Юлия Федотова

Свет. Испытание Добром?

Глава 1,

в которой Йорген фон Раух огорчается из-за жабьей икры и непомерных доходов практикующих ведьмаков

Клянусь четой и нечетой,

Клянусь мечом и правой битвой,

Клянуся утренней звездой,

Клянусь вечернею молитвой…

А. С. Пушкин

– Ты мучитель, – сказал Йорген обиженно. – У тебя нет чувства товарищества! Столько испытаний мы преодолели вместе, плечо к плечу, можно сказать. Столько пережили. И после всего этого ты спрашиваешь меня про жабью икру?! А ведь ее даже в билетах не было!

– Я задал дополнительный вопрос, – тоном непреклонным и суровым возразил Черный Легивар. – Билеты не могут учесть всего, что обязан знать боевой маг. Жабья икра – важнейший ингредиент…

– Да это я уже усвоил, – огрызнулся студиозус. – А ты не мог про нее дома спросить, раз уж она для тебя так важна? Не на экзамене? – Он был раздосадован до крайности. – Ну надо же! Целый балл срезали, и все из-за какой-то земноводной ерунды… из-за ингредиента, я хотел сказать…

Глаза Легивара нехорошо сверкнули, и Йорген счел нужным поправиться, потому что впереди был зачет по истории магии.

– Вот если ты меня еще и на истории заваливать станешь – больше мы не друзья! Так и знай! И жить переселюсь в комнаты при трактире! Буду бездельничать, пьянствовать и водить распутных девиц. И моя преждевременная смерть от стыдной болезни будет на твоей совести!

Угроза возымела действие. Легивар Черный заговорил примиряюще:

– Йорген, ну как тебе не совестно? Никто тебя не «заваливал», я лишь хочу, чтобы ты стал хорошим боевым магом. Ведь не на предиктора учишься или там травника какого-нибудь. Враг в бою…

– Враг в бою уж точно не спросит меня про жабью икру. Не сомневайся! – выпалил ланцтрегер фон Раух. – И даты моровых поветрий его тоже не заинтересуют. Вот только попробуй спроси меня на зачете про моровые поветрия – не прощу!

…Второй семестр подходил к концу.

«Если после всей этой истории нам суждено уцелеть, больше никогда в жизни не прибегну к колдовству! Клянусь! – сказал однажды в сердцах Йорген фон Раух, едва не погибнув во мрачных пещерах Хагашшая. Но, подумав, прибавил: – Или наоборот. Пойду учиться на колдуна!» Так оно и вышло.

Два месяца без малого занял обратный путь, и легким его никто не назвал бы. Тьма покинула мир, но это не значило, что покой и благодать мгновенно воцарились в нем. Многие твари подохли сразу – те, кому мозгов не хватило скрыться от дневного света, хлынувшего на землю в прорехи дождевых туч. Но шторбы, вервольфы, злобные гайсты и прочие разумные порождения мрака – они никуда не делись, они продолжали существовать, как существовали тысячу лет до Испытания: прятались днем, выходили на охоту ночью. И Ночную стражу в королевстве Эренмарк никто не собирался упразднять.

Однако молодой король Видар и слышать не хотел, чтобы столичным ее гарнизоном продолжал командовать ланцтрегер фон Раух, величайший герой наших дней, избавивший мир от великого Зла! Слишком скромная должность для такой выдающейся персоны, решил он. И пожелал видеть ланцтрегера при дворе. В общем, королевская милость и всенародная любовь обрушились на бедного «героя» такой лавиной, что ему ничего другого не оставалось, как бежать от них в чужие края. Тут и пришелся кстати обет, данный когда-то на нервной почве. Обеты нарушать нельзя – это признавал даже молодой король Видар. Скрепя сердце он отпустил своего нового приближенного в обучение, должность старую за ним пока сохранив. И ланцтрегер недолго думая направился в соседний Эдельмарк, в Реоннскую академию тайных наук. Просто других учебных заведений подобного рода он не знал… Хотя нет, слышал еще про Хайдельскую оккультную семинарию, альма-матер ведьмы Гедвиг Нахтигаль, но ошибочно полагал, что готовят там исключительно лекарей и повитух.

На самом деле особой тяги к тайным знаниям Йорген не испытывал, и карьера мага его не прельщала. Поэтому вначале он планировал всего лишь пересидеть в Реонне месяц-другой, пока на родине не поулягутся страсти вокруг его персоны. Но идея стать колдуном неожиданно нашла поддержку в семье, и даже ландлагенар Норвальд не стал возражать.

Отцу не по сердцу была вся эта шумиха вокруг сыновей. Пусть один оказался славным героем, но второй-то – главным злодеем, едва не ввергнувшим мир во Тьму. И чем скорее позабудут о первом, справедливо полагал старший фон Раух, тем скорее забудется и второй, поселившийся затворником в отчем замке – подальше от глаз людских, на чердаке заднего крыла – подальше от взоров родительских. «Отныне у меня лишь два сына!» – молвила леди Айлели, ни слезинки не проронив. «У тебя всегда их было только два!» – злобно бросил Фруте, посадил на плечо любимую ворону Клотильду и ушел на чердак; туда ему носили еду и питье. Под замком не держали – иди куда хочешь. Только он идти никуда не хотел. Сидел и плакал долгими днями. Ландлагенару Рюдигеру не было жаль мальчишку, он вырвал сына-предателя из своего сердца. Два так два! И совсем даже не плохо, если второй в придачу к геройству своему сделается настоящим колдуном. «Учись, сын! – сказал ландлагенар. – Ты стал славным воином, так не посрами же гордое имя фон Раухов на новом, тайном поприще!»

Вот почему учился Йорген неплохо (во всяком случае, лучше, чем собирался изначально). Вот почему его так раздосадовал балл, срезанный из-за жабьей икры.

…В академию он поступил легко – приемные испытания оказались сущим пустяком для того, кто изучал сейд, и галдр, и мэйн, и ведербэльгр[1], и еще одно, неназванное. Правда, от этого «неназванного» реоннские академики слегка опешили, полюбопытствовали, где именно он «успел нахвататься этакой гадости в свои-то юные годы», и велели впредь не пускать ее в ход без крайней нужды. Это тоже было просто, благо нужды не возникало.

Гораздо сложнее оказалось избавиться от привычки называть вещи своими именами. Почему-то общеупотребительное слово «колдовство» считалось в стенах академии дурным тоном. Нужно было непременно говорить «магия». И несладко, ох несладко приходилось новичкам! Забудешься, брякнешь по привычке – и получишь от наставника линейкой по голове: «Это что за деревенские замашки! Ты будущий маг или кнехт[2] дремучий?!» И неважно, что «дремучий кнехт» числит род чуть не со времен восшествия Дев Небесных и земли в его ленных владениях столько, что легко можно разместить половину всего Эдельмарка. В академии на такие вещи не смотрят, бьют наравне со всеми. Что ж, это справедливо. В отличие от вопроса про жаб!

Как-то не рассчитывал Йорген фон Раух, упустил из виду, что среди новых учителей его может оказаться старый боевой товарищ Хенрик Пферд, более известный под именем Легивара Черного, бакалавра магических наук.

Давно миновали те дни, когда они глядели друг на друга волком. Встрече были рады оба. Случилась она на семинаре по истории магии и оказалась для Легивара еще более неожиданной, чем для Йоргена. Маг даже указку выронил. А после занятий отвел старого друга к себе в дом и поселил в свободной комнате, решив, что под присмотром тот будет заниматься усерднее и достигнет больших высот в науках. Это было разумное решение, и в том, что гордое имя фон Раухов не было-таки посрамлено в первый же семестр, оно сыграло не последнюю роль, ведь прилежание никогда не входило в число добродетелей ланцтрегера Эрцхольма.

Черному Легивару, не в упрек ему будет замечено, вышла своя польза от такого соседства. Хоть и числился он среди коллег великим героем, но платили ему не больше, чем любому другому лиценциату[3] – на жизнь хватало, и только. Йорген же, прямо скажем, не бедствовал. Учение его было оплачено на пять лет вперед, причем из королевской казны. Оттуда же шло содержание – молодой король Видар был хоть и недалек умом, зато щедр истинно по-королевски. Ландлагенар Норвальд отставать от сюзерена не желал, раз в месяц слал сыну с верным гонцом мешочек золотых. В общем, денег у студиозуса фон Рауха водилось куда больше, чем он мог издержать. «Хоть нового коня каждый месяц покупай!» – так он сам охарактеризовал свое материальное положение. Однако кони ему были не нужны вовсе, ни старые, ни новые. Поэтому он как-то незаметно взял на себя все расходы на жилье и общий стол. Легивар Черный поначалу изображал гордость и настаивал на паритете, но очень скоро смирился и привык. Йорген его убедил: «Это же не я лично плачу, а казна! Какой тебе интерес заботиться о сохранности эренмаркской казны? Если бы не мы – может, всего Эренмарка уже и на свете не было бы. Так что имеем право…» – «Тоже верно, – сказал себе бакалавр, – имеем!» Он всегда умел ладить с собственной совестью.

Между собой они тоже хорошо ладили, старая неприязнь забылась совершенно. Нельзя сказать, что заносчивый характер Черного Легивара вдруг изменился к лучшему, просто Йорген научился прощать его замашки, точнее, просто внимания на них не обращал. И в письме другу Кальпурцию Тииллу в ответ на его вопрос, не случается ли между ними прежних ссор, однажды написал так: «Никто не упрекнет фельзендальскую лошадку за то, что не родилась гартским скакуном, или черного пса за то, что боги не создали его белым. Наш друг Легивар таков, каков он есть, а что мы не можем изменить – с тем разумнее смириться». Кальпурций счел утверждение спорным, но в целом остался доволен, что хрупкая дружба, зародившаяся между ними после победы над Тьмой, не распалась по прошествии времени, а, наоборот, окрепла.

А вот с соучениками своими ланцтрегер фон Раух за весь год так и не сошелся. Прежде ему доводилось слышать веселые байки из жизни школяров: о товарищеских пирушках, забавных розыгрышах и амурных похождениях, поединках шуточных и серьезных и прочих развлечениях молодости. Примерно этого он и ждал найти в академии – после долгих военных лет ему хотелось быть легкомысленным и беспечным. Однако действительность ожидания не оправдала – компания подобралась не та. Начинающие маги (к слову, все как один старше его самого, а ведь он и себя-то считал человеком весьма зрелым и умудренным жизнью!) были серьезны, как хейлиги на похоронах, удручающе амбициозны и к порокам юности решительно не склонны. Уж на что занудным типом был Легивар Черный – эти и ему могли фору дать, каждый из десяти, будто нарочно их вместе свели! Их не интересовало ничего, кроме текстов заклинаний, способов начертания рун, рецептов зелья и прочих колдовских премудростей.

Они ради этого и жили и меж собой соперничали жестоко – в стремлении друг друга превзойти недосыпали ночей, корпя над учебниками, недоедали куска, растрачивая скудное содержание на редкие книги и дорогие компоненты тинктур. И бесшабашный Йорген фон Раух сразу пришелся им не по нраву. Возможно, они простили бы ему и не вполне человеческую природу, и благородное происхождение, и денежный достаток, и отсутствие фанатической тяги к тайным знаниям. Но одного простить никак не могли: не просиживая часами над книгой, не пропадая по ночам в лабораториях, порой отчаянно плавая в теории (вот как сегодня на экзамене: это надо же – не знать области применения жабьей икры! Позорище!), проклятый северянин на практике легко обходил и каждого из них по отдельности, и всех десятерых скопом, и на квалификационных испытаниях в конце первого семестра перешел на четвертую ступень мастерства! Вот что злило больше всего, лишая покоя и сна.

Впрочем, самому Йоргену до их душевных терзаний не было никакого дела. После нескольких злобных выпадов со стороны сокурсников он просто перестал их замечать, даже не считал нужным отражать огненные шарики, брошенные в спину, просто покупал новую мантию вместо прожженной. «Неужели я позволю этим спесивым индюкам испортить себе настроение? – говорил он возмущенному Легивару. – Да плевал я на их лысины с высокой башни!»

Вот в этом ланцтрегер был категорически неправ. Как раз лысин-то у его недоброжелателей и не было, наоборот, все как один носили волосы длинные и густые, как и положено лицам тайного сословия. Йорген и в этом среди них выделялся.

Следуя старой академической традиции, едва изучив нужные заклинания, студиозусы-первогодки поспешили придать своей внешности вид, подобающий каждому серьезному магу, то бишь отрастили локоны по пояс и стали собирать их в конский хвост. Йорген фон Раух добросовестно последовал их примеру и тоже обзавелся хвостом. Волосы вышли красивые – блестящие и темные, как у настоящего нифлунга. Прическа новая оказалась Йоргену очень к лицу, придав вид, с одной стороны, романтический, с другой – несколько зловещий, и три дня он ходил писаным красавцем. А на четвертый не выдержал и боевым мечом, с которым так и не научился расставаться в мирной жизни, отсек хвост наискось. Потому что красоту, как выяснилось, надо было расчесывать по утрам, а к этому кропотливому занятию нервная система ланцтрегера оказалась решительно не приспособлена. Еще три дня он ходил «неопрятным кнехтом», не обращая внимания на косые взгляды реоннских обывателей. На четвертый потерял терпение Легивар и на правах старого боевого товарища и академического наставника чуть не пинками спровадил Йоргена в цирюльню, чтобы там его привели в божеский вид. Но из цирюльни Йорген воротился стриженным коротко, как солдат-гвардеец, и еще радовался, проводя ладонью по щетинистой макушке, как ему стало хорошо и легко и гребень не нужен вовсе! За год он, конечно, успел заметно обрасти, но до общего уровня все равно недотягивал. Да и мантию черную, приличествующую всякому магу, напяливал только на занятия, а вне академических стен носил привычную куртку эренмаркского стражника. «Хламиду» же свою (так он ее называл) сворачивал в узелок и тащил домой под мышкой – представляете, какой вид она имела в результате обращения столь небрежного?! Если бы Лизхен по просьбе того же Легивара не приводила ее время от времени в порядок при помощи тяжелого чугунного утюга, стыдно было бы и на люди показаться!

К слову, милым именем Лизхен звали их квартирную хозяйку, полное имя – Лиза Кнолль. Была она молодой вдовой, белошвейкой по роду занятий и близкой, скажем так, подругой своего квартиранта. Отношения между ней и Черным Легиваром Йорген для себя определил как «порочные». В этом не было ни намека на осуждение, просто утверждение очевидного факта: маг не имел ни малейшего намерения брать белошвейку в жены, да и сама веселая вдовушка не спешила связывать себя узами повторного брака. Они временно любили друг друга, и только.

Йоргену Лизхен нравилась, хоть и не отвечала его представлениям о женском идеале. Как мы помним, ланцтрегер предпочитал девушек красивых и умных независимо от происхождения оных. Так вот, как раз умом-то наша бедняжка похвастаться и не могла, была, прямо скажем, глуповата, и жизненные интересы ее не шли дальше собственной кухни и палисадника. Зато красива была настолько, что Йорген, пожалуй, простил бы ей недостаток столь незначительный, как отсутствие мозгов. Но, увы, она была женщиной его друга, и честь рода фон Раухов никогда бы не позволила ланцтрегеру встать на их пути. Однако это не мешало ему относиться к Лизхен с душевной теплотой.

Летние испытания не прошли для Йоргена даром, а может, это перемена места сказалась пагубно – в тот год он часто болел простудой. Сам он был склонен эту хворь не замечать вовсе. Но чем-то встревоженный Легивар всякий раз, когда друг начинал чихать и кашлять, укладывал его в постель и приглашал лекаря. Ну Йорген и не возражал – какой дурак откажется прогулять денек-другой, поваляться с книгой в теплой чистой комнатке, украшенной полосатыми половиками и цветком в кадке, когда за окном дует промозглый западный ветер, рвет черепицу с крыш, а в академии профессор Кумпелль скучнейшим голосом, способным усыплять мух на лету, читает лекцию о тварях Тьмы и приемах борьбы с оными и несет при этом такую чепуху, что уши сворачиваются фунтиком! Совершенно очевидно, что седенький профессор, успевший благополучно состариться еще до прихода темных лет, за всю свою жизнь ни одной темной твари не убил, и слушать его поэтому не хочется, а хочется спать, уткнувшись носом в пюпитр…

В общем, Йорген не без радости оставался в постели, отданный на попечение все той же Лизхен. Она поила его какими-то травами, собранными собственноручно (тем, что оставлял лекарь, она не доверяла), поправляла одеяло, теплыми мягкими губами трогала лоб, проверяя, нет ли жара, и, сидя рядом с вечным своим шитьем, тихо напевала протяжные южные песни. Это была тихая домашняя идиллия, почти незнакомая Йоргену прежде, и думалось ему в такие минуты, что у простонародья есть свои преимущества перед благородными господами и жизнь этих людей вовсе не так беспросветна и убога, как кажется из окон величественных замков и роскошных дворцов…

Правда, дольше трех дней такого смирного времяпрепровождения ланцтрегер выдерживал с трудом и не понимал, отчего Легивар продолжает удерживать его дома, ведь ему уже полегчало. А дело в том, что маг видел страшное, о чем сам Йорген не подозревал, да и сиделка Лизхен заметить не умела. В те дни, когда ланцтрегер бывал действительно нездоров, странная тень ложилась на его лицо, и не могли прогнать ее ни солнечный луч, упавший из окна, ни свет свечи, поднесенной чуть не к самому носу. Да и во всем облике его появлялась едва заметная, но зловещая прозрачность.

Тьма – вот что это было. Тьма не получила свою жертву, вырванную из ее объятий магией Жезла Вашшаравы. Тогда, в скалах Хагашшая, Тьма отступилась от нее, но не пожелала отказаться совсем. Она до сих пор стремилась забрать то, что причиталось ей по условию чьей-то жестокой игры. И Легивар Черный, никудышный практик, но выдающийся теоретик магии, знал это и со страхом наблюдал за проявлениями Зла. Но Йоргену не говорил ничего – зачем зря тревожить?

К счастью, гнилая, раскисшая осень сменилась крепкой и морозной, по-настоящему северной зимой, и здоровье Йоргена сразу улучшилось. За всю весну он простудился только один раз, в середине марта, и Легивар, привычно вглядываясь в его лицо, страшной тени уже не увидел. Ушла. Навсегда ли? Хотелось верить…

– Так ты обещаешь, что не станешь спрашивать про моровые поветрия? – Йорген не успокоился даже после того, как Легивар скрепя сердце пробормотал что-то вроде: «Ну извини, был неправ» (очень немногим в этом мире доводилось слышать подобное из уст гордеца-бакалавра!). Но студиозусу фон Рауху и этого показалось мало, он желал обезопасить себя на завтра. – Поклянись, что не спросишь! Поклянись! – пристал он.

– Не спрошу, если не будет в билете, – обещал наставник сдержанно. – Иначе не обессудь.

– Договорились! – легко согласился Йорген, посчитав условие справедливым: если в билете попадется, тогда деваться некуда и Легивар не поможет – придется отвечать. – Но ты все-таки клянись.

– Ну клянусь, – отмахнулся бакалавр, тема ему уже наскучила. – И не досаждай мне больше сегодня!

– Не «ну клянусь», а полной формулой! Мне серьезная клятва нужна, а не отговорка. После жабьей икры я тебе не доверяю.

А вот это была уже сущая наглость! Слишком сложные формулы имели магические клятвы, и слишком сурово карался клятвопреступник, чтобы подобными словами можно было разбрасываться из-за пустяков. И Йорген это прекрасно знал…

Или не знал?!

Глаза бакалавра нехорошо сверкнули из-под сведенных бровей, как у хищника, учуявшего поживу.

– Так-так! И какую же клятву ты хочешь от меня услышать, друг мой? – спросил он сладким голосом палача на допросе. – Уточни, пожалуйста, будь добр!

– Любую! – поспешно выпалил ланцтрегер, он уже понял, что загнал в угол самого себя. – Какая тебе больше нравится.

– Ладно, – усмехнулся наставник, – зайдем с другой стороны. Напомни-ка ты мне названия тридцати основных клятв, а я уж из них выберу. Ты ведь их учил к сегодняшнему экзамену, правда?

– Учил, а как же! – подтвердил Йорген с большим апломбом. – Но ты меня так расстроил икрой, что все мысли смешались. Однако, если ты настаиваешь… – Тут он сделал продолжительную паузу в робкой надежде, что Легивар вдруг проявит снисхождение типа «Нет-нет, не настаиваю вовсе, тебе показалось!».

– Настаиваю, настаиваю, – изуверски усмехнулся тот.

– Что ж, изволь. Клятва именем Первой Девы, клятва именем Второй Девы, клятва именем Третьей Девы…

– С Девами достаточно! – перебил бакалавр жестоко. – В том, что ты умеешь считать до девяти, я не сомневаюсь.

– А! Тогда клятва именем всех Дев Небесных…

– Оставь дев в покое, я сказал! Переходи к другой группе!

– Клятва на собственной крови, формула Адэнауэра, клятва надмогильная, формула Херц-Витгенросса, клятва на оружии, формула Тууллия… – забубнил студиозус довольно бодро, но очень скоро запнулся и перешел из обороны в наступление. – Слушай, ну что ты ко мне привязался с этими клятвами? Экзамен уже позади, балл выставлен, причем урезанный по твоей вине… К чему этот допрос?

– Ага! – вскричал Легивар с видом победителя. – А кто ругался, что я не мог про икру дома спросить? Вот я и спрашиваю тебя дома про клятвы! Может, на экзамене надо было?

– Не надо, – сдался ланцтрегер. – Лучше уж сейчас. Клятва честью, воинская, модификация… модификация… ах ты господи, ну как же его звали-то, паразита?! На «эф», точно помню, что на «эф»! Имя такое лошадиное, вроде твоего[4]…

– Фон Хафер[5] его звали, – снисходительно усмехнулся маг. – Ладно, не мучайся. Обед стынет.

На обед был кислый каббес из свиных ребрышек, турнепс с эстрагоном и маковая коврижка – Лизхен расстаралась для своих любимых квартирантов. И сама, как заведено, села с ними за стол, было очень по-семейному. «И чего они никак не поженятся?» – подумалось Йоргену с досадой (сам он бежал от брака, как от хаальской язвы, но от окружающих почему-то ждал решительности и расторопности в матримониальном вопросе). Обильная еда вдруг вызвала тоску в душе, остро захотелось перемен в жизни. Учение – экзамены, учение – экзамены, теплая постель, вкусная пища, домашняя идиллия… Разве таков удел воина?

– Знаешь что, – выдал он, заставив бедного Легивара поперхнуться от неожиданности, – пожалуй, брошу я эту вашу академию ко всем шторбам, вот что. Последний экзамен сдам и сразу брошу!

– С чего вдруг? – откашлявшись, просипел маг. – Тебе же нравилось вроде бы, и папаша твой тебя благословил… Неужели из-за жабьей икры?

– Ах, ну при чем тут икра! – отмахнулся Йорген, досадуя, что его тонкие душевные переживания приятель свел к какой-то земноводной ерунде. – Просто не вижу смысла. Ну выучусь я, стану образованным магом, а дальше что? Кончилась Тьма, боевые маги больше не нужны. Чем заниматься-то?

От таких слов Легивар Черный даже руками всплеснул по-бабьи, в манере своей любимой Лизхен.

– Ну и глуп же ты, милый мой! Неужели ты думаешь, что боевые маги востребованы лишь в темные времена?! По-твоему, десять лет назад их не существовало, так, что ли?

– Существовало их, существовало, – нарочно коверкая язык, признал ланцтрегер. – Но что делали они, чем добывали на жизнь – не представляю!

Тут он приврал, конечно. Все он прекрасно представлял, просто потянуло на полемику демагогического толка. А Легивар и рад был заглотить наживку, принялся растолковывать:

– Ну, во-первых, не забывай про войны. Агрессия у человека в крови. Если в наше время выход ей давала борьба с Тьмой и войны надолго прекратились, не надо думать, что так будет и впредь. Уж поверь, мир будет нарушен в самые ближайшие годы, и первым это сделает ваш же собственный король. Эренмарк неизбежно нападет на Гизельгеру…

– Не сделает, – перебив, возразил Йорген. – Не станет молодой король Видар на кого бы то ни было нападать. К добру ли, к худу ли это, но его жизненные интересы слишком далеки от государственных. Кроме балов, турниров и охоты на уток, для него вообще ничего не существует.

– Только на уток? – вставила слово Лизхен, дотоле в мужскую беседу не вникавшая. – Почему?

– Потому что всей остальной дичи он побаивается. По крайней мере, так говорят, – был ответ.

А Легивар продолжал развивать свою мысль:

– Не Видар, так кто-нибудь другой развяжет войну. Нифльхейм захочет отделиться от Эренмарка, Мораст двинется на север Хааллы, из-за Сенесс придет кто-нибудь уцелевший – не суть. Боевые маги не останутся без дела – вот что главное. Это печально, конечно, но такова наша жизнь. А потому хорошего мастера тайных боевых искусств с распростертыми объятиями примет любая корона. Тот же, чье сердце не лежит к военной службе, кто предпочитает быть хозяином самому себе, сможет добывать на жизнь ведьмачеством, как в старые времена.

Тут Йорген насторожился. О ведьмаках ему доводилось слышать краем уха, и то, что оно, ухо это, уловило, доверия как-то не внушало, но вызывало интерес.

– Друг мой, ведь ты умен не по годам, так растолкуй мне, пожалуйста. Не могу понять. Говорят, ведьмаками называли тех колду… – Легивар грозно сверкнул очами, и ланцтрегер поспешил исправиться, не дожидаясь, когда его стукнут ложкой. – Прости! Тех магов, что подряжались истреблять темных тварей по городам и весям. Это правда?

Бакалавр согласно кивнул.

– Но ведь до прихода большой Тьмы тварей было совсем мало, ведьмаков же… Да, судя по тому, что одна только наша академия выпускает полтора-два десятка мастеров в год, а есть и другие, не менее крупные школы, ведьмаков должно было иметься великое множество! Где же они находили столько добычи, чтобы дохода с нее хватало хотя бы на еду?

– Ну, во-первых, далеко не все выпускники вставали на стезю ведьмачества, хорошо, если два-три из каждого выпуска, а может, и того меньше. А потом не забывай, что расценки были совершенно иные.

– Какие? – живо заинтересовалась Лизхен. Как истиная уроженка Эдельмарка, она любила деньги и разговоры о них.

– Сейчас посмотрим, – обещал ее кавалер и удалился в свою комнату.

Вернулся он минуту спустя с потрепанной печатной книгой в руках. Заметил с неудовольствием:

– Ну сколь же дрянную бумагу выделывают Морастские мануфактуры! На глазах рассыпается! Так, где же оно было? Вот! Это, конечно, вымышленная повесть, но порядок величин, думаю, отражает, – заметил маг и зачитал нараспев: – «…И в землях фрисских, в окрестностях богатого города Лугра, истребил он ползучую гадину по имени гифта. Он бился отважно и получил за опасный труд свой из рук господина бургомистра серебряный талер с драконом в унцию весом, а от благодарных горожан – обильную снедь и кувшин южного вина в дорогу…»

– Что?! – От возмущения Йорген заорал в голос, испугав бедняжку Лизхен. – Фрисский талер за гифту?! Они что, рехнулись совсем?! С дуба рухнули?! – Лексикон младшего отцова оруженосца Бирке вновь пришелся благородному ланцтрегеру как нельзя кстати. – Да гифту даже сопливый новобранец способен взять, если не станет подходить с хвоста! И за такою безделицу – серебром?! Они бы еще придумали гольдгульденами за гримов расплачиваться!

– Что же ты кричишь? Потише! – урезонил его маг.

Но тот продолжал негодовать:

– Но как же мне не кричать? Ведь один фрисский талер равен пяти эренмаркским кронам! В одной только столице мы убивали каждую ночь по гифте, а то и больше. И если бы за каждую казна платила серебром, что бы от нее осталось, от казны?! А ведь кроме гифт есть еще шторбы, вервольфы, гайсты, да мало ли какая еще дрянь! По миру бы пошло королевство наше, Девами Небесными клянусь!

– Не богохульствуй! – одернул его старший товарищ. – Никто на вашу казну не покушается. Вообще не понимаю, почему это тебя так задевает…

– Потому и не понимаешь, что не привык жить нуждами гарнизона. А мне на довольствие всего личного состава выделялось по триста золотых крон в месяц, и как хочешь, так и выворачивайся. А уж про то, чтобы за каждую отдельную тварь платить, – и речи не шло! Безумие какое-то!.. Нет, я, конечно, помню времена, когда благородный металл ничего не стоил и за серебряную крону не купить было и сухой лепешки. Но это в самые худшие дни войны. А в мирное время, до прихода Тьмы, деньги были еще дороже, чем теперь! Откуда же такие цены? Эти твои ведьмаки – сущие кровопийцы, вот что я скажу. Хуже ростовщика Циффера наживаются на чужой беде. Хорошо, что они ныне не в чести. Не пойду в ведьмаки, хоть режь. У меня пока еще совесть есть.

Уж и не рад был Легивар, что затеял этот разговор. Каким-то странным, неожиданным боком он обернулся. Отважных ведьмаков прошлого, героев, достойных песен и легенд, кумиров всех юных магов, Йорген фон Раух ухитрился выставить едва ли не грабителями с большой дороги. Вот она – темная нифлунгская порода: что угодно наизнанку вывернут!

Глава 2,

в которой Йорген отправляется в пивную, но оказывается в личных апартаментах господина ректора, а потом пишет письмо родным

Ужели трезвого найдем

За скатертью студента?

А. С. Пушкин

Итак, в ведьмаки Йорген идти отказался. А в пивное заведение вечером пошел. Но не потому, что захотел выпить, а потому, что обещал встретиться с приятелями и отметить конец семестра.

Академия была не единственным учебным заведением богатой и процветающей Реонны. Имелся здесь и свой университет, в коем молодые люди Эдельмарка, соседней Фриссы и многих других земель изучали тривиум, квадривиум, юриспруденцию, медицинскую магию и богословие.

О, это был совсем иной народ, он не имел ничего общего с мрачными и суровыми личностями, постигавшими тайные науки в академических стенах. Школяры университета, даже те из них, что изучали богословие и метили в хейлиги, были парнями лихими и бесшабашными, дуэлянтами, повесами, гуляками и развратниками. Это об их разгульной и веселой жизни ходили байки в народе, и они делали все возможное, чтобы оправдать свою сомнительную репутацию. Они дрались меж собой и с горожанами. Они устраивали пирушки и упивались до положения риз. Они попрошайничали на улицах, но не смиренно, как подобает нищим, а распевая охальные песни. Они нарочно ходили к блудницам, ели рыбу и пили пиво в третий, постный, день недели, когда по закону божьему полагалось отказываться ото всех плотских утех. Они устраивали «праздники дураков»: рядились ночными чудовищами, толстыми бабами, динстами-евнухами и даже самими Девами Небесными и в таком непотребном виде толпой бегали по городу. Они сквернословили в храмах и приводили туда свиней либо ослов. Они творили еще много разных безобразий, мы не станем все называть, слишком длинным вышел бы перечень и увел бы нас от основного сюжета.

Беспокойный нрав школяров доставлял немало хлопот реоннским властям и простым обывателям. Но Йорген фон Раух с некоторыми из них сошелся (к великому неудовольствию Легивара Черного). Не то чтобы близко – так, приятельствовал. И не то чтобы сразу, а после того лишь, как сломал пару чужих носов, вывихнул несколько чужих челюстей и чуть не выбил чужой глаз (на самом деле он этого не хотел, они сами стали задираться, смеялись над его магическим хвостом). Но после короткой драки насмешники прониклись к нему уважением и, вопреки обыкновению, приняли в свою компанию.

Обычно же университетские школяры и студиозусы-маги друг друга не жаловали. Вражда эта (причины которой никто уже не помнил), по слухам, длилась не первую сотню лет, войдя в традицию и перерастая порой в настоящую войну. Побоища случались по ночам прямо на городских улицах. Число учеников академии даже в самые лучшие времена едва превышало полусотню, но на их стороне была магическая сила и боевая выучка. Школяры брали количеством – их-то насчитывалось раз в десять больше. В воздухе летали огненные шары, булыжники из развороченной мостовой, звенел металл, звенели выбитые окна, и кровь лилась из ран, обещавших превратиться со временем в эффектные шрамы, свидетельствующие о доблести их обладателей. В общем, молодежь развлекалась, а бедные реоннцы страдали.

Так было в прошлом. Тьма заставила утихнуть даже самых отчаянных забияк, и ночные уличные баталии были забыты на десятилетие. Обе стороны уже поговаривали о возрождении старой доброй традиции, но до дела пока не доходило, хотя отношения стараниями задиристых и острых на слово школяров накалялись с каждым годом. Вот почему общение с ними однокашники тоже ставили Йоргену в вину. Но он, как всегда, «плевал с высокой башни».

Хотя упреки Легивара ланцтрегера огорчали. Заметим, что тот осуждал друга вовсе не с позиций академического патриота, он считал себя выше «этих детских забав». Но дурная компания способна повредить даже самому зрелому и морально устойчивому человеку, а Йоргена он к таковым почему-то не причислял.

– Да не переживай ты за меня, я сам кому хочешь наврежу, – убеждал мага ланцтрегер.

– Уж в этом я не сомневаюсь, – ядовито ухмылялся Легивар. – Беда в том, что вред может быть взаимным.

Вот почему о цели своей вечерней прогулки Йорген Легивару сообщать не стал: зачем лишний раз огорчать того, кто по одному ему ведомой причине вообразил себя ответственным за благополучие твоей персоны? Лизхен он тоже ничего не сказал – она не догадается промолчать. Если честно, его и самого не очень-то влекло в шумную компанию – настроение с самого утра оставалось скверным. Беда в том, что выпивка предполагалась за счет эренмаркской казны, и Йорген не желал, чтобы его обвинили в скупости: обещал, дескать, угостить друзей-приятелей, а сам не явился. Пришлось идти.

Реонна была городом большим, богатым и довольно типичным для западных земель. Старинный замок с островерхими башнями, неприступными стенами и обезглавленными гайстами, громыхающими цепями по гулким каменным коридорам. Современные общественные здания в немного помпезном силонийском стиле, силонийскими же зодчими возведенные – а что, пусть все видят: можем себе позволить! Двух– и трехэтажные фахверковые особняки местной знати и богатых торговцев. Ремесленные кварталы с душными узкими улочками и рядами одинаковых домов: тут все должны быть равны, тут выделяться не положено по строгим цеховым правилам. Бедные, но на редкость опрятные городские окраины – кое-где даже мостовая уложена за счет казны, крошечные домишки выкрашены в приятный для глаз цвет, сточные канавы прорыты, и помои из окон никто не выливает – уже три года как запрещено особым указом. Ну и конечно же храмы, чтобы добрые люди молились своим богам.

Храмов в Реонне насчитывалось целых пять – не каждая столица может похвастаться такой богатой духовной жизнью! Правда, два из них были, строго говоря, не храмы, а капища старым, заслуженным богам: северному Одину, зачем-то именуемому здесь Воданом (Йорген бы, к примеру, обиделся, если бы его имя каждый стал перевирать на свой лад), и сугубо местному Нахтхирту, которому поклонялись только в Эдельмарке и нигде больше – может быть, его и не существовало вовсе. Йорген это очень подозревал с того самого дня, как принес ему в жертву целый говяжий окорок и бочонок темного пива, но коллоквиум все равно провалил. Потом он очень ругал себя: зачем было связываться с каким-то сомнительным типом, вместо того чтобы обратиться за помощью к Девам Небесным, как подобает любому праведному человеку? Его смутило то, что владычицы дивного Регендала, по слухам, не слишком-то жаловали колдовство, пусть даже красиво нареченное «магией». Нахтхирт вроде бы, наоборот, колдунам покровительствовал, это и решило вопрос в его пользу. Увы, решение оказалось ошибочным, и Йорген Ночного Пастуха уважать перестал. Но и к Девам Небесным так ни разу и не заглянул, хотя каждый день по пути в академию проходил мимо самого большого из их храмов. Просто привычки такой – молиться – не имел. Издержки северного воспитания, что поделаешь.

По рассказам местных жителей, храм упомянутый был не только велик, но и необыкновенно красив: стены его изнутри и снаружи покрывала искусная роспись, по карнизам шла затейливая лепнина, и сусального золота тоже было много – не поскупилась на пожертвования торговая гильдия. Однако Йоргену все это великолепие увидеть не пришлось: уже второй год здание стояло в густой паутине лесов, отнюдь его не красивших. Какую-то реконструкцию затеял новый хейлиг, присланный взамен прежнего, служившего здесь не один десяток лет, но выжившего из ума от старости. В здравии ума его преемнику злые языки тоже отказали, уж больно много пожертвований тот стал требовать с прихожан и порядки какие-то странные завел… Так было поначалу, однако со временем к нему привыкли, прониклись уважением и вроде бы даже полюбили. Во всяком случае, ехидный шепот за спиной прекратился совершенно. Все это Йорген постепенно узнавал от набожной Лизхен, хотя вопрос отнюдь не занимал ни его, ни Легивара Черного. Просто молодая вдова очень любила поболтать, но говорить умела лишь о самых простых вещах, составлявших ее скромную и незатейливую жизнь.

…Питейное заведение, в которое направлялся Йорген в тот вечерний час, располагалось на полпути к академии, как раз недалеко от храма, за поворотом. Оно носило чудно́е название «У старого гуся», так было написано над дверями. Для тех же горожан, что не владели грамотой, а также для заезжих иноземцев с красивого кованого крюка свисала плоская черная фигурка гуся, держащего в одном крыле пивную кружку. А чтобы ни у кого не возникло сомнений, что гусь именно старый, другим крылом он опирался на клюку.

На сильном ветру вывеска раскачивалась, цепи истошно скрипели, и казалось, будто сам гусь противно орет дребезжащим старческим голосом.

Но в тот вечер ветра не было совершенно, и назавтра штиль обещал сохраниться: скучным и блеклым был закат, разлившийся по небу, не было в нем тех зловещих, но притягательно-красивых багровых тонов, что предвещают бурную погоду.

…И вот, изучая состояние небес (потому что маршрут был знаком до мелочей, и больше изучать было решительно нечего), Йорген случайно опустил взгляд ниже – и то, что он увидел, заставило его резко остановиться, замереть как вкопанный прямо посреди улицы. Какой-то прохожий налетел на него со спины, пробурчал что-то нелицеприятное об ослах, но Йорген даже не подумал огрызнуться, ему было совсем не до того.

На храме Дев Небесных, возвышавшемся над городом на фоне тускло-рыжего неба, больше не было лесов! Обновленный и преображенный, он предстал наконец миру во всей красе… Хотя нет, о красе теперь речи не шло. Наружной росписи стен Йорген так и не увидел. Возможно, и была она когда-то искусной, но теперь ее скрывал толстый, уже местами потрескавшийся слой белил. Лепнина тоже была старательно сбита, и позолота исчезла, а вместо покатой шатровой крыши появился высоченный шпиль. Но это было не главное.

Кованая винтовая лестница шириной элля в полтора-два серпантином вилась по стенам храма и забиралась на самый шпиль.

Человеку в двадцать лет несвойственно задумываться о том, где именно расположены у него сердце, душа и прочие полезные органы. Но в тот миг Йорген очень ясно почувствовал, как все его нутро сорвалось со своих мест и ухнуло в пятки. В памяти живо всплыли воспоминания недавнего прошлого: гадкий и грязный фрисский городок, на площади – огромный храм, обвитый точно такой же лестницей, устремленной в небо, к священным высям Регендала… И темное подземелье, и голос, тихий и печальный, бесконечно сожалеющий о судьбе пленников. «Мы не можем поступить иначе. Зло многолико и коварно. Рубить его надо под корень, без колебаний и сомнений. По первому подозрению – истреблять! И мы, верные рабы Дев Небесных, взяли на себя сию нелегкую задачу. Все, что идет в мир из Хольгарда, должно уничтожаться безжалостно, таков путь спасения, и другого не дано! Огонь, огонь! Наше спасение – в огне!» Тогда им троим удалось вырваться из плена, они избежали участи десятков колдунов, знахарок и повитух, сожженных на кострах в базарный день во имя Дев Небесных… Неужели эта лупцская зараза успела за какой-то год преодолеть границы Фриссы и расползтись по миру?!

Стало тревожно до жути. Захотелось куда-то бежать, что-то предпринять.

Но приятели в «Старом гусе» ждали дармового пива, пришлось тащиться туда и целый час изображать веселье. А потом он все-таки улизнул под шумок, уплатив вперед за вторую бочку самого крепкого пойла. К этому моменту школяры уже упились и дурными голосами горланили разудалые вагантские песни, ничего не видя вокруг себя, так что побег его остался незамеченным.

Оставив беспокойную компанию резвиться дальше, ланцтрегер направился прямиком в академию. Несмотря на поздний час, Легивара Черного он рассчитывал застать именно там, и не ошибся. Колдовство… ах, простите, магия любит темноту, поэтому двери их альма-матер не запирались ни днем ни ночью, и после полуночи в гулких академических коридорах порой бывало не менее людно, чем в утренние часы.

Друга он нашел в библиотеке, тот сидел за преподавательским столом и клевал носом над закрытой черной книгой.

– Не открывается, зараза! – посетовал маг, подняв на Йоргена сонные глаза. – Похоже, полуночи ждать придется… – Тут он окончательно пробудился и встревожился. – А ты-то зачем здесь?! Случилось что?!

– Вот именно! Случилось! – трагически подтвердил ланцтрегер и поведал, как обстоят нынче дела с праведной верой в славной Реонне.

– Похоже, это какая-то зловредная ересь, – помрачнел бакалавр. – Надо немедленно поставить в известность ректорат, не хватало, чтобы в Эдельмарке вошло в моду аутодафе!.. Кстати, а что за причина привела тебя к храму в этот час? Опять ходил в кабак, к своим университетским недоумкам? Воля твоя, конечно, но я, как старый боевой товарищ, такого поведения одобрить не могу, так и знай…

– Да знаю, знаю, – отмахнулся ланцтрегер, досадуя, что попался. – Идем уже к начальству. А то пока мы тут будем рассуждать о морали, нас начнут палить на площадях!

Господин ректор по вечернему времени встретил визитеров на пороге своих жилых апартаментов, как был в шлафроке лилового бархата, искусно расшитом драконами, и странных остроносых пантофлях, привезенных из дальних восточных земель. На его не по возрасту густых и черных, с благородной проседью волосах красовалась плетеная сеточка с мелкими жемчужинами в местах перекрещивания нитей, и Йорген чуть не фыркнул бестактно. Он привык считать, что подобные штуки носят только дамы, а оказалось, и ректоры тоже. Право, как чудно́ устроен этот мир!

Ректор был не один, в гостях у него в богато обставленной, полной забавных безделушек комнате, вокруг неудобно низкого восточного столика, накрытого на пять персон и увенчанного пузатой бутылью, сидели три профессора с темными бокалами в руках; одеты они были тоже по-домашнему. «Вечеринка в узком кругу. Почти весь ученый совет в сборе, – отметил про себя Легивар. – Удачно зашли».

– Итак, чем обязан вашему визиту, молодые… гм… – Ректор окинул Йоргена скептическим взглядом, но все-таки не отказал ему в праве считаться человеком, несмотря на явные признаки чужой крови, – …молодые люди?

Говорил Легивар на правах младшего коллеги. Студиозус фон Раух скромно помалкивал, только кивал головой в соответствующих местах. Собственно, его вмешательства и не требовалось: бакалавр изложил все очень толково, будто сам был свидетелям тех событий. Поведал и про то, как в прошлом году во фрисском городишке Лупц были вероломно захвачены в плен двое мирных путников, обратившихся в необычный, обвитый наружной лестницей храм за помощью, и про то, как тамошние хейлиги обманом заманили в город юную гизельгерскую ведьму Гедвиг Нахтигаль, посулив ей место повитухи, но вместо обещанной работы обрекли на публичное сожжение за колдовство. Рассказал о странной ереси, предписывающей искоренять всяческую магию именем Дев Небесных, и о том, что ересь эта пошла гулять по миру, неся угрозу всем мастерам тайных дел. И вывод сделал: надо все силы устремить на то, чтобы положить конец этому вредному явлению, пока оно не принесло больших бед…

Ему внимали очень сосредоточенно, с интересом и вроде бы даже благосклонно. Однако лица у профессоров оставались безмятежны, ни тени тревоги или хотя бы озабоченности не было на них.

