись, но теперь я ясно разглядела ее фигурку. Поначалу меня подмывало пренебречь обещанием и заняться домашними делами, однако я все же двинулась в ее сторону, стараясь не угодить в канаву.

Насколько помнится, я тогда впервые заговорила с Марико. Надо думать, в то утро ее поведение мало чем отличалось от обычного: я, как-никак, была для девочки посторонней, и она имела полное право отнестись ко мне настороженно. И если я почувствовала какую-то странную обеспокоенность, то, наверное, это было вызвано тем, как Марико со мной держалась.

Вода в реке тем утром еще не убыла, и после дождей, ливших несколько недель, течение было быстрым. Береговой склон круто спускался к кромке реки; грязь у подножия склона, где стояла девочка, на вид еще не просохла. На ней было простое хлопчатобумажное платье до колен, коротко остриженные волосы делали ее похожей на мальчика. Она без улыбки взглянула на меня снизу.

— Привет! — сказала я. — Я только что разговаривала с твоей мамой. Ты, наверное, Марико-сан?

Девочка глядела на меня, по-прежнему не произнося ни слова. На щеке у нее темнело пятно грязи, которое я приняла раньше за рану.

— Тебе не надо быть в школе? — спросила я.

Она ответила не сразу:

— Я не хожу в школу.

— Но в школу все дети должны ходить. Тебе что, не нравится?

— Я не хожу в школу.

— Но разве твоя мама не отправляла тебя туда?

Марико не ответила. А отступила от меня на шаг дальше.

— Осторожней, — предупредила я. — Упадешь в воду. Там очень скользко.

Стоя у подножия склона, она по-прежнему не сводила с меня глаз. Рядом с ней в грязи лежали ее башмаки. Босые ноги, как и ее обувь, были покрыты грязью.

— Я говорила с твоей мамой, — сказала я, ободряюще улыбнувшись девочке. — Она разрешила тебе пойти со мной и подождать ее у меня дома. Это недалеко отсюда, вон в том доме. Пойдем, я угощу тебя печеньем, которое вчера испекла. Как ты на это смотришь, Марико-сан? А ты бы рассказала мне о себе.

Марико продолжала меня изучать. Потом, не сводя с меня глаз, нагнулась и подобрана башмаки. Поначалу я приняла это за ее готовность пойти со мной, но потом поняла, что она держит башмаки в руках, собираясь убежать.

— Я тебе ничего плохого не сделаю, — сказала я с нервным смешком. — Я подруга твоей мамы.

Насколько я помню, наша встреча в то утро тем и закончилась. Мне совсем не хотелось запугивать девочку и дальше, поэтому я повернулась и пошла обратно через пустырь. По правде говоря, поведение девочки меня немного огорчило: в ту пору даже такие пустяки порождали во мне дурные предчувствия относительно материнства. Я твердила себе, что не стоит придавать этой встрече особого значения и что в любом случае для того, чтобы сдружиться с маленькой девочкой, в ближайшие дни представятся новые возможности. Но вышло так, что с Марико я заговорила только недели две спустя.

До того дня в сам домик я не заглядывала и слегка удивилась, когда Сатико пригласила меня войти. Я сразу почувствовала, что это неспроста: так оно и оказалось, я не ошиблась.

Внутри жилища было прибрано, но мне вспоминается неприкрытое его убожество: деревянные балки под потолком выглядели старыми и ненадежными, а в воздухе держался стойкий запах сырости. С фасада перегородка была широко раздвинута, чтобы с веранды мог проникать солнечный свет. Однако большая часть дома оставалась в тени.

Марико лежала в дальнем темном углу. Возле нее в полумраке что-то шевелилось: подойдя ближе, я увидела кошку, свернувшуюся на татами.

— Привет, Марико-сан, — сказала я. — Ты меня помнишь?

Марико, перестав гладить кошку, подняла на меня глаза.

— Мы с тобой недавно встречались, — продолжала я. — Не помнишь? У реки.

Девочка ничем не выразила, что меня узнает. Она еще немного на меня поглядела, а потом вновь принялась гладить кошку. За спиной я слышала, что Сатико готовит чай на открытой плите посреди комнаты. Я уже собралась к ней подойти, как вдруг Марико произнесла:

— У нее будут котята.

— Правда? Это замечательно.

— Хотите котенка?

— Очень мило с твоей стороны, Марико-сан. Посмотрим. Но я уверена, все они попадут в хорошие руки.

— А почему бы вам не взять котенка? — настаивала девочка. — Другая женщина сказала, что возьмет.

— Посмотрим, Марико-сан. А что это за женщина?

— Другая. Которая живет за рекой. Она сказала, что возьмет одного.

— Но мне кажется, что за рекой никто не живет, Марико-сан. Там только деревья, а дальше лес.

— Она сказала, что уведет меня к себе дом. Она живет за рекой. Но я с ней не пошла.

Я секунду смотрела на девочку, а потом меня осенило, и я рассмеялась.

— Но это же была я, Марико-сан. Ты разве не помнишь? Я предлагала тебе пойти ко мне, пока твоя мама ездила в город.

Марико снова на меня взглянула:

— Нет, не вы. Другая женщина. Которая живет за рекой. Она была здесь вчера вечером. Когда мамы не было.

— Вчера вечером? Когда твоей мамы не было?

— Она сказала, что уведет меня к себе в дом, но я с ней не пошла. Потому что было темно. Она сказала, мы можем взять с собой фонарь, — девочка показала на фонарь, висевший на стене, — но я с ней не пошла. Потому что было темно.

Сатико у меня за спиной поднялась с колен и смотрела на дочь. Марико замолчала, потом отвернулась и вновь стала гладить кошку.

— Пойдемте на веранду, — обратилась ко мне Сатико, держа в руках поднос с чайными принадлежностями. — Там прохладней.

Мы так и сделали, оставив Марико в углу. С веранды самой реки не было видно — только покатый склон, внизу которого темнела подмытая водой грязь. Сатико устроилась на подушечке и принялась разливать чай.

— Вокруг полно бродячих кошек, — заметила она. — Не очень-то я уверена насчет этих котят.

— Да, бездомных животных хоть отбавляй, — отозвалась я. — Просто стыд. А Марико нашла свою кошку где-то здесь?

— Нет, мы привезли ее с собой. Я бы предпочла ее оставить там, но Марико и слышать об этом не хотела.

— Прямо из Токио?

— О нет. Мы прожили в Нагасаки почти год. На другом конце города.

— Вот как? Я и не догадывалась. Вы жили там… с друзьями?

Сатико перестала разливать чай и посмотрела на меня, держа чайник обеими руками. В ее взгляде я уловила тот самый оттенок веселости, который заметила раньше.

— Боюсь, Эцуко, вы ошибаетесь, — ответила она, помедлив. Потом снова взялась за чай. — Мы жили у моего дяди.

— Поверьте, я просто…

— Нет, ничего. Не из-за чего смущаться, так ведь? — Сатико засмеялась и передала мне чашку. — Простите, Эцуко, я вовсе не собираюсь вас поддевать. У меня, собственно, к вам просьба. О небольшом одолжении. — Сатико стала наливать чай себе в чашку и сразу посерьезнела. Отставив чайник, она взглянула на меня: — Видите ли, Эцуко, некоторые мои планы пошли не так, как хотелось. В итоге сижу без денег. Много мне не нужно. Всего ничего.

— Я понимаю, — сказала я, понизив голос — Вам, должно быть, нелегко, ведь надо заботиться о Марико-сан.

— Эцуко, могу я обратиться к вам с просьбой?

Я наклонила голову и почти что прошептала:

— У меня есть немного сбережений, и я буду рада вам помочь.

К моему удивлению, Сатико громко рассмеялась:

— Вы очень добры ко мне. Но я и не собиралась просить у вас денег в долг. Я о другом думаю. О том, о чем вы на днях упомянули. У одной вашей подруги закусочная, где подают лапшу.

— У миссис Фудзивара?

— Вы сказали, будто ей может понадобиться помощница. Мне бы такая скромная работа очень подошла.

— Что ж, — нерешительно отозвалась я, — если хотите, я могу спросить.

— Это было бы замечательно. — Сатико бросила на меня взгляд. — Но вид у вас, Эцуко, какой-то неуверенный.

— Вовсе нет. Я спрошу ее, как только увижу. Но вот что хотелось бы знать, — я опять понизила голос, — кто будет присматривать днем за вашей дочкой?

— За Марико? Она сможет помогать в лапшевне. От нее тоже может быть польза.

— Не сомневаюсь. Но видите ли, я не знаю, как к этому отнесется миссис Фудзивара. И к тому же днем Марико надо быть в школе.

— Уверяю вас, Эцуко, с Марико не будет никаких проблем. Да и школа на следующей неделе закрывается. Я позабочусь, чтобы девочка не мешала. Можете на меня положиться.

Я опять поклонилась:

— Я непременно узнаю, как только ее снова увижу.

— Очень вам благодарна. — Сатико отхлебнула из чашки. — Собственно, я бы попросила вас постараться увидеться с вашей подругой в ближайшие дни.

— Я постараюсь.

— Спасибо большое.

Мы помолчали. Мое внимание еще раньше привлек чайник Сатико — превосходное изделие из светлого фарфора. Чашка у меня в руках была из того же тонкого фарфора. За чаепитием я, уже не впервые, подивилась странному контрасту между этим чайным сервизом и убожеством жилья, грязной площадкой у веранды. Подняв глаза, я увидела, что Сатико за мной наблюдает.

— Я привыкла к хорошей посуде, Эцуко, — проговорила она. — Знаете, я ведь не всегда жила так, как… — Она обвела рукой вокруг… — Как сейчас. С мелкими неудобствами я, конечно, мирюсь. Но кое в чем я все еще очень разборчива.

Я молча поклонилась. Сатико тоже опустила глаза и принялась изучать свою чашку, пристально её рассматривая со всех сторон. Потом вдруг сказала:

— Я не обману, если скажу, что я этот сервиз украла. Но думаю, что мой дядя не очень-то о нем горюет.

Я удивленно подняла брови. Сатико поставила чашку перед собой и отогнала мух.

— Вы сказали, что жили в доме у дядюшки? — спросила я.

Сатико задумчиво кивнула.

— В чудеснейшем доме. С прудом в саду. Совсем не похоже на эти окрестности.

Мы обе, не сговариваясь, посмотрели в глубь домика. Марико лежала в своем углу, как мы ее оставили, спиной к нам. Похоже, тихонько разговаривала с кошкой.

— Я и не думала, — сказала я после небольшой паузы, — что кто-то живет за рекой.

Сатико бросила взгляд на деревья на противоположном берегу.

— Да, я там никого не видела.

— А ваша няня? Марико сказала, что она приходит оттуда.

— У нас нет няни, Эцуко. Я здесь никого не знаю.

— Марико рассказывала мне о какой-то женщине…

— Пожалуйста, не обращайте внимания.

— Вы хотите сказать, она это просто выдумала? Сатико секунду помолчала, словно что-то прикидывала в уме. Потом сказала:

— Да. Она это просто выдумала.

— Мне кажется, дети часто это делают.

Сатико кивнула.

— Когда вы, Эцуко, станете мамой, — улыбнулась она, — вам придется привыкнуть к таким вещам.

Разговор перешел на другие темы. Наша дружба тогда только начиналась, и говорили мы в основном о пустяках. И только спустя несколько недель я снова услышала от Марико о женщине, которая к ней подходила.

Глава вторая

В те дни, при каждом возвращении в район Накагава, к переживаемому мной удовольствию все еще примешивалась печаль. Местность там холмистая, и всякий раз, взбираясь по узким крутым улочкам, зажатым между скоплениями домов, я не могла не испытывать острого чувства утраты. Хотя я и заглядывала туда только по делу, однако не навещать эти края подолгу мне было трудно.

Визит к миссис Фудзивара пробудил во мне те же смешанные чувства: славная женщина, с только начавшими седеть волосами, она была одной из ближайших подруг матери. Ее заведение располагалось на оживленной боковой улочке: посетители ели за деревянными столами на внешнем дворике с бетонным полом под прикрытием широкой крыши. В основном сюда приходили служащие — в обеденный перерыв и по пути домой, в остальное время дня посетителей было немного.

В тот день я была слегка обеспокоена: закусочную миссис Фудзивара я навещала впервые после того, как Сатико начала там работать. Тревожилась я за них обеих — в особенности потому, что не была уверена, действительно ли миссис Фудзивара так уж нуждалась в помощнице. День выдался жаркий, на улочке толпился народ. Я с облегчением вступила в тень под навес.

Миссис Фудзивара мне обрадовалась. Усадила меня за стол и отправилась за чаем. Посетителей было мало — или же не было совсем, не помню, — и Сатико не показывалась. Когда миссис Фудзивара вернулась, я спросила ее:

— Как моя подруга? Справляется?

— Ваша подруга? — Миссис Фудзивара взглянула через плечо на дверной проем кухни. — Она чистит креветки. Думаю, скоро выйдет. — Потом, словно спохватившись, встала с места и шагнула к дверному проему. — Сатико-сан, — позвала она. — Здесь Эцуко.

Из кухни откликнулся голос. Снова усевшись на место, миссис Фудзивара протянула руку и потрогала мой живот.

— Уже становится заметно. Ты должна теперь особенно беречься.

— Забот у меня не очень-то много, — ответила я. — Живу без хлопот.

— Это хорошо. Помню, когда я первый раз была в тягости, случилось землетрясение, и довольно сильное. Я носила тогда Кадзуо. Он, однако, получился совсем здоровенький. Старайся не слишком волноваться, Эцуко.

— Стараюсь. — Я бросила взгляд на дверь в кухню. — Как идут здесь дела у моей подруги, хорошо?

Миссис Фудзивара проследила за моим взглядом и снова повернулась ко мне:

— Думаю, да. Вы ведь близкие подруги, так?

— Да. Где мы живем, друзей я завела не много. И очень рада, что встретила Сатико.

— Да, это удача. — Миссис Фудзивара вгляделась в меня пристальней. — Эцуко, ты выглядишь сегодня усталой.

— Наверное. — Я улыбнулась. — Другого и нельзя было ожидать.

— Да-да, конечно. — Миссис Фудзивара не сводила с меня глаз. — Но я хотела сказать, что вид у тебя немного… несчастный.

— Несчастный? Я совсем этого не чувствую. Просто слегка устала, а так — мне еще никогда не было так хорошо.

— Отлично. Ты теперь должна думать только о приятном. О своем ребенке. О будущем.

— Да, конечно. Мысли о ребенке меня очень ободряют.

— Вот-вот, — Миссис Фудзивара кивнула, продолжая меня рассматривать. — Все дело в том, как ты к этому относишься. Будущая мать должна себя всячески беречь, для вскармливания ребенка ей нужны положительные эмоции.

— Я жду его не дождусь, — рассмеялась я.

Послышавшийся шорох заставил меня снова взглянуть на дверь, но Сатико по-прежнему не было видно.

— Я каждую неделю вижусь с одной молодой женщиной, — продолжала миссис Фудзивара. — Она сейчас, должно быть, на шестом или седьмом месяце. Я ее встречаю всякий раз, как бываю на кладбище. Мы и словом с ней не перемолвились, но вид у нее такой печальный, когда она стоит рядом с мужем. Куда это годится, что беременная девочка с мужем проводят воскресенья на кладбище, с мыслями о мертвых. Я понимаю, они их чтут, но все же, по-моему, это совсем нехорошо. Им бы лучше подумать о будущем.

— Ей, наверное, трудно забыть.

— Наверное, так. Мне ее жаль. Но им лучше бы смотреть вперед. Носить ребенка и каждую неделю ходить на кладбище — это не дело.

— Возможно.

— Кладбища — не место для молодежи. Кадзуо иногда меня сопровождает, но я никогда не настаиваю. Ему тоже пора бы задуматься о будущем.

— А как Кадзуо? Что у него с работой?

— Отлично. Через месяц его должны повысить. Но и ему кое о чем другом надо бы немножко подумать. Не век же останется молодым.

Тут я заметила фигурку, стоявшую на солнце среди потока прохожих.

— Ой, да это же Марико?

Миссис Фудзивара повернулась на сиденье.

— Марико-сан, — окликнула она. — Ты где была?

Марико еще минуту-другую постояла на улице, потом шагнула во внешний дворик, прошла мимо нас и уселась за пустой столик поблизости.

Проследив за девочкой, миссис Фудзивара бросила на меня тревожный взгляд. Она собиралась что-то сказать, но вместо этого встала и направилась к девочке.

— Марико-сан, где ты была? — Миссис Фудзивара понизила голос, но я слышала ее ясно. — Ты не должна вот так убегать. Твоя мама на тебя очень сердится.

Марико, не поднимая глаз на миссис Фудзивара, рассматривала свои пальцы.

— И потом, Марико-сан, пожалуйста, никогда не говори так с посетителями. Разве ты не знаешь, что это очень невежливо? Твоя мама на тебя очень сердится.

Марико продолжала изучать свои руки. За ее спиной, в дверном проеме кухни, появилась Сатико. Помнится, при виде Сатико в то утро меня вновь поразило, что она и в самом деле старше, чем мне поначалу представлялось; из-за косынки, под которую она спрятала свои длинные волосы, дряблая кожа вокруг глаз и рта сделалась заметней.

— Вот и твоя мама, — сказала миссис Фудзивара. — Думаю, она очень на тебя сердится.

Девочка по-прежнему сидела спиной к матери. Сатико окинула ее глазами и с улыбкой обратила взгляд на меня.

— Здравствуйте, Эцуко, — приветствовала она меня с изящным поклоном. — Какой приятный сюрприз, что вы здесь.

На другом конце дворика за столик усаживались две женщины в деловых костюмах. Миссис Фудзивара сделала им знак рукой, а потом снова повернулась к Марико.

— Почему бы тебе не пойти ненадолго на кухню? — тихо сказала она ей. — Мама покажет тебе, что сделать. Это совсем просто. Я уверена, такая умная девочка, как ты, справится в два счета.

Марико и виду не подала, что слышит. Миссис Фудзивара посмотрела на Сатико, и мне показалось на миг, что они обменялись холодными взглядами. Затем миссис Фудзивара отвернулась и двинулась к посетительницам. Видимо, они были ей знакомы: идя к ним по дворику, она радушно их приветствовала.

Сатико села за край моего столика со словами:

— На кухне такая жара.

— Как вы там? — спросила я.

— Как я? Знаете, Эцуко, это и вправду забавно — работать в лапшевне. Надо признаться, я в жизни не представляла себе, что буду мыть столы в таком вот месте. И все же, — она коротко хохотнула, — это очень забавно.

— Понятно. А как Марико, втянулась?

Мы обе посмотрели на Марико: та по-прежнему была поглощена своими руками.

— О, с Марико все чудесно. Временами она, конечно, непоседлива. Но чего же другого при таких обстоятельствах можно ожидать? Жаль, Эцуко, но, увы, моя дочь, похоже, не разделяет моего чувства юмора. Ей вовсе не кажется, что здесь так уж забавно.

Сатико улыбнулась и опять поглядела на Марико. Потом встала, подошла к ней и негромко спросила:

— Это правда — то, что мне сказала миссис Фудзивара?

Девочка не ответила.

— Она говорит, что ты опять нагрубила посетителям. Это правда?

Марико все так же молчала.

— Это правда — то, что она мне сказала? Марико, отвечай, пожалуйста, когда с тобой разговаривают.

— Та женщина опять приходила, — сказала Марико. — Вчера вечером. Пока тебя не было.

Сатико пристально посмотрела на дочку, потом проговорила:

— Думаю, тебе лучше пойти в дом. Давай я тебе покажу, что нужно сделать.

— Она приходила опять вчера вечером. Сказала, что отведет меня к себе.

— Марико, ступай на кухню и подожди меня там.

— Она собирается показать мне, где она живет.

— Марико, ступай в дом.

В дальнем углу дворика миссис Фудзивара и две женщины громко чему-то смеялись. Марико упорно разглядывала свои ладони. Сатико вернулась за мой столик.

— Извините меня, Эцуко, я на минутку. Там у меня на плите что-то кипит. Вернусь мигом. — Понизив голос, она добавила: — Вряд ли можно ожидать, что в таком месте она будет вне себя от радости, правда?

Улыбнувшись, Сатико направилась к кухне. В дверях она еще раз обернулась к дочери:

— Пойдем, Марико, пойдем.

Марико не шелохнулась. Сатико пожала плечами и исчезла в глубине кухни.

Приблизительно в то же время, ранним летом, нас навестил Огата-сан — впервые после отъезда из Нагасаки в начале года. Это был отец моего мужа, и кажется несколько странным, что я всегда воспринимала его как «Огата-сан» — даже в ту пору, когда сама носила это имя. Но я так давно знала его как «Огата-сан» — задолго до встречи с Дзиро, — что так и не сумела научиться называть его «отец».

Фамильного сходства между Огатой-сан и моим мужем было не много. Вспоминая Дзиро сейчас, представляю толстого человечка со строгим выражением лица; мой муж всегда тщательно следил за своим внешним видом — и даже дома часто носил рубашку с галстуком. Вижу его в хорошо знакомой мне позе: он сидит в нашей гостиной на татами, согнувшись над завтраком или ужином. Помню, что он имел такое же обыкновение, пригнувшись, слегка подаваться вперед (примерно так поступают боксеры) и когда ходил или стоял. Его отец, по контрасту, неизменно сидел прямо, с расправленными плечами, и держался сердечно, непринужденно. В то лето здоровье Огаты-сан было лучше некуда: и телосложением, и неиссякаемой энергией он казался гораздо моложе своих лет.

Помню утро, когда он впервые упомянул Сигэо Мацуду. Он уже провел с нами несколько дней: в отведенной ему квадратной комнатке он, очевидно, чувствовал себя достаточно уютно, чтобы задержаться подольше. Утро было солнечное, и мы втроем сидели за завтраком перед уходом Дзиро на службу.

— У вас встреча выпускников, — обратился Огата-сан к Дзиро. — Сегодня, не так ли?

— Нет, завтра вечером.

— Ты увидишься с Сигэо Мацудой?

— С Сигэо? Нет, вряд ли. Он обычно на таких вечерах не бывает. Прости, что должен буду уйти от тебя, отец. Я бы охотнее отказался, но могут обидеться.

— Не расстраивайся. Эцуко-сан обо мне позаботится и без тебя. А такие встречи важны.

— Я бы отпросился с работы на несколько дней, но сейчас работы по горло. Эта инструкция поступила к нам в офис в день твоего приезда. Обуза страшная.

— Ничуть. Я вполне понимаю. Еще недавно я и сам был с головой завален работой. Не совсем же я старик.

— Да, конечно.

Мы молча продолжали завтракать, потом Огата-сан сказал:

— Так значит, встретиться с Сигэо Мацудой ты не рассчитываешь. Но все же время от времени ты с ним видишься?

— Теперь не слишком часто. С годами наши пути разошлись.

— Да, такое случается. Одноклассники разбредаются в разные стороны, и потом оказывается, что поддерживать контакт не так-то просто. Вот почему так важно иногда собираться вместе. Не стоит слишком быстро забывать старые связи. Полезно кое-когда оглянуться назад, это помогает видеть перспективу. Да, я думаю, тебе завтра непременно нужно пойти.

— Отец, возможно, останется с нами до воскресенья, — заметил мой муж. — Тогда мы, наверное, сможем куда-нибудь выбраться.

— Да-да. Отличная идея. Но если тебе будет некогда, это ни к чему.

— Нет, воскресенье я оставлю свободным. Жаль, что именно сейчас я так занят.

— Вы пригласили назавтра кого-нибудь из прежних учителей?

— Не знаю.

— Стыдно, что учителей на такие вечера не приглашают почаще. Меня время от времени приглашали. А когда я был помоложе, мы непременно приглашали наших учителей. Думаю, иначе просто нельзя. Для учителя — возможность увидеть плоды своих трудов, для учеников — выразить ему свою благодарность. Думаю, что без присутствия учителей просто не обойтись.

— Да, ты, наверное, прав.

— Люди в наши дни легко забывают, кому они обязаны своим образованием.

— Да, это очень верно.

Муж покончил с завтраком и отложил палочки. Я налила ему чаю.

— На днях со мной был забавный случай, — проговорил Огата-сан. — Сейчас вроде бы можно и посмеяться. Я был в библиотеке в Нагасаки и наткнулся вот на этот журнал — для педагогов. Раньше я о нем не слышал, в наше время он не существовал. Читая его, можно подумать, что теперь все учителя в Японии — коммунисты.

— Коммунизм в стране явно набирает силу, — сказал муж.

— В журнале напечатался Сигэо Мацуда. Представьте мое удивление, когда в его статье я увидел свое имя. Не думал, что пользуюсь сейчас таким вниманием.

— Уверена, что отца в Нагасаки до сих пор хорошо помнят, — вставила я.

— Это было нечто из ряда вон. Сигэо Мацуда писал обо мне и о докторе Эндо, о нашем уходе на пенсию. Если я правильно его понял, он намекал, что педагогика от нашего ухода выиграла. По сути, он зашел настолько далеко, что высказал мнение, будто нас следовало уволить еще в конце войны. Это просто из рук вон.

— Ты уверен, что это тот самый Сигэо Мацуда? — спросил Дзиро.

— Тот самый. Из средней школы в Курияме. Очень странно. Помню, как он часто приходил к нам в дом поиграть с тобой. Твоя мать вечно ему потакала. Я спросил библиотекаря, нельзя ли купить экземпляр; она сказала, что закажет для меня один. Я тебе покажу.

— Это походит на вероломство, — сказала я.

— Я был крайне удивлен, — повернувшись ко мне, отозвался Огата-сан. — Ведь именно я представил его директору школы в Курияме.

Дзиро допил чай и вытер губы салфеткой.

— Весьма прискорбно. Но, как я уже сказал, с Сигэо мы давно не виделись. Прости, отец, но я должен бежать, или опоздаю.

— Ну да, конечно. Удачного дня!

Дзиро шагнул вниз к выходу и начал надевать башмаки. Я обратилась к Огате-сан:

— Всякий достигнувший вашего положения, отец, должен быть готов к критике. Это естественно.

— Разумеется, — рассмеялся он. — Не бери это в голову, Эцуко. Я было и думать об этом забыл. А вспомнил только потому, что Дзиро собрался на встречу выпускников. Интересно, читал ли эту статью Эндо.

— Надеюсь, ты хорошо проведешь день, отец, — громко сказал Дзиро от двери. — Если сумею, постараюсь вернуться пораньше.

— Чепуха, не стоит волноваться. Твоя работа важнее.

Немного позже Огата-сан вышел из своей комнаты в пиджаке, с галстуком.

— Вы куда-то собрались, отец? — спросила я.

— Подумал, что неплохо бы нанести визит доктору Эндо.

— Доктору Эндо?

— Да, надо бы его навестить — взглянуть, как он там.

— Но вы же не уйдете до обеда?

— Лучше бы поторопиться. — Он посмотрел на часы. — Эндо теперь живет за городской чертой. Мне нужно будет сесть на поезд.

— Что ж, возьмите еду с собой. Я мигом ее упакую.

— Спасибо, Эцуко. Минуту-другую я подожду. По правде говоря, я и надеялся, что ты мне это предложишь.

— Вам стоило только сказать. — Я поднялась с места. — Намеки, отец, не всегда действуют.

— Но я знал, что ты догадаешься с полуслова, Эцуко. Я на тебя полагаюсь.

Я шагнула вниз на кухню, надела сандалии и ступила на кафельный пол. Скоро перегородка раздвинулась, и в проеме появился Огата-сан. Усевшись на пороге, он стал наблюдать за моими хлопотами.

— Что это ты мне готовишь?

— Ничего особенного. Вчерашние остатки. Лучшего и не заслуживаете, раз сообщили в последний момент.

— И все-таки ты ухитришься соорудить такое, что пальчики оближешь, не сомневаюсь. Что это ты делаешь с яйцом? Уж это наверняка не вчерашний остаток?

— Хочу добавить омлет. Вам повезло, отец, я сегодня добрая.

— Омлет. Ты должна меня научить, как его готовят. Это трудно?

— Трудней некуда. Где уж вам учиться на вашем этапе!

— Но я все на лету схватываю. И что, по-твоему, значит — «на вашем этапе»? Я еще не настолько стар — и могу многому научиться.

— Вы всерьез собираетесь стать поваром, отец?

— Ничего смешного в этом нет. Я давно высоко ставлю кулинарию. Это настоящее искусство, я в этом убежден — столь же благородное, как живопись или поэзия. Его недостаточно ценят просто потому, что результат исчезает слишком быстро.

— Не бросайте живопись, отец. Ваши успехи в ней куда больше.

— Живопись. — Огата-сан вздохнул. — Прежнего удовлетворения она мне не приносит. Нет, думаю, мне следует научиться готовить омлеты, как готовишь их ты, Эцуко. Ты должна мне показать до того, как я вернусь в Фукуоку.

— Вы не будете считать это таким уж искусством, когда это освоите. Женщинам, пожалуй, лучше держать такие вещи в секрете.

Огата-сан рассмеялся, словно сам над собой, и продолжал за мной наблюдать.

— Кого ты ждешь, Эцуко? — спросил он, помолчав. — Мальчика или девочку?

— Все равно. Если будет мальчик, мы назовем его в вашу честь.

— Правда? Это обещание?

— Если хорошенько подумать, не уверена. Я забыла имя отца. Сэйдзи — некрасивое имя.

— Это потому, что ты считаешь меня некрасивым, Эцуко. Помню, однажды ученики в одном классе решили, будто я похож на гиппопотама. Но внешние признаки не должны тебя отпугивать.

— Верно. Что ж, посмотрим, что думает Дзиро.

— Да.

— Но мне бы хотелось дать своему сыну ваше имя, отец.

— Я был бы счастлив. — Улыбнувшись, Огата-сан отвесил мне легкий поклон. — Но я знаю, как это раздражает, когда родственники настаивают, чтобы детей называли в их честь. Помню, мы с женой спорили о том, как назвать Дзиро. Я хотел назвать его в честь моего дядюшки, а жене не нравился сам обычай давать детям имена родственников. Конечно же, она настояла на своем. Уступчивостью Кэйко не отличалась.

— Кэйко — славное имя. Если будет девочка, то, быть может, мы назовем ее Кэйко.

— Не торопись раздавать такие обещания. Если слово не держат, старикам бывает очень горько.

— Извините, я просто раздумывала вслух.

— И еще, Эцуко: я уверен, есть и другие, в честь кого ты охотнее назвала бы своего ребенка. Те, кто тебе ближе.

— Возможно. Но если родится мальчик, мне бы хотелось дать ему ваше имя. Когда-то вы были мне словно отец.

— А теперь перестал быть?

— Нет, конечно. Но теперь все по-другому.

— Дзиро, надеюсь, для тебя хороший муж.

— О да. Счастливее меня никого нет.

— Ребенок добавит тебе счастья.

— Да. Лучшего времени нельзя было выбрать. Здесь мы уже вполне обжились, у Дзиро на работе дела идут успешно. Для такого события самый подходящий момент.

— Так значит, ты счастлива?

— Очень.

— Замечательно. Я счастлив за вас обоих.

— Вот, для вас все готово.

Я вручила Огате-сан лакированную коробочку со снедью.

— Ага, остатки вчерашнего пиршества. — Он принял ее с театральным поклоном и слегка приоткрыл крышку. — Что ж, выглядит заманчиво.

Когда я вернулась в гостиную, Огата-сан надевал у входа башмаки.

— Скажи, Эцуко, — проговорил он, занятый шнурками, — ты видела этого Сигэо Мацуду?

— Раз или два. Он навещал нас после того, как мы поженились.

— Но теперь они с Дзиро не такие близкие друзья?

— Пожалуй. Обмениваемся поздравительными открытками, вот и все.

— Хочу предложить Дзиро, пусть напишет своему другу. Сигэо должен извиниться. Иначе мне придется потребовать, чтобы Дзиро с ним порвал.

— Понимаю.

— Я собирался об этом сказать еще раньше, за завтраком. Но такой разговор лучше отложить до вечера.

— Наверное, так.

Уходя, Огата-сан еще раз поблагодарил меня за коробку с обедом.

Вышло так, что вечером Огата-сан этот вопрос так и не затронул. И он, и муж вернулись домой усталыми и провели время за чтением газет, почти без разговоров. А доктора Эндо Огата-сан упомянул лишь однажды. За ужином он сказал коротко:

— У Эндо все как будто хорошо. Впрочем, скучает по работе. Вся его жизнь была в ней.

В постели, готовясь заснуть, я сказала Дзиро:

— Надеюсь, отец доволен тем, как мы его принимаем.

— Чего еще он мог ожидать? Если ты так беспокоишься, пойди с ним куда-нибудь.

— В субботу вечером ты не работаешь?

— Как я могу себе это позволить? Я и так выбился из графика. Отец умудрился выбрать для визита ко мне самый неудачный момент. Хуже некуда.

— Но мы сможем погулять в воскресенье, разве нет?

Ответа я, кажется, так и не получила, хотя, глядя в темноту, еще долго его ждала. Дзиро часто испытывал после работы усталость и не был расположен к разговорам.

Во всяком случае, мои волнения относительно Огаты-сан были излишними: в то лето он прогостил у нас гораздо дольше обычного. Помнится, он еще оставался с нами в тот вечер, когда в нашу дверь постучала Сатико.

Сатико надела платье, которое я раньше не видела, на плечи она набросила шаль. Глаза у нее были тщательно подведены, но выбившийся из прически тонкий локон свисал на щеку.

— Простите, что беспокою вас, Эцуко, — с улыбкой начала она. — Я хотела узнать: Марико, случайно, не у вас?

— Марико? Да нет, что вы.

— Ладно, не важно. Вы ее нигде не видели?

— Боюсь, что нет. Вы ее потеряли?

— Ну, что вы так смотрите? — рассмеялась Сатико. — Просто когда я вернулась, дома ее не оказалось, вот и все. Уверена, что очень скоро ее разыщу.

Мы разговаривали у входной двери, и я почувствовала, что Дзиро и Огата-сан глядят на нас. Я представила им Сатико, и все обменялись поклонами.

— Это не шутка, — сказал Огата-сан. — Может, лучше сразу позвонить в полицию?

— Не нужно, — отозвалась Сатико. — Я уверена, что найду ее.

— Но не лучше ли на всякий случай все-таки позвонить?

— Нет, в самом деле, — в голосе Сатико послышалось легкое раздражение, — никакой необходимости нет. Я уверена, что найду ее.

— Я вам помогу искать, — вызвалась я, натягивая на себя куртку.

Муж взглянул на меня с неодобрением. Хотел было что-то сказать, но удержался. Наконец обронил:

— Уже почти стемнело.