– Что ж, – выслушав молодого коллегу, снисходительно молвил господин ректор, – история, поведанная тобой, весьма занятна и действительно заслуживает нашего внимания. Я доволен, что вы пришли к нам с ней, люди нашего круга должны знать обо всем, что творится в этом мире. Однако лично я склонен полагать и уверен, что коллеги меня поддержат… – (Коллеги дружно закивали, еще не зная, что именно они должны «поддержать»). – Да, я считаю, что ваше волнение неоправданно. У хейлигов есть молитва, но настоящей Силы нет. Они способны лишь взывать к тем, кого никто никогда не видел и чье реальное бытие отнюдь не доказано. Что они могут противопоставить нам, постигшим природу вещей, проникшим в сокровенные тайны мироздания и овладевшим теми знаниями, что недоступны простому смертному, даже если таковой облачен в рясу и мнит себя важной персоной?

– В Лупце они истребили всех ко… магов поголовно, – тихо напомнил Йорген.

Ректор с досадой отмахнулся:

– Ах, боже мой, ну какие маги могут быть в Лупце? В этом жалком городишке на краю просвещенного мира? Ярмарочные колдуны, лекари-коновалы да ведьмы-недоучки… Из них половина наверняка обыкновенные фокусники да шарлатаны! Вольно же еретикам воевать со всяким сбродом, компрометирующим гордое звание истинного мага! Пожалуй, нам даже на руку придется их деятельность. Контроль с нашей стороны, разумеется, должен быть, на днях я сделаю соответствующие распоряжения, но повторяю: поводов для беспокойства нет. Можете быть свободны, юноши. Я доволен вами.

«Юноши» задом, задом покинули помещение. Они-то довольны не были! Уж на что Легивар Черный благоговел перед академическим начальством, даже он чувствовал раздражение. Йорген – тот и вовсе кипел от ярости, зрачки его желтых глаз сделались большими, а кончики ушей стали вздрагивать нервно; в нем было очень мало от человека в тот момент, темная нифлунгская природа проявилась во всей красе. А все потому, что никто не смеет, вольно или невольно, включать в число недоучек и шарлатанов ведьму Гедвиг Нахтигаль!

– Зачем ты меня остановил?! – шипел он на спутника. – Зачем не дал сказать, что я о них думаю?!

Да, остановил… болезненным тычком в спину, в тот самый миг, когда понял, что ланцтрегер сейчас не сдержится и наговорит лишнего. А что было делать? Йоргену его магическая карьера недорога, он рискнет ею не задумываясь. А про Черного Легивара потом скажут, что они были вместе, на его будущем конфликт с господином ректором вряд ли отразится благотворно.

– Успокойся, не бесись, – увещевал он примиряюще. – Положа руку на сердце, возможно, они даже в чем-то и правы, возможно, мы поторопились поднимать тревогу…

– Они правы?! – вскричал ланцтрегер запальчиво. – Это в чем же?! В том, что надо позволить свихнувшимся хейлигам истреблять огнем несчастных людей, виноватых только в том, что их колдовское мастерство не достигло тех вершин, каковые заслужили бы уважение у этого лилового индюка в бабьей сеточке?!

Легивар Черный поморщился. Все-таки не стоило Йоргену отзываться о господине ректоре в выражениях столь резких, это признак дурного тона.

– Нет, я совсем не это имел в виду и негодование твое полностью разделяю. Но не исключено, что мы в самом деле переоценили опасность этой ереси для магического общества. Все-таки Сила на нашей стороне…

– Ха! – сказал на это Йорген фон Раух, не студиозус-первогодок, а ланцтрегер Эрцхольм, начальник Ночной стражи Эренмаркского королевства, у него даже голос стал другим, все юношеское волнение пропало, остался холодный лязг металла. – Где была эта ваша Сила, когда на мир перла Тьма?! Что же не остановили ее твои ученые коллеги, постигшие природу вещей и проникшие куда-то там? Молчишь? А я тебе скажу! Всей вашей премудрости хватало лишь на то, чтобы защиту навести, обезопасить собственную персону от порождений мрака, не попасться на зуб голодной твари – и только. Зато хейлигам, у которых есть только молитва и ничего больше, защита была не нужна. За все годы Тьмы не было случая, чтобы хоть какая-то из тварей посмела переступить порог храма или черту капища! Так что богов и служителей их не стоит списывать со счетов, и лично я склонен полагать, что опасность осталась недооцененной.

Бакалавр невольно попятился. Таким милого юношу Йоргена он видел, пожалуй, впервые. Хорошо, что преображение это приключилось уже на улице, а не в покоях ректора, а то мало ли…

– Ну что тебе на это сказать… – неуверенно пробормотал он. – Мы с тобой сделали все, что могли, руководство оповестили. Если оно не пожелало нас понять – это уже не наша беда. В случае чего пусть пеняют на себя.

– Не все, – возразил Йорген, возвращаясь к своему нормальному облику. – Если эти идиоты-колдуны действовать не желают, надо поставить в известность городские власти, пусть знают, какая дрянь завелась на их земле. Завтра утром схожу в ратушу.

Сходил. И что же? Да было то же самое! Выслушали благосклонно, поблагодарили. «Не извольте беспокоиться, благородный господин, публичные сожжения в нашем королевстве запрещены уж тому двести лет как эдиктом его величества Ульриха Пятого, и отменять его ради удовольствия приезжего хейлига никто не станет. Я лично такого разрешения ни за что не выдам».

– А если не станут они разрешения спрашивать? – усмехнулся Йорген устало.

Бургомистр, сытенький, кругленький дядечка средних лет, округлил глаза:

– Но это же совершенно невозможно! Мы очень строго следим, чтобы в городе не было пожаров! Даже для того, чтобы простой костерок во дворе развести, мусор пожечь – и то требуется дозволение цехового либо квартального старшины. А целого человека спалить – это какой же надо кострище раздуть! Нет, никак невозможно без разрешения, письменного и с печатью!

– Тьфу! – сказал Йорген на это и ушел домой писать письмо.

«Приветствую тебя, любезный мой брат Дитмар фон Раух, лагенар Нидерталь, – гласило оно. – Во первых строках сего письма спешу сообщить, что, несмотря на тяготы тайного учения, остаюсь в здравии телесном и душевном, чего желаю и тебе. Сообщаю также, что всех денег, полученных от нашего почтенного отца, издержать пока не успел, а потому передай ему при случае, чтобы новых не посылал, а лучше пусть закажет на них у ювелира эмалевый медальон в виде овцы, величиной с пол-ладони, с инкрустированными сапфиром глазками и золотыми копытцами. Я видел такой у нашего ректора и заказал бы сам, да ювелиры в Реонне, говорят, недостаточно искусны. Хотя нет, лучше поступить иначе. Возьми у отца причитающуюся мне сумму, якобы для передачи с оказией, а заказ сделай сам, ибо отец, как тебе известно, увлечения моего не одобряет и будет сердит. Рисунок для ювелира прилагаю.

Теперь о главном. Не подумай, брат мой, что чужбина и тайная наука сделали меня нечестивцем, позабывшим законы божеские и возжаждавшим крови, но поступи так, как я прошу, от этого зависит жизнь многих людей. Ежели доведется тебе увидеть в наших землях храм Дев Небесных, но не простой, а обвитый снизу доверху наружной лестницей – вели сжечь его или разметать до основания, буде он выстроен из камня. Всех хейлигов и динстов его пусть гонят палками до самых границ королевства, а еще лучше – в темницу их, на хлеб и воду, чтобы неповадно было учить народ вредной ереси. Прихожане же его пусть отработают по месяцу на постройке дорог или очистке сточных канав, чтобы повыветрилась дурь из их несчастных голов. И отцу нашему передай, пусть поступает так же.

На том прощаюсь и посылаю привет старшему разводящему Картену Кнуту, а также дорогим нашим родителям, ландлагенару Норвальду и леди Айлели, и брату Фруте фон Рауху, богентрегеру Райтвису на чердаке, если вдруг случится тебе их в скором времени увидеть.

Любящий и преданный брат твой,

Й. фон Р., ланцтрегер Эрцхольм

Р.S. Да, чуть не забыл! Уточни, пожалуйста, есть ли в Эренмарке закон или указ, запрещающий аутодафе. Если вдруг нет – повлияй как-нибудь на его величество молодого короля Видара, пусть подпишет немедленно».

Письмо ушло с гонцом в тот же день, и Йорген почувствовал душевное облегчение: его долг перед обществом выполнен, можно жить спокойно.

Глава 3,

в которой в Реонну прибывает Кальпурций Тиилл, очень обеспокоенный предстоящей войной с облачными зверьками и коровами, а белошвейка Лизхен предстает перед нами закоренелой грешницей

Приятный сюрприз ждал Йоргена сразу после заключительного экзамена, сданного, к слову, самым наилучшим образом. Еще бы он его не сдал! Экзамен был ночным, по боевой магии. Практику боевого искусства первогодкам еще не преподавали, ограничивались теорией. А тут вдруг решили выявить, на что они годны в ситуации критической и неожиданной. Так сказать, испытание первым боем.

Испытали, смешно сказать! Одного-единственного плотоядного гайста натравили на самого начальника Королевской Ночной стражи, северянина, выросшего в боях с порождениями Тьмы! Велели явиться в академию к двум часам пополуночи, а сами по дороге выпустили на него тварь, вселившуюся в крупного угольно-черного барана. Зверь хищно рычал, рыл копытом мостовую, сверкал огненными глазами и делал выпады в сторону своей «добычи», клацая желтыми зубами. Ну Йорген его и угробил походя, машинально. Удивился еще, почему такой вялой и нерасторопной оказалась тварь. Обычно на полное истребление хорошего голодного духа приходится затрачивать немало усилий, это работа не для новичка. Сначала нужно гайста распознать (что тоже не всегда просто, поди-ка угадай без специальной подготовки, злой дух тебя атакует или просто взбесившееся животное), убить вмещающее тело (экзорцизмом в уличном бою заниматься некогда), потом нематериальную субстанцию обездвижить и локализовать в пространстве заклинанием Трех Ветвей и, наконец, добить окончательно путем иссечения серебряным клинком.

На этот раз все было проще. Тварь позволила обездвижить себя прямо в теле хозяина – мечта экзорциста (просто не хотелось убивать чужую собственность – доказывай потом хозяевам, что злой дух был, а не воровство). Ланцтрегер ее спокойненько изгнал и иссек. Свободный от одержимости баран тут же утратил весь свой зловещий колорит и превратился в обычную неухоженную скотину с прошлогодними колючками в заду. Сказал «бе-э-э!», тряхнул башкой и лениво убрел в подворотню. «Ну вот, ушла Тьма, и гайсты измельчали», – едва ли не с сожалением подумал Йорген в тот момент. Ему и в голову не пришло, что гайст этот был подставной, специально ослабленный, чтобы не покалечил до смерти будущих героических ведьмаков и гарнизонных магов.

Между прочим, все остальные экзаменующиеся сразу догадались, что к чему, и, одержав нелегкую победу в первом своем бою, оставались у тел поверженных врагов до тех пор, пока из своего тайного укрытия не объявлялся один из экзаменаторов. Один только Йорген явился, куда велено было, и долго гадал, куда все подевались, когда наконец начнется экзамен, и переживал, уж не перепутал ли он чего.

Домой вернулся ближе к утру, раздосадованный и сонный, и вдруг обнаружил, что на постели его, неизвестно откуда объявившись, растянулся дорогой друг и венный боевой товарищ Кальпурций, сын аквинарского судии!

– Тиилл?! Ты ли это?! – Ланцтрегер тряхнул головой, отгоняя наваждение. На мгновение мелькнула мысль: неужели это продолжение экзамена и на него наслали морок?

Но силониец вскочил и заключил его в мощные объятия, не оставляющие ни малейшего сомнения в телесной природе гостя.

– Йорген! Друг мой! Как я рад тебя видеть!

– Ага! – счастливо выдохнул тот, потому что чувства переполняли душу, а выражать их словесно он не очень умел.

Расспросы пришлось отложить до утра, гость отчаянно устал с дальней дороги, да и Йорген не чувствовал себя бодрым после ночных волнений. Силониец остался на кровати, для себя же ланцтрегер раскатал на полу кошму.

– А то давай наоборот, как в старые добрые времена, – предложил Кальпурций. – Ведь в твоем доме лучшее место для гостя – это подстилка на полу!

Оба рассмеялись, вспомнив старую историю. Это было в те дни, когда Кальпурций Тиилл был рабом Йоргена фон Рауха, купленным случайно за двадцать крон серебром. В столицу неожиданно явился отец Йоргена, ландлагенар Норвальд, и, застав в комнате незнакомого парня, растянувшегося с книгой на полу, принялся бранить сына, почему его слуги бездельничают среди бела дня. Но, к большому удивлению новоприобретенного раба, хозяин вдруг объявил его своим старым другом, вызвав тем самым у родителя новый взрыв недовольства: почему невежда-сын позволяет себе держать дорогих гостей не на самом лучшем месте в доме, а на собачьей подстилке? Разве такому его учили в детстве? «Это и есть самое лучшее место, у печи», – заявил в ответ Йорген и сослался на особую любовь уроженцев благодатной Силонии к теплу. – Вы, папаша, ничего не смыслите в обычаях и нравах южных народов, только гостей моих смущаете зря!» Сложные отношения между отцом и сыном произвели тогда большое впечатление на Кальпурция, привыкшего почитать собственного родителя как бога, но по прошествии времени эпизод стал казаться забавным.

К слову, на «лучшем месте в доме» Йорген тоже не задержался. Скоро ему показалось жестко – вот оно, разлагающее влияние мирной жизни! – и он перебрался в комнату соседа, продолжавшего свои ночные бдения над черной книгой. «Чего зря месту пустовать? Придет – сгонит». Но вернувшийся на рассвете маг Легивар спящего Йоргена сгонять не стал, наоборот, прикрыл одеялом, а сам отправился под крыло к веселой вдовушке Лизхен. Так они и проспали до полудня.

– Что же привело тебя в наши края, друг мой? – принялся расспрашивать Йорген, не дождавшись, пока Кальпурций управится с завтраком. Любопытство одолевало его, и он не мог больше терпеть.

– Сейчас покажу, – обещал силониец, отправляя в рот последний кусок горячего, только из печи, сырного пирога с луком, проворно приготовленного Лизхен. Пирог был бесподобным, и куски его исчезали с блюда с быстротой, способной порадовать сердце всякой хозяйки. – Вот смотрите! – Он извлек из дорожного мешка изящный кожаный, с тиснением тубус. Открыл, вытряхнул некий свиток, развернул… – Узнаете?!

Йорген фон Раух и Легивар Черный переглянулись, и на лицах их отразилось смятение. Эту вещь они узнали бы из тысячи! Это была карта. ТА САМАЯ!

Старинная, точнее, очень хорошая копия со старинной – без розы ветров, грифонов и прочих подобающих украшений, без специальных символов, подписей и условных линий. Панорама, изображающая весь Континент – от диких скал на западе до неизведанных земель на востоке… Они уже имели с ней дело. Именно такая карта в прошлом году вела их во Тьму.

Такая, да не точно. На той, прежней, правая половина, изображавшая вольтурнейскую часть материка, была затонирована раза в два интенсивнее левой, фавонийской, – казалось, что на ней постоянно лежит тень. Так была обозначена Тьма.

Здесь же все было немного иначе. Восточная часть по-прежнему оставалась более темной. Но на этот раз именно она была выполнена обычным тоном. Краски западной половины были заметно светлее, но выглядели они не выцветшими, а… как бы точнее определить? Сияющими, будто освещенными прямым лучом солнца.

– Гедвиг попросила показать ту книгу, – с волнением рассказывал Кальпурций. – Профессиональный интерес пробудился, все-таки ведьма она, хоть и повитуха… Я не стал в руки давать, побоялся, памятуя, как бедного Йоргена в тот раз шарахнуло. Листал сам, она смотрела. Почти до самого конца дошли – и вдруг увидели новую страницу! Вот эту! Жизнью и честью готов клясться – ее тут раньше не было!

– Силонийская клятва жизнью и честью, первая формула Люцилла, модификация Аквануса, – нервно пробормотал Йорген.

– Ты о чем?! – Кальпурций взглянул на друга удивленно.

– А, это я так, не обращай внимания, – смутился тот.

– Заучился он у нас совсем, – пояснил маг и потер переносицу, этот жест означал у него крайнюю степень озадаченности. – Что-то я не совсем понимаю. На прошлой карте, той, что мы руководствовались в пути, была обозначена Тьма, так?

– Именно, – подтвердил Кальпурций со значением.

– А на этой тогда что?

– Свет? – неуверенно предположил Йорген, ему показалось, что он сказал глупость.

– Свет! – энергично кивнул Кальпурций.

– Свет, – согласился Легивар. – Пожалуй. А зачем? Что это может значить?.. Вы думаете… Думаете, это не к добру?

– Вроде бы свет всегда ассоциировался с добрым началом… – В голосе ланцтрегера звучало сомнение, его собственные нечеловеческие глаза плоховато переносили яркое солнце, поэтому он всеобщей любви к ясной погоде не разделял, предпочитая сумерки и тень.

– Мы думали об этом с Гедвиг, – кивнул Кальпурций. – И смотрите, что получается. Тьма, которую мы с вами изгнали в прошлом году, грозила превратить наш мир в загробный, сделать из него вместилище для нечестивых душ, некое продолжение мрачного Хольгарда, в котором, судя по всему, оставалось недостаточно места, чтобы принимать новых грешников. Так?

– Примерно так, – кивнул Легивар Черный, – хотя кое с чем можно поспорить, ты судишь слишком материальными категориями… Ну ладно, примем как модель. Что дальше?

– А дальше нам с Гедвиг подумалось вдруг… Ведь, кроме грешников, есть еще и праведники. Их тоже надо где-то размещать, дивный Регендал – он тоже не из сцийского каучука сделан…

– О! Я все понял! – обрадовался скорый на выводы Йорген. – Тьма была испытанием, в ходе которого мы должны были доказать, что наш мир достоин принадлежать живым, что он для грешников недостаточно плох. Некие тайные силы поставили перед нами… как там альв говорил? Морально-этическую проблему они поставили, мы ее решили…

– Ты ее решил, – поправил справедливый силониец. – Мы-то как раз неправильно себя вели, только мешали тебе.

– Ах, да какая разница? – отмахнулся Йорген. – Один бы я вообще не пошел ее решать. Вот ты меня с мысли сбил!

– Доказали мы, что мир наш не совсем плох, – подсказал Легивар нетерпеливо, уж он-то свою роль в деле избавления от Тьмы был вовсе не склонен преуменьшать.

– Верно! Значит, теперь надо доказать обратное. Что мир наш недостаточно хорош для праведников, и в дивный Регендал его превращать рановато.

– И каким образом ты это будешь делать? – хмыкнул маг.

Йорген смутился.

– Ну я пока не знаю… Может быть, надо заняться разбоем и грабежом… Или пойти добить Фруте, типа брат все-таки поднял руку на брата… Только на это не рассчитывайте! Этого я делать не стану…

– Никто тебя и не заставляет, уймись, – велел Легивар строго, и Йорген, к удивлению гостя, не огрызнулся ехидно, как в былые времена, а послушался и умолк.

«Ах да, они же теперь ученик и учитель! – сказал себе Кальпурций. – Забавно!»

И тут вдруг подала голос белошвейка Лизхен, о присутствии которой все как-то позабыли, а она так и сидела в своем уголке, слушала их разговор и даже понимала кое-что.

– Но почему вы не хотите, чтобы наш мир стал дивным Регендалом? – с детской обидой спросила она. – Наш хейлиг на проповеди учил: там лето круглый год, цветы цветут, облачка пасутся на голубой траве, нет ни болезней, ни горя, ни бедных, ни богатых – всем хорошо, кто туда попал… Пусть и у нас здесь так будет!

– Ах, милая, – снисходительно вздохнул Легивар. – Не стану спорить, наверняка Регендал – это чудесное место, и душа каждого стремится туда. Беда в том, что этот мир населен отнюдь не душами, он пока принадлежит живым. И этим живым, то есть всем нам, придется куда-то деваться, чтобы освободить место для чужих праведников. Тьма поступала просто: посылала тварей своих истреблять смертных. Возможно, Свет будет менее жесток, но проверять на себе как-то не хочется. Не знаю, как ты, моя милая, а лично я пока еще не готов помереть. Да и в праведности своей, кстати, не уверен, а в мрачный Хольгард прежде времени не стремлюсь. Пусть уж лучше все останется как есть.

– Пусть останется! – испуганно прошелестела белошвейка.

Она вдруг поняла, что незаконная связь с колдуном никому не прибавляет праведности, и для нее самой места в новом Регендале может не найтись… Пожалуй, дело можно было бы поправить, если бы он взял ее замуж. Но как раз замуж-то веселой вдовушке пока и не хотелось. Спору нет, Черный Легивар – мужчина видный и с ней всегда ласков. Но ведь прежний ее супруг, цирюльник Кнолль, до свадьбы тоже никогда не дрался. А потом как начал колотить, как начал… Так и пришлось бедняжке идти к заезжей ведьме из породы кочевых зегойнов (они в ту пору как раз стояли табором под городской стеной), кланяться золотой кроной, чтобы отучила мужа распускать руки. Зегойна согласилась помочь: велела прийти на другой день и ношеную исподнюю рубашку супруга принести с собой. Что-то она над этой рубашкой ворожила, бормотала-нашептывала по-ненашенски, и свечой над ней водила, и зельем вонючим брызгала, и топтала босой ногой.

И что же вы думаете? Удалось колдовство, перестал цирюльник и драться, и напиваться вином! И то сказать, не до драк ему стало, сердешному, – помер в три дня от кровавой горячки, порезавшись опасной бритвой. Лизхен горевала долго, до самого вечера. И траур носила, сколько положено, и поминальную службу заказала в храме Дев Небесных, и еще для бога Нахтхирта целый котелок свинины натушила, снесла на капище, чтобы веселей покойнику на том свете пришлось. Но никакой вины в его безвременной кончине она за собой не чувствовала. Ведь она ни о чем дурном зегойну не просила, только чтоб не бил… А теперь подумалось: мало ли, вдруг это был и ее грех? Ведь не ее одну колотили, других женщин мужья тоже колотят. И они терпят, по ведьмам не бегают, ведь на то он и муж, чтоб учил… Верно, грех! Да еще скатерка та, с вышивкой хаальским крестом… Соседка вывесила сушить, а она мимо шла и, попутал гайст, позарилась на чужую красоту, по сей день в дальнем углу комода лежит… Ах, сколько же нагрешила она за свои двадцать с небольшим! Нет, Легивар умен, он прав: пусть уж все остается как есть.

Больше она не спорила, пошла во двор коптить окорок: вон сколько в доме мужчин, надо кормить. А о важных делах думать их ученым головам…

И они думали, думали, но вопросов было больше, чем ответов.

Правы ли они в своих выводах?

Когда шла Тьма – ее было видно. Грязная дымка в небе, жара и сушь, полчища чудовищ, своих и пришлых… А Свет? Каким окажется он? Пока в небе над миром ничего особенного не наблюдается: день сменяется ночью, освещение обычное, погода в меру дождливая, в меру ясная. И никаких порождений дивного Регендала в землях Фавонии до сих пор не замечено: не порхают на прозрачных стрекозьих крылышках сильфиды, не снуют белые и пушистые волки[6], девственницы не водят по улицам винторогих айнхорнов[7] на розовых лентах, и божественной коровы с выменем, полным сладкого нектара, тоже пока никто не встречал… Или все еще впереди?

Еще вопрос. У Тьмы было логово: нора в далеких скалах Хагашшая, откуда светлые альвы, вообразившие себя вершителями судеб, движимые побуждениями самыми благими, десять лет назад выпустили ее в мир. И на второй карте из таинственной книги было особо обозначено это место. А откуда снизойдет на мир Свет? Кто призовет или уже призвал его? И на какой срок? Десять лет длилась битва с порождениями мрака… Неужели грядет новая долгая война – с крошками-сильфидами, облачными зверьками, единорогами и коровами? Или ее можно предотвратить? Не за этим ли появилась в книге новая карта?

– У меня уже голова кругом идет, – пожаловался Йорген сердито. – Только-только успел разделаться с экзаменами – сразу куча новых забот! Гадаем, теоретизируем на пустом месте, будто философы древности… Давайте уже что-нибудь делать. Надо для начала пойти в академию. Там есть еще одна тайная книга, пока Кальпурций до нас добирался, в ней могла проступить вторая карта…

Тут Легивар Черный не удержался, громко крякнул от досады, будто простой кнехт, а не ученый маг. Он уже за то себя втайне угрызал, что сам не догадался проверить академический экземпляр книги, уступил первенство. Хоть и друзьям уступил, но все равно – обидно. И вот опять Йорген со второй картой его опередил! Что за день сегодня такой? Пора уже и ему наконец вставить свое веское слово.

– Я думаю так. Книгу проверить надо, в этом Йорген прав. Но книги недостаточно, ибо расшифровать ее письмена нам не дано. Во-первых, надо заново изучить древние летописи альвов и саги нифлунгов. В них есть описания той Тьмы, что приходила тысячу лет назад. А что было потом, сразу после того, когда она ушла? Наверняка там и про это сказано, просто внимания никто не обращал. И второе. Мы должны найти Семиаренса Элленгааля. Если ему было так много известно о Тьме, может, он и про Свет осведомлен лучше нас?

– Верно! – подскочил от радости Йорген. – Его непременно нужно найти, и как можно скорее! Светлые альвы – они всегда знают гораздо больше, чем нужно! Вперед, вперед, в дорогу! Ну, что же мы сидим?!

– Ой! – сказал маг, он не ожидал, что реакция на его предложение окажется столь бурной. – Чего ты так обрадовался, не пойму? Вроде бы ты Элленгааля всегда недолюбливал…

– Ах, при чем тут любовь! Где, по-твоему, гнездится подавляющее большинство светлых альвов Севера? В Нидертале! А где находится Нидерталь? В ландлаге моего отца и принадлежит брату моему Дитмару, это его ленные владения. Да и мой собственный Эрцхольм там неподалеку, – бодро отрапортовал Йорген и добавил тихо: – По дому я что-то соскучился, по родным местам. Хочется побывать…

Побываем, обещали ему. Но не сразу. Прежде надо заняться книгой и древними летописями. На это уйдет два-три дня, а там можно и в путь собираться. Ланцтрегер согласился, но со вздохом. Ему уже и часу-то не хотелось ждать, душа (или что там бывает вместо нее у нифлунгов-полукровок) стремилась на родину.

… – Видел это безобразие? – Проходя мимо, Йорген пренебрежительно кивнул головой в сторону храма. – Помнишь Лупц? Уже и к нам эта зараза просочилась!

– Видел, – невесело усмехнулся силониец в ответ. – Столько уже насмотрелся: по всему западному побережью, от Бруа до Хайделя и по Ягерду вверх… И что за поветрие такое пошло? Просто жуть берет!

– Морем до нас добирался? – догадался Легивар, и красивое лицо силонийца расплылось в счастливой улыбке.

– Морем! А потом вверх по реке на галере… Согласись, все-таки случаются на свете чудеса!

Всего лишь год тому назад молодой Кальпурций из славного рода Тииллов, давшего миру немало отважных мореходов, уроженец крупнейшей морской державы Юга, и помыслить не мог о путешествии водой. Несчастный был настолько подвержен морской болезни, что даже созерцание живописного полотна с видом бурного моря могло вызвать у него приступ дурноты. Чтобы избавить сына от недуга, считавшегося в силонийском обществе едва ли не постыдным (ведь племя их, по легенде, вышло из пены морской), судия Вертиций приглашал к нему лучших лекарей и магов империи, но те так и не смогли помочь. И жить бы Кальпурцию сухопутной черепахой (так его дразнили в детстве) до конца дней своих, если бы добрые боги не свели его с Гедвиг Нахтигаль…

Тьма уже покинула мир, и победители возвращались по домам. Остались позади и земли Со, и владения гномов. Смертельно опасные Дальние Степи лежали впереди, за ними – суровый Степной Гарт, погрязшая в смуте и беззаконии Хаалла, Фрисса, кишащий вервольфами Далигальский перевал… Еще много, много дней трудного пути… Но тут путникам улыбнулась редкостная удача! В придорожном трактире дядюшки Клюстера (том самом, где они впервые встретились с магом Легиваром) ланцтрегер вдруг увидел знакомое лицо. Это был Свен Хаппель, богатый торговец из Лонарии. Йорген знал его с раннего детства – прежде тот часто бывал в доме его отца. В мирное время он поставлял в Норвальд пряности, шелка и гартских скакунов, в тяжелые годы войны вез оружие и колдовское зелье.

Теперь его караван с товаром из Нижнего Вашаншара (граненые камни, металлы в слитках, ковка и литье) должен был спуститься к морю вдоль западного склона Альтгренца, погрузиться на собственные корабли в бухте Хаму, пересечь Апонийский залив, Озифским каналом выйти к Аквинаре и дальше вдоль западного побережья с остановкой в Хайделе до самой эренмаркской столицы дойти. Маршрут – удобнее не придумаешь, и уж конечно старина Хаппель был просто счастлив оказать услугу сыну своего лучшего клиента, развезти по домам всю его компанию. Если бы не одно «но». Догадываетесь – какое?

И тут на помощь пришла Гедвиг Нахтигаль. «Какие пустяки! Даже беспокоиться не о чем!» – сказала она. И то, что не удавалось силонийским мудрецам, легко удалось начинающей ведьме-повитухе из Хайделя. Каких-то травок нащипала в степи, что-то добавила из своих мешочков, пошептала, поплевала, из шевелюры силонийца больно выдернула пучок волос, сожгла, размешала, велела выпить горькое варево, отдающее полынью…

И уже на следующий день до слез счастливый Кальпурций Тиилл с неведомым прежде наслаждением подставлял лицо соленому морскому ветру и вглядывался в безбрежную морскую даль… На восьмой день плавания на подходе к порту Огер началась жестокая качка. Тошнило Черного Легивара, тошнило Семиаренса Элленгааля, всех до единого торговцев и полкоманды вместе с ними. Фруте фон Раух лежал пластом и всем своим видом давал понять, что с минуты на минуту помрет. Йорген фон Раух уверял, что с ним все в порядке, но ел плохо и выглядел скучным. Ведьма Нахтигаль страдала не меньше других и чуть не плакала от досады: «Ну как же я, дура, про запас не догадалась сварить?!» И только Кальпурцию Тииллу большая волна оказалась нипочем! Он ел за двоих, любовался морскими видами, стоя на вздымающейся на дыбы палубе, и помогал страждущим – следил, чтобы не вывалились за борт, перевесившись слишком низко. Бывалые моряки и те поглядывали на стойкого пассажира с уважением: сразу видно силонийца, рожденного из пены морской!

… – Да, – согласился Йорген. – Чудеса случаются, ты прав. Вот совсем недавно на экзамене по нумерологии я… – Тут он бросил опасливый взгляд на Легивара Черного и договаривать почему-то не стал. – Ладно, обо мне потом. Лучше расскажи нам о Гедвиг. Почему ты не взял ее с собой? Я по ней соскучился!

Улыбка Кальпурция вдруг стала смущенной, он потупился, отвел глаза.

– Да, она тоже скучает и очень хотела ехать. Но мне пришлось ее отговорить, да и фрау Нахтигаль, теща моя, сказала, что неразумно женщине в таком положении…

– Что?! – Легивар и Йорген вскричали не сговариваясь. – Ты хочешь сказать, что станешь отцом?!

– Очень на это рассчитываю! – признался южанин. И добавил скромно, минуту помолчав: – В конце осени ждем.

– С ума сойти! – восхитился Легивар. – Что же ты нам не отписал о такой радости?

– Не велели. Сказали, мало ли через чьи руки послание пойдет, вдруг какой недобрый глаз его увидит. Они же ведьмы, жена с тещей, разбираются в темных делах. И потом, я уже сам к вам собирался, так какой смысл…

– Подожди, – остановил друга маг. – Что-то я не пойму. Теща твоя – она разве не в Хайделе живет? Слишком часто ты ее поминаешь…

– А! Да разве я вам не писал? Они еще в марте всей семьей перебрались в Аквинару, – пояснил Кальпурций. – Теща, тесть, тетка Гедвиг с малолетней дочерью – уж не знаю, кем они мне доводятся, бабка ста тридцати лет от роду и три черных кота… или нет, кота два и одна кошка Элизабет. Дело в том, что Эмму – так тетку зовут, она тоже ведьма – замучили дурные предчувствия, какие – она не открыла, но настояла на немедленном переезде в Силонию, говорит, у нас безопаснее. Так что теперь мы собрались все вместе и живем поблизости. Очень удачно сложилось! – Видно, многосемейная жизнь пришлась силонийцу по душе, он прямо сиял весь, повествуя о новой родне. – А уж Гедвиг как довольна, она тосковала по матери…

Он еще много чего-то рассказывал, отвечая на расспросы Легивара, Йорген улыбался и кивал, но на самом деле их почти не слушал. Как-то смутно сделалось на сердце. Он искренне радовался счастью друга. И ведьму Гедвиг хоть и любил, но никогда не смотрел на нее иначе как на боевого товарища, близкого друга или, самое большее, сестру. И уж точно никогда не имел собственных планов на ее счет… Тогда откуда вдруг взялась в душе эта заноза, совсем тоненькая, но острая и колючая?

Может, суть в том, что в ту пору, когда он смотрел на Гедвиг как на товарища или сестру, у него самого была нареченная невеста? Та, которой теперь не стало?

Нет-нет, ничего трагического не произошло. Не загрыз ее ночной шторб, не унесло моровое поветрие либо иного рода несчастье. Все было по-житейски просто, такое случалось миллионы раз и еще миллионы раз случится…

Галера вошла в Озифский канал, тихо скользила меж его идиллически-зеленых берегов, и Йорген с Кальпурцием, устроившись в беседке на корме, оживленно обсуждали скорую свадьбу, одну на две пары… Тогда к ним подсела ведьма Гедвиг Нахтигаль, заговорила, и голос ее был чужим и хриплым.

– Ровно десять дней назад Илена Тиилл, дочь судии Вертиция Тиилла, стала законной женой Мирция Луулла, мага. Простите, я давно должна была вам сказать… – И расплакалась тихо, от сострадания, должно быть.

А Йоргену в тот миг показалось, что окружающий мир канул-таки во Тьму и жизнь утратила всякий смысл. Ведь как хорошо складывалось вначале! Он уже привык считать себя человеком солидным, семейным и о Кальпурции думал не иначе как «мой шурин Тиилл» (или как вариант «мой деверь Тиилл» – не разбирался в родстве, сомневался, как правильно). И отец, ландлагенар Норвальд, был бы рад этому браку, в кои-то веки не отругал бы сына, а похвалил. И сама дева Илена так нравилась ему, уж так нравилась, что наверняка это была самая настоящая любовь… Как вдруг рухнули в одночасье все чаяния и надежды!

Ланцтрегер страдал жестоко, целых пять дней. И в Аквинаре даже на берег не стал сходить, простился с Кальпурцием и его невестой на палубе. Гедвиг снова горько плакала, целуя его в нос (целилась выше, в лоб, но не достала). Должно быть, это собственные переживания сделали его восприимчивее к чувствам других, потому что в голове вдруг мелькнуло непозволительное: а что, если не от сочувствия вовсе она плачет так безутешно? Но он сразу прогнал такую мысль прочь, потому что Гедвиг Нахтигаль была невестой лучшего друга, и это уже никак нельзя было изменить…

Тогда нельзя было, а теперь – тем более. И от занозы своей дурацкой, ненужной он очень хотел избавиться. Только не получалось почему-то, она больно кололась внутри…

Глава 4,

в которой жизнь всей компании спасает несуществующая тетушка белошвейки Лизхен, а ланцтрегер фон Раух крутит подолом

И нечестивые падут,

Покрыты пламенем и прахом.

А. С. Пушкин

В академической библиотеке они даром потратили время. Загадочная книга ничего нового открыть не пожелала, показывала уже знакомую панораму Континента, и только.

– Может, вы смотрели невнимательно? Точно не пролистали? – допытывался ланцтрегер.

Памятуя прошлый, печальный опыт общения Йоргена с книгой, Кальпурций его к делу не подпустил, велел наблюдать издали: «Ты же не хочешь, чтобы она тебя убила?» Этого Йорген, понятно, не хотел, но все-таки любопытство взяло верх, и он, улучив момент, когда оба друга отвлеклись, ткнул в страницу пальцем. И тут же отдернул руку, едва не выдав себя вскриком – еле удержался, потому что толчок вышел болезненный, чуть не выбило фалангу из сустава. На этом он эксперименты прекратил, отошел в дальний угол, к бюсту великого алхимика Сканофия, и уже оттуда принялся подозревать силонийца с магом в недобросовестности.

– Определенно, вы листали слишком быстро, разве так можно что-то найти? Проверьте еще раз.

Проверили, и второй раз, и третий, и с начала листали, и с конца. Увы, второй, уточняющей, карты так и не нашлось. Как не нашлось ни списков альвийских летописей, ни сборников нифлунгских саг. Буквально накануне в библиотеке прошла большая ревизия, академическое начальство признало данные тексты не имеющими научно-магической ценности и передало на хранение в библиотеку университета в обмен на несколько черных книг и старинных трактатов по прикладным дисциплинам.

– Ничего страшного, – заверил друзей Легивар. – Сразу после праздников я выправлю нам нужную бумагу с допуском, сходим в университет. Спешить нам особенно некуда, день-другой все равно ничего не изменит…

Ах, как же он ошибался! Иногда даже столь короткий срок может многое изменить. В канун светлого праздника Сошествия с Небес состоялся этот разговор…

Йорген проснулся среди ночи от странного шума, очень нетипичного для благочинной бюргерской Реонны. Яростный гул многоголосой толпы, время от времени прорезаемый одиночными выкриками, отчаянными до жути, доносился с улицы. Еще был треск и хлопки – нехорошие, тревожные звуки.

Сбросив одеяло, Йорген подскочил к окну. Кровавое зарево разливалось в небе над Реонной, превратив ночь в зловещее подобие дня. «Город горит!» – была первая мысль.

Но нет, это горел не город! Это полыхало ярким факелом красивое, древнее, надежно защищенное заклятиями от всех бед здание Реоннской Королевской академии магии и оккультизма! На пяти холмах был выстроен город, окраинные кварталы его. На втором по величине холме, на его внутреннем склоне, стоял домик вдовы Кнолль, и все, что творилось внизу, в центре города, было отлично видно из оконца мансарды, отведенной жильцам.

Академия горела гулко, жарко, рассыпая красивые снопы разноцветных искр. А по освещенным улицам расползались от храма Дев Небесных длинные огненные змеи – вереницы людей с факелами в руках. И в разных местах города то тут, то там вспыхивали новые очаги. Все дальше от центра, все ближе к холмам…

– ТРЕВОГА!!! – завопил Йорген по старой привычке. – ПОДЪЕМ!!!

Он вдруг очень отчетливо и ясно понял, что именно происходит в эти минуты в Реонне.

Заспанные, перепуганные домочадцы повскакали с мест, собрались наверху. У Лизхен вся голова была в папильотках – торчали рожками, она судорожно комкала халатик на груди. Парни бессмысленно топтались, моргали и терли глаза. Они никогда не служили в Ночной страже и вскакивать по тревоге не умели.

– Надо выбираться из дома, быстро! – скомандовал Йорген, с него-то весь сон как рукой сняло, он был уже почти одет. – Собирайтесь скорее, что вы возитесь? Лизхен, если есть деньги и ценности, хватай – и уходим!

– Куда?! – взвизгнула та, заметалась по комнате. – Куда же я пойду?! А дом?!

Ланцтрегер усмехнулся зло:

– Хочешь сгореть вместе с домом за сожительство с колдуном?

– Да что случилось-то?! – взвыл маг, он ровным счетом ничего не понимал.

– После, после все разговоры! Времени нет! Да скорее же! – торопил Йорген.

Друзья одевались судорожно, напяливали что попало, не попадая в рукава и штанины. Они спешили, как могли…

– Поздно! – вдруг зло объявил Йорген со своего наблюдательного поста у окна. – Сюда бегут! Квартал окружен – не прорвемся!

В одиночку бы он прорвался, конечно. И даже вдвоем с Кальпурцием. Но Легивар и Лизхен…

Хозяйка закричала.

– Тихо! – Йорген подскочил одним прыжком, ладонью зажал ей рот. – Ни звука! Легивар, уйми свою женщину! Спрячь в шкаф! Тиилл, на столе бумага, перо – неси сюда! Живо! – Он боялся надолго отходить от окна.

Оба повиновались механически, все еще ничего не понимая.

Пристроившись на подоконнике, в свете пожарища Йорген писал крупно, нарочито коряво и безграмотно: «Уехала в Слюст к тетушке…»

– Лизхен, как твою тетку зовут?

– У меня вовсе нет тетки! – всхлипнуло из шкафа.

– Тем лучше!

«Уехала в Слюст к тетушке Агде на праздник. Заказы временно ни принимаются. Вирнусь скоро.

Лиза Кнолль».

– Готово! – Он схватил исписанный лист и метнулся вниз, в переднюю. Осторожно, стараясь оставаться незамеченным с улицы, высунул руку и булавкой пришпилил записку к входной двери. Лязгнул новомодным врезным замком. – Ну, теперь нам остается только ждать. Молитесь, чтобы пронесло!

Друзья замерли, вжавшись в стену спиной, с оружием на изготовку. Молиться никто из них не умел.

Многосотенная толпа запрудила узкие улочки Сенного холма. Уже под самой дверью зазвучали чужие, грубые голоса:

– Тут она живет, нечестивица! Аж два колдуна у ей в дому, один другого страшней! Один-то не человек вовсе, а тварь темная! Не иначе и сама ведьма!

– Как же не ведьма? Муж-то помер у ней! Не своей, говорят, смертью помер!

– Ведьма, ведьма!

– А вдруг ежели не ведьма она?! Белошвейка, сказывают…

– На том свете Девы Небесные разберут, какая она белошвейка!

– Хорош болтать! Ломай дверь, парни, покуда не сбежали колдуны! Лови их потом по всей округе, как серыми волками обернутся!

– Да погодь ты со своим «ломай»! Не вишь, бумажка какая-то? Кто читать умеет? Эй, кто тута есть грамотный?

– Уе… уе-ха-ла в… к… к тету… тетушке… Э! Да ее дома-то нет!

– Как нет? А колдуны ее?

– И колдунов нет. Разве кто оставит в дому двух чужих без присмотра? А ну как покрадут чего! У ней мужик не бедный был – цирульник! Господам бороды брил. Кой-чё оставил небось…

– А пошли сами пошарим, может, и найдем. Поделим.

– Рехнулся – под праздник?! Грех это великий. Ишь ведьма – самой дома нет и то под грех подвести сподобилась. Жги!

– Ай! – не выдержала, задушенно взвизгнула в своем шкафу Лизхен, но тонкий голосок ее растворился в общем шуме.

– Жги, не жалей! Пали ее! Пали!

И бабий голос, резкий и скандальный:

– Я те запалю, дурень, я те запалю! У самих сарай рядом – перекинется, не попустите Девы Небесные, кто тушить станет?! Воротится ведьма, ее и жги саму! А жилье неча портить, пригодится ишшо. Ну, чё встали, как кони перед оковой? Чё ждете? На той стороне еще повитухи Терезы дом остался!.. Во славу Дев Небесных!!!

– Жги ведьму! Жги-и-и!

– В ого-о-онь!

– …И-и-и!

– …О-о-о!

Голоса постепенно стихали.

И стихли совсем.

– Фу-у! – Йорген шумно перевел дух и сполз спиной по стене – на новеньких бумажных обоях в цветочек осталась царапина от шипа армейского ремня. Отчего-то мелко и гадко, как у новобранца, тряслись колени.

Кальпурций с Легиваром опустились рядом, на их бледных лицах блестел холодный пот. Побитой собачкой скулила Лизхен в шкафу.

– Здорово ты придумал с запиской, – стараясь скрыть дрожь в голосе, похвалил друга силониец. – Молодец, друг!

– Ага, – согласился Йорген, он и сам так считал. – Воистину, это было наитие! Спасибо тетушке Агде, мы пока что живы. Надо подумать, как будем уходить. В Реонне оставаться нельзя, похоже, весь город в одночасье спятил.

– Может, лучше нам пересидеть в доме до утра? – засомневался маг. Вид бушующих, залитых заревом улиц его пугал. – Эти подонки вряд ли сюда вернутся. Спокойно дождемся рассвета, потом переоденемся в простых горожан и пойдем себе…

Йорген на минуту задумался. А как бы действовал он сам, если бы перед ним стояла боевая задача очистить город от колдунов? Ну да! Сначала первый, внезапный удар, чтобы накрыть всех разом, не дав опомнится и пустить в ход колдовство. Для этой цели и были использованы озверевшие горожане с факелами – что ж, грамотно сработано. Но колдуны – они тоже не дураки, есть опасность, что кто-то из них сумел ускользнуть из лап толпы. Значит, надо подстраховаться, еще раз проверить все колдовские логовища. И отрядить на такое дело надо опытных ловцов, а не полуграмотных олухов, что верят разным дурацким бумажкам…

– Нет, в доме оставаться опасно, сюда могут прийти другие. И знаешь, учитывая, что я «не человек вовсе, а тварь темная», переодеться простым горожанином мне будет трудновато.

– Прости, я не подумал! – пробормотал Легивар, ему стало неловко.

А Кальпурций Тиилл взмолился жалобно:

– Друзья мои, объясните, ради бога, что все-таки происходит? Что это за погромы? Какой-то дикий местный обычай? – Спросонья он удивительно туго соображал.

– Праздник Сошествия с Небес, – усмехнулся ланцтрегер. – Это все храм с лестницей, его происки! Вспомни Лупц.

Силониец, уже немного пришедший в себя, снова побледнел. Теперь и он все понял.

– Какое счастье, что с нами нет Гедвиг! – выпалил он от души.

А Черный Легивар подумал: «Ничего счастливого в этом нет. Неизвестно, как обстоятельства будут складываться дальше, а Гедвиг Нахтигаль – сильная ведьма и хорошая целительница, ее присутствие было бы совсем не лишним». Но вслух он высказывать эту мысль не стал, подозревая, что любящий супруг ведьмы его все равно не поймет.

Из дома выходили тихо, по одному. Первым – силониец. Его в городе никто не знал, ему ничего не грозило. Выскользнул, оглядел пустынную улицу, махнул рукой. Следом метнулась Лизхен с маленьким узелком – всего-то и разрешили ей взять что мешочек со сбережениями, любимую бронзовую статуэтку в виде кота и две серебряные ложки (свадебный подарок). Вместо привычного опрятного платья, кружевного передника с вышивкой и скромного вдовьего чепца на ней была напялена бесформенная старушечья кофта и широченная мятая юбка из гардероба свекрови-покойницы, нечесаные космы выбивались из-под рваного платка, и лицо было перемазано сажей – нищенка-побирушка, да и только! Скажи, что почтенная вдова цирюльника – не поверит никто. За ней вышел маг. Без вечной своей долгополой хламиды и шапочки, с остриженными наспех волосами он выглядел совсем другим человеком. Даже хорошие знакомые, пожалуй, не сразу узнали бы в этом молодом, представительном парне унылого бакалавра Легивара Черного – простая одежда превратила его в типичного обитателя ремесленных кварталов.

Последним уходил Йорген, аккуратно заперев за собой дверь. Он тоже принял участие в маскараде, хотя большого смысла в этом не было – лицо нифлунга, доставшееся ему от матери, никуда не спрячешь. Но оставаться в стороне, когда другие наряжаются, было обидно, лишиться такого развлечения он не желал. Тем более что в хозяйстве покойного брадобрея нашелся великолепный огненно-рыжий парик, белила и румяна, а Лизхен пожертвовала лучшим своим праздничным платьем на бретелях, со шнуровкой по бокам, и шелковой белой рубашкой с пышными рукавами – все равно пропадать добру. Платье ланцтрегер натянул прямо поверх штанов. Сидело оно безобразно из-за отсутствия бюста. Положение немного исправила широкая ифертская шаль, но все равно красавица получилась та еще!

– Йорген, не обижайся, но больше всего ты похож на гулящую девку! – вынес вердикт маг, потому что силониец сказать такое лучшему другу не посмел.

– Главное, что не на колдуна! – хихикнул тот, решительно не усматривая повода для обид.

В общем, компания собралась, прямо скажем, пестрая: благородный силониец, скромный ремесленник, очень нескромная и нескладная девица да нищенка средних лет. «Что связывает этих людей, столь не похожих меж собой?» – непременно должен был возникнуть вопрос. Поэтому сначала шли порознь, на расстоянии нескольких шагов друг от друга: вроде бы не вместе они, случайные прохожие, и только. Однако очень скоро стало ясно: никто на них внимания не обращает, улицы, по которым толпа с факелами уже пронеслась, были совершенно пусты. И как-то постепенно, незаметно для себя беглецы сбились в кучку – вместе было не так жутко.

Душный запах жареного мяса висел над городом. Они ожидали увидеть пожарища, но их не было, все строения стояли целые – в Реонне жил бережливый народ. Зачем портить добро? Еще самим пригодится. Но перед некоторыми из домов догорали огромные кострища, что-то бесформенное, обугленное лежало в них. И мелкие ночные твари, недобитые порождения отступившей Тьмы, копошились в этих горелых кучах, чавкали жадно и громко. В ту сторону лучше было не смотреть.

Только одно здание выгорело дотла, и от раскаленных камней его все еще шел нестерпимый жар – академия.

– Не представляю, как они ухитрились его запалить? – бормотал маг в смятении. – Такая защита стояла, такая защита! Она считалась совершенно неуязвимой…

– Угу. А воины Железного Легиона Смерти считались совершенно непобедимыми! – зло усмехнулся Кальпурций Тиилл, вспомнив что-то свое, личное.

– Что же стало со всеми? С ректором, с профессорами нашими, с лаборантами, с обслугой, кто при академии жил… – продолжал бакалавр убито.

– Ах, Легивар, друг мой! Прошу тебя, давай мы сейчас не станем об этом думать! – взмолился Йорген, и тот послушно умолк. Но про себя подумал все-таки: «Это были сильные, опытные маги. Наверняка кому-то из них удалось спастись. Ну конечно, кто-нибудь обязательно спасся!» Так ему было легче.

Восточный горизонт начинал светлеть, когда они добрались до Северных ворот. Полусонный стражник загромыхал железной калиткой. Отпирать ради четырех пешеходов большие створы он не собирался, больно много чести, даже если один из путников, судя по виду, важный господин. Ничего, калиточкой обойдется, чай, не застрянет. Вот как солнце взойдет, так и ворота можно отмыкать. А до той поры – не обязан.

– Куда подались в такую-то рань? – недовольно пробурчал привратник, обращаясь к высокой молодой девке: рыжая и размалеванная, подолом крутит – из гулящих, видать. – Чего по домам не сидится?

– Как же! – странным, пискливым голосом ответила та. – Ведь большой праздник сегодня! Полночи вашему храму кланялись, к вечерней хотим в Слюст поспеть. Паломники мы, ходим по святым местам, грехи замаливаем.

Стражник сипло хохотнул:

– Да уж! Тебе, девка, видать, есть что замаливать!.. А то, может, эта… заглянешь в каморку ко мне, согрешишь еще разок? А вечером заодно и замолишь. Соглашайся, девка, не обижу!

– Фу! Грех великий в праздник говорить такое, – фыркнула та драной кошкой.

– Грех, грех! Заладила, как хейлиг в рясе. Ладно, скажи тогда, что горело-то в городе ночью? От такущее зарево стояло, – он развел руками над головой, – до неба подымался огонь! А что – не видать было, холм застил.

– Это, дядька, колдовская академия сгорела за грехи. Вот будешь гадости измышлять – и твои ворота тоже сгорят! – выпалила девка, тряхнула юбкой и удрала.

– Девы Небесные, Йорген! – простонал силониец, когда они оказались от городской стены на расстоянии достаточном, чтобы голоса были не слышны. – Ну зачем ты, право, стал вступать в разговоры с этим человеком?! И пищал так ужасно! Это было очень неестественно и подозрительно, он мог нас разоблачить. У меня сердце в пятки ушло от тревоги! – Вообще-то в таком контексте обычно говорят «от страха», но не мог сын славного рода Тииллов позволить себе бояться. Тревожиться – самое большее!

Ланцтрегер хихикнул, он-то от собственного представления был в полном восторге.

– Разве я виноват, что он заговорил именно со мной? Если бы я в ответ промолчал, это было бы еще более подозрительно. И волновался ты напрасно, уж со стражниками-то я справился бы, попытайся они нас задержать… Только не знаю, наверное, неудобно было бы. Подол мешает, слишком длинный…

– Вот именно! – вскричал Легивар с жаром. – Подол! Зачем ты стал его дергать, скажи на милость?! Стоял бы смирно, целомудренно – никто бы на тебя внимания не обратил. А то про грехи рассуждает, а сам юбками крутит, будто блудница из красного квартала! И где только научился?

– У зегойнов видел, – пояснил Йорген с достоинством. – Их женщины всегда так делают. Вот и захотелось попробовать – вдруг тоже получится? И вообще, что вы на меня напали оба? – Он перешел из обороны в нападение. – Разве я виноват, что в образ вошел? Может, во мне внезапно пробудился лицедейский дар?

– Ох, не ко времени он в тебе пробудился, – вздохнул бакалавр. – И из образа можешь пока выходить. Здесь, похоже, все спокойно, никто даже не знает, что творится в Реонне. Да, кстати, что ты привязался к этому несчастному Слюсту? Других городов, что ли, в Эдельмарке нет? – На нервной почве Легивар впал в нездоровую раздражительность и усмотрел еще один повод для недовольства.

– Просто я не знаю других, только Слюст, – миролюбиво отвечал ланцтрегер. Ему не хотелось ссориться. Настроение стало бодрым, и тоска последних недель сошла на нет. Кончилось мирное время, жизнь стремительно входила в привычную с детства колею.

Глава 5,

в которой Легивар Черный соединяет мертвое с живым и демонстрирует отсутствие ложной скромности, а Йорген заводит странное знакомство

Бежит с намереньем жестоким

Ей нос и уши отрубить…

А. С. Пушкин

Эдельмарк по праву считался самым густонаселенным королевством запада. Села, деревни и отдельно стоящие хутора встречались здесь буквально на каждом шагу, их разделяло не более двух-трех лиг. В деревнях и хуторах народ жил мирный и состоятельным путникам всегда был рад угодить: удалось очень дешево купить трех лошадей (с лихвой хватило бы и на четвертую, но Лизхен ездить верхом не умела, ее усаживал перед собой Легивар), разжиться запасом еды и кое-каких вещей, полезных в дальней дороге. Но в селах были свои маленькие храмы, и змеи-лестницы кое-где уже успели обвить их стены. В таких местах дорога была перегорожена телегами, и мужики с дрекольем требовали от каждого из путников, будь он пеший или конный, доказательств непричастности к колдовству – целое испытание нужно было пройти. К счастью, действовали они в меру собственных суеверных представлений, не имеющих под собой никакой реальной основы.

Одни воображали, будто колдун не способен переступить через окружность, начертанную рыбьей кровью. Другие были убеждены, что он обязательно обернется серым волком, если перекувыркнется через нож. Третьи желали, чтобы испытуемый три раза читал «Восславим Дев Небесных», а потом широко разевал рот, поскольку на третьем разе у предполагаемого колдуна должен был окаменеть язык. Четвертые хотели не молитв, а заклинаний. Видно, очень умными себя считали, вот и придумали: если колдовскую формулу произнесет человек простой – ровным счетом ничего не произойдет, но в устах чародея она обретет силу и колдовство свершится: вода в ведре покроется льдом (именно на такой эффект была рассчитана раздобытая ими формула). Что ж, Легивар от души веселился, нарочито медленно, по слогам, будто совершенно незнакомый текст, читая предложенное заклинание. Дураки! Разве в одних словах дело?

В общем, испытания были нелепыми до курьезного, друзья наши справлялись с ними легко, так что долго удавалось обходиться без кровопролития. Только у Йоргена однажды возникла заминка с кувырком через нож. Нет, в зверя он не обернулся, на такое способны вервольфы, но отнюдь не нифлунги, хотя и те и другие в равной мере принадлежат Тьме. Произошло превращение несколько иного рода – парик слетел с головы, а под длинным подолом, в котором он благополучно запутался, обнаружились штаны с сапогами. В общем, была девка, стал парень, да еще природы нечеловеческой – чистой воды колдовство! Мужики ощетинились вилами, топорами да дубинами: не пройдешь, нечестивец! На костер его!

Ну что ж? Десять кнехтов, одни вилы, четыре топора, пять дубин… Достал свой меч Йорген фон Раух, ланцтрегер Эрцхольм, глава Ночной стражи Эренмаркского королевства, привычный выходить один, в темноте, против трех вервольфов, – и отлетела ближайшая рука с топором в дорожную пыль, выпустила топор, заскребла пальцами, не понимая еще, что конец ей пришел…

Все. Больше желающих творить божий суд не нашлось. Мужики с воем умчались за рощу, оставив и оружие свое, и раненого товарища прямо посреди дороги.

– И что нам теперь делать? – спросил Йорген озадаченно. – Ведь помрет. Кровью истечет!

– Туда ему и дорога! – не промедлил с ответом Легивар. – Он тебя сжечь хотел. Поехали отсюда, пока эти олухи не привели подмогу.

Ланцтрегер послушно вскочил на коня… и тут же спрыгнул.

– Нет, я так не могу! Все-таки живой человек… пока.

Ну не умел ланцтрегер Эрцхольм воевать с людьми, что тут поделаешь? Защищать их привык от ночных тварей, а не убивать.

– Надо его перевязать, что ли…

– Надо! – от души согласился благородный силониец и тоже спешился.

Вдвоем они кое-как перетянули обрубок жгутом из куска нижней юбки Лизхен, остановили кровь. Тогда пострадавший открыл дурные от боли и ужаса глаза и сказал: «А-а-а!» Потому что склонились над ним не добрые соседи, а заезжие колдуны.

Легивар Черный брезгливо, двумя пальцами, поднял с земли отрубленную кисть. Помотал перед носом раненого, спросил насмешливо:

– Твое добро?

– М…мое! – промычал тот в панике.

– А хочешь, приращу, пока свежая?

Несмотря на панику, соображал мужик на редкость быстро.

– Хочу, добрый господин! Сделайте милость! Богов стану за вас молить…

Легивар смотрел на несчастного с ухмылкой палача:

– Да ведь это будет самое настоящее колдовство! Ты об этом подумал, грешный? Что твои Девы Небесные скажут?

– Пускай! – истово закивал мужик. – Пускай колдовство! Колесник я, ваша милость! Куды ж мне без руки? По миру только идти! А у меня ртов восемь штук и баба снова на сносях! Помилосердствуйте! – Он пустил слезу и закатил глаза.

– А ты когда ночью вашу ведьму-знахарку старую на костер волок – где твое милосердие было? А ведь она, поди, всех твоих восьмерых принимала, да и тебя самого! – продолжал донимать страдальца маг.

Тот взвыл горько:

– Я ж не со зла! Как все, так и я! Хейлиг велел – мы и пошли… и по… – Тут силы его окончательно покинули.

– Ладно, – проворчал Легивар, опустился на колени и, соединив перерубленные края, принялся что-то бормотать на незнакомом и очень неприятном языке, состоящем едва ли не из одних шипящих, изредка перемежаемых гласной «ы».

У чувствительного к колдовству Йоргена от таких звуков по спине поползли мурашки и странно закружилась голова, пришлось уцепиться за край телеги. Остальным тоже стало не по себе при виде того, что дальше произошло.

Мертвая плоть обрубка вдруг стала выпускать из себя отвратительные выросты, похожие на корни растения, только черные. Они стремительно врастали в плоть живую, как бы сшивая оба края раны. Очень скоро от нее ни осталось даже следа, рука вновь представляла собой единое целое.

Перестав шипеть, Легивар устало вздохнул и похлопал бесчувственного колесника по белой небритой щеке:

– Эй! Принимай работу!

Тот рывком сел, поднес руку к глазам, несколько минут, еще не веря своему счастью, изучал, как шевелятся пальцы, а потом рассыпался в униженных благодарностях.

«Ему повезло, что не видел, как это происходило! – подумал Кальпурций Тиилл. – Безобразное зрелище омрачило бы его радость».

– Ну все, поехали отсюда! – скомандовал бакалавр и взгромоздился в седло.

– Потрясающе! – высказал общую мысль Йорген, когда опасное село осталось далеко позади и можно было сделать очередной привал, призванный дать отдых тем частям тела, что успели за год отвыкнуть от седла. – Не знал, что ты так умеешь. Ты не говорил.

– А я и не умел раньше, – хмыкнул маг. – Первый раз в жизни попробовал – получилось. Зря я, что ли, целый семестр ночей не спал, штудировал «Фийрский Некрономикон»?

Он был очень горд собой. Такую манипуляцию провернуть с его-то жалкой третьей ступенью мастерства! Знай наших! А то всё «теоретик, теоретик»… Жаль, не видел никто из коллег (студиозус-первогодок Йорген не в счет).

– О! Так ты увлекся некромантией? – неприятно поразился силониец. – Друг мой, но известно ли тебе, что это большой грех?!

– Известно, известно, – успокоил Легивар. – И некромантией я не увлекся, просто изучал старинный научный труд по поручению руководства, хотел писать диссертацию, через полгода получил бы степень магистра… А теперь ни диссертации, ни степени, ни руководства того… А! – Он с досадой махнул рукой. – Столько работы гифте под хвост! Хорошо, хоть какие-то практические навыки приобрел. Иначе было бы совсем обидно.

Кальпурций Тиилл с сомнением покачал головой:

– Да, это, конечно, хорошо. Но ты некромантией все-таки не злоупотребляй, не стоит. Она тебя не доведет до добра.

– Да я вообще ее употреблять не собираюсь. Ну, попробовал один раз, забавы ради, подумаешь! Больше не буду никогда. Хочешь, поклянусь? – На самом деле он больше чем кто-либо другой понимал, что с такими «забавами» шутки плохи.

– Хочу, – подтвердил Кальпурций.

Но тут вдруг раздался обиженный до слез голосок Лизхен:

– Ой! А как же я?!

– В смысле?! Что – ты?

Так уж устроена была бедная вдовушка, что не всегда умела с первого раза четко выразить мысль, требовались дополнительные вопросы.

Лизхен взглянула на своего кавалера с осуждением, типа такой ученый, а самых простых вещей не понимает.

– Милый, ну разве не ясно? Сам подумай: мало ли какая беда может случиться в дороге? Вот нападут вдруг злые разбойники с ножиками, чик – и отрубят мне пальчик, а то и всю руку целиком… – Она зажмурилась, представив этакий ужас. – И что же мне, век калекой ходить из-за того, что ты клятву дал? Чужому дядьке помог, а мне откажешь? Я ведь тоже без пальцев шить не смогу, что ж мне, по миру идти? – Вдовушка усвоила, чем можно разжалобить «милого».

– Ах ты, дурочка моя! – Печально вздохнув, маг чмокнул белошвейку в теплый затылок. – Ну не стану клясться, не стану. Не плачь.

– А я знаете, о чем думаю? – вымолвил Йорген, задумчиво теребя рыжий локон, крашенный вольтурнейской хной. – Как бы не вышла тому дядьке наша помощь боком, не спалили бы его соплеменники за то, что позволил свершить над собой колдовство.

Но начинающий некромант не собирался переживать из-за такой малости.

– Не бери в голову. Отговорится как-нибудь. Распознать факт колдовства способен только колдун, а их в селе явно не осталось.

– Да, но все видели, что рука у него была отрублена, а теперь на своем месте сидит. Как такое возможно без вмешательства тайных сил?.. Хотя… Я бы на его месте сослался на Дев Небесных. Дескать, молился усердно и страстно, и те снизошли, явили чудо. И пусть бы кто посмел возразить. Я бы сразу его на место поставил: «Ага! Не веруешь в целительную силу Небес? На костер тебя, грешник, в огонь!» Надеюсь, нашему болвану хватит ума так поступить.

Кальпурций Тиилл подавил вздох. Он был абсолютно убежден, что не хватит, и поспешил сменить тему, чтобы друга Йоргена не расстраивать:

– Скажи нам, Легивар, откуда же ты узнал, что жители села сожгли ведьму, что была она стара, что занималась знахарством и принимала роды? Неужели ты столь глубоко продвинулся в постижении тайных наук, что и в чужой разум научился заглядывать?

Маг на это руками развел:

– Увы! В отличие от супруги твоей и этого юного несносного субъекта, – он кивнул на растянувшегося на травке Йоргена, – я хитрого искусства мыслечтения пока не постиг даже в самой малой мере, чужой разум от меня полностью сокрыт…

Тут Легивар хихикнул. Маг давно заметил, что, пообщавшись какое-то время с уроженцем Силонии, большим любителем красивого слова, они и сами невольно начинают изъясняться излишне цветисто. Он обещал себе больше не попадаться на эту удочку и все-таки снова попался.

– Все много проще. Без своего колдуна и повитухи не может обойтись ни одно село, но те, что победнее, предпочитают нанять знахарку. Чтобы умела всего понемногу: и роды принять, и темную тварь отвадить, и порчу навести. Кое-как, зато дешево, только за стол. Их же, чародеев сельских, содержат всем селом – кормят по очереди, как пастухов. Разве молодая, образованная ведьма согласится на такие условия в наше трудное время? Старухи только, что всю жизнь в этом селе прожили и колдовству у собственных бабок учились… Так что никаких тайных способностей, друг мой Кальпурций, всего лишь знание жизни. Что село бедное, я заметил издали: нет ни одного каменного дома, все крыши крыты тростником – не черепицей, сараи покосились. Вот и сделал верный вывод, и прямо в точку попал! Эффектно вышло, да? – Легивар никогда не стеснялся самого себя похвалить, ложная скромность была ему чужда… и не только ложная, пожалуй.

К счастью, в тот день ему больше не пришлось демонстрировать чудеса прозорливости. Йорген обращался со своей юбкой осторожно, и неурядиц больше не возникало до самого вечера.

Но вечер имеет обыкновение сменяться ночью. А ночь не сулит ничего доброго путнику, особенно если застигает его в землях, изобилующих человеческими поселениями и человеческими же кладбищами. Такую ночь лучше проводить под крышей. Но над уровнем уютных черепичных крыш каждого из трех последних сел возвышался, резко вырисовываясь на фоне малинового заката, обвитый спиралью шпиль.

Постов на дорогах больше не было, расползлись по домам грозные стражи, ловцы грешных душ. А то, не ровен час, самих поймают на зуб да отправят души праведные прежде времени в дивный Регендал. Ушла Тьма, а с нею вместе исчезли жуткие клары, коварные ратфангеры с дудочками, маленькие кровососы-зойги, неповоротливые безмозглые гифты и множество других тварей, коим и названия нет. Но шторбы, вервольфы да злые гайсты – эти никуда не делись, разве что присмирели чуток, совсем уж к жилью не лезут. Были они всегда, еще задолго до Тьмы, и будут до тех пор, пока есть на земле злое колдовство, пока не снизошел на нее спасительный Свет. Так что лучше не рисковать понапрасну, есть у нас и на этом свете дела. В дому – оно надежнее…

– А я вот думаю все, думаю… – тихо ворковала Лизхен, уютно устроившись калачиком под боком у «милого» своего.

Они привычно лежали рядком внутри защитной пентаграммы, кое-как вычерченной Йоргеном, тут же топтались, посапывали лошади, комары звенели над ухом, где-то поодаль рычал то ли зверь, то ли вервольф, и казалось, не было его вовсе, этого странного мирного года, – привиделось, приснилось…

– Все думаю и думаю… Был у меня до вчера дом мужний с палисадником, и добро всякое в нем, и огурцы я посадила давеча, проклюнулись уже… Вдруг раз – и нет ничего, только лес кругом… И сейчас бы мне плакать, тосковать – а горя-то и нет вовсе! Спрашиваю себя: вот открылось бы облачко, выглянула Дева Небесная и спросила меня: «А не желаешь ли ты, вдова Кнолль, нынче же домой воротиться? Так, как будто и не было ничего? Жить, как прежде жила?» Знаете, что бы я ей ответила? «Нет, милостивица, не желаю. Пусть все идет, как сложилось». Отчего так? Или я на голову нездорова стала, с перепугу-то? Люди говорят, случается такое: решится ума человек и не может больше на одном месте жить, все бродит, бродит по свету, будто ищет чего, а найти не может… Не так ли со мной вышло? – Голос ее звучал ровно, безмятежно, похоже, предположение это ее ничуть не встревожило.

– Ничего удивительного, – со знанием дела растолковал Йорген, была его очередь нести караул, маг с силонийцем уже спали. – Сколько можно сидеть на одном месте и чужое исподнее шить? Наскучила тебе старая жизнь, на приключения потянуло, вот что! Со всеми такое бывает в нашем возрасте, не беспокойся. Спи.

– А! – сказала Лизхен и заснула, тонко засвистела носиком.

Тут она и явилась. Старая. Страшная. Ясно, что темная тварь, темнее некуда, а какой породы – Йорген не знал, впервые такую видел. У нее было худое голое тело, пустые мешки грудей свисали до пупа, ребра торчали, за спиной выпирал острый горб, или это просто хребет был так устроен. Ноги короткие, кривые, а руки длинные, с большими кистями, и каждый палец заканчивался изогнутым ятаганом когтем. В морде было что-то от человека, но больше от шторба, в частности, выдающиеся вперед клыки. Правда, кровопийц ночных природа наделила всего одной их парой, верхней, у этой же твари клыки еще и снизу росли, оттопыривая влажную губу. Нос был мленьким, приплюснутым, с глубоко вдавленной переносицей, из-под нависших кустистых бровей сверкали белые, без зрачка глаза. Из странно скошенной макушки вырастали беспорядочные пучки седых волос, казалось, ее кто-то очень неаккуратно выщипал.

В общем, та еще красавица! В надежности своей пентаграммы Йорген не сомневался, но рука сама, невольно потянулась к мечу… И вдруг она заговорила. Тварь, не рука. Хотя второе Йоргена, пожалуй, удивило бы меньше. Двадцать один год прожил на свете ланцтрегер фон Раух. И темных тварей за этот срок перевидал и переубивал великое множество. Но ни разу не случалось, чтобы те вступали в разговор.

Нет, связной речью владели многие. Например, вервольфы, пребывающие в облике человека, шторбы и зойги, вышедшие на охоту. Они могли выговаривать целые фразы и даже на простые вопросы отвечать. И все-таки назвать их речь в полной мере осмысленной было нельзя. Что-то оставалось в их памяти с тех времен, когда они еще были обычными людьми, вот и пользовались они этими словесными обрывками чисто механически, как хитрые восточные игрушки с пружинным заводом. Целью их было не общение, они лишь усыпляли бдительность своих жертв, выдавая себя за людей.

Но гадкая старуха не просто повторяла знакомые слова, она явно стремилась к диалогу!

– Веннер эн Арра? – проскрипела она скорее утвердительно, нежели вопросительно.

Ланцтрегер вздрогнул от неожиданности, но ответил не без вызова:

– Йорген фон Раух!

Казалось бы, ну какая разница, как называет тебя мерзкая ночная тварь? А вот досадно! Не любил он напоминаний о собственной темной стороне.

– Веннер эн Арра, – повторила старуха упрямо. – От себя не убежишь, мальчик, как ни обзовись.

– А я и не бегу никуда, – огрызнулся тот, тварь его раздражала до предела, хотелось выскочить и снести ей плешивую башку, но в душе уже начинало разгораться любопытство: не каждый день порождения мрака вступают со смертными в беседу! – А откуда ты меня знаешь?

– Хе-хе-хе! Кто же не знает Веннера эн Арра, остановившего Тьму! – был ответ, и в голосе старухи звучала издевка.

– Что тебе нужно, зачем пришла? – осведомился Йорген холодно, неожиданная известность в темных кругах его как-то не обрадовала. Оставаться со старухой один на один не хотелось: мало ли, зачарует еще, да и выманит из пентаграммы. Поэтому он стал тихонько, украдкой, трясти друга Тиилла за плечо, чтобы разбудить. Но силониец просыпаться не желал, а мимо внимания твари его манипуляции не прошли.

– Зря стараешься, – лязгнула она. – Проникнуть внутрь мне не дано, но кое-что еще я могу! Не проснутся твои друзья до рассвета, хоть в колокол над ухом звони.

– Как – до рассвета?! – Возмущению Йоргена не было предела. – Это что же мне теперь, всю ночь напролет караулить, без смены?! Эх, вот спасибо, удружила!

Ощерив не по-старушечьи крепкие клыки, тварь так усмехнулась в ответ, что стало ясно: ее бы воля – еще не так «удружила» бы. Оттяпала бы головы сонным и была такова с ними в зубах!

Ланцтрегер разозлился:

– Либо отвечай, кто такая и что надо, либо пшла прочь, пока я добрый и ленивый! Не то встану и в мелкие куски тебя изрублю. Нос отдельно, уши отдельно.

Старуха хихикнула снова:

– Неужто подымешь руку на старую женщину?

– Подниму, не сомневайся, – заверил ланцтрегер. – Ты не женщина, а гадость какая-то.

Тварь поднесла к белым глазам правую руку, принялась изучающе, будто в первый раз, разглядывать кошмарные когти свои, а потом молвила ностальгически, хоть и без особого сожаления:

– Да… А ведь когда-то и я женщиной была… – Она энергично поскребла когтем шею, будто ее кусала блоха. – Ну ладно, пошла я. После еще приду, на днях, тогда, может, подоле поговорим.

Сказала так, встала на четвереньки и убрела в лес, помахивая длинным тонким хвостом.

«И зачем являлась? – думал Йорген с досадой, лежа на спине и глядя в звездное небо. – Пришла, ушла… Чего хотела? Не спать теперь всю ночь из-за нее…» Разговор со старухой его неожиданно расстроил, то ли тем, что она его по имени называла (хотя могла просто его же собственные мысли прочесть, некоторые твари на это способны), то ли словами о женском прошлом – вроде как жалко стало ее… Многие, многие сотни добрых людей за годы Тьмы превратились в хищных, бездушных тварей, но в том не было их вины. Они – жертвы, не более. Поэтому всякий, кто в те годы держал оружие в руках и пускал его против очередной темной твари, втайне чувствовал себя виноватым. ЭТО когда-то было человеком, таким же, как и ты. Просто тебе повезло, а ему – нет. И хуже всего было с женщинами и детьми: почему допустили, почему не уберегли?.. И зачем он ей так сказал: «Ты не женщина, а гадость»? Не надо было говорить. Ах, как стыдно, как бестактно вышло…

Невеселыми мыслями Йорген промучился до самого рассвета, один на один с собой. Только когда небо стало светлеть, зашевелились околдованные спутники его.

Кальпурций Тиилл открыл заспанные глаза, огляделся едва ли не с испугом:

– Это что же такое?! Выходит, я всю ночь проспал?! Очередь свою пропустил? Что же вы меня не разбудили? – Он готов был под землю провалиться от стыда.

Пришлось объяснять, что к чему, хотя не хотелось ужасно. Вообще ничего не хотелось. Только спать. Мучительно, как никогда.

– Знаете что, пусть моя лошадь сама идет, – придумал Йорген. – Друг Тиилл, а я сяду перед тобой, как Лизхен, и буду дремать. Глаза просто слипаются, не иначе старухино колдовство и до меня добралось. Ты следи, чтобы я не свалился, ладно?

– Ну конечно! – горячо согласился силониец, но вдруг осекся, представив, как это будет выглядеть со стороны: сидят на одной кобыле два парня, и один другого обнимает, чтобы не свалился. – Только вот что про нас подумают?

– Подумают, что мужик бабу везет. Я же в платье, ты забыл?

Глава 6,

в которой Йорген не соответствует идеалу народного героя, зато обнаруживает глубокое знание народной жизни, а потом затевает охоту на носферата

К чему стадам дары свободы?

Их должно резать или стричь.

Наследство их из рода в роды

Ярмо с гремушками да бич.

А. С. Пушкин

От платья Йорген избавился на подъезде к эренмаркской границе: «Не хочу, чтобы не родине меня застали в столь непотребном виде!» Он переоделся в привычную куртку стража, выкинул парик, старательно оттер лицо от белил и румян и на паром через Ягерд садился уже в естественном своем обличье. Но это ему мало помогло.

Родина встретила ланцтрегера усиленным пограничным кордоном. Стражи стояли у причала в полном вооружении, как перед войной.

– Кто такие, куда следуете? – прозвучал дежурный вопрос, но сразу за ним последовал новый, неожиданный: – Каким богам молитесь?

– Девам Небесным, – на всякий случай ответил за всех Легивар, хотя на самом деле не молился он никому, как и большинство присутствующих (исключение составляла Лизхен, она всегда читала перед сном Первое Прославление).

– Так-так-так… – Молодой страж, совсем еще мальчишка, обошел вокруг них, оглядел так внимательно, с видом таким подозрительным, будто ожидал увидеть у путников хвосты или там рога с копытами.

Пятеро других стражей в этот момент держали луки наизготове. Кальпурций Тиилл невольно поежился – неприятно было стоять под прицелом.

– Так-так-так… – Мальчишка явно был главным из шестерых, положением своим гордился чрезвычайно и вел себя очень важно. – Стало быть, Девам Небесным… А может, и во храм вы ходите? А?

– Хожу, по средам, – подтвердила Лизхен с достоинством.

– Так-так-так… А может, кто из вас даже в хейлигах[8] служит… – Но, видно, облик путников настолько не соответствовал этому предположению, что мальчишка счел нужным уточнить: – Ну или там в динстах?[9]

Только это было совсем уж глупостью, ведь по правилам в динстах состояли исключительно евнухи. Йорген, который дотоле с любопытством наблюдал за происходящим, спрятавшись за спины спутников («Ну-ка, ну-ка, интересно, что еще за чудеса в любимом отечестве творятся?!»), счел нужным осердиться. Он твердо шагнул вперед и ледяным тоном отрекомендовался:

– Йорген фон Раух, ланцтрегер Эрцхольм. С кем имею честь?

Надо было видеть лицо мальчишки в тот миг! Оно изменилось так, будто не бывшего начальника Ночной стражи он увидел, а одна из Дев Небесных снизошла к нему с Небес с чу́дными дарами. Оно выражало восторг и трепет одновременно, сияло, как золотая крона столичной чеканки.

– Альткригер Йост фон Хазе к вашим услугам! – пискнул парень панически. – Простите, ваша милость! Я… Я не знал, что это вы! Ох! Я думал, вы другой совсем!

– Это какой же? – вклинился Легивар, ему стало интересно.

Страж метнул на ланцтрегера вопросительный взгляд: отвечать или нет?

– Говори, – велел Йорген со вздохом, он ничего хорошего не ожидал и был прав.

– Ну… господин фон Раух, его милость, он же начальник Ночной стражи… – бормотал юноша, оправдываясь. – Я думал, видный такой мужчина, покорпуснее… вот и вот… – Демонстрируя размеры упомянутого «корпуса», он сначала отмерил ладонью около элля у себя над головой, потом развел руки в стороны, обозначив ширину плеч. Да, до его идеала Йорген, прямо скажем, недотягивал.

Черный Легивар ехидно ухмыльнулся. Ланцтрегер буркнул уязвленно:

– Ну, какой уж есть, такой есть, не обессудь. Объясни лучше, что за странные вопросы про богов? С какой стати?

– А! Так ведь эта… – Парень изъяснялся по-простонародному, видно, рос в глухом своем альткриге деревенским увальнем и манерам его никто никогда не учил. – Указ из столицы давеча пришел! Чтобы никаких чужих хейлигов в земли наши не допускать. Потому как завелась в мире вредная ересь, от коей народ с ума сходит и жгет все подряд огнем! Страсть такая! Ей-ей, ваша милость, мы отсюдова, с высотки, сами видели ту ночь, как на эдельмаркской стороне пожарища страшенные подымались! Вот мы их теперича, еретиков тех, выявляем!

Подчиненные за его спиной молодцевато вытянулись во фрунт, всем своим видом демонстрируя служебное рвение высокому столичному начальству. Дескать, да, всеми силами выявляем.

– Молодцы! Хорошо служите! – похвалил Йорген от души.

Он был рад, что письмо его не пропало впустую и брат Дитмар отдал нужные распоряжения (интересно, про овцу он тоже не забыл?). Правда, способ, которым пограничные стражники выявляли коварных еретиков, не многим отличался от того, как эдельмаркские селяне определяли колдунов. Но это от недостатка опыта, великодушно решил Йорген. Со временем все наладится.

– Я доволен. Сменишься – доложишь старшему. Пусть переведут тебя в столицу, будешь служить в порту.

– Слушаюсь, ваша милость! – От восторга голос мальчишки дал петуха.

…А что, приятно вот так иной раз походя облагодетельствовать совершенно незнакомого человека. Никогда бы не видеть этому неотесанному парню столицы, так и провел бы жизнь свою по дальним захудалым гарнизонам, пока не спился бы от глухой тоски или не полег в первом же приграничном бою. И вдруг нате вам, одна случайная встреча – и совсем другая судьба, возможности иные…

– Я думал, ты разозлился на этого дурачка, что он тебя представлял… не совсем верно, – нашел подходящие слова Кальпурций. – А ты его в столицу перевести решил. Отчего вдруг?

– Да, может, он в столице хоть говорить складно научится, – отшутился ланцтрегер фон Раух, хотя было ему не так уж весело.

Он вовсе не представлял, откуда это странное знание пришло, но был твердо убежден: если оставить альткригера Йоста фон Хазе здесь, на границе, долго тот не проживет. Уж не дар ли предвидения начал у него развиваться в придачу к лицедейскому? Вот чего совсем не хотелось бы!..

– И все-таки не могу понять, – рассуждал Кальпурций, покачиваясь в седле, любуясь скромными, но живописными пейзажами южного Эренмарка, – как вышло, что за столь короткий срок хейлиги новой веры ухитрились затмить разум стольких людей, заставить их поднять руку на ближнего своего! Ведь в той же Реонне жгли не только академических колдунов, которые хоть и жили в городе, но были народу далеко не близки и чужды. Не жалели и собственных соседей, с которыми жили долгие годы бок о бок, виделись каждый день, может быть, в гости ходили друг к другу по праздникам. Про сельских жителей и говорить не стоит, там вообще все друг другу родня… И вдруг: «Жги их, пали их, в огонь!» Удивительно!

– Ничего удивительного тут нет, – возразил Йорген. – На дурное дело народ очень легко подбить. Это на полезное – ну там мост построить, крепостной вал поднять – они сто лет раскачиваться будут. А если пожечь кого, потраву устроить – моментально находятся желающие.

Над этими его словами силониец задумался надолго.

– Может быть, причина в том, что народу живется слишком тяжело? – вымолвил он наконец. – Народ непорочен по своей природе, но озлоблен, и злость эта ищет выхода, поэтому дурному влиянию люди поддаются так легко?

Ланцтрегер Эрцхольм с сомнением покачал головой:

– Ох, не могу с этим согласиться, друг мой! Вот тебе пример из жизни. Отцу моему не минуло пятнадцати лет, когда он вступил во владение ландлагом Норвальд. Заниматься хозяйством он в ту пору совершенно не желал, и я не берусь его осуждать. Но многие осуждали за то, что дал своим людям слишком много воли: от трудовых повинностей освободил и оставил только на денежном оброке, и то небольшом, можно было бы вдвое брать. Но время было мирное, ландлаг огромный, большого войска мы не держали… – Йорген рассказывал так складно, будто был той истории живой свидетель, хотя в те времена и на свет родиться не успел. – Так что отцу хватало. Деньги шли, он их прогуливал в столице, а народ в его владениях начинал богатеть. И что, думаешь, это пошло ему на пользу?

– Отцу?

– Народу! Нет, друг мой Тиилл, не пошло. Такие между кнехтами раздоры начались, что кровь полилась! Всех случаев я не помню, но вот хотя бы один. Какой-то человек из Нидерталя поставил на плотине очень хитрую лесопилку на манер водяной мельницы: вода падает на колесо, колесо крутит шестеренку, пила приходит в движение, пилит бревно сама, людей лишних нанимать не надо, доход идет большой. И что же ты думаешь? Трех месяцев не проработала лесопилка – сожгли! Не разбойники, не твари ночные – свои же соседи, с которыми бок о бок жил и пиво пил по праздникам! Спрашивается, зачем? – Йорген сделал паузу, но ответов не последовало, и он пояснил сам: – Просто не понравилось им, что богаче других стал. И ведь, казалось бы, чего проще: речка есть, лесу полно, ландлагенару дела до него нет, ему лишь бы деньги шли, а там хоть трава не расти – руби не хочу. Ставь рядом свою лесопилку и богатей в свое удовольствие. Но порочная человеческая природа мешает: и самим лень работать, и другому не дадим, потому что завидно. Вот так… А те, кто владеет колдовством, согласись, всегда лучше, богаче других живут. Вот и ополчились на них из зависти, а хейлигам надо было только подтолкнуть народ – он и пошел жечь.

– Ах, – сказал силониец тихо и скорбно, – возможно, твоя теория верна, друг мой, но я бы предпочел, чтобы ты ошибался.

– А чем потом все кончилось? – полюбопытствовал Легивар. – С лесопилками и вообще…

– Глупость они потом сделали, кнехты наши, – усмехнулся ланцтрегер. – Стали ходить с жалобами к отцу, один за другим. Ему это очень скоро надоело, он нанял управляющего, Стига Треффера, и тот живо порядок навел. Такой порядок, что, когда помер он за год до войны от простуды, люди в деревнях на радостях устроили гулянье с песнями и вином. Страшный был человек Стиг Треффер. Даже мы с братом его боялись. Знаете, если бы он вовремя своей смертью не помер, я бы сам его однажды убил… – Он приумолк, вспоминая что-то свое, давнее.

– Да ну вас, – обиженно сказала Лизхен. – Разговоры какие-то скучные завели, про народ, про лесопилки. Как на похоронах, право! Йорген, расскажи теперь что-нибудь веселое – про шторбов, про других тварей ночных. Как ты их ловил?

– Ну слушай, – оживился тот. – Расскажу. Только не про шторбов, а про кабанов. Хотя кто из нас кого ловил – это еще большой вопрос…

Вот так, за разговорами, веселыми и не очень, они миновали ландлаг Морунг.

Был у ланцтрегера фон Рауха в гарнизоне один молодой страж по имени Вольфи, родом из этих мест. И уж так он свою родину расхваливал, что Йорген с особенным вниманием смотрел по сторонам, надеясь узреть нечто прекрасное. Но, сколько ни смотрел, ровным счетом ничего хорошего в этом Морунге не нашел. Воздух как воздух и вода как вода, народ, может, и добрый, но живет бедновато, дорога совсем плохая – лошадь, того гляди, копыто покалечит.

Заглянули в придорожный трактир – Лизхен сказала, что еда дрянная, никто так свинину не готовит. Если свинину так готовить, то из нее уходит вся суть, остается подметка от старого сапога, а не свинина. И штолен так не пекут – слишком мало марципана. Лучше вообще не затеваться его печь, раз скупишься на марципан. Правда, мужская часть компании обращать внимание на такие тонкости не умела, что подали им, то и съели с большим удовольствием, оголодав с дороги. Но Йорген для себя решил, что в кулинарном вопросе Лизхен можно доверять: раз говорит она, что плохая еда, значит, так оно и есть.

– А как тут у вас с ночными тварями? – полюбопытствовал он у толстой особы в розовом чепце, разливавшей пиво. Вольфи в свое время утверждал, что ночных тварей в ландлаге Морунг вовсе мало – хоть мимо кладбища после заката гуляй!

– И-и-и, ваша милость! – всплеснула руками служанка. – Ночных тварей у нас прорва, потому как погост рядом, а осина в наших местах не растет. Даже свой носферат есть, нашему богентрегеру, его милости господину фон Кнурру, родственник. А уж шторбы так и рышшут, так и рышшут. И куда власти глядят, не знаю! Мир на дворе, Тьма ушла, а от кровососов житья нет – разве это порядок?

Нет, не порядок, согласился Йорген. Он уж и не рад был, что начал этот разговор. Почему? Да потому, что хоть и был отпущен в обучение королевским указом, но из состава Ночной стражи его никто не отчислял. А по закону всякий ночной страж, в каких бы он чинах ни ходил, узнав о присутствии ночной твари в пределах человеческого поселения, обязан сделать все возможное, чтобы тварь эту уничтожить. И если бы ланцтрегер фон Раух, покончив со свининой и марципановым штоленом, сел бы на лошадь и поехал своей дорогой, то стал бы он самым настоящим преступником, нарушившим и Кодекс Стражника, и пятнадцатый королевский эдикт. Так он и объяснил своим спутникам, очень удивленным его настойчивым стремлением задержаться в деревне Ганцендорф на ночь, ведь день был в самом разгаре, до вечера они успели бы преодолеть не одну лигу пути.

– Послушай, но никто даже не узнает, что ты эти ваши кодексы и эдикты нарушил, – попытался возразить маг.

Ему ответил Кальпурций Тиилл.

– Не забывай, что существует такое понятие, как честь мундира, друг мой, – изрек он патетично. – Дело не в том, узнает кто-то или нет, а в том, как потом жить с таким-то грузом на совести.

– Вот-вот, – уныло кивнул Йорген.