— Право же, Эцуко, незачем поднимать такой переполох, — говорила Сатико. — Но если вы не против со мной ненадолго выйти, буду очень вам благодарна.

— Будь осторожна, Эцуко, — сказал Огата-сан. — И если не сразу найдете девочку, звоните в полицию.

Мы спустились по лестнице. Воздух был еще теплым; низкое солнце озаряло на пустыре грязные борозды.

— Вы искали вокруг жилого квартала? — спросила я.

— Еще нет.

— Давайте же посмотрим. — Я ускорила шаг. — У Марико есть какие-то друзья? Может быть, она с ними?

— Не думаю. Право же, Эцуко, — Сатико со смехом взяла меня за локоть, — вовсе незачем так волноваться. Ничего с ней не случится. Собственно, я зашла к вам сообщить новость. Знаете, Эцуко, наконец-то все устроилось. Через несколько дней мы уезжаем в Америку.

— В Америку?

Я остановилась — не то от удивления, не то оттого, что Сатико держана меня за руку.

— Да, в Америку. Вы, несомненно, слышали, что есть такое место?

Мое изумление, казалось, ее забавляло.

Я двинулась дальше. Территория вокруг квартала была вымощена бетоном, кое-где росли тощие молодые деревца, посаженные при постройке домов. Над нашими головами в большинстве окон зажгли свет.

— Вы больше ни о чем не хотите меня спросить? — поравнявшись со мной, проговорила Сатико. — Не хотите спросить, почему я уезжаю? И с кем?

— Я очень рада, если это ваше желание, — ответила я. — Но сначала давайте лучше отыщем вашу дочку.

— Эцуко, вы должны понять, что стыдиться мне нечего. Нечего ни от кого прятать. Спрашивайте, пожалуйста, о чем хотите, мне стыдиться нечего.

— Я думаю, нам следует сначала найти вашу дочку. Поговорим позже.

— Хорошо, Эцуко, — засмеялась Сатико. — Давайте сначала найдем Марико.

Мы обошли вокруг каждого дома, обыскали все площадки для игр и скоро оказались на том же месте, откуда начали поиск. У главного входа в один из домов я заметила двух женщин.

— Быть может, эти женщины нам что-то подскажут.

Сатико не шевельнулась. Она посмотрела на женщин, потом бросила:

— Сомневаюсь.

— Но они могли ее видеть. Могли видеть вашу дочку.

Сатико, не отводя взгляда от женщин, хмыкнула и пожала плечами:

— Ладно. Надо же им дать о чем-то посплетничать. Меня это не волнует.

Мы подошли к женщинам, и Сатико вежливо, спокойным тоном их расспросила. Женщины озабоченно переглядывались между собой, но сообщить нам ничего не сумели. Сатико заверила их, что оснований тревожиться нет, и мы с ними расстались.

— То-то им сегодня праздник, — усмехнулась Сатико. — Будет о чем потолковать.

— А я уверена, у них и в мыслях ничего дурного нет. Обе они искренне встревожились.

— У вас добрая душа, Эцуко, но, право же, незачем меня на этот счет убеждать. Знаете, меня сроду не заботило, о чем подобные люди думают, а сейчас мне и подавно дела нет.

Мы остановились. Я огляделась вокруг, потом посмотрела вверх, на окна.

— Где же еще она может быть?

— Знаете, Эцуко, мне стыдиться нечего. Нечего от вас скрывать. Да и от тех женщин, коли на то пошло.

— Не поискать ли нам у реки, как вы считаете?

— У реки? О, там я уже смотрела.

— А если на том берегу? Быть может, она там, за рекой.

— Вряд ли, Эцуко. Если я знаю свою дочь, то она сейчас уже дома. И наверное, радуется, что подняла такую суматоху.

— Что ж, давайте пойдем посмотрим.

Когда мы подошли к краю пустыря, солнце садилось за рекой, четко очерчивая силуэты ив вдоль берега.

— Вам незачем со мной идти, — сказала Сатико. — Так или иначе я ее найду.

— Нет, что вы. Я пойду с вами.

— Ну ладно. Пойдемте.

Мы направились к домику. Идти в сандалиях по неровной земле мне было довольно трудно.

— Как долго вы отсутствовали? — спросила я. Сатико шла немного впереди и ответила не сразу. Я решила даже, что она меня не расслышала, и повторила вопрос: — Как долго вы отсутствовали?

— О, недолго.

— Сколько? Полчаса? Дольше?

— Часа три-четыре.

— Понятно.

Мы продвигались по грязи вперед, старательно обходя лужи. Поблизости от домика я сказала:

— Думаю, на всякий случай нам стоит поискать и на другом берегу.

— В лесу? Моя дочка туда не пойдет. Давайте заглянем в дом. Незачем так расстраиваться, Эцуко. — Она снова рассмеялась, но мне показалось, что голос ее слегка дрогнул.

В домике, за отсутствием электричества, было темно. Я осталась ждать у входа, а Сатико шагнула внутрь, на татами. Окликнув дочку по имени, она раздвинула перегородку, отделявшую большую комнату от двух меньших. Я стояла, прислушиваясь к ее движениям в темноте, пока она не вернулась.

— Наверное, вы правы, — проговорила она. — Не мешает поискать на другом берегу.

На берегу в воздухе было полно насекомых. Мы шли молча к деревянному мостику ниже по течению. Дальше, на противоположном берегу, виднелся лес, о котором Сатико упомянула раньше.

На мосту Сатико, обернувшись ко мне, быстро проговорила:

— Под конец мы пошли в бар. Собирались пойти в кино, на фильм с Гэри Купером, но там была длинная очередь. В городе всюду толпились люди, много пьяных. Под конец мы пошли в бар, и там нам дали комнатку.

— Понятно.

— Вы ведь не ходите по барам, Эцуко?

— Нет, не хожу.

На дальнем берегу реки я оказалась впервые. Почва под ногами была вязкой, почти что болотистой. Наверное, причиной тому была моя фантазия, но на берегу я ощутила в себе холодок беспокойства — что-то вроде предчувствия, заставившего меня побыстрее устремиться к темневшим впереди деревьям.

Сатико меня удержала, схватив за руку. Взглянув в ту же сторону, что и она, я увидела невдалеке, почти у самого берега, на траве, что-то похожее на сверток. В полумраке этот предмет выглядел темнее земли, на которой он лежал. Я готова была к нему ринуться, но Сатико замерла на месте, пристально в него всматриваясь.

— Что это? — спросила я довольно глупо.

— Это Марико, — тихо ответила она.

Она обернулась ко мне, и в глазах у нее было странное выражение.

Глава третья

Возможно, мои воспоминания о тех событиях размыты временем и все происходило не совсем так, как мне сейчас представляется. Но мне отчетливо помнится жуткое оцепенение, которое охватило нас обеих, когда мы застыли в сгущавшихся сумерках, глядя на лежавшую вдалеке фигурку. Опомнившись, мы бросились к ней. На бегу я разглядела, что Марико лежит, скорчившись и согнув колени, на боку, спиной к нам. Сатико немного меня опередила — меня задерживал живот — и первой склонилась над девочкой. Глаза Марико были открыты: сначала я подумала, что она мертва. Но потом она повела ими в сторону, однако взгляд казался невидящим.

Сатико опустилась на колено и приподняла девочке голову. Взгляд Марико оставался пустым.

— Марико-сан, что с тобой? — спросила я, запыхавшись.

Марико не ответила. Сатико тоже молчала, ощупывая девочку и переворачивая, словно та была хрупкой, но безжизненной куклой. На рукаве Сатико я заметила кровь и не сразу поняла, что это кровь Марико.

— Надо позвать на помощь, — предложила я.

— Ничего серьезного, — отозвалась Сатико. — Всего лишь ссадина. Взгляните, она просто слегка поранилась.

Марико лежала в луже, и одна сторона ее короткого платьица мокла в темной воде. Кровь текла из ранки на бедре.

— Что случилось? — спрашивала Сатико у дочери. — Что с тобой случилось?

Марико молча смотрела на мать.

— Она, вероятно, в шоке, — сказала я. — Наверное, пока лучше ее ни о чем не спрашивать.

Сатико подняла Марико на ноги.

— Мы очень о тебе тревожились, Марико-сан, — продолжала я.

Девочка бросила на меня недоверчивый взгляд, потом отвернулась и сделала несколько шагов. Двигалась она довольно уверенно: ранка на ноге, видимо, не слишком ее беспокоила.

Мы перешли через мостик на другой берег. Сатико с дочкой шли впереди меня, молча. Когда мы добрались до домика, уже совсем стемнело.

Сатико повела Марико в ванную. Я растопила плиту посередине большой комнаты — приготовить чай. Кроме огня в печке, свет исходил только от старого подвесного фонаря, зажженного Сатико, и большая часть комнаты тонула в тени. В углу, разбуженные нашим приходом, беспокойно закопошились крошечные черные котята. Слышно было, как их коготки шуршат по татами.

Обе — мать и дочка — появились снова переодетыми в кимоно. Они прошли мимо в одну из смежных комнат, а я осталась их дожидаться. Из-за ширмы доносился голос Сатико.

Наконец Сатико вышла ко мне одна.

— Все еще жарко, — заметила она и раздвинула перегородку, отделявшую комнату от веранды.

— Как она? — спросила я.

— Все хорошо. Царапина пустяковая. — Сатико уселась ближе к ветерку, возле перегородки.

— Мы должны сообщить в полицию?

— В полицию? Но о чем сообщать? Марико говорит, что она влезла на дерево и упала. Вот и ободрала кожу.

— Так сегодня она ни с кем не виделась?

— Нет. А с кем она могла видеться?

— А что та женщина?

— Какая женщина?

— О которой толкует Марико. Вы все еще уверены, что это выдумка?

Сатико вздохнула.

— Думаю, что не совсем. Это кто-то, кого Марико однажды видела. Когда была гораздо младше.

— И вы полагаете, что она — эта женщина — могла оказаться здесь сегодняшним вечером?

Сатико рассмеялась.

— Нет, Эцуко, это исключено. Так или иначе, этой женщины на свете нет. Поверьте, Эцуко, все рассказы о ней — просто такая игра, которую Марико затевает, когда ей взбредет на ум покапризничать. Я уже привыкла к этим ее выходкам.

— Но почему она рассказывает подобные истории?

— Почему? — Сатико пожала плечами. — Детям такое нравится. Когда сами станете матерью, Эцуко, вам придется к этому привыкать.

— Вы уверены, что она сегодня ни с кем не была?

— Совершенно уверена. Свою дочку я достаточно хорошо изучила.

Мы помолчали. В воздухе над нами звенели комары. Сатико зевнула, прикрыв рот ладонью:

— Так вот, Эцуко, очень скоро я уезжаю в Америку. Вас как будто это не очень удивляет.

— Даже очень. И я очень рада, если это то, чего вам хотелось. Но не ждут ли вас там… всякие трудности?

— Трудности?

— То есть переезд в другую страну, где другой язык, незнакомые обычаи.

— Понимаю, чем вы обеспокоены, Эцуко. Но право же, я не думаю, что мне есть о чем очень уж волноваться. Я, знаете ли, столько наслышана об Америке, что совсем чужой эта страна для меня не будет. А что до языка, то я уже более или менее на нем говорю. Мы с Фрэнком-сан всегда говорим по-английски. Стоит мне немного побыть в Америке, я заговорю как американка. Право же, не вижу никаких причин для беспокойства. Знаю, что справлюсь.

Я слегка поклонилась, но промолчала. Двое котят потихоньку стали пробираться в ту сторону, где сидела Сатико. Она понаблюдала за ними, потом рассмеялась:

— Ну конечно. Иногда я и сама гадаю, как все обернется. Но, право же, — она мне улыбнулась, — я знаю, что справлюсь.

— Я, собственно, Марико имела в виду. Что будет с ней?

— Марико? О, ей будет чудесно. Вы же знаете, дети есть дети. Им гораздо легче освоиться в новой обстановке, разве нет?

— И все-таки для нее это будет громадная перемена. Она готова к этому?

— Право же, Эцуко, — раздраженно выдохнула Сатико, — неужели вы считаете, что я об этом не подумала? Неужели предположили, что я решусь покинуть страну, не обдумав самым тщательным образом вопрос о благополучии моей дочери?

— Конечно же, — ответила я, — вы самым тщательным образом его обдумали.

— Благополучие моей дочери, Эцуко, для меня важнее всего. Я никогда бы не приняла решения, которое поставило бы под удар будущее моей дочери. Я всесторонне все обдумала и обсудила с Фрэнком. Уверяю вас, у Марико все будет замечательно. Не возникнет никаких проблем.

— Но что будет с ее образованием?

Сатико снова рассмеялась:

— Эцуко, я не собираюсь отправляться в джунгли. В Америке есть и такие заведения, как школы. И вы должны понять, что моя дочь — очень способная. Ее отец был образованным человеком, а родственники с моей стороны тоже принадлежали к высшим кругам общества. Не следует думать, Эцуко, только потому, что вы видите мою дочь в… нынешней обстановке, будто она из простонародья.

— Конечно же нет. Я ни на минуту…

— Она очень способная. Вы не видели ее такой, какая она на самом деле. В подобной обстановке от ребенка и нельзя ждать ничего иного: порой он будет выглядеть несколько неуклюже. Но если бы вы увидели ее, когда мы жили в доме у моего дядюшки, вы бы обнаружили в ней ее истинные качества. Если к ней обращался взрослый, она отвечала четко и разумно — не хихикала и не увертывалась, как поступают другие дети. И уж точно не дурачилась, как бывает сейчас. Ходила в школу и дружила с лучшими из детей. Мы наняли ей частного учителя, и он очень ее хвалил. Просто поразительно, как быстро она начала наверстывать.

— Наверстывать?

— Видите ли, — Сатико повела плечом, — к несчастью, учебу Марико время от времени приходилось прерывать. То одно, то другое, да и переезжать нам приходилось часто. Но эти тяжелые времена мы сумели пережить, Эцуко. Если бы не война, если бы мой муж был сейчас жив, Марико получила бы воспитание, приличествующее семье с нашим положением.

— Да, — согласилась я. — Разумеется.

Вероятно, Сатико уловила что-то в моей интонации: она впилась в меня глазами, а когда заговорила снова, голос ее напрягся.

— Мне вовсе не нужно было уезжать из Токио, Эцуко. Но я это сделала, ради Марико. Я пошла на все, чтобы жить в доме у дядюшки: я думала, для Марико это будет лучше всего. Мне вовсе этого не требовалось, никакой нужды уезжать из Токио у меня не было.

Я наклонила голову. Сатико, ненадолго задержав на мне взгляд, отвернулась и стала смотреть через раздвинутую перегородку в темноту.

— Но вы уже не у дядюшки, — сказала я. — А сейчас собираетесь покинуть и Японию.

Сатико бросила на меня гневный взгляд:

— С какой стати вы так со мной разговариваете, Эцуко? Почему бы вам просто не пожелать мне добра? Только потому, что завидуете?

— Но я желаю вам только добра. И уверяю вас, я…

— Марико в Америке будет прекрасно, почему вы этому не желаете верить? Для всякого ребенка это куда более подходящее место. И у нее там будет гораздо больше возможностей, для женщины жизнь в Америке гораздо лучше.

— Поверьте, я за вас очень радуюсь. Что до меня самой, я счастлива тем, что у меня есть, как нельзя больше. У Дзиро дела на работе идут хорошо, и скоро у нас будет ребенок — как раз тогда, когда мы этого хотели…

— Она может заняться бизнесом — или даже стать киноактрисой. Такова уж Америка, Эцуко, там многое возможно. Фрэнк говорит, что я тоже смогу пойти в бизнес. Это там вполне осуществимо.

— Не сомневаюсь. Что касается меня лично, то я счастлива там, где нахожусь.

Сатико следила за двумя котятами, царапавшими татами возле ее ног. Мы помолчали.

— Мне пора домой, — проговорила я. — Обо мне начнут беспокоиться. — Я поднялась с места, но Сатико не отрывала глаз от котят. — Вы когда уезжаете? — спросила я.

— Через несколько дней. Фрэнк приедет за нами на машине. Нам нужно быть на пароходе в конце недели.

— Выходит, что помогать миссис Фудзивара вы сможете недолго?

Сатико окинула меня скептическим взглядом:

— Эцуко, я вот-вот отправлюсь в Америку. У меня больше нет необходимости работать в закусочной.

— Понимаю.

— Знаете, Эцуко, может, вас не затруднит передать миссис Фудзивара, что у меня произошло? Не думаю, что еще раз с ней увижусь.

— А вы сами не хотите ей обо всем сообщить?

Сатико нетерпеливо перевела дыхание.

— Эцуко, неужели вы не в состоянии уяснить, как тошно было такой, как я, каждый день прислуживать в лапшевне? Но я не жаловалась и выполняла все, что от меня требовалось. Но теперь с этим покончено, у меня нет ни малейшей охоты снова видеть это место. — Котенок вцепился Сатико в рукав кимоно. Она резко оттолкнула его тыльной стороной ладони, и малыш поспешно заковылял в сторону. — Итак, передайте миссис Фудзивара мой поклон. И наилучшие пожелания успеха ее торговле.

— Передам. А теперь простите, но я должна идти.

Сатико поднялась на ноги и проводила меня до выхода.

— Я зайду к вам попрощаться перед отъездом, — сказала она, пока я надевала сандалии.

Поначалу сон казался совершенно безобидным: мне просто снилось то, что я видела накануне — маленькая девочка; мы смотрели на нее, когда она играла в парке. На следующую ночь сон повторился. Собственно говоря, за последние месяцы он возвращался ко мне несколько раз.

Мы с Ники увидели эту девочку на качелях, когда пошли погулять по деревушке. Ники гостила у меня третий день. Дождь сменился мелкой изморосью. Я не выходила из дома несколько дней и с удовольствием вдохнула свежий воздух, когда мы свернули на извилистую тропинку.

Ники шла довольно быстро, ее узкие кожаные сапоги поскрипывали с каждым шагом. Не отставать от нее труда для меня не составляло, но я предпочла бы идти помедленнее. Ники, надо думать, еще предстоит осознать удовольствие от самой прогулки как таковой. Похоже, она равнодушна и к сельским видам, хотя и выросла здесь. Я сказала ей об этом, а она возразила, что эта сельская местность — не вполне настоящая, просто подделка в угоду прихотям состоятельных людей, которые здесь обосновались. Наверное, она права: я ни разу не бывала в земледельческих районах на севере Англии, где, как настаивает Ники, я бы обнаружила настоящую сельскую местность. И все-таки на этих тропинках разлиты тишина и спокойствие, которые я с годами стала ценить.

В деревне я повела Ники в чайную, куда иногда заглядываю. Деревушка небольшая — всего несколько гостиниц и магазинчиков; чайная расположена в угловом доме, над булочной. В тот день мы с Ники сели за стол у окна и именно оттуда наблюдали за девочкой, которая играла внизу, в парке. Мы видели, как она взобралась на качели и окликнула двух женщин, сидевших поблизости на скамейке. Это была веселая маленькая девочка, одетая в зеленое пальто и высокие сапожки.

— Быть может, ты скоро выйдешь замуж и у тебя будут дети, — сказала я. — Я скучаю без малышей.

— По мне, так на свете ничего хуже быть не может, — ответила Ники.

— Это, наверное, потому, что ты еще молода.

— Молода я или нет — какая разница? Мне совсем не хочется, чтобы вокруг меня пищали карапузы.

— Не расстраивайся, Ники, — засмеялась я. — С материнством я тебя не тороплю. Просто мне вдруг захотелось стать бабушкой, вот и все. Подумала, может, ты сделаешь мне одолжение, но это не к спеху.

Девочка, стоя на сиденье качелей, с силой натягивала цепи, но раскачать качели как следует ей не удавалось. Она, однако, улыбалась и снова позвала женщин.

— У моей подруги только что родился ребенок, — сказала Ники. — Она очень довольна. Не понимаю чем. Орет как резаный.

— Но она же счастлива. Сколько лет твоей подруге?

— Девятнадцать.

— Девятнадцать? Она даже младше тебя. Замужем?

— Нет. А какая разница?

— Но тогда вряд ли она чувствует себя счастливой.

— Почему бы нет? Только оттого, что не замужем?

— Вот-вот. И еще оттого, что ей только девятнадцать лет. Не верю, что она счастлива.

— А будь она замужем, обстояло бы иначе? Она хотела ребенка, родила его по плану и все такое.

— Это она тебе сказала?

— Но, мама, я ее хорошо знаю, она моя подруга. Я знаю, что она хотела родить.

Женщины поднялись со скамейки. Одна из них окликнула девочку. Девочка спрыгнула с качелей и побежала к женщинам.

— А что отец? — поинтересовалась я.

— Он тоже счастлив. Помню, когда они только узнали о беременности, мы все отправились это праздновать.

— Люди всегда делают вид, будто они в восторге. Как в том фильме, который мы вчера вечером видели по телевизору.

— В каком фильме?

— Да ты, наверное, его не смотрела. Читала свой журнал.

— А, тот. Ужасный фильм.

— Конечно ужасный. Но там это и показано. Уверена, никто не воспринимает новость о беременности, как это делают в таких фильмах.

— По правде говоря, мама, не понимаю, как ты можешь сидеть и смотреть такую дрянь. Раньше у тебя этой привычки не было. Помню, ты мне всегда выговаривала, что я слишком много смотрю телевизор.

Я рассмеялась:

— Видишь, Ники, как наши роли меняются! Не сомневаюсь, ты мне только блага желаешь. Следи, чтобы я не растрачивала время попусту.

Когда мы возвращались из чайной, небо зловеще потемнело, дождь зарядил чаще. Минуя небольшую железнодорожную станцию, мы услышали позади себя голос:

— Миссис Шерингем! Миссис Шерингем!

Обернувшись, я увидела на дороге спешившую за нами маленькую женщину в пальто.

— Я так и думала, что это вы. Как вы поживаете? — Она весело мне улыбнулась.

— Здравствуйте, миссис Уотерс, — сказала я. — Рада вас видеть.

— Все, похоже, опять разладилось, правда? Ой, Кэйко, здравствуй, — она тронула Ники за рукав, — я тебя и не узнала.

— Нет, — поспешно вставила я, — это Ники.

— Ники, конечно же. Господи, да ты совсем взрослая, милочка. Вот я и запуталась. Ты же совсем взрослая.

— Здравствуйте, миссис Уотерс, — ответила Ники, оправившись от смущения.

Миссис Уотерс живет неподалеку от меня. Теперь я вижусь с ней лишь изредка, но в недавнем прошлом она давала уроки игры на пианино обеим моим дочерям. Несколько лет она обучала Кэйко, а потом Ники год или два, пока та была ребенком. Я довольно скоро увидела весьма ограниченные возможности миссис Уотерс как пианистки, и меня часто раздражало ее отношение к музыке в целом: к примеру, о произведениях Шопена и Чайковского она отзывалась одинаково — «очаровательные мелодии». Однако сердце у нее было любящее — и у меня так и не хватило духу ее заменить.

— И чем ты теперь занимаешься, милочка? — спросила она у Ники.

— Я? О, я живу в Лондоне.

— Вот как? А что там поделываешь? Учишься?

— Ничего особенного. Просто живу там.

— А, понятно. Но тебе там хорошо, правда? Это главное, разве нет?

— Да, мне там вполне хорошо.

— Вот-вот, это самое главное, так ведь? А что у Кэйко? — Миссис Уотерс повернулась ко мне. — Как сейчас дела у Кэйко?

— У Кэйко? Она перебралась в Манчестер.

— Неужто? В общем-то, славный город. По крайней мере, я так слышала. И ей там нравится?

— Она мне в последнее время не пишет.

— Что ж, отсутствие вестей — уже хорошо, надо полагать. А на пианино Кэйко все еще играет?

— Думаю, да. Но что-то от нее давно ничего нет.

До миссис Уотерс, по-видимому, дошел мой отстраненный тон, и она с неловким смешком перевела разговор на другое. После отъезда Кэйко из дома при встречах она неизменно принималась настойчиво меня о ней расспрашивать. Ни моего очевидного нежелания обсуждать Кэйко, ни того, что вплоть до сегодняшнего дня я, сообщив только о ее местонахождении, ни одним лишним словом о ней не обмолвилась, миссис Уотерс никак не воспринимала. По всей вероятности, она будет весело осведомляться о моей дочери и дальше, когда бы нам ни случилось встретиться.

Пока мы добирались до дома, дождь еще усилился.

— Я, наверное, тебя оконфузила? — спросила Ники, как только мы снова устроились в креслах, глядя в сад.

— С чего ты это решила?

— Мне следовало сказать, будто я подумываю поступить в университет или что-то в этом роде.

— Мне совершенно все равно, что ты о себе говоришь. Мне за тебя не стыдно.

— Надеюсь.

— Мне только показалось, что ты не больно-то с ней церемонишься. Ты ведь ее всегда недолюбливала, правда?

— Миссис Уотерс? Да уроки с ней я попросту ненавидела. Тоска была страшная. Я, бывало, возьму и отключусь, словно бы усну, и только время от времени слышу ее голосочек — ставь палец туда, ставь палец сюда. Это ведь твоя была идея — отдать меня учиться музыке?

— В основном да. Видишь ли, я строила для тебя большие планы.

Ники рассмеялась:

— Жаль, но ничего из меня не вышло. Однако по твоей же вине. Музыкального слуха я лишена начисто. У нас в доме живет девушка, которая играет на гитаре, она пыталась научить меня некоторым аккордам, но мне лень было даже это усвоить. Думаю, что миссис Уотерс отвадила меня от музыки до конца жизни.

— Быть может, ты когда-нибудь к ней вернешься — и тогда оценишь, что брала уроки.

— Но я все начисто перезабыла.

— Сомневаюсь, что можно забыть все. Знания, полученные в таком возрасте, совсем не теряются.

— Пустая трата времени, не иначе, — пробормотала Ники, глядя в окно. Потом повернулась ко мне:

— Должно быть, трудно об этом кому-то говорить. О Кэйко, я имею в виду.

— Легче сказать о себе, — ответила я. — Она застигла меня врасплох.

— Да, наверное. — Ники не отрывала от окна отсутствующего взгляда. — Кэйко не приехала на папины похороны, так ведь? — наконец выговорила она.

— Ты прекрасно знаешь, что нет, так к чему спрашивать?

— Просто так, к слову.

— Ты хочешь сказать, что не приехала на ее похороны, потому что она не была на похоронах твоего отца? Ники, это ребячество.

— Нет, не ребячество. Я говорю, что все так и обстояло. Кэйко никогда не была частью нашей жизни — ни моей, ни папиной. Я и не ожидала увидеть ее на папиных похоронах.

Я не ответила, и мы молча продолжали сидеть в креслах. Потом Ники сказала:

— А чудно вышло сейчас, с миссис Уотерс. Тебе это словно бы нравилось.

— Что?

— Делать вид, будто Кэйко жива.

— Мне не нравится водить людей за нос. — Видимо, в голосе моем прозвучало раздражение, испугавшее Ники.

— Да-да, — запнувшись, согласилась она.

Дождь лил всю ночь, не прекращался он и на следующий день — четвертый день пребывания Ники у меня.

— Ты не против, если сегодня я перейду в другую комнату? — спросила Ники. — Например, в свободную спальню.

Мы с ней на кухне мыли посуду после завтрака.

— В свободную спальню? — усмехнулась я. — Все спальни теперь свободные. В самом деле, почему бы тебе и не перейти в пустую комнату. А что, твоя старая комната тебе разонравилась?

— Мне там ночью как-то не по себе.

— Нехорошо, Ники. Я-то надеялась, что ты по-прежнему считаешь эту комнату своей.

— Да, конечно, — поспешно добавила Ники. — Дело не в том, что мне там не нравится. — Она умолкла, вытирая ножи о чайное полотенце. — Это из-за другой комнаты. Из-за ее комнаты. Ее комната напротив — и мне из-за нее как-то не по себе.

Я отставила посуду и строго взглянула на Ники.

— Мама, я ничего не могу с собой поделать. Мне становится как-то не по себе, когда я начинаю думать об этой комнате — она как раз напротив моей.

— Хорошо, занимай свободную комнату, — сухо сказала я. — Но тебе придется там постелить.

Хотя я и сделала вид, что огорчена просьбой Ники о перемене комнаты, мне ничуть не хотелось ей в этом препятствовать. У меня самой эта комната напротив тоже вызывала беспокойство. Во многом она лучше других в доме: из окон открывается великолепный вид на сад. Но это были владения Кэйко, долгое время ревниво ею оберегаемые и сохранявшие странную зачарованность и по сей день, хотя минуло шесть лет после ее ухода, и зачарованность эта только возросла теперь, когда ее нет в живых.

Года за два, за три до того, как нас окончательно покинуть, Кэйко уединилась в этой спальне, исключив нас из своей жизни. Комнату она покидала редко, хотя иногда я слышала, как она ходит по дому после того, как мы уляжемся спать. Я предполагала, что она проводит время, читая журналы и слушая радио. Друзей у нее не было, а нам доступ в ее комнату воспрещался. Когда мы садились за стол, я оставляла для нее в кухне тарелку: Кэйко спускалась ее забрать и снова запиралась у себя. В комнате, как я понимала, был жуткий беспорядок. Изнутри доносился застоявшийся запах духов и грязного белья, а если мне случалось ненароком туда заглянуть, я видела раскиданные по полу бесчисленные глянцевые журналы вперемешку с грудами одежды. Мне пришлось уговорить Кэйко выкладывать белье для стирки, и хотя бы в этом мы пришли к согласию: каждые две-три недели я находила за дверью пакет с бельем, которое стирала, а потом возвращала. В конце концов, все мы приноровились к ее привычкам, и если Кэйко вдруг забредала в гостиную, начинали испытывать огромное напряжение. Эти ее вылазки неизменно кончались стычкой с Ники или с моим мужем, и она вновь запиралась у себя в комнате.

Я ни разу не видела комнату Кэйко в Манчестере — ту комнату, где она умерла. Подобная реакция со стороны матери может показаться патологией, но, когда я узнала о её самоубийстве, первое, что мелькнуло у меня в голове — даже прежде шока, — это вопрос: а как долго она оставалась там до того, как ее нашли. Ведь, живя в собственной семье, она днями не показывалась нам на глаза: едва ли ее скоро обнаружили в чужом городе, где ее никто не знал. Позже коронер сообщил, что она пробыла взаперти несколько суток. Дверь открыла хозяйка, решившая, что Кэйко съехала, не заплатив за квартиру. В мыслях мне неотступно представлялось одно и то же — моя дочь, висящая у себя в комнате первый день, второй, третий. Жуть этого образа не ослабевала, но со временем его болезненность притупилась: как свыкаются с язвой на теле, так возможно сродниться и с самым мучительным внутренним переживанием.

— В другой комнате мне, наверное, будет теплее, — сказала Ники.

— Ники, если ты мерзнешь ночью, можешь просто-напросто включить отопление.

— Пожалуй. — Ники вздохнула. — В последнее время я неважно сплю. Кажется, что мне снятся дурные сны, но потом я ничего толком не могу припомнить.

— Мне вчера приснился сон, — сказала я.

— Думаю, это от тишины. Я не привыкла к тому, что по ночам так тихо.

— Мне приснилась та маленькая девочка. Которую мы вчера видели. Маленькая девочка в парке.

— Я могу спать как сурок, и транспорт мне не мешает, но я совсем забыла, каково это — спать в тишине. — Ники передернула плечами и опустила ножи в ящик. — Быть может, в другой комнате буду спать лучше.

То, что я упомянула об этом сне в разговоре с Ники, указывает, возможно, на мои сомнения, такой ли уж он безобидный. Должно быть, я с самого начала заподозрила — не вполне отдавая себе отчет почему, — что сон гораздо больше был связан не с виденной нами девочкой, а с моими воспоминаниями о Сатико двумя днями раньше.

Глава четвертая

Как-то днем, перед возвращением мужа с работы, когда я готовила на кухне ужин, из гостиной до меня донеслись странные звуки. Я отложила нож и прислушалась. Звуки повторились: кто-то очень скверно играл на скрипке. Играли недолго.

Зайдя чуть позже в гостиную, я застала Огату-сан склоненным над шахматной доской. В комнату вливалось послеполуденное солнце — и, несмотря на электрические вентиляторы, влажность распространилась по всему помещению. Я растворила окна немного пошире.

— Вы вчера не закончили партию? — спросила я у Огаты-сан, подойдя ближе.

— Нет, Дзиро заявил, что устал. Похоже, решил увильнуть. Видишь, я тут загнал его в угол.

— Вижу.

— Он рассчитывает на то, что меня память подводит. Вот поэтому я должен заново пересмотреть свою стратегию.

— Находчивости, отец, вам не занимать. Но я очень сомневаюсь, что Дзиро такой же хитроумный.

— Возможно, и нет. Полагаю, ты лучше его знаешь. — Огата-сан вгляделся в доску, потом поднял голову и рассмеялся. — Это должно показаться тебе забавным. Дзиро в поте лица трудится в офисе, а я тут готовлюсь сразиться с ним в шахматы. Словно малыш, который поджидает отца.

— Что ж, по мне, так занимайтесь лучше шахматами. Ваше музицирование было из рук вон.

— Спасибо, уважила. А я-то думал, что ты, Эцуко, будешь растрогана.

Скрипка лежала на полу поблизости, спрятанная в футляр. Огата-сан наблюдал за мной, когда я его раскрыла.

— Я заметил ее вон там, на полке. И позволил себе ее снять. Не волнуйся так, Эцуко. Я очень осторожно с ней обращался.

— Откуда мне знать? Сами же говорите, что ведете себя точно ребенок. — Я вынула скрипку и придирчиво ее осмотрела. — Вот только малым детям до высоких полок не дотянуться.

Я прижала скрипку к шее. Огата-сан не спускал с меня глаз.

— Сыграй для меня что-нибудь, — попросил он. — Уверен, у тебя получится лучше.

— Не сомневаюсь. — Я отстранила скрипку. — Но так много времени прошло.

— Хочешь сказать, что давно не практиковалась? Вот это очень жаль, Эцуко. Ты ведь когда-то не расставалась с инструментом.

— Когда-то да. А теперь почти к нему не прикасаюсь.

— Какой стыд, Эцуко. Ты так была увлечена. Помню, ты, бывало, начинала играть среди ночи, в полной тишине, и будила весь дом.

— Будила весь дом? Когда я такое делала?

— Да-да, я помню. Когда ты впервые к нам приехала. — Огата-сан рассмеялся, — Не расстраивайся так, Эцуко. Мы все тебя простили. Постой-ка, а что это был за композитор, которым ты восторгалась? Мендельсон?

— Неужели это правда? Я будила весь дом?

— Да незачем так убиваться, Эцуко. Это было сто лет тому назад. Сыграй мне что-нибудь из Мендельсона.

— Но почему же вы меня не остановили?

— Это было только в первые несколько ночей. А потом, мы против ничего не имели.

Я легонько тронула струны. Скрипка была расстроена.

— Ох, и в тягость же я вам тогда была, — тихонько проговорила я.

— Чепуха.

— Но как же остальные домашние? Наверняка они решили, что я сбрендила.

— Настолько плохо они о тебе не могли подумать. Как-никак, все кончилось тем, что ты вышла замуж за Дзиро. Ладно, Эцуко, довольно об этом. Сыграй мне что-нибудь.

— На кого я походила в то время, отец? На помешанную?

— Ты была страшно потрясена, ничего другого и не следовало ожидать. Мы все тогда были потрясены — те из нас, кто остался. Послушай, Эцуко, давай забудем об этом. Сожалею, что начал этот разговор.

Я снова приложила инструмент к подбородку.

— Ага, — произнес Огата-сан, — Мендельсон.

Я, со скрипкой на плече, постояла так немного, потом опустила скрипку и вздохнула:

— Нет, вряд ли я смогу сейчас это сыграть.

— Прости, Эцуко. — Голос Огаты-сан зазвучал серьезно. — Наверное, мне не стоило этого касаться.

Я взглянула на него и улыбнулась:

— Похоже, дитятя чувствует свою вину.

— Я просто увидел там скрипку и вспомнил о прошлом.

— Я сыграю вам в другой раз. После того как немного поупражняюсь.

Огата-сан отвесил мне легкий поклон, и в глазах его снова заиграли смешинки:

— Я запомню твое обещание, Эцуко. Быть может, ты и меня немного подучишь.

— Не могу же я вас всему научить, отец. Вы сказали, что хотите научиться готовить.

— О да. И этому тоже.

— Я сыграю вам, когда вы в следующий раз нас навестите.

— Запомню твое обещание.

В тот вечер после ужина Дзиро с отцом уселись за шахматы. Я убрала со стола и взялась за шитье. За игрой Огата-сан сказал:

— Я тут кое-что заметил. Если ты не против, я возьму этот ход назад.

— Пожалуйста, — отозвался Дзиро.

— Но это не совсем честно. В особенности потому, что перевес сейчас как будто бы на моей стороне.

— Нет, ничего. Прошу тебя, верни ход.

— Ты не возражаешь?

— Нисколько.

Они продолжили игру молча.

— Дзиро, — заговорил Огата-сан. — Я тут как раз вспомнил. Ты уже написал это письмо? Сигэо Мацуде?

Я подняла глаза от шитья. Дзиро, казалось, был поглощен игрой и ответил только после того, как двинул фигуру.

— Сигэо? Нет, еще не написал. Собираюсь. Но в последнее время был очень занят.

— Конечно, я понимаю. Просто мне вспомнилось, вот и все.

— У меня сейчас времени в обрез.

— Конечно. Торопиться ни к чему. Я вовсе не хочу тебе надоедать. Просто было бы уместнее, если бы он получил от тебя письмо поскорее. Как появилась его статья, уже прошла не одна неделя.

— Да, разумеется. Ты совершенно прав.

Они вернулись к игре. Оба помолчали, потом Огата-сан спросил:

— Как ты думаешь, он откликнется?

— Сигэо? Не знаю. Я же говорю, что теперь мало о нем слышу.

— Ты сказал, он вступил в коммунистическую партию?

— Не уверен. Но когда мы в последний раз виделись, он выражал подобные симпатии.

— Очень жаль. Но в Японии в наши дни многое способно сбить молодого человека с толку.

— Да, это точно.

— В наши дни многие молодые люди увлекаются идеями и теориями. Но он, быть может, уступит и извинится. Важнее всего вовремя напомнить о личных обязательствах. Знаешь, я подозреваю, что Сигэо даже не задумался о том, что делает. Наверное, он писал статью одной рукой, а в другой держал книги о коммунизме. Он действительно может в конечном счете извиниться.

— Вполне возможно. Просто у меня работы было невпроворот.

— Конечно, конечно. Работа должна быть на первом месте. Пожалуйста, не беспокойся. Итак, мой ход?

Они продолжили игру, почти не разговаривая. Я слышала только, как Огата-сан заметил:

— Ты ходишь так, как я предвидел. Придется тебе поднапрячься, чтобы вывернуться из этого положения.

Партия еще не закончилась, когда в дверь постучали. Дзиро оторвался от доски и посмотрел на меня. Я отложила шитье и встала с места открыть дверь.

На пороге стояли двое мужчин, улыбаясь и кланяясь мне. Час был довольно поздний, и я сначала подумала, что они ошиблись квартирой. Но тут же узнала в посетителях сослуживцев Дзиро и пригласила их войти. Нервно посмеиваясь, они задержались в прихожей. Один из них — плотный и толстый, с раскрасневшимся лицом — выглядел возбужденным. У его худощавого спутника лицо было бледное, как у европейца, но похоже, и он выпил: на щеках у него горели розоватые пятна. Галстуки у обоих повязаны были небрежно, пиджаки они держали переброшенными через руку.

Дзиро, явно обрадовавшись гостям, пригласил их сесть. Но они, посмеиваясь, остались в прихожей.

— Слушай, Огата, — обратился к Дзиро бледнолицый, — мы, кажется, не вовремя.

— Ничуть. А что вы поделываете в наших краях?

— Навещали брата Мурасаки. Собственно, домой еще и не заглядывали.

— Потревожили тебя, потому что боимся явиться домой, — вмешался толстячок. — Не предупредили жен, что поздно задержимся.

— Ишь, компашка гуляк! — сказал Дзиро. — Почему бы не снять обувь и не пройти в дом?

— Но мы не вовремя, — повторил бледнолицый. — Я вижу, у тебя гость. — Осклабившись, он поклонился Огате-сан.

— Это мой отец, но как я могу вас познакомить, если вы не проходите?

Посетители сняли наконец обувь и расположились в комнате. Дзиро представил их отцу — и те, подхихикивая, вновь принялись кланяться.

— Вы служащие в фирме Дзиро? — спросил Огата-сан.

— Да, верно, — отозвался толстячок. — Немалая честь для нас, хотя спуску он нам не дает. Мы в офисе прозвали вашего сына Фараоном: он заставляет нас работать, как невольников, а сам в потолок плюет.

— Что за ерунда, — заметил мой муж.

— Чистая правда. Помыкает нами, будто мы его рабы. А сам сидит и газетку почитывает.

Огата-сан выглядел смущенным, но, видя, что все смеются, присоединился к общему веселью.

— А это что? — Бледнолицый указал на шахматную доску. — Я так и знал, что мы вам помешали.

— Мы играли в шахматы — просто чтобы время занять, — пояснил Дзиро.

— Играйте дальше. Нечего с компашкой вроде нас считаться.

— Не глупи. С такими идиотами, как вы, под боком мне не сосредоточиться. — Дзиро резко отодвинул доску. Две-три фигуры упали, и он, не глядя, поставил их на место. — Так. Вы навещали брата Мурасаки. Эцуко, подай господам чаю, — распорядился Дзиро, хотя я уже направлялась в кухню.

Однако толстячок неистово замахал рукой:

— Мадам, мадам, сядьте. Пожалуйста. Мы сейчас уходим. Пожалуйста, сядьте.

— Это меня нисколько не затруднит, — сказала я.

— Нет, мадам, я вас умоляю, — он перешел чуть ли не на крик. — Мы всего-навсего компашка, как говорит ваш муж. Пожалуйста, не суетитесь — прошу вас, сядьте.

Я готова была подчиниться, но Дзиро бросил на меня сердитый взгляд.

— Хотя бы чаю с нами выпейте, — сказала я. — Беспокойства ни малейшего.

— Раз уж сели, можете и задержаться, — заметил Дзиро. — Мне бы хотелось узнать о брате Мурасаки. Он и в самом деле сумасшедший, как о нем говорят?

— Характерец тот еще, — со смехом откликнулся толстячок. — Нас он точно не разочаровал. А кто-нибудь рассказывал тебе о его жене?

Я поклонилась и незаметно скользнула на кухню. Заварила чай и положила на тарелку печенье, которое испекла днем. Из гостиной доносился смех, я различала и голос мужа. Один из гостей снова громко назвал его Фараоном. Вернувшись, я застала компанию в отличном настроении. Толстячок рассказывал анекдот — что-то о столкновении члена совета министров с генералом Макартуром. Я поставила поближе к ним тарелку с печеньем, разлила чай и села рядом с Огатой-сан. Друзья Дзиро отпустили еще несколько шуток о политиках, а потом бледнолицый притворился обиженным из-за того, что его спутник пренебрежительно отозвался о каком-то человеке, которым он восхищался. Он сидел с каменным лицом, а остальные его подначивали.

— Кстати, Ханада, — обратился к нему мой муж. — На днях услышал в офисе интересную историю. Говорят, будто во время прошлых выборов ты грозился прибить жену клюшкой для гольфа, если она не проголосует так, как тебе хочется.

— Откуда ты набрался этой чуши?

— Из достоверных источников.

— Это точно, — подхватил толстячок. — И твоя жена собиралась звонить в полицию и сообщить о запугивании на политической почве.

— Какая чушь. Кроме того, клюшек для гольфа у меня нет. Я их в прошлом году продал.

— Но «семерка»-то у тебя сохранилась, — заметил толстячок. — На прошлой неделе у тебя дома я ее видел. Не ее ли ты использовал?

— Что на это скажешь, Ханада? Так оно и было? — спросил Дзиро.

— Насчет клюшек для гольфа — это бред.

— Но ведь ты все же не сумел заставить супругу сделать по-твоему.

Бледнолицый пожал плечами:

— Это ее личное право — голосовать как ей вздумается.

— Тогда почему ты ей угрожал? — поинтересовался его приятель.

— Я пытался заставить ее всего лишь вникнуть в суть. Моя жена голосует за Йосиду только потому, что он похож на ее дядюшку. Типично для женщин. В политике они ничего не смыслят. И думают, будто могут выбирать государственных лидеров точно так же, как выбирают себе платья.

— И поэтому ты вразумил ее «семеркой», — заключил Дзиро.

— Это правда? — спросил Огата-сан.

С той минуты, как я внесла чай, он не проронил ни слова. Общий смех прекратился, а бледнолицый удивленно уставился на Огату-сан.

— Разумеется, нет. — Он вдруг перешел на официальный тон и слегка поклонился. — На самом деле я ее и пальцем не тронул.

— Нет-нет, — запротестовал Огата-сан. — Я хотел узнать — вы с женой голосовали за разные партии?

— Именно. — Ханада пожал плечами с неловким смешком. — А что я мог поделать?

— Простите. Я вовсе не собирался вмешиваться. — Огата-сан отвесил низкий поклон, бледнолицый ответил тем же.

Словно это послужило сигналом, трое молодых людей вновь со смехом завели разговор. Отставив политику, они принялись обсуждать коллег по службе. Разливая чай, я заметила, что печенье, принесенное мной с избытком, почти целиком исчезло. Я наполнила всем чашки и снова села рядом с Огатой-сан.

* * *

Гости пробыли час с небольшим. Дзиро проводил их до двери, а потом снова сел к столу.

— Поздно уже, — вздохнул он. — Скоро надо спать ложиться.

Огата-сан изучал шахматную доску.

— Фигуры, кажется, не все на месте. Конь точно стоял не на этом поле, а вон на том.

— Очень может быть.

— Я его туда и поставлю. Ты согласен?

— Да-да, отец, ты наверняка прав. Доиграем партию в другой раз. Я вот-вот пойду ложиться.

— А что, если сделать еще парочку-другую ходов? Партия и закончится.

— Нет, правда не хочется. Я очень устал.

— Да, конечно.

Я убрала шитье, которым недавно занималась, и стала поджидать ухода мужчин. Дзиро, однако, взял газету и начал читать последнюю страницу. Потом потянулся к печенью — на тарелке осталось одно — и рассеянно сунул его в рот.

— Может, все-таки стоит доиграть партию? — после паузы произнес Огата-сан. — Ходов понадобится всего ничего.

— Отец, я и вправду совершенно выдохся. А утром мне на работу.

— Да-да, конечно.

Дзиро вновь взялся за газету. Он продолжал жевать печенье, роняя крошки на татами. Огата-сан внимательно всматривался в доску.

— Очень странные вещи, — проговорил он, — рассказывает твой приятель.

— А? О чем это ты? — Дзиро не отрывался от газеты.

— О том, что они с женой голосуют за разные партии. Еще недавно такое и представить было нельзя.

— Вот именно.

— Странные вещи теперь творятся. Но, по-видимому, это и подразумевается под демократией. — Огата-сан вздохнул. — То, что мы с такой готовностью переняли от американцев, не всегда к лучшему.

— Ну да, несомненно.

— Посмотри, что происходит. Муж и жена голосуют за разные партии. Печально, если на жену нельзя в подобном случае положиться.

Дзиро продолжал читать газету.

— Да, это прискорбно.

— Женщины в наши дни лишены чувства преданности мужьям. Делают что хотят, голосуют за другую партию, если им вдруг вздумается. Все это в теперешней Японии стало обычным делом. Пренебрегают обязанностями — и все во имя демократии.

Дзиро мельком взглянул на отца, потом снова углубился в газету.

— Ты, бесспорно, прав, — заметил он. — Но ведь американцы явно принесли не одно плохое.

— Американцы — особенностей Японии они никогда не понимали. Ни на секунду. Их обычаи для Америки, может, и превосходны, но в Японии все иначе, совсем иначе. — Огата-сан снова вздохнул. — Дисциплина и преданность — вот что когда-то сплачивало Японию. Это, вероятно, звучит непривычно, но это так. Людей связывало чувство долга. Долга по отношению к семье, к властям, к стране. А теперь вместо всего этого — толки о демократии. Когда люди хотят стать эгоистами, забыть о своих обязанностях — тут же слышишь про демократию.

— Да, ты, бесспорно, прав. — Дзиро зевнул и поскреб щеку.

— Возьмем, например, то, что случилось в моей профессии. Существовала система, которую мы годами создавали и лелеяли. Явились американцы и ее обрушили, снесли напрочь, не задумываясь. Решили, что наши школы должны походить на американские, а дети должны обучаться тому, чему американские дети обучаются. И японцы все это приветствовали. Приветствовали, вдоволь порассуждав о демократии. — Огата-сан покачал головой. — Много хорошего уничтожено в наших школах.

— Не сомневаюсь, что это так. — Дзиро снова глянул на отца. — Но в старой системе были явные пороки — в школах, как и повсюду.

— Дзиро, откуда ты это взял? Вычитал где-нибудь?

— Это всего лишь мое мнение.

— Ты это в газете у себя прочитал? Я всю жизнь посвятил обучению молодежи. А потом на моих глазах американцы все разрушили. Сейчас в школах творится просто что-то невероятное — то, как детей учат себя вести. Просто из ряда вон. А многому теперь вообще не учат. Знаешь ли ты, что дети, которых сегодня выпускают из школы, понятия не имеют об истории собственной страны?

— Да, это, конечно, жаль. Но мне со школьных лет запомнились какие-то странные вещи. Помню, например, как меня учили, будто Япония сотворена богами. Что нация наша — божественная и величайшая. Учебник надо было вызубривать дословно. Если теперь чего-то нет, велика ли потеря?

— Нет, Дзиро, все не так просто. Ты явно не понимаешь, как все это воздействовало. Все далеко не так просто, как ты полагаешь. Мы посвящали себя тому, чтобы надежно передавать из поколения в поколение надлежащие качества, воспитать в детях правильное отношение к родине, к своим собратьям. Япония обладала некогда духовной силой, и эта сила сплачивала нас воедино. И только представь, каково быть мальчиком сейчас. В школе ему не прививают никаких ценностей — кроме разве что одной: эгоистически требовать от жизни все, что заблагорассудится. Он возвращается домой и видит, как родители ругаются из-за того, что мать не желает голосовать за партию, которую поддерживает отец. Ситуация критическая.

— Да, я понимаю, что ты хочешь сказать. А сейчас извини, отец, но мне надо идти спать.

— Мы — такие, как мы с Эндо, — делали все от нас зависящее, чтобы взрастить лучшее, что есть в стране. Много хорошего теперь уничтожено.

— Достойно сожаления. — Муж поднялся на ноги. — Извини, отец, но я должен идти в постель. Завтра у меня опять рабочий день.

Огата-сан слегка удивленно посмотрел на сына.

— Да-да, конечно. Я как-то не подумал, что час уже поздний. — Он слегка наклонил голову.

— Ничего страшного. Жаль, что нельзя поговорить дольше, но я в самом деле должен ложиться.

— Да, конечно.

Дзиро пожелал отцу спокойной ночи и вышел из комнаты. Огата-сан не сразу отвел взгляд от двери, за которой скрылся Дзиро, словно ожидал, что тот вот-вот вернется. Потом повернулся ко мне со встревоженным выражением на лице:

— Я совсем не подумал, что уже так поздно. И вовсе не хотел задерживать Дзиро.

Глава пятая

— Уехал? И не оставил для вас в отеле никакого сообщения?

Сатико засмеялась:

— Вижу, Эцуко; вы поражены. Нет, ничего не оставил. Уехал вчера утром — вот все, что им известно. Сказать по правде, я этого почти что ожидала.

Я вдруг поняла, что все еще держу в руках поднос. Я осторожно опустила его и села на подушку напротив Сатико. В то утро по квартире гулял приятный ветерок.

— Но для вас это ужасно, — проговорила я. — Вещи были уже уложены, наготове.

— Это для меня не новость, Эцуко. Раньше в Токио — а впервые я встретила его в Токио, — раньше в Токио было точно то же самое. О нет, в этом для меня ничего нового. Я приучилась ожидать чего-то подобного.

— Вы говорите, что вечером собираетесь обратно в город? Сами, одни?

— Не пугайтесь так, Эцуко. После Токио Нагасаки кажется скучным городишком. Если он все еще в Нагасаки, я найду его сегодня же вечером. Он может сменить отель, но привычки свои ни за что не поменяет.

— Но все это так тягостно. Если хотите, я с удовольствием зайду посидеть с Марико, пока вы не вернетесь.

— Вы очень добры, Эцуко. Марико вполне способна оставаться одна, но если вы готовы провести с ней вечером час-другой, я буду очень признательна. Уверена, что все уладится само собой. Видите ли, Эцуко, если пережить то, что пережила я, приучаешься не обращать внимания на такие мелкие неприятности.

— А что, если… Что, если он совсем уехал из Нагасаки?

— О нет, Эцуко, далеко он не уехал. А кроме того, если бы он и вправду захотел меня покинуть, он бы оставил какую-нибудь записку, разве нет? Нет, далеко он не уехал. Он знает, что я его разыщу.

Сатико смотрела на меня с улыбкой. Я в растерянности не знала, что и ответить.

— А кроме того, Эцуко, — продолжала Сатико, — он сам приехал сюда. Он сам приехал в Нагасаки — найти меня в доме дядюшки, прямо из Токио. Зачем бы ему это делать, если бы он не собирался выполнить все свои обещания? Видите ли, Эцуко, главное его желание — забрать меня в Америку. Вот то, чего он хочет. Ничего, собственно, не изменилось, просто небольшая задержка. — Я услышала ее короткий смешок. — Иногда, знаете ли, он сущий ребенок.

— Но что, по-вашему, означает такой отъезд вашего друга? Мне непонятно.

— Тут нечего понимать, Эцуко, ничего он не означает. То, чего он действительно хочет — это забрать меня в Америку и вести там приличную, размеренную жизнь. Вот чего он на самом деле хочет. Иначе зачем ему надо было самому приезжать и искать меня в доме дядюшки? Как видите, Эцуко, тут совершенно не о чем беспокоиться.

— Да, уверена, что не о чем.

Сатико как будто бы хотела что-то сказать, но удержалась и принялась рассматривать чайные принадлежности на подносе. Потом улыбнулась:

— Что ж, Эцуко, давайте пить чай.

Она молча следила, как я разливала чай по чашкам. Перехватив мой беглый взгляд, снова улыбнулась, словно желая меня ободрить. Когда я наполнила чашки, мы минуту-другую посидели молча.

— Кстати, Эцуко, — заговорила Сатико, — я так понимаю, что вы уже поговорили с миссис Фудзивара и объяснили ей мое положение.

— Да. Я виделась с ней позавчера.

— Наверное, ей хотелось узнать, что со мной.

— Я объяснила ей, что вас вызвали в Америку. Она все прекрасно поняла.

— Видите ли, Эцуко, я сейчас оказалась в довольно затруднительной ситуации.

— Да, я это понимаю.

— Как с финансами, так и во всем остальном.

— Понимаю, — я чуточку поклонилась. — Если хотите, я наверняка могу поговорить с миссис Фудзивара. Уверена, что при сложившихся обстоятельствах она охотно…

— Нет-нет, Эцуко, — со смехом возразила Сатико, — у меня нет ни малейшего желания возвращаться в лапшевню. Я твердо надеюсь в ближайшее время отбыть в Америку. Произошла небольшая заминка, вот и все. Между тем, как видите, мне нужно немного денег. И вот я как раз вспомнила, Эцуко, о том, что когда-то вы предлагали мне с этим помочь.

Она ласково мне улыбалась. Встретив ее взгляд, я чуть помедлила с поклоном.

— У меня есть кое-какие собственные сбережения. Не очень большие, но я буду рада сделать, что смогу.

Сатико изящно поклонилась, потом подняла чашку.

— Я не стану вас стеснять, Эцуко, называя конкретную сумму. Это, конечно, целиком на ваше усмотрение. Приму с благодарностью все, что вы сочтете уместным предложить. Долг, разумеется, будет возвращен своевременно, заверяю вас.

— Конечно, — тихо сказала я. — Нисколько в этом не сомневаюсь.

Сатико, продолжая улыбаться, не сводила с меня глаз. Я извинилась и вышла из комнаты.

В окна спальни вливалось солнце, высвечивая в воздухе пылинки. Я опустилась на колени у выдвижных ящиков в низу нашего серванта. Вытащила из нижнего ящика разную мелочь — фотоальбомы, поздравительные открытки, папку с акварелями, нарисованными моей матерью, и аккуратно разложила их на полу вокруг себя. На дне ящика лежала подарочная коробка, покрытая черным лаком. Приподняв крышку, вынула несколько писем, которые там берегла — неизвестных мужу, — и две-три фотографии, а из-под них конверт, где хранились мои деньги. Бережно вернула все на место и задвинула ящик. Уходя, открыла гардероб, выбрала шелковый шарфик подходящей к случаю скромной расцветки и обернула им конверт.

Когда я вернулась в гостиную, Сатико наливала себе в чашку чай. Она не подняла на меня глаз и продолжала наполнять чашку, даже не взглянув на сверток, который я положила на пол возле ее подушки. И только опуская чашку, глянула искоса на принесенный мной сверток.

— Вы, Эцуко, кажется, чего-то недопонимаете, — проговорила она. — Знаете, я нисколько не стыжусь любых своих поступков и они меня не смущают. Вы без всякого стеснения можете спрашивать меня о чем угодно.

— Да, конечно.

— К примеру, Эцуко, почему вы никогда не спросите меня о «моем друге», как вы упорно его называете? Смущаться здесь, собственно, совершенно не из-за чего. Ну вот, Эцуко, вы уже начинаете краснеть.

— Уверяю вас, я вовсе не смущаюсь. В сущности…

— Нет, смущаетесь, Эцуко, я же вижу, — Сатико засмеялась и хлопнула в ладоши. — Но почему вы не можете понять, что мне нечего скрывать, нечего стыдиться? Почему вы так вспыхнули? Только потому, что я заговорила о Фрэнке?

— Но я вовсе не смущена. И уверяю вас, что у меня и в мыслях не было…

— Почему вы никогда меня о нем не спрашиваете, Эцуко? Наверняка есть множество вопросов, которые вам хотелось бы задать. Тогда почему вы их не задаете? Так или иначе, все соседи заинтересованы — и вы, Эцуко, наверняка тоже. Пожалуйста, не стесняйтесь, спрашивайте о чем угодно.

— Но, право же, я…

— Смелее, Эцуко, я настаиваю. Спросите меня о нем. Я очень этого хочу. Спросите меня о нем, Эцуко.

— Что ж, хорошо.

— Хорошо? Так давайте же, Эцуко, спрашивайте.

— Хорошо. Как он выглядит, ваш друг?

— Как он выглядит? — Сатико снова рассмеялась. — И это все, что вы хотите знать? Ну, он высокий, как большинство этих иностранцев, волосы у него начинают слегка редеть. Он не стар, как вы понимаете. Иностранцы скорее лысеют — вы это знали, Эцуко? А теперь спросите меня о нем еще что-нибудь. Наверняка есть и другое, что вы хотели бы узнать.

— Э-э, честно говоря…

— Давайте, Эцуко, спрашивайте. Я хочу, чтобы вы меня спросили.

— Но, по правде, я ничего не хочу…

— Нет, что-то наверняка есть, почему вы не хотите спросить? Спросите меня о нем, Эцуко, спросите.

— Собственно говоря, есть один вопрос, который я хотела бы задать.

Сатико, как мне показалось, вдруг напряглась. Руки она держала сложенными перед собой, а теперь опустила на колени.

— Интересно, — сказала я, — говорит ли он хоть немного по-японски.

Ответила Сатико не сразу. Помолчала, потом улыбнулась, и ее скованность как будто исчезла. Она поднесла чашку к губам и сделала несколько глотков. А когда заговорила, голос ее звучал чуть ли не мечтательно.

— У иностранцев с нашим языком большие трудности. — Сатико улыбнулась сама себе. — Японский Фрэнка ужасен, поэтому мы беседуем по-английски. А вы знаете английский, Эцуко? Совсем нет? Мой отец, знаете ли, хорошо говорил по-английски. У него были связи в Европе, и он всегда поощрял меня, чтобы я изучала этот язык. Но потом, выйдя замуж, я, конечно, его забросила. Муж запретил. Выкинул все мои английские книжки. Но язык я не забыла. И восстановила его, познакомившись в Токио с иностранцами.

Мы немного помолчали, потом Сатико устало вздохнула:

— Думаю, мне пора домой.

Она подобрала сверток и, не глядя, сунула его в сумочку.

— Хотите еще чаю? — спросила я.

Сатико пожала плечами:

— Разве что чуточку.

Я снова наполнила чашки. Глядя на меня, Сатико проговорила:

— Если это вам неудобно — я имею в виду вечер, — то и не стоит. Марико теперь вполне способна оставаться одна.

— Нисколько не затруднит. Я уверена, муж возражать не будет.

— Вы очень добры, Эцуко, — вяло отозвалась Сатико. Потом добавила: — Наверное, я должна вас предупредить. У моей дочери в эти дни очень капризное настроение.

— Ничего страшного, — улыбнулась я. — Мне нужно привыкать к детям, у которых может быть любое настроение.

Сатико продолжала медленно пить чай. Похоже, возвращаться домой она не спешила. Отставив чашку, она принялась изучать тыльную сторону ладоней.

— Знаю, это было ужасно — то, что случилось здесь, в Нагасаки, — проговорила она наконец. — Но в Токио тоже было плохо. Неделя проходила за неделей, и было все так же плохо. Под конец мы все жили в тоннелях и заброшенных зданиях — всюду были одни только развалины. Всякий, кто жил в Токио, много неприятного навидался. И Марико тоже. — Она по-прежнему разглядывала свои руки.

— Да, — сказала я. — Время, наверное, было очень трудное.

— Эта женщина. Женщина, о которой, как вы слышали, говорила Марико. Это то, что Марико видела в Токио. Она видела в Токио и другое, страшное, но всегда помнила эту женщину. — Она перевернула руки и всмотрелась в ладони поочередно, словно желая их сравнить.

— А эта женщина — она погибла при воздушном налете?

— Покончила с собой. Говорят, перерезала себе горло. Я ее совсем не знала. Видите ли, однажды утром Марико от меня убежала. Не могу вспомнить почему — наверное, чем-то была расстроена. Так или иначе, она убежала на улицу, а я кинулась ее догонять. Час был ранний, никого вокруг не было видно. Марико бежала по переулку, я за ней. В конце переулка был канал, и возле него на коленях стояла женщина, держа руки по локти в воде. Молодая женщина, очень худая. Я сразу, как только ее увидела, поняла — что-то неладно. И знаете, Эцуко, она обернулась и улыбнулась Марико. Я поняла: с ней что-то неладно, и Марико, наверное, тоже поняла, потому что она застыла на месте. Сначала я подумала, что женщина слепая — такое у нее на лице было выражение, будто глаза ее ничего не видели. И вот, она вынула руки из канала и показала нам то, что держала под водой. Это был младенец. Я схватила Марико, и мы бросились из переулка.

Я молча ждала продолжения рассказа. Сатико налила себе еще чаю из чайника.

— Как я уже сказала, женщина, по слухам, покончила с собой. Спустя несколько дней.

— Сколько лет тогда было Марико?

— Пять, почти шесть. Она много чего видела в Токио. Но всегда вспоминает эту женщину.

— Она все видела? Видела младенца?

— Да. Собственно, я долгое время думала — она не поняла того, что видела. Позже она об этом не заговаривала. Даже, кажется, не особенно тогда была расстроена. А начала об этом говорить примерно месяц спустя. Мы спали тогда в одной старой постройке. Я проснулась ночью и увидела, что Марико сидит и смотрит на дверь. Двери, правда, не было — просто дверной проем, а Марико сидит и на него смотрит. Я сильно встревожилась. Знаете, там любой мог войти в здание без всякой помехи. Я спросила Марико, в чем дело, а она сказала, что там стояла женщина и наблюдала за нами. Я спросила, что за женщина, и Марико ответила, что та самая, которую мы видели тем утром. Наблюдала за нами из дверного проема. Я встала и осмотрелась по сторонам, но нигде никого не было видно. Возможно, конечно, что какая-то женщина там и стояла. Там любой мог войти в здание без всякой помехи.

— Понимаю. И Марико по ошибке приняла ее за женщину, которую вы видели раньше.

— Полагаю, так и произошло. Во всяком случае, с тех пор все это и началось — Марико заклинило на этой женщине. Я думала, она это перерастет, но недавно все опять возобновилось. Если она заговорит об этом сегодня вечером, пожалуйста, не обращайте никакого внимания.

— Да, я понимаю.

— Знаете, как это бывает с детьми. Они что-то вообразят себе, а потом сами перестают понимать, где выдумка, где правда.

— Да, по-моему, ничего необычного тут нет.

— Видите ли, Эцуко, когда Марико родилась, дела обстояли очень сложно.

— Да, наверное. Мне очень повезло, я знаю.

— Дела обстояли очень сложно. Наверное, было глупостью выходить замуж в то время. Все видели, что надвигается война. Однако же, Эцуко, никто ведь в те дни толком не понимал, что такое война на самом деле. После замужества я попала в высокоуважаемую семью. Никогда и не предполагала, что война способна принести такие перемены.

Сатико поставила чашку и провела рукой по волосам.

— Что до сегодняшнего вечера, Эцуко, — она мельком улыбнулась, — моя дочь вполне способна сама себя развлечь. Поэтому, пожалуйста, не очень-то из-за нее волнуйтесь.

* * *

Лицо миссис Фудзивара, когда она говорила о сыне, часто выражало усталость.

— Он стареет. Выбирать ему скоро придется только из старых дев.

Мы сидели во дворике закусочной. За несколькими столиками обедали служащие.

— Бедный Кадзуо-сан, — со смехом проговорила я. — Но я понимаю, каково ему. Грустная история с мисс Митико. Они ведь долгое время были обручены, да?

— Три года. Никогда не видела смысла в этих затяжных помолвках. Да, Митико была славная девушка. Уверена, она первая бы меня поддержала насчет Кадзуо — разве можно вот так ее оплакивать? Ей бы хотелось, чтобы он продолжал жить своей жизнью.

— Должно быть, трудно ему сейчас приходится. Так долго строить планы — и вот чем все кончилось.

— Теперь все в прошлом, — сказала миссис Фудзивара. — Всем нам приходится с чем-то расставаться. Помнится, вы, Эцуко, тоже были когда-то убиты горем. Но сумели продержаться.

— Но мне посчастливилось. Огата-сан был очень ко мне добр. Не знаю, что бы со мной иначе сталось.

— Да, он был к вам очень добр. И, конечно же, так вы встретили своего мужа. Но вы заслуживали счастья.

— Я и вправду не знаю, где бы была сейчас, если бы Огата-сан не взял меня к себе. Но мне понятно, как бывает тяжело — я вашего сына имею в виду. Я все еще порой думаю о Накамуре-сан. Ничего не могу с собой поделать. А когда проснусь — забываю. Кажется, будто я все еще здесь, в Накагаве…

— Не надо, Эцуко, ни к чему такие разговоры. — Миссис Фудзивара вгляделась в меня, потом вздохнула. — Но со мной тоже такое случается. По утрам, как вы говорите, только проснешься — оно и накатит. Я часто просыпаюсь с мыслью, что надо спешить и готовить завтрак на всех.

Мы помолчали. Миссис Фудзивара рассмеялась:

— Нехорошая вы, Эцуко. Вот видите, навели меня на такие разговоры.

— Очень глупо с моей стороны. Во всяком случае, между нами — между Накамурой-сан и мной — никогда ничего не было. Я хочу сказать, ничего не было решено.

Миссис Фудзивара по-прежнему смотрела на меня, кивая каким-то своим мыслям. Один из посетителей встал из-за столика, готовясь уходить.

Миссис Фудзивара направилась к нему. Это был аккуратный молодой человек в рубашке без пиджака. Они поклонились друг другу и завязали оживленный разговор. Молодой человек, застегивая свой портфель, что-то сказал, и миссис Фудзивара от души рассмеялась. Они снова обменялись поклонами, потом молодой человек исчез в дневной уличной суете. Я была благодарна за возможность успокоить свои чувства. Когда миссис Фудзивара вернулась, я сказала ей:

— Лучше, если я сейчас пойду. Вы очень заняты.

— Останьтесь и отдохните. Вы ведь только что присели. Я подам вам обед.

— Нет, спасибо.

— Послушайте, Эцуко, если вы сейчас не поедите, то еще не скоро сможете пообедать. А вы ведь знаете, как важно сейчас для вас питаться регулярно.

— Да, я понимаю.

Миссис Фудзивара пристально в меня всмотрелась:

— У вас сейчас столько хорошего впереди, Эцуко. Но вы чем-то огорчены?

— Огорчена? Ни капельки.

Миссис Фудзивара не сводила с меня глаз, и я нервно рассмеялась.