Он был рад, что силониец избавил его от необходимости говорить красивые слова. А охоте предстоящей совсем даже не радовался. Один-единственный страж, пусть даже в больших чинах, против целого выводка шторбов – это не та расстановка сил, что сулит легкую победу Добра над Злом.

Черный Легивар будто прочитал его мысли.

– Ты что же, рассчитываешь в одиночку перебить все кладбище?.. Ну пусть не в одиночку – мы с Кальпурцием тебе конечно же поможем, чем сумеем, – но все равно маловато нас, не находишь?

– Нахожу, – признал ланцтрегер. – Поэтому до вечера постараюсь привлечь местные силы. Если же не получится, тогда шторбами заниматься не будем. Сосредоточимся на носферате. Если его извести, кладбищенская мелочь сразу присмиреет, вставать будет гораздо реже. Проверено на практике.

Нет, не получилось местные силы привлечь. Тьма оставила в Ганцендорфе на тридцать дворов всего шестнадцать взрослых мужчин, из них один блаженный, пятеро дряхлых стариков, трое горьких пьяниц, трое калек и двое были в отъезде. Оставшиеся двое рвались в бой, но Йорген рассудил, что нет никакого смысла гробить последних нормальных мужиков, тем более что помощи большой от них ждать не приходилось. Особенно учитывая отсутствие осины: не с вилами же им на шторбов выходить?

Тогда Йорген направился к местным властям в лице богентрегера Айсхофа Лодвика фон Кнурра, родственника носферата: пусть выделит кнехтов из числа состоящих при замке или наемных солдат, если держит таковых. Но и тут он потерпел неудачу. Замок Айсхоф только издали производил впечатление богатства и несокрушимой мощи: стоит на высоком зеленом холме, в окружении неприступных стен, подпирает небо острыми шпилями… На деле это был уже и не замок, а развалины одни. Ворота не запирались, крыша донжона провалилась, жилым оставалось только одно крыло небольшого дворца. В нем коротал свой век богентрегер фон Кнурр, милейший старичок, маленький, седенький, облаченный в старомодный зеленый дублет гизельгерского покроя – такие, должно быть, еще при короле Густаве носили. И слуги у него были под стать – ветхие, старомодные, важные… Те еще воины!

Об атаке на погост Йорген даже речи вести не стал, спросил только, где находится фамильный склеп, и уточнил, исключительно из вежливости, не будет ли против почтенный хозяин, если в его родовой усыпальнице похозяйничают посторонние.

Ну конечно же хозяин был не против! Он сам и все домочадцы его просто счастливы были бы избавиться от дорогого покойничка, что держит в страхе всю округу без малого два десятка лет.

– Двадцать лет?! – не поверил своим ушам Йорген. – Да что же вы его до сих пор не извели? Еще до прихода Тьмы надо было…

– Ах, юноша, – вздохнул богентрегер скорбно. – Не так-то это легко – извести собственного племянника, любимого сыночка сестры-покойницы… А потом, эх и хитер же он, зараза, доложу я вам! Хаживали на него люди, хаживали. И что толку? Людей тех нет давно, а носферат окаянный как был, так и есть. – Тут старик всхлипнул, смахнул слезу и обнял Йоргена отечески, прижал к чахлой груди, клюнул сухими губами в лоб. – Вы, милый юноша, наша последняя надежда. Как благородно с вашей стороны, что вы решили помочь нашей беде.

– Это мой служебный долг, – откликнулся Йорген без всякого рвения. Он даже «к сожалению» едва не прибавил, но вовремя удержался.

Глава 7,

собственно охоте посвященная

И труп чудесной красотою

Процвел…

А. С. Пушкин

Зачем мой брат меня оставил

Средь этой смрадной темноты?

А. С. Пушкин

– Вот он – юг! Ни-ка-ко-го порядка, ровным счетом никакого! – негодовал Йорген фон Раух. – Южные окраины – это бич нашего королевства!

Силониец с эдельмаркцем переглянулись. Только уроженец холодного Норвальда мог назвать эти места «югом», для всего остального мира земли по ту сторону Ягерда были самым настоящим севером.

– Развели у себя Тьма знает что, а нам из-за них время тратить, ночами не спать!

Почему-то наивные обыватели склонны воображать, будто в светлое время ночные кровососы, будь то благородные носфераты, примитивные шторбы либо кто другой из их породы, смирно лежат в собственных гробах и дожидаются, пока явятся смертные с лопатами да осиной и отправят их мятущиеся души в мрачный Хольгард.

На самом деле это, увы, не так. Тьма многому научила детей своих. Тому, в частности, что пережидать день можно в местах самых разных, для этого годится не только могила или склеп, но любая нора, пещера или щель, если в нее не попадают солнечные лучи. Вот почему отыскать их днем весьма и весьма затруднительно. Охотиться надо ночью, и лучше всего – на живца!

Да, так Йорген и заявил спутникам своим:

– На живца будем племянничка ловить. Самый верный способ.

– Неужели? – неприятно удивился маг Легивар. – И кто же у нас будет «живцом»? Из деревни кого-то возьмем?

– В деревне никого подходящего нет, я проверял, – возразил Йорген. – Такие морды у всех… гм… как бы поделикатнее выразиться? Простоватые слишком. Короче, ни один носферат не позарится.

– Что-то я не понял, – Легивар удивился еще больше, – он должен кровь сосать или любоваться, как ты выражаешься, «мордами»?

Йорген взглянул на старшего товарища с откровенным превосходством:

– Видишь ли, друг мой. Конечно, голодный носферат будет искать крови, и в пищу ему сгодится любая добыча. Однако кормящийся носферат нас с вами не интересует, он слишком силен и прыток, нам его не догнать. Нас интересует носферат, так сказать, размножающийся. В тот момент, когда эта тварь готовится обратить жертву в себе подобного, она становится гораздо более уязвимой и взять ее намного проще. Но сложность вся в том, что в отличие от шторбов носфераты в этом вопросе очень избирательны и обращать кого попало не станут. Для них главное – благородная кровь и привлекательная наружность. Второе, пожалуй, даже важнее, носфераты склонны к болезненному эстетству.

– Тем более! Значит, нужно подобрать красивую молодую девицу…

– Ах, Легивар, разве можно подвергать девушку такой опасности?! – с возмущением перебил мага Кальпурций. – Вот ты, к примеру, согласился бы рискнуть жизнью своей Лизхен?

– А что? Я готова! – обрадовалась белошвейка. Она никогда не видела настоящего носферата (одни только шторбы встречались, бегали ночью под окном), но столько слышала разговоров об их необыкновенной красоте, что была бы совсем не прочь посмотреть. – Вы, главное, спасите меня вовремя, пока не куснул.

– Не получится, – возразил ланцтрегер мрачно. – Я же сказал вам: они склонны к эстетству болезненному.

– И что это значит?

– То, что для удовлетворения потребности продления рода они неизменно предпочитают особей своего пола. – Йорген нарочно выразился столь научно в надежде, что Лизхен не поймет. Как-то неловко ему было говорить о подобных вещах в ее присутствии.

– Еще того не легче! – охнул маг. – Йорген, ты уверен? Скажу вам без ложной скромности, я в теоретический магии не последний специалист, но ни в одной книге не встречал столь причудливых подробностей из жизни носфератов!

Ланцтрегер фон Раух важно задрал нос:

– Практика, друг мой, практика! Не все сущее в этом мире успело найти отражение в книгах.

– Хорошо сказано! – одобрил силониец. – Но кто же все-таки послужит приманкой для племянника?

– А кто из нас троих красивее? – вопросом на вопрос ответил специалист по носфератам. Обращался он не столько к Кальпурцию, сколько к Лизхен, полагая, что женщине об этом гораздо легче судить.

– Ну конечно же мой милый Легивар! Кто же еще? – расплылась в искренней улыбке вдовушка.

Но «милый» с ней не согласился.

– Глупости! – решительно отрезал он. – Просто она меня любит, поэтому не может судить объективно. Только не подумайте, что я испугался, мне самому была бы интересна эта роль. Но если вопрос и вправду стоит так принципиально, как утверждает Йорген, то я никоим образом не гожусь. Во-первых, происхождение у меня простое, мой отец принадлежит торговому сословию. Во-вторых, красотой вы оба меня превосходите, это факт.

Северянин с силонийцем переглянулись. Они достаточно хорошо знали Легивара Черного, чтобы понять, как нелегко его самовлюбленной натуре должны были даться такие слова. К ним следовало отнестись серьезно.

– Лизхен, выбирай тогда из нас двоих!

Белошвейка отнеслась к поставленной задаче с большой ответственностью. Она долго ходила кругами, разглядывая парней со всех сторон, разворачивала к свету, ставила рядом и разводила по углам… И все впустую!

– Нет! – заявила она очень решительно. – Не могу понять. Один светленький, другой темненький – как тут разберешь? Вот если бы одинаковые были.

– О! Это мы мигом! – нашелся Йорген и спрятал волосы, набросив на голову куртку. – Кальпурций, ты тоже накройся чем-нибудь!

Тот послушно обмотался полотенцем, Лизхен снова принялась сравнивать. И с тем же результатом.

– Нет! Не могу! Один человек, другой не совсем. Вот если бы оба людьми были!

Да, решить эту задачу даже находчивому Йоргену было не по силам.

– Ладно, – сдался он. – Пусть выбирает сам племянник, из всех троих. Может, мы оба не в его вкусе, а Легивар как раз в его. Сделаем так. Расположимся на ночь неподалеку от фамильного склепа Айсхофов. Типа мы беспечные путники, забывшие, что на свете бывает Зло… Нет. Это уж слишком явно, он заподозрит ловушку. Лучше я начерчу пентаграмму, но неправильно, чтобы защита не действовала. Он решит, что ошибка была случайной, и захочет ею воспользоваться. Выберет кого-то одного, начнет обращать – тут мы его и прикончим.

– А не боишься, что он нас усыпит? Носфераты способны насылать на свои жертвы сон, – напомнил маг.

– Есть такое полезное растение полынь. Кружка отвара внутрь – и в ближайшие десять часов сонные чары тебе не страшны. Я уже велел хозяйке, чтобы заварила.

Да, Йорген все успел предусмотреть. Но Девы Небесные, какая же это гадость – полынный отвар!

Ночь сгущалась над Айсхофом, тихая, теплая. Сквозь тонкую пелену облаков размытым пятном проглядывала луна. Воздух был наполнен ароматом шиповника, его заросли густо покрывали склоны замкового холма. В один из склонов глубоко врос старинный склеп, такой неприметный, что увидеть его можно было, только оказавшись у самого входа, забранного перекошенной от старости дубовой дверью с коваными накладками. Издали же, особенно в темноте, родовая усыпальница фон Айсхофов казалась безобидной мшистой куртиной, местами оплетенной плющом. Внизу, у подножия холма, старая ива раскинула ветви над широким ручьем, заслуживающим, пожалуй, чести считаться маленькой речкой. В ветвях драной кошкой орала иволга. Со стороны Ганцендорфа доносился лай собак и хмельное пение – в одном из домов, запершись на засовы от кладбищенских гостей, гуляли свадьбу. В общем, обстановка была самой романтической.

– Красота, – умиленно вздохнул Йорген. – Чудесная ночь! Если бы я был носфератом, мне непременно захотелось бы размножаться.

…Пентаграмму он уже начертил, прямо на широкой тропе, ведущей наверх, к замку. В ней они и лежали теперь, скрывая под плащами оружие и старый кол, презентованный ради такого случая богентрегером фон Кнурром. Он сам заготовил его на племянника лет пятнадцать тому назад, когда еще был в силе, но так и не сумел пустить в ход. «Я буду молиться Девам Небесным, чтобы вам повезло больше моего!» – обещал он, и ланцтрегер чуть заметно поморщился: последнее время упомянутые Девы не вызывали у него прежней любви…

– Не болтай! – шикнул маг строго. – У них очень острый слух.

Замечание было справедливым, и Йорген притих, хотя это далось ему с некоторым трудом. Очень хотелось болтать, от полыни все трое чувствовали себя несколько взбудораженными. И не только от нее, надо признаться. Это для Йоргена охота на носферата была занятием рутинным – мало ли их пришлось отлавливать по всему Норвальду еще в те годы, когда ланцтрегер Эрцхольм по причине юного возраста на королевской службе не состоял и воевал ближе к дому под началом родителя своего Рюдигера фон Рауха, ландлагенара Норвальда. Правда, в роли приманки ему не приходилось выступать ни разу, для этого обычно использовали брата Дитмара или какого другого красавца из числа сыновей мелких трегеров и арендаторов. (Не потому, что фон Раух-старший делал скидку на нежный возраст Йоргена и не желал его жизнью рисковать, просто он искренне считал внешность среднего сына своего безобразной по причине примеси нифлунгской крови. И неважно, что ни одна из существующих на свете дам с этим категорически не согласилась бы – ландлагенар Норвальд не привык считаться с чужим мнением, тем более дамским.)

Так или иначе, опыт ночной охоты у Йоргена был, и он скучал, потому что не любил томительных ожиданий. В отличие от Легивара с Тииллом – тем не до скуки было. Нервничали оба страшно, хоть никогда бы в этом не признались ни себе, ни кому другому. Накануне Йорген очень обстоятельно, в подробностях, но совершенно без эмоций рассказал, как ЭТО будет происходить, что именно они должны чувствовать и как именно должны поступать, и по его словам выходило, что ловить благородных кровососов не намного труднее, чем, к примеру, стрелять кабанов. И при свете дня они склонны были ему поверить.

Однако во тьме все представлялось иначе.

Они лежали и с замиранием сердца вслушивались в ночные шорохи и скрипы, вглядывались в темноту из-под полуприкрытых век. Ждали. Мучились. И сами не могли понять, чего им больше хочется – чтобы носферат пришел скорее или чтобы не приходил никогда.

Но он конечно же явился, на их желания невзирая. Еще бы: чуть не у самого склепа заночевали путники, можно сказать – «завтрак в постель».

Высокая бледная фигура выплыла из мрака, стала медленно приближаться к «спящим». А им и в самом деле вдруг отчаянно захотелось спать. И волнение все ушло куда-то, так умиротворенно стало на душе… Но душа душой, и бог с ней совсем, главное – что полынь не позволила уснуть разуму, сознание оставалось ясным, хоть и были чары голодного племянника необыкновенно сильны, даже Йорген такого не ожидал.

И вот он уже переступил черту «неудачной» пентаграммы, склонился над жертвами своими. Наступил решающий момент. Чтобы понапрасну не беспокоить друзей, Йорген не стал упоминать об одной сложности, возникающей очень редко, но сулящей большие неприятности. Иногда, примерно в одном случае из ста (сам Йорген такому свидетелем не был, знал только из рассказов старших), носферат ведет себя не так, как рассчитывают охотники. Жертва оказывается совсем уж не в его вкусе, зато приходится по вкусу, и обращать ее он не желает, а желает есть. Или, если предложено несколько жертв на выбор, предпочитает сначала отобедать, а потом уже переходить к главному. Конечно, если у вас в засаде сидит отряд лучников, закутанных в мокрые плащи и вооруженных осиновыми стрелами, то разницы большой нет, как оно обернется. Но тот, кто выходит на носферата малым числом, рискует довольно сильно. Правда, не столько жизнью своей, сколько тем, что сбежит подраненная тварь и сто лет ее потом не выманишь, чтобы добить.

К счастью, племянник оказался носфератом типичным, и жажда продолжения рода пересилила его голод. Возникла заминка иного рода, которую Йорген не предусмотрел: проблема выбора. Три молодых парня благородных кровей, один другого красивее, лежали перед ним, и вампиру не так-то просто было определиться, кто именно ему милее, с кем будет приятнее делить вечность. Шторбам в этом плане конечно же проще, они как бешеные собаки – скольких успеют перекусать, стольких и обратят. Но изысканный носферат способен за ночь обратить только одного. Вот и приходится выбирать.

Сначала он склонился над Легиваром Черным. Ах, каких же внутренних усилий стоило магу, чтобы не вскочить с диким криком, когда ночная тварь заглянула ему в лицо и холодные пальцы коснулись щеки! Но он выдержал героически, а носферат, минуту помедлив, оставил его в покое – видно, не прельстило его торговое сословие, а может, магов он не любил – и перешел к Йоргену.

С ним он задержался дольше. Сперва какое-то время разглядывал, вроде как любуясь, и на его смертельно-бледном, не сказать что особенно красивом (с точки зрения Йоргена, разбиравшегося в красоте не лучше собственного папаши) лице блуждала благосклонная полуулыбка. Потом провел тыльной стороной ладони по щеке, взял пальцами за подбородок, развернул голову чуть вбок, чтобы лучше стала видна шея, убрал прядь волос за ухо… Было неприятно, но терпимо. Что произойдет дальше, Йорген знал, видел много раз, сидя в засаде, дрожа в мокром насквозь, леденяще холодном плаще (чтобы не учуял кровосос постороннего присутствия): вот сейчас тварь поцелует его в эту самую шею своими синюшными губами, потом поднимет на руки и понесет бережно в свое логово, чтобы там в уединении завершить ритуал.

И он почувствовал это холодное, мертвое прикосновение, ощутил запах могильного тлена, сырой земли… И вдруг носферат отпрянул, лицо его исказила гримаса ужаса и отвращения, так бывает, когда человек, откусив большой кусок прекрасного с виду яблока, обнаруживает внутри скопище сытых белых червей, копошащихся в рыхлой коричневой массе. «Чего это он?» – подумал Йорген с обидой, но виду не подал. Не станешь же, в самом деле, спрашивать у ночной твари: «Чем я тебе не по вкусу пришелся?»

«Наверное, дело в крови нифлунга, – решил для себя ланцтрегер. – Я наполовину принадлежу Тьме, вот и не понравился ему… Идиот! Мог бы сначала разобраться, прежде чем целоваться лезть!» Ему мучительно хотелась стереть с шеи влажные следы племянниковых губ, но нужно было лежать смирно, симулируя зачарованный сон.

А носферат, оправившись от потрясения, вплотную занялся силонийцем. Выбор был сделан.

Никогда прежде не доводилось Кальпурцию Тииллу испытывать чувства столь противоречивые. Ужас и восторг. Отвращение и томительное влечение. Желание, чтобы эти ледяные прикосновения прекратились немедленно и чтобы они длились вечно… Изящно удлиненное (по мнению Йоргена, «лошадиное»), мраморно-бледное и неподвижное лицо носферата, его угольно-черные глаза, капризно выгнутые губы, чуть оттопыренные клыками, его пальцы, холодные, но нежные, его волосы, спадающие красивыми белыми прядями, ласково щекочущими лицо жертвы, – все это отталкивало трепетно замершего Кальпурция и в то же время притягивало страстно. Ему было мучительно хорошо в объятиях живого мертвеца и в то же время мучительно стыдно, потому что ведь женатый человек, и вообще, если бы этот носферат прекрасной девой был – тогда еще куда ни шло, а тут уже перверсией попахивает…

«А потому что говорили тебе: до дна надо пить! А ты – «горько, горько»! – укорял его потом Йорген. – Вот и испытал, что такое чары носферата. Впредь будешь разумнее».

…Безвольно обмякшее тело Кальпурция лежало на руках у носферата, голова запрокинулась, силониец блаженно улыбался, взор его блуждал, и Йорген вдруг очень отчетливо понял: это уже не игра, это по-настоящему! Так и не допил, паразит, полынное варево, так и выплеснул половину, когда на него не смотрели! И спасай его теперь, потому что от самого толку ждать не приходится.

Племянник нес свою жертву вверх по холму, прямиком к склепу, не разбирая дороги. Йорген тоже так умел: в темноте, бесшумно и быстро, не хуже любой ночной твари. А Легивар не умел, он цеплялся за плети шиповника, спотыкался и падал в колючки. Множество мелких, но кровавых царапинок мгновенно покрыли лицо и руки. Носферат стал замедлять ход, принюхиваться, озираться пока еще неуверенно, но с возрастающим интересом. Свежая кровь манила его. Еще немного – и голод возьмет верх над романтическим чувством, и тогда он в лучшем случае бросит Кальпурция и устремится на запах, в худшем – вцепится клыками в то, что ближе, а именно в шею зачарованного силонийца. Допустить этого Йорген не мог.

– Дальше не ходи, останься здесь! Он тебя чует! – велел он бакалавру, и тот по голосу понял: на этот раз от полемики надо воздержаться.

Вот так и вышло, что остался ланцтрегер фон Раух один на один с носфератом. Шел следом, на расстоянии в пятьдесят шагов, и бранился мысленно, но очень некультурно, в стиле отцова конюха Фроша: «Охотнички, мать вашу!

Во Тьму ходили – так и не научились ничему! Ведьмаки несостоявшиеся, гроза кладбищ, склепов и одиноких могил! Возись теперь с вами, так-растак в хвост и гриву!» В общем, если бы его любимая мачеха, леди Айлели, умела читать мысли на расстоянии, она конечно же была бы очень огорчена. Обычно он себе подобного не позволял, но слишком уж напряженным был момент, нервы брали свое.

Склеп встретил Йоргена чернотой провала, дверь оказалась широко открыта, висела на одной петле. Из глубины подземелья тянуло холодом и сыростью. Было жутковато, если честно. Но конечно же не племянник его страшил – вот еще, стал бы он бояться одного-единственного носферата! Не дождется! Страх был иррациональным, он рождался в каких-то дальних уголках сознания, хранящих память о тех далеких временах, когда предков нынешних людей, пришедших в этот мир на смену другим народам, подстерегало в недрах пещер древнее, неведомое Зло, от которого не было спасения живому. Мир изменился, человек стал силен, вооружившись металлом и магией, но глубины земные по-прежнему внушали страх: мало ли кто там гнездится в темноте? Ка-ак выскочит, ка-ак схватит!..

«Глупости, – сказал себе Йорген, – кроме обычного носферата, там нет никого и быть не может: две твари в одном гнезде не живут. Убить его, и дело с концом, и так уже полночи провозились!»

Тридцать скользких, замшелых ступеней вели от входа в глубь холма. Самые верхние были освещены луной, услужливо выглянувшей в прореху облаков. Но внизу мрак становился кромешным. Не так часто приходилось Йоргену радоваться темной природе своей, но теперь настал именно такой момент. Будь он чистокровным человеком, ему пришлось бы зажечь факел, и носферат непременно обнаружил бы постороннее присутствие. Но зрение нифлунга позволяло преследователю оставаться незамеченным даже в самом гнездилище твари.

Лестница вывела его в длинный коридор, выложенный изъеденным плесенью мрамором, местами меж сочленений плит пробились корни растений, казалось, это чьи-то тонкие хищные пальцы тянутся к горлу непрошеного гостя: удивительно, сколь зловещими могут представляться разыгравшемуся воображению вещи самые что ни на есть безобидные. Даже забавно.

Воздух стал сырым и затхлым, постепенно вонь нарастала, и Йорген старался дышать ртом. «Это уже не склеп, это катакомбы какие-то! Не лень же было рыть!» – злился он, отсчитывая шаги по коридору: тридцать, сорок, пятьдесят…

Кончилось! Пространство резко расширилось, открылась камера, уставленная старыми и новыми гробами. И по гробам этим можно было прочесть всю историю рода Айсхофов, со времен его могущества и процветания до полнейшего упадка. В глубине, у дальней стены, возвышались массивные и грубые каменные саркофаги, были они, пожалуй, древнее самого замка. Потом шел ряд саркофагов резных, украшенных лежащими скульптурами, – эти были достойны пожирать плоть[10] королей! Но чем ближе к выходу, тем беднее становились погребения. Вместо искусной резьбы появлялись гравированные таблички с именами, сначала серебряные, потом медные. Камень сменялся деревом, дерево от времени рассыпалось в прах, только кованые ручки оставались лежать в пыли.

У самого входа гробы были целее, но вид имели простой до неприличия: деревянные ящики, сколоченные на скорую руку и обитые тканью, потерявшей цвет от сырости. Пожалуй, это именно от нее исходил тяжелый запах плесени, который Йорген сначала ошибочно приписал разлагающимся телам. Почему-то открытие это его воодушевило, и всякий страх пропал. Неизвестности больше не было – лишь сырая подземная камера, множество плесневелых гробов и один носферат, аккуратно распластавший свою блаженно улыбающуюся жертву на гладкой крышке древнего саркофага и уже примеряющийся зубом к беззащитной шее. Сцену эту было видно особенно хорошо, потому что тело твари испускало слабое мертвенно-голубоватое свечение, подобное кладбищенским огням. Так что целиться было удобно.

– Кхе-кхе! – сказал Йорген громко. – Я не помешаю вашей семейной идиллии, друг Тиилл?

Носферат резко выпрямился, обернулся на звук… и получил в сердце серебряный болт из арбалета, позаимствованного в оружейной замка вместе с колом. Для вервольфа на этом все было бы кончено. Но вампир не оборотень, у него природа другая: серебро больно ранит его, но убить не может, тут осина нужна.

Племянник отлетел на несколько шагов (оставив в покое тело Кальпурция, чего, собственно, Йорген и добивался), но тут же вскочил на ноги, растопырил когти и ринулся в бой. Враг человеческого рода против стражника. Носферат против полукровки-нифлунга. Темное существо против существа наполовину темного.

А дальше – пошла рутина. Сколько-то они прыгали между гробами и с гроба на гроб, иной раз удачно, иной раз проламывая крышку и тревожа прах усопших. Пылищу подняли – не продохнуть, Кальпурций Тиилл лежал и чихал. Потом носферат понял, что смертный медленно, но верно берет верх, и попытался удрать. Йорген в последний миг успел перекрыть выход, но это стоило ему глубокой рваной царапины на шее, оставленной вражьим когтем. Вид крови племянника взбудоражил, он потерял всякую осторожность и сменил верную тактику отступления, успевшую вымотать Йоргена до предела, на безрассудную атаку. Просто рванулся на запах, гонимый вечным вампирским голодом, ну и напоролся всей своей массой на кол. Рухнул на пол, дернулся конвульсивно и испустил дух или что там можно испустить, будучи давно покойным; тело его стало разлагаться на глазах и приобретать тот вид, что подобает мертвецу двадцатилетней давности. Обычное дело, но зрелище, скажем прямо, не для слабонервных.

Однако усталость заставила Йоргена утратить естественную брезгливость, он плюхнулся рядом с останками, чтобы перевести дух, но только раскашлялся от пыли, пришлось спешно подниматься на ноги.

А друг Кальпурций вставать, похоже, не собирался, так и валялся, где положили. Да жив ли он вообще?!

– Тиилл! – позвал Йорген испуганно, голос гулко раскатился по подземелью. Где-то что-то с шумом обвалилось, подняв в воздух новое облако пыли.

Тело на саркофаге чихнуло громко, заворочалось, и у ланцтрегера отлегло от сердца: живой, хвала Девам Небесным!

– Ах, дорогой друг мой! – закончив чихать, трагически воззвал силониец, простирая к нему руки. – Какое счастье, что ты пришел спасти меня из этого жуткого места! Так ступай же прочь, ведь я желаю остаться здесь навеки!

– Да-а! – присвистнул «дорогой друг». – А с головой-то у нас совсем беда… Ну-ка вставай, вставай, что разлегся, как шторб среди могил? Вот так, молодец… Нет, здесь мы с тобой не останемся, здесь холодно, сыро и грязно… И нет никакого скорбного величия, вонища одна. Пошли, пошли… Осторожно, ступени! Ногами перебирай, я не носферат, таскать тебя не стану… И целовать тоже не стану, уволь. Ни в шею, ни куда бы то ни было, даже не проси! Вернешься домой, пусть тебя Гедвиг целует…

Странно, но имя любимой жены мгновенно отрезвило несчастного. Бледное от чар лицо его залилось краской стыда.

– Ох, что я такое несу?! Ужас какой! – пробормотал он в смятении. – Йорген, прости ради бога! Не понимаю, что на меня нашло…

– Да ладно, забудем. Это же не ты, это чары носферата, – великодушно ответил ланцтрегер, но потом все-таки не выдержал и прыснул от смеха.

– Умоляю! Не рассказывай никому и никогда о том, что здесь было. Особенно Гедвиг, – простонал со слезами в голосе силониец.

Йорген перестал смеяться и поднял вверх раскрытую ладонь:

– Клянусь!

Это была клятва ночных миражей. В академии такую не изучали, и магии она в себе не содержала, но никакая сила на свете не заставила бы Йоргена ее нарушить.

Глава 8,

в которой старая ведьма загадывает загадки, колдун проникается теплым чувством к северному соседу, а начальник Ночной стражи распивает с подчиненными на боевом посту, после чего ночь напролет считает овец

Конечно, я теперь седа,

Немножко, может быть, горбата;

Не то, что в старину была,

Не так жива, не так мила…

А. С. Пушкин

Вот такими ближе к рассвету они и вернулись с охоты: Кальпурций – пьяный от чар и совершенно уничтоженный морально, Легивар – исцарапанный в клочки, Йорген – грязный и залитый кровью из раны на шее, неопасной, но очень страшной с виду.

В трактире, где они остановились, вежливо отклонив приглашение богентрегера Айсхофа, несмотря на поздний… или, точнее, слишком ранний час, поднялся переполох. Хозяйка, две служанки и Лизхен сначала долго охали и причитали, а потом принялись с рвением, достойным лучшего применения (с точки зрения Йоргена), приводить охотников в божеский вид: отмывать, перевязывать, обстирывать…

– Хочется верить, что покойники, коих мы потревожили, померли не от моровых поветрий и в склепе не было семян болезней, – смывая с себя пыль и прах, заметил Йорген тихо, чтобы услышал один Легивар.

Тот нахмурился:

– Знаешь что, одной верой тут не обойтись! Ну-ка, поворачивайся спиной. И терпи, будет больно.

Да, было больно. Потому что бакалавр прямо на живом теле Йоргена глубоко процарапал кончиком острого ножа руну эльхаз, призванную отгонять ведомую и неведомую заразу. А потом проделал это же с Кальпурцием, хоть тот и роптал:

– К чему эта жестокая процедура? Дикость какая-то! Неужели нельзя чернилами обойтись?

– Ну ты еще меня поучи, как надо колдовать! – проворчал Легивар сердито. – Магия руны эльхаз пробуждается кровью и действует до тех пор, пока рана продолжает болеть. Ты погоди, как бы еще обновлять не пришлось, если станет заживать слишком быстро.

…Забегая вперед, отметим: надежды Йоргена оправдались, и он сам, и друг его остались здоровы. Но была ли в том заслуга Легивара, или прах фон Кнурров изначально никакой заразы в себе не содержал – нам, увы, неизвестно.

Они уже собирались в дорогу, когда Йорген обнаружил, что забыл в склепе Айсхофа любимый метательный нож с серебряной пластиной на лезвии. Швырнул в носферата, не попал, оружие воткнулось в крышку гроба, да так и осталось там торчать. Досадно. Не очень-то хотелось лезть в затхлую гробницу вновь, но что поделаешь? Не оставлять же свое добро чужим покойникам?

– Пойду заберу, – вздохнул он обреченно. – Я быстро…

– Сходи, – вяло откликнулся Легивар, он чувствовал себя очень утомленным.

В ночном сражении ему участвовать не пришлось – в буквальном смысле слова отсиживался в кустах. Но Лизхен такие мелочи не интересовали. Она сочла, что победитель достоин награды, и награждала его весь остаток ночи тем, чем могла – любовью своей. Вот почему он не успел выспаться и небольшой отсрочке был только рад – хоть часок еще подремать.

Но Кальпурций сорвался с места.

– Я с тобой! Не стоит ходить туда в одиночку!

Вообще-то он был прав. Под землей не бывает ночи и дня, там всегда тьма.

– Нет, – отказался Йорген, – пойду один. В склепе чары племянника могут дать о себе знать, и ты опять начнешь… – тут он вспомнил о клятве, – …вести себя необычно.

– Ты думаешь? – Кальпурций побледнел.

– Да.

– Тогда я лучше останусь… Но ты уверен, что ничего плохого не случится? – Силонийца мучила совесть.

– Убежден. Это всего-навсего старый, пустой склеп. Что там может случиться?

…Но юноша ошибался. Склеп не был пустым. Там уже ждала его она.

Вдруг обнаружив ее у себя за спиной, Йорген от неожиданности зайцем отскочил в сторону, но тут же взял себя в руки.

– О! Здравствуй, бабушка! Сколько зим, сколько лет? – Он старался быть как можно более вежливым, чтобы загладить старую вину.

– Смотри-ка! – всплеснула своими когтистыми ручищами кошмарная старуха. – Внучка́ нажила на старости лет. А что это мы нынче такие любезные? Не оттого ли, что защиты вкруг тебя нет, детеныш?

– Нет, не оттого, – возразил Йорген очень мирно. – При мне меч, выкованный специально против порождений Тьмы, и владею я им очень хорошо, а потому в другой защите не нуждаюсь, если только не ложусь спать. Но мне очень неловко, что в прошлый раз был так груб с тобой, извини.

– Ай-ай! Куда катится наш мир?! С каких это пор ночные стражи стали приносить извинения таким, как я? Ведь я – тварь ночная, ты не забыл?

– Да, но раньше ты тоже была женщиной.

– Была, да… – По страшной морде старухи скользнула тень воспоминаний. – Была молода, была красива… А теперь мне от роду тысяча лет и еще триста четыре года, и собственное колдовство выело меня изнутри, превратив в темную тварь… Только не подумай, что это меня печалит. В отличие от тебя, детеныш-полукровка, я вполне довольна собой!

Йоргену стало неуютно: похоже, старуха видела его насквозь.

– Скажи мне, – сказал он, – кто ты такая есть? Что хочешь от меня? Съесть, что ли?

Старуха гадко хрюкнула, этот звук призван был изображать негодование.

– Ну вот еще! Слишком ты высокого мнения о себе, Веннер эн Арра! Конечно, годы Тьмы изрядно опустошили земли Со, но все же не настолько, чтобы тащиться на край света ради сомнительного удовольствия закусить худосочным и костлявым мальчишкой смешанной природы. Не стоишь ты таких усилий, и даже если растолстеешь вдвое против нынешнего – и то стоить не будешь!

– Если ты хотела меня этим огорчить – ничего у тебя не получилось, так и знай! – усмехнулся Йорген. – Я вовсе не стремлюсь пойти на закуску бывшей женщине, о которой мне ровным счетом ничего не известно. Неужели ты и вправду явилась к нам из земель Со?

– Оттуда, «внучек», оттуда. Плешивые Холмы помнишь?

– Холмы? Плешивые? Не-а! Это где?

– Это там, где вы наввру – «поющую смерть» порешили, – напомнила тварь.

– А-а! – обрадовался Йорген. – Теперь понял! Село такое, навозом и яйцами торгует…

– Ну, про навоз – это уж тебе виднее. А есть там неподалеку черный иссохший ручей, на нем землянка, а в землянке…

– Ведьма-стрига, которая прокляла трех братьев-насильников, и они друг друга переубивали за нее. Местные нам рассказывали.

– Да? – Тварь выглядела довольной. – Помнят, значит, человечишки… Так вот, это я и есть стрига с Черного ручья.

– О! – искренне восхитился Йорген. – Рад знакомству! Какими судьбами в наших краях?

Так гладко беседа пошла – он уже начинал забывать, что разговаривает с темной тварью, сидя в чужом склепе на крышке старого гроба.

– А теми судьбами, что пришла я к тебе СЛОВО сказать, да все до дела не доберемся, прошлое вспоминая. – Голос ее звучал обвиняюще, будто это не она сама, а Йорген нарочно время тянул.

– Так говори, разве я тебе мешаю?

– Понятно, мешаешь. С мысли сбиваешь вопросами своими, куда это годится?

Вот так! Он же еще виноватым остался! Сначала Йорген даже обидеться хотел, но подумал и не стал. Говорят, с возрастом характер портится у всех, так чего ждать от старухи, прожившей на свете дольше тысячелетия? Надо быть снисходительным к ее сединам.

– Виноват. Больше не стану сбивать. Говори свое слово, достопочтенная стрига.

– Ну слушай и запоминай, больше уж я не приду – не молодая, чтобы по миру за тобой бегать. А то один раз явилась, другой раз явилась…

– Кхе-кхе, – перебил Йорген деликатно.

– Ладно. Говорю как есть:

Если счастье не убьешь —

Будет тот, кого не ждешь.

Пять голов – один ответ:

Кровь ее разбудит свет.

Время света подошло —

Вспомни черное крыло.

Да, вот так она и сказала, ни больше ни меньше.

Йорген озадаченно моргал своими желтыми, нечеловеческими глазами.

– Ты думаешь, я что-нибудь понял?

– Понял не понял – это уж не моя печаль. Запомнил, главное?

– Запомнил, оно же в рифму. – Память у ланцтрегера всегда была прекрасная, а за последний год он успел натренировать ее на бессмысленную абракадабру магических формул и колдовских заклинаний.

– Вот и славно. Время придет – поймешь, если не совсем дурак.

– Ну точно как в глупых рыцарских романах из старой жизни! – рассердился Йорген и процитировал: – «И гость ночной к ему явился тайный и молвил: разгадай мою загадку. А коль не разгадаешь – злые беды придут в твой край, на горе всем живым…» К чему они, эти загадки? Отчего нельзя прямо сказать человеку: пойди туда-то, сделай то-то и то-то? Зачем нужно голову морочить? Я страж, а не философ силонийский, чтобы вникать в скрытый смысл туманных аллегорий!

Стрига ухмыльнулась, обнажив не по-старушечьи крепкие клыки:

– Ты глупый мальчишка, который не знает, что есть такие клятвы, которые нарушить никак нельзя. Но можно обойти, если сделать это по-умному. Я все сказала тебе, «дитя тумана и тьмы». Дальше думай сам.

Без видимого усилия темная тварь сдвинула одну из массивных мраморных плит пола и принялась рыть когтями по-собачьи – вынутый грунт так и летел между ног. Минуты не прошло, как она скрылась в яме целиком, а когда заинтригованный Йорген, выждав немного, приблизился и заглянул в образовавшийся провал – там уже никого не было. Ланцтрегер присвистнул восхищенно: вот вам и седая старушка! Вот вам и тысяча лет и еще триста четыре года! Все бы молодые умели так резво копать!

Но, прежде чем уйти под землю, стрига сделала еще кое-что. Она приблизилась к Йоргену вплотную с риском быть разрубленной пополам на нервной почве, притянула его к себе своими ужасными когтистыми лапищами и по-матерински чмокнула в лоб. Вышло очень громко и мокро. Дыхание ведьмы пахло речной рыбой.

«Да что же за место такое проклятое этот Айсхоф?! – выругался ланцтрегер с досадой, оттирая ладонью лоб. – Так и тянет здесь всех целоваться, так и тянет! Нет, надо уходить от греха, пока сам не заразился да не полез с нежностями к Легиваровой Лизхен! Или, того хуже, к самому Легивару. Прочь отсюда, прочь!..»

– Что так долго, друг мой? – Встревоженный силониец встретил Йоргена на пороге трактира. – Я уже волноваться стал, хотел за тобой идти… То есть на самом деле не хотел, но собирался… – Он запутался, смутился и умолк.

– Подожди, – отстранил его ланцтрегер, – не отвлекай. Я все тебе объясню, но сначала мне надо кое-что записать, пока не забыл слова! – Память памятью, но бумага все-таки надежней.

– По-моему, это полнейшая бессмыслица, – констатировал Легивар, пробежав глазами короткую запись. – Она явно имеет какое-то отношение к нашему делу, но я ничего не могу понять.

– Я тоже, – признал поражение Кальпурций.

– Да? – разочарованно протянул Йорген, до этого момента у него еще оставалась надежда, что ученый-маг и прекрасно образованный силониец окажутся умнее его самого и загадку старухи-стриги разгадают. – Ну ладно, давайте подождем, может, со временем что-то прояснится… – Он горько вздохнул, потому что терпеть не мог ждать и от любопытства успел известись так, что в голову полезли всякие глупости: уж не сама ли это Тьма решила поиздеваться над своими победителями столь изощренным способом? Невероятно, конечно, но вдруг?

Прежде Легивару Черному в Эренмарке бывать не доводилось, и чем дальше от границы уводила его дорога, тем больше нравилось ему это северное королевство. Во многом оно походило на его родной Эдельмарк: та же природа вокруг, тот же уклад народной жизни, те же обычаи и традиции. Даже многие из песен, звучавших по ту сторону границы, были ему знакомы с детства. А если бы его с завязанными глазами привезли в городок или в селение и, сняв повязку, велели бы угадать, в каком из двух соседних королевств он находится, – ни за что бы не справился с задачей, столько сходства было в архитектуре.

Разница же становилась очевидной за городской чертой и заключалась она в масштабах. Родная страна казалась теперь магу игрушечной, уменьшенной копией северного соседа. Здесь всего было в избытке. Леса – так бескрайние, поля – так до горизонта, болота как моря, скалы – смотреть страшно, и полдня можно скакать по дороге, не встретив на пути ни единого села или даже хутора. Дико, первозданно, жутковато и захватывающе в то же время.

– Юг, что ты хочешь? – пожимал плечами Йорген на все его ахи и охи. – Пустынный, болотистый край с дурным климатом. Плюс сто лет войны с Морастом, плюс пять больших поветрий: чума и черная оспа. Да и народ здесь от природы ленивый, наполовину хаальских кровей. Отсюда и запустение. Ничего, ближе к столице станет веселее.

Но Легивару никакого «веселья» и не нужно было, ему нравилось здесь, на вольных просторах, неведомых, но в то же время как будто знакомых. В чужом краю он чувствовал себя как дома: уверенно и спокойно, будто он не гость, а хозяин. Конечно, тут во многом сказывалось присутствие Йоргена. Сразу стало ясно, что ланцтрегер Эрцхольм далеко не последний человек в королевстве. Двери всех домов и ворота всех замков были для него открыты. Хозяева гостиных дворов и трактиров были рады услужить ему бесплатно (к неудовольствию экономной реоннки Лизхен, он этим принципиально не злоупотреблял и расплачивался сполна). Скромных сельских лошадок, купленных в первый день побега, они давно уже сменили на эффектных гельтских скакунов, лишь немногим уступающих знаменитым гартцам. (Кони эти непонятно с какой целью были приписаны к Южному гарнизону Ночной стражи, и Йорген одолжил их исключительно ради друга Тиилла, сам он в лошадином вопросе был крайне неприхотлив и не имел ничего против смирных животных из Эдельмарка.) Часто по дороге ему случалось обнаружить непорядок, и он являлся к местным властям с обвинением, типа почему у кладбища ограда проломлена и охранные символы на ней затянуло мхом, почему на дубу болтается висельник, уже расклеванный воронами («Откуда вы знаете, чем он у вас занимается по ночам, может, уже на охоту выходит?»), почему опустевший дом у дороги не заселен и не сожжен стоит («Гайстов под собственным боком плодите!»). В таких случаях альтесты[11], бургомистры и даже трегеры местные, солидные дядьки средних лет, начинали в панике лепетать оправдания и клятвы давать, что все будет исправлено немедленно.

– Ага, исправят они, как же! Знаю я их! Так и будет висеть покойник, пока ближайшую деревню не выест подчистую, тогда, может, и раскачаются! – злился Йорген, покидая очередную сельскую управу, городскую ратушу или замок. – Юг есть юг. Не видели они большой Тьмы, вот что я вам скажу… Идемте, сожжем его, что ли, сами. На этих олухов надежды никакой.

И шли, и жгли, и за этим общественно полезным трудом постепенно добрались до столицы, весь переход от Ягерда занял шесть дней.

Она вынырнула из вечернего тумана, величественная и прекрасная на фоне розового морского заката. Высились остроконечные башни, подымались зубчатые стены, флаги трепетали на шпилях крыш. Домов было так много, что весь город из конца в конец не обойдешь, пожалуй, и за целый день. Сгустившиеся сумерки окрасили строения в синий цвет, и желтыми огоньками светились бесчисленные окна, создавая ощущение особого уюта, которое не могли разрушить даже тревожные крики крупных птиц, стаей кружащих над городом.

– Красота! – Любуясь пейзажами родины, Йорген покрутил головой, потянул носом свежий соленый воздух. – Люблю! – Но тут же поспешил оговориться: – Хотя у нас в Норвальде лучше!.. Эй! Кто в карауле?! Заснули вы, что ли, там? Отворяй ворота, мы на конях в калитку не пролезем!

Из маленькой боковой башенки высунулась физиономия караульного, ничуть, надо заметить, не заспанная, а вполне даже бодрая и боеспособная.

– А кого там еще на ночь глядя шторбы несут? Ба-а!!! Да никак это ваша милость, господин фон Раух, на коне верхом! С ума сойти! Ни в жисть вас верхом не видел… Эй, парни! Давай все сюда! Гляньте, чё делается – командир на лошади едет!