— Когда появится ребенок, — сказала она, — вы будете счастливы, поверьте мне. Из вас выйдет великолепная мать, Эцуко.

— Надеюсь.

— Так непременно будет.

— Да, — я улыбнулась ей в лицо.

Миссис Фудзивара кивнула, потом снова поднялась на ноги.

Внутри домика Сатико становилось все темнее (горел только один фонарь), и сначала я подумала, что Марико вглядывается в черное пятно на стене. Она наставила на него палец, и пятно сдвинулось. Только тогда я поняла, что это паук.

— Марико, не трогай — это нехорошо.

Она заложила руки за спину, но не отрывала взгляда от паука.

— У нас раньше была кошка, — сказала она. — До того, как мы сюда приехали. Она часто ловила пауков.

— Понятно. Нет, Марико, лучше не трогай.

— Но он не ядовитый.

— Нет, не трогай — он грязный.

— А кошка, которая у нас была, могла есть пауков. Что случится, если я съем паука?

— Не знаю, Марико.

— Меня стошнит?

— Не знаю. — Я снова взялась за шитье, прихваченное с собой.

Марико по-прежнему следила за пауком. Потом сказала:

— Я знаю, почему вы сегодня здесь.

— Я здесь, потому что маленьким девочкам нехорошо оставаться одним.

— Это из-за той женщины. Потому что та женщина может снова прийти.

— У тебя есть еще рисунки? Те, что ты мне сейчас показала, замечательные.

Марико не ответила. Она подошла к окну и уставилась в темноту.

— Твоя мама долго не задержится, — сказала я. — Может, покажешь мне еще рисунки?

Марико продолжала смотреть в темноту. Потом вернулась в угол, где сидела до того, как ее внимание привлек паук.

— Как ты провела день, Марико? — спросила я. — Рисовала?

— Играла с Атсу и Ми-Тянем.

— Отлично. А где они живут? В нашем квартале?

— Вот Атсу, — она показала на черного котенка возле себя, — а вот это Ми-Тянь.

Я засмеялась:

— Ах, вот оно что. Чудные котятки, не правда ли? Но разве ты не играешь с другими детьми? С детьми из нашего квартала?

— Я играю с Атсу и Ми-Тянем.

— Но тебе стоит попробовать подружиться с другими детьми. Уверена, они очень славные.

— Они украли Судзи-Тяня. Это был мой любимый котенок.

— Украли? Господи, зачем же они это сделали?

Марико принялась гладить котенка.

— Теперь у меня его нет.

— Может, он скоро найдется. Наверняка дети просто пошутили.

— Они его убили. Теперь Судзи-Тяня у меня нет.

— Ох, непонятно, зачем же они это сделали?

— Я кидалась в них камнями. Потому что они обзывались.

— Ну, Марико, зачем же кидаться камнями?

— Они обзывались. Ругали маму. Я кидалась в них камнями, а они забрали Судзи-Тяня и не отдали.

— Но у тебя есть другие котята.

Марико снова подошла к окну. Рост позволял ей облокотиться на подоконник. Она всмотрелась в темноту, прижавшись лицом к стеклу.

— Хочу выйти на улицу, — вдруг сказала она.

— Выйти на улицу? Но сейчас очень поздно, там темно. И твоя мама вот-вот вернется.

— Но я хочу выйти на улицу.

— Останься здесь, Марико.

Она продолжала смотреть в окно. Я попыталась разглядеть, что она там видит, но со своего места различала одну темноту.

— Тебе, наверное, надо быть добрее к другим детям. Тогда ты смогла бы с ними подружиться.

— Я знаю, почему мама попросила вас к нам прийти.

— Если кидаться камнями, ни с кем не подружишься.

— Это из-за той женщины. Потому что мама о ней знает.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь, Марико. Расскажи мне о своих котятах. Ты еще их нарисуешь, когда они подрастут?

— Это потому, что та женщина может снова прийти. Вот почему мама вас и попросила.

— Вовсе нет.

— Мама эту женщину видела. Видела ее прошлой ночью.

Я перестала шить и посмотрела на Марико. Она, отвернувшись от окна, смотрела на меня до странности пустым взглядом.

— И где твоя мама видела эту — эту особу?

— Вон там. Она видела ее вон там. Поэтому вас и попросила.

Марико отошла от окна и вернулась к котятам. Появилась кошка, и котята принялись ласкаться к матери. Марико легла на пол рядом и что-то им зашептала. В ее шепоте улавливалось какое-то беспокойство.

— Твоя мама скоро придет домой, — сказала я. — Интересно, что она сможет сделать.

Марико не переставала шептать.

— Она подробно рассказывала мне о Фрэнке-сан. Кажется, он очень хороший человек.

Шепот прекратился. Мы обменялись взглядами.

— Он плохой человек, — сказала Марико.

— Так нехорошо говорить, Марико-сан. Твоя мама все мне о нем рассказала — и, похоже, человек он очень хороший. Я уверена, он к тебе хорошо относится, не так ли?

Марико вскочила и подошла к стене. Паук все еще был там.

— Да, я уверена, что он хороший человек. Он хорошо к тебе относится, правда, Марико-сан?

Марико подалась вперед. Паук на стене медленно зашевелился.

— Марико, оставь его в покое.

— Кошка, которая была у нас в Токио, — она ловила пауков. Мы собирались взять ее с собой.

Теперь я могла разглядеть паука отчетливей. У него были толстые короткие лапки, каждая из которых отбрасывала тень на желтую стену.

— Это была хорошая кошка, — продолжала Марико. — Она собиралась поехать с нами в Нагасаки.

— И вы ее привезли?

— Она пропала. За день до нашего отъезда. Мама обещала ее взять, но она пропала.

— Понимаю.

Марико неожиданно протянула руку и схватила паука за лапку. Остальные лапки, когда она сняла его со стены, яростно задергались вокруг ее руки.

— Марико, отпусти его. Он грязный.

Марико перевернула руку, и паук переполз к ней на ладонь. Она накрыла его другой рукой, так что он оказался в плену.

— Марико, отпусти его.

— Он не ядовитый, — сказала она, подходя ко мне.

— Не ядовитый, но грязный. Посади его обратно в угол.

— Но ведь он не ядовитый.

Марико стояла передо мной, держа паука в руках, сложенных чашкой. Между пальцами виднелась лапка, которая медленно и размеренно двигалась.

— Посади его обратно в угол, Марико.

— А что будет, если я его съем? Он не ядовитый.

— Тебе будет очень плохо. Ну же, Марико, посади его обратно в угол.

Марико поднесла паука вплотную к лицу и приоткрыла губы.

— Не глупи, Марико. Паук очень грязный.

Рот Марико открылся шире, а затем ее руки разжались, и паук шлепнулся у моих колен. Я отшатнулась. Паук проворно ринулся по татами в тень за моей спиной. Я тут же опомнилась, но Марико уже успела выскочить за дверь.

Глава шестая

Сейчас не знаю точно, как долго я искала ее в тот вечер. Очень возможно, что времени прошло много: срок моей беременности был уже немалый, и двигалась я с осторожностью. И, оказавшись на открытом воздухе, у реки, я ощутила вдруг странное спокойствие. Часть берега заросла очень высокой травой. В тот вечер, должно быть, на мне были открытые сандалии: отчетливо помню прикосновения травы к голым ногам. Повсюду звенели и стрекотали насекомые.

Потом я различила какое-то шуршание, словно сквозь траву вслед за мной скользила змея. Я остановилась прислушаться — и поняла, в чем дело: вокруг моей лодыжки обмотался кусок старой веревки и волочился по траве. Я осторожно высвободила ногу и при свете луны рассмотрела обрывок: на ощупь он казался сырым и грязным.

— Привет, Марико, — окликнула я девочку.

Она сидела в траве чуть поодаль, подтянув колени к подбородку. Над ней нависали ветви ивы — их на берегу росло несколько. Я подошла к ней поближе, пока не смогла яснее видеть ее лицо.

— Что там? — спросила она.

— Ничего особенного. Прицепилось к ноге.

— А что это?

— Пустяки, просто обрывок старой веревки. Почему ты здесь?

— Хотите взять котенка?

— Котенка?

— Мама говорит, мы не можем держать котят. Хотите одного?

— Думаю, нет.

— Но их скоро нужно раздать. А иначе, мама говорит, придется их утопить.

— Как жалко!

— Вы могли бы взять Атсу.

— Посмотрим.

— Откуда у вас это?

— Я же сказала, пустяки. Просто зацепилось за ногу. — Я шагнула к ней ближе. — Зачем ты это делаешь, Марико?

— Что я делаю?

— Корчишь рожи.

— Я не корчу рожи. Почему у вас веревка?

— Ты корчила рожи. Очень странные.

— Почему у вас веревка?

Я пригляделась к девочке. На лице у нее проступал страх.

— Так вы не хотите котенка?

— Пожалуй, нет. Что с тобой?

Марико встала. Я подошла вплотную к иве. Невдалеке виднелся домик, его крыша темнела на фоне неба. Из темноты донеслись шаги убегавшей Марико.

* * *

Подойдя к двери домика, я услышала изнутри сердитый голос Сатико. Когда я вошла, обе повернулись ко мне. Сатико стояла посередине комнаты, ее дочь перед ней. При свете фонаря лицо Сатико с тщательно наложенной на него косметикой походило на маску.

— Боюсь, что Марико доставила вам беспокойство, — обратилась она ко мне.

— Ну да, она выбежала наружу…

— Извинись перед Эцуко-сан. — Сатико грубо дернула дочь за руку.

— Я снова туда хочу.

— Шагу не сделаешь. А ну, проси прощения.

— Хочу на улицу.

Свободной рукой Сатико с силой шлепнула по бедру дочери.

— Ну же, извинись перед Эцуко-сан.

На глазах у Марико выступили слезы. Она мельком глянула на меня, потом повернулась к матери:

— Почему ты всегда уезжаешь?

Сатико предостерегающе занесла над ней руку.

— Почему ты всегда уезжаешь с Фрэнком-сан?

— Ты собираешься извиниться?

— Фрэнк-сан писается как свинья. Как свинья в канаве.

Сатико замерла со все еще поднятой рукой, глядя на дочку.

— Он пьет свою мочу.

— Замолчи.

— Он пьет свою мочу и гадит себе в постель.

Сатико, не шелохнувшись, смотрела на дочку.

— Он пьет свою мочу. — Марико высвободила руку и с беззаботным видом пересекла комнату. На пороге она обернулась в сторону матери: — Он писается как свинья, — повторила она и шагнула в темноту.

Сатико не сводила глаз с двери, явно забыв о моем присутствии.

— Кому-то из нас пойти за ней? — выждав, спросила я.

Сатико, посмотрев на меня, как будто немного успокоилась.

— Нет, — сказала она и села. — Оставим ее.

— Но уже очень поздно.

— Оставим ее. Захочет — вернется.

Чайник на плите пускал пар. Сатико сняла его с огня и стала заваривать чай. Я, глядя на нее, тихо спросила:

— Вы нашли своего друга?

— Да, Эцуко. Я его нашла. — Готовя чай, она смотрела в сторону, потом сказала: — Спасибо вам огромное, что пришли сегодня вечером. Извините меня, пожалуйста, за Марико.

Я пристально наблюдала за Сатико.

— Какие у вас теперь планы?

— Планы? — Сатико наполнила заварной чайник, а оставшуюся воду выплеснула на огонь. — Эцуко, я уже много раз вам повторяла, что самое важное для меня — это благополучие дочери. Это должно стоять на первом месте. В конце концов, я мать. А не какая-то официантка из бара, плюющая на приличия. Я мать, и главное для меня — интересы дочери.

— Конечно.

— Я собираюсь написать дяде. Сообщу, где нахожусь, и опишу мои теперешние обстоятельства настолько, насколько он вправе о них знать. Далее, если он пожелает, обсудим возможности нашего возвращения к нему. — Сатико взяла заварной чайник обеими руками и принялась легонько его встряхивать. — Собственно говоря, Эцуко, я даже рада, что все вышло именно так. Представьте, какой травмой для моей дочери было бы оказаться в стране, где все чужие, в стране, где полно американов. И вдруг заиметь отцом американа — представьте, как это сбило бы ее с толку. Вы понимаете, о чем я говорю, Эцуко? Ей и без того выпало в жизни немало расстройств, она вполне заслуживает того, чтобы где-нибудь устроиться прочно. Даже хорошо, что дела обернулись именно так.

Я пробормотала что-то в знак согласия.

— Дети, Эцуко, — продолжала Сатико, — это прежде всего ответственность. Вы скоро сами в этом убедитесь. А он именно этого как раз и боялся, это было яснее ясного. Он боялся Марико. А этого я, Эцуко, не могу допустить. Дочь у меня на первом месте. И очень хорошо, что дела обернулись именно так. — Она по-прежнему покачивала в руках заварной чайник.

— Это, должно быть, очень вас огорчает, — сказала я, помолчав.

— Огорчает? — Сатико рассмеялась. — Эцуко, неужели вы воображаете, будто меня могут огорчить подобные пустяки? Когда я была в вашем возрасте — это было возможно. Но не теперь. Я за последние годы прошла через слишком многое. Во всяком случае, ожидала, что именно так и случится. О да, я ничуть не удивлена. Я этого ждала. Прошлый раз, в Токио, произошло то же самое. Он исчез и растратил все наши деньги, пропил начисто за три дня. Там и моих денег было немало. А знаете, Эцуко, что я работала горничной в отеле? Да, горничной. Но я не жаловалась, мы скопили уже достаточно: еще несколько недель — и могли сесть на корабль в Америку. Но тогда он все пропил. Я неделями на карачках скребла полы, а он пропил все за три дня. И вот теперь он опять там — с грошовой девкой из бара. Могу ли я передать будущее дочери в руки такого человека? Я мать, и моя дочь для меня главное. Мы снова замолчали. Сатико поставила заварной чайник перед собой и стала на него смотреть.

— Я надеюсь, ваш дядя проявит понимание, — сказала я.

Сатико пожала плечами.

— Что касается моего дяди, Эцуко, мы все с ним обсудим. Я готова на это пойти ради Марико. Если помочь он не захочет, я найду какой-то другой путь. Во всяком случае, не намерена сопровождать в Америку иностранца-пропойцу. Я просто счастлива, что он нашел девку из бара — чтобы с ней собутыльничать: они, уверена, друг друга стоят. А что до меня, то я собираюсь сделать для Марико все, что в моих силах, это мое решение.

Сатико еще некоторое время смотрела на заварной чайник, потом вздохнула и распрямилась. Она подошла к окну и выглянула в темноту.

— Нам нужно пойти и поискать ее? — спросила я.

— Нет, — отозвалась Сатико, не отводя глаз от окна. — Она скоро вернется. Пусть побудет там, если ей того хочется.

* * *

Теперь мне остается только сожалеть о моем отношении к Кэйко. В конце концов, здесь, в этой стране, нет ничего неожиданного в желании молодой женщины такого возраста уйти из дома. Единственное, чего я сумела добиться, это, по-видимому, лишь полной уверенности в том, что с окончательным отъездом — уже почти шесть лет тому назад — Кэйко порвала со мной всякие связи. Но тогда я и представить себе не могла, что она столь быстро окажется недосягаемой: я могла только предвидеть, что моя дочь, не бывшая счастливой дома, не сумеет совладать с внешним миром. Я так яростно ей противилась ради нее же самой.

В то утро — на пятый день визита Ники — я проснулась очень рано. Первое, что я осознала: прежнего шума дождя, как в прошлые ночи и утра, слышно не было. Потом мне припомнилось, что именно меня разбудило.

Лежа под покрывалом, я поочередно разглядывала предметы, смутно различимые в предрассветном сумраке. Я понемногу успокоилась и снова закрыла глаза. Уснуть, однако, не уснула. Я думала о хозяйке — квартирной хозяйке Кэйко, о том, как она отперла наконец дверь той самой комнаты в Манчестере.

Разомкнув веки, я снова обвела глазами окружавшие меня вещи. Потом встала и надела халат. Прошла в ванную, стараясь не разбудить Ники: она спала в пустой комнате, смежной с моей. Выйдя из ванной, я немного постояла на площадке. За лестницей, в дальнем конце прихожей, виднелась дверь комнаты Кэйко. Дверь, как обычно, была заперта. Я всмотрелась в нее, потом сделала шаг-другой вперед — и оказалась перед ней. За дверью мне вдруг почудился какой-то слабый шорох, чье-то легкое движение. Я вслушалась, но все было тихо. Я протянула руку и распахнула дверь.

В сероватом сумраке комната Кэйко выглядела голо: кровать, застеленная единственной простыней; ее белый туалетный столик; на полу — несколько картонных коробок с вещами, которые она брала с собой в Манчестер. Я вошла в комнату. Занавески были раздвинуты, внизу виднелся фруктовый сад. Небо неясно белело: дождя как будто не предвиделось. Под окном, на траве, две птички клевали упавшие яблоки. Мне сделалось холодно, и я вернулась к себе в комнату.

— Моя подруга пишет о тебе поэму, — сообщила Ники. Мы завтракали на кухне.

— Обо мне? С какой стати?

— Я рассказывала ей о тебе, и она решила написать стихи. Она замечательный поэт.

— Стихи обо мне? Нелепость. О чем тут писать? Она даже меня не знает.

— Мама, я же тебе говорю. Я рассказала ей о тебе. Поразительно, как она понимает людей. Ей и самой досталось, знаешь ли.

— Ясно. А сколько лет твоей подруге?

— Мама, у тебя это просто навязчивая идея — кому сколько лет. Возраст — это пустяки, важен только жизненный опыт. Можно дотянуть до сотни и ничего не иметь за душой.

— Наверное. — Я засмеялась и посмотрела на окна. Опять начало моросить.

— Я рассказывала ей о тебе, — говорила Ники. — О тебе, о папе — о том, как вы уехали из Японии. На нее это сильно подействовало. Она понимает, каково вам пришлось — совсем не так легко, как может показаться.

Я, не отрывая взгляда от окон, перебила Ники:

— Уверена, твоя подруга напишет чудесные стихи. — Я взяла из корзинки яблоко и на глазах у Ники принялась чистить его ножом.

— Многие женщины, — сказала Ники, — надрываются с детьми и никчемными мужьями и всю жизнь несчастны. Но не могут отважиться и хоть что-то предпринять. Так и тянут лямку до конца дней.

— Знаю. И, по-твоему, им нужно бросить своих детей — так, Ники?

— Ты понимаешь, что я хочу сказать. Печально, когда люди попусту растрачивают свои жизни.

Я промолчала, хотя дочь выдержала паузу, словно ожидала, что я заговорю.

— То, что ты сделала, мама, было очень и очень нелегко. Ты должна гордиться тем, как поступила со своей жизнью.

Я не спеша дочистила яблоко, потом вытерла пальцы о салфетку.

— Все мои подруги тоже так считают, — сказала Ники. — Во всяком случае, те, кому я о тебе рассказывала.

— Весьма польщена. Пожалуйста, передай своим изумительным подругам мою благодарность.

— Я просто им рассказала, вот и все.

— Что ж, ты достаточно высказалась.

Вероятно, тем утром я была резковата с Ники без особой на то необходимости, но не слишком ли было с ее стороны самонадеянным полагать, будто я нуждаюсь в том, чтобы меня успокаивали и поддерживали в этих вопросах. Кроме того, она плохо представляла себе, что в действительности произошло в те последние дни в Нагасаки. Можно предположить, что из рассказов отца она составила себе некую картину. Такая картина, конечно же, не лишена была изъянов и неточностей. На самом деле, несмотря на свои впечатляющие статьи о Японии, мой муж никогда не понимал характера нашей культуры, а еще меньше людей — вроде Дзиро. Не стану утверждать, что вспоминаю Дзиро с любовью, однако он вовсе не был таким тупицей, каким считал его мой муж. Дзиро прилежно трудился, соблюдая свои обязанности перед семьей, — того же он ожидал и от меня; говоря его словами, он был исполнен чувства долга. На протяжении семи лет, что он провел с дочкой, он был, несомненно, хорошим отцом для нее. В чем бы я ни убеждала себя в те последние дни, я никогда не пыталась делать вид, будто Кэйко не будет о нем скучать.

Но теперь все это далеко в прошлом, и у меня нет никакого желания об этом думать. Мои мотивы для отъезда из Японии вполне оправданны, и я знаю, что всегда принимала интересы Кэйко близко к сердцу. Незачем заново перебирать былое в памяти.

Подрезая растения в горшочках на подоконнике, я вдруг заметила, что Ники как-то примолкла. Я обернулась к ней: она стояла перед камином, глядя мимо меня через окно на сад. Я попыталась проследить за ее взглядом: оконное стекло было затуманено, но сад различался отчетливо. Ники смотрела на живую изгородь — туда, где ветер и дождь обрушили подпорки, которые поддерживали помидорную рассаду.

— Томатов нынче, наверное, не будет, — заметила я. — Что-то я за ними недосмотрела.

Глядя на сад, я услышала за спиной стук выдвигаемого ящика письменного стола: это Ники возобновила поиски. После завтрака она решила прочитать все газетные статьи своего отца и провела чуть ли не полдня за осмотром всех ящиков и книжных полок в доме.

Я продолжала заниматься своими растениями: они загромождали весь подоконник. За спиной у меня Ники все еще рылась в ящиках. Потом затихла — и, когда я к ней обернулась, она снова смотрела мимо меня, в сад.

— Я, пожалуй, пойду покормлю золотую рыбку, — проговорила она.

— Золотую рыбку?

Не ответив, Ники вышла из комнаты, и через минуту я увидела, как она быстрыми шагами пересекает лужайку. Я протерла запотевшее стекло и стала за ней наблюдать. Ники прошла в дальний угол сада, к пруду с рыбками посреди декоративной горки с камнями. Она насыпала корм и стала глядеть в воду. Я видела ее в профиль: она казалась совсем тоненькой — и, несмотря на модный наряд, выглядела совершенной девочкой. Ветер шевелил ей волосы — и я спохватилась, почему она не надела куртку.

На обратном пути она задержалась у помидорных кустов и, не обращая внимания на мелкий дождь, внимательно их осмотрела. Потом подошла ближе и заботливо начала приводить в порядок обрушенные подпорки. Вернула на место упавшие на землю, затем присела на корточки, почти касаясь коленями мокрой травы, и поправила сеть, которую я натянула над почвой для защиты растений от набегов птиц.

— Спасибо, Ники, — сказала я ей, когда она снова вошла в комнату. — Ты очень внимательна.

Она что-то пробормотала и села на кушетку. Я заметила, что она совсем растеряна.

— Я нынче и в самом деле недоглядела за этими томатами, — продолжала я. — Но, думаю, все это не важно. Просто ума не приложу, куда девать такую уйму. В прошлом году большую часть отдала Моррисонам.

— О господи, — отозвалась Ники, — Моррисонам. И как поживают эти старые дорогуши?

— Ники, Моррисоны — добрейшие люди. Сроду не могла понять твоего пренебрежения к ним. Вы с Кэти были когда-то лучшими подругами.

— О да, Кэти. И как она теперь? Наверное, по-прежнему живет дома?

— Ну да. Работает в банке.

— Типичней некуда.

— Мне кажется, это вполне благоразумно — чем-то заниматься в ее возрасте. А Мэрилин вышла замуж, ты знаешь?

— Вот как? И за кого же?

— Не помню, чем занят ее муж. Видела его однажды. На вид очень приятный.

— Наверное, викарий или что-то вроде этого.

— Послушай, Ники, я просто не понимаю твоего тона. Моррисоны всегда относились к нам как нельзя лучше.

Ники раздраженно вздохнула:

— Уж такая у них повадка. Меня от нее тошнит. От того, как они воспитали своих детей, — тоже.

— Да часто ли ты за все годы с Моррисонами виделась?

— Виделась достаточно, когда водилась с Кэти. Люди этого сорта безнадежны. А Кэти, думаю, мне остается только пожалеть.

— Ты осуждаешь ее за то, что она не поехала в Лондон, как ты? Должна тебе сказать, Ники, это совсем не походит на ту широту взглядов, которой ты со своими подругами гордишься.

— Нет, это не важно. Впрочем, тебе не понять, о чем я говорю. — Ники бросила на меня взгляд и снова вздохнула. — Это не важно, — повторила она, отвернувшись.

Я пристально на нее посмотрела, потом опять принялась за растения на подоконнике.

— Знаешь, Ники, — заговорила я после паузы, — я очень рада, что у тебя есть друзья, с которыми тебе приятно проводить время. В конце концов, ты должна теперь жить своей собственной жизнью. Этого и следовало ожидать.

Дочь не ответила. Когда я взглянула в ее сторону, она читала одну из газет, которые нашла в ящике письменного стола.

— Мне было бы интересно познакомиться с твоими друзьями, — сказала я. — Можешь приглашать сюда кого захочешь — все будут желанными гостями.

Ники тряхнула головой, чтобы волосы не падали на глаза, и продолжала читать. Лицо ее приобрело сосредоточенное выражение.

Я вернулась к своему занятию: эта повадка была хорошо мне знакома. Ники тонко усвоила подчеркнутую манеру безмолвствовать, стоило мне только проявить любопытство относительно ее жизни в Лондоне; таким способом она давала мне понять о том, что мне придется пожалеть, если я начну упорствовать с расспросами. В результате мое представление о ее теперешней жизни строится в основном на догадках. В письмах, однако, — а корреспонденткой Ники была исправной, — она упоминала о многом таком, чего никогда не затронула бы в разговоре. Так я узнала, к примеру, о том, что ее молодого человека зовут Дэвид и что он изучает политику в одном из лондонских колледжей. Но в беседе тем не менее, даже если я только поинтересовалась бы его здоровьем, мои дальнейшие расспросы неминуемо натолкнулись бы на прочный заслон.

Столь решительным отстаиванием права на личную жизнь Ники очень напоминает мне свою сестру. По правде говоря, у обеих моих дочерей много общего — гораздо больше, чем желал признавать мой муж. По его мнению, они представляли собой две противоположности: более того, он убедил себя, что Кэйко — от природы трудная личность и с этим нам ничего не поделать. По сути, хотя сам он никогда прямо этого не признавал, Кэйко, на его взгляд, унаследовала свой характер от отца. Я почти не возражала: легче было винить Дзиро, а не самих себя. Мой муж, конечно же, не знал Кэйко в ее раннем возрасте, иначе без труда признал бы большое сходство между девочками, существовавшее на первых ступенях их развития. Обе отличались вспыльчивостью и самолюбием; если что-то выводило их из себя, они не сразу, как другие дети, забывали о своем гневе, а оставались не в духе весь день. И все же одна из девочек превратилась в счастливую, уверенную в себе молодую женщину (относительно будущего Ники я полна всяческих надежд), тогда как другая, делаясь все более и более несчастной, лишила себя жизни. Мне не так просто, как мужу, возложить всю вину на Природу — или же на Дзиро. Впрочем, все это теперь далеко в прошлом, и перебирать заново — толку мало.

— Кстати, мама, — произнесла Ники. — Это ведь ты была сегодня утром, да?

— Сегодня утром?

— Утром я слышала шорох. Совсем рано, часа в четыре.

— Извини, что побеспокоила тебя. Да, это была я. — Я рассмеялась. — А кто же еще, по-твоему, это мог быть? — Я продолжала смеяться и никак не могла остановиться. Ники смотрела на меня удивленно, держа газету перед собой. — Ох, Ники, извини, что разбудила тебя. — Я все-таки сумела овладеть собой.

— Ничего страшного, я уже не спала. В эти дни мне что-то неважно спится.

— Особенно после той суматохи, какую ты подняла с этими комнатами. Тебе, наверное, стоит обратиться к доктору.

— Возможно. — Ники вернулась к чтению.

Я отложила секатор и повернулась к ней:

— Знаешь, а это странно. Сегодня утром мне опять приснился прежний сон.

— Какой сон?

— Я тебе о нем вчера рассказывала, но ты, похоже, не слушала. Мне опять приснилась та самая маленькая девочка.

— Что за маленькая девочка?

— Та, что мы видели недавно на качелях. Когда пили кофе в деревне.

Ники, не отрываясь от газеты, пожала плечами:

— А, та самая.

— В действительности это была совсем не та маленькая девочка. Это я поняла сегодня утром. Она только казалась той самой, но ею не была.

Ники посмотрела на меня:

— Наверное, ты хочешь сказать, что это была она. Кэйко.

— Кэйко? — Я усмехнулась. — Что за странная мысль. С какой стати ей быть Кэйко? Нет, никакого отношения к Кэйко она не имеет.

Ники глядела на меня с сомнением.

— Нет, это была маленькая девочка, которую я когда-то знала, — пояснила я. — Давным-давно.

— Какая такая маленькая девочка?

— Ты ее не знаешь. Это было очень давно.

Ники снова пожала плечами:

— Во-первых, я никак не могу заснуть. Прошлой ночью спала, наверное, всего часа четыре.

— Это нехорошо, Ники. Особенно в твоем возрасте. Думаю, тебе надо посоветоваться с врачом. Ты всегда можешь пойти к доктору Фергюсону.

Ники, сделав нетерпеливый жест, опять углубилась в газетную статью своего отца. Я пристально на нее посмотрела.

— В сущности говоря, я сегодня утром поняла кое-что еще. Насчет этого сна.

Дочь как будто меня не слышала.

— Знаешь, та маленькая девочка была вовсе не на качелях. Это только вначале так показалось. Но она была вовсе не на качелях.

Ники, пробормотав что-то, продолжала читать.

Часть вторая

Глава седьмая

Летняя жара усиливалась, и вид пустыря за нашим окном становился все более отталкивающим. Почти вся земля высохла и растрескалась, оставшаяся после дождей вода скопилась в рытвинах и канавах. Там плодились всевозможные насекомые: в особенности досаждали вездесущие комары. Жильцы по привычке продолжали жаловаться, однако с годами к раздражению, вызываемому пустырем, примешались цинизм и безнадежность.

Тем летом я постоянно ходила через пустырь к жилищу Сатико, и это путешествие вызывало у меня отвращение: комары нередко набивались даже в волосы, а в трещинах под ногами кишели личинки и черви. Мне ясно вспоминаются эти мои походы: они — как и дурные предчувствия относительно материнства, как и приезд Огаты-сан — придают сегодня тому лету особенную отчетливость. И все же во многом то лето мало чем отличалось от других. Я подолгу — как и в последующие годы — безучастно смотрела на вид, открывавшийся из нашего окна. В погожие дни за деревьями на противоположном берегу реки на фоне облаков вырисовывались бледные очертания холмов в дымке. Этот вид радовал глаз — и порой приносил мне редкое утешение, избавляя от пустоты долгих дней, проведенных мной в нашей квартире.

Кроме проблемы с пустырем в то лето соседей занимали и другие вопросы. Газеты наперебой толковали о конце оккупации, и политики в Токио с головой ушли в полемику. В нашем квартале эту тему обсуждали тоже довольно часто, приправляя, правда, тем же цинизмом, что и красочные пересуды о пустыре. Куда более остро воспринимались сообщения об убийствах детей, будоражившие в те дни Нагасаки. Сначала мальчика, потом девочку нашли избитыми до смерти. Когда третью жертву — еще одну маленькую девочку — обнаружили повешенной на дереве, матерей в нашей округе охватила настоящая паника. Конечно, вряд ли кого утешало то, что все эти случаи произошли на другом конце города: в нашем квартале детей теперь можно было увидеть не часто, особенно в вечерние часы. Не знаю, очень ли эти сообщения волновали тогда Сатико. Она явно меньше оставляла Марико без присмотра, но это, как я догадывалась, было скорее связано с наметившимися сдвигами в ее жизни: дядюшка ответил, что готов вновь принять ее к себе в дом, и вскоре после получения этой новости я заметила в Сатико перемену — она теперь иначе относилась к ребенку, спокойнее и терпеливей.

Сатико выражала большое облегчение по поводу письма дядюшки, и поначалу я почти не сомневалась, что она к нему вернется. Дни, однако, проходили, и у меня начали зарождаться подозрения на этот счет. Прежде всего, спустя несколько дней после получения письма я выяснила, что Сатико до сих пор не удосужилась сообщить об этом Марико. И далее — неделя проходила за неделей, а Сатико, как я узнала, не только не приступала к сборам, но даже и не ответила дядюшке на его письмо.

Не будь Сатико на редкость уклончивой в рассказах о семействе дядюшки, вряд ли мне пришло бы в голову об этом задумываться. А тут во мне проснулось любопытство — и, несмотря на всю ее скрытность, я сумела кое-что для себя обрисовать: дядя, по-видимому, не был связан с ней кровными узами, а приходился родственником мужу Сатико; до того как поселиться у него в доме несколько месяцев тому назад, Сатико его не знала. Дядя был человеком состоятельным, и, поскольку простора в его доме хватало (с ним жили только его дочь и служанка), места для Сатико с маленькой девочкой нашлось бы достаточно. Сама Сатико не однажды вспоминала о том, как много комнат в этом доме пустовало в безмолвии.

Меня особенно заинтересовала дочь дядюшки, которую я посчитала незамужней женщиной, приблизительно ровесницей Сатико. Сатико о своей родственнице рассказывала не многое, но мне вспоминается один тогдашний наш разговор. Мне вообразилось, будто Сатико не спешит вернуться к дядюшке из-за негладких отношений с его дочерью. Я, должно быть, на пробу высказала Сатико в то утро эту мысль, и она, что случалось не часто, ударилась в подробные воспоминания о времени, проведенном в доме дядюшки. Ее рассказ помнится мне очень живо: стояло сухое безветренное утро середины августа, мы с Сатико на мосту на вершине нашего холма поджидали трамвая, чтобы отправиться в город. Не помню, куда мы в тот день направлялись и где оставили Марико (девочки с нами точно не было). Сатико смотрела на открывавшийся с моста вид, заслоняясь рукой от солнца.

— Вы меня озадачили, Эцуко, — проговорила она. — Откуда вам только пришла в голову подобная мысль? Напротив, мы с Ясуко были лучшими подругами, и я с нетерпением жду, когда мы вновь с ней увидимся. Просто не понимаю, Эцуко, как вы могли думать иначе.

— Простите, я, вероятно, ошиблась. Я почему-то решила, что вашему возвращению что-то мешает.

— Ничуть нет, Эцуко. Совершенно верно, когда мы с вами впервые познакомились, я мысленно взвешивала некоторые другие перспективы. Можно ли осуждать мать за то, что она не торопится с решением, какой вариант лучше выбрать для своего ребенка, ведь правда? Так случилось, что на какое-то время нам предоставлялся интересный шанс. Но, обдумав все тщательней, я его отвергла. Вот и все, Эцуко, меня больше совсем не интересуют всякие другие планы и предложения. Я рада, что все обернулось к лучшему, и жду не дождусь, когда мы вернемся в дом к дядюшке. Что до Ясуко-сан, то мы питаем друг к другу огромное уважение. Не понимаю, Эцуко, что заставило вас думать иначе.