– Это какой? – раздался голос где-то в глубине. – Это который его светлость лагенар Дитмар? И что тут за диво? Он часто верхом, и на турниры выезжает…

– Что Дитмар, дурья твоя башка! Йорген наш домой из чужбины воротился!

– Да ты что?! О! И впрямь…

– Эй! Нам откроют ворота или прикажете моей милости так и ночевать под стенами на коне верхом? – проорал Йорген с наигранным негодованием и пробурчал себе под нос: – Вот олухи, дался же им этот конь! Балаган устроили тут! – Он хотел казаться рассерженным, но не сдержался и хихикнул.

– Сей секунд, ваша милость, рады стараться! – молодцевато крикнул кто-то в ответ, и тяжелые створы плавно разъехались, давая путникам дорогу.

В воротах пришлось задержаться надолго – начались приветствия, и без пива не обошлось, хоть и на посту, но по кружке можно – за встречу. Вообще, Легивар решил, что с такой важной персоной, как ланцтрегер Эрцхольм, начальник столичного гарнизона Ночной стражи, подчиненные обходятся слишком вольно. Встать во фрунт, честь отдать, что-то неразборчиво, но браво проорать хором – это еще годится. Но дружески хлопать по спине, трясти руку и уж тем более обниматься с ним совсем не обязательно. Однако сам ланцтрегер против такого их поведения нисколько не возражал и пиво с ними пил, хоть и грозил в следующий раз всех поубивать, если застанет за выпивкой.

Изнутри столица Эренмарка выглядела не так внушительно, как снаружи, и от любого другого крупного города Фавонии отличалась мало. Окраинные улицы были узкими, немощеными, и пахло там чем-то кислым и скучным – обычный запах бедности. Легивар же, выросший в семье состоятельного торговца, посчитал, что это от грязи и дурной пищи.

Ближе к центру (точнее, к морю, поскольку королевская резиденция в эренмаркской столице располагалась асимметрично, нарочно была смещена к западу, чтобы из окон открывался красивый вид) улицы раздавались вширь, дома вырастали вверх и становились роскошными до невозможности – их явно строили силонийские зодчие, не желали северяне отставать от общей градостроительной моды.

Темнело медленно, в широтах этих июньское солнце не спешило покидать небосвод. Но запоздалые прохожие по привычке недавних темных лет, не утратившей, впрочем, свой смысл и в мирное время, на рысях спешили по домам. Йорген провожал их недовольным взглядом: обычно такие вот припозднившиеся растяпы и пополняли ряды шторбов да вервольфов в годы Тьмы. Раз пять им на пути попадались патрули Ночной стражи, и каждый раз процедура радостного приветствия повторялась, хорошо еще, что без пива. Так они добрались до казармы. А там возникла заминка. Потому что устав категорически воспрещал переступать порог казармы женщинам. Даже кухня гарнизонная располагалась в отдельном флигеле, хотя стряпуха Марта была не в тех годах, чтобы молодые стражники удумали смотреть на нее как на женщину. Но – не положено, и даже сам начальник гарнизона не мог себе позволить это правило изменить. «Куда девать Лизхен?» – встал вопрос.

Но Йорген его быстренько разрешил, типичным для младшего брата образом: просто взял и препроводил в дом старшего, благо было до него рукой подать, а сам хозяин бродил с караулом где-то в северных кварталах.

– Скажешь, я привел! – велел он дворецкому, очень важному мужчине средних лет, облаченному в сиреневую, с золотым шитьем ливрею, великолепием своим едва ли не превосходившую лучший из нарядов владельца дома и уж точно оставлявшую далеко позади простые одежды фон Рауха-младшего. – А вы проходите, чего встали как чужие?

– Но если он будет недоволен, брат твой? – Как-то не привык Легивар вторгаться в чужое жилище без приглашения хозяина.

– С чего вдруг? – искренне удивился Йорген. – Дом большой, Дитмара пока все равно нет. А даже если бы и был – ни за что не стал бы «компрометировать славный род фон Раухов несоблюдением заветов предков и попранием законов гостеприимства»! – Эту фразу Кальпурций Тиилл уже слышал однажды – Йорген цитировал отца, притом не без иронии в голосе. – Располагайтесь с удобством, Цимпель обо всем позаботится.

– Будет исполнено, ваша милость, – церемонно кивнул дворецкий, и лысина его ярко блеснула в свете канделябра. – А вы сами разве не останетесь на ночь? На кухне есть жаркое, и Лотта привела бы в порядок ваш костюм… – Он покосился на пропыленную дорожную куртку ланцтрегера со сдержанным неодобрением. – И ваша шея, я вижу, поранена… Его светлость будет недоволен, если вы уйдете, он упрекнет меня, почему я вас не задержал.

– Я скажу ему, что ты очень старался, – обещал Йорген. – Но остаться нынче не могу, меня ждет неотложное дело в казарме, мы с другом Тииллом ночуем там… Легивар, а ты не беспокойся, я наверняка встречу Дитмара и предупрежу, что у него гости.

– Что еще за неотложное дело у вас?! – очень удивился маг, в разговорах ни о чем подобном до этой минуты не упоминалось. Он нервничал. Вот если бы Йорген тоже остановился у брата, они с Лизхен испытывали бы гораздо меньше неловкости (к слову, как раз Лизхен-то неловкости не испытывала вовсе, ей что велели мужчины, то она и делала не задумываясь – так уж воспитана была).

Ланцтрегер принял загадочный таинственный вид.

– Увы, мой друг, сейчас не могу тебе об этом сказать, но поверь, с нынешними нашими делами это никак не связано.

– А Тииллу можешь сказать? – Легивар почувствовал себя несколько уязвленным.

Йорген не смутился:

– Просто Тииллу это известно уже давно. Да, в общем, и тайны в том никакой нет, но боюсь, ты меня не одобришь. Ты для этого слишком серьезный человек. Но завтра я тебе все открою, а теперь нам надо спешить, чтобы успеть до темноты.

Так он сказал, и они с силонийцем ускакали, оставив старого боевого товарища в неловком положении незваного гостя. Впрочем, богатая обстановка, горячая ванна в купели на львиных ногах, обильная еда, мягкая постель и ненавязчивая забота слуг очень скоро заставили его о всякой неловкости позабыть. Уж конечно ночевать в доме лагенара Дитмара было куда удобнее, чем в казарме! Интересно, что эти двое забыли там среди ночи?

…Они считали овец. Пятнадцать новых экспонатов для своей коллекции успел вынести Йорген из обезумевшей Реонны в своем дорожном мешке и теперь жаждал присовокупить их к сотням других, хранящихся в его комнате при казарме, в сундуке, накрепко запертом от любопытных глаз. Кроме того, ему не терпелось продемонстрировать свои сокровища старому другу, человеку с натурой достаточно тонкой, чтобы не поднять собирателя овец на смех, а, напротив, разделить его интерес. А тот, в свою очередь, давно хотел познакомиться с необычным собранием Йоргена, для которого и сам привез немало новинок. Среди них – блюдо лугрской эмали с пасторальной сценой, давно подаренное, но так и остававшееся во дворце судии Тиилла вместе с другими подарками, а также шелковый платок с изображением идиллической овечки на фоне зеленых трав, вышитый собственноручно Гедвиг Нахтигаль.

Вот этим-то они и занимались чуть не до рассвета: разложили все добро по полу, не опасаясь, что в комнату вломится кто-то посторонний вроде дневального или рассыльного, и любовались, сортировали, обсуждали достоинства и недостатки каждого экземпляра.

… – Всю ночь! Это с дороги-то! – ужаснулся Легивар, узнав, как было обещано, их секрет. Конечно, он не смог Йоргена понять, как тот и предвидел.

Зато на силонийца собрание друга произвело большое впечатление, он охотно признал, что изображения овец ничем не уступают в художественном плане таким традиционным объектам коллекционирования фавонийской знати, как кони, драконы или львы.

Глава 9,

в которой Йорген фон Раух пугает брата колдуном, а Дитмар фон Раух читает проповедь

Рано утром в казарме объявился лагенар Дитмар фон Раух, уже наслышанный о приезде младшего брата своего, чью должность с большим удовольствием замещал весь минувший год. Йоргена он застал в его комнате, братец дрых на непокрытом соломенном матрасе, явно не удосужившись поменять одежды с дороги, и на шее его была намотана несвежая тряпица со следами засохшей крови – видела бы бедная матушка, светлая леди Айлели, это безобразие! Единственную же кровать занимал бывший раб Йоргена, парень по имени Кальпурций Тиилл. Благородный гость валялся поверх покрывала, и вид у него был ничуть не лучше, чем у хозяина, разве что сапоги он все-таки снял. «Не тревожься, брат! Зачем, по-твоему, я купил себе раба из просвещенной Силонии?! Он станет на меня благотворно влиять!» – сказал однажды Йорген.

Дитмар бросил на спящих взгляд, полный укоризны: кто из этих двоих на кого влиял – был очень большой вопрос. По-хорошему следовало бы их растолкать и заставить привести себя в порядок, для их же пользы. К примеру, Рутгер фон Раух именно так и поступил бы, окажись он на месте старшего сына. А Дитмар пожалел, только стоял и смотрел, пока Йорген не зашевелился, почувствовав постороннее присутствие. Он приподнялся на локте, моргнул, пробормотал сонно:

– Ах! Это ты! Я так рад… – и снова упал на матрас, закрыл глаза.

Лагенар Дитмар умиленно вздохнул – среднего брата своего он любил гораздо больше, чем тот заслуживал. Он хотел уже выйти тихонько, оставив спящих в покое, но тут Йорген пробудился вновь. Повернулся на спину и голосом достаточно осмысленным сообщил:

– Брат мой, ты, главное, не пугайся, но у тебя в доме колдун.

Это называется «он предупредил»! Слышал бы его бедный Легивар! Дитмар от такого сообщения тоже несколько опешил:

– Девы Небесные! Какой колдун, откуда?

– Из Реонны, – пояснил братец. – Обыкновенный черный колдун и его женщина. Цимпель обещал дать им жаркое.

– Еще и женщина?! – Дитмар как-то сразу заспешил домой, надо же было выяснить, что там за страсти творятся. Он принялся тормошить брата, успевшего снова заснуть. – Эй! Поднимайся и друга своего буди. Все идем ко мне! Вы же грязные, как два шторба из земляных могил, вас надо привести в порядок. Ни к чему являться подчиненным в таком неопрятном виде.

– У-у! – захныкал Йорген так же, как хныкал много лет назад, всякий раз, когда старшему брату приходилось его будить. – Я спать хочу. Ты иди, а мы с Тииллом попозже придем. Когда встанем. А подчиненные уже и так все видели, они не удивятся.

Дитмар принял суровый вид, никак не соответствующий его подлинному радостному настроению. Сказал строго:

– Хорошо. Так что вы должны сделать, как только проснетесь? Повтори! – В его памяти еще свеж был один показательный случай, когда братец вот так же, в полусне, зарубил подкравшегося вервольфа, а пробудившись окончательно, очень удивился: «Ой! А это откуда здесь взялось?! Зачем ты мне его подсунул?»

– Мы должны сразу идти к тебе! Есть жаркое! – выдал Йорген радостно. – Я все помню, да!

Лагенар обреченно махнул рукой:

– Ладно, спи уже, горе мое!

К чести Йоргена, обещание свое он не забыл, не заспал: явился к обеду вместе с другом Тииллом. И вид у обоих был более или менее достойный: вымылись, переоделись во что нашлось (силониец – явно с чужого плеча, Йорген – в собственные обноски, нет бы еще с вечера приказать, чтобы вычистили их нормальную одежду!). Замызганной тряпки на шее ланцтрегера уже не было, стал виден свежий, не совсем заживший рубец.

– Это кто тебя так? – удивленно присвистнул старший брат. Йорген был очень опытным бойцом, и не так уж много нашлось бы на этом свете тех, кто смог бы добраться до его горла.

– А, – пренебрежительно отмахнулся тот. – Ерунда! Это племянник… носферат в смысле.

– Что-о? – Брови Дитмара поползли вверх.

– Ах, да не волнуйся ты так! Не зубом, когтем. Рукой махнул и зацепил – с кем не бывает?

– Ни с кем не бывает! – рассердился лагенар. – Носферат – это тебе не шторб с деревенского кладбища! Умные люди не вступают с ним в ближний бой, мне ли тебя учить!

– Всякое случается в жизни, – пожал плечами Йорген. И добавил, с точки зрения Кальпурция, совершенно некстати: – Мы его на живца ловили.

– Да? – немедленно заинтересовался Дитмар. – И кто же был живцом? Ты, что ли?

Йорген принял вид оскорбленного достоинства.

– Нет. Меня он отверг. Сначала вроде бы полез, но потом шарахнулся как от осины, уж не знаю почему. Пришлось Кальпурцию с ним… гм… общаться.

Бедный силониец покраснел как маков цвет, не знал, куда глаза девать. Ему казалось, что всем вокруг каким-то таинственным образом (в чести друга Йоргена он не сомневался) стало известно о его позорном поведении. Провалиться сквозь землю был готов со стыда! Но тут они сели за стол, и Дитмар, ничуть не смущаясь, принялся рассказывать забавные охотничьи истории, в которых и сам он, и другие «живцы» вели себя ничуть не лучше, а порой даже хуже Кальпурция. Тому от его слов сразу стало легче.

О серьезном говорили после еды. Сначала, разумеется, об овце: сделал Дитмар заказ ювелиру или не успел? А потом и обо всем остальном. О новой странице в тайной книге и новой опасности, грозящей их миру (если только это действительно опасность, а не божья благодать). О храмах с лестницами, о ритуальных сожжениях колдунов, о том, как сами были вынуждены бежать из Реонны…

Лагенару Нидерталю в свою очередь тоже нашлось, что им рассказать.

Почему-то все, кто знал лагенара Дитмара фон Рауха лишь по службе в столице, считали его легкомысленным и беспечным, если не пустым. Для них он был галантным кавалером, любимцем дам и любителем дворцовых увеселений, и только. Они забывали или не знали вовсе о той части его жизни, что прошла в сражениях с наступающей Тьмой.

На самом деле под маской придворного повесы, надетой ради того, чтобы наверстать хотя бы часть тех радостей жизни, что бывают присущи мирной юности, скрывался человек умный от природы и проницательный не по годам, опытнейший воин, смертельно опасный для любого врага. А главное – умеющий этого врага вовремя обнаружить и нанести упреждающий удар.

Он почуял недоброе, едва пробежав глазами странное послание брата. Он не раздумывал над ним – действовал без промедления. Эдикт о запрете аутодафе был подписан на следующий же день (одним Девам Небесным ведомо, каких усилий это стоило Дитмару, ведь молодой король Видар в те дни устраивал большой пир по случаю годовщины своей свадьбы и ничем другим заниматься не желал). А вскоре по дорогам Эренмарка застучали копыта верховых лошадей, и почтовые голуби мелькали в небесах – это в самые дальние уголки летели из столицы указы. Всего за полторы недели в огромном королевстве было выявлено и разрушено шестнадцать еретических храмов (два – в его же собственных владениях, и один в Эрцхольме – вот как далеко на север успела проникнуть фрисская зараза!). Ни один человек не сгорел в Эренмарке в светлый праздник Сошествия с Небес… А от соседей, из Гизельгеры, Эдельмарка, Хааллы, Мораста и хуже того – западного Шнитта, шли слухи один другого страшней…

Шестнадцать храмов было разрушено. Шестнадцать хейлигов новой, жестокой веры сидело по сырым каменным казематам Чаячьей крепости, выстроенной для защиты побережья от морских разбойников, но в таком неудачном месте, что еще король Густав за ненадобностью велел приспособить ее под темницу. И хейлиги эти – все шестнадцать – вовсе не считали нужным что-то скрывать от пленителей своих. Наоборот, они говорили очень охотно и много – ответом на каждый вопрос была целая проповедь. Дитмару фон Рауху, временному начальнику Ночной стражи, многое удалось из них узнать…

Что есть День? – Свет.

Что есть Свет? – Добро.

Что есть Добро? – Вера.

Что есть Вера? – Преклонение.

Что есть Ночь? – Тьма.

Что есть Тьма? – Зло.

Что есть Зло? – Сила.

Что есть Сила? – Власть чар.

Что изгоняет Тьму? – Свет.

Что есть Свет? – Огонь.

Что есть Огонь? – Очиститель душ.

Это было пугающе-странное и в то же время неизъяснимо привлекательное учение.

В той своей части, что повествовала о Девах Небесных, о дивном Регендале – приюте душ праведных, и мрачном Хольгарде – узилище душ грешных, оно не отличалось от веры старой, привычной, вошедшей в жизнь фавонийскую в те стародавние времена, когда Древние боги, по им одним ведомой причине, отвернули от людей этого мира свои взоры и им, осиротевшим, пришлось искать спасения у девяти Небожительниц.

К слову, прежним богам люди тоже не изменили, их продолжали чтить повсеместно, на всякий случай – вдруг да вспомнят о подопечных своих, в немилость впавших? И шел народ на третий день недели во храмы слушать проповеди хейлигов, но в пятый – на капища с дарами Древним: Вотану и Донару, Тиу и Туиско, Манну, Ирмину и женщинам их, и сыновьям. И по слухам, те вроде бы даже помогали кому-то. И, что самое приятное, в отличие от Дев, они не смотрели, праведник к ним воззвал или грешник, а смотрели только на богатство даров. И еще любили они, чтобы воин был доблестным, торговец – честным, женщина – хорошей хозяйкой, а ест человек по средам рыбу или нет – это им было все равно. Поэтому окончательно ссориться с такими удобными богами людям не было резона. Да и Девы Небесные прежде не возражали против такого уклада, и хейлиги не бранили прихожан своих, застав их за жертвоприношением возле священного камня, дерева либо ручья. И меж собой хейлиги со жрецами Древних никогда не ссорились, даже вместе пили пиво по праздникам…

Вот тут и начинались различия. Вера новая судила строго: девять Небесных Дев – это боги истинные, их надо любить и почитать во страхе. Все же остальные – это не боги вовсе, а злые демоны. Они выходят из недр мрачного Хольгарда, чтобы губить души людские. Они тащат грешников к себе в логово и истязают каленым железом и ледяной водой, питаясь их болью и страхом. Это они шлют на бедную землю войны, голод, мор, полчища чудовищ ночных. Это по их воле приходит в мир Тьма…

– Подожди! – перебил рассказчика Йорген. – Я не понял. Какое отношение Древние имеют к Хольгарду? Что за ерунда? Они же совсем в другом месте живут… в этом… как его? Тьфу, вылетело совсем из головы! – Если, конечно, когда-то «залетало». Что поделаешь, не был ланцтрегер фон Раух силен в богословии.

Дитмар в ответ плечами пожал:

– Откуда мне знать какое? Это же не я, это новые хейлиги так учат, у них и спроси, если не лень тащиться в Чаячью!

Полтора часа по зыбким песчаным дюнам занимала дорога до Чаячьей башни. Конечно же Йорген поленился.

Так вот. Древние боги, то бишь демоны, они большие охотники до смертных душ. Но людей на свете множество множеств, а демонов – всего восемьдесят восемь штук на весь Хольгард. Поэтому им нужны подручные из числа смертных. Кто? Те, кто предпочел праведной Вере темную Силу, а смиренному Преклонению – горделивую Власть чар, возвышающую их над другими людьми, но корнями уходящую прямиком в Хольгард. Колдуны. Это их руками демоны вершат зло в мире. Это их насквозь прогнившие души сеют вокруг себя заразу, растлевая души праведные.

Вот вам пример. Заболела у человека жена либо еще кто из домочадцев. Как быть? Пути у него три. Может пойти в храм, преклонить колени пред светлыми Девами и молить их о чуде исцеления. И Девы помогут непременно этому человеку в беде его, ежели сам он праведную жизнь вел и жена его – праведница и не запятнала себя тяжким грехом. Грешникам же закоренелым помощи от Дев ждать не приходится. Вот почему всяк, кто поклоняется им, не станет совершать дурного, дабы не отвратить от себя их светлый взор. Чуден и светел, подобно дивному Регендалу, станет мир, где каждый склонится перед Небожительницами.

А может этот человек, зная, что грешен не в меру, пойти и на старое капище с жертвой для Древних, только те не помогут ему, ведь Девы Небесные простерли длани свои над этим миром, лишив Хольгард былой власти. Явное зло демоны вершить еще горазды, но зло тайное, зло под видом добра им уже не по силам. Больную им не излечить.

Тогда развернется человек и пойдет к колдуну. Будет ли это маг-целитель с бумагой из академии, ведун-травник, перенявший тайную науку от дедов своих, городской лекарь-алхимик, пользующий порошками и кровопусканием, или вовсе бабка-ведьма – суть одна: колдун. Он не станет смотреть, как глубоко погряз во грехе пришедший к нему. Он возьмет плату и сделает свое черное дело: тело вылечит, а душу-то погубит. За самой малостью пришел человек к колдуну, да хоть на погоду завтрашнюю погадать – опоганился, душу запятнал. Чем больше таких пятен на ней, тем короче ему путь в Хольгард, себе на муку, демонам на прокорм. И смыть пятна эти можно лишь добрыми делами и молитвой о прощении, от чистого сердца идущей. Но людям свойственно о будущем не задумываться, о том, что ждет их за чертой этой жизни, забывают смертные. Им бы сейчас свою выгоду получить, а там будь что будет. Вот и множат они Зло душевной леностью своей, вольно или невольно. Зачем утруждать себя праведной жизнью и усердной молитвой, зачем стеречься греха, уповая на Дев Небесных, если всегда рядом тот, кто готов принести тебе сиюминутное облегчение за звонкую монету?..

– Ну и ничего подобного! – Йорген снова вклинился в рассказ брата. – Насколько я знаю народ, в случае беды никто не выбирает один путь из трех, люди идут сразу во все места, чтобы уж наверняка. И не все из них грешники, я уверен…

– Неважно. Тут все очень логично устроено. Эти Древние, которые демоны, хотят жрать, но самостоятельно человека, то есть душу его, заполучить не могут. Тогда они посылают ему беду. Он со своей бедой идет к колдуну: хлоп – и пятно на душе! А что он заодно и к Девам заглянул – неважно, он же там не молился усердно о прощении, а помощи просил. Душа его от этого свежее не стала, вот в чем суть.

Йорген с сомнением хмыкнул, в богословии он, конечно, не смыслил, зато логика его еще не подводила.

– Ну и что мешает этому человеку, заодно с просьбой о помощи, и о прощении помолиться, раз уж все равно в храм пришел? Чего уж проще? Выгода двойная, и от Дев, и от колдуна, а душе никакого вреда. Кстати, все молитвы так и устроены: там сначала «простите, Девы Небесные» и только потом «помогите, Девы Небесные». Ты разве сам не помнишь? Ведь папаша учил нас Четвертому Прославлению!

(Для тех, кто еще не знаком со старшим представителем рода фон Раухов, уточним. Ни в коем случае не следует думать, будто ландлагенар Норвальд отличался набожностью и благочестием и заставлял сыновей учить молитвы ради спасения их душ. Дело в том, что упомянутое Прославление, по слухам, обладало одним очень полезным свойством – оно помогало в карточной игре.)

– Какие-то вопросы у тебя каверзные! – рассердился Дитмар. – Откуда мне знать, что да почему? Я всего лишь пересказываю проповедь. И никогда не доберусь до конца, если ты станешь перебивать. Сказано же тебе: нужны разъяснения и уточнения – отправляйся в башню, получай их у хейлигов.

– Да сам-то ты почему ничего не уточнил, когда их допрашивал? – воскликнул Йорген с досадой.

И тут Дитмар умолк, изменившись в лице. И правда, почему? Почему в те часы, когда он слушал тихие, проникновенные речи допрашиваемых, все сказанное ими казалось ему очень ясным и последовательным, отнюдь не лишенным здравого смысла? Как он ухитрился пропустить мимо ушей множество явных нестыковок, легко подмеченных Йоргеном? Случайность ли это? Или… Пожалуй, следует нынче же сменить всех караульных в башне и впредь менять их каждую неделю, а то и чаще…

– Эй! – окликнул погрузившегося в свои мысли брата Йорген. – Так мы сегодня доберемся до обещанного конца?

Конец был простым. Коварные демоны Хольгарда дают колдунам тайные их силы и знания, чтобы те возвысились над простыми смертными, получили над ними власть. За это колдуны, вольно или невольно, вводят людей во грех, губят тем самым души их и скармливают злым покровителям своим. Отсюда вывод: чтобы спасти несчастные души от ужасов Хольгарда, надобно истребить колдунов, всех до единого. Тогда злые его обитатели будут не властны над людьми. Навсегда отступит Тьма, и воцарится в мире добро и процветание.

– И снова глупость! Разве сходить к колдуну – это единственный способ согрешить? Есть куча других, не менее действенных: смертоубийство, воровство, прелюбодеяние… что там еще?

– Рыба по средам… – очень серьезно, без тени иронии напомнила Лизхен.

– Вот-вот! – кивнул Йорген. – Тоже страшный грех!

– Ах, я уже ничего не знаю! – раздосадованно воскликнул Дитмар. – И вообще, у меня появилось неотложное дело, вынужден вас ненадолго покинуть. Вернусь – расскажу еще кое-что. Тебе, брат мой, должно понравиться…

С этими словами он удалился. Некоторое время все молчали, обдумывая его рассказ. Первым заговорил Кальпурций Тиилл:

– А знаете, друзья мои, что меня особенно настораживает в услышанном? Помните эту фразу, сказанную вскользь? «Чуден и светел, подобно дивному Регендалу, станет мир, где каждый склонится перед Девами Небесными». Ну чем вам не способ призвать в наш мир Свет? Колдунов перебить, всех прочих обратить в новую веру – и дело сделано, созданы все условия для содержания праведных душ!

Черный Легивар вскинул на друга удивленные глаза:

– Так ты думаешь, что появление новой карты в книге и аутодафе на Сошествие – события взаимосвязанные?!

Силониец кивнул.

– Теперь я почти убежден, что это звенья одной цепи!

Дитмар фон Раух опоздал. Не успел он дойти до казармы, как прямо на улице, у поворота к казначейству, встретил его рассыльный с дурной вестью. Опустела Чаячья башня. Не удержали пленников каменные стены в шесть эллей толщиной. Не удержали решетки, из железа выкованные, и двери, железом окованные.

И новость эта лагенара вовсе не удивила. Если вкрадчивые речи хейлигов новой веры даже его искушенный в науках разум смогли затуманить настолько, что абсурдное показалось логичным, чего ждать от молодых дурней-кнехтов, поставленных в караул?

Он и бранить их не стал, когда прискакал в башню под проливным дождем (удружили небеса с погодой, ничего не скажешь!). Слез с коня, мокрый, забрызганный грязью до ушей, построил весь состав во дворе – нарочно, пусть тоже помокнут, пусть не ему одному плохо будет.

– Ну что, гифты ядовитые, признавайтесь, чья работа? Да не смейте врать, в том большой грех! Девы Небесные любить не будут!

И тут же выступил вперед совсем молодой, младше Йоргена, долговязый парень из ландлага Моосмоор – кажется, Хутом его звали:

– Я это сделал, ваша светлость, потому как не дело это – божьих людей в темнице держать. Девы Небесные меня надоумили, я казематы отворил и на волю их вывел. А там уж корабль их у берега ждал – паруса белые, как сам Свет. Вот сели они на корабль и ушли к дальним берегам…

В общем, даже допрашивать не пришлось, сам все выложил. И что с ним было делать? Наказать?

Ну, к примеру, вселился в человека гайст. Взял человек нож и перерезал кучу народу, не по своей воле, по чужой. И потом, когда изгонят из его тела непрошеного гостя, никому и в голову не придет казнить человека за эти убийства. Не он их совершил – что с него взять?

И что взять с одураченного моосмоорского парня, который вчера только вылез из своих болот и сразу попал в лапы хитроумных еретиков. Один-единственный хейлиг новой веры за пару-тройку проповедей сводил с ума целый приход. А тут на одного-единственного «прихожанина» пришлось сразу шестнадцать хейлигов! Где уж ему, бедному, было устоять?

– Ну что, правоверный ты наш, отправишься служить на границу с Морастом. Комаров кормить тебе не привыкать. И вонью своей ты там никого не напугаешь… Тебе ведь теперь мыться-то не положено, так?

– Так точно! – счастливо выпалил парень. – Не положено! Потому как это большой грех!

Он не ждал, что наказание окажется таким легким. Он думал, что умрет сегодня. Ему сказано было: ты умрешь сегодня, но не просто так, а во имя праведной веры. За это все твои прежние грехи будут разом прощены и отправится твоя душа прямиком в дивный Регендал и будет там блаженствовать.

Грехов у Торстена Хута было великое множество. В детстве он воровал яйца из соседского курятника, потом стал задирать у девок подолы и пить пиво по постным дням, а однажды ночью из озорства залез с парнями в приходской храм и углем подрисовал Гимельде, второй из Дев Небесных, лихие рыцарские усы. Ясно, что за такие дела лежала его душе прямая дорожка в Хольгард, на вечные муки. Поэтому он очень рад был, когда нашелся способ избежать злой участи. Правда, что такое «блаженствовать», он представлял смутно, но понимал, что это гораздо приятнее, чем мерзнуть в ледяных струях источника Возмездия или ползать животом по раскаленному железному листу (кто не знает, именно так поступают в Хольгарде с грешниками).

Ему было велено отомкнуть засовы казематов – он сделал это без колебаний и сомнений, наоборот, с великой радостью за спасенную душу свою. Но как только корабль с божьими людьми скрылся за стеной дождя, радость сразу поиссякла. Он вдруг понял, что «блаженствовать» ему пока совершенно не хочется, а хочется пить пиво, гулять с девками и еще хотя бы раз повидать матушку с отцом. Однако дело было сделано, и он стал ждать заслуженной казни. И когда его светлость лагенар Нидерталь велел признаваться честно – он взял и признался, чтобы не замарать свежеочищенную душу новым грехом.

Он ждал, что будет бит плетью и четвертован – обычная казнь для изменника. А вместо этого получил всего-то перевод по службе. Это ли не чудо? Сжалились Девы Небесные над слугой своим… Стоп. Как это – сжалились? Ведь хейлиги пленные говорили ясно: нет для человека большего счастья, чем очутиться в дивном Регендале. Выходит, не милостью своей Девы его одарили, а наоборот, отказали в счастии и блаженстве? А за что? Что он сделал-то не так? Вроде бы старался…

Право, странно все это! Зря он хейлигов так рано отпустил. Надо было сначала расспросить получше, что да как…

– А он мне говорит: «Так точно, не положено! Потому как это большой грех!» – Дитмар фон Раух вновь выступал в роли рассказчика, делясь подробностями неприятного происшествии в башне. – Я сразу-то не успел вам сказать. По новой вере человек не должен заботиться о теле своем, потому как это отвлекает его от заботы о душе. И мыться ему следует не чаще раза в полгода, а лучше и того реже, лишь в случаях крайней нужды: если вдруг в болото провалился или помоями облили тебя… Что же ты, братец, скривился? По-моему, это как раз в твоем духе – не утруждать себя лишний раз…

– Ну и ничего подобного! – оскорбленно перебил лагенара Йорген, он сразу понял намек. – Я моюсь часто и с удовольствием. И если вчера, утомившись с дороги, мы с Тииллом не нашли в себе сил добрести до помывочной, это еще не значит, что мы готовы обратиться в новую веру!

– А я-то думал, два праведника предо мной! – рассмеялся Дитмар фон Раух.

И почему старшие братья так любят издеваться над младшими? Откуда у них эта дурная манера?

– Вот ты смеешься, брат мой, а мне меж тем действительно очень нравится этот постулат. Но вовсе не потому, что я намерен ему следовать. Он полезен тем, что поможет нам выявлять адептов новой веры: если человек неопрятен, грязен и блохаст, его следует подозревать в принадлежности к еретикам и содержать в темнице до выяснения степени его благонадежности.

Да, это было разумно придумано, и все-таки Дитмар не удержался от ехидства:

– Тогда, братец, мне следовало начать вчера с вас!

– Ничего подобного! – парировал Йорген с достоинством. – Нужно уметь отличать свежую дорожную грязь от грязи застарелой! – Подумал секунду и добавил победно: – А блох у нас с Тииллом и вовсе нет!

Глава 10,

в которой ювелир Штоффенхальтерфалль соперничает с мастерами Нидерталя, а хейлиг Мельхиор осознает себя избранным

Пошел поп по базару…

А. С. Пушкин

Силониец с магом предполагали продолжить путь в Нидерталь уже на следующий день – зачем напрасно тратить время, которого, может быть, не так уж много и осталось? Правда, Тьма не смогла окончательно покорить мир за целое десятилетие, но кто сказал, что со Светом получится так же? Лучше уж поспешить. Но Йорген попросил день отсрочки – у него возникло неотложное дело в столице. Догадываетесь, какое именно? Ну конечно же, визит к ювелиру! Дитмар выполнил его просьбу, медальон в виде овцы заказал, и теперь Йорген желал лично проконтролировать процесс. Но признаваться в этом друзьям он не стал, постеснялся. Лишь напустил на себя загадочный вид и многозначительно молвил: «Что поделаешь – служба!»

Ювелир жил на улице с громоздким, но романтичным названием Фергиссмайннихтунднахтигальштрассе»[12]. Громоздкость объяснялась просто: здесь издавна селилась большая диаспора гномов, выходцев из Нижнего Вашаншара. Что же касается романтики… В первый год жизни своей в столице по-юношески любознательный Йорген потратил немало часов личного (и служебного, к слову, тоже) времени, чтобы найти на этой улице что-то, хотя бы издали напоминающее незабудку или соловья. Но цветов на улице не росло вовсе – домовладельцами здесь были за редким исключением гномы, а они не имели привычки разбивать палисадники у своих домов. А из пернатых встречались лишь вездесущие чайки, куры, гуси, голуби и воробьи. Так что изыскания Йоргена успехом не увенчались. Местные жители удовлетворить его любопытство тоже не смогли. Загадка осталась неразгаданной.

Впрочем, это была не единственная загадка эренмаркской столицы. На вопрос, почему у нее, у столицы вышеупомянутой, нет собственно названия, не только ланцтрегер фон Раух – лучшие умы королевства не могли дать ответ. Ходили тихие невнятные разговоры о каком-то проклятии или, наоборот, об особой милости Небес – и только.

Но вернемся на Фергиссмайннихтунднахтигальштрассе, к дому мэтра Тренненпудеркварка, у которого снимал три лучшие меблированные комнаты, мастерскую и лавку на нижнем этаже интересующий нас ювелир, обергольдмастер Штоффенхальтерфалль.

Это был пожилой, очень почтенный, однако слишком худосочный для представителя своей расы гном – большинство из них отличается сложением крепким, они упитанны и коренасты. Но это относится в первую очередь к гномам Нижнего Вашаншара, ведущим здоровый подземный образ жизни и занятым физическим трудом. Обергольдмастер же Штоффенхальтерфалль был коренным, в пятом поколении, уроженцем эренмаркской столицы. За всю свою долгую жизнь он не держал в руках ничего тяжелее штихеля, на родине предков не бывал ни разу, да и не стремился туда попасть. И правильно сделал, кстати. Его бы туда все равно не пропустили привратники. И даже государственный могильщик, а по совместительству известный контрабандист Мовус Оппершаффергренц отказался бы провезти его внутрь на своей похоронной вагонетке, даже если вместо обычной таксы в три золотых с носа ему посулили бы все тридцать.

А знаете почему? Все дело в бороде.

Нельзя сказать, что население Нижнего Вашаншара отличалось редким законопослушанием. Так исторически сложилось, что среди гномов практически не было разбойников, убийц и обыкновенных воров, зато мздоимцы, контрабандисты, карточные шулеры, тайные ростовщики и казнокрады не переводились никогда. И государство должно было этих преступников карать, иначе зачем оно вообще нужно? Вот тут начинались затруднения. У людей Вольтурнеи, к примеру, принято было отрубать убийцам и разбойникам головы, а ворам – менее важные части тела. Люди Фавонии злодеев своих вешали за шею или ссылали в рудники да на галеры. Для гномов Нижнего Вашаншара эти варианты были неприемлемы. Потому что их нарушители закона никого не убивали – значит, и у них нельзя было отобрать жизнь, крови не проливали – значит, не должны были кровью расплачиваться. Галер в подгорном царстве, по понятным причинам, не строили, что же касается рудников… Гном под землей везде дома – какой смысл ссылать? Оставалось единственное – штрафные работы. Это считалось суровым наказанием: больше всего на свете гномы не любят работать задаром. Срок же этих работ устанавливался способом весьма своеобразным. Проштрафившемуся гному сначала измеряли длину бороды (уточним, что в Вашаншаре ни один гном не носил бороду короче чем до пояса), а потом отрубали от нее секирой кусок, длина которого соответствовала тяжести преступления: за взятку – одну пядь, за контрабанду – от двух до четырех, за махинации с векселями – и того больше, в зависимости от величины ущерба. И до тех пор, пока борода не подрастала до прежней длины, гном считался пораженным в правах и должен был искупать свою вину трудом.

Укороченная борода служила своего рода позорным клеймом, и были случаи, гномы руки на себя накладывали от такого стыда.

Ну а что же наш господин обергольдмастер Штоффенхальтерфалль? Так вот он, следуя моде фавонийского севера, БОРОДУ ВООБЩЕ НЕ НОСИЛ! Он ее БРИЛ! И не он один, кстати. Так поступало большинство гномов эренмаркской диаспоры. Так что путь на родину предков был им, сами понимаете, заказан. Нижнему Вашаншару пришлые преступники не нужны – своих хватает. Допустить же мысль, что кто-то из соплеменников мог сбрить бороду ДОБРОВОЛЬНО, следуя дурному человечьему обычаю, ни один вашаншарский ум был не в состоянии.

…Итак, на пороге маленькой ювелирной лавочки («А большая мне зачем, я же не телегами торгую, у меня товар благородный», – любил говаривать обергольдмастер, хотя на самом деле скупился платить аренду) Йоргена встретило низенькое, лысенькое и тщедушное существо, в котором он и гнома-то не сразу распознал. Одето существо было небогато: простой камзол мышиного цвета, фартук, нарукавники. Но на пальцах драгоценные перстни собственной работы, а на лысинке удивительная шапочка: изящная, кругленькая, малинового бархата, золотом расшитая, такими камнями украшенная, каких и на королевской короне нет – уж Йорген-то королевскую корону видел сто раз и в камнях смыслил кое-что, мог о таких вещах судить.

В общем, это был процветающий ювелир, пожалуй, лучший в Эренмарке. Ланцтрегер был доволен: не абы кого выбрал Дитмар для важного заказа, расстарался ради любимого брата. А «контролировать процесс» ему не пришлось: работа была готова! Чудесный медальон в форме овечки, тельце выполнено в технике перегородчатой эмали – золотые завитки на белом фоне, и на кончике каждого завитка вкраплен маленький бриллиантик, ими же инкрустирована мордочка целиком, глазки-сапфиры, ротик-рубин. Искуснейшая работа и удивительная точность. Йорген обладал исключительной памятью на зрительные образы, свойственной большинству нифлунгов, и поклясться был готов: его новое приобретение – неотличимая копия того медальона, что лежал на столе в кабинете господина ректора (скорее всего, ныне покойного). Даже его собственный набросок не был столь идеален и умышленно передавал натуру лишь в общих чертах, без акцента на мелочах (некоторые мастера не любят, когда заказчик полностью лишает их свободы творчества, а Йорген не любил никого огорчать). Изделие же господина Штоффенхальтерфалля соответствовало прототипу до последней детали! Как же такое могло получиться?

– В вашем эскизе я угадал известный медальон «Алмазный агнец» работы древнего альвийского мастера Акалира Лиинноаля и взял на себя дерзость выполнить его копию, – с полупоклоном заговорил ювелир, казалось, он услышал немой вопрос своего заказчика. – Надеюсь, ваша милость не разочарованы некоторыми расхождениями с вашим рисунком? Я работал по книге…

– Моя милость… в смысле я в восторге! Это будет самый лучший экземпляр моего собрания! – заявил Йорген и просиял так искренне, что сдержанный до чопорности обергольдмастер невольно улыбнулся в ответ. Приятно угодить заказчику, что там ни говори. Да и для самого обергольдмастера эта работа была важна – своего рода вызов в вечном соперничестве ювелиров Нидерталя и Вашаншара: способен ли гном повторить работу светлого альва? Это было делом чести.

С небывалым вдохновением трудился над заказом Штоффенхальтерфалль, душа пела, когда ковал и выколачивал, волочил, паял, шлифовал, эмалировал и инкрустировал… Живой рукой вышла работа, много раньше уговоренного срока – давно уже, с самого дня Сошествия с Небес, лежала готовая, хозяина ждала. А тот хоть и мальчишка совсем, да еще дурных темных кровей, но поди ж ты – оценил! Порадовал старого мастера!

Тут же, в лавке, Йорген купил легкую золотую цепь и повесил медальон на шею. Он решил свое новое сокровище в казарме не оставлять и вообще с ним не расставаться. Но, зная, что посторонним его увлечение может показаться несколько странным (что поделаешь, коллекционера может понять только коллекционер), он не стал оставлять медальон на виду, спрятал под рубашку – мало ли что там у него на шее болтается. Амулет и амулет, кому какое дело? Брату только и показал да другу Тииллу. А Легивару Черному – не стал, и напрасно. Не поскрытничай он – и целой череды неурядиц можно было бы избежать…

В то самое время, когда Йорген фон Раух посещал ювелира, Кальпурций Тиилл с Черным Легиваром совершали прогулку по столице. Веселой вдовушки Лизы Кнолль с ними уже не было – она приступила к новым своим обязанностям камеристки любимой фрейлины королевы Амалии фон Лерхе.

Девица эта пользовалась благосклонностью не только королевы. Временный начальник столичного гарнизона Ночной стражи лагенар Нидерталь был к ней весьма и весьма расположен. Она отвечала ему взаимным интересом, и дело шло к тому, что у Йоргена могла в скором времени появиться невестка.

Вот почему о личных нуждах фрейлины лагенар был неплохо осведомлен, и, когда Легивар завел разговор, что неплохо бы подыскать для его женщины место в столице – не мыкаться же ей бездомной по миру? – он тут же и подыскал. Буквально накануне Амалия отпустила замуж прежнюю свою камеристку и уже три дня мучилась непричесанная, жаловалась. Вот и разрешил Дитмар фон Раух две заботы разом – как раз в его духе.

Узнав о назначении, Лизхен радовалась как ребенок: хлопала в ладоши и чмокала в щеку каждого, кто оказывался рядом: Дитмара – благодетеля своего, Йоргена, Кальпурция, Легивара, стряпуху Лотту, с которой успела за день коротко сойтись и уже вовсю помогала по кухне, учила готовить курицу по-реоннски. И даже дворецкому Цимпелю перепала ее радость, хоть тот и не ждал.

Лизхен была счастлива. О прошлом, брошенном в Реонне, она не жалела вовсе. Своих родных у нее не осталось, мужнина родня из-за злых разговоров смотрела косо. Домок, правда, стоял неплох, в два этажа и с обстановкой, в палисаднике крокусы цвели… Нет, все равно не жалко. Скучно жила она в Реонне: заказы брала да шила, брала да шила, и так бесконечно, день за днем. Наверное, так и сидела бы с иголкой в руках до самой старости и померла бы, корпя над чужой сорочкой… Да разве это жизнь? Как бежали из города – мир раскрылся перед ней.

Но долго в пути тоже неинтересно, не женская это стезя – странствовать бесприютной. Очутившись в великолепной эренмаркской столице, в богатом доме, она только и мечтала о том, как бы тут задержаться подольше. Ее тягу к приключениям, прорезавшуюся столь внезапно, дорога из Эдельмарка в Эренмарк успела удовлетворить в полной мере, ведь сколько всего было-то! На лошади скакала верхом, как важная дама. На пароме переправлялись через реку, широченную, от берега до берега чуть не треть лиги – даже не знала, что такие бывают на свете. Стражу руку отрубили и прирастили потом на место – сама перевязывала. На носферата ходили – ну пусть не сама, но ведь все на ее глазах! Каких-то висельников снимали и жгли (для порядка). Какие-то разбойники напали раз близ деревни Чернокозье – пока парни отбивались, так визжала, что охрипла совсем. Столько впечатлений – на целую жизнь хватит, право! Отчего бы теперь мирно не пожить?