— Примите мои извинения. Мне просто показалось, что однажды вы упомянули о какой-то ссоре.

— Ссоре? — Сатико недоуменно в меня вгляделась, потом лицо ее расплылось в улыбке. — А, теперь мне понятно, о чем вы. Нет, Эцуко, это была не ссора. Так, обыкновенная пустячная размолвка. А из-за чего? Вот видите, я даже не помню, какая-то чепуха. Ах да, верно, мы поспорили, кому из нас готовить ужин. Да-да, так оно и было, и ничего больше. Видите ли, Эцуко, обычно мы готовили по очереди. Служанка готовила в один вечер, моя родственница в другой, а потом должна была быть моя очередь. Служанка как-то прихворнула, и мы с Ясуко обе хотели взяться за стряпню. Поймите меня правильно, Эцуко, мы обычно ладили с ней как нельзя лучше. Просто когда постоянно видишься с одним и тем же человеком и ни с кем больше, порой теряешь меру вещей.

— Да, я понимаю. Простите, я допустила большую ошибку.

— Знаете, Эцуко, когда служанка выполняет за вас всю работу, даже самую мелкую, только удивляешься, как медленно тянется время. Мы с Ясуко старались себя занять и так и сяк, но на деле ничего не оставалось, как только сидеть и целыми днями разговаривать. Все эти месяцы мы провели в доме вместе и почти никого из посторонних не видели. Удивительно, что ни разу по-настоящему не повздорили. Всерьез, я имею в виду.

— Да, конечно, это так. Я просто неправильно вас поняла.

— Да, Эцуко, боюсь, что так. Мне, правда, вспоминается один случай — он произошел незадолго до моего отъезда, и с тех пор мы с Ясуко не виделись. Но называть это ссорой нелепо. — Она рассмеялась. — Наверняка Ясуко, когда о нем думает, тоже смеется.

Скорее всего, в то самое утро мы с Сатико и решили до ее отъезда отправиться на целый день куда-нибудь погулять. И вот вскоре после этого, жарким днем, я в обществе Сатико и ее дочери побывала в Инасе. Инаса — это холмистый район Нагасаки с видом на гавань, известный горными пейзажами; находился он недалеко от того места, где мы жили: именно холмы Инасы я и видела из окна нашей квартиры; однако в ту пору всякие дальние прогулки были для меня редким событием, и путешествие в Инасу представлялось грандиозной экскурсией. Помню, с каким нетерпением я ждала ее несколько дней; думаю, это одно из лучших моих воспоминаний, сохранившихся от того времени.

Мы переправились к Инасе на пароме в поддень. На всем водном пути нас сопровождали разные шумы — стук молотков, завывание механизмов, изредка низкие пароходные гудки, — однако в те дни в Нагасаки эти звуки не резали слух: они свидетельствовали о возврате к нормальной жизни и заметно поднимали настроение.

Там, где мы сошли с парома, морские ветры гуляли более привольно, и день уже не казался таким душным. Ветер доносил издали шумы из гавани до станции канатной дороги, во дворике которой мы сидели на скамейке. Свежие дуновения радовали нас еще и потому, что укрыться от солнца во дворике было негде: он представлял собой забетонированное пространство, заполненное в тот день в основном мамашами с детьми, и напоминал собой школьную площадку для игр. По одну сторону, за рядом турникетов, виднелись деревянные платформы, где останавливались вагончики фуникулера. Мы зачарованно наблюдали за движением этих вагончиков: пока один на фоне деревьев поднимался наверх, постепенно превращаясь в крохотную точку на небе, второй снижался, увеличиваясь в размерах, и грузно оседал на платформе. Внутри небольшой будки возле турникетов человек в кепочке управлял рычагами; всякий раз, после благополучного прибытия вагончика, он высовывался наружу поболтать с детьми, собиравшимися в кучку, чтобы поглазеть.

Первый раз в тот день мы столкнулись с американкой, когда решили прокатиться на фуникулере до вершины горы. Сатико с дочкой пошли покупать билеты, а я осталась сидеть на скамейке. Потом заметила в дальнем углу дворика прилавок, где продавали игрушки и сладости. Думая купить для Марико конфет, я встала и направилась к прилавку. Передо мной двое детей спорили о том, что купить. Ожидая своей очереди, я высмотрела среди игрушек пластмассовый бинокль. Пока дети пререкались между собой, я окинула взглядом дворик. Сатико и Марико все еще стояли у турникета, Сатико разговаривала с двумя женщинами.

— Чем могу вам услужить, мадам?

Дети ушли. За прилавком стоял молодой человек в опрятной летней униформе.

— Можно посмотреть вот это? — Я указала на бинокль.

— Конечно, мадам. Это всего лишь игрушка, однако очень качественная.

Я поднесла бинокль к глазам и взглянула на горный склон: мощность линз оказалась удивительной. Направив бинокль на дворик, поймала в окуляры Сатико с дочкой. Сатико надела в тот день кимоно светлых тонов с элегантным поясом (наряд, как я догадывалась, предназначенный лишь для особых случаев) и выделялась в толпе изяществом своей фигуры. Она продолжала беседовать с женщинами, одна из которых походила на иностранку.

— Опять сегодня жарко, мадам, — заметил молодой человек, когда я подала ему деньги. — Поедете на фуникулере?

— Собираемся.

— Вид оттуда великолепный. Строим на вершине телевизионную башню. Через год вагончики будут подъезжать прямо к ней, на самую верхушку.

— Просто чудо. Приятно вам провести время.

— Благодарю вас, мадам.

Я пересекла дворик с биноклем в руках. Хотя в то время английского я не понимала, однако сразу угадала в иностранной женщине американку. Она была высокого роста, с рыжими волнистыми волосами, в очках, сужавшихся к краям. Она громко обращалась к Сатико, и я не без удивления отметила легкость, с какой Сатико отвечала ей по-английски. Вторая женщина была японкой, с пухлым лицом, на вид лет сорока или около того. Рядом с ней стоял толстый мальчик лет восьми-девяти. Подойдя к ним, я поклонилась, пожелала приятного дня, а потом вручила Марико бинокль.

— Это игрушечный, — сказала я. — Но кое-что с его помощью ты сможешь увидеть.

Марико развернула обертку и с серьезным видом осмотрела бинокль. Поднесла к глазам и оглядела сначала дворик, а потом направила его на гору.

— Скажи спасибо, Марико, — напомнила ей Сатико.

Марико продолжала смотреть в бинокль. Потом отвела его в сторону и перекинула через голову синтетический ремешок.

— Спасибо, Эцуко-сан, — неохотно проговорила она.

Американка указала на бинокль, сказала что-то по-английски и рассмеялась. Бинокль привлек внимание и толстого мальчика, который до того следил за спускавшимся с горы вагончиком. Не сводя глаз с бинокля, он шагнул к Марико.

— Вы очень добры, Эцуко, — сказала Сатико.

— Не стоит благодарности. Это всего лишь игрушка.

Прибыл вагончик фуникулера, и мы прошли через турникет на деревянный помост. Других пассажиров, кроме нас и двух женщин с толстым мальчиком, не оказалось. Человек в кепочке вышел из своей будки и проводил нас по одному в вагончик. Внутри вагончика, обшитого металлом, было пусто. На все четыре стороны выходили большие окна, а вдоль двух стен располагались скамейки.

Вагончик двинулся не сразу, и толстый мальчик от нетерпения принялся расхаживать взад-вперед. Марико, забравшись с коленками на скамью рядом со мной, смотрела в окно. С нашей стороны виден был дворик, где возле турникета собрались малолетние зеваки. Марико, должно быть, проверяла качество бинокля, то поднося его к глазам, то убирая. Толстый мальчик подошел ближе и тоже взобрался с ногами на скамейку. Какое-то время дети, казалось, не замечали друг друга, но мальчик наконец не выдержал.

— Я тоже хочу посмотреть. — Он протянул руку к биноклю.

Марико окинула его холодным взглядом.

— Акира, так не просят, — заметила его мать. — Попроси девочку как полагается.

Мальчик убрал руку и взглянул на Марико. Та смотрела на него молча. Мальчик отвернулся и пошел к другому окну.

Когда вагончик тронулся с места, дети возле турникета замахали руками. Я инстинктивно схватилась за металлический поручень, расположенный под окном; американка издала нервный смешок. Дворик на глазах стал уменьшаться, горный склон под нами пришел в движение; вагончик легонько раскачивался по мере того, как мы взбирались выше; на миг показалось, что верхушки деревьев заденут оконные стекла, но внезапно внизу открылся широкий простор, и мы повисли в небе. Сатико тихо рассмеялась и указала на что-то за окном. Марико по-прежнему смотрела в бинокль.

Вагончик завершил подъем, и мы по очереди осторожно выбрались наружу, словно не были уверены, что ступим на твердую землю. На верхней станции площадка не была залита бетоном, и с деревянного пола мы ступили на поросшую травой лужайку. Кроме сопровождавшего нас служащего в униформе, никого поблизости видно не было. В дальнем конце лужайки, почти что между сосен, стояло несколько деревянных столиков для пикника. Ближнюю часть лужайки, где мы высадились, отделяло от края уступа металлическое ограждение. Немного сориентировавшись, мы подошли к нему и заглянули вниз, на круто спускавшийся горный склон. Почти сразу же к нам присоединились обе женщины с мальчиком.

— Прямо дух захватывает, правда? — обратилась ко мне японка. — Я вот показываю своей подруге все интересные места. Она первый раз в Японии.

— Ясно. Надеюсь, ей здесь нравится.

— Я тоже надеюсь. К сожалению, английский я знаю неважно. Ваша подруга говорит гораздо лучше меня.

— Да, она говорит очень хорошо.

Мы обе взглянули на Сатико. Они с американкой снова обменивались впечатлениями по-английски.

— Как хорошо быть образованной, — вздохнула японка. — Надеюсь, день у вас сегодня удачный.

Мы раскланялись, и женщина знаками дала понять своей американской гостье, что пора идти.

— Пожалуйста, дай мне взглянуть, — сердито буркнул мальчик Марико и снова протянул руку. Марико ответила ему тем же холодным взглядом, что и в вагончике.

— Я хочу поглядеть, — свирепо повторил мальчик.

— Акира, вспомни, как полагается попросить девочку.

— Пожалуйста! Я хочу поглядеть.

Марико не сразу отвела взгляд, а потом сняла с шеи синтетический ремешок и протянула бинокль мальчику. Тот приложил его к глазам и всмотрелся в пейзаж за ограждением.

— Бинокль никуда не годится, — заявил он, повернувшись к матери. — Мой гораздо лучше. Мама, взгляни, даже вон те деревья нельзя толком рассмотреть. Взгляни.

Он протянул бинокль матери. Марико хотела его взять, но мальчик отдернул руку и снова предложил бинокль матери.

— Мама, взгляни. Даже вон те деревья, поблизости, нельзя рассмотреть.

— Акира, верни девочке бинокль.

— Мой гораздо лучше.

— Послушай, Акира, так нехорошо говорить. Не все же такие счастливчики, как ты.

Марико потянулась за биноклем, и на этот раз мальчик выпустил его из рук.

— Скажи девочке спасибо, — велела мать.

Толстый мальчик, не проронив ни слова, шагнул в сторону. Его мать неловко рассмеялась.

— Спасибо тебе большое, — обратилась она к Марико. — Ты очень добрая. — Потом она поочередно улыбнулась Сатико и мне. — Великолепный вид, не правда ли? Надеюсь, вы хорошо провели день.

Тропинка, устланная сосновыми иглами, вела вверх по склону горы зигзагом. Мы шли по ней не спеша, часто останавливаясь передохнуть. Марико молчала и, к моему удивлению, вела себя довольно прилично. Однако почему-то не пожелала идти с нами вровень. Она то отставала, заставляя нас обеспокоенно оглядываться, то спустя минуту забегала вперед и шла первой.

С американкой мы снова встретились часа два спустя после того, как сошли с фуникулера. Она и ее спутница спускались по тропинке вниз и, завидев нас, радостно нас приветствовали. Мальчик, шедший позади, нас словно и не заметил. Проходя мимо, американка что-то сказала Сатико по-английски, и в ответ на реплику Сатико громко рассмеялась. Ей, видимо, хотелось остановиться и поговорить, но японка с сыном шага не замедлили, поэтому американка помахала рукой и двинулась дальше. Когда я выразила Сатико восхищение тем, как она владеет английским, она рассмеялась и ничего не ответила. Встреча с американкой, я заметила, странно на нее подействовала. Она притихла и шла рядом со мной, погруженная в свои мысли. Тут Марико снова вырвалась вперед, и Сатико обратилась ко мне со словами:

— Мой отец пользовался глубоким уважением, Эцуко. Поистине глубоким уважением. Однако его иностранные связи привели к тому, что сделанное мне брачное предложение взяли назад. — Она слегка улыбнулась и покачала головой. — Как странно, Эцуко. Теперь кажется, что все это было в другой, прошлой жизни.

— Да, — согласилась я. — Слишком многое переменилось.

Тропинка снова круто пошла вверх. Деревья расступились, и перед нами внезапно открылось необъятное небо. Обогнавшая нас Марико, взмахнув рукой, прокричала что-то и возбужденно заспешила вперед.

— Я мало виделась с отцом, — продолжала Сатико. — Он почти постоянно был за границей, в Европе или в Америке. В молодости я мечтала оказаться когда-нибудь в Америке — отправиться туда и стать киноактрисой. Моя мать меня высмеивала. Но отец внушал мне, что если я прилично выучу английский, то легко смогу заняться бизнесом. Английский я учила с большим удовольствием.

Марико остановилась на ровной площадке, похожей на плато, и снова что-то нам прокричала.

— Помню, как однажды, — говорила Сатико, — отец привез для меня из Америки книгу — «Рождественскую песнь» по-английски. Я прямо-таки сразу загорелась, Эцуко. Мне захотелось выучить английский так, чтобы прочесть эту книгу. К сожалению, мне это не удалось. После свадьбы муж запретил мне учиться дальше. И даже заставил эту книгу выбросить.

— Это очень жалко, — вставила я.

— Таким уж он был, Эцуко. Очень строгим и очень патриотичным. Внимательностью никогда не отличался. Но происходил он из высокопоставленной семьи, и мои родители сочли его хорошей для меня партией. Я не противилась, когда он запретил мне учить английский. В конце концов, особого смысла в этом больше не было.

Мы добрались до места, где стояла Марико: это была квадратная площадка, выдававшаяся в сторону от тропинки и огражденная несколькими большими валунами. Могучий ствол рухнувшего дерева был превращен в скамью, с гладкой отполированной поверхностью. Мы с Сатико уселись на нее передохнуть.

— Не подходи близко к краю, Марико, — окликнула дочь Сатико. Девочка подошла к валунам и стала осматривать окрестности через бинокль.

Здесь, на самой верхотуре, на выступе горы, с которого открывался непривычный вид, меня охватило беспокойство: мы взобрались так высоко, что гавань выглядела отсюда сложным механическим устройством, помещенным в воду. За гаванью, на противоположном берегу, вздымалась цепь холмов, уходившая к Нагасаки. Суша у подножия холмов была сплошь занята жилыми домами и другими строениями. Далеко по правую сторону гавань переходила в открытое море.

Мы немного посидели, переводя дыхание и наслаждаясь свежим бризом.

— Сроду не подумаешь, что здесь что-то произошло, — начала я, — правда? Жизнь повсюду так и кипит. Но всей этой местности, — я обвела рукой гавань, — всей этой местности бомба нанесла тяжелый урон. А поглядите на нее сейчас.

Сатико кивнула и посмотрела на меня с улыбкой.

— У вас сегодня веселое настроение, Эцуко.

— Но как хорошо, что мы сюда отправились. Я решила сегодня не унывать. И уверенно смотреть в будущее — оно будет счастливым. Миссис Фудзивара только и делает, что внушает мне, как важно надеяться только на лучшее. И она права. Если бы люди не работали, — я указала вниз, — здесь до сих пор лежали бы одни развалины.

Сатико опять улыбнулась.

— Да, Эцуко, верно. Здесь лежали бы одни развалины. — Она вгляделась в расстилавшийся под нами вид. — Кстати, Эцуко, — заговорила она, помолчав, — о вашей подруге, миссис Фудзивара. По-моему, она потеряла во время войны семью.

Я кивнула:

— У нее было пятеро детей. А муж занимал важную должность в Нагасаки. Когда сбросили бомбу, все они погибли — кроме старшего сына. Для нее это был, конечно, страшный удар, но она сумела выстоять.

— Да, — Сатико медленно покачала головой, — я что-то такое и предполагала. А у нее всегда была эта закусочная?

— Конечно нет. Ее муж занимал важную должность. Закусочная появилась позже — после того, как она все потеряла. Когда я вижусь с миссис Фудзивара, то говорю себе — надо брать с нее пример, смотреть в будущее с надеждой. Во многих отношениях она потеряла больше, чем я. Поглядите на меня теперь. У меня скоро появится собственная семья.

— Да, ваша правда. — Ветер растрепал волосы Сатико, тщательно причесанные. Она провела по ним рукой и глубоко вздохнула: — До чего же вы правы, Эцуко: нельзя же постоянно оглядываться назад. Война лишила меня многого, но у меня остается дочь. Вы правы: надо смотреть в будущее.

— Знаете, — сказала я, — я только на этих днях всерьез задумалась, как оно будет дальше. То есть, иметь ребенка. Теперь мне уже не так боязно. Хочу смотреть в будущее с надеждой. И не терять уверенности.

— Так и должно быть, Эцуко. В конце концов, вам есть чего ожидать. Совсем скоро узнаете, что только ради того, чтобы стать матерью, и стоит жить. Что мне до того, если в доме у дядюшки будет скучно? Главное, что мне нужно, — это благополучие моей дочери. Мы найдем ей лучших частных учителей, и она живо наверстает школьную программу. Вы правы, Эцуко, надо смотреть в будущее с надеждой.

— Я рада, что вы так считаете, — подхватила я. — Нам обеим есть за что быть благодарными. Пусть война отняла у нас многое, нам еще есть чего ожидать.

— Да, Эцуко. Нам еще есть чего ожидать.

Марико подошла ближе и встала перед нами. Наверное, она слышала кое-что из нашего разговора, так как обратилась ко мне:

— Мы собираемся снова жить вместе с Ясуко-сан. Мама вам сказала?

— Да, сказала. Тебе ведь хочется снова жить там, Марико-сан?

— Теперь мы сможем держать у себя котят, — ответила девочка. — Места в доме у Ясуко-сан много.

— Мы еще об этом подумаем, Марико, — заметила Сатико.

Марико, взглянув на мать, сказала:

— Но Ясуко-сан любит кошек. И к тому же Мару до того, как мы ее взяли, была кошкой Ясуко-сан. Значит, и котята тоже ее.

— Да, Марико, но нам нужно об этом подумать. Посмотрим, что на это скажет отец Ясуко-сан.

Девочка сердито взглянула на мать, потом снова повернулась ко мне:

— Мы сможем держать у себя котят, — с серьезным видом повторила она.

Полдень уже миновал, когда мы снова оказались на лужайке, где вышли из вагончика фуникулера. В наших коробках для провизии еще оставались печенье и шоколад, и мы сели перекусить за один из столиков для пикника. На другом конце лужайки, У металлического ограждения, собралось несколько человек, дожидавшихся обратного рейса вагончика.

За столиком мы просидели совсем недолго, когда чей-то голос заставил нас поднять головы. Через лужайку большими шагами, широко улыбаясь, к нам направлялась американка. Без тени смущения она уселась за наш столик, поочередно приветствовала нас улыбкой, а потом обратилась к Сатико по-английски. Похоже, она была рада случаю пообщаться не только с помощью жестов. Оглядевшись, я заметила поблизости японку: она натягивала на сына куртку. Она явно была не в таком восторге от нашего общества, однако, улыбаясь, подошла к столику. Она села напротив меня, ее сын расположился рядом, и я могла сравнить, насколько их лица выглядели одинаково пухлыми — в особенности бросались в глаза одутловатые щеки, обвислостью напоминавшие бульдожьи. Американка без устали что-то громко втолковывала Сатико.

Когда к нашей компании присоединились чужие, Марико развернула свой альбом и начала рисовать. Пухлолицая японка, обменявшись со мной любезностями, обратилась к девочке:

— Как ты провела сегодняшний день — хорошо? Здесь, наверху, славно, правда?

Марико, не поднимая глаз, водила по бумаге цветным карандашом. Женщина, однако, и не думала отставать.

— Что ты там рисуешь? — поинтересовалась она. — Выглядит очень мило.

На этот раз Марико оторвалась от рисования и холодно оглядела женщину.

— Выглядит очень мило. Можно нам посмотреть? — Женщина протянула руку и взяла альбом. — Ну, не прелесть ли это, Акира? — обратилась она к сыну. — Вот умница девочка, правда?

Мальчик перегнулся через стол, чтобы лучше видеть рисунки. Он поглядел на них с любопытством, но не сказал ни слова.

— В самом деле, просто прелесть. — Женщина переворачивала страницы альбома. — Ты все это сегодня нарисовала?

Марико ответила не сразу:

— Карандаши новые. Мы купили их сегодня утром. А новыми рисовать труднее.

— Ясно. Да, новыми карандашами рисовать труднее, так? Вот Акира тоже рисует, правда?

— Рисовать нетрудно, — отозвался мальчик.

— Эти картинки, Акира, ну разве не прелесть? Марико показала пальцем на открытую страницу:

— Вот этот рисунок мне не нравится. Карандаш плохо заточился. Рисунок на следующей странице лучше.

— О да. Этот просто чудо!

— Я сделала его в гавани. Но там было шумно и жарко, поэтому я спешила.

— Но он замечательный. Тебе нравится рисовать?

— Да.

Сатико и американка тоже обратили внимание на альбом. Американка, указав на рисунок, громко повторила несколько раз слово, обозначавшее по-японски «восхитительно».

— А это что? — не унималась японка. — Бабочка! Должно быть, нелегко было ее так хорошо нарисовать. Вряд ли она могла долго сидеть неподвижно.

— Я ее запомнила, — ответила Марико. — Видела другую раньше.

Женщина кивнула, потом повернулась к Сатико:

— Какая умница ваша дочь. Для ребенка, думаю, очень похвально полагаться на память и на воображение. Столько детей в ее возрасте все еще просто копируют с книг.

— Да, — согласилась Сатико. — Наверное.

Меня немного удивил ее резковатый тон: только что она беседовала с американкой самым любезным образом. Толстый мальчик еще больше перегнулся через стол и ткнул пальцем в страницу.

— Эти корабли чересчур большие. Если вот это дерево, то тогда корабли должны быть гораздо меньше.

Его мать ненадолго задумалась.

— Что ж, возможно. Но все же это чудесная картинка. Разве не так, Акира?

— Корабли чересчур большие, — повторил мальчик.

Женщина засмеялась:

— Вы должны извинить Акиру, — обратилась она к Сатико. — Видите ли, по рисованию у него довольно известный наставник, и понятно, что он гораздо лучше разбирается в таких вещах, чем большинство детей его возраста. У вашей дочери тоже есть учитель рисования?

— Нет. — Тон Сатико оставался недвусмысленно холодным. Женщина, казалось, ничего не замечала.

— Это вовсе не плохая идея, — продолжала она. — Мой муж поначалу был против. Он считал, что для Акиры вполне достаточно домашних репетиторов по математике и естественным наукам. Но я думаю, рисование тоже немаловажно. Ребенок должен развивать воображение сызмала. Все учителя в школе со мной согласились. Но лучшие успехи у Акиры по математике. По-моему, математика очень важна, не правда ли?

— Да, безусловно, — подтвердила Сатико. — Я уверена, что математика очень полезна.

— Математика развивает у детей остроту ума. Большинство детей, способных к математике, обнаруживают способности и ко многим другим предметам. Мы с мужем вместе решили пригласить репетитора по математике. И не зря. В прошлом году Акира был в классе третьим-четвертым, а нынче стабильно на первом месте.

— Математика — это совсем нетрудно, — заявил мальчик. Потом он обратился к Марико: — Ты умеешь умножать на девять?

Его мать снова рассмеялась:

— Думаю, у юной девушки способностей предостаточно. Судя по рисованию, она обещает многое.

— Математика — это совсем нетрудно, — повторил мальчик. — Умножать на девять — проще некуда.

— Да, Акира знает теперь всю таблицу умножения. Многие дети в его возрасте умеют умножать только на три и на четыре. Акира, сколько будет девятью пять?

— Девятью пять получится сорок пять!

— А девятью девять?

— Девятью девять будет восемьдесят один!

Американка что-то спросила у Сатико и, когда Сатико кивнула, захлопала в ладоши и снова несколько раз повторила слово «восхитительно».

— Ваша дочь кажется очень способной, — сказала пухлолицая женщина Сатико. — Ей нравится в школе? Акире нравится в школе почти все. Кроме математики и рисования он очень хорошо успевает по географии. Моя подруга просто поразилась, убедившись, что Акира знает названия всех крупных городов в Америке. Правда, Сьюзи-сан?

Женщина повернулась к своей подруге и, запинаясь, произнесла несколько слов по-английски. Американка, по-видимому, их не поняла, однако одобрительно улыбнулась мальчику.

— Но математика у Акиры любимый предмет. Верно, Акира?

— Математика — это совсем нетрудно!

— А какой у нашей юной спутницы любимый предмет в школе? — обратилась женщина к Марико.

Марико помолчала, потом ответила:

— Я тоже люблю математику.

— Ты тоже любишь математику. Великолепно.

— Сколько тогда будет девятью шесть? — сердито спросил мальчик.

— Так чудесно, когда дети заинтересованы в учебе, правда? — вставила его мать.

— Ну, так сколько будет девятью шесть?

Я спросила:

— А чем Акира-сан хочет заниматься, когда вырастет?

— Акира, скажи тете, кем ты собираешься стать.

— Генеральным директором корпорации «Мицубиси»!

— Это фирма его отца, — пояснила его мать. — Акира уже твердо решил.

— Да, я вижу, — сказала я с улыбкой. — Это замечательно.

— А на кого работает твой отец? — спросил мальчик у Марико.

— Ну, Акира, не будь таким настырным, это некрасиво. — Женщина снова повернулась к Сатико. — Многие дети в его возрасте все еще мечтают стать полицейскими или пожарниками. Но Акира решил работать на «Мицубиси», когда был значительно младше.

— На кого работает твой отец? — повторил мальчик.

На этот раз его мать, вместо того чтобы вмешаться, выжидающе смотрела на Марико.

— Он хозяин зоопарка, — ответила Марико.

На минуту все замолкли. Услышав этот ответ, мальчик странным образом притих и с мрачным видом отодвинулся в сторону. Его мать неуверенно проговорила:

— Какая интересная профессия. Мы очень любим животных. А зоопарк вашего мужа — он где-то поблизости?

Прежде чем Сатико успела ответить, Марико шумно слезла со скамейки и, ни слова не говоря, направилась к деревьям невдалеке от нас. Мы молча проводили ее взглядом.

— Это ваша старшая? — спросила женщина у Сатико.

— Других детей у меня нет.

— О, понимаю. На самом деле это не так уж плохо. Ребенок может вырасти более самостоятельным. Думаю, ему часто приходится больше трудиться. Между этим, — она положила руку на голову мальчика, — и старшим разница в шесть лет.

Американка что-то громко воскликнула и захлопала в ладоши. Марико медленно и упорно взбиралась по веткам дерева. Пухлолицая женщина, заерзав на скамейке, глядела на нее с беспокойством.

— Ваша дочь — настоящий сорванец, — обронила она.

Американка радостно подхватила слово «сорванец» и снова захлопала в ладоши.

— Это не опасно? — спросила женщина. — Она ведь может упасть.

Сатико улыбнулась, ее тон в разговоре с женщиной внезапно смягчился:

— А вам в диковину видеть, как дети лазают на деревья?

Женщина с тревогой следила за Марико:

— Вы уверены, что это безопасно? Ветка может подломиться.

Сатико усмехнулась:

— Моя дочь, не сомневаюсь, знает что делает. Впрочем, спасибо вам за участие. Вы очень заботливы.

Она отвесила женщине изящный поклон. Американка что-то ей сказала, и они снова заговорили по-английски. Пухлолицая женщина перевела взгляд на нас.

— Прошу вас, не сочтите меня назойливой, — сказала она, тронув меня за руку, — но не заметить я не могла. Это у вас первенец?

— Да, — смеясь, ответила я. — Ждем его осенью.

— Как замечательно. А ваш муж — тоже владелец зоопарка?

— О нет. Он работает в фирме, которая занимается электроникой.

— Неужели?

Женщина принялась давать мне советы по уходу за младенцем. Я тем временем заметила, что мальчик двинулся от столика к дереву, на котором сидела Марико.

— Есть еще идея давать ребенку побольше слушать хорошей музыки, — втолковывала мне женщина. — Наверняка это многое значит. Наряду с самыми первыми звуками младенец должен слышать много хорошей музыки.

— Да, музыку я очень люблю.

Мальчик остановился у подножия дерева и озадаченно смотрел вверх, на Марико.

— У нашего старшего сына не такой хороший музыкальный слух, как у Акиры, — продолжала женщина. — Муж говорит, это потому, что он младенцем мало слушал хорошую музыку, и я склонна думать, он прав. В то время по радио передавали слишком много военной музыки. На пользу, уверена, это не пошло.

Слушая женщину, я увидела, как мальчик пытается упереться ногой о ствол дерева. Марико спустилась пониже и, по-видимому, давала ему советы. Американка рядом со мной продолжала громко хохотать, время от времени произнося отдельные японские слова. Мальчику удалось наконец оторваться от земли: одну ногу он вставил в расщелину и повис в воздухе, обеими руками уцепившись за ветку. Хотя от поверхности земли его отделяло всего несколько сантиметров, напряжение он испытывал громадное. Трудно сказать, сделала ли Марико это намеренно, но, спустившись еще ниже, она с силой наступила мальчику на пальцы. Мальчик пронзительно взвизгнул и кулем свалился на землю.

Женщина испуганно обернулась. Сатико и американка, за беседой ничего не заметившие, тоже устремили взгляд на упавшего мальчика. Он лежал на боку и отчаянно визжал. Мать бросилась к нему и, опустившись на колени, принялась ощупывать его ноги. Мальчик продолжал вопить. Пассажиры на дальнем конце лужайки, все как один, смотрели в нашу сторону. Через минуту-другую рыдающий мальчик, при поддержке матери, оказался за нашим столиком.

— Лазить по деревьям очень опасно, — сердито выговаривала ему мать.

— Он упал с небольшой высоты, — успокоила я ее. — На дерево он вообще не успел забраться.

— Он мог сломать ногу. Детям нельзя разрешать карабкаться на деревья. Дураки только так делают.

— Она меня пнула, — всхлипнул мальчик. — Столкнула меня с дерева. Хотела меня убить.

— Она тебя пнула? Девочка тебя пнула?

Я перехватила взгляд, который Сатико метнула на дочь. Марико снова высоко забралась на дерево.

— Она хотела меня убить.

— Девочка тебя пнула?

— Ваш сын просто соскользнул, — поспешно вмешалась я. — Я все видела. Падать ему было неоткуда.

— Она меня пнула. Хотела меня убить.

Женщина тоже обернулась и оглядела дерево.

— Он просто-напросто соскользнул, — повторила я.

— Веди себя умнее, Акира, — сердито проговорила женщина. — Лазить по деревьям очень и очень опасно.

— Она хотела меня убить.

— Тебе нельзя лазить по деревьям.

Мальчик продолжал всхлипывать.

В японских городах (этим они заметно отличаются от английских) владельцы ресторанов и чайных домиков, магазинов и лавочек словно бы торопят наступление темноты: еще до сумерек в окнах зажигаются фонари, а над дверьми — светящиеся вывески. Когда в тот вечер мы вновь оказались на улицах Нагасаки, город уже был весь расцвечен ночными огнями: Инасу мы покинули к концу дня и поужинали в ресторане при универмаге «Хамайя». Потом, желая растянуть день подольше, долго блуждали по боковым улочкам, не очень-то торопясь набрести на трамвайную остановку. В те времена, помнится, у молодых пар вошло в моду показываться на людях, держась за руки (мы с Дзиро никогда этого не делали), и по пути нам встречалось множество таких пар, жаждущих вечерних развлечений. Небо, как обычно летом, окрасилось бледным пурпуром.

На многих прилавках торговали рыбой, и в этот вечерний час, с возвращением в гавань рыболовецких судов, всюду попадались навстречу люди, которые проталкивались через толпу с тяжелыми корзинами на плечах, полными свежевыловленной рыбы. В одном из переулков, где на земле валялся мусор и бродили случайные прохожие, мы и набрели на помост с кудзибики. У меня не было пристрастия к кудзибики, ничего подобного здесь в Англии нет — разве что на ярмарочных площадях, — и о самом существовании этой забавы я бы наверняка забыла, если бы тот вечер не оставил такого следа в моей памяти.

Мы остановились посмотреть позади толпы. Какая-то женщина старалась поднять повыше малыша лет двух-трех; человек с повязкой вокруг головы наклонился с помоста, протягивая ребенку чашу. Малыш ухитрился вытянуть из нее билетик, но явно не знал, что с ним делать. Зажав его в ручонке, он тупо оглядывал смеющиеся лица вокруг. Человек с повязкой нагнулся ниже и что-то сказал малышу: это заставило собравшихся расхохотаться. Наконец мать опустила ребенка на землю, взяла у него билетик и передала человеку с повязкой. На билетик выпал выигрыш — губная помада, которую женщина забрала со смехом.

Марико встала на цыпочки, пытаясь получше разглядеть призы, выставленные на заднике помоста. Внезапно она обернулась к Сатико со словами:

— Я хочу купить билет.

— Марико, это пустая трата денег.

— Я хочу купить билет, — повторила она с необычной настойчивостью. — Хочу попробовать.

— Вот, Марико-сан, возьми. — Я протянула ей монетку.

Она бросила на меня слегка удивленный взгляд. Потом взяла монетку и стала протискиваться сквозь толпу к помосту.

Попытали счастья еще несколько участников: одна женщина выиграла конфету, другая — средних лет — резиновый мячик. Подошла очередь Марико.

— Итак, юная принцесса, — человек с повязкой неторопливо встряхнул чашу, — закройте глаза и сосредоточьтесь мыслями вон на том большом медведе.

— Я не хочу медведя, — сказала Марико.

Человек скорчил гримасу, и в толпе засмеялись.