Хотела сама кланяться лагенару Дитмару (никак не верилось, что этот великолепный господин – почти родной брат ее скромному квартиранту Йоргену!), чтобы хоть на кухню взял ее, хоть в поломойки. Но Легивар, умничка, гораздо лучше все устроил. Камеристка! Госпожи любимой фрейлины ее величества личная прислуга. Служба при дворце! При настоящем королевском дворце! Это как в сказке про бедняжку Эвелину, только лучше. Ведь никто не знает примеров, чтобы безродная сиротка в самом деле стала принцессой. А тому, как вдовая белошвейка попала во дворец, она сама живой пример. В общем, Лиза Кнолль была счастлива, и даже скорая разлука с милым не могла это счастье сильно омрачить.

Сам Легивар тоже не печалился, не был уязвлен ее равнодушием. В конце концов, они ведь не обещали друг другу ничего и связывала их не настоящая любовь, скорее добрые отношения. Расстались легко: чуть коснулись друг друга губами, перебросились парой прощальных фраз, и Лизхен, подобрав новые, громко шуршащие юбки, убежала во дворец. Ну так оно даже лучше, веселее – женских слез и клятв верности маг не любил.

По столице маг с силонийцем слонялись без всякой цели – лишь бы время убить. Были на дворцовой площади, смотрели развод караула Дневной стражи, как гвардейцы вышагивают, смешно вскидывая колени и потрясая алебардами, разнаряженные в пух и прах: короткие и слишком узкие дублеты с пуфами на рукавах, крытые шелком пурпурного цвета, очень пышные полосатые штанишки до середины бедра, чулки двух цветов – правая нога белая, левая черная, чудна́я длинноносая обувь и маленькие шапочки с лихим белым пером. Представить, чтобы человек в такой непрактичной амуниции предпринимал боевые действия, было совершенно невозможно. Она была рассчитана на времена мирные и призвана была не защищать, а украшать. Нелепо, но мило, если воспринимать как дань традиции. Кальпурцию вспомнилось, что друг Йорген в подобных случаях поминал короля Густава, причем без всякого уважения к монаршей особе, скорее с пренебрежением: в Эренмарке имя прадедушки нынешнего правителя служило символом устаревших порядков.

После развода пошли в порт полюбоваться кораблями с Востока, первыми со времен Тьмы. Они пришли караваном, потрепанным ветрами и волнами: хищного вида багалы с наклонными мачтами, островерхие самбуки, торговые сайки с мачтой необыкновенной высоты, проа с удивительно длинным парусом и даже несколько джонок из земель Хиу, таких далеких, что паруса там делают из тростника.

Друзья смотрели на них и радовались: значит, не весь Восток погиб во Тьме, значит, снова будет в Фавонии шелк и фарфор, драконья кость и корица, узорчатая сталь и длинноворсные ковры из настоящей шерсти псиглавцев (если только это не легенда, что из настоящей, а не овечьей).

Покинув порт, направились в торговый квартал закупать снаряжение для дальней дороги. Это вначале им казалось, что цель почти достигнута, раз до самой столицы добрались. Но очень скоро с удивлением узнали, что путь из столицы в Нидерталь чуть не вдвое длиннее уже проделанного ими из Реонны, и уж конечно вдвое опаснее! Так что странствия их, оказывается, не к концу подходили, а только начинались.

На улице с названием почти непроизносимым им повезло наткнуться на Йоргена. Он несся куда-то совершенно счастливый, а увидев друзей, сказал: «О! Как тесен этот мир!» Дальше они пошли вместе: дела свои, задержавшие их в столице, Йорген уже успел завершить. Хорошо, что они встретились. Торговый квартал оказался огромным скоплением домов, мастерских, складов и лавок, выстроенных в отличие от основной части города без строгой планировки. Здесь столько было улочек, закоулков, проулков и тупиков и они так хитро сплетались меж собой, что без провожатого чужеземцы неминуемо заблудились бы.

– А представляете, каково здесь приходится дозорным? – пожаловался Йорген со вздохом. – Для тварей в торговом квартале раздолье, помню, по десятку в каждой подворотне вылавливали… – Он снова вздохнул, как показалось Кальпурцию, ностальгически.

Наконец дома расступились, и они оказались на площади.

– Помнишь? – с печальной улыбкой спросил ланцтрегер у силонийца.

Тот вздрогнул: еще бы не помнить! Здесь, на этом самом месте, все и случилось чуть больше года тому назад. Придушив охранника цепью, раб вырвался из склада, где вперемешку хранили живой и неживой товар, и, не надеясь на спасение, одним лишь отчаянием гонимый, бросился через опустевшую к ночи площадь куда глаза глядят. Конечно, его, ослабевшего от голода и тягот долгого пути, тут же настигли евнухи хозяина-хаальца, сбили с ног, стали колотить нещадно. И тут бы пришел ему долгожданный конец, не случись рядом дозора Ночной гвардии. «Сколько стоит твой раб?» – едва очнувшись после ударов, услышал он молодой голос. И увидел странные желтые глаза, прямо на него устремленные… Вот так и свела судьба силонийца Кальпурция, сына аквинарского судии Вертиция Тиилла, и Йоргена фон Рауха, ланцтрегера Эрцхольма, начальника столичного гарнизона Ночной стражи. И если бы не случилась эта счастливая встреча, как знать, может быть, мир этот уже перестал бы принадлежать живым…

В тот вечер площадь была пустынна, теперь же на ней пестрело неисчислимое множество палаток, шла бойкая торговля. Гомон толпы, смех и брань, выкрики зазывал, вопли «держи вора!», стоны шарманки, стук колес по брусчатке, ржание, мычание, блеяние, кудахтанье и визг сливались в один монотонный гул, обычный для каждого людного места. И вдруг какой-то новый, тревожный звук уловило чуткое ухо Йоргена. Что-то странное, никак не относящееся к обычной торговле, происходило неподалеку. Сам еще не зная зачем, он поспешил на шум, маг и силониец послушно трусили следом.

Человек стоял на телеге в окружении толпы зевак. На нем была золотая реверенда хейлига, богатая, но рваная и грязная до безобразия, нечесаные космы его развевались на ветру, изможденное лицо было бледно, только на щеках багровели некрасивые пятна. Был человек очень молод, пожалуй, в летах Йоргена – никогда прежде друзья не встречали таких юных хейлигов (впрочем, они вообще не так много их видели – раз-два, и обчелся).

– Люди!!! – кричал человек, и голос его был таким пронзительным, что врезался в воздух, как кинжал, казалось, кровь сейчас пойдет, закапает с небес. – Люди!!! Проснитесь!!! Опомнитесь!!! Беда!!! Свет грядет, Свет!!!

Громогласное, в сотни глоток ржание было ему ответом. Видно, кричал он уже давно, люди успели понять, что ерунду несет блаженный, и теперь веселились вовсю.

Дальше все произошло очень быстро. Легивар с Кальпурцием опомниться не успели, как Йорген каким-то невероятным образом ухитрился ввинтиться в толпу, сдернул оратора с телеги, запрыгнул туда сам, начальственно проорал «р-разойдись!», отчего вся орава зевак схлынула мгновенно, как вода, хоть и была уже порядком разгорячена хмельным пивом, – авторитет начальника Ночной стражи был в столице непререкаем. Ланцтрегер за шиворот, благо был куда выше ростом, подтащил хейлига к друзьям. И объявил, довольный собой:

– Вот! Я вам его привел!

– Зачем? – не подумав, глупо выпалил Легивар, хотя прекрасно знал ответ на собственный вопрос.

– А разве мы не хотим узнать, что он там кричал про Свет? – очень удивился Йорген. – …А ты не дергайся! С нами пойдешь… да не бойся, никто тебя под замок не посадит. Поговорим и отпустим. Ты же сам хотел что-то людям сообщить? Вот нам и сообщишь. Мы ведь тоже люди… гм… почти.

Человек носил имя Мельхиор. Он получил его при возведении в сан. Хотя матушка звала его просто Хансом. Прожил он на свете всего двадцать два года, но так истово любил Дев Небесных, что хейлигом стал в восемнадцать лет и получил маленький приход в родной своей Гизельгере, в местечке Швелльхен неподалеку от Хайделя. Там он был счастлив три года.

Но незадолго до конца Тьмы у него начались видения, чаще они приходили по ночам, но иногда и днем, а один раз даже во время вечерней проповеди, отчего прихожане вообразили, что их молодой хейлиг припадочный, страдает падучей болезнью. Видения были тягостны. Сначала он видел огонь – высоченные костры, и народ вокруг. Потом разглядел в огне корчащиеся человеческие тела. Это ужасное открытие лишило его покоя и сна, он понял так, что грядет конец света и весь мир скоро падет под натиском Тьмы. Но Тьма вдруг отступила, и он возрадовался, ожидая облегчения. Однако видения лишь усилились, обрели небывалую четкость. Страшные сцены аутодафе мучили его каждую ночь, страдания несчастных терзали сердце, и он вскакивал с постели с криком, мчался сломя голову на улицу, но они настигали его и там, заставляя кататься по земле, рвать на себе волосы и выть. Хорошо, что в Швелльхене он жил совершенно один, на самом отдаленном краю села, и никто не мог видеть его. Будь рядом родные – они непременно заперли бы его в доме для умалишенных, настолько дико он вел себя в те дни. Но в один прекрасный день сюжет видений изменился. Огонь исчез – наступил СВЕТ. Мельхиор видел землю так, как видят ее Девы Небесные со своих облачных высот.

Огромное пространство раскрывалось перед ним: ковром простирались леса, тянулись ниточки рек, города казались скопищем темных пятен, разделенных более светлыми линиями на прямоугольники и квадраты, различить отдельные строения было почти невозможно, только целые улицы и кварталы… Это было противоестественно и неприятно – люди не птицы, чтобы забираться на такие выси. Тогда он (точнее, душа его, ведь тело летать неспособно) усилием воли начинал спускаться вниз, и тут над горизонтом поднимался сноп белого, нестерпимо яркого света. Он разливался по всему небу, он растворял в себе землю, и видеть ничего уже было нельзя, один только свет и неясные тени в нем. После ужасов аутодафе хейлиг поначалу воспринимал эту картину как облегчение и отдохновение, ниспосланное Девами в ответ на его молитвы. Потребовалось некоторое время, прежде чем до его измученного сознания таинственным образом дошло: свет этот много хуже, чем все костры, вместе взятые, он даже хуже, чем Тьма, потому что убивает быстрее.

И вот что удивительно: как только он это постиг, видения перестали его посещать.

Зато явился посетитель иного рода. Он пришел из Фриссы, и ряса на нем была не золотая с индиговым, какая полагается хейлигу по сану его, а белая с розовым. Он явился в храм, и Мельхиор принял его, как подобает принять всякого путника. Человек назвался Луцианом, хейлигом из Мольца, и начал вести странные разговоры. Говорил он очень гладко и во многом сообразно Учению, поэтому вначале молодой хейлиг слушал его с интересом. Пока не услышал страшное. Постепенно, постепенно Луциан подводил его к мысли о том, что все зло на свете вершится по вине колдунов, поэтому любой, кто владеет тайными знаниями, от придворного мага до деревенской знахарки, должен быть сожжен на очищающем душу костре.

С этого момента Мельхиору стало ясно, что кошмарные видения его грозят стать явью.

Самое интересное, он не почувствовал страха. Речи Луциана будто усыпили часть его разума, и он, пожалуй, даже поддался бы на них и признал аутодафе необходимой мерой, если бы не еще одно обстоятельство. Мать Мельхиора была потомственной ведьмой, и вся его родня по материнской линии добывала на жизнь тайным ремеслом.

Согласитесь, любому нормальному человеку очень трудно принять учение, призывающее сжечь на костре его собственную мать! Это молодого хейлига отрезвило. Ересь, понял он. В мире завелась опасная ересь! Доброта Дев Небесных безгранична, и всяк, кто осмеливается утверждать, будто им угодны человеческие жертвы, суть лжец и святотатец, в храме ему не место. Мельхиор попросил Луциана уйти прочь, и тот не стал упорствовать, с покорностью покинул Швелльхен.

А буквально на следующий день по окрестностям поползли страшные слухи, будто во Фриссе вошло в моду жечь людей заживо. Видения юного хейлига начали сбываться. Объятый ужасом, он устремился в Зелигерду, в Гизельгерское клерикальное управление. Там он рассказал все, но альтхейлиги только посмеялись над ним и посоветовали лечить нервы синеголовником и шикшей[13]. Свет не может нести зло живым, сказали они, а горстка еретиков неспособна изменить законы королевства. Поэтому лучшее, что может сделать юный хейлиг, – это вернуться к пастве своей и честно служить Девам Небесным.

Он вернулся – что еще ему оставалось? Вернулся, да. И обнаружил, что здание храма, прекрасно отремонтированное всего лишь год назад, зачем-то снова стоит в лесах, служит в нем еретик Луциан и его, Мельхиора, люди больше не хотят видеть хейлигом своим. Они изгнали его, и он побитой собакой побрел домой, в Хайдель.

Путь его лежал через три села, в каждом прежде служили знакомые хейлиги. Он заходил в храмы, чтобы говорить с ними. Но там его встречали чужаки в белых рясах и с прискорбием сообщали, что предшественники их внезапно скончались. Один оступился на лестнице, со вторым приключился удар, третий стал жертвой кровавого поноса… Мельхиор осознал, что ему еще повезло оказаться изгнанником, а не мертвецом.

В Хайделе его встретил пустой дом. Оказалось, вся родня еще в конце зимы снялась с места и покинула Гизельгеру морем – так сказали соседи. Мать оставила письмо для него, но вот беда: малолетний сынишка их, по недосмотру, сжег листок в печи. След оборвался. Мельхиор остался сиротой при живой родне… хотелось верить, что при живой.

Всю ночь он лежал без сна, один в брошенном жилище, на жесткой незастеленной койке, и думал, думал…

Что-то страшное грядет в мир. И только он один во всем свете знает об этом. Должно быть, это Девы Небесные послали видения своему слуге, чтобы тот остановил надвигающийся кошмар. «Но что ты можешь сделать один, слабый и беззащитный, против неведомой силы, подчиняющей себе город за городом, страну за страной?» – малодушно спрашивал разум (тогда уже стало известно о сожжениях в Хаалле и Эдельмарке). «Можешь и должен! – отвечало сердце. – Неслучайно из миллионов смертных избран именно ты! Не грех ли это – сомневаться в выборе Дев?»

Наутро он запер дверь родного дома на замок, отдал ключ соседям и пошел на север. Туда, по слухам, еще не добралась злая ересь, и молодой, наивный хейлиг надеялся разбудить народ, открыть людям глаза, предупредить… Он пересек границу Эренмарка и пошел от города к городу, от села к селу, полуголодный, измученный и одинокий. Он проповедовал на площадях и перекрестках, он кричал, он взывал, но слушать его никто не хотел. Повсюду люди смеялись над ним. Для них злом была Тьма, Свет же воплощал добро, и они не хотели понимать, что может быть иначе…

– Да, простому народу в это, конечно, трудно поверить, – понимающе кивнул полукровка, одетый как высокий чин Ночной стражи; сердце молодого хейлига сжималось при одном взгляде на него, он знал, как опасны и жестоки могут быть такие люди, если заподозрят в ком-то посланца Тьмы – а кем еще может быть человек, провозгласивший Свет худшим злом, нежели сама Тьма? – Ладно, доедай свою кашу…

Разговор происходил в маленьком, неопрятном и, несмотря на базарный день, почти пустом заведении с многообещающим названием «Услада Регендала». Едва стащив странного хейлига с телеги, Йорген вдруг понял, что его надо немедленно накормить, и свернул в ближайшее столовое заведение. Однако «Услада» ожиданий не оправдала, кормили здесь так, что не каждый кнехт позарится. Мельхиор, однако, набросился на еду волком, поэтому рассказ его вышел прерывистым и затянутым.

– …да поскорее. С нами пойдешь.

Мельхиор выронил ложку.

– Куда?! – Его внутреннему взору отчетливо представилась холодная каменная темница с решеткой на окне.

– Останавливать надвигающийся кошмар, – усмехнулся стражник, и двое спутников его многозначительно переглянулись меж собой. – Ты же этого хотел, избранный?

Хейлиг понял, что стал пленником.

Глава 11,

в которой Кальпурций Тиилл обретает родственника, а начальник Ночной стражи вынашивает преступные планы и переживает душевное потрясение от встречи с отцом

Не два волка в овраге грызутся —

Отец с сыном в пещере бранятся…

А. С. Пушкин

Что-то в печальном повествовании молодого хейлига не давало Кальпурцию покоя всю ночь. Что-то он упустил, какую-то очень важную деталь… Силониец лежал без сна, ворочался с боку на бок, напрягал память, силясь в точности припомнить слова рассказчика. «Матушка звала Хансом», «Швелльхен неподалеку от Хайделя», «мать – потомственная ведьма, и родня добывает на жизнь тайным ремеслом», «покинули Гизельгеру морем», «пустой дом в Хайделе»… НЕУЖЕЛИ?!

– Йорген!!! – шепотом вскричал озаренный Тиилл. – Вставай!!! Веди меня к нему!

Тот сел, моргнул сонно.

– К кому? Зачем? Что случилось-то?! – Он наконец проснулся.

– Мне надо видеть Мельхиора! Немедленно!

– А до утра он не может подождать? – ворчливо осведомился ланцтрегер.

Может, притом прекрасно, с раскаянием признал Кальпурций. Никакой особой срочности дело не имело, и беспокоить ради него людей определенно не стоило.

– Да ладно, пойдем, все равно не спим уже. – Йоргену самому стало интересно, что так встревожило друга Тиилла среди ночи. – Только ты крадись потихоньку, чтобы остальных не перебудить. – На эту ночь они остались у Дитмара, заняли одну из верхних комнат, а Мельхиора заперли в кладовке вместе с матрасом, одеялом и поганым ведром: что-то подсказывало Йоргену, что новый знакомый непременно попытается удрать.

– Ну конечно, я буду тихо! – горячо заверил силониец и впотьмах налетел на пустой доспех, который Дитмар, прямо скажем, сдуру установил возле двери – сколько раз сам в детские годы в отчем замке от подобных «украшений» страдал?!

Понятно, что всякий смысл «красться» тут же отпал. И в кладовку они спустились втроем с Легиваром; фон Раух-старший в ту ночь на патрулирование не вышел, спал дома и был разбужен вместе со всеми, но встать не пожелал. Не спал и Мельхиор – грохот пустого железа достиг даже его импровизированного узилища. Бедный хейлиг выглядел настолько загнанным, что смотреть было жалко. Такой вид бывает у приговоренных к казни, – похоже, парень ожидал чего-то подобного.

Но силониец, обычно деликатный и чуткий к чужим страданиям, в особенности его душевного состояния на этот раз вникать не стал, с ходу начал допрос:

– Мельхиор, скажи, как зовут твою мать?!

Гизельгерец вытаращил на него непонимающие глаза, пролепетал ошарашенно:

– Эмма ее зовут. Эмма Хагель, в девичестве Нахтигаль…

– Ну!!! – Силониец подпрыгнул от восторга, хлопнул себя руками по бокам. – Ну!!! Что я вам говорил!!! – Хотя на самом деле он не говорил ровным счетом ничего. – Это он!!! «Хенсхен из Швелльхена»! «Бедняжка Хенсхен»! Как же я сразу-то не догадался!!!

– Откуда… – прошептал хейлиг, у него вдруг перехватило голос. – Откуда тебе известно, как называла меня моя матушка?! – Его бледное лицо сделалось совсем белым, он был на грани обморока.

– Ха! – хохотнул Кальпурций. – Еще бы мне не было это известно, если с твоей кузиной Гедвиг мы уж год как женаты и ждем наследника, твоя мать фрау Хагель гостит у нас в доме каждый день, твоя сестра Зельма зовет меня «братец Тилль», и твоя кошка Элизабет напрудила мне в туфлю!

Реакция Мельхиора была бурной. Он упал в объятия новообретенного родственника и разрыдался. Его уложили спать в покоях, побега можно было больше не опасаться. А Легивар Черный сказал друзьям мрачно:

– Сдается мне, Девы Небесные тут ни при чем, и если он действительно избранный, то не ими. Этот парень – потомственный колдун, хоть и необученный. Видения его по природе своей ничем не отличаются от тех, что заставили его мать бежать в Силонию. Вряд ли он будет нам полезен.

– Но и не повредит, – возразил Йорген. – А себе может повредить, если оставить его без присмотра. После пережитых страданий его душевное здоровье оставляет желать много лучшего, и мы обязаны позаботиться о нем, ведь он родственник Гедвиг. Возьмем его с собой в Нидерталь.

Силониец с горячей благодарностью взглянул на друга.

Еще какое-то время они лежали без сна, и Кальпурций рассказал о Мельхиоре то немногое, что знал со слов родни. В семье потомственных чародеев к молодому человеку, пренебрегшему и делом предков (весьма, надо сказать, прибыльным, дающим стабильный доход и положение в обществе), и собственной природой и ставшему на стезю служения Девам, относились с некоторой долей жалости. Глубокую религиозность его воспринимали как своего рода душевное расстройство.

«В детстве бедняжка Хенсхен был таким замечательным мальчиком, такие надежды подавал, – любила сетовать тетушка Эмма. – Мы с его покойным отцом подумывали о Миноцийской академии высшей магии; уверена, с его-то способностями Хенсхен обязательно прошел бы отбор. Но проклятая Тьма развеяла прахом наши мечты, когда ему едва минуло двенадцать… Вышло так, что мальчик заигрался с друзьями на пристани, и когда они опомнились, сумерки уже успели сгуститься. Хенсхен поспешил домой, но путь был длинным – от нас до гавани четыре квартала в гору. И вот из какой-то подворотни на него выскочил шторб! К счастью, это случилось как раз напротив храма Дев Небесных. Хенсхен успел забежать внутрь, только тем и спасся. Мы всю ночь искали его по городу, звали, кричали, под конец уже потеряли всякую надежду видеть сына живым, а он был так напуган, что не нашел в себе силы выглянуть за дверь, хоть и слышал наши с отцом голоса. Он думал, это шторбы хотят его выманить. Так он и просидел в храме всю ночь без сна, дрожа от холода и страха. Видимо, ближе к рассвету у него начался бред. Он видел Дев Небесных подле себя, говорил с ними… Тогда-то он и принес клятву посвятить свою жизнь служению и стать хейлигом в благодарность за чудесное спасение от шторба. И мы с отцом уже ничего не могли поделать. Мы пытались его переубедить, но он упорствовал, о колдовстве и слышать не желал и в храме с тех пор проводил больше времени, чем в доме родном. Так мы потеряли бедного Хенсхена…» Дальше по программе следовали слезы и всхлипы, каковые Кальпурций, по понятной причине, воспроизводить не стал.

Йорген выслушал историю сочувственно.

– Да, – сказал он. – Пожалуй, так оно и есть. У бедного Хенсхена действительно непорядок с нервами, причем с малолетства. Здоровый человек не станет столь болезненно реагировать на одного-единственного шторба.

Ланцтрегер знал, о чем говорил. Когда отец впервые выпустил его против шторба один на один, ему только-только исполнилось десять. Трусил он ужасно, но врага порешил осиной – что еще ему оставалось? В возрасте же двенадцати лет он лично истреблял уже по три-четыре твари за ночь, и были среди них враги посерьезнее могильных кровососов.

– Тетушка считает, что до этого происшествия ее сын был совершенно нормален, – возразил силониец.

– Глупости! – с большой убежденностью опроверг Йорген. – Если бы все нормальные люди, встретив шторба, становились хейлигами, то большая часть населения Эренмарка сейчас носила бы золотые реверенды и число храмов превосходило бы количество жилых домов. Нет, я абсолютно уверен: болезнь долгие годы дремала в его душе подспудно, а сильный испуг ее пробудил.

– Вообще-то стремление служить Девам Небесным – это еще не болезнь, – усмехнувшись, напомнил Легивар, встревая в их спор. – Есть такое понятие, как призвание.

– Ты думаешь? – удивился Йорген. Он уже как-то привык считать Мельхиора-Хенсхена сумасшедшим. – Да… Может быть, ты и прав. Девам Небесным вряд ли понравилось бы, что им служат одни психи. Наверняка среди хейлигов есть и нормальные люди, не исключено, что Хенсхен из их числа… Но все равно он нервный какой-то. Друг Тиилл, ты должен деликатнее с ним обращаться, нельзя запирать родственников в кладовках, это грех.

Обвинение было вовсе не справедливым – хейлига Йорген запирал лично и по собственной же инициативе. Но взволнованный Кальпурций на это обстоятельство даже внимания не обратил.

– Да, вышло неловко, – признал он с раскаянием. – Но ведь мы тогда еще не знали, что он мне родственник.

Поутру они отправились в путь, прекрасно экипированные и вооруженные, на четырех резвых лошадях из конюшни Дитмара фон Рауха. Мало того – Жезл Вашшаравы снова был при них. Это Йорген, ни с кем не посоветовавшись, вновь извлек его из мрачных недр гарнизонного цейхгауза (к великой радости каптенармуса Гуса), привычно завернул в тряпицу и потащил с собой. В общем, это был поступок логичный и разумный: в походе против Тьмы жезл не раз спасал их жизни. Но слишком уж зловещим было его колдовство – страшно касаться такого… Когда Йорген показал жезл Мельхиору, просто так, чтобы развлечь, тот отшатнулся, закатил глаза и чуть в обморок не упал. Нет, он не знал, что это за вещь и как работает: хочешь чуда – сначала убей, вырежи село – захватишь город, город уничтожишь – хватит сил на страну, а там и до целого мира доберешься, если будешь побольше крови лить. Но почувствовал такую глухую, страшную, противную Небесам, чужую и чуждую человеку Силу, что невозможно было смотреть, терпеть, находиться рядом невыносимо…

– Все-все, уже прячу! Не надо смотреть!

Йоргена пугали нервные реакции Мельхиора, он не привык иметь дело с такими чувствительными людьми… С другой стороны, философские книги учат, что слабость может порой обернуться силой, недостаток – достоинством и пользу можно извлечь из самых неожиданных обстоятельств, к примеру, из особо тонкой душевной организации молодого хейлига.

– Мельхиор, – он обращался к юноше уважительно, оставив «Хенсхена» для родных, – если это тебя не слишком расстроит, попробуй припомнить свои видения. Не подсказывали ли они тебе, как скоро наступит Свет? Будет это в ближайшие дни или спустя долгие годы? Хотелось бы знать, сколько времени у нас осталось.

Тот покачал головой:

– Увы, ваша милость. Это были всего лишь зрительные образы, очень ясные, буквально осязаемые, но не дающие ни малейшего представления о сроках. Хотя… Те, в которых мне грезились сожжения, воплотились в жизнь очень скоро, очень… – Он совсем сник.

– Мельхиор, прошу, называй меня по имени, ведь мы однажды чуть не стали родней! – в который раз уже взмолился Йорген.

Втайне он был рад возможности сменить тему. Не надо было вообще заводить этот разговор, ругал он себя.

– А мне думается, все не так безнадежно и некоторый запас времени у нас есть, – вмешался Легивар. – Судите сами. Чтобы в мир пришел Свет, в нем должны быть уничтожены все колдуны до единого. Верно?

– Верно, – осторожно подтвердил хейлиг. – Именно так учил Луциан: нечестивые души не должны его осквернять.

– Но до этого, согласитесь, очень далеко! – развивал свою мысль маг. – Еще не все страны Запада попали под влияние новой ереси, не все наши колдуны выловлены и убиты – мы сами тому живое подтверждение. А на Востоке в Дев Небесных не верят вовсе, зато колдунов там пруд пруди, они пользуются большим уважением у власти и у народа – еретикам будет сложновато добиться своих целей. То же самое можно сказать о гномах, светлых альвах и других расах, их еретики, похоже, вовсе не принимают в расчет…

– Луциан учил, что у них нет души, – заметил хейлиг.

Желтые глаза Йоргена стали круглыми от удивления.

– Души нет?! Как это? А что есть?

– Не знаю… – смутился Мельхиор. – Я не догадался спросить.

– Напрасно. Надо было уточнить, – осудил ланцтрегер. И задумался. – Что же получается, если я наполовину нифлунг, так у меня и душа не целая, а только ее половина? Странная теория, правда?

Легивар ухмыльнулся:

– Ты только теперь это заметил? Остальные их постулаты тебе странными не показались?

– Ах, не придирайся к словам, я и без того расстроен, – поморщился предполагаемый обладатель половинной души, предположение это его почему-то сильно задело. Впрочем, он тут же повеселел – в голову пришла очень приятная мысль. – Знаете, что получается? Мы можем не опасаться, что Свет застигнет нас врасплох. Легивар – маг, я изучал тайные науки в худшем их проявлении (он имел в виду не академические дисциплины, а мрачное колдовство нифлунгов), да и Мельхиор по природе своей имеет склонность к колдовству. Пока хоть один из нас жив – худшего не случится.

– При условии, что все наши выводы верны. – Кальпурций Тиилл был настроен не столь оптимистично.

– Будем надеяться на лучшее, – сдержанно ответил Легивар, он очень не любил, когда его умозаключения кто-то, пусть даже добрые друзья, подвергал сомнению.

– Я стану молить Дев о милости! – горячо, хоть и немного невпопад обещал молодой хейлиг, и маг кивнул ему благосклонно:

– Что ж, это лишним не будет. Молись.

Первые дни пути вышли ничем не примечательными. Дорога шла по землям ландлагов Штрандхейм и Оберзее, самых мирных и благополучных в Эренмарке (насколько вообще можно вести речь о мире и благополучии в военные годы). Сюда не смогли дойти основные силы Тьмы, разорившие север Норвальда, здесь не было голода и гнилой горячки, долгие годы мучивших Моосмоор. Добрые боги сохранили эти края почти в том виде, каковой был присущ им до наступления темных лет: опрятные городки и селения, тучные поля, хорошие дороги. Не было и признаков южной безалаберности: все кладбища и даже одинокие могилы были обнесены новыми кирпичными или сланцевыми оградами. На всех перекрестках стояли столбы с охранными символами против гайстов. При каждой сельской управе имелась казенная серебряная чаша для выявления вервольфов, и альтесты не позволяли себе долотом откалывать от нее кусочки на продажу. О том, чтобы на дубах не болтались бесхозные висельники и по канавам не валялись непогребенные трупы пьяниц, и говорить не стоит. Образцовый порядок царил в западных ландлагах; его милость Йорген фон Раух остался доволен увиденным, и несколько местных чинов Ночной стражи были представлены к повышению.

Это ему, конечно, Дитмар подсудобил. «Ты все равно мотаешься по стране без дела, – сказал он (да, так прямо и сказал: «без дела» – хватило же совести!). – Давай оформим это как инспекционный рейд. На юге ты уже был, теперь проверишь состояние службы в западных и северных гарнизонах, и будет у нас сделано большое дело, и фон Оттер от нас отвяжется…»

Махтлагенар Вальгунт фон Оттер состоял в чине командующего войсками, ему же подчинялись обе стражи, Дневная и Ночная. Правда, ввиду особой значимости личный состав столичного гарнизона Ночной стражи особым указом был переведен в непосредственное подчинение его величеству. Тем не менее вся отчетность по-прежнему шла через его светлость, и Йоргену фон Рауху, а потом и брату его Дитмару такое положение вещей сильно отравляло жизнь. (Правда, если бы кто-то спросил фон Оттера, то услышал бы, что это ему отравляют жизнь братья фон Раух, потому что еще ни одной бумаги они не удосужились сдать вовремя.)

– Нет, можно подумать, это мне лично надо! Кто из нас двоих начальник Ночной стражи? Я, между прочим, тебя замещаю временно, с меня спрос невелик. А ты однажды наживешь неприятностей. – Заметив, что Йорген капризно морщит нос, Дитмар перешел от уговоров к давлению. – Тебе что, так трудно пару донесений написать? Рука отсохнет?

Да, вот именно это и было для Йоргена самым трудным! Не боялся ланцтрегер Эрцхольм ни холода, ни темноты, ни тварей ночных – боялся как огня казенных бумаг: отчетов, докладов, списков, описей, служебных записок. Они тяготили его, огорчали и утомляли, лишали вкуса к жизни. Ему проще было против десятка шторбов выйти в одиночку, чем сочинить очередной отчет, честное слово!

Говорят, еще совсем недавно, при Хагене Мудрейшем, такого не было, чтобы на каждый чих бумагу кропать. Стоила она в ту пору дороже, что ли, поэтому не тратили ее понапрасну, докладывали устно, как и подобает людям благородным, и верили друг другу на слово, без печатей и подписей. А при молодом Видаре вдруг завелась эта канцелярская мода, и пошло, и пошло с каждым годом все больше, впору специальную команду писарей при гарнизоне содержать, один не справляется уже… Скорее всего, виноваты в этой беде города. Это они стали ставить на реках особые мельницы, выделывать бумагу из старого тряпья, вот она и подешевела… Сжечь, что ли, их все? Не города, конечно, бумажные мельницы. Придумать, будто они привлекают особо вредную породу гайстов, и спалить под шумок. Или тайно подослать верных людей, а свалить все на еретиков, якобы это они усмотрели в бумажном производстве колдовскую суть…

– Хватит нести чепуху, – велел старший брат. – Дело выеденного яйца не стоит, а он целую теорию сочинил да преступные планы вынашивает! Что сказала бы наша добрая мачеха, леди Айлели, услышь она такие речи? Стыдись!

Вот и устыдился Йорген, и пришлось ему волю лагенара Нидерталя исполнить, хоть тот и не состоял в должности начальника Ночной стражи, а только замещал ее.

Пять дней он только и делал, что выражал благодарности за хорошую службу, выписывал наградные листы и отправлял их в столицу с гонцами.

А потом начался Моосмоор…

С Сигебандом фон Лерхе, махтлагенаром Моосмоором[14], закадычным другом и дальним родичем Рюдигера фон Рауха, Йорген был знаком с раннего детства. В общем, это был неплохой дядька, весьма радеющий о благополучии своих людей. Просто с владениями ему не повезло, они занимали обширнейшую низину между возвышенной равниной Фельзендала и плоскогорьем Норвальда. Грубо говоря, это было одно огромное болото с вкрапленными в него островами суши, более или менее пригодными для ведения хозяйства.

Но человек так и не стал хозяином этих мест, хоть и дороги прокладывал через топь, и урожай кое-как выращивал, и даже построил несколько городов и замков. Настоящие хозяева жили здесь задолго до заселения людьми правобережья Ягерда и продолжали жить в бездонных глубинах моосмоорских болотищ, хоть и потеснились слегка. Древние, опасные. Принадлежали ли они Тьме? Трудно сказать. Скорее всего, они были сами по себе, как тролли или драконы. Да только человеку-то по большому счету без разницы, кто его сожрет – ночная тварь или природное создание, живущее вне представлений о Добре и Зле… А жрать эти твари хотели всегда, когда не спали, вмерзшие в лед. Вот вам первая, старая беда Моосмоора, почти неощутимая зимой, но страшная в дождливую пору весны и осени.

Новые беды принесла Тьма. Во-первых, не стало спасения от вервольфов, оборачивались целыми деревнями. Мало ли их разбросано было на островках меж топей да трясин – разве мог за всеми уследить маленький гарнизон замка Эрнау? А вервольфы, сами понимаете, поле не пашут, скотину не водят, оброк не платят. Уже на второй год Тьмы недоимки были огромные. И пока махтлагенар фон Лерхе героически сражался с Тьмой на севере, у Феннийских гор, управляющий его драл с уцелевшего народа три шкуры, чтобы покрыть недостачу. На посев и то стало не хватать людям. Потом выдалось два дождливых лета – урожаи гнили на корню, а из вздувшихся от небесной влаги болот на дороги и гати повыползало такое! Целые обозы исчезали без следа вместе с провиантом, телегами и отрядами сопровождения. Так начался большой голод, а известно: где голод, там и мор. Люди ели всякую дрянь, а потом мучились кровавым поносом, не могли следить за собой, и гнилая горячка[15] расползлась по махтлагу. Тихо умирали целые деревни и села, затерянные среди болот, отрезанные друг от друга и от большого мира, и о полной, до последнего человека, гибели их узнавали порой лишь спустя долгие месяцы, когда по морозу добирались туда сборщики податей либо отряды стражей – охотников на вервольфов. Какие трагедии разыгрывались там, какими словами проклинали люди своих богов – представить страшно, а еще страшнее было оказаться ночью в таком месте, потому что Тьма слышала все и превращала в гайстов озлобленные души…

Десять долгих лет творились эти безобразия в несчастном Моосмооре, и надеяться, что за год мирной жизни старому Сигебанду удалось навести порядок в своем махтлаге, было бы сущей глупостью. А самое умное было бы туда не соваться вовсе, проследовать в Нидерталь через Хорнглатт и Райтвис, да велик крюк. К тому же положение дел в гарнизоне Эрнау интересовало Вальгунта фон Оттера особо, он уже три раза письменно запрашивал сведения у Дитмара, а тому нечего было ответить, потому что человек, посланный туда еще в начале весны, назад пока не вернулся.

– Вот! Человек в Эрнау сгинул, а ты туда кровного брата гонишь! – упрекал Йорген Дитмара. Но тот его слишком хорошо знал, чтобы поддаться на такую провокацию.

– Ох, Девы Небесные! Да я первый скажу тебе: Йорген, брат, не пожалей времени – обойди Сигебандовы болотища стороной! Но я же прекрасно понимаю, что вы все равно полезете через Моосмоор, так почему бы попутно не сделать полезное дело, не заглянуть в замок?

– Откуда ты знаешь, может, мы вообще собирались морем идти, а ты все наши планы нарушил своим инспекционным рейдом!

Ланцтрегер предпринял последнюю попытку отвертеться. Но лагенар Нидерталь лишь усмехнулся ему в лицо:

– Ах, братец, ты можешь сколько угодно рассказывать сказки нашему почтенному, но излишне легковерному отцу, но только не мне. Думаешь, я успел позабыть, что морской путь в Норвальд ты терпеть не можешь и по доброй воле никогда его не выберешь, скорее уж предпочтешь увязнуть в болоте по уши.

И это была истинная правда.

Только не следует думать, будто они сразу ухнули в трясину. От берега озера Оберзее на границе махтлага до замка Эрнау и дальше на северо-восток, до самого Норвальда, шла неплохая (с точки зрения непритязательных северян) дорога с укрепленными фортами на перегонах, расположенными на таком расстоянии друг от друга, чтобы конный путник, выехав из одного на рассвете, успевал засветло добраться до следующего. Чего стоило такое строительство бедствующему махтлагу – особый разговор. Велось оно в складчину с северным соседом, кровно заинтересованным в коротком и безопасном пути к столице, и без участия Норвальда было бы, пожалуй, совершенно невозможно. Так и ковыляли бы моосмоорцы по своей старой бревенчатой гати, готовой в любой момент расползтись и потопить все, что на ней есть, отправить болотным тварям на прокорм. Вот почему Йорген что-то вроде фамильной гордости испытал, когда спутники его отметили неплохое качество дороги – о Моосмооре они были уже наслышаны и ждали гораздо худшего. Но начало оказалось обнадеживающим: еще утром они, смывая дорожную пыль, плескались в зеленоватой воде Оберзее на территории одноименного ландлага, а вскоре после заката уже стучали молотом в ворота Эрнау. И в топь не затянуло их, и твари не пожрали по пути. Хотя пытались, не без этого – что поделаешь, если лето вновь выдалось дождливым?

Чудище выползло на насыпь и развалилось поперек дороги, явно не собираясь ее освобождать. На вид обыкновенный садовый слизень, только размером зачем-то с корову, и рот как у миноги – круглая присоска с зубами. А больше ничего – ни глаз, ни ушей. Как оно их заметило? Может, почувствовало вибрацию пупырчатым, на первый взгляд таким неуклюжим телом своим?

Но внешность оказалась обманчива. Двигалось существо с удивительной прытью, отнюдь не свойственной неповоротливым моллюскам. Пока путники топтались поодаль, соображая, как быть дальше, оно лежало безвольно, словно вареная колбаса. Но стоило тем приблизиться в надежде обогнуть или перепрыгнуть неожиданную преграду – и вдруг оно встало на дыбы, опираясь на основание хвоста, принялось раскачиваться в воздухе с широкой амплитудой, грозя в любой миг обрушиться и подмять добычу под себя.

Йорген этого момента дожидаться не стал – наудачу швырнул в болотную тварь огненным шаром:

– А чтоб тебя разорвало, зараза!

Результат превзошел все ожидания: ее действительно разорвало! Сгусток жидкого огня с шипением коснулся слизистой плоти, и тело существа вдруг распалось на сотни маленьких кусочков, каждый из которых был точным подобием всех остальных и уменьшенной копией большой особи. Когда все эти кусочки, точнее, новые мелкие твари разом пришли в движение, закопошились серой пятнистой массой, Йорген подумал, что они сейчас сползутся, вновь образуют крупного слизня и повторят атаку – ему приходилось слышать о чем-то подобном. Но у слизнячков оказались собственные планы на жизнь – они принялись с упоением пожирать друг друга, посторонняя добыча их больше не интересовала.

– Какая гадость! – молвил силониец с отвращением. Скользкая тварь поначалу внушала ему уважение своими размерами и прытью, но теперь от этого уважения и следа не осталось – брезгливость одна. – Поскакали отсюда! Не желаю наблюдать это… – он запнулся, подыскивая подходящее слово, – это самоедство!

Он первый дал шпоры коню, копыта весело зацокали по камню, и скоро опасное место осталось далеко позади. И больше в тот день неприятностей не случилось. Ведь не настолько же плохим сыном был Йорген, чтобы отнести к этой категории встречу с собственным отцом?

…Часа в три пополудни они въехали в селение с «веселым» названием Большие Утопленники. И ведь почувствовал что-то тревожное ланцтрегер, уж так не хотелось ему здесь задерживаться, уговаривал: «Давайте поскачем дальше, что мы забыли в этой дыре?» Но всем приболело обедать, потому что из распахнутых дверей крошечной корчмы тянуло свежим пирогом.

Увы, не только южане оказались столь падкими на печеное! Первым, кого увидел Йорген, перешагнув порог, был Сигебанд фон Лерхе, махтлагенар Моосмоор, просто он расположился ближе к двери. А напротив него, в кожаном дорожном костюме, новомодных сапогах с большими отворотами и новомодной же широкополой шляпе с тульей в виде усеченного конуса, сидел Рюдигер фон Раух, ландлагенар Норвальд собственной персоной!

– А-а-а! – вскрикнул от неожиданности любящий сын и хотел дать задний ход, но было поздно.

Отец его заметил:

– Йорген?!! Откуда?! Какого шторба ты делаешь в этой богами отринутой глуши?! Прости, друг. – Последнее обращение относилось к Сигебанду фон Лерхе, непосредственному владельцу «этой глуши». Увы, ландлагенар Норвальд никогда не отличался тактичностью.

– Я инспектирую отдаленные гарнизоны, отец мой, – ответил сын сдержанно, хотя душа его ликовала оттого, что нашлась такая замечательная отговорка. Открывать родителю истинную цель их путешествия он не собирался ни в коем случае. Слишком уж непредсказуемым характером обладал Рюдигер фон Раух. Сыновья так и не научились угадывать заранее, какие из их действий заслужат родительского одобрения, какие вызовут взрыв ярости. А потому, во избежание семейных сцен, о главном следовало помалкивать.

– Да? – Ландлагенар смерил сына подозрительным взглядом. – Инспектируешь? На службу вернулся, стало быть? А как же учение твое? Или ты оказался столь талантлив в тайных науках, что за год успел стать колдуном?

Сказано это было таким тоном, что сразу становилось ясно: ландлагенар даже мысли не допускает, что у среднего сына его могут открыться какие бы то ни было таланты, тем более колдовские. На самом-то деле он ожидал услышать, что отпрыск его изгнан из академии с позором за недостаток усердия и ума. Но Йорген его разочаровал:

– Нет, отец, колдуном я пока не стал, но курс закончил благополучно и сдал все экзамены. Теперь у нас летние вакации, и я решил помочь брату Дитмару по службе, а заодно навестить родительский дом, засвидетельствовать почтение вам с матушкой.

Ну просто хейлиг святой или сама Дева Небесная, а не чадо из плоти и крови! И ни слова о страшных событиях в Реонне, о гибели академии, о том, что учение, начавшееся столь успешно, вряд ли когда-нибудь будет закончено…

Спутники слушали этот странный разговор отца с сыном и недоуменно переглядывались, хотя Кальпурций был удивлен чуть меньше остальных, о непростых взаимоотношениях в благородном семействе фон Раух он был в какой-то мере осведомлен. К примеру, как поступил бы его собственный отец, Вертиций Тиилл, окажись сегодня на месте ландлагенара Норвальда? Он сказал бы: «Я доволен тобой, сын мой, благословляю тебя с честью завершить начатое дело!»

Но папаша Йоргена повел себя совсем иначе.