— Вы не хотите большого мехового медведя? Так-так, юная принцесса, чего же вы тогда хотите?

Марико показала на задник платформы:

— Корзинку.

— Корзинку? — Человек пожал плечами. — Хорошо, принцесса, зажмурьте глаза покрепче и сосредоточьте мысли на вашей корзине. Готово?

Билет Марико выиграл цветочный горшок. Она вернулась к нам и вручила свой приз мне.

— Ты не хочешь его брать? — спросила я. — Это же твой выигрыш.

— Я хотела корзинку. Котятам теперь нужна собственная корзинка.

— Ну, не огорчайся.

Марико повернулась к матери:

— Я хочу попробовать еще раз.

Сатико вздохнула:

— Уже поздно.

— Хочу попробовать. Еще разик.

Она снова пробралась к помосту. Пока мы ждали, Сатико обратилась ко мне:

— Забавно, но у меня о ней сложилось совершенно иное впечатление. Я имею в виду вашу подругу, миссис Фудзивара.

— Да?

Сатико вытянула шею, заглядывая между головами.

— Боюсь, Эцуко, я всегда представляла ее себе совсем иначе, чем вы. Ваша подруга казалась мне женщиной, у которой ничего не осталось в жизни.

— Но это не так, — возразила я.

— Да? А на что она надеется в будущем, Эцуко? Ради чего живет?

— У нее есть заведение. Совсем скромное, но для нее оно много значит.

— Ее закусочная?

— И у нее есть сын. Его карьера обещает многое.

Сатико продолжала вглядываться в помост.

— Да, наверное, это так, — произнесла она с усталой улыбкой. — Думаю, сын у нее есть.

На этот раз Марико выиграла карандаш и вернулась к нам с недовольным лицом. Мы собрались уходить, но она не отрывала глаз от помоста.

— Пойдем, — сказала Сатико. — Эцуко-сан пора домой.

— Я хочу попробовать еще раз. Только один разочек.

Сатико нетерпеливо вздохнула, потом взглянула на меня. Я пожала плечами и рассмеялась.

— Ну хорошо, — согласилась Сатико. — Попробуй еще раз.

Было разыграно еще несколько призов. Одна молодая женщина выиграла косметичку: столь удачному призу зааплодировали. Завидев Марико в третий раз, человек с повязкой на голове состроил очередную комическую гримасу.

— Итак, юная принцесса, вы снова здесь! Все еще хотите выиграть корзинку? Быть может, предпочтете этого большого мехового медведя?

Марико молча ждала, когда ей подставят чашу. Вынутый ею билет распорядитель лотереи изучил самым тщательным образом, а потом обернулся к выставленным призам. Он еще раз внимательно исследовал билет и наконец кивнул.

— Корзинку вы не выиграли. Но зато выиграли главный приз!

Со всех сторон раздались смех и аплодисменты. Распорядитель направился к заднику и вернулся с большой деревянной коробкой.

— Это для вашей мамы — хранить овощи! — объявил он, адресуясь скорее к толпе, чем к Марико, и высоко вскинул коробку.

Сатико, стоявшая рядом со мной, рассмеялась и тоже зааплодировала. Зрители расступились, давая Марико дорогу.

Когда мы уходили, Сатико продолжала смеяться. Она смеялась так, что на глазах у нее выступили слезы; утерев их, она посмотрела на коробку.

— Странная вещица, — сказала она, передавая ее мне.

Коробка походила на коробку с апельсинами и весила на удивление мало; деревянная поверхность была гладкой, но не лакированной, с одной стороны находились две раздвижные панели с проволочной сеткой.

— Может пригодиться, — заметила я, отодвигая панель.

— Я выиграла главный приз, — сказала Марико.

— Да, ты молодец, — поддакнула Сатико.

— Однажды я выиграла кимоно, — сообщила мне Марико. — Это было в Токио, там я однажды выиграла кимоно.

— Ну вот, ты снова выиграла.

— Эцуко, не могли бы вы понести мою сумку? А я донесу эту штуку до дома.

— Я выиграла главный приз, — повторила Марико.

— Да, ты молодчина, — отозвалась Сатико со смешком.

Мы отошли от помоста. Улица была усеяна брошенными газетами и всяким мусором.

— Котята могут здесь жить, правда? — спросила Марико. — Мы положим внутрь коврик, и это будет их дом.

Сатико, держа коробку, посмотрела на нее с сомнением:

— Не уверена, что им там очень понравится.

— Это будет их дом. Когда мы поедем к Ясуко-сан, то повезем их в этой коробке.

Сатико устало улыбнулась.

— Правда, мама, правда? Мы повезем котят в этой коробке.

— Да, наверное. Конечно, да. Повезем котят в этой коробке.

— Значит, мы сможем держать у себя котят?

— Да, мы сможем держать у себя котят. Уверена, что отец Ясуко-сан не станет возражать.

Марико забежала немного вперед, а потом подождала нас.

— Значит, нам больше не надо подыскивать, кому их отдать?

— Да, больше не надо. Мы поедем в дом к Ясуко-сан, и они будут жить там.

— И мы больше не станем искать для них новых хозяев. Возьмем их с собой в коробке — правда, мама?

— Да, — сказала Сатико. Она резко откинула голову назад и снова засмеялась.

Мне часто вспоминается лицо Марико, каким я видела его в трамвае по пути домой. Прижавшись лбом к стеклу, она смотрела в окно: ее лицо, освещенное бегущими огнями шумного города, казалось мальчишеским. Марико молчала до самого конца путешествия, мы с Сатико почти не разговаривали. Только один раз, помню, Сатико спросила:

— Ваш муж на вас не рассердится?

— Очень может быть, — улыбнулась я. — Но я его еще вчера предупредила, что могу задержаться.

— День был чудесный.

— Да. Дзиро, должно быть, сидит и дуется. Я получила громадное удовольствие.

— Мы должны повторить нашу прогулку, Эцуко.

— Да, должны.

— И помните: вы должны меня навестить, когда я уеду.

— Да, я помню.

Мы опять замолчали. Чуть позже, когда трамвай замедлил ход перед остановкой, я почувствовала, что Сатико вздрогнула. Она смотрела на выход из вагона, где стояли два-три человека. Женщина, стоявшая там, смотрела на Марико. Ей было лет тридцать, ее худое лицо выражало усталость. Вполне возможно, что она смотрела на Марико без всякой задней мысли, и если бы не реакция Сатико, я вряд ли бы что-нибудь заподозрила. Марико, не замечавшая этой женщины, продолжала смотреть в окно.

Женщина, перехватив взгляд Сатико, отвернулась. Трамвай остановился, двери отворились, и женщина вышла.

— Вам знакома эта особа? — тихо спросила я. Сатико усмехнулась:

— Нет, я просто ошиблась.

— Вы приняли ее за кого-то другого?

— Только на секунду. Даже сходства особого не было.

Она снова засмеялась и глянула в окно узнать, где мы находимся.

Глава восьмая

Оглядываясь назад, понимаешь, почему в то лето Огата-сан пробыл у нас так долго. Хорошо зная своего сына, он, должно быть, разгадал план Дзиро относительно журнальной статьи Сигэо Мацуды: мой муж просто-напросто дожидался, когда Огата-сан вернется к себе домой в Фукуоку и начисто забудет про этот случай. А пока он продолжал с готовностью соглашаться, что подобный выпад против фамильной чести следует парировать незамедлительно и со всей решимостью, что дело в равной степени затрагивает и его самого и что он сядет за письмо своему бывшему школьному товарищу, как только улучит свободную минуту. Теперь, по прошествии стольких лет, мне ясно, что для Дзиро это был самый привычный способ уклониться от потенциально неловкого положения. Если бы годы спустя, в другой критической ситуации он не повел себя точно так же, я, возможно, никогда не покинула бы Нагасаки. Но это так, к слову.

Я уже описывала кое-какие подробности того вечера, когда двое подвыпивших сослуживцев мужа помешали Дзиро и Огате-сан закончить шахматную партию. Тогда, постилая на ночь постель, я горела желанием поговорить с Дзиро обо всем, что касалось Сигэо Мацуды; мне вовсе не хотелось, чтобы он писал это письмо против своей воли, но я все острее осознавала, что ему необходимо объясниться с отцом. Однако заговаривать на эту тему я в тот вечер — как и раньше — не решилась. Прежде всего, муж наверняка бы счел, что мне незачем соваться в чужие дела с какими-то советами. К тому же в столь поздний час Дзиро неизменно чувствовал себя усталым, и любые попытки с ним побеседовать его только раздражали. Словом, откровенные обсуждения между нами так и не вошли в привычку.

Весь последующий день Огата-сан не выходил из квартиры, то и дело принимаясь за шахматную партию, прерванную накануне, как он заявил, в решающий момент. Вечером, спустя примерно час после ужина, он снова расставил на доске фигуры и стал изучать позицию. Потом поднял глаза на моего мужа:

— Итак, Дзиро, завтра предстоит большой день.

Дзиро, оторвавшись от газеты, слегка усмехнулся:

— Незачем поднимать шум из-за таких пустяков.

— Чепуха. Для тебя это большой день. Конечно, ради фирмы тебе необходимо выложиться сполна, но, по-моему, это победа сама по себе, независимо от завтрашнего результата. Быть приглашенным представлять фирму на таком уровне, в самом начале карьеры, это, знаешь ли, даже для нашего времени редкость.

Дзиро пожал плечами:

— Я так не думаю. Разумеется, если завтра все удастся как нельзя лучше, нет никаких гарантий, что меня повысят. Но управляющий, полагаю, должен быть доволен моими нынешними успехами.

— Судя по общему мнению, он, я считаю, очень в тебя верит. А как, по-твоему, все пройдет завтра?

— Надеюсь, достаточно гладко. На данной стадии все заинтересованные стороны нуждаются в сотрудничестве. Вопрос скорее в том, чтобы заложить основу для настоящих переговоров, намеченных на осень. Штука нехитрая.

— Что ж, поживем — увидим. Послушай, Дзиро, а почему бы нам не закончить партию? Уже три дня, как мы на ней застряли.

— Ах да, партию. Конечно же, отец, ты понимаешь, повезет мне завтра или нет, никто не даст гарантии, что меня повысят.

— Да, Дзиро, конечно, я это понимаю. Мне самому, делая карьеру, пришлось столкнуться с конкуренцией. Я слишком хорошо знаю, как это бывает. Иногда предпочтение отдают тем, кто заведомо не может считаться тебе ровней. Но это не должно тебя останавливать. Упорно добивайся своего — и одержишь победу. А теперь, как насчет того, чтобы закончить партию?

Муж взглянул на шахматную доску, но ничем не выказал желания придвинуться поближе.

— Насколько я помню, ты почти что выиграл.

— Да, положение тяжелое, но выход есть — если ты его найдешь. Помнишь, Дзиро, когда я учил тебя играть, то всегда предупреждал — не выводи ладьи слишком рано. А ты все равно делаешь ту же ошибку. Понятно?

— Да-да, ладьи. Твоя правда.

— И кстати, Дзиро, вот что: мне кажется, ты не обдумываешь ходы заранее, ведь так? Помнишь, как я бился когда-то, чтобы ты просчитывал игру хотя бы на три хода вперед? Похоже, ты и сейчас этого не делаешь.

— На три хода вперед? М-да, пожалуй, и не делаю. Да я и не считаю себя таким мастером, как ты, отец. Во всяком случае, можно признать, что ты выиграл.

— Собственно говоря, Дзиро, уже в начале партии, увы, стало ясно, что ты не обдумываешь свои ходы. Сколько раз тебе можно внушать? Хорошему шахматисту нужно предвидеть развитие игры, рассчитывать вперед самое меньшее на три хода.

— Да, наверное, так.

— К примеру, зачем ты поставил сюда коня? Дзиро, взгляни на доску, ты даже не смотришь. Ты можешь вспомнить, почему ты сделал этот ход?

Дзиро взглянул на доску.

— Честно говоря, не помню. Но вероятно, на то были тогда какие-то серьезные причины.

— Серьезные причины? Что за чушь, Дзиро. Делая первые ходы, ты держал в голове план, я это видел. Ты действительно придерживался определенной стратегии. Но как только я твой план опрокинул, ты начал играть как попало — ход за ходом. Неужели ты не помнишь, что я тебе всегда втолковывал? Шахматы — это прежде всего осуществление логически последовательной стратегии. Если противник разрушил твой план, необходимо тут же разработать новый. Партию выигрывают или проигрывают не тогда, когда король загнан в угол. Исход предрешен, как только игрок отказывается от всякого стратегического плана. Если фигуры разрознены и не подчиняются общей задаче, один ход никак не связан с другим — пора сдаваться.

— Очень хорошо, отец, признаю свое поражение. И, может быть, забудем об этом.

Огата-сан взглянул на меня, потом перевел взгляд на Дзиро:

— Что это за разговор? Я сегодня тщательно проанализировал позицию и нашел три различных варианта, с помощью которых ты можешь спастись.

Муж опустил газету.

— Извини, если я ошибаюсь, но ты сам как будто только что заявил, что игрок, неспособный выработать логически последовательный стратегический план, неизбежно проигрывает. Что ж, если я, как ты неоднократно подчеркивал, не вижу дальше одного хода, вряд ли есть смысл продолжать игру. С твоего позволения, мне бы хотелось дочитать эту статью.

— Ну, Дзиро, это в чистом виде пораженчество. Партия далеко не завершена, о чем я тебе и толкую. Тебе надо сейчас задуматься о защите, выпутаться и снова нападать. В тебе, Дзиро, всегда, еще сызмала, сидела эта склонность к пораженчеству. Я надеялся, что избавил тебя от нее, — ан нет, вот она, снова наружу, после стольких-то лет.

— Прости меня, но я решительно не понимаю, при чем тут пораженчество. Это всего лишь игра…

— Возможно, это и в самом деле всего лишь игра. Но отец начинает видеть сына насквозь. Отец распознает нежелательные черточки характера, стоит только им появиться. Это совсем не то качество, которым я мог бы в тебе гордиться, Дзиро. Едва твой план рухнул, как ты уже поднял руки. И теперь, когда ты вынужден перейти к обороне, дуешься и больше не желаешь играть. Точно так ты поступал и когда тебе было девять лет.

— Отец, все это полная чепуха. Вместо того чтобы целый день думать о шахматах, у меня есть занятия получше.

Дзиро выпалил это так громко, что Огата-сан на минуту несколько растерялся.

— Для тебя, отец, это, может быть, и очень хорошо, — продолжал мой муж. — В твоем распоряжении целый день — почему бы вдоволь не навыдумывать разных стратегий и хитростей. А что касается меня, то у меня есть получше способы провести время.

С этими словами муж вернулся к газете, а его отец в изумлении не сводил с него глаз. Под конец Огата-сан рассмеялся:

— Послушай, Дзиро, что это мы раскричались друг на друга, будто торговки рыбой? — Он снова засмеялся. — Будто торговки рыбой.

Дзиро читал газету, не поднимая головы.

— Ладно, Дзиро, не будем больше спорить. Если не хочешь заканчивать партию, то и не надо.

Муж и ухом не повел, словно ничего не слышал. Огата-сан со смехом продолжал:

— Хорошо, согласен, твоя взяла. Больше мы не играем. Но дай я тебе покажу, как можно было вывернуться из этой небольшой ловушки. Есть три способа. Первый — самый простой, и тут я вряд ли что мог поделать. Посмотри, Дзиро, посмотри сюда. Дзиро, взгляни, я кое-что тебе покажу.

Дзиро по-прежнему не замечал отца, сохраняя вид человека, с головой погруженного в чтение. Он перевернул страницу и продолжал читать.

Огата-сан, тихонько посмеиваясь, покачал головой:

— Ну точь-в-точь такой, какой был ребенком. Если что не по нему, надуется — и ничем его не возьмешь. — Бросив взгляд на меня, он как-то странно усмехнулся, потом повернулся к сыну. — Дзиро, погляди сюда. Давай я тебе покажу хотя бы это. Проще простого.

Внезапно муж отбросил газету и шагнул к отцу — с явным намерением перевернуть доску и расшвырять фигуры по полу. Однако, не успев до нее добраться, неловким движением опрокинул ногой чайник. Чайник упал набок, крышка с дребезжанием отвалилась, и чай стремительно разлился по татами. Дзиро, не вполне отдавая себе отчет в том, что произошло, уставился на чайную лужу. Потом повернулся к шахматной доске. Вид фигур, недвижно застывших на своих полях, казалось, разозлил его еще больше, и на мгновение мне показалось, что он снова попытается их раскидать по сторонам. Однако он сдержался, схватил газету и, не сказав ни слова, выскочил вон из комнаты.

Я кинулась к месту, где разлился чай. Влага уже начала впитываться в подушку, на которой сидел Дзиро. Я схватила ее и принялась оттирать подолом фартука.

— Точь-в-точь такой, каким был всегда, — заметил Огата-сан. В глазах у него заиграла улыбка. — Дети взрослеют, но меняются мало.

Я пошла в кухню поискать салфетку. Когда вернулась, Огата-сан сидел на прежнем месте, глаза его все так же улыбались. Он сосредоточенно смотрел на расплывшуюся по татами лужицу. Казалось, он так глубоко задумался, что я не сразу решилась опуститься на колени, чтобы ее вытереть.

— Это не должно тебя огорчать, Эцуко, — проговорил он наконец. — Расстраиваться не из-за чего.

— Да-да.

Я старательно протирала татами.

— Что ж, думаю, скоро надо ложиться спать. Полезно ложиться спать пораньше хотя бы изредка.

— Да.

— Это не должно тебя огорчать, Эцуко. Дзиро к завтрашнему утру все забудет, уверяю тебя. Я прекрасно помню, как на него такое находило. Подобные сценки заставляют с грустью вспоминать о прошлом. Мне живо вспомнилось, как он был малышом. Да, волей-неволей загрустишь о прошлом.

Я продолжала убирать остатки чая.

— Ну-ну, Эцуко, — заключил Огата-сан. — Расстраиваться вовсе не из-за чего.

До утра мы с мужем так и не поговорили. За завтраком он время от времени взглядывал в утреннюю газету, которую я положила рядом с его чашкой. Говорил он мало и ни словом не обмолвился о том, что его отец еще не показывался. Я же чутко прислушивалась к комнате Огаты-сан, но там все было тихо.

— Надеюсь, сегодня все пройдет хорошо, — нарушила я наконец молчание.

Муж пожал плечами.

— Незачем поднимать такую суматоху. — Взглянув на меня, он продолжал: — Сегодня я хотел надеть черный шелковый галстук, но ты его куда-то задевала. Не надо трогать мои галстуки.

— Черный шелковый галстук? Он висит на вешалке вместе с другими.

— Сейчас его там не оказалось. Я тебя прошу не рыться постоянно в моих галстуках.

— Шелковый галстук должен быть вместе с остальными. Я его позавчера гладила, зная, что он тебе сегодня понадобится, и уверена, что повесила его на место. Ты точно знаешь, что его там нет?

Муж нетерпеливо вздохнул и уткнулся в газету.

— Не важно. Сойдет и этот.

Он молча продолжал завтракать. Огата-сан меж тем не появлялся, и я пошла послушать возле его двери. Из комнаты не доносилось ни звука, и я уже собиралась тихонько приотворить дверь, но муж меня окликнул:

— Чего это ты там затеяла? Времени у меня в обрез, ты же знаешь. — Он толкнул вперед чайную чашку.

Я снова села к столу, отставила в сторону использованные тарелки и налила Дзиро чаю. Он торопливо отхлебывал из чашки, косясь на первую страницу газеты.

— Сегодня важный для нас день, — сказала я. — Надеюсь, все пройдет хорошо.

— Незачем поднимать такую суматоху, — повторил Дзиро, не поднимая глаз.

Перед уходом, однако, Дзиро тщательно осмотрел себя перед зеркалом в прихожей, поправил галстук и проверил, гладко ли выбрит подбородок. Когда он ушел, я снова остановилась возле двери Огаты-сан и прислушалась, но там было тихо.

— Отец, — негромко позвала я.

— А, Эцуко, — послышался голос Огаты-сан. — Я так и знал, что ты не дашь мне залеживаться.

Слегка успокоившись, я пошла на кухню заварить свежего чаю, потом накрыла для Огаты-сан завтрак. Приступая к еде, он вскользь заметил:

— Дзиро, кажется, уже ушел.

— О да, давно. Я уже собиралась выкинуть отцовский завтрак. Думала, из-за лени раньше полудня не встанет.

— Ну-ну, Эцуко, не будь такой бессердечной. Доживешь до моих лет — и тебе захочется порой расслабиться. А кроме того, побыть с тобой — это для меня что-то вроде каникул.

— Что ж, в таком случае отцу позволено немного полениться.

— Дома, в Фукуоке, возможности вот так поваляться в постели у меня не будет, — сказал Огата-сан, берясь за палочки. Он глубоко вздохнул: — Думаю, скоро мне пора в дорогу.

— В дорогу? Спешить некуда, отец.

— Нет, мне на самом деле пора возвращаться. Работы по горло.

— Работы? Какой работы?

— Ну, для начала нужно установить на веранде новые панели. Потом построить в саду каменную горку. Я за нее еще даже не принимался. Камни лежат в саду уже несколько месяцев и меня поджидают. — Вздохнув, Огата-сан принялся за еду. — Вернусь — и вот так поваляться в постели больше не придется.

— Но уезжать сейчас необходимости нет, разве не так, отец? Ваша горка никуда не денется.

— Это очень мило с твоей стороны, Эцуко. Но время поджимает. Видишь ли, осенью я жду к себе дочь с мужем, и всю работу нужно закончить до их приезда. В прошлом году и в позапрошлом они навещали меня осенью. Предполагаю, что они захотят приехать и нынче.

— Понятно.

— Да, нынешней осенью они просто обязаны меня навестить. Для мужа Кику ко это самое удобное время. А Кикуко постоянно твердит в письмах, что ее прямо-таки разбирает любопытство посмотреть мой новый дом.

Огата-сан покивал головой и снова взялся за свою еду.

— Какая у вас любящая дочь Кикуко-сан, отец, — сказала я, наблюдая за ним. — Ехать не близко, из Осаки дальний путь. Она, должно быть, скучает по вам.

— Полагаю, время от времени она чувствует потребность избавиться от свекра. Иначе не понимаю, зачем ей забираться так далеко.

— Нехорошо, отец. Уверена, она по вам скучает. Я вынуждена буду передать ей ваши слова.

Огата-сан рассмеялся:

— Но дело обстоит именно так. Старик Ватанабэ командует ими, как военный диктатор. Всякий раз по приезде они только и толкуют о том, насколько невыносимым он становится. Мне самому старик по душе, но нельзя отрицать, что он и вправду самодур. Думаю, им понравился бы вот такой уголок, как этот, Эцуко, — квартирка для них одних. Совсем неплохо, когда молодые пары живут отдельно от родителей. Молодожены все чаще и чаще так поступают. Молодые люди вовсе не желают терпеть, чтобы старики-самодуры ими помыкали.

Огата-сан, словно спохватившись, поспешно вернулся к еде. Покончив с завтраком, он встал и подошел к окну. С минуту постоял спиной ко мне, глядя на открывавшийся вид, потом немного приоткрыл створку — впустить побольше воздуха, и глубоко вздохнул.

— Вы довольны вашим новым домом, отец? — спросила я.

— Моим домом? Да, конечно. Правда, потребуются еще кое-какие доделки. Но он гораздо более компактный. Дом в Нагасаки для одинокого старика был слишком просторен.

Огата-сан не отрываясь смотрел в окно: в резком утреннем свете я различала только смутные очертания его головы и плеч.

— Но ваш старый дом — он был замечательный, — сказала я, — Я всегда останавливаюсь на него посмотреть, если оказываюсь в тех краях. Вот и на прошлой неделе проходила мимо него на обратном пути от миссис Фудзивара.

Я подумала, что Огата-сан меня не слышит. Он по-прежнему молча смотрел в окно, но наконец проговорил:

— И как он выглядит, этот старый дом?

— О, почти как раньше. Новые жильцы должны быть довольны тем, в каком виде оставил его отец.

Огата-сан слегка повернулся ко мне:

— А как там азалии, Эцуко? Азалии все еще растут у входа?

Яркое солнце мешало мне видеть его лицо, но по голосу я чувствовала, что он улыбается.

— Азалии?

— Да нет, с какой стати ты должна о них помнить? — Огата-сан повернулся к окну и раскинул руки. — Я посадил их у входа в тот самый день. В тот день, когда все окончательно решилось.

— А что решилось в тот день?

— То, что вы с Дзиро поженитесь. Но об азалиях я никогда тебе не говорил, и потому нелепо с моей стороны ожидать, что ты должна о них помнить.

— Вы посадили азалии для меня? Чудесная мысль. Но нет, вы ни разу о них не обмолвились.

— Видишь ли, Эцуко, ты сама о них попросила. — Он снова повернулся ко мне. — Собственно, ты прямо приказала мне посадить их у входа.

— Что? — Я рассмеялась. — Я вам приказала?

— Да, ты мне приказала. Словно я был нанятый садовник. Ты не помнишь? Когда я уже решил, что все наконец улажено и ты в итоге станешь моей невесткой, ты мне заявила, что остается еще одна малость — ты не желаешь жить в доме без азалий у входа. И если я не посажу азалии, тогда все отменяется. Что мне было делать? Я тут же пошел и посадил азалии.

Я засмеялась:

— Теперь, когда вы сказали, я вспомнила: да, что-то такое было. Но что за глупости, отец: я никогда вас не заставляла.

— Заставляла, Эцуко, заставляла. Ты сказала, что не желаешь жить в доме без азалий у входа. — Огата-сан отошел от окна и снова сел напротив меня. — Словно я был нанятый садовник.

Мы оба рассмеялись, и я стала разливать чай.

— Азалия всегда была моим любимым цветком, — сказала я.

— Да, ты так и говорила.

Я разлила чай, и мы немного посидели молча, следя за паром, поднимавшимся над чашками.

— Я и понятия тогда не имела, — сказала я. — То есть, о планах Дзиро.

— Да.

Я придвинула тарелку с мелким печеньем поближе к чашке Огаты-сан. Оглядев его с улыбкой, он произнес:

— Азалии выросли прекрасные. Но к тому времени вы, конечно, уже переехали. Все же совсем неплохо, когда молодые пары живут отдельно от родителей. Взгляни на Кикуко и ее мужа. Они бы очень не прочь обзавестись собственным уголком, но старик Ватанабэ даже и думать об этом им не разрешает. Сущий тиран.

— Я теперь вспомнила, — сказала я, — на прошлой неделе я видела азалии у входа. Новые жильцы должны со мной согласиться. Азалии у входа — это самое важное.

— Я рад, что они все еще там. — Огата-сан отхлебнул из чашки, потом вздохнул и сказал с усмешкой: — Ну и тиран же этот Ватанабэ.

Сразу после завтрака Огата-сан предложил мне пойти посмотреть Нагасаки — «как это делают туристы», сказал он. Я тотчас же согласилась, и мы поехали в город на трамвае. Помню, побывали в картинной галерее, а потом, незадолго до полудня, отправились к монументу мира в большом общественном парке почти в центре города.

Парк обычно называли парком Мира (я так и не дозналась, назывался ли он так официально), и действительно, несмотря на детские крики и птичий щебет, огромное зеленое пространство сохраняло атмосферу торжественности. Привычные украшения, вроде кустарников и фонтанов, были сведены к минимуму, что создавало ощущение строгости; над всем парком главенствовали необъятное летнее небо и сам мемориал — массивная белая статуя в память погибших при атомной бомбардировке.

Статуя напоминала какого-нибудь греческого бога, сидевшего с распростертыми руками. Правой рукой он указывал на небо, откуда упала бомба, другой — протянутой налево — предположительно сдерживал силы зла. Глаза фигуры были молитвенно закрыты.

Мне в статуе всегда чувствовалась некоторая неуклюжесть, и я никак не могла мысленно связать ее с тем, что происходило в день бомбардировки и в последующие ужасные дни. Издали фигура выглядела почти комической, напоминая собой полисмена — регулировщика транспорта. Для меня она была просто статуей — и ничем другим, и, хотя многие жители Нагасаки высоко ценили ее как некий символ, общее ее восприятие, подозреваю, сходствовало с моим. И теперь, случись мне подумать об этой большой белой статуе в Нагасаки, я прежде всего вспоминаю о посещении тем утром парка Мира с Огатой-сан и о той самой почтовой открытке.

— На картинке статуя выглядит совсем не такой внушительной, — помню слова Огаты-сан, когда он рассматривал почтовую открытку, только что им купленную. Мы стояли с ним ярдах в пятидесяти от монумента. — Я уже давно собираюсь послать открытку, — продолжал он. — Поеду обратно в Фукуоку со дня на день, но, думаю, послать ее все-таки стоит. Эцуко, у тебя есть ручка? Наверное, стоит отправить ее прямо сейчас, иначе непременно вылетит из головы.

Я нашла ручку у себя в сумочке, и мы сели на ближайшую скамейку. Мне показалось любопытным, почему Огата-сан, держа ручку на весу, так пристально вглядывается в чистую сторону открытки. Я заметила, как он раза два бросал взгляд на статую, словно бы в поисках вдохновения. Наконец я не выдержала:

— Вы пишете в Фукуоку какому-то другу?

— М-м, просто знакомому.

— У отца очень виноватый вид. Интересно, кому бы это он мог писать.

Огата-сан удивленно вскинул на меня глаза, потом громко расхохотался:

— Виноватый вид? Неужто?

— Да, очень виноватый. Интересно, что такое отец замышляет, когда никто за ним не следит.

Огата-сан продолжал громко, от души смеяться — и так неудержимо, что скамейка затряслась. Немного успокоившись, он выговорил:

— Ладно, Эцуко, ты меня поймала. Застукала за письмом к подружке. — Он употребил английское слово «герл-френд». — Застала с поличным. — Он снова прыснул.

— Я всегда подозревала, что отец ведет в Фукуоке бурную жизнь.

— Да, Эцуко, — Огата-сан все еще веселился, — самую бурную жизнь. — Он шумно перевел дыхание и снова опустил глаза на открытку. — Видишь ли, я и вправду не знаю, что написать. Может быть, так и послать — без единой строчки. Мне, собственно, хотелось только описать ей, как выглядит мемориал. Но это опять-таки, наверное, слишком фамильярно.

— Что ж, отец, я вряд ли смогу что-то вам посоветовать, пока вы мне не объясните, кто эта таинственная дама.

— Эта таинственная дама, Эцуко, содержит в Фукуоке маленький ресторанчик. Он почти рядом с моим домом, и я часто хожу туда ужинать. Иногда с ней беседую, она довольно приятная особа, и я обещал, что пришлю ей открытку с видом мемориала мира. Боюсь, что добавить к этому нечего.

— Понимаю, отец. Но подозрения все же остаются.

— Довольно симпатичная немолодая женщина, но бывает утомительной. Если я у нее единственный посетитель, она стоит рядом и говорит, говорит, пока я не закончу ужинать. К несчастью, других подходящих заведений, где можно было бы поесть, поблизости нет. Знаешь, Эцуко, если бы ты научила меня готовить, как обещала, мне бы не пришлось терпеть таких, как она.

— Но толку от моего учения не будет, — засмеялась я. — Отцу в жизни этого не усвоить.

— Ерунда. Ты просто боишься, что я тебя превзойду. Ты, Эцуко, сущая эгоистка. Постой, — он опять взглянул на открытку, — что же мне все-таки сказать этой пожилой даме?

— Вы помните миссис Фудзивара? — спросила я. — Теперь она владелица закусочной. Недалеко от бывшего отцовского дома.

— Да, я об этом слышал. Очень жаль. Это она-то — с ее положением — и хозяйка закусочной.

— Но ей это очень нравится. У нее есть ради чего трудиться. Она часто о вас спрашивает.

— Очень жаль, — повторил Огата-сан. — Ее муж был видным человеком. Я его глубоко уважал. А теперь она — хозяйка закусочной. Нечастый случай. — Он с озабоченным видом покачал головой. — Я бы зашел к ней засвидетельствовать почтение, но она, надо полагать, сочтет это не совсем удобным. В ее нынешних обстоятельствах, я хочу сказать.

— Отец, она вовсе не стыдится того, что содержит лапшевню. Она этим гордится. Говорит, что всегда хотела заниматься бизнесом, пускай самым скромным. Думаю, она будет в восторге, если вы ее навестите.

— Ты говоришь, ее закусочная в Накагаве?

— Да. В двух шагах от вашего старого дома. Огата-сан, казалось, минуту-другую что-то обдумывал. Потом повернулся ко мне:

— Так, Эцуко, правильно. Давай-ка пойдем и нанесем ей визит.

Он быстро нацарапал несколько слов на открытке и вернул мне ручку.

— Отец, вы намерены отправиться прямо сейчас? — От его внезапной решимости я слегка оторопела.

— А почему бы нет?

— Очень хорошо. Надеюсь, она угостит нас обедом.

— Что ж, возможно. Но у меня нет ни малейшего желания причинять этой доброй женщине неловкость.

— Она будет рада, если мы у нее отобедаем.

Огата-сан кивнул и, немного помолчав, раздумчиво произнес:

— Собственно говоря, Эцуко, я и сам подумывал побывать в Накагаве. Мне бы хотелось повидать там одного человека.

— Вот как?

— Любопытно, будет ли он в это время дома.

— Кого же вы хотели бы посетить, отец?

— Сигэо. Сигэо Мацуду. С некоторых пор намереваюсь нанести ему визит. Быть может, он обедает дома, и тогда я смогу его застать. Это было бы предпочтительней, чем беспокоить его в школе.

Огата-сан в некоторой растерянности поглядел на статую. Я молчала, глядя на открытку, которую он вертел в руках. Наконец он хлопнул себя по коленям и поднялся со скамейки.

— Верно, Эцуко, давай сейчас же приступим к делу. Сначала попробуем навестить Сигэо, а потом заглянем к миссис Фудзивара.

В трамвай до Накагавы мы сели, видимо, около полудня; в вагоне было тесно и душно, улицы запруживали толпы, как обычно во время обеденного перерыва. Но чем дальше от центра города, тем становилось немноголюдней, а на конечной станции в Накагаве прохожих почти не было видно.

Сойдя с трамвая, Огата-сан в задумчивости принялся гладить подбородок. Неясно было, доволен ли он тем, что снова оказался в этих краях, или же просто пытается припомнить дорогу к дому Сигэо Мацуды. Мы стояли на забетонированной площадке в окружении пустых трамвайных вагонов. Воздух над нашими головами был исчерчен путаницей черных проводов. Слепящее солнце ярко сверкало на разноцветных боках трамваев.