– Ну, коли так, тебе ничто не мешает спокойно вернуться в столицу, пока недалеко заехал. Почтение свое можешь засвидетельствовать мне прямо здесь, и матери вашей я привет передам. В Норвальде, сам знаешь, стражи нет, своими людьми обходимся. А из Эрнау мы с махтлагенаром только что – все с тамошним гарнизоном… гм… короче, ничего интересного для тебя нет. Поворачивай коней.

– Увы, отец, при всем моем сыновьем уважении Эрнау я должен посетить лично, – возразил Йорген очень твердо.

От его внимания не укрылся один момент: когда ландлагенар заговорил об Эрнау, глаза махтлагенара как-то подозрительно забегали. Дело в том, что начальником тамошнего гарнизона Ночной стражи почему-то числился именно он, а по заведенному в королевстве Эренмарк порядку все периферийные гарнизоны и отдельные отряды подчинялись гарнизону столичному. Проще говоря, именно его, Сигебанда фон Лерхе, явились инспектировать из столицы, и это ему было, судя по всему, не слишком приятно, а ландлагенар Рюдигер старался старого друга выгородить. Но причина настойчивости ланцтрегера крылась, разумеется, отнюдь не в желании вывести нерадивого подчиненного на чистую воду. Однако отцу он правду сказать не мог.

– И потом, я очень соскучился по моей любимой мачехе и непременно желаю ее увидеть как можно скорее. – Тут Йорген душой не кривил ни на йоту, леди Айлели он действительно любил и скучал по ней. – Кроме того, мой друг Тиилл сочиняет трактат о природе севера, мэтр Легивар собирает редкие компоненты для своего зелья, а хейлиг Мельхиор странствует по обету, и я обещал показать им наши края. Так что возвращение мое сейчас совершенно невозможно. Прости, отец, и разреши откланяться. Мы должны спешить, чтобы прибыть в замок засветло.

Рюдигер фон Раух с досадой стукнул ладонью по столу:

– Ты видишь это, Сигебанд, друг мой! Скажи, разве это достойный сын?! Нет, это наказание, посланное мне богами за грехи юности! Он никогда не исполняет приказов отца, и всегда у него находятся тысячи отговорок и оправданий! Кончится тем, что я лишу его наследства и имени своего! Пусть ходит по миру безродным сиротой, если воля родительская для него ничего не значит…

Тут Йорген едва удержался, чтобы не хихикнуть. На его памяти отец лишал его наследства раз сто, однажды даже Кальпурций стал свидетелем такой сцены. Лишал, а потом благополучно «забывал» об этом, чтобы было чем угрожать впредь, ведь нельзя раз за разом отбирать у человека однажды уже отобранное.

Тощее, унылое лицо махтлагенара Моосмоора стало совсем уж скорбным, он чувствовал себя неловко до крайности. С одной стороны, дружеские отношения с фон Раухом требовали, чтобы он ему поддакивал, типа «ах, что за времена настали, что за дети пошли, никакого почтения к старшим» – в таком духе. С другой стороны, бранить в глаза проверяющего из столицы ему было как-то не с руки, особенно учитывая состояние дел в Эрнау…

– Рюдигер, друг мой, полно, – принялся увещевать он ландлагенара. – Молодость есть молодость! Вспомни, какими были мы с тобой в его годы. Разве мы слушали кого-то? Давай пожелаем юношам доброго пути и оставим их, нам самим пора в дорогу, не то закат застанет нас посередь леса.

– Верно! Не стоит этот юный уродец того, чтобы из-за него сожрали двух славных кавалеров. Пусть живет как знает, а я умываю руки! – С этими словами ландлагенар поднялся, швырнул на стол горсть медяков и, громыхая сапогами, вышел вон, походя с досады треснув ланцтрегера по затылку.

Махтлагенар, церемонно раскланявшись, удалился следом, он был рад поскорее сбежать.

С улицы донеслось бодрое конское ржание и удаляющийся стук копыт.

– Ах, Йорген! – не выдержав, простонал Кальпурций Тиилл. – Разве можно столь беззастенчиво лгать собственному отцу?! Разве это не грех?!

Ланцтрегер фон Раух мрачно фыркнул:

– Если бы я сказал ему правду, мы бы выясняли отношения до глубокой ночи. Это не мой грех, это он меня ввел. Вот так всю жизнь, сколько помню себя, представьте! – Как обычно, после встречи с отцом настроение было испорчено, Йоргену хотелось, чтобы его жалели и утешали. – Никакого душевного тепла, никакой родительской заботы, только упреки и брань, упреки и брань! Хоть бы раз что-то доброе сказал, благословил по-отечески, подарил на память какую-нибудь безделицу… Но нет, об этом его несчастный сын может только меч…

Договорить ему не дали. Распахнулась, жалобно взвизгнув, дверь, и ландлагенар Рюдигер с шумом и грохотом ворвался в корчму, едва не сбив с ног мелкую прислугу. Отчаянным жестом, каким обычно отдают самое последнее и дорогое, сорвал с головы шляпу и нахлобучил ее Йоргену чуть не на глаза. Выпалил страстно: «Прими, сын! Я хочу, чтобы ты носил это с честью!» Развернулся, выскочил на улицу и умчался прочь.

В корчме повисло озадаченное молчание, даже прислуга замерла на месте, прижав к груди пивную кружку.

– Ч…чего это с ним?! – растерянно, упавшим голосом пробормотал Йорген.

Он заметно побледнел и такими глазами глядел на спутников из-под широких черных полей, будто надеялся услышать от них вразумительный ответ.

И услышал-таки!

– Ваша милость, вы же сами мечтали о подарке от отца, – смиренно заметил Мельхиор. – Должно быть, Девы Небесные сжалились над вами.

– Да? – переспросил фон Раух-младший подозрительно. – Девы Небесные? Возможно, возможно… Иначе как объяснить… И зачем мне среди лета такая большая черная шляпа? Что с ней делать теперь?

– Носи с честью, – рассмеялся силониец. – Это же подарок любящего родителя. Ты должен ценить!

Надо сказать, шляпа Йоргену очень шла, хоть и была немного великовата.

…А Рюдигер фон Раух, озадаченный не менее остальных участников этой неожиданной сцены, весь долгий путь до столицы пытался найти причину своего странного порыва – и не мог. Затмение ума какое-то приключилось, право! Да, вот так она, должно быть, и приходит, старость…

Глава 12,

в которой Кальпурций Тиилл тянется к выпивке но добрые друзья уберегают его от зеленого змия и встают на стезю борьбы с пороком

Замок Эрнау гордо громоздился на аккуратном, округлом холмике. Пожалуй, это была единственная возвышенность во всем махтлаге, и местные жители называли ее уважительно: Шлоссберг[16]. Такое вот было у них представление о горах. Что с них взять, если ничего более высокого они в своей жизни не видели?

Замок был выстроен лет триста тому назад и долгие годы служил резиденцией махтлагенаров Моосмоора. Однако Сигебанду фон Лерхе это место никогда не нравилось, он считал его неудобным. Чем именно? Да прежде всего удаленностью от Норвальда. «Зато к столице ближе», – внушали ему приближенные люди. «Что мне столица? На балы я не хожу, на турниры не выезжаю, политикой и торговлей не интересуюсь. А в Норвальде у меня друг!» – отвечал на это Сигебанд и в один прекрасный день, незадолго до наступления темных лет, взял и переселился со всем двором в скромный прибрежный замок Перцау, уж оттуда до Логова льва – столь претенциозно именовался замок фон Раухов – было рукой подать. С тех пор друзья были неразлучны, вместе вершили ратные подвиги и неисчислимые глупости творили тоже вместе (прямым следствием одной из них, к слову, стало рождение Йоргена). Старый же, опустевший замок в годы войны с Тьмой занял моосмоорский гарнизон Ночной стражи, где по сей день и обретался.

…Городок Эрнау, выросший вокруг холма, был небольшим и неопрятным, дома в нем теснились без всякого порядка и выглядели бедновато, хоть были среди них и великаны в три этажа – до войны люди из дальних болот специально приходили поглазеть на этакое диво. Даже массивный каменный замок, обнесенный стеной повыше любого из домов Эрнау, впечатлял их меньше. За каменными стенами живут господа, что самим богам сродни, чего же удивляться величию их обители? Но чтобы самые простые люди селились на такой высотище, что белкам да куницам впору, – об этом только в сказках сказывать! «Вот ведь жизнь богатая!» – вздыхал восхищенно, даже без зависти, болотный люд, и город казался им таким огромным, что, не ровен час, заблудишься.

А заблудиться здесь и в самом деле оказалось легко, но виной тому были не выдающиеся размеры Эрнау, а беспорядочность его застройки и бестолковость горожан, не умеющих толком указать дорогу: «Дык это… туды, значит, свернете, а тамочки прямо, прямо и опять взад…» Наши друзья это испытали на себе, долго пришлось им плутать по закоулкам и подворотням, разозлились даже. Главное, вот он, замок, просматривается из любой точки, а хочешь выйти к нему – упираешься в очередной тупик. Если бы не поздний час, Йорген просто взял бы любого прохожего за шиворот и велел проводить до места. Но на ночь глядя человека от дома не уведешь – как он потом будет возвращаться один, впотьмах? Еще попадется кому-нибудь на зуб – будет на душе новый грех…

Ну, выбрались кое-как сами. Правда, для этого пришлось повалить забор, очень некстати возникший поперек проулка. Хозяин, услышав шум и треск, выскочил из дому с вилами. Но, увидев, какие важные господа посягнули на его собственность, вилы отложил и принялся кланяться. Йорген кинул ему золотой, и тот поймал монету на лету, хоть сумерки уже успели сгуститься настолько, что шторбы уже начали пошевеливаться в своих могилах.

А к тому моменту, когда путники наконец добрались до ворот замка, кое-кто из ночных кровопийц наверняка и повылазить успел, потому что западный горизонт из малинового перекрасился в серый и на небо выкатилась луна. Потянуло болотной сыростью, где-то что-то тоскливо завыло, стало совсем неуютно.

Йорген принялся начальственно стучать в дверь – такие короткие, размеренные, полные внутреннего достоинства удары. Пять минут стучал, десять… Под конец уже долбил со всей дури (по любимому выражению отцовского конюха) и орал такое, что в присутствии служителя Дев Небесных произносить не стоило бы. Ведь известно: все услышанное хейлигом немедленно доносится до дивного Регендала. Если это так – бедные Девы в тот вечер много лишнего наслушались… Впрочем, тонкую грань приличия Йорген себе никогда не позволял переступать, и его эпитеты в адрес заснувших на воротах подчиненных относились все больше к миру животных и темных тварей, а области постыдного не касались. Хоть в этом Девам повезло.

К тому же орал ланцтрегер не от злости, а потому, что был уже не на шутку встревожен. Наступал тот час, когда по Уставу караульной службы, единому для всего королевства, стражам полагалось покинуть расположение и выйти на патрулирование ночных улиц. Однако никаких признаков жизни ни на воротах, ни за воротами не наблюдалось. Уж не случилось ли какой беды? Живое воображение Йоргена рисовало жуткие картины: вот входят они в замок, а все его обитатели давно мертвы, лежат с перегрызенными глотками в лужах крови. Тела их разбросаны повсюду, кого где настигла гибель, и жирные синие мухи вьются вокруг, ползают по трупам, копошатся в глазницах…

Глупость, конечно. Какие мухи среди ночи?

Но кое в чем ланцтрегер оказался прав. Стражи действительно валялись где попало, и многие именно в лужах. Только это не кровь была, другая жидкость, куда менее зловещая, куда более отвратительная.

– Эй!!! – Голос Йоргена успел осипнуть и стать чужим. – Есть здесь кто трезвый, гифта вас раздери?!!

Ворота им так никто и не открыл. Можно сказать, штурмом взяли замок! С горя Йорген побрел вдоль стены, сам не зная зачем, и ему улыбнулась удача. Буквально в нескольких шагах от входа, удачно скрытая от посторонних глаз фланкирующим выступом, стояла ветхая осадная лестница, чрезвычайно ненадежная на вид – нижние ступени ее были уже надломлены. У подножия ее лежало два предмета: тощее тело стража и полупустой винный бочонок. Оба воняли одинаково, а тело еще и храпело мощно, – должно быть, именно этот звук подспудно привлек внимание Йоргена, заставив свернуть в сторону от ворот.

– Ой! – наивно удивился юный хейлиг. – Зачем это здесь?

Что именно он подразумевал под «этим» – тело, бочонок, лестницу или всю композицию в целом, мы не беремся судить, а Йорген не стал уточнять, уж для него-то картина была ясной, как день.

– Затем, что если покидаешь пост самовольно с целью протащить в расположение спиртное и потом надираешься как свинья, так надо это хотя бы по возвращении делать, а не до него! – яростно прошипел он. – А этот выродок, – он брезгливо ткнул спящего сапогом, – выхлебал полбочонка в одно рыло здесь, внизу, чтобы другим меньше досталось, а назад уже никак – скопытился. Вот пусть его теперь шторбы сожрут или вервольфы, если не побрезгуют вонищей. Туда ему и дорога!

– Ах, друг мой, сколь ужасно ты выражаешься сегодня! Куда это годится? Люди нашего положения не должны опускаться до уровня безродных кнехтов! – не выдержав, укорил ланцтрегера силониец.

– Говорят, его величество Хаген Мудрейший, отец молодого короля Видара, в минуты душевных волнений бранился столь образно, что чувствительным дамам становилось дурно, – сердито парировал Йорген, он не мог так быстро успокоиться. Тем более что самое худшее его ожидало впереди.

Оставив пьяного под защитой наспех вычерченной пентаграммы – на словах ланцтрегер фон Раух всегда бывал куда более жесток, чем на деле, – Йорген вскарабкался на стену, проломив попутно еще несколько ступеней («Такие лестницы при короле Густаве на вооружении состояли! Где только откопать ухитрились этакую рухлядь?»), сам открыл ворота, впустив спутников внутрь… и редкое зрелище открылось их изумленным взорам.

Понятно, что погруженному в науки колдуну, смиренному хейлигу и уроженцу просвещенной Силонии окружающая действительность не демонстрировала худшие свои стороны и мир представлялся им слегка идеализированным. Но даже Йорген фон Раух, чей жизненный опыт был несравнимо богаче, никогда не видел столько пьяных разом! Они были в разных чинах и летах. Они валялись повсюду, как убитые на поле брани: несколько человек на стенах, куча народа во дворе, еще больше – в небольшом дворце, занятом под казарму, трое – возле заколоченных дверей круглого донжона, под навесом. Кто-то еще шевелился, мычал и делал попытки ползти, другие лежали бесчувственными бревнами. Было среди них и несколько особ женского пола – валялись с бесстыдно задранными юбками. «Должно быть, гулящие девки из городка, – машинально отметил про себя Йорген. – Странно, они-то зачем так напились?»

– Эй!!! Есть здесь кто трезвый, гифта вас раздери?!! – позвал он, встав посреди двора, и закашлялся – слишком уж много пришлось орать в тот день.

Он уж и не ждал, что в этом сонном царстве, наполненном гнусными миазмами, всегда сопровождающими неумеренные возлияния, на его зов хоть кто-то откликнется, лишь для очистки совести кричал.

– Так точно, ваша милость, – раздался приятный грустный голос за спиной, и Йорген от неожиданности вздрогнул.

Человек средних лет вышел из дверей казармы, приблизился и поклонился, щелкнув каблуком:

– Кригер Витеге фон Зальц к вашим услугам, господин фон Раух.

– Вы меня знаете? – удивился тот.

– Битва под Феннами. Я видел вас там. Вы были совсем ребенком…

– И вы меня узнали спустя восемь лет? Я так мало изменился? – не подумав, еще больше удивился Йорген.

Человек улыбнулся.

– Вы, безусловно, выросли, ваша милость, но черты нифлунга сохранили. Согласитесь, в рядах Ночной стражи не так много «детей тумана и тьмы». – На самом деле ланцтрегер Эрцхольм был единственным в своем роде. – Добавьте к этому герб Норвальда на упряжи ваших коней…

– Ну конечно! Все время забываю, что я нифлунг. Так и не привык за двадцать лет, представьте, – пожаловался Йорген. – Скажите, кригер, а почему вы трезвый? В смысле я хотел спросить, почему все вокруг пьяные? Что за безобразие у вас тут творится?

Последний вопрос был задан неожиданно мягко: тихий голос фон Зальца и разговоры о детстве подействовали на ланцтрегера умиротворяюще, ярость улеглась и сменилась внезапно подступившей усталостью. Все-таки он здорово переволновался, воображая себе замок, полный мертвецов. Видел он такие картины, ох видел пару раз в ранней юности. И в третий раз увидеть не хотел…

– С чего все так перепились-то, целым гарнизоном? Давно это происходит?

Это происходило давно. Как начали праздновать уход Тьмы, так и не останавливались по сей день. Целый год пили по-черному, и двадцать три человека уже умерло. А может, и больше – подсчитать было трудно, никак не удавалось собрать вместе личный состав. Порой случались просветления: трезвели командиры, вспоминали о своих обязанностях, трезвели стражи, и гарнизон начинал кое-как нести службу. Но это было ненадолго, в последний день месяца все непременно запивали вновь.

Городок Эрнау благоденствовал. Черные винокурни завелись в каждом доме, зелье гнали из чего придется, едва поспевая за нуждами замка, и стеклодувы соседнего ландлага диву давались, откуда взялась у моосмоорцев такая повальная страсть к алхимии: сотнями заказывают перегонные кубы! Народец богател: все жалованье стражей, исправно поступающее из столицы, очень быстро перетекало в карманы горожан. Издержки, конечно, были. В виде шторбов и вервольфов, нагло промышляющих на ночных улицах, а порой и в дома грозящих вломиться (вот по какой причине многие окна в городе были заколочены крепкими досками, а иноземцы-то решили – опустело жилье в войну!). Но горожане считали эти привычные неприятности вполне умеренной платой за прирастающее благосостояние и не спешили докладывать в столицу, что Ночная стража забывает исполнять свой долг. Писали жалобы жители соседних городков и сел, чей покой гарнизон замка Эрнау тоже призван был охранять, высылая отряды для охоты на тварей и проводя регулярные облавы. Но единственная прямая дорога на столицу проходила опять-таки через Эрнау, поэтому все письма каким-то таинственным образом пропадали в пути.

И не только письма. По весне явился из столицы человек с проверкой – и пропал. Нет, ничего ужасного с ним не случилось, жив он. Не сказать, что здоров, зато весел, как и все вокруг. Но где именно, в каком закоулке замка валяется в данный момент – этого его милости господину фон Рауху никто не мог доложить, даже те из стражей, что не поддались общему греху, сохранили человеческий облик и честь мундира. Из трех с лишним сотен человек таких набралось всего шестеро.

…Йорген слушал спокойный, обстоятельный рассказ кригера фон Зальца и ушам своим не верил. Да, бывает, что люди пьют. Да, видел он дальние бедные села, где мужики не просыхали неделями, постепенно теряя человеческий облик, а порой и некоторые бабы прикладывались к заветному бочонку. Но даже там пьянству не предавались поголовно и столь самозабвенно. Это было неправильно. Что-то странное происходило в замке Эрнау. Но что именно – он пока еще не мог понять и даже думать об этом не мог, так ему хотелось спать, и голова вдруг разболелась жестоко.

– Где тут у вас можно разместиться на ночь? – устало спросил он у кригера, и тот провел приезжих во дворец, в личные апартаменты богентрегера фон Росс-Пфланца. Именно это лицо, состоявшее в должности заместителя начальника гарнизона (то бишь нашего знакомого Сигебанда фон Лерхе), осуществляло непосредственное руководство Ночной стражей Моосмоора. Точнее, должно было осуществлять. Но в настоящий момент ему было не до того – оно лежало в замковом свинарнике в обнимку с племенным кабаном по кличке Непобедимый и состязалось с ним в громкости и затейливости храпа. Так что комната его была совершенно свободна и более-менее пригодна для размещения высоких гостей. По крайней мере, пол здесь регулярно отмывали от содержимого желудка богентрегера, в остальных же частях замка на подобные мелочи давно перестали обращать внимание. Прошло не менее часа, прежде чем Йорген и его несчастные спутники смогли притерпеться к гнусному запаху, пропитавшему каждый уголок замка Эрнау, и кое-как заснуть. И это несмотря на усталость!

Долго проспать тоже не пришлось. За пару часов до рассвета ланцтрегера потихоньку, чтобы не побеспокоить Легивара с Мельхиором, разбудил Кальпурций Тиилл. Лицо силонийца было удивленным и испуганным.

– Друг мой, – прошептал он, – прости, что беспокою тебя. Я знаю, ты устал и нездоров… Но я больше не в состоянии оставаться один на один с собой! Просто не в состоянии! – Он спрятал лицо в ладонях.

Обычно Йорген быстро просыпаться не умел, если только не крики «тревога!» будили его. Кальпурций и не думал кричать, но выглядел так, что сон как рукой сняло, ланцтрегер даже подскочил:

– Девы Небесные, что случилось-то?! Ты на себя непохож!

Силониец отнял руки от лица и выговорил с отчаянием:

– Я ужасно, я просто нестерпимо хочу пить!

– Ох! – Йорген с облегчением упал на солому (единственное ложе в комнате досталось хейлигу как самому чувствительному и неприспособленному к жизни, остальные довольствовались солдатскими матрасами). – Ты меня напугал! За чем же дело-то стало? – Он потянулся к своему дорожному мешку, извлек полную фляжку, протянул другу: – Пей, пожалуйста! Твоя что, кончилась разве? – Запас воды они накануне пополнили все вместе, из одного родника.

Но лицо Кальпурция стало еще несчастнее.

– Ах, ты не понимаешь! Мне нужна не вода! Я не так выразился… – Все приморские королевства Запада, от Фельзендала до Силонии, а также Вальдбунд, Гаар и Фрисса говорили на одном общем языке, но родное для Кальпурция южное наречие заметно отличалось от северного, и некоторые нюансы, особенно касающиеся речи простонародной, порой вызывали у него затруднения. – Не пить я хочу, а как это… выпить! Вина, пива, дурной сивухи – чего угодно, лишь бы оно опьяняло! Я… – Он не удержался и всхлипнул, на глаза навернулись слезы. – Я просто с ума схожу!!!

Йорген похолодел: впервые на его памяти благородному другу Тииллу настолько изменило мужество! Уже не заботясь о спокойствии спящих, он вскочил на ноги.

– Подожди! Я сейчас тебе раздобуду где-нибудь! Здесь все пьют, у них должно быть…

– Ты что?!! – Кальпурций поймал друга за руку. Взгляд силонийца был диким, как будто он уже был пьян. – Не вздумай!!! Наоборот, ты должен меня как-то удержать! Запереть, связать, что угодно! Я не хочу присоединиться к окружающим нас скотам, слышишь! Мне страшно!!!

Йоргену тоже было страшно, и он бесцеремонно растолкал Легивара: он ученый, вот пусть и разбирается, что за напасть творится вокруг. Мельхиор на своей кровати тоже зашевелился, слишком шумно стало в комнате, какой уж тут сон.

– Как хотите, это либо колдовство, либо зараза! – выпалил Йорген взволнованно. – Поветрие вроде чумы. Тут в замке все заражено насквозь, и Кальпурций тоже заразился, надо его как-то спасать!

Легивар Черный сохранял больше спокойствия, он тоже ценил силонийца как друга, но все-таки меньше, чем Йорген. Поэтому в панику не впал и мог рассуждать здраво.

– Ты несешь полную чушь. Если бы это была зараза, да еще такая злая, что способна одолеть человека всего за одну ночь, то стены замка ее не удержали бы и она уже давно бы разгуливала по Эрнау, а то и по всему махтлагу. Однако мы с вами были в городе и ничего подобного не наблюдали. Люди местные живут трезво. Они хоть и варят, по словам кригера, черное зелье на продажу в огромных количествах, но сами его не потребляют. Так о какой заразе можно вести речь?

– Значит, колдовство. Может, проклятие какое-то или порча, – настаивал на своем ланцтрегер.

Бакалавр согласно кивнул:

– Да, это больше похоже на истину. Если на замок наложены чары, заставляющие каждого, кто в нем переночевал, превращаться в горького пьяницу…

– То мое дело плохо! – трагически заключил силониец. – Я погиб, друзья мои!.. Ах, как же хочется выпить напоследок!

– …то надо для начала как можно скорее вывести отсюда Тиилла, – не обращая внимания на его причитания, продолжил Легивар.

– До рассвета мы этого не сделаем, – мрачно напомнил Йорген.

К счастью, рассвет не заставил себя долго ждать, солнце в Моосмооре вставало по-северному рано.

О чудо – за воротами Кальпурцию сразу стало легче. Желание выпить еще не пропало полностью, но притупилось, больше не сводило с ума. Друзья определили несчастного на постой к приличному пожилому вдовцу, школьному учителю, одному из немногих в городе, кто черной винокурни при доме не завел. Там его заперли от соблазна в кладовке без окон, ключ унесли с собой и пригрозили хозяину лютой смертью, если он поддастся на уговоры постояльца и выпивку ему все-таки поднесет. А сами вернулись в замок с твердым намерением костьми лечь, но причину происходящего безобразия отыскать. Даже мысли о грядущем Свете отошли на задний план.

Ланцтрегер фон Раух начал расследование с того, что задался вопросом: почему от неведомых чар не пострадал ни он сам, ни Легивар с Мельхиором, ни те пятеро, о которых, помимо себя самого, упомянул кригер фон Зальц.

– Ну, с нами троими просто, – растолковал бакалавр. – Мы с тобой кол… маги, я хотел сказать! – спешно поправился он. – Вот, это все твое дурное влияние! С кем поведешься… Так о чем мы? – Он окончательно сбился с мысли.

– С нами просто, мы маги, – терпеливо напомнил Йорген.

– Вот именно! Мы маги, поэтому имеем устойчивость к чужим чарам, те из них, что слабее наших собственных, не имеют над нами власти. Мельхиора хранят его Девы.

При этих словах молодой хейлиг молитвенно сложил руки и что-то истово забормотал.

– Значит, нужно разобраться с шестью трезвенниками замка. Вдруг это нам что-то даст, натолкнет на мысль, – решил Йорген.

Он постепенно успокаивался. Другу стало лучше, да и колдовство, с которым предстояло иметь дело, выдающейся силой не отличалось, раз они с Легиваром смогли устоять пред ним, хоть магами были, прямо скажем, далеко не самыми выдающимися.

Как это часто бывает, замок, казавшийся в сумерках очень внушительным и грозным, при свете дня выглядел достаточно скромно. Был он по меркам богатого Эренмарка небольшим, очень старым и порядком обветшавшим. Каменная кладка стен местами расшаталась, из нее повыкрошились крупные куски и валялись теперь у подножия, затянутые густым пологом мха. Сами стены были зелеными от зарослей плюща, таких мощных, что при желании могли с успехом заменить страждущим осадную лестницу. Шторбам, пожалуй, тоже удобно было забираться по ним в замок. Счастье еще, что они не слишком любят пьяную кровь, потому что достойное сопротивление ночному врагу гарнизон Эрнау вряд ли мог организовать.

Внутреннее устройство замка было простым и типичным для укрепленных построек трехсотлетней давности. В плане он представлял собой неправильный пятиугольник, приспособленный к рельефу холма. Единственный ряд стен, пять фланкирующих башенок по углам и выступы по обе стороны ворот. За стенами – двор, во дворе – массивный донжон с непривычно низко, на уровне первого этажа, расположенным входом[17]. Над ним зачем-то приделан нелепый навесик, более приличествующий трактиру или торговой лавке, нежели фортификационному сооружению. Вдобавок был он таким ветхим, что грозил в любой момент обрушиться на головы тех, кто рисковал под ним спать. Зато доски, которыми была заколочена дверь, выглядели совсем свежими. В стороне от донжона – дворец очень простой, даже грубоватой архитектуры без признаков силонийского влияния, рядом еще более грубый и массивный арсенал и множество хозяйственных построек, обеспечивающих все нужды обитателей замка… Впрочем, теперь у них осталось совсем немного нужд, и одну из них они справляли, не утруждая себя посещением соответствующей постройки (отнюдь не трехсотлетней давности, сами понимаете: в ту далекую пору даже трезвым людям были присущи самые свободные нравы).

– Смотрите под ноги! – предупредил спутников Йорген, энергично шаркая по брусчатке подметкой левого сапога. – А то я вступил уже… Тьфу, пакость! Интересно, как это мы ночью ухитрились ни разу не вляпаться? Слава… гм… – Он хотел поблагодарить за такое чудесное везение Дев Небесных, но усомнился: не будет ли это богохульством, особенно в присутствии хейлига?

Более или менее удачно миновав все «ловушки», наваленные в самых неожиданных местах, друзья водворились в знакомую уже комнату. Шестерым «трезвенникам» было велено явиться туда.

С ними тоже оказалось просто. Почти. У кригера фон Зальца ведьмой была мать, слыла одной из лучших в Моосмооре, а то и на всем севере – видно, что-то передалось. Из семей колдунов происходили еще двое простых стражей, а каптенармус в молодости отучился два года в оккультной семинарии, прежде чем быть отчисленным за скудоумие (в чем он без малейшего смущения, с некоторой даже удалью признался). У гарнизонного писаря Цванцигера матери-ведьмы не было, а был пьяница-отец и старший брат, зарезавший собственную жену в припадке белой горячки. Бедный юноша так боялся повторить их судьбу, что ходил с ног до головы увешанный амулетами от пьянства – помогло! Да, с этим тоже было все ясно.

И только шестой «трезвенник», не по-моосмоорски упитанный парень лет восемнадцати от роду, никак не укладывался в общую картину. В страже он состоял уже полтора года, столько же находился в замке. В роду его колдунов и ведьм, тьфу-тьфу, упасите Девы Небесные, не было – одни только торговцы. Амулетов от пьянства он не носил. Ни малейшей склонности к темным наукам не имел и способностей не проявлял даже зачаточных – Легивар его лично проверил и испытал. Обнаружил лишь слабый след стороннего магического воздействия – может, к знахарю когда обращался или просто под дурной глаз попал, сам того не ведая. Потому что никакой устойчивостью к чарам не обладал, его любой самоучка мог околдовать. Что за чудеса?!

– У некоторых людей организм не принимает вино, сразу становится плохо, и все выходит наружу. – Йоргену вспомнился горемычный муж одной из теток Дитмара по материнской линии, который не мог сделать даже глотка пива и на пирах всегда служил мишенью острот (за что многим пришлось поплатиться кровью, а то и жизнью: с собственным желудком он не справлялся, но мечом владел отменно). – Скажи, а в количествах умеренных ты выпиваешь иногда?

– А как же, ваша милость, – расплылся в улыбке парень. – На божий праздник грешно не хлебнуть… – Тут хейлиг болезненно поморщился, похоже, он был иного мнения на сей счет. – Но я завсегда свою меру соблюдаю, мне лишнего не надобно!

Непонятно…

– Отец чем торгует? – уже не зная, с какой стороны подступиться, наугад брякнул ланцтрегер.

Парень разулыбался еще шире:

– Вином да пивом, ваша милость! И свое варим, и издали, из-за реки возим: хаальское, ифертское, фрисское, силонийское тоже случается. По этому делу мой папаша в наших землях первый. Господа нашим товаром не брезгуют. Бывает, ко двору его величества поставляем силонийское. Да вот как будете в городе – любого спросите, чтоб вам указали заведение Тарфа Клекса – не пожалеете! Такого славного вина, как у нас, вы, добрые господа, во всем Моосмооре не сыщете. Всякого вам нальют, да не то будет…

– Пшел вон! Меня стошнит сейчас, – простонал ланцтрегер, он уже слышать про спиртное не мог, его мутило от дурной кислой вони, висевшей в воздухе.

Сошлись на том, что глуповатого сына Тарфа Клекса хранит от пьянства какой-то особый бог, исключительно виноторговцам покровительствующий. Иначе его удивительную трезвость объяснить было невозможно.

– Итак, мы имеем дело с колдовством, этот факт можно считать подтвержденным, – важно объявил Легивар Черный, когда последний из «трезвенников» покинул помещение. – Замок находится во власти чар, причем достаточно слабых…

– Слабых?! – изумленно вскричал юный хейлиг. Ему казалось, что зачаровать такое количество народа разом способен лишь самый сильный и опасный колдун. – Вы уверены, господин маг? Почему вы так решили?

– Уверен, – подтвердил бакалавр сухо, но никаких пояснений давать не стал, потому что к выводу своему пришел тем же путем, что и Йорген. – Чары слабые, возможно, мы даже сумеем их разрушить. Но для начала надо определить их происхождение или источник.

Теперь пришел черед Йоргена удивляться.

– А что, есть разница? В смысле между происхождением и источником?

– Ах, Девы Небесные! – Маг страдальчески возвел очи горе. – И кто-то, помнится, еще упрекал меня за жабью икру! Йорген, ведь тебя целый год учили лучшие маги моего бедного отечества, и ты даже успехи делал! Как же можно настолько не разбираться в теории?! Это же основы основ! Друг мой, ты сущий неуч!

– Ничего подобного! Просто я по призванию не теоретик, а практик, – парировал ланцтрегер, не слишком заботясь о том, что слова его могут друга Легивара задеть. Ведь тот, как мы помним, являлся именно теоретиком, притом выдающимся, но его природные способности к практической магии были весьма посредственны. Такое несоответствие страшно угнетало бакалавра, и Йоргену это было хорошо известно. Но он мстил за жабью икру.

Однако Легивар на провокацию не поддался и обижаться не стал – вот еще! Наставники не должны принимать близко к сердцу каверзы глупых студиозусов, они должны способствовать приращению их ума.

– Неуч, неуч, не отопрешься. Ладно, слушай и учись. Поясняю на примерах. Допустим, здешнее начальство каким-то образом прогневило колдуна… Почему именно начальство? – (Этот вопрос был задан, разумеется, не Йоргеном, а Мельхиором, совершенно не разбиравшимся в тонкостях военной службы.) – Сам посуди: если бы кто-то пожелал отомстить простому стражу, зачем бы он стал спаивать целый гарнизон? Короче, разозлился колдун и в сердцах замок проклял. Или навел порчу на его обитателей. Или кто-то в замке совершил клятвопреступление. Во всех подобных случаях мы имеем дело с чарами вербальными, опосредованными и должны вести речь об их происхождении. Но могло быть иначе. Упомянутый разгневанный колдун, а скорее ведьма – это ее стиль – пробирается в замок и оставляет внутри, в укромном месте, некий более или менее материальный объект. Это может быть магический артефакт, заговоренный предмет, разлитое зелье, начертанный символ, даже привязанный к замку гайст. Данный объект начинает испускать из себя чары, то есть служит их непосредственным источником.

– А, – уныло кивнул ланцтрегер. – Теперь ясно. – Он вспомнил, что по зиме их действительно учили чему-то похожему, только Легивар, надо отдать ему должное, гораздо понятнее объяснял. – Ну что, пойдем искать?

Перспектива ползать по загаженному замку Эрнау, обшаривать его пядь за пядью в поисках запрятанного в его недрах источника ему совсем не улыбалась. По сравнению с этим пресловутая иголка в стоге сена казалась детской задачкой. (К слову, стогов на замковом дворе имелось целых пять – для гарнизонной скотины, и именно иголки всегда служили излюбленным орудием ведьм, поскольку злые наговоры ложатся на металл прекрасно, а спрятать крошечный острый предмет можно не только в сене, но и в любой, самой малой щели.) Не будь Легивар и Йорген обучены магии, начинать поиск было бы совершенно бессмысленно, долгие годы могли на него уйти. У того, кто владел тайным искусством, надежды на успех было больше: маг способен уловить эманации чужих чар и по нарастанию их мощности выйти к источнику, если таковой вообще имел место быть… Да. Хороший, опытный маг, а не теоретик с недоучкой. Хотя попытаться все же стоило, чем Тьма не шутит…

Но прежде чем приступить к изысканиям, Йорген вновь призвал фон Зальца и обстоятельно расспросил, не попадали ли стражи моосмоорского гарнизона под проклятие, не было ли у них каких-либо трений с колдунами, ведьмами либо лицами достаточно состоятельными, чтобы оплатить работу колдуна или ведьмы? Увы, ни о чем подобном кригер не слышал, по его словам получалось, будто все местное население, включая мастеров тайных дел, питало к Ночной страже в целом и гарнизону Эрнау в частности такую нежную любовь, что зла пожелать ну никак не могло.

Насчет любви – это глупости, конечно. В тот момент, когда на мирного обывателя нападает ночная тварь, он клянет не случившихся рядом, не поспевших на помощь стражей такими словами, что, если бы сбывалась хоть часть из них, ланцтрегеру фон Рауху очень скоро некем стало бы командовать. Только прежде от этого не спивался никто. Странно, странно…

Глава 13,

приоткрывающая завесу Тайны…

Изнемогая животом,

Я не парю – сижу орлом…

А. С. Пушкин

Из минутной задумчивости Йоргена вывел новый звук, донесшийся снаружи, заставил выглянуть в узкое стрельчатое окно. Дождь пошел! Летний, проливной, на радость опасным обитателям моосмоорских болот. Обитателям же замка Эрнау небесная влага пришлась не по вкусу. Тела, в изобилии разбросанные по двору, разом зашевелились. Люди постепенно трезвели от холодных водяных струй и расползались кто куда. Они ковыляли на нетвердых еще конечностях, кто на двух, кто на всех четырех, спотыкались и падали носами в лужи, а в лужах плавало то, что, как известно, не тонет… В общем, наблюдать эти картины оказалось даже забавно (с примесью злорадства), и ланцтрегер устроился на подоконнике с равнодушным видом, будто бы он просто утомился и решил подышать. Ему не хотелось, чтобы окружающие заметили его интерес, ведь это был самый настоящий «дурной тон» и добрая его мачеха леди Айлели была бы очень огорчена, узнав, как развлекается ее воспитанник.

Черный Легивар уже успел отослать фон Зальца и принялся настраиваться на тот особый лад, что нужен колдуну для улавливания магических эманаций (чтобы не лезть под дождь, он решил начать поиски с комнаты начальника). А Йорген все еще продолжал бездарно глазеть в окно и думать, что по большому счету зачарованных людей нельзя судить за их безобразное поведение, это их беда, а не вина, но все равно так им и надо, пьяницам, пусть теперь барахтаются в собственных нечистотах… Как вдруг внимание его привлекла одна фигура, заметно отличающаяся от остальных упитанным сложением, твердым шагом, а главное – направлением движения. В то время как все его сослуживцы тянулись к казарме, этот страж зачем-то устремился к стоящему чуть на отшибе, заколоченному наглухо донжону. По словам фон Зальца, вход в башню был надежно перекрыт по его личному приказу тотчас после того, как оттуда, с самой верхушки, свалились сразу трое и разбились насмерть. Теперь внутрь без гвоздодера попасть просто невозможно. Так что же забыл там этот… этот… О! Да это же наш старый знакомый, сын виноторговца Клекса! Оглянувшись, тот повернулся вполоборота, и стало видно его широкое, глуповатое, даже издали хорошо узнаваемое лицо. Парень явно чего-то опасался: долго топтался под навесом, тревожно озираясь, ковырял заколоченную дверь, стараясь заслонить ее своей широкой спиной… а потом вдруг раз – и исчез! В одно мгновение, Йорген даже понять не успел, как это вышло. Был человек – и не стало человека.

В первый момент ланцтрегер чуть не вывалился из окна, пытаясь различить, что же там произошло. А потом сорвался с места и устремился к выходу, коротко бросив спутникам: «За мной!» – времени на объяснения не было. Он еще сам не понимал, что именно его так взволновало, но особым чутьем опытного стража уловил: нечто очень важное происходит в эту минуту и надо благодарить Дев Небесных за то, что надоумили его выглянуть в окно (даже если это кому-то покажется богохульством).

Нет, чуда никакого не было и колдовства тоже. Просто одна из досок, на первый взгляд вполне надежная, оказалась приколочена таким образом, что ее можно было легко сдвинуть и протиснуться внутрь через образовавшуюся щель.

Внутри было гулко и пыльно, запах стоял как в погребе, сырой и затхлый. Башня оказалась совершенно пуста, все имущество, некогда ее заполнявшее: мебель, оружие, гобелены и прочее – было давным-давно вывезено в Перцау, только рухлядь какая-то осталась валяться по закуткам, а может, ее натащили сюда новые обитатели замка. Потому что трудно себе вообразить, что в хозяйстве махтлагенара фон Лерхе водились рыбацкие сети и верши, скорее уж кто-то из стражей прятал от начальства свое неуставное добро.

Преследователи миновали ярус за ярусом по узкой винтовой лестнице, пока не оказались на самом верху, на открытой всем ветрам площадке для катапульты. Самой катапульты тоже не было на месте – ночным стражам метательное оружие ни к чему. Зато нашлось нечто гораздо более ценное – разгадка тайны замка Эрнау. И не только.

…Клекс-младший стоял, вжавшись задом в замшелый камень ограждения площадки. Вид у него был затравленный. В правой его руке был нож. А левая прижимала к груди… трудно сказать что. Больше всего это походило на маленькое солнце – было оно желтым и радостно светилось.

– Дай сюда! – велел ланцтрегер тихо и страшно. Он не сомневался, что эта сияющая штука и есть искомый источник. Она просто не могла быть ничем другим.

Парень крепче сжал нож, хотел еще отступить, но некуда было, разве что с башни вниз головой. Он побелел и громко сглотнул слюну – замутило от высоты.

– Дай сюда! – повысил голос ланцтрегер. Рука его легла на эфес меча. – Долго мне ждать, солдат?

Страж не выдержал. Выронил оружие и дрожащими руками протянул его милости свое сокровище.

Йоргену уже приходилось иметь дело с колдовскими артефактами, он знал, какими они бывают. Жезл Вашшаравы, к примеру, венчала сфера, заполненная жидким огнем. Она была заключена в клетку, составленную из металлических прутьев, выкованных в форме тонких и длинных когтистых лап, испускала сияние от нежно-жемчужного до кроваво-красного с синими проблесками.

На этот раз артефакт имел форму яйца, цвет хорошего желтка, в оправу заключен не был, светился ровно, без вспышек. Колдовская природа его была совершенно очевидна. Опасная штука! Такую умные люди голыми руками хватать не станут.

Йорген, конечно, схватил.

… – Это же чистое безумие! Как ты мог! Разве в академии тебя не учили обращаться с магическими артефактами?! – позже, уже по пути из замка, отчитывал его Легивар.

– Учили, – вздохнул ланцтрегер с напускным раскаянием. – Но я подумал, раз этот Клекс его спокойно держит, значит, можно и мне.

Легивар всплеснул руками:

– Нет, вы слышите! Он подумал! Мыслитель какой выискался, скажите на милость! Философ силонийский! Да в твоем Клексе магии меньше, чем в сосновом пне! А ты, уж прости за прямоту, наполовину темная тварь! Тебя убить могло, это ты понимаешь?! – Маг кричал, потому что очень перепугался в тот момент, когда фигуру Йоргена вдруг окутало ослепительное сияние, а потом тайная сила швырнула ланцтрегера на пол – только чудом он не перемахнул через борт и не рухнул вниз с высоты башни.

– Ну что ты развоевался? – заговорил Йорген примиряюще. – Не убило же? И вообще, ничего плохого не случилось. Не больно даже.

Да, не случилось ничего плохого. Вот только ладони Йоргена, соприкоснувшись с яйцом, приобрели приятный для глаз бархатно-черный цвет. Разве это так уж страшно? Ведь не ожог, просто перекрасились.

– По-моему, даже удачно вышло. Вот рыцари… у них ведь принято носить разные прозвища. Ну там Эккеварт Белая Борода, Ортлиб Долгорукий, Тристан Орлиноносый, в таком роде. Молодой король Видар меня рано или поздно тоже посвятит, не отвертишься. И стану я тогда Йорген Черные Ладони. Разве не оригинально?

На эту глупость бакалавр даже отвечать напрямую не захотел. Только пробурчал в пространство, что калеками до́лжно считать не только страдальцев, лишенных руки или ноги, но и тех, кого боги обделили разумом. А потом обернулся к Мельхиору, труси́вшему рядом, и велел молиться Девам Небесным о душевном здравии ланцтрегера Эрцхольма, который, как видно, совсем спятил – такую дурь несет, что уши вянут.

Йорген на Легивара обижаться не стал: сгоряча чего только не сорвется порой с языка, стоит ли обращать внимание на пустые слова? Но когда молодой хейлиг прямо посреди улицы опустился на колени и принялся истово нашептывать, он пришел в негодование.

– Ты что творишь, несчастный?! – Это прозвучало очень грозно.

Юноша вскинул на него глаза – наивные, испуганные.

– М…молитву творю! Господин маг велели… А что, не надо разве? – Ни намека на издевку не было в этом вопросе, он шел от чистого сердца.

– Не стоит, – очень твердо ответил ланцтрегер. – Грешно просить у Дев Небесных то, в чем нет истинной нужды!

Эх, как неудачно выразился! Двусмысленность получилась, и Легивар не замедлил этой оплошностью воспользоваться.

– Ну конечно! – ехидно поддакнул он. – Зачем ланцтрегеру фон Рауху ум? Ум ему не нужен. Без него привык обходиться. Таким «оригинальным» стал, что хоть на ярмарку уродов выводи!

…Возможно, они все-таки передрались бы в конце концов. К счастью, путь от замка до дома учителя, где томился в заточении Кальпурций Тиилл, был недолгим, и измучившийся от скуки силониец немедленно потребовал от друзей подробнейшего отчета о событиях минувшего дня. А рассказать им было что!

Все началось в тот час, когда виноторговец Тарф Клекс из скупости своей выпил несвежей сметаны, которую жена приготовила сплеснуть свиньям. К утру бедолагу скрутило так, что вздохнуть не мог, дощатый домик, уютно примостившийся в глубине двора, дольше чем на полчаса не покидал, да и добежать туда успевал не всякий раз. Тогда, чтобы избавить себя от лишней стирки, фрау Клекс приспособила для него особое ведро и стала кормить только пшеничными сухарями да овсяным отваром – иного не принимало мужнино нутро, тотчас исторгало наружу…

Возможно, кто-то упрекнет нас за подробности столь физиологического свойства. Но если бы не вышеописанный случай, повесть наша могла пойти совсем иным руслом. Судьба целого мира определялась в тот момент, когда Тарф Клекс хлебал из кувшина прокисшее пойло, наглядно демонстрируя домашним, что у хорошего хозяина никакая пища пропадать не должна. Ведь в результате его опрометчивого поступка выезд за товаром, назначенный на первые числа мая прошлого года, пришлось отложить чуть не на полмесяца – так долго болел хозяин и так сильно ослаб от сухариков и овса. А выехали бы вовремя – и не случилось бы той встречи, ставшей едва ли не решающей в нашей истории.

…Они уже возвращались назад, тяжело груженные кувшинами дорогого силонийского (правда, поддельного) и бочками дешевого сомлетта[18], когда к обозу пристал человек из Фриссы. Вообще-то Тарф Клекс чужаков не любил, подозревая в каждом вора, и попутчиков не брал. Но тот человек был хейлигом, носил великолепную белую с золотом рясу, и Тарф его принял, побоявшись обидеть божьего слугу: «Ладно, чай, место не просидишь, вон худющий какой!»

Тот и вправду не был никому в тягость: с проповедями не лез, есть не просил, вообще почти не разговаривал. Сидел, примостившись с краю телеги, перебирал длинными тонкими пальцами сердоликовые четки и еле слышно бормотал молитву за молитвой… Да только они ему не помогли, нет.

Обычно Тарф Клекс ездил за товаром как? Сначала, налегке, до столицы. Дальше попутным кораблем до Цимпии, а то и самой Аквинары. Закупал с полсотни кувшинов силонийского вина, не просто дорогого, а баснословно дорогого, потому что настоящего. Фрахтовал целый кнорр, загружал и следовал обратным курсом до Бруа. Там соответственно закупал бочками бруа, грузил на судно и, оставив его в порту, снова налегке отправлялся в Сомлетт. В Сомлетте брал вино местное, кислое, а еще – поддельное силонийское. Вкусом, букетом и видом тары оно почти не отличалось от настоящего – только большой знаток мог распознать обман, – а стоило дешевле втрое. Там же, в Сомлетте, нанимал телеги, на них возвращался в Бруа обычной дорогой, вдоль Ифийского хребта. И скорее морем в обратный путь, до самой столицы. А если оставалось место на кнорре – можно было по дороге зайти в Хайдель за знаменитым тамошним пивом, для особых ценителей. Но теперь не о пиве речь.

Единственный раз в своей жизни Тарф Клекс решил изменить проторенный маршрут. В Сомлетте, на рынке, поговаривал народ, что особенно неспокойно стало на ифийской дороге. Вот и побоялся груженым ехать. Туда-то проскочили, милостью Дев Небесных, а обратно как оно еще сложится? С грузом-то не больно убежишь от лиходеев.

В общем, послал верхового в Бруа, чтобы предупредил людей на кнорре: пусть выходят в море и ждут хозяина в Хайделе. И сам отправился туда же по дороге надежной, спокойной – через столичную Зелигерду и богатый торговый Гамр.

Вот там-то, между Зелигердой и Гамром, и напали на обоз разбойнички – кто бы мог подумать?! По счастью, шайка оказалась жидковата – из обнищавших кнехтов, ничего, кроме топора, в руках сроду не державших. Ифийские головорезы-охранники разметали ее в момент. Только и ущерба вышло, что разбилось от тряски семь кувшинов силонийского (хорошо, поддельного), у телеги отскочило колесо да одному из возниц прострелило шапку, пришлось возместить, чтоб не огорчался.

Да, ну и еще хейлига приблудившегося ранило шальной стрелой в бок. Смертельно.

Помирал он долго, мучился и стонал. А как понял, что конец пришел, так и достал из-за пазухи эту вещь. Сразу видно – волшебная: сама как яйцо, и светится! Передал Клексу из рук в руки, умолял слезно, чтоб берег пуще глаза, никому чужому не показывал, а как случится оказаться во Фриссе, отнес в любой из храмов Дев Небесных. Клятву в том взял, что все будет исполнено по чести (не посмел моосмоорец отказать ему в последней воле, уважил), с тем и помер. Но прежде, пока лежал в бреду, себя не сознавая, хитрый торговец успел-таки выведать, зачем такая вещь нужна, какая сила сокрыта в ней.

Полезная штука оказалась, однако! Заставляет людей исполнять волю своего владельца, да так хитро, что тем кажется, будто сами только о том и мечтают. Надо только наговорить желание и разместить яичко в нужном месте, тогда оно станет испускать из себя чары, подчиняя всех вокруг. И чем выше подымешь его, тем больше будет охват: положи, к примеру, дома на столе – только домашние и станут слушать тебя. А спрячь в большом городе на вершине самой высокой башни – и весь город в твоей власти! Если, конечно, высоты башни хватит – а может и не хватить. Ну ничего, полгорода тоже неплохо.

Да, такая вот вещь попала в руки торговца Клекса. Оставалось только решить, на что ее выгоднее употребить. Сначала хотел заставить земляков пить втрое больше прежнего. Но мозгами пораскинул: нет, нехорошо выходит. Спиваться начнут, работать бросят, обнищают, платить не смогут – тут и торговле конец. Какой резон?

Тогда придумал заказать так: пусть пьют по-прежнему, но берут у него одного и на цену не смотрят вовсе, платят, сколько запросит, не торгуясь… Да. А потом явится из Перцау его светлость махтлагенар Моосмоор и спросит: кто же это ему дозволил обирать народ без зазрения совести? Чары, они ведь тоже не сразу действуют. Пока-а это попадет под них его светлость – на куски успеет изрубить, осердившись. Опять неладно!

А пока размышлял, пришла из столицы добрая весть: Тьме конец! Вот радость-то!

А если Тьмы нет – так зачем Ночная стража нужна? Триста с лишним человек насчитывает гарнизон Эрнау! Триста здоровых, крепких, молодых парней и без того не дураки выпить – только налей! Это ли не золотое дно?! И сын младший в том гарнизоне службу несет – это ли не перст судьбы?! И башня стоит, дура высоченная, – лучше места не подберешь!

Наговорил отец желаемое на колдовское яйцо, передал сыну, научил, как дальше быть, – и дело пошло… «А как же клятва, принесенная у смертного одра? – спросите вы. – Неужели осмелился нарушить?» Да ничуть не бывало! Она ведь как звучала: «Когда случится оказаться во Фриссе…» Разве он виноват, что не случается никак? Вино во Фриссе дурное, продается плохо, так какой смысл ехать за ним? Это ведь не ближний свет! Вот если научатся фриссцы делать добрый товар лет эдак через десяток, тогда можно будет к ним наведаться, если живы будем. Тогда и вернем яйцо в храм, непременно вернем, как обещано. А до той поры что ему даром лежать? Пусть нам послужит.

Целый год все было прекрасно. Правда, конкурентов развелось великое множество, слетелись на готовое, как стервятники на падаль. Хотел даже загадать, чтобы не брали гарнизонные выпивку у других горожан, только у него одного, – побоялся. Соседи заметят, заподозрят в колдовстве. Оставил как есть. Ну ничего, и на его долю покупателей хватало. Стражи пили по-черному.

Яйцо тоже хотело пить. Оно любило мед, любило утреннюю росу, собранную с травы, принимало силонийское, только если настоящее. Раз в пять-шесть дней нужно было поить его. Еще оно любило кровь. Свежую человечью. Ну, это требовалось нечасто. Из двадцати трех погибших только восьмерых зарезал Клекс-младшенький, остальные померли сами. Это, правда, не считая тех троих, что ему пришлось по очереди спихивать с башни. Заметили дурни любопытные, что сослуживец зачем-то шастает в старый донжон, решили, там у него выпивка припрятана. Выследили. Вот и поплатились, сами виноваты!

А дальше что? Дальше приехали господа из столицы, стали вопросы задавать нехорошие, будто знают что-то. Клекс-младший перепугался до смерти, решил пока яйцо из замка забрать, припрятать в городе. Да не вышло. Вот и вся история.

– И что же с ним теперь будет? Его казнят? – Кальпурций имел в виду сына виноторговца.

Йорген покачал головой.

– Нет конечно. Отца будут судить королевским судом за вредоносное колдовство и порчу казенного имущества (под «имуществом» в данном случае следовало понимать спившихся стражей) и муниципальным – за нарушение устава торговой гильдии. Повесят, я так думаю. А с сына какой спрос? Переведу его на южную границу, пусть живет пока.

– Но он же убийца одиннадцати человек! – ужаснулся силониец. – Разве можно оставлять такого на свободе?!

Ланцтрегер устало прикрыл глаза. Сколько таких «убийц» прошло перед ним за долгие годы Тьмы…

– Это не младший Клекс их убивал.

– Как не младший Клекс? Вы же сами говорили, что он признался…

– Это яйцо. Оно его заставило, дурачка. Между прочим, покойный хейлиг ни словом не обмолвился Тарфу, что артефакт потребует платы. Яйцо само о себе позаботилось, внушило парню, что нужно, и об убийствах не велело рассказывать ни одной живой душе. Папаша даже не подозревал, что его сын приносит кровавые жертвы, он считал, дело обходится медом и росой.

Все это было очень странно и звучало не слишком правдоподобно. Силониец задумался на минуту, потом уточнил:

– Ты уверен, что Клексы вам не врали, выгораживая себя? Мне кажется, младший шел на убийство осознанно…

Ланцтрегер поморщился: друг Тиилл брался судить о вещах, в которых, хвала Девам Небесным, ничего не смыслил.

– Да, ему самому тоже так казалось. Но уж поверь на слово старому опытному стражу: парень тут ни при чем. Скажу больше: я не уверен, что степень вины его отца так уж велика, как кажется. Думается, яйцо подчинило его в тот самый момент, когда попало в руки. Конечно, натура у дядьки дрянная, чары легли на благодатную почву, но без них он преступником никогда не стал бы… хотя это уже не мое дело. С Тарфом пусть местные разбираются как хотят. А Хупперт Клекс поедет на границу с Морастом. Там ему самое место. Там долго не живут.

Последнее замечание Кальпурция слегка утешило. Силониец слыл человеком добросердечным и благородным, но, будучи сыном государственного судии, считал, что за преступлением должно непременно следовать наказание. И это дело ему не нравилось, не давали покоя мелкие неувязки.

– Как же получилось, что парень, даже от отца скрывавший правду, будучи зачарованным, так легко все рассказал вам?

– Легко, говоришь? – мрачно усмехнулся ланцтрегер, лицо его вдруг стало чужим и жестким. – Да не дай бог никому… – Он махнул рукой и не стал договаривать. Он очень не любил эту сторону своей службы.

Маг с хейлигом невольно переглянулись. Когда «трезвенники» уводили парня на допрос, они хотели увязаться за Йоргеном, но тот их остановил, мягко, но настойчиво. Они остались ждать в комнате, и до слуха их стали время от времени долетать отголоски странных звуков, совсем тихие, но все равно пугающие…

– Ладно, – кивнул Кальпурций, сообразив, что в этот вопрос не стоит углубляться, потому что есть на свете вещи, о которых лучше не знать, если хочешь спать спокойно. – Согласен. Яйцо околдовало Тарфа Клекса, и его сына тоже околдовало… Кстати, где оно сейчас?

В ответе он не сомневался, слишком хорошо знал друга Йоргена.

– В замке оставил, в моем мешке спрятано. – Что и требовалось доказать.

– Ты его в руки брал? Тебя оно не околдовало, нет? Жертвы приносить не собираешься?

– Я не собираюсь, – согласился ланцтрегер. – Но чары на всех действуют по-разному. В Клексах магии меньше, чем в сосновых пнях, их яйцо толкнуло на преступление. Я же наполовину темная тварь, со мной оно немного иначе обошлось.

– Что?! Как?! – встревожился силониец.

– Ага! Ты покажи ему, покажи! Пусть видит, что друг его – болаван и неуч! – обрадовался Черный Легивар.

– Показывай немедленно! Что ты там прячешь за спиной?.. А-а-а! ЭТО ЧТО ТАКОЕ?!

– Это у меня теперь такой цвет! – ответил Йорген не без гордости. – Навсегда!

– Ты уверен?! Ты отмыть не пробовал?

– Пробовал. Щеткой тер чуть не до мозолей – бесполезно. Это ведь тебе не сажа, это колдовство, оно прямо в кожу въедается. И вообще, мне нравится даже. Так интереснее.

Силониец покачал головой:

– Интересы у тебя, друг мой…

– Истинно рыцарские! – ехидно вставил маг. – Йорген Пустоголовый.

– Все, хватит о личном! – Ланцтрегер хлопнул черной ладонью по столу. – Пора думать о судьбах мира. Какие выводы мы можем сделать из случившегося?

– Алчность – великий грех! – тут же откликнулся хейлиг.

– Это несомненно, – пряча улыбку, кивнул Кальпурций. – Но теперь речь не о том. По воле случая или по доброму промыслу богов нам известно теперь, как именно хейлиги новой веры подчиняют себе народ. Вся суть в яйцах!

Это прозвучало так патетически, что Йорген хихикнул: право, Мельхиор и Тиилл стоили друг друга!

– Так вот зачем они уродовали наши храмы своими богомерзкими лестницами! – догадался хейлиг. – Чтобы удобнее было поить яйца! Очень тяжело лазить под купол изнутри, каждый день точно не захочется. Однажды я хотел обновить роспись, так чуть не свалился вниз. Девы Небесные спасли меня тогда, но спасать еретиков они не захотят…

– Не захотят? – перебил Йорген. – Ты уверен? Лично я – нет. Пока они им здорово помогают. – В голосе его была горечь.

Наивные голубые глаза юноши округлились.

– Ваша милость! Вы не должны так думать! Девы Небесные… – Он вдруг неожиданно всхлипнул. – Разве вы их не любите?

Ланцтрегер смутился. Никто не мог заставить его поклоняться именно Девам, человек волен сам выбирать себе богов или обходиться вовсе без них, как было принято, к примеру, в роду фон Раухов. Но говорить это Мельхиору не хотелось, тот слишком близко к сердцу принимал все связанное с его верой – зачем же огорчать человека? Поэтому ланцтрегер постарался ответить уклончиво:

– Прежде я очень хорошо относился к Девам Небесным. Даже выучил наизусть Четвертое Прославление, от начала до конца, а ведь оно такое длинное. – Об истинной причине своего благочестивого поступка он, разумеется, умолчал. – Но согласись, не так легко любить того, кто велит сжечь тебя на костре.

Зря он это сказал. Хотел как лучше, но только сильнее расстроил бедного юношу.

– Нет же!!! Все не так, как вам кажется! Девы Небесные никому не желают зла! Это еретики приписывают им собственные кровавые идеи и вершат свои преступления, прикрываясь их светлым образом!

И снова Йорген оказался «не уверен». Хейлиг говорил одно, логика подсказывала другое. Была Тьма. Ее источником считался мрачный Хольгард, узилище грешных душ. И именно его продолжением стал бы этот мир, если бы Тьму не удалось остановить. Теперь ей на смену шел Свет. Откуда? Из дивного Регендала, откуда же еще ему идти! Из обители и душ праведных и самих Дев Небесных. Получается, именно они, Девы, надумали расширить свое жилище, присоединив к нему мир смертных, отвоеванный у Тьмы. И начали с большой уборки: выметают из него руками адептов новой веры все то, что не подходит для небесных садов. В том числе ланцтрегера фон Рауха, наполовину человека, наполовину темную тварь.

Но высказывать эти мысли Мельхиору Йорген уже не стал. Логика логикой, но кому станет легче, если они перессорятся?

– Знаешь, я слишком плохо разбираюсь в богословии, чтобы судить о Девах Небесных и их намерениях. Давай отложим эту тему до лучших времен и сосредоточимся на главном – определимся, влияют ли как-то полученные сегодня сведения на наши дальнейшие планы.

У Мельхиора ответ был готов:

– Ну конечно! Мы должны похитить все яйца из храмов и уничтожить, тогда еретикам нечем станет околдовывать мир! – Он был убежден, что изрекает прописную истину.

Но Черный Легивар, услышав его, почему-то возвел очи горе и молвил со вздохом:

– Детский лепет!

– Почему?! – поразился хейлиг.

Но маг не удостоил его прямым ответом.

– А ты сам подумай, – бросил он резковато, наивный юноша его раздражал. – Голова тебе для чего дадена Девами твоими? Лбом об пол поклоны бить?

– Зачем ты на него нападаешь? – упрекнул бакалавра Йорген. – Он божий человек и не может судить о мирском так же, как мы… Видишь ли, Мельхиор. Твое предложение имело бы смысл, если бы нам было доподлинно известно, какое количество яиц существует на свете, а главное, что оно, количество это, остается неизменным. Но даже тогда предприятие было бы невероятно сложным, поскольку мир велик, еретических храмов в нем уже целая прорва, а на колдунов, к каковым большинство из нас относится, в южных землях ведется настоящая охота. Нас убили бы прежде, чем мы успели обезвредить десятую долю всех храмов. Это первое. Второе – что делать с похищенными яйцами? Уничтожить магический артефакт практически невозможно, скорее уж он сам тебя уничтожит. Таскать с собой по миру – неудобно и опасно. Одноименные артефакты, если их скопится слишком много и будет превышена критическая величина суммарной Силы, начнут взаимодействовать друг с другом по принципу магического резонанса. И последствия могут быть самыми непредсказуемыми. Закон… закон… Легивар, подожди, не подсказывай, я сам… Закон Деккиора – Вальтиалла?

– Умница! – обрадовался бакалавр. – Ведь можешь, когда хочешь! – Этот вопрос считался одним из самых трудных, не то что формулы клятв или жабья икра.

– А если оставлять яйца на месте, но менять сам заговор? – чисто теоретически заинтересовался Тиилл. – Пусть они заставляют народ не колдунов жечь, а репу сеять или еще что-нибудь полезное делать? Этот виноторговец, он ведь научил вас, как нужно заговаривать?

– Научил. Только ты не забывай, что яйцо нужно поить чуть не каждый день, да еще оно требует человеческих жертв. Не слишком ли высокая цена выйдет за репу? Да и не разорваться нам на столько частей, чтобы успевать обслуживать все яйца.

– Нанять человека, приставить к яйцу…

– И выйдет как с Клексом, если не хуже.

– Верно, – вздохнул силониец.

Он сам понимал, что спорит впустую. Число храмов увеличивалось день ото дня, значит, где-то в мире существовал источник колдовских яйц, позволяющий еретикам пополнять свои запасы. Какой смысл изымать у них одни артефакты, если они знают, где добыть новые…

– Знаю! – счастливо вскричал хейлиг и только что в ладоши не захлопал, радуясь собственной прозорливости. – Мы должны найти и уничтожить источник яиц!

– Да, это уже ближе к истине, – признал Йорген.

– Но не истина? Нет? – Юноша сник.

– Не знаю. Хорошо, если источником служит какой-нибудь спятивший маг, который сидит в своей лаборатории и яйца эти выделывает. А если они валятся на нас прямо из дивного Регендала? Вдруг их вообще сами Девы откладывают?

Вот это да! Столь смелое предположение не то что хейлига, божьего человека, а черного колдуна заставило поперхнуться!

– Йорген! Ты в уме ли?! Девы Небесные – это божественные создания, а не куры в курятнике! Грешно говорить такие вещи! Понятно, что люди мы, мягко говоря, не слишком набожные, но зачем же откровенно богохульствовать?

Но «наполовину темная тварь» не устыдилась и не покаялась.

– Ничего подобного! Я не богохульствую вовсе, напротив, отношусь к Девам с большим почтением. Суди сам. Есть у приморских фельзендальцев, у людей Нифльгарда и Северных пустошей хитрый бог Лодур. Он, когда у него возникает нужда, кем только не оборачивается. То блохой, то лососем, то тюленем. Однажды даже женщиной стал и детей родил, ведьм каких-то. А потом кобылицей, и тоже… Только не подумайте, будто я такое поведение одобряю, просто для примера рассказываю. К тому веду, что неужели наши Девы Небесные настолько его немощнее, что не в состоянии принять облик птицы?

Вот и поговори с ним! Мельхиор совсем расстроился. С одной стороны, господин ланцтрегер Эрцхольм внушал ему большое уважение своей решительностью, живым умом, знанием жизни (не верилось, что они почти ровесники, хейлигу казалось, что он гораздо младше Йоргена, он робел пред ним, хотя на самом деле был старше на целый год) и хорошим, сговорчивым характером. С другой стороны, в вопросах веры его милость демонстрировал такое беспросветно-дремучее невежество, что страшно становилось за его душу, и без того наполовину темную! «Когда-нибудь настанут лучшие времена, и я сделаю все, что в моих силах, для его спасения, – сказал себе Ханс Хагель. – А пока не стану спорить. Как ни прискорбно, но сейчас не самый подходящий момент для проповедей». Что ж, жестокая жизнь и его начинала чему-то учить…

А планы свои они решили пока не менять.

– Итак, продолжаем путь в Нидерталь, – подвел итог Кальпурций Тиилл. – А если уж не смогут светлые альвы помочь или не захотят (с них станется), тогда за неимением лучшего займемся поисками источника колдовских яиц.

Глава 14,

или Первый сон Йоргена фон Рауха

Я дворянин, – ни черт, ни воры

Не могут удержать меня,

Когда спешу на службу я.

А. С. Пушкин

Из Эрнау наши друзья бежали так, будто не семейство виноторговцев Клексов, а сами они были преступниками, по которым плачут петля и плаха. То есть бежал Йорген, а остальные – следом за компанию… Но давайте обо всем по порядку.

Благополучно переночевав в доме учителя (тяга к выпивке Кальпурция больше не мучила), рано поутру они направились в замок – там оставались их вещи и лошади.

Чары больше не властвовали над гарнизоном Эрнау – это сразу бросилось в глаза Кальпурцию. Во дворе царило оживление. Люди еще не успели протрезветь полностью, но мертвыми телами уже не валялись, а копошились более-менее осмысленно: кто-то искал еду, кто-то пытался привести себя в порядок… Но большинство, сами понимаете, опохмелялось из старых запасов.

– Не представляю, что с ними теперь делать? Куда их всех девать и где брать замену? Триста новых человек нужно завербовать одновременно! – сетовал Йорген. – Вот не было заботы… А, ладно! Не моя печаль, пусть дядька Сигебанд со своим хозяйством сам разбирается!

– Постой! – удивился силониец. – Какая замена, зачем? Ведь колдовство прекратилось, все мы стали нормальными людьми…

Но ланцтрегер на это усмехнулся не без снисходительности:

– Друг мой, не будь столь наивен, оставь это качество своему родственнику Хенсхену. – Хорошо еще, что упомянутый родственник брел в стороне и слышать обидные слова не мог. – Это ты стал нормальным человеком, потому что под действием чар находился менее двух дней, притом не выпил ни капли. А все эти люди целый год предавались беспробудному пьянству! Да они спились поголовно, вино бродит в их крови, и власть его сильнее любых чар. Вот посмотришь, они и без всяких артефактов продолжат пить, как пили… ну, в лучшем случае чуть меньше, но не настолько, чтобы нести слу…

Закончить фразу он не успел. Совсем молодой, лет шестнадцати, мальчишка в куртке младшего стража, но без штанов и сапог, в этот самый момент вывернулся из-за угла и с размаху налетел на силонийца, едва не сбив с ног. Йорген поддержал друга за локоть, уцепил подчиненного за шиворот, оттащил в сторонку, кое-как пристроил у стены и вернулся, брезгливо вытирая руки о штаны – от парня нестерпимо воняло мочой.

– Ах, вот ведь несчастье какое! Может, им хорошую ведьму или знахаря прислать?! Вдруг хоть кого-то сумеют отвадить от вина?

«А-а! Тва-ари! Ле-е-зут! Бей их, бей! На сте-эну-у-у-у! – взвыло где-то поодаль. – Не троньте меня! Ай! Не троньте!»

– Белая горячка! Уже! Рановато что-то. Обычно на третий-четвертый день наступает, – прокомментировал маг с неожиданным знанием дела. (Только не подумайте чего плохого, сам Легивар капли в рот не брал. Но его дед по материнской линии помер именно от белой горячки, когда Хенрику Пферду минуло восемь лет, и нельзя сказать, что эта потеря стала большим ударом для его семьи.)

– Нужно скорее убираться отсюда! – побледнел ланцтрегер.

Однажды в детстве он сам едва не стал жертвой деревенского пьяницы, принявшего его за темную тварь, и повторения той давней истории ему что-то не хотелось. Потому что в тот раз пьяницу пришлось убить. Наверное, это глупости и нежности и главе Ночной стражи королевства следует быть более жестким и беспощадным, но очень уж не любил ланцтрегер Эрцхольм убивать людей. Темных тварей – это пожалуйста, сколько угодно. А людей – лучше не надо…

Ничего, обошлось без кровопролития. Быстро забежали в комнату, подхватили свое добро, дальше в конюшню – стараниями кригера фон Зальца лошади были уже готовы, – взгромоздили хейлига, по обыкновению поддерживая с двух сторон: один подсаживает, другой тянет, вскочили в седла сами, ну, тронулись…

И уже в воротах нос к носу столкнулись с двумя запыленными седоками! Это воротился в Эрнау махтлагенар Моосмоор, одолеваемый дурными предчувствиями – он-то знал, какое безобразие творится в замке. Знал, но не остался, чтобы пустить столичному проверяющему пыль в глаза, как-нибудь заморочить и отвлечь. Ускакал, дурак, будто и дела ему нет, что происходит во вверенном гарнизоне! Хорошенький же доклад ляжет на стол его величества! Ох стыд, ох позор какой… Так бранил себя всю дорогу Сигебанд фон Лерхе, наконец не выдержал и повернул коня. Гнал всю ночь, не устрашившись ни темных тварей, ни болотных. И под утро заявился в замок. Да не один, вот в чем беда, а с верным другом своим, Рюдигером фон Раухом.

– А-а-а, Тьма побери! Папаша! Этого не хватало! – вскрикнул Йорген и дал шпоры коню. Спутникам ничего не оставалось, как поспешить за ним.

– Стой! Стой, юный негодяй! Стой, когда тебе отец приказывает! – неслось вслед.

… – Только не подумайте, будто я его так уж боюсь, – чуть позже, когда приземистые башни Эрнау уже растаяли в утренней дымке и погони родительской можно было больше не опасаться, объяснял друзьям ланцтрегер. – Но согласитесь, в жизни всего должно быть в меру. Неприятностей в том числе.

Никогда еще не доводилось Кальпурцию Тииллу забираться в такую дремучую глушь! От Эрнау дорога шла все больше лесом, но не простым, а особенным, каким-то больным, что ли? Был он редким, но непролазным из-за бурелома, казалось, мертвых деревьев в нем больше, чем живых. Росли здесь невысокие ели с уродливо искореженными стволами и неопрятными метелками седоватой хвои на самых макушках. Нижние их ветки были совершенно голыми и обломанными, торчали, как кости старого скелета. Кое-где меж ними мелькали белые стволы и веселая молодая зелень берез. Издали они радовали глаз, но стоило приблизиться, и на каждом деревце обнаруживался десяток-другой безобразных наростов, заставляющих бедное растение кривиться и чахнуть. Йорген объяснял, что это капы, и древесина их на срезе удивительно красива, краснодеревщики платят за нее золотом, и некоторые из деревень махтлага только этим промыслом и живут. Кальпурций слушал его речи и думал про себя: «И почему людей всегда привлекает уродство?»

Дорога, поначалу совсем неплохая, с каждой пройденной лигой становилась хуже и хуже – зря хвалили. Девы Небесные, да как вообще можно было называть «дорогой» эту лесную тропу, вдрызг разбитую еще в пору весенней распутицы, да так и засохшую корявыми колеями, такими глубокими, что приходилось тревожиться за лошадей – не переломали бы копыт! А Йорген еще называл ее лучшей во всем Моосмооре! Если она лучшая – какими же должны быть все остальные?! Эту мысль силониец, не удержавшись, высказал вслух.

– Просто тебе не с чем сравнивать, – ответил Йорген уязвленно. – Раньше этой дороги не было вовсе – ни насыпи, ни фортов, только старая гать, которую моосмоорцы не успевали подновлять вовремя. Весной или осенью по ней вообще невозможно было проехать, народу потонуло – не счесть… Нет, не здесь, конечно. Здесь еще сухо, лес. Дальше к северу начнутся настоящие болота – сами увидите. А уж комаров там – не представляете. Скольких несчастных насмерть закусали! Здесь даже казнь такая есть… Нет, нас не сожрут. Я знаю чудесное нифлунгское заклинание против комаров, слепней и прочей летучей нечисти. Ни одна тварь к нам близко не подлетит.

– Это обнадеживает, – обреченно вздохнул Легивар. Похоже, не очень-то он верил в нифлунгские чудеса.

А Йорген продолжал рассказ:

– Дорогу строили в разгар темных лет, когда махтлаг еще страдал от страшного голода, поэтому и получилась она не вполне добротной – и средств, и людей было в обрез. А уж сколько моосмоорцев померло на строительстве – не сосчитать! Их прямо в насыпи и хоронили, без гробов – теперь по ночам здесь бродят целые стада неприкаянных гайстов, воют так жалобно!

Слушатели невольно содрогнулись. Выходит, они который день в буквальном смысле слова шагают по трупам?

– Да стоило ли вообще затевать такое строительство?! – вырвалось у силонийца с горечью. – Выстроили Тьма знает что, только людей погубили напрасно!

Йорген нахмурился, его больно задели слова Кальпурция. Легко им, благополучным южанам, судить о том, чего самим не довелось пережить.

– Никогда больше не говори так, друг Тиилл, – попросил он, отведя глаза. – Да, эта дорога не так хороша, как хотелось бы, и заплатить за нее пришлось дорогую цену, но знали бы вы, скольких жителей махтлага она спасла от голодной смерти и как помогла в борьбе с ночными тварями. К ней надо относиться как к важнейшему стратегическому объекту, а не как к аллее для приятных прогулок верхом. Не для праздных путешествий она предназначена, а для обеспечения надежной связи внутренних районов махтлага с морем… Между прочим, когда умные люди ищут легкий и относительно безопасный путь из столицы в Перцау или Норвальд, они именно море выбирают.

– Да? – удивился Кальпурций. – Тогда почему твой отец и махтлагенар Моосмоор поехали в столицу не морем, а этой дорогой?

При этих словах силонийца хмурое лицо Йоргена неожиданно расцвело.

– Вот! Заметь! Я этого не говорил, ты сам сделал нужный вывод!

– Какой? – опешил силониец, он не имел в виду ничего дурного.

– Что мой дорогой отец и друг его Сигебанд фон Лерхе умом, к сожалению, не блещут, – охотно растолковал любящий сын.

И тут же был пойман на слове.

– Хорошо, спросим иначе, – зловеще улыбаясь, осведомился Легивар. – Почему морем не последовали мы? Почему ты избрал для нас другой путь?

Странные янтарные глаза Йоргена стали большими и невинными.

– Как?! Я же инспектирую отдаленные гарнизоны, ты забыл? Давно пора было! Только вчера какое страшное нарушение выявили!

– Э нет, ты нам зубы не заговаривай! – погрозил пальцем маг. – Дитмар поручил тебе…

– Ха! «Дитмар поручил»! Между прочим, это я над ним начальник, а не он надо мной!

– Неважно, он старший. Так вот, он знал заранее, что мы идем сушей, поэтому и поручил…

– Навязал!

– Ладно, «навязал» тебе эту проверку. Заодно, попутно. А о море вообще речи не шло. Мы даже не знали, что такой путь существует. Ты все решил сам как истинный сын своего отца.

– Кто же виноват, что вы так слабы в науке землеописания? А решил я правильно. Путь морем – да, он легкий и безопасный, но отнюдь не быстрый. Это же огромный крюк вдоль побережья Шнитта, Лонарии и Фельзендала, и всё против течения! А потом начинаются коварные Феннийские шхеры, корабль петляет меж ними с быстротой садовой улитки, и вообще никаких нервов не хватает дождаться, пока он из этого лабиринта выберется. При этом у моряков, по крайней мере, есть работа, а пассажиры вынуждены томиться бездельем и тихо угасать от тоски.

– Лично я предпочитаю тихое угасание от тоски героической гибели на болотах! – заметил бакалавр.

Йорген многозначительно поднял бровь:

– О-о, друг мой, это ты никогда не угасал от тоски!

Днем путники миновали несколько придорожных селений с кургузыми бревенчатыми домиками под тростниковыми крышами, наползшими на самые окна, как шапки на глаза. А незадолго до заката они выехали к первому укрепленному форту.

– Видите, как точно все рассчитано, – хвастался Йорген, будто в том была его личная заслуга. – Пеший путник по свету легко добирается от одной деревни до другой, а конный даже зимой успевает попасть в форт до захода солнца. – Он сделал широкий приглашающий жест. – Вот здесь мы сегодня и заночуем. Прошу, господа!

Форт впечатлял не столько размером, сколько неприступным и суровым видом своим: предназначенный для защиты от порождений мрака, он, пожалуй, и огненную драконью атаку выдержал бы! Ну, может, пострадал бы наружный бревенчатый частокол, за которым торговцы прятали свои телеги, но сама постройка устояла бы непременно.

Это была круглая, приземистая, всего в три этажа башня, сложенная из могучих, грубо отесанных валунов. Все наружные стены были испещрены охранными символами против исчадий Тьмы. Окон они не имели вовсе – лишь узкие щели-бойницы, расположенные на изрядной высоте, от этого строение казалось слепым. Нижний его этаж, запертый массивными коваными воротами, какие настоящему за́мку впору, был отведен под конюшню на двадцать узких стойл, расположенных по кругу и разделенных перегородками-лучами. Со вторым, жилым ярусом его связывала лишь неудобная узкая лестница вроде осадной. Ее спускали из прямоугольного отверстия в центре потолка и убирали назад, когда люди оказывались наверху. Другой возможности подняться туда предусмотрено не было.

Изнутри просторнейшее «жилое» помещение радовало глаз постояльцев полнейшей своей пустотой – ни столов здесь не было, ни стульев, ни коек, ни даже самых простых соломенных матрасов, чтобы голову преклонить и дать отдых уставшему в дороге телу. Одни лишь голые стены, расписанные рунами против гайстов, да объемистая бадья под плотной крышкой, понятно для каких целей предназначенная. На выложенном каменными плитами полу виднелись черные пятна от зимних костров, а в потолке имелось еще одно отверстие, служившее входом на третий, низкий и тесный, сложенный конусом этаж. Там квартировал единственный смотритель форта, капрал Хоппе, в чью обязанность входило впускать-выпускать путников, размещать и кормить скотину, следить за порядком и взимать плату с тех, кто едет не по казенному делу, а по частному.

Исполнять эту свою обязанность капрал вышел в виде самом непотребном: нечесаный, босой, на плечах измятый войсковой мундир, накинутый поверх длинной, до пят, ночной рубашки, которая лет десять тому назад была белой. Разворчался страшно, потому что любил рано ложиться спать, а тут принесло на его седую голову сразу четверых, да еще разбойников, поди! Вон какие морды ненашенские, с таких надо двойную цену брать! Так ворчал он до тех пор, пока Йорген не предъявил ему бумагу, подтверждающую, что не разбойники они, а следуют исключительно по служебной надобности, поэтому платить за постой не обязаны вовсе (не денег было жалко ланцтрегеру – на принцип пошел).

Поняв, с какой выдающейся персоной свела его судьба, капрал моментально изменился, будто чудо перерождения случилось. И штаны на нем образовались, и сапоги, а недельная щетина напрочь исчезла с помятого лица. И так уж любезен стал, так угодлив, что даже противно. Йоргена, к великому его смущению, стал звать «отец родной», хоть тот ему не то что в отцы, в сыновья не годился – разве что во внуки.

Но была в этой перемене и положительная сторона в виде четырех матрасов, набитых свежим душистым сеном. Так что спать на холодном каменном полу постояльцам не пришлось.

Впрочем, спать им вообще почти не пришлось. Хотя разместились с большим удобством и заснули почти мгновенно. Но очень скоро настало пробуждение, и было оно более чем странным.

Снился Йоргену очень приятный сон. Будто бы плавает он в море, и не привычные с детства холодные волны Нифльгардского залива качают его, а теплые и ласковые, какие бывают у берегов благодатной Силонии. Они плещутся, шуршат, накатывая на усыпанный мелкой галькой берег, в воздухе пахнет солью и водорослями, солнце светит сквозь легкую дымку, чайки кричат над головой – хорошо! Правда, не совсем понятно, зачем было лезть в воду прямо в рубашке и штанах, без одежды было бы куда сподручнее. Но ведь это всего лишь сон, а во сне часто происходят забавные нелепицы. Те же чайки, к примеру, злые, скандальные птицы, это всем известно. Но разве станут они наяву кричать человеческими голосами «Ай-ай! Тьма побери! Что за безобразие?!! Что за свинство такое?!» Нет, не станут. А во сне все возможно…

Тут одна из чаек, шмыгнув над самой головой, больно задела его крылом по носу… и он проснулся. Точнее, попал в новый сон, еще более странный.

Морские просторы исчезли, вместо них появилось темное помещение форта, то самое, где Йорген со спутниками своими в эту самую минуту находился наяву. Но теперь оно чуть не до половины своей немалой высоты было заполнено соленой морской водой! Он плавал в ней, лежа на спине, и вздувшиеся матрасы плавали рядом, и три человека барахтались, отплевываясь и бранясь.

– Нет, вы только посмотрите! Этот сурок даже на плаву ухитряется спать! А еще смеет жаловаться на свои нервы! Да они у него, как канаты корабельные! – раздался над ухом знакомый голос Черного Легивара.

Другой голос, обеспокоенный:

– Надо его разбудить, не дай бог, потонет! Смотрите, как бы в матрасе ногами не запутался!.. Мельхиор, оттащи матрас, тебе ближе… Йорген, друг мой, право, не стоит сейчас спать! Проснись!

Из темноты протянулась рука, тряхнула его за плечо.

Ланцтрегер томно улыбнулся – приятно, когда друзья так трогательно о тебе заботятся, но разве во сне можно утонуть? Или НЕ ВО СНЕ?!

– Я сплю, да? – решил уточнить он. – Сплю и вы втроем мне снитесь? Как мы плаваем…

– Нет, ваша милость, отец родной! – яростно опроверг бакалавр. – Мы тебе не снимся. Мы очень даже наяву плаваем. Видно, Всемирный потоп наступил и воды морские поглотили сушу! Этот окаянный форт затопило до середины, надо как-то выбираться наверх… Капрал! Капрал Хоппе, немедленно спусти лестницу, старый негодник! Постояльцы тонут!!! Ах, Тьма побери, лошади-то наши теперь погибли все!

Вопли его, гулко отразившиеся от каменных стен, пробудили Йоргена окончательно.

Да, все это было НАЯВУ!

Внутри башни, как в колодце, стояла темная вода, пахло солью и тиной. Полная луна глядела в одну из полузатопленных прорезей-бойниц, и от нее по воде тянулась узкая мерцающая дорожка. Йорген проплыл по ней, выглянул наружу.

Он ожидал увидеть загубленный потопом мир: вершины деревьев, торчащие над бескрайней морской гладью, лесное зверье, спасающееся вплавь…

Нет, не увидел! На улице все было как обычно: бревенчатый частокол вокруг форта, светлая на фоне темной зелени дорога, стрекотание цикад в траве, бледнолицый шторб, топчущийся у ворот в напрасной надежде поживиться свежей кровушкой… Что за наваждение?! Если нет никакого наводнения, откуда в башне столько воды? И главное, как же она не выливается через бойницы?! По всем законам природы ей полагается вылиться – нет, не хочет! Похоже…

Желая проверить свою догадку, ланцтрегер нырнул. Нашарил – так и хочется сказать «на дне» – на полу крышку лаза, сдвинул засов, открыл, с трудом преодолев сопротивление водной толщи… И ничего не произошло. Не забурлил водоворот, мощный поток не устремился вниз, на головы всхрапывающим во сне лошадям, не повлек за собой людей и матрасы. Вода решительно не желала покидать второй этаж форта!

Воздух в легких кончился, Йорген всплыл, оттолкнувшись ногами от пола. Вынырнул шумно и потом долго отфыркивался – успел-таки нахлебаться.

– Мы уж собрались нырять следом. Думали, ты потонул, – недовольно заметил Легивар. – Вместо того чтобы русалкой резвиться в волнах, лучше бы подумал, как нам выбраться отсюда. Этот старый шторб Хоппе даже не думает просыпаться и нас спасать, похоже, он изрядно принял на ночь! Не знаю, как вы, а лично я до утра на плаву не продержусь! Пойду ко дну вместе с остальным миром.

– Ничего подобного! – опроверг Йорген оптимистически. – Не пойдешь. В смысле, может, и пойдешь, но не со всем миром. Никакого потопа нет, затоплен только наш ярус. В конюшне сухо, на улице тоже. Это какое-то колдовство, и оно касается только нас… хотя… Надеюсь, капрал Хоппе не потонул там, наверху? Что-то его совсем не слышно.

Нет, капрал не потонул. Он даже соизволил пробудиться и спустить начальству лестницу, кряхтя, охая и причитая по-бабьи: «Ох беда, ох горюшко какое, промокли совсем добрые господа, насквозь промокли, ниточки сухой не осталось!»

– Зачем вообще было ее убирать? Хоть уцепиться было бы за что! – Легивар был в дурном настроении и ворчал как старый дед. – Ты подозревал, будто мы ночью полезем тебя грабить?

– Никак нет, ваши милости! – очень браво отрапортовал тот, будто и не дрых беспробудно пару минут назад, будто и не стоял под крышей башни такой злой винный дух, что опьянеть можно было, надышавшись. – Привычка, ваши милости! Разный народ случается в наших краях! Не подумал, простите дурака! Впредь не повторится!

Ладно, простили.

– Осмелюсь спросить, а почто водищи столько? Неужто потоп приключился? Вот ведь стихия! Да, стихия! – Похоже, смотритель форта страшно гордился, что знает такое ученое слово и умеет его к месту употребить.

– Нет никакого потопа, это всего лишь колдовство, – ответил ланцтрегер ворчливо, ему передалось настроение Легивара. Должно быть, это из-за холода. Там внизу, в воде, было тепло и хорошо. Но сидеть в мокрой одежде на сквозняке, гуляющем под крышей (хоть и сложили ее из камня, но и в ней предусмотрели бойницы), оказалось не так-то приятно, впору обратно прыгать. – Объясни, что за безобразие? Что за магию ты развел здесь, в казенном помещении? Сущее попустительство! Как тебя только на службе держат?

– Виноват! Не могу знать! Это не я, ваша милость, оно само! Девами Небесными клянусь – само! Никогда прежде такой напасти не приключалось, к нам даже гайсты не залетают! Добротное строение, хвала господину нашему махтлагенару Сигебанду и папеньке вашему, господину Рюдигеру!

– О! А отец твой тут при чем?! – удивился Кальпурций, услышав.

– Так форты эти и на наши средства ставились, – пояснил Йорген. – Одному Моосмоору в те годы не по силам было такое масштабное строительство, половину оплачивал Норвальд.

– Да уж, не больно-то вы расщедрились! – Воинственное настроение Легивара не покинуло, ведь он тоже замерз. – Выстроили каземат, в