— Ну и жара, — заметил Огата-сан, утирая лоб. Потом двинулся в сторону домов, вытянувшихся в ряд от дальнего края трамвайного тупика.

Местность за годы изменилась не слишком. Мы шли по узким извилистым улочкам — то крутым, то покатым. Дома — некоторые из них были мне знакомы — располагались там, где позволял холмистый ландшафт; одни кое-как лепились на склонах, другие еле умещались в невзрачных углах. Со многих балконов свисали одеяла и выстиранное бельё. Мы проходили и мимо домов, имевших более импозантный вид, но среди них не было ни прежнего дома Огаты-сан, ни дома, в котором я жила когда-то с родителями. Мне даже подумалось, что Огата-сан, вероятно, намеренно выбрал кружной путь, чтобы они нам не попались.

Наше путешествие едва ли длилось дольше пятнадцати минут, однако утомительное чередование спуска с подъемом под жарким солнцем вскоре дало о себе знать. Остановившись где-то посередине дороги, круто ведшей вверх, Огата-сан повел меня в тень раскидистого дерева, ветви которого нависали над мостовой. Там он указал мне на приятный с виду старый дом, стоявший по другую сторону улицы: пологие скаты его крыши были выложены в традиционном стиле кровельной черепицей.

— Это дом Сигэо. Я хорошо знал его отца. Насколько мне известно, его мать до сих пор живет с ним.

Сказав это, Огата-сан вновь, как и после высадки из трамвая, принялся поглаживать себе подбородок. Я, выжидая, молчала.

— Очень возможно, что его нет дома, — продолжал Огата-сан. — Наверняка он проводит обеденный перерыв в комнате для персонала с коллегами.

Я по-прежнему молчала. Огата-сан, стоя рядом со мной, смотрел на дом. Наконец он произнес:

— Эцуко, а как далеко отсюда до миссис Фудзивара? Ты себе это представляешь?

— Несколько минут ходьбы.

— Знаешь, я подумал, может, лучше тебе пойти вперед, а там мы с тобой встретимся. Это, наверно, самое лучшее.

— Хорошо, как пожелаете.

— Нет, я как-то неосмотрительно поступил.

— Я крепко держусь на ногах, отец.

Он хохотнул, потом снова поглядел на дом.

— Думаю, так будет лучше. Тебе надо пойти вперед.

— Хорошо.

— Надеюсь, не задержусь. А собственно, — он опять бросил взгляд на дом, — собственно, почему бы тебе и не подождать, пока я буду звонить. Увидишь, что меня впустили, — отправишься к миссис Фудзивара. Да, очень уж неосмотрительно я поступил.

— Все как надо, отец. Выслушайте внимательно, а то в жизни не доберетесь до закусочной. Помните, где у врача был приемный кабинет?

Но Огата-сан больше не слушал. На противоположной стороне улицы отворилась калитка, и на дороге появился худощавый молодой человек в очках. На нем была рубашка с закатанными рукавами, в руке он держал портфель. Ступив на солнцепек, он слегка прищурился, потом склонился над портфелем и начал в нем рыться. Сигэо Мацуда выглядел похудевшим и помолодевшим с тех пор, когда мне изредка доводилось его видеть.

Глава девятая

Сигэо Мацуда защелкнул портфель и, рассеянно оглядевшись вокруг, перешел на нашу сторону улицы. Мельком взглянул на нас и, не узнавая, двинулся дальше.

Огата-сан проводил его взглядом, а когда молодой человек удалился от нас на несколько ярдов, позвал:

— Эй, Сигэо!

Сигэо Мацуда остановился, оглянулся и с озадаченным видом вернулся к нам.

— Как поживаешь, Сигэо?

Молодой человек всмотрелся в нас через очки и расхохотался.

— Да это Огата-сан! Вот так сюрприз! — Он поклонился и протянул руку. — Отменный сюрприз! О, и Эцуко-сан здесь! Здравствуйте! Рад вас снова видеть.

Мы обменялись поклонами и рукопожатиями, затем Сигэо обратился к Огате-сан:

— Вы, случайно, не меня собирались навестить? Вот незадача, мой обеденный перерыв вот-вот кончится. — Он глянул на часы. — Но ненадолго мы можем вернуться в дом.

— Нет-нет, — поспешно сказал Огата-сан. — Мы вовсе не хотим мешать твоей работе. Нам случилось проходить мимо, и я вспомнил, что ты тут живешь. Я как раз показывал Эцуко твой дом.

— Прошу вас, несколько свободных минут у меня найдется. Позвольте мне предложить вам хотя бы чаю. Сегодня страшная духота.

— Нет-нет, тебе пора на работу.

Оба они некоторое время смотрели друг на друга.

— А как вообще дела, Сигэо? — спросил Огата-сан. — Что в школе?

— А, да все почти то же самое. Вы знаете, что и как. А вы, Огата-сан, надеюсь, наслаждаетесь отдыхом? Я понятия не имел, что вы в Нагасаки. Мы с Дзиро как-то потеряли связь. — Тут Сигэо обратился ко мне: — Все собираюсь написать, но память стала дырявая.

Я улыбнулась и что-то вежливо возразила. Огата-сан и Сигэо снова обменялись взглядами.

— Вы великолепно выглядите, Огата-сан, — заметил Сигэо Мацуда. — Вам нравится Фукуока?

— Да, замечательный город. Я ведь там родился.

— Правда?

Наступила очередная пауза.

— Пожалуйста, не задерживайся из-за нас. Если тебе некогда, то поторопись.

— Нет-нет. Немного времени у меня еще есть. Жаль, что вы не оказались здесь чуточку раньше. Быть может, захотите зайти до отъезда из Нагасаки?

— Постараюсь. Но мне предстоит еще столько визитов.

— Да, я понимаю, каково это.

— А как твоя матушка, здорова?

— Вполне, благодарю бас.

На минуту оба вновь замолчали.

— Я рад, что все идет хорошо, — произнес Огата-сан. — Да, мы просто проходили мимо, и я говорил Эцуко-сан, что ты живешь здесь. Мне, собственно, вспомнилось, как ты приходил играть с Дзиро, когда оба были мальчиками.

Сигэо Мацуда засмеялся:

— Время летит, не правда ли?

— Да. То же самое я говорил и Эцуко. Я, в сущности, собирался рассказать ей об одной занятной штучке. Вспомнилась при виде твоего дома. Занятная штучка.

— Вот как?

— Да. Случайно о ней вспомнил, когда увидел твой дом, вот и все. На днях кое-что прочитал, знаешь ли. Статью в журнале. «Дайджест новейшего образования» — так, кажется, он называется.

Сигэо переступил с ноги на ногу, поставил портфель на землю и только потом ответил:

— Ясно.

— Меня эта статья удивила. В сущности, я был ею поражен.

— Да, полагаю, что так.

— Статья просто из ряда вон, Сигэо. Просто из ряда вон.

Сигэо Мацуда глубоко вздохнул, потупился, кивнул, но промолчал.

— Я собирался на днях к тебе прийти и о ней поговорить, — продолжал Огата-сан. — Но, конечно, запамятовал. Сигэо, скажи мне честно, ты веришь хотя бы одному слову из того, что написал? Объясни мне, что тебя заставило это написать. Объясни мне это, Сигэо, и я вернусь домой в Фукуоку со спокойной душой. В данный момент я в полной растерянности.

Сигэо Мацуда подталкивал камешек на мостовой носком ботинка. Потом вздохнул, взглянул на Огату-сан и поправил очки.

— Многое переменилось за последние годы, многое.

— Конечно, переменилось. Я и сам вижу. Это что, ответ, Сигэо?

— Огата-сан, позвольте мне объяснить. — Он замолчал и снова уставился себе под ноги, почесывая ухо. — Видите ли, вы должны понять. Многое теперь переменилось. И все еще продолжает меняться. Мы живем в другое время — не похожее на то, когда… когда вы пользовались влиянием.

— Но, Сигэо, как связано одно с другим? Перемены переменами, но зачем писать такую статью? Я хоть чем-то тебя оскорбил?

— Нет, ни разу. По крайней мере, меня лично.

— Да уж, наверное. Ты помнишь тот день, когда я представил тебя директору твоей школы? Не так давно это было, верно? Или это тоже было другое время?

— Огата-сан, — Сигэо Мацуда повысил голос, и во всем его облике появилась властность, — Огата-сан, мне бы очень хотелось увидеться с вами часиком раньше. Тогда, вероятно, я сумел бы вам все подробнее объяснить. Сейчас не до обсуждений. Но позвольте мне сказать вот что. Да, я верил и продолжаю верить всему, о чем написал в статье. В ваши времена детей в Японии учили страшным вещам. Им вдалбливали в головы самую вредоносную ложь. Хуже всего, что их учили не видеть, не задавать вопросов. И вот почему страна была ввергнута в губительнейшую за всю свою историю катастрофу.

— Мы могли проиграть войну, — перебил Огата-сан, — но к чему по-обезьяньи перенимать повадки врага. Мы проиграли войну, потому как не имели достаточного количества оружия и танков, а не потому, что наш народ был труслив, а наше общество оказалось шатким. Ты, Сигэо, и понятия не имеешь, как напряженно мы трудились — люди вроде меня и доктора Эндо, которого ты тоже оскорбил в своей статье. Мы были глубоко преданы нашей стране и посвятили все силы тому, чтобы надежно сберечь истинные ценности и передать их по наследству.

— Я не подвергаю это сомнению. Не подвергаю сомнению и вашу честность и затраченные вами усилия. Но так вышло, что ваша энергия была направлена в ложное русло, в пагубное русло. Вам не дано было об этом знать, но, боюсь, это так. Теперь все это позади, и мы должны быть только благодарны за это.

— Это просто из рук вон, Сигэо. Ты в самом деле этому веришь? Кто тебя этому научил?

— Огата-сан, будьте честны сами с собой. В глубине души вы должны знать, что я говорю правду. И, по справедливости, вас нельзя осуждать за непонимание последствий ваших действий. Лишь очень немногие могли тогда видеть, куда все идет, и их сажали в тюрьмы, если они прямо выражали свои мысли. Но теперь они на свободе — и поведут нас к новым горизонтам.

— К новым горизонтам? Что это за чушь?

— Что ж, мне пора идти. Сожалею, что мы не можем обсудить это подробней.

— Что такое, Сигэо? Как ты можешь говорить подобные вещи? Ты явно понятия не имеешь о том, сколь ревностно служили делу люди наподобие доктора Эндо. Ты был тогда мальчишкой, откуда тебе знать, что было да как. Откуда тебе знать, что мы отдали и чего добились.

— Собственно говоря, мне стали известны некоторые стороны вашей карьеры. К примеру, увольнение и заключение в тюрьму пяти учителей в Нисидзаке. Апрель тридцать восьмого, если не ошибаюсь. Но теперь эти люди на свободе, и они помогут нам достичь новых горизонтов. А сейчас прошу меня извинить. — Он подхватил портфель и поочередно с нами раскланялся. — Мой привет Дзиро, — добавил он и повернулся, чтобы уйти.

Огата-сан проводил Сигэо взглядом, пока тот не исчез за спуском. Он еще постоял на месте, не говоря ни слова, потом обратил ко мне смеющиеся глаза.

— Какая самоуверенность у этих молодых людей, — произнес он. — Думаю, я когда-то был точно таким же. Стойко держался за свои убеждения.

— Отец, — начала я. — Наверное, нам надо отправиться к миссис Фудзивара. Время обеденное.

— Да, Эцуко, конечно. Я очень неосмотрительно заставил тебя жариться на солнце. Да-да, пойдем навестим эту добрую женщину. Мне будет очень приятно с ней вновь увидеться.

Мы спустились с холма, потом перешли через деревянный мост над узкой речкой. Внизу, на берегу, играли дети, некоторые сидели с удочками.

— Какую чушь он городил, — проговорила я.

— Кто? Сигэо?

— Какую отвратительную чушь. Думаю, отец, вам не стоит обращать ни малейшего внимания.

Огата-сан рассмеялся, но ничего не ответил.

Как всегда в этот час, в торговой части этого района было многолюдно. Войдя в тенистый дворик закусочной, я обрадовалась тому, что за несколькими столиками сидели посетители. Миссис Фудзивара, завидев нас, поспешила навстречу.

— Это вы, Огата-сан? — воскликнула она, тотчас его узнав. — Как я рада вас видеть. Надо же, сколько воды утекло.

— Да, времени прошло немало. — Огата-сан ответил на поклон миссис Фудзивара. — Да, немало.

Меня удивила теплота, с какой они друг друга приветствовали: насколько мне было известно, Огата-сан и миссис Фудзивара никогда особенно близко знакомы не были. Они без конца раскланивались, а затем миссис Фудзивара поспешила за едой для нас.

Она вскоре вернулась с двумя дымившимися чашками, извиняясь за то, что не может предложить нам ничего лучшего. Огата-сан поклонился в знак благодарности и принялся за еду.

— Я думал, миссис Фудзивара, вы меня давно забыли, — заметил он с улыбкой. — В самом деле, столько воды утекло.

— Для меня эта встреча — такая радость, — сказала миссис Фудзивара, присаживаясь на край скамьи. — Эцуко говорит, вы живете теперь в Фукуоке. Я там не раз бывала. Замечательный город, правда?

— Да, конечно. Это моя родина.

— Вы родились в Фукуоке? Но вы прожили и работали здесь не один год. Мы в Нагасаки тоже имеем на вас какие-то права?

Огата-сан засмеялся и склонил голову набок.

— Человек может трудиться и нести служение в одном месте, но в самом конце, — он пожал плечами и грустно улыбнулся, — в самом конце ему все-таки хочется вернуться туда, где он вырос.

Миссис Фудзивара понимающе кивнула.

— Мне, Огата-сан, вспомнилось сейчас то время, когда вы были директором в школе у Суити. Он всегда так вас боялся.

Огата-сан рассмеялся:

— Да, помню вашего Суити очень хорошо. Смышленый малыш. Очень смышленый.

— Неужели вы все еще его помните, Огата-сан?

— Ну да, конечно же, я помню Суити. Он всегда прилежно работал. Славный мальчик.

— Да, он был славным мальчиком.

Огата-сан показал палочками на свою чашку:

— Это что-то поистине удивительное.

— Что вы. Мне очень жаль, но ничего лучше я не могу вам предложить.

— Нет-нет, это очень вкусно.

— Так, погодите, — проговорила миссис Фудзивара. — Тогда у вас была одна учительница, она очень хорошо относилась к Суити. Как же ее звали? Судзуки, кажется, мисс Судзуки. Вы не знаете, что с ней стало, Огата-сан?

— Мисс Судзуки? О да, я отлично ее помню. Но, боюсь, понятия не имею, где она сейчас.

— Она очень хорошо относилась к Суити. И там был еще один учитель, по имени Курода. Прекрасный молодой человек.

— Курода… — Огата-сан задумчиво кивнул. — Да-да, Курода. Помню его. Превосходный учитель.

— Да, и очень видный молодой человек. Мой муж был под сильным от него впечатлением. Вы не знаете, что с ним теперь?

— Курода… — Огата-сан рассеянно кивал своим мыслям, потом лицо его просияло, и вокруг глаз заиграло множество морщинок. — Курода, дайте-ка мне подумать. Я однажды с ним встретился, совершенно случайно. Это было в самом начале войны. Кажется, он шел сражаться. С тех пор я о нем ничего не слышал. Да, великолепный учитель. Об очень многих с тех пор я ничего не слышал.

Миссис Фудзивара позвали, и она поспешила через дворик к столику посетителя. С поклонами убрала посуду и исчезла в дверях кухни.

Огата-сан проводил ее взглядом, потом покачал головой:

— Грустно видеть ее в таком положении, — негромко заметил он. Я промолчала и продолжала есть. Перегнувшись через стол, Огата-сан спросил: — Эцуко, как, ты говоришь, зовут ее сына? Того, кто жив, я имею в виду.

— Кадзуо, — прошептала я.

Огата-сан кивнул и снова взялся за чашку с лапшой.

Миссис Фудзивара вскоре вернулась со словами:

— Какой стыд, ничего лучше я вам не могу предложить.

— Пустяки, — откликнулся Огата-сан. — Очень вкусно. А как поживает сейчас Кадзуо-сан?

— Замечательно. Здоров, работа ему нравится.

— Великолепно. Эцуко мне говорила, что он работает в автомобильной компании.

— Да, и очень успешно. А главное, подумывает снова жениться.

— Неужели?

— Он сказал когда-то, что никогда больше не женится, но теперь начинает опять смотреть в будущее. На примете у него, правда, никого пока нет, но, по крайней мере, он начал думать о будущем.

— Здравые мысли, — сказал Огата-сан. — Но он ведь еще совсем молод, не так ли?

— Да, конечно. У него вся жизнь впереди.

— Конечно же впереди. Впереди вся жизнь. Вы должны подыскать хорошую молодую девушку, миссис Фудзивара.

Миссис Фудзивара рассмеялась:

— Не думайте, что не пыталась. Но молодые женщины теперь совсем другие. Поразительно, насколько быстро все переменилось.

— Совершенно справедливо. Молодые женщины теперь такие своенравные. Толкуют только о стиральных машинах и американских платьях. Вот и Эцуко ничем от них не отличается.

— Глупости, отец.

Миссис Фудзивара снова рассмеялась:

— Помню, когда я впервые услышала о стиральной машине, то не могла поверить, что кому-то захочется ее иметь. С какой стати тратить уйму денег, если у тебя две руки — управляться с работой. Но Эцуко, уверена, со мной не согласится.

Я собиралась что-то возразить, но Огата-сан меня опередил:

— Позвольте, я вам расскажу о том, что на днях услышал. Мне, собственно, это рассказал сослуживец Дзиро. На выборах — очевидно, последних — его жена разошлась с ним во мнении, за какую партию голосовать. Ему пришлось ее поколотить, но она не уступила. И вот в итоге оба проголосовали за разные партии. Можете себе представить, чтобы нечто подобное случилось раньше? Неслыханно.

Миссис Фудзивара со вздохом покачала головой:

— Теперь все по-другому. Но я слышала от Эцуко, что у Дзиро-сан дела идут блестяще. Вы должны им гордиться, Огата-сан.

— Да, по-моему, у мальчика все обстоит довольно неплохо. Сегодня, кстати, он представляет свою фирму на весьма важной встрече. Похоже, его снова хотят повысить по службе.

— Чудесно.

— Его только в прошлом году повысили. Начальство, по-видимому, хорошего о нем мнения.

— Чудесно. Вы должны им очень гордиться.

— Он настоящий труженик. И всегда был таким — с малых лет. Помню, тогда все прочие отцы втолковывали своим отпрыскам, что надо прилежней учиться, а мне приходилось заставлять его побольше гулять, не вредить здоровью усердными занятиями.

Миссис Фудзивара рассмеялась и покачала головой:

— Да, у Кадзуо работа тоже на первом месте. Часто допоздна засиживается над бумагами. Я убеждаю его не перенапрягаться, но он и слушать не хочет.

— Где уж им кого-то слушать. Но, должен признать, я и сам был таким же. Когда веришь в свое дело, нет охоты тратить время попусту. Моя жена вечно уговаривала меня проще смотреть на вещи, но я только отмахивался.

— Вот-вот, и Кадзуо из того же теста. Но ему придется поменять привычки, когда он снова женится.

— Не очень на это рассчитывайте, — рассмеялся Огата-сан, аккуратно складывая палочки над чашкой. — Право же, обед был превосходный.

— Что вы, что вы. Уж извините, ничего получше не смогла вам предложить. Не хотите ли еще?

— Если можно, то с удовольствием. Считаю, грех пренебречь хорошей кухней.

— Что вы, что вы, — снова произнесла миссис Фудзивара, вставая с места.

Вскоре после того, как мы вернулись домой, пришел с работы и Дзиро — примерно на час раньше обычного. Перед тем как отправиться в ванную, он весело приветствовал отца: вчерашняя вспышка была, очевидно, забыта. Из ванной он явился переодетым в кимоно, мурлыча себе под нос, устроился на подушке и принялся вытирать голову полотенцем.

— Ну и как все прошло? — спросил Огата-сан.

— Что прошло? А, ты имеешь в виду встречу. Неплохо. Совсем неплохо.

Я была на пути в кухню, но помедлила у двери, ожидая услышать, что Дзиро еще скажет. Его отец тоже смотрел на него. Дзиро, не глядя на нас, продолжал сушить волосы.

— Собственно говоря, — начал он, — думаю, что неплохо. Я убедил их представителей подписать соглашение. Не контракт как таковой, но фактически то же самое. Мой начальник был немало удивлен. Не в их правилах брать на себя подобные обязательства. С работы меня отпустили пораньше.

— Что ж, отличная новость, — сказал Огата-сан и засмеялся. Он перевел взгляд на меня, потом на сына. — Отличная новость.

— Поздравляю, — сказала я, улыбнувшись. — Очень рада.

Дзиро посмотрел на меня так, словно бы впервые меня заметил:

— Что ты стоишь на месте? Я бы не отказался от чаю.

Он отложил полотенце и начал причесываться.

В тот вечер, чтобы отметить успех Дзиро, я приготовила кушанье повкусней. Ни во время ужина, ни позже Огата-сан ни словом не обмолвился о встрече с Сигэо Мацудой. Но едва мы приступили к еде, он внезапно объявил:

— Итак, Дзиро, завтра я от вас уезжаю.

Дзиро вскинул на него глаза:

— Ты уезжаешь? О, какая жалость. Но надеюсь, тебе у нас понравилось.

— Да, я хорошо отдохнул. Собственно, пробыл у вас гораздо дольше, чем предполагал.

— Ты у нас желанный гость, отец, — продолжал Дзиро. — Торопиться незачем, уверяю тебя.

— Спасибо, но мне пора восвояси. Дел у меня почти не осталось.

— Пожалуйста, приезжай к нам снова, когда тебе будет удобно.

— Отец, — вставила я, — вы должны приехать посмотреть на малыша, когда он появится.

Огата-сан улыбнулся:

— Быть может, на Новый год. Раньше, Эцуко, я вряд ли стану тебя беспокоить. Тебе и без меня хватит хлопот.

— Жаль, что именно сейчас я был занят по горло, — сказал муж. — В следующий раз, наверное, будет полегче и мы найдем больше времени для того, чтобы поговорить.

— Ничего, Дзиро, не огорчайся. Для меня самое радостное — видеть, как ты всего себя отдаешь работе.

— Теперь, когда вопрос с этой сделкой решен окончательно, я буду посвободней. Досадно, что тебе приходится уезжать именно сейчас. А я было собирался взять денька два выходных. Но, наверное, ничего не поделаешь.

— Отец, — вмешалась я, — если Дзиро будет несколько дней свободен, нельзя ли вам остаться еще на недельку?

Дзиро прекратил жевать, но головы не поднял.

— Заманчиво, — отозвался Огата-сан, — но, думаю, мне и вправду пора в дорогу.

— Жаль, — проговорил Дзиро, кладя в рот кусок.

— Да, необходимо докончить с верандой до приезда Кикуко с мужем. Они непременно захотят навестить меня осенью.

Дзиро не ответил, и некоторое время мы ужинали молча. Потом Огата-сан произнес:

— А кроме того, я не в состоянии тут сидеть и весь день думать о шахматах. — Он как-то странно усмехнулся.

Дзиро кивнул, но ничего не сказал. Огата-сан снова рассмеялся, и мы продолжили ужин в молчании.

— Ты теперь пьешь саке, отец? — вдруг спросил Дзиро.

— Саке? Иногда, капельку. Не очень часто.

— Поскольку это наш последний совместный вечер, может быть, выпьем немного саке?

Огата-сан, казалось, с минуту раздумывал — и наконец с улыбкой сказал:

— К чему суматоха вокруг такого старика, как я? Но за твое блестящее будущее я вместе с вами выпью.

Дзиро кивнул мне, и я достала из буфета бутылку и две чашки.

— Я всегда знал, что ты далеко пойдешь, — говорил Огата-сан. — Ты всегда многое обещал.

— Из того, что произошло сегодня, вовсе не следует, что повышение мне гарантировано. Но, полагаю, мои усилия вреда не нанесли.

— Ну да, конечно. Сомневаюсь, что ты себе сегодня очень уж повредил.

Оба молча следили, как я разливаю саке. Затем Огата-сан положил палочки и поднял свою чашку:

— За твоё будущее, Дзиро.

Муж, все еще с набитым ртом, тоже поднял чашку:

— И за твоё, отец.

На память, насколько я понимаю, полагаться нельзя: нередко на нее заметно воздействует обстановка, окружающая того, кто вспоминает; это, несомненно, касается и кое-каких моих воспоминаний, здесь собранных. Заманчиво, к примеру, убедить себя в том, что я испытывала в тот день некое предчувствие, что тягостный образ, возникший в моем представлении, разительно отличался, будучи гораздо более живым и ярким, от бессчетных фантазий, витающих в воображении в долгие часы бездействия.

Скорее всего, ничего особо примечательного в этом не было. Несчастье с маленькой девочкой, которую нашли висящей на дереве, потрясло округу куда сильнее прежних расправ с детьми, и в то лето наверняка не меня одну одолевали подобные тревоги.

В поздний полуденный час, день или два спустя после нашей прогулки на Инасу, я занималась у себя дома мелкими хозяйственными делами и случайно выглянула в окно. Почва на пустыре, должно быть, основательно затвердела: по сравнению с тем разом, когда я впервые увидела большую американскую машину, теперь она двигалась по неровной поверхности без особого труда. Она постепенно приближалась, потом въехала на бетонированную площадку под моими окнами. Блики на ветровом стекле мешали мне разглядеть, кто сидел внутри, но впечатление было такое, что водитель там не один. Автомобиль проехал по жилому кварталу и скрылся из виду.

Вероятно, это случилось именно в тот момент, когда я в какой-то растерянности смотрела из окна на домик. Без малейшего на то повода страшный образ вторгся в мои мысли, и я отошла от окна в расстроенных чувствах. Я снова занялась домашней работой, пытаясь изгнать из воображения эту картину, но не сразу сумела от нее избавиться, прежде чем обратила внимание на вновь появившуюся просторную белую машину.

Часа через два я увидела фигуру, пересекавшую пустырь по направлению к домику. Я заслонила глаза от солнца рукой, чтобы разглядеть ее получше: это была женщина, тонко сложенная, шла она медленным, осторожным шагом. Она постояла немного у входа, потом скрылась под скатом крыши. Я продолжала наблюдать, но больше она не появилась — по всей видимости, вошла внутрь.

Я постояла у окна в нерешительности. Потом надела сандалии и покинула квартиру. На улице нестерпимо пекло, и путь по иссушенному пространству показался мне вечностью. По дороге я и в самом деле так выдохлась, что, приблизившись к домику, чуть не забыла, зачем сюда шла. И потому была прямо-таки потрясена, когда услышала доносившиеся изнутри голоса. Один принадлежал Марико, другой был мне незнаком. Я шагнула ближе, но разобрать слова не удавалось. Немного помедлила, не зная толком, что делать. Потом слегка отодвинула дверную панель и позвала хозяев. Голоса смолкли. Я подождала еще минуту, потом переступила порог.

Глава десятая

После яркого дневного света внутри домика показалось темно и прохладно. Там и сям через узкие щели проникали солнечные лучи, пятнами ложась на татами. В воздухе держался привычно стойкий запах сырого дерева.

Мои глаза приспособились к полутьме не сразу. На татами сидела пожилая женщина, Марико — перед ней. Поворачиваясь лицом ко мне, женщина двигала шеей с осторожностью, словно опасалась сделать себе больно. Выглядела она изможденной и бледной как мел, что поначалу меня совершенно обескуражило. На вид она казалась лет семидесяти, хотя хрупкость шеи и плеч могла быть вызвана скорее болезнью, нежели возрастом. Кимоно на ней было темного цвета, такое обычно носят при трауре. Глаза из-под полуприкрытых век смотрели на меня без всякого выражения.

— Здравствуйте, — услышала я наконец.

Я, слегка поклонившись, ответила на приветствие. Секунду-другую мы разглядывали друг друга с чувством неловкости".

— Вы соседка? — спросила женщина. Слова она выговаривала медленно.

— Да, — кивнула я. — Добрая знакомая.

Женщина, не сводя с меня глаз, проговорила:

— Вы не знаете, куда девалась жиличка? Оставила ребенка одного.

Марико пересела так, чтобы быть рядом с незнакомкой. Услышав вопрос женщины, девочка внимательно на меня посмотрела.

— Понятия не имею.

— Странно, — произнесла женщина. — Ребенок тоже не знает. Интересно, где она может быть. Я не могу задерживаться.

Мы снова обменялись с ней взглядами.

— Вы издалека?

— Очень издалека. Извините, что я так одета. Только что с похорон.

— Понятно. — Я опять поклонилась.

— Печальное событие, — продолжала женщина, медленно кивая головой. — Бывший сослуживец моего отца. Отец слишком болен и не покидает дома. Послал меня выразить соболезнование. Печальное это событие. — Она обвела глазами комнату, все так же осторожно поворачивая шею. — Так где она, вы не знаете? — снова спросила она.

— Боюсь, что нет.

— Я не могу долго ждать. Отец будет беспокоиться.

— Быть может, что-то передать? — спросила я.

Женщина ответила не сразу:

— Передайте, что я приезжала и о ней спрашивала. Я ее родственница. Меня зовут Ясуко Кавада.

— Ясуко-сан? — Мне стоило труда скрыть свое удивление. — Вы Ясуко-сан, родственница Сатико?

Женщина поклонилась, при этом плечи ее слегка дрогнули.

— Так вы передадите, что я была здесь и о ней спрашивала. А где она может быть, не знаете?

Я повторила, что понятия не имею. Женщина вновь покивала головой:

— Нагасаки теперь совсем другой город. Сегодня я едва его узнала.

— Да, — согласилась я, — думаю, город сильно изменился. А вы живете не в Нагасаки?

— Мы живем в Нагасаки уже много лет. Город сильно изменился, вы правы. Появились новые здания, даже новые улицы. Последний раз я ездила в город весной. Точно знаю, что весной их не было. Собственно говоря, и в тот раз я тоже ездила на похороны. Да, это были похороны Ямаситы-сан. А похороны весной кажутся еще печальней. Вы, говорите, соседка? Что ж, я очень рада с вами познакомиться.

Ее лицо дрогнуло, и я увидела на нем улыбку: глаза сузились, а углы рта, вместо того чтобы подняться, опустились вниз. Стоять на пороге мне было неловко, но ступить на татами я не решалась.

— Очень рада нашему знакомству, — сказала я. — Сатико часто вас вспоминает.

— Она меня вспоминает? — Женщина, казалось, была чуточку удивлена. — Мы ждали, что она приедет и будет жить с нами. Со мной и с моим отцом. Наверное, она вам так и говорила.

— Да.

— Мы ждали ее три недели назад. Но она так и не приехала.

— Три недели назад? Думаю, вышло какое-то недоразумение. Я знаю, что она готова вот-вот тронуться.

Женщина снова обвела глазами комнату.

— Жаль, что ее нет. Но если вы ее соседка, то я очень рада с вами познакомиться. — Она снова поклонилась и устремила на меня взгляд. — Может, передадите ей от меня несколько слов?

— Да, конечно.

Женщина умолкла, потом заговорила:

— Между нами случилась небольшая размолвка. Быть может, она даже вам о ней и рассказывала. Всего лишь небольшая размолвка, и только. Я была очень удивлена, когда на следующий день она собрала вещи и уехала. Я на самом деле была очень удивлена. Я вовсе не хотела ее обидеть. Отец говорит, что виновата я. — Женщина помолчала. — Но я вовсе не хотела ее обидеть.

Раньше мне ни разу не приходило в голову, что дядя Сатико и его дочь даже не подозревают о существовании американского друга. Я снова поклонилась, в замешательстве не умея подыскать подходящий ответ.

— После ее отъезда я, признаюсь вам, по ней скучала, — продолжала женщина. — Скучала и о Марико-сан. Мне нравилось проводить время с ними, и это была такая глупость с моей стороны — вспылить и наговорить все то, что я наговорила, — Женщина опять помолчала, взглянула на Марико, потом на меня. — Мой отец по-своему тоже по ним скучает. Он, знаете ли, слышит. Слышит, как тихо стало в доме. Как-то утром я к нему вошла, когда он уже проснулся, и он мне говорит, что дом напоминает ему могилу. Точь-в-точь могила, сказал он. Отцу станет гораздо лучше, если они вернутся. Может, она вернется ради него.

— Я, конечно же, расскажу Сатико-сан о ваших переживаниях, — сказала я.

— И ради меня тоже. Женщине, в конце концов, не годится быть без мужчины, который бы ею руководил. Добра от этого не жди. Мой отец болен, но жизнь его вне опасности. Она должна вернуться — если не ради других, то хотя бы ради собственного благополучия. — Женщина начала развязывать лежавший рядом с ней узел. — Тут шерстяные кофты, я их сама связала, больше ничего. Из тонкой шерсти. Хотела подарить их, когда она вернется, но взяла с собой сегодня. Сначала связала одну для Марико, а потом подумала, дай-ка свяжу и вторую для ее матери. — Она растянула кофту в руках и взглянула на девочку. Углы рта у женщины при улыбке опять опустились вниз.

— Смотрятся они чудесно, — заметила я. — Времени, должно быть, вы потратили немало.

— Это из тонкой шерсти, — повторила женщина. Она снова положила кофты в узел и тщательно его завязала. — Ну, мне пора обратно. Отец будет беспокоиться.

Она поднялась с места и сошла с татами. Я помогла ей надеть деревянные сандалии. Марико шагнула на край татами, и пожилая женщина легонько коснулась ее макушки.

— Не забудь же, Марико-сан, передай маме, что я тебе сказала. А о котятах не беспокойся. У нас в доме для них полно места.

— Мы скоро приедем, — отозвалась Марико. — Я передам маме.

Женщина снова улыбнулась, потом с поклоном обратилась ко мне:

— Я рада с вами познакомиться. Дольше задерживаться не могу. Мой отец неважно себя чувствует.

* * *

— А, это вы, Эцуко, — произнесла Сатико, когда я тем вечером снова пришла к ней в домик. Засмеявшись, она добавила: — Не удивляйтесь так. Вы ведь не думали, что я навеки здесь застряну?

Предметы одежды, одеяла, уйма прочих вещей были раскиданы по татами. Я в ответ что-то пробормотала и пристроилась в сторонке, чтобы не мешать. На полу возле меня лежали два великолепных на вид кимоно, которых я на Сатико не видела ни разу. Посередине комнаты в картонной коробке был упакован ее изящный чайный сервиз из светлого фарфора.

Сатико широко раздвинула центральные панели окон — впустить в комнату остатки дневного света; сумерки, однако, начинали сгущаться, и закатные лучи едва проникали в дальний конец веранды, где тихо сидела Марико, наблюдая за матерью. Поблизости от нее шаловливо боролись два котенка, третьего девочка держала на руках.

— Я думаю, Марико вам рассказала, — начала я. — Сегодня у вас была гостья. Ваша родственница.

— Да, Марико мне рассказала. — Сатико продолжала собирать чемодан.

— Вы уезжаете утром?

— Да, — нетерпеливо бросила Сатико. Вздохнув, она взглянула на меня: — Да, Эцуко, мы уезжаем утром. — Она сунула что-то в угол чемодана.

— У вас столько багажа. Как вы это все унесете?

Сатико продолжала молча укладываться, потом сказала:

— Вам, Эцуко, это прекрасно известно. Мы уложим все вещи в машину.

Я молчала. Сатико перевела дыхание и глянула через комнату в мою сторону.

— Да, Эцуко, мы уезжаем из Нагасаки. Уверяю вас, я твердо намеревалась пойти к вам попрощаться, как только уложу вещи. Я ни за что бы не уехала, не поблагодарив вас за вашу доброту. Кстати, что касается моего долга, то он будет вам возвращен по почте. Об этом, пожалуйста, не беспокойтесь.

Она снова принялась за сборы.

— Куда вы направляетесь? — спросила я.

— В Кобе. Теперь все решено, раз и навсегда.

— В Кобе?

— Да, Эцуко, в Кобе. А потом в Америку. Фрэнк все устроил. Вы мной недовольны?

Она мельком улыбнулась и вновь занялась вещами.

Я не сводила с нее глаз. Марико тоже. Котенок в ее руках извивался, стараясь спрыгнуть на татами к товарищам, но девочка держала его крепко. В углу комнаты я заметила коробку для хранения овощей, которую она выиграла по лотерее: Марико, по-видимому, превратила ее в домик для котят.

— Кстати, Эцуко, вон в той куче, — Сатико показала на нее рукой, — лежат вещи, которые мне придется оставить. Я понятия не имела, что их столько наберется. Кое-что еще довольно приличного качества. Прошу вас, воспользуйтесь ими по своему усмотрению. Конечно же, я совсем не хочу вас обидеть. Просто кое-что еще может куда-нибудь сгодиться.

— А как ваш дядя? И его дочь?

— Мой дядя? — Сатико пожала плечами. — Спасибо ему, что он пригласил меня к себе в дом. Но, боюсь, у меня теперь другие планы. Вы не представляете, Эцуко, с каким облегчением я вздохну, когда отсюда уеду. Надеюсь больше никогда не видеть этого убожества. — Она бросила на меня взгляд и рассмеялась. — Я прекрасно понимаю, что вы думаете. Но уверяю вас, Эцуко, вы глубоко заблуждаетесь. На этот раз он меня не подведет. Он приедет сюда на машине — завтра, с утра пораньше. Вы за меня не рады?

Сатико оглядела разбросанные на полу вещи и вздохнула. Потом, переступив через кучу одежды, опустилась на колени перед коробкой с чайным сервизом и принялась набивать ее тряпьем.

— Ты еще не решила? — вдруг спросила Марико.

— Не будем больше об этом говорить, Марико. Я сейчас занята.

— Но ты сказала, я могу их оставить. Разве ты не помнишь?

Сатико осторожно встряхнула коробку, чашки все еще дребезжали. Она огляделась, подобрала кусок ткани и начала ее разрывать.

— Ты сказала, я могу их оставить, — повторила Марико.

— Марико, подумай хоть немного над нашим положением. Каким образом мы сумеем взять с собой этих зверьков?

— Но ты сказала, я могу их оставить.

Сатико вздохнула, словно что-то обдумывая, потом поглядела на сервиз и на ткань, которую держала в руках.

— Мама, ты обещала, — повторила Марико. — Ты что, не помнишь? Ты сказала, можно.

Сатико посмотрела на дочь, потом на котят.

— Сейчас все по-другому, — ответила она устало. На лице ее выразилось раздражение, и она отшвырнула от себя тряпки. — Марико, сколько можно думать об этих котятах? Каким образом мы возьмем их с собой? Нет, придется оставить их здесь.

— Но ты сказала, я могу оставить их у себя.

Сатико зло посмотрела на дочь:

— Ты можешь подумать о чем-нибудь другом? — Она понизила голос чуть ли не до шепота. — Ты все еще такая маленькая, что не видишь ничего вокруг, кроме этих поганых тварей? Пора бы немного повзрослеть. Нельзя же всю жизнь носиться со слезливыми привязанностями. Это всего лишь… всего лишь животные, разве ты не видишь? Ты что, дитятко, этого не понимаешь? Не понимаешь?

Марико молча смотрела на мать.

— Если хочешь, Марико-сан, — вмешалась я, — я могу приходить и время от времени их кормить. А потом они постепенно сами найдут себе дом. Незачем беспокоиться.

Девочка обернулась ко мне:

— Мама сказала, я могу оставить котят у себя.

— Хватит ребячиться, — оборвала ее Сатико. — Ты это нарочно, как всегда, фокусы строишь. Чего стоят эти поганые твари?

Она встала и направилась в угол к Марико. Котята поспешно разбежались по татами. Сатико поглядела на них и шумно перевела дыхание. Потом, сохраняя полное хладнокровие, перевернула коробку для хранения овощей набок, так что проволочная сетка оказалась сверху, схватила котят и по одному покидала их внутрь. Третьего Марико по-прежнему крепко прижимала к себе.

— Отдай мне его, — обратилась Сатико к дочери.

Марико не отпускала котенка. Сатико шагнула вперед и протянула руку. Девочка бросила взгляд на меня:

— Это Атсу. Хотите его посмотреть, Эцуко-сан?

— Отдай, Марико, — потребовала Сатико. — Это всего лишь животное, как ты не понимаешь. Марико, почему ты не можешь этого понять? Не доросла еще? Это не твой ребенок, а просто животное — вроде крысы или змеи. А ну, отдай.

Марико, не спуская глаз с матери, медленно опустила котенка и уронила его перед ней на татами. Когда Сатико его подобрала, он забарахтался у нее в руках. Сатико кинула его в коробку и задвинула проволочную сетку.

— Побудь здесь, — бросила Сатико дочери и взяла коробку. Проходя мимо меня, она сказала: — Надо же, такая глупость, это всего-навсего животные, нечего о них думать.

Марико вскочила на ноги и, казалось, хотела пойти за матерью, но Сатико на пороге обернулась к ней со словами:

— Делай как велено. Побудь здесь.

Марико постояла, где была — на краю татами, глядя на дверь, за которой скрылась ее мать.

— Подожди маму здесь, Марико-сан, — сказала я ей.

Девочка взглянула на меня, но через миг ее уже не было.

Минуту-другую я не могла двинуться, потом встала с места и надела сандалии. С порога я увидела Сатико на берегу: коробку для хранения овощей она положила у ног и, казалось, не замечала дочери, стоявшей в нескольких ярдах за ее спиной, как раз на вершине крутого спуска. Я поспешила от домика к Марико.

— Давай вернемся в дом, Марико-сан, — мягко сказала я ей.

Девочка не отрывала глаз от матери, лицо ее ничего не выражало. Внизу, на берегу, Сатико осторожно опустилась на колени и придвинула коробку к себе.

— Пойдем домой, Марико, — повторила я, но девочка по-прежнему меня не замечала.

Я отошла от нее и начала спускаться по илистому склону к Сатико. Солнце садилось за деревья на противоположном берегу, и тростники, росшие у воды, отбрасывали вокруг нас длинные тени. Сатико оперлась коленями на траву, но и она была покрыта грязью.

— А не отпустить ли их? — тихо спросила я. — Кто знает, может, они кому-нибудь понадобятся.

Сатико заглянула внутрь коробки через проволочную сетку, отодвинула ее, вытащила котенка и снова закрыла коробку. Держа котенка обеими руками, она осмотрела его, а потом перевела взгляд на меня:

— Это всего лишь животное, Эцуко. Только и всего.

Она опустила котенка в воду и, глядя на ее поверхность, обеими руками подержала его там. На ней было небрежно надето летнее кимоно, и концы рукавов касались воды.

Потом, не вытаскивая рук из воды, Сатико впервые бросила через плечо взгляд на дочь. Я инстинктивно проследила за ее взглядом, и на какое-то время, очень недолго, обе мы встретились глазами с Марико. Стоя на верхушке склона, девочка наблюдала за нами с прежним безразличием. Видя обращенный на нее взгляд матери, она слегка качнула головой и снова застыла на месте со сложенными за спиной руками.

Сатико вынула руки из воды, посмотрела на котенка и поднесла его ближе к лицу; вода стекала у нее по запястьям.

— Он все еще живой, — утомленно сказала Сатико и повернулась ко мне: — Поглядите на воду, Эцуко, она такая грязная. — С гримасой отвращения она бросила мокрого котенка в коробку и задвинула сетку. — Как они борются за жизнь, — пробормотала она и показала мне царапины на запястьях. Почему-то у нее замочились и волосы: с тонкой пряди, свисавшей на щеку, упала капля.

Сатико, поерзав на коленях, подвинула коробку: та перевернулась и упала в воду. Сатико подалась вперед, чтобы ее удержать, но вода, проникшая через проволочную сетку, залила ее почти наполовину. Сатико немного ее подержала, потом оттолкнула от себя обеими руками. Коробка отплыла от берега и, качнувшись, начала тонуть. Сатико поднялась на ноги, и обе мы не спускали с нее глаз. Коробка постепенно погружалась в воду, потом ее подхватило и увлекло более быстрое течение.

Боковым зрением я уловила какое-то движение и обернулась. Марико сбежала вниз по склону к реке — туда, где береговая коса выдавалась в воду. Она следила там за движущейся коробкой, лицо ее по-прежнему ничего не выражало. Коробка зацепилась за водоросли, высвободилась и поплыла дальше. Марико снова бросилась бежать вдоль берега, потом остановилась понаблюдать за коробкой. Теперь над поверхностью воды был виден только один ее небольшой край.

— Эта вода такая грязная, — проговорила Сатико, отряхивая руки. Она поочередно выжала рукава кимоно, потом счистила грязь с колен. — Пойдемте в дом, Эцуко. От насекомых просто спасу нет.

— Не позвать ли нам с собой Марико? Скоро стемнеет.

Сатико окликнула дочь. Марико, теперь ярдах в пятидесяти от нас, все еще смотрела на реку. Она как будто ничего не слышала, и Сатико пожала плечами:

— Ничего, сама придет. А мне, пока светло, надо закончить с вещами.

С этими словами она начала взбираться вверх по склону.

Сатико зажгла фонарь и повесила его на низко расположенную деревянную балку.

— Не расстраивайтесь, Эцуко. Она скоро вернется.

Сатико пробралась через раскиданные по татами вещи и, как раньше, уселась спиной к раздвинутой дверной перегородке. Небо за ее спиной потускнело и угасло.

Сатико снова принялась паковаться. Я сидела в противоположном углу комнаты и наблюдала за ней.

— Какие у вас теперь планы? Что будете делать по приезде в Кобе?

— Все уже устроено, Эцуко, — не поднимая глаз, отозвалась Сатико. — Волноваться не о чем. Фрэнк обо всем уже позаботился.

— Но почему именно Кобе?

— У него там друзья. На американской базе. Ему поручили работу на грузовом судне, и очень скоро он отбудет в Америку. А потом пришлет нам оттуда необходимую сумму, и мы отправимся к нему. Он уже обо всем договорился.

— То есть он покинет Японию без вас?

Сатико засмеялась:

— Надо набраться терпения, Эцуко. Оказавшись в Америке, он сможет найти работу и выслать нам деньги. Это самое разумное решение. В конце концов, как только он вновь окажется в Америке, работу ему найти там будет гораздо легче. Я не против того, чтобы немного подождать.

— Понятно.

— Он обо всем позаботился, Эцуко. Нашел, где нам остановиться в Кобе, и договорился, чтобы мы сели на корабль за цену, почти вдвое ниже обычной. — Она вздохнула. — Вы даже не представляете, как я рада, что уезжаю отсюда.

Сатико продолжила сборы. Бледный сумеречный свет падал ей на лицо с одной стороны, а руки и рукава кимоно освещал отблеск фонаря. Это производило странное впечатление.

— Вы долго собираетесь ждать в Кобе? — спросила я.

Сатико пожала плечами:

— Я готова терпеть, Эцуко. Это необходимо.

В полумраке я не могла разглядеть, что именно она сворачивает: наверное, задача была непростой, так как Сатико справилась с ней только после нескольких попыток.

— В любом случае, Эцуко, — продолжила она, — с какой стати он стал бы ввязываться во все эти хлопоты, если бы не был абсолютно искренен? Чего ради он стал бы так хлопотать ради меня? Порой, Эцуко, ваше отношение ко мне кажется таким скептическим. Вам надо за меня радоваться. Наконец-то положение выправляется.

— Да, конечно. Я очень за вас рада.

— Но в самом деле, Эцуко, было бы нечестно засомневаться на его счет после того, как он ввязался во все эти хлопоты. Совсем нечестно.

— Да.

— И Марико будет там счастливей. Америка — гораздо более подходящее место для девочек-подростков. Там она сможет устроить свою жизнь как захочет. Займется бизнесом. Или обучится рисованию в колледже и станет художницей. Добиться всего этого в Америке гораздо проще. Япония для девушек — место неподходящее. На что она здесь может рассчитывать?

Я промолчала. Сатико, взглянув на меня, коротко рассмеялась:

— А ну, Эцуко, улыбнитесь. Все в итоге прекрасно устроится.

— Да, уверена, что устроится.

— Конечно устроится.

— Да.

Минуту-другую Сатико продолжала возиться с вещами, потом руки ее замерли и она устремила на меня взгляд; на лицо ее по-прежнему падала причудливая светотень.

— Вы, наверно, считаете меня глупой, — негромко сказала она. — Правда, Эцуко?

Я взглянула на нее не без удивления.

— Я понимаю, что, может быть, Америки нам не видать. А если даже там окажемся, я знаю, как трудно нам придется. Вы думали, я об этом не догадывалась?

Я не ответила, мы молча смотрели друг на друга.

— И что из этого? — продолжала Эцуко. — Какая разница? Почему бы мне не отправиться в Кобе? В конце концов, Эцуко, что я теряю? В доме дядюшки мне делать нечего. Несколько пустых комнат, вот и все. Буду сидеть там и стариться. Одни пустые комнаты — и только. Вы это и сами знаете, Эцуко.

— Но Марико, — вставила я. — Что будет с Марико?

— Марико? Она прекрасно справится. Что же ей остается? — Сатико продолжала смотреть на меня из полумрака, половину ее лица скрывала тень. — Вы думаете, я хоть на миг воображаю, что я для нее хорошая мать?

Я молчала. Сатико вдруг рассмеялась.

— О чем мы, собственно, говорим? — Ее руки снова пришли в движение. — Все уладится как нельзя лучше, уверяю вас. Из Америки я вам напишу. Быть может, Эцуко, вы когда-нибудь приедете нас навестить. Возьмете с собой вашего ребенка.

— Да, возможно.

— Быть может, тогда у вас их будет уже несколько.

— Да, — смущенно улыбнулась я. — Кто знает.

Сатико, вздохнув, развела руками:

— Столько вещей. Что-то придется оставить.

Я молча наблюдала за ней, потом предложила:

— Если хотите, я пойду поищу Марико. Уже довольно поздно.

— Вы только утомитесь, Эцуко. Вот я закончу укладываться, и, если она все еще не появится, мы пойдем поищем ее вместе.

— Хорошо. Но я все-таки посмотрю, где она. Уже совсем стемнело.

Сатико, подняв на меня глаза, пожала плечами:

— Вам, пожалуй, лучше взять с собой фонарь. На берегу очень скользко.

Я встала и сняла фонарь с балки. Когда я шагнула к порогу, по стенам комнаты побежали тени. Уходя, я оглянулась на Сатико. На фоне раздвинутой перегородки виднелся только ее силуэт, небо за ее спиной выглядело почти совсем ночным.

Пока я шла к берегу, вокруг фонаря вились насекомые. Какая-то мошка залетела внутрь, мне пришлось остановиться и подержать фонарь неподвижно, дожидаясь, пока она выберется из плена.

Скоро я увидела впереди деревянный мостик, переброшенный через реку. Переходя на другой берег, я ненадолго задержалась — посмотреть на вечернее небо. Помнится, на этом мостике мной овладело ощущение странной безмятежности. Я постояла там, перегнувшись через перила и вслушиваясь в плеск реки внизу. Выпрямившись, я увидела собственную тень, отбрасываемую фонарем на деревянные планки мостика.

— Что ты там делаешь? — окликнула я.

Девочка сидела напротив меня, скрючившись под перилами. Я шагнула вперед, чтобы лучше ее разглядеть при свете фонаря. Девочка не отозвалась и продолжала молча рассматривать свои ладони.

— Что с тобой? — спросила я. — Почему ты здесь сидишь?

Насекомые роились вокруг фонаря. Я поставила его перед собой, и лицо девочки высветилось ярче. После долгой паузы она сказала:

— Я не хочу уезжать. Не хочу уезжать завтра.

— Но тебе там понравится, — вздохнула я. — Все поначалу боятся нового. А тебе там понравится.

— Я не хочу уезжать. И я его не люблю. Он как свинья.

— Не надо о нем так говорить, — сердито упрекнула ее я.

Мы посмотрели друг на друга, потом девочка опять уставилась на свои ладони.

— Ты не должна так говорить, — спокойней повторила я. — Он очень к тебе привязан и станет для тебя как бы новым отцом. Все отлично уладится, обещаю тебе.

Девочка молчала. Я снова вздохнула:

— Во всяком случае, если тебе там не понравится, мы всегда можем вернуться.

На этот раз девочка взглянула на меня вопросительно.

— Да, обещаю тебе, — продолжала я, — если тебе там не понравится, мы сразу же вернемся. Но нам надо попробовать и посмотреть, вдруг нам там понравится. Уверена, что да.

Девочка пристально смотрела на меня.

— Зачем вы это держите?

— Это? Это зацепилось за мою сандалию, вот и все.

— Зачем вы это держите?

— Я тебе уже сказала. Зацепилось за ногу. Что с тобой такое? — Я усмехнулась. — Что это ты на меня так смотришь? Я тебя не укушу.

Не сводя с меня глаз, девочка медленно выпрямилась.

— Что с тобой такое? — повторила я.

Девочка побежала от меня, стуча ногами по деревянным планкам. В конце мостика она остановилась и окинула меня подозрительным взглядом. Я улыбнулась и подняла фонарь вверх. Девочка побежала дальше.

Над водой прорезался полумесяц, и я еще какое-то время постояла на мостике, глядя на него. На минуту мне в полумраке почудилось, будто я вижу, как Марико бежит по берегу в сторону дома.

Глава одиннадцатая

Поначалу у меня не было никаких сомнений, что кто-то прошел мимо моей постели и вышел из комнаты, тихо притворив за собой дверь. Только окончательно придя в себя, я поняла, насколько фантастичным было это предположение.

Я лежала в постели, прислушиваясь к шорохам. Ясно, что из соседней комнаты я слышала Ники: она с первого дня приезда жаловалась на плохой сон. Или же это мне только почудилось: я опять по привычке проснулась слишком рано.

За окном слышался щебет птиц, но в комнате было еще темно. Через несколько минут я встала и нашла свой халат. За дверью тоже едва светлело. Ступив на лестничную площадку, я почти инстинктивно бросила взгляд в дальний конец коридора, на дверь Кэйко.

На миг мне совершенно отчетливо почудился тихий шорох, донесшийся из ее комнаты, ясно различимый на фоне птичьего пения. Я постояла, прислушиваясь, потом шагнула к двери. Снова что-то зашумело, и я догадалась, что это из кухни внизу. Я еще немного подождала на площадке, затем спустилась по лестнице.

Выходившая из кухни Ники при виде меня вздрогнула:

— Ох, мама, как ты меня испугала.

В полусумраке прихожей смутно вырисовывалась ее тонкая фигура в светлом халате: обеими руками она держала чашку.

— Извини, Ники. Я подумала — вдруг это не ты, а ночной грабитель.

Дочь шумно перевела дыхание, она все еще не успокоилась.

— Плохо спала. Решила сварить себе кофе.

— Который теперь час?

— Наверно, около пяти.

Ники прошла в гостиную, оставив меня у основания лестницы. Прежде чем к ней присоединиться, я направилась в кухню за чашкой кофе. В гостиной Ники раздернула шторы и уселась верхом на стул с жесткой спинкой, рассеянно глядя в сад. Из окна на ее лицо падал сероватый свет.

— Дождь снова пойдет, как ты думаешь? — спросила я.

Ники, не отводя глаз от окна, пожала плечами. Я села возле камина и стала за ней наблюдать.

— Плохо спится. Постоянно снятся дурные сны.

— Ники, это меня беспокоит. В твоем возрасте проблем со сном быть не должно.

Ники не ответила и продолжала смотреть в сад.

— А что за дурные сны тебе снятся?

— Да так, дурные — и все.

— О чем, Ники?

— Просто дурные сны, — бросила она с неожиданным раздражением. — Какая разница о чем?

Мы помолчали.

— Я думаю, папа должен был бы о ней побольше заботиться, разве нет? — произнесла Ники, не оборачиваясь. — Он ее почти не замечал. Это было несправедливо.

Я выждала, не добавит ли она еще что-то, потом сказала:

— Что ж, это вполне понятно. Ведь он не был ей настоящим отцом.

— Но все равно это было несправедливо.

За окнами, как я заметила, уже почти рассвело. Где-то у самого окна распевала одинокая птичка.

— Твой отец бывал временами идеалистом. Знаешь, тогда он действительно верил, что здесь мы сможем устроить ей счастливую жизнь.

Ники пожала плечами. Я, глядя на нее, продолжила:

— Но, видишь ли, Ники, я всегда это знала. Я знала заранее, что здесь она не будет счастлива. Но все-таки решила ее сюда привезти.

Мои слова, кажется, заставили дочь призадуматься.

— Не говори глупости, — обернулась она ко мне, — откуда ты могла знать? Ты сделала для нее все, что могла. Тебя винить следует меньше всего.

Я не отозвалась. Лицо Ники без косметики выглядело совсем юным.

— Так или иначе, — сказала она, — иногда приходится брать риск на себя. Ты поступила совершенно правильно. Но нельзя смотреть на то, как жизнь тратится попусту.

Я отставила чашку кофе в сторону и устремила взгляд мимо Ники, в сад. Признаков дождя не было видно, и небо казалось яснее, чем в предыдущие утра.

— Было бы ужасно глупо, — продолжала Ники, — если бы ты пустила все на самотек и просто осталась там, где была. Ты, по крайней мере, сделала усилие.

— Пусть будет по-твоему. Давай больше не будем это обсуждать.

— Глупо, когда люди тратят свои жизни попусту.

— Давай больше не будем это обсуждать, — повторила я тверже. — Нет смысла перебирать все это заново.

Дочь снова отвернулась. Мы еще немного поговорили, потом я поднялась с места и подошла поближе к окну.

— Сегодня утро гораздо, лучше, — сказала я. — Может, и солнце покажется. Если да, Ники, то давай прогуляемся. Это принесет нам большую пользу.

— Наверное, — пробормотала она.

Когда я выходила из гостиной, дочь все еще сидела на стуле верхом, подперев рукой подбородок, и рассеянно глядела в сад.

Когда зазвонил телефон, мы с Ники в кухне доканчивали завтрак. В последние дни ей звонили так часто, что пойти и взять трубку первой должна была, естественно, она. Пока Ники отсутствовала, ее кофе остыл.

— Снова твои друзья? — спросила я.

Ники кивнула и пошла включить чайник.

— Знаешь, мама, — сказала она, — мне придется уехать сегодня. Это ничего?

Одну руку она держала на ручке чайника, другую положила себе на бедро.

— Конечно, ничего. Как хорошо, Ники, было побыть с тобой.

— Я скоро опять приеду тебя навестить. Но мне и в самом деле нужно вернуться.

— Извиняться незачем. Очень важно, что ты живешь теперь собственной жизнью.

Ники, отвернувшись, следила за чайником. Окна над мойкой слегка затуманились, но за стеклами сияло солнце. Ники налила себе кофе, потом села за стол.

— Да, мама, кстати. Помнишь, я говорила тебе о подруге, которая пишет о тебе поэму?

— Да-да, помню. Это твоя подруга, — улыбнулась я.

— Ей хочется, чтобы я привезла фотографию или что-нибудь такое. Вид Нагасаки. У тебя не найдется? Старая открытка, например?

— Я подумаю — может, что-то и найду. Но что за абсурд. — Я усмехнулась. — Что она может обо мне написать?

— Она и вправду хороший поэт. Знаешь, она много чего испытала. Вот почему я и рассказала ей о тебе.

— Уверена, Ники, она напишет великолепную поэму.

— Просто старую открытку, хотя бы это. Чтобы ей увидеть, как все это выглядело.

— М-м, Ники, не знаю. Если нужно взглянуть, как выглядело все…

— Мама, ты понимаешь, что я имею в виду.

Я снова рассмеялась:

— Что ж, ладно, поищу попозже.

Ники, намазывая тост, принялась соскребать с него лишнее масло. Моя дочь с детства была худышкой, и мысль, что она боится потолстеть, меня позабавила.

— И все-таки, — глядя на нее, сказала я, — жаль, что ты уезжаешь сегодня. Я собиралась предложить тебе пойти вечером в кино.

— В кино? А что там идет?

— Не знаю, какие фильмы теперь показывают. Я надеялась, ты знаешь лучше.

— В самом деле, мы уже сто лет не ходили в кино вместе, правда? Только когда я была маленькой. — Ники улыбнулась, и на лице ее мелькнуло совершенно детское выражение. Она отложила нож и посмотрела на чашку с кофе. — Я тоже редко хожу в кино. Фильмов в Лондоне всегда хоть отбавляй, но мы их почти не смотрим.

— Ну, если тебе больше нравится, есть еще театр. Автобус подвозит теперь к самому входу. Не знаю, что сейчас у них идет, но можно выяснить. Местная газета лежит, кажется, вон там, у тебя за спиной.

— Не надо, мама, не стоит.

— По-моему, иногда они ставят довольно хорошие пьесы. Вполне современные. Посмотрим в газете.

— Не стоит, мама. Мне ведь сегодня уезжать.

Я бы не прочь остаться, но мне и вправду нужно.

— Конечно, Ники. Не стоит извиняться. — Я улыбнулась ей через стол. — Я, собственно, очень рада, что у тебя есть добрые друзья, с которыми тебе приятно общаться. Все они для меня будут желанными гостями.

— Да, мама, спасибо.

* * *

Свободная спальня, которую заняла Ники, была маленькая и пустая, но в то утро ее заливало солнце.

— Вот это для твоей подруги подойдет? — спросила я с порога.

Ники укладывала на постели чемодан и мельком взглянула на найденный мной календарь.

— Отлично.

Я шагнула в комнату. Из окна виднелся сад с ровными рядами тонких саженцев. В календаре, который я держала в руках, первоначально для каждого месяца имелась своя фотография, но все они были вырваны, кроме последней. Я вгляделась в оставшуюся картинку.

— Если это что-то важное, то не отдавай, — сказала Ники. — Не найдется ничего подходящего, и ладно.

Я засмеялась и положила картинку на постель рядом с другими вещами.

— Это всего лишь старый календарь, не более. Понятия не имею, почему я его сохранила.

Ники заправила прядь волос за ухо и продолжила сборы.

— Ты, наверное, — сказала я, — планируешь пока жить в Лондоне.

Ники пожала плечами:

— Да, я там вполне счастлива.

— Непременно передай всем твоим друзьям мои наилучшие пожелания.

— Хорошо, передам.

— И Дэвиду. Ведь его так зовут, верно?

Ники снова пожала плечами и не ответила. Она привезла с собой три пары обуви и пыталась втиснуть их в чемодан.

— Скажи, Ники, ты ведь замуж как будто пока не собираешься?

— Чего бы ради мне хотеть замуж?

— Я просто так спросила.

— Зачем мне замуж? В чем тут смысл?

— Ты планируешь просто продолжать жить в Лондоне, так?

— Ну, и с какой стати мне выходить замуж? Это так глупо, мама. — Она свернула календарь и сунула его в чемодан. — У стольких женщин мозги просто-напросто запудрены. Они считают, будто главное в жизни — выскочить замуж и нарожать кучу детей.

По-прежнему глядя на Ники, я сказала:

— Но в конце концов, Ники, ничего другого почти и не остается.

— Господи, мама, да у меня множество всяких занятий. Я вовсе не хочу прилипнуть к месту с мужем и оравой визжащей ребятни. Чего это ради ты вдруг завела этот разговор? — Крышка чемодана не закрывалась. Ники надавила на нее с раздражением.

— Я просто поинтересовалась твоими планами, Ники, — засмеялась я. — Сердиться не стоит. Конечно же, ты сама должна выбирать.

Ники снова раскрыла чемодан и что-то в нем поправила.

— Ну-ну, Ники, не надо дуться.

На этот раз ей удалось закрыть крышку.

— Бог его знает зачем я столько всего с собой навезла, — пробормотала она себе под нос.

— Что ты говоришь людям, мама? — спросила Ники. — Что ты говоришь, если они спрашивают, где я?

Дочь решила, что уезжать раньше обеда необязательно, и мы вышли погулять по фруктовому саду за домом. Солнце сверкало, но воздух был прохладный. Я взглянула на нее озадаченно:

— Говорю им, что ты живешь в Лондоне, Ники. Разве это не правда?

— Правда. Но разве они не спрашивают, чем я занимаюсь? Вот как старая миссис Уотерс на днях?

— Да, иногда спрашивают. Отвечаю, что ты живешь в Лондоне с подругами. Право же, Ники, я не думала, что тебя так заботит чужое мнение.

— Меня оно не заботит.

Мы медленно шли дальше. Почва во многих местах сделалась топкой.

— Мне кажется, мама, тебе это не очень нравится?

— Что не нравится, Ники?

— Как у меня обстоят дела. Тебе не нравится, что я живу далеко. С Дэвидом и так далее.

Мы дошли до конца сада. Ники ступила на узкую извилистую тропинку, которая вела к деревянной калитке в поле. Я пошла за ней. Поле, заросшее травой, было обширным и простиралось от нас вдаль пологим склоном. На верхушке склона на фоне неба вырисовывались два тонких платана.

— Мне не стыдно за тебя, Ники, — сказала я. — Ты должна жить так, как считаешь нужным.

Дочь смотрела на поле.

— Здесь обычно паслись лошади, да? — проговорила она, берясь за калитку.

Я тоже посмотрела на поле, но лошадей не было видно.

— Знаешь, это странно, — сказала я. — Помню, когда я вышла замуж в первый раз, было много разговоров, потому что мой муж не хотел жить с отцом. Знаешь, в Японии тогда так полагалось. Об этом шло много разговоров.

— Спорим, ты вздохнула с облегчением, — заметила Ники, не отводя глаз от поля.

— С облегчением? Это почему?

— Из-за того, что не пришлось жить с его отцом.

— Наоборот, Ники. Я была бы счастлива, если бы он жил с нами. К тому же он был вдовец. Это старинный японский обычай, не такой уж плохой.

— Ясно, что ты это сейчас говоришь. А тогда, спорим, ты думала совсем иначе.

— Нет, Ники, ты и вправду не понимаешь. Я была очень привязана к своему свекру. — Я взглянула на Ники и засмеялась. — Но может, ты и права. Может, мне и было легче, оттого что он не стал жить с нами. Я сейчас не помню. — Я протянула руку и потрогала верх деревянной калитки. На пальцах осталась влага. Я почувствовала, что Ники на меня смотрит, и показала ей свою руку со словами: — Иней еще лежит.

— Ты по-прежнему много думаешь о Японии, мама?

— Пожалуй, да. — Я повернулась в сторону поля. — Остались кое-какие воспоминания.

Возле платанов появились два пони и неподвижно постояли бок о бок на солнце.

— Утром я дала тебе календарь. Это вид гавани в Нагасаки. Сегодня мне вспомнилось, как однажды мы гуляли там целый день. Холмы над гаванью очень красивые.

Пони медленно двинулись за деревья.

— И что в нем было такого особенного? — спросила Ники.

— Особенного в чем?

— В том дне, который вы провели в гавани.

— О нет, ничего особенного. Просто он мне вспомнился, только и всего. Кэйко в тот день была счастлива. Мы катались на фуникулере. — Я засмеялась и повернулась к Ники. — Нет, ничего особенного тогда не случилось. Просто счастливое воспоминание, вот и все.

Дочь вздохнула:

— Вокруг такая тишина. Не помню, чтобы было так тихо.

— Это после Лондона так должно казаться.

— Наверное, тебе скучно здесь бывает, совсем одной.

— Но мне по душе покой, Ники. Я всегда думаю — вот она, настоящая Англия.

Я отвернулась от поля и посмотрела в сторону фруктового сада.

— Когда мы сюда впервые приехали, всех этих деревьев не было. Всюду простирались поля, и отсюда был виден дом. Когда твой отец, Ники, привез меня сюда в первый раз, помню, я подумала — вот так выглядит настоящая Англия. Вот эти поля, и этот дом. Именно такой я всегда Англию себе и представляла — и была так обрадована.

Ники шумно вздохнула и отошла от калитки.

— Пойдем-ка назад, — сказала она. — Мне надо совсем скоро уезжать.

Пока мы шли обратно через сад, небо начали заволакивать тучи.

— Я вот на днях задумалась, — проговорила я, — не продать ли дом.

— Продать?

— Да. Перебраться в какой поменьше. Такая мне пришла мысль.

— Ты хочешь продать дом? — Дочь бросила на меня тревожный взгляд. — Но ведь это такой чудесный дом.

— Однако он слишком велик.

— Но это и вправду чудесный дом, мама. Это досадно.

— Наверное, да. Просто мне пришла в голову такая мысль, Ники, вот и все.

Мне хотелось проводить Ники до станции — идти туда всего несколько минут — но это, кажется, ее смутило. Вскоре после обеда она уехала — со странно-растерянным видом, словно без моего разрешения. Стало пасмурно и ветрено. Пока она шла по дорожке от дома, я смотрела ей вслед. На ней была та же туго облегающая одежда, в какой она приехала, из-за чемодана в руке он шла медленнее обычного. Дойдя до ворот, Ники оглянулась и, похоже, была удивлена, что я все еще стою в дверях. Я улыбнулась и помахала ей рукой.

Kazuo Ishiguro

A PALE VIEW OF HILLS

1982

Content

Кадзуо Исигуро
Там, где в дымке холмы

Часть первая

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть вторая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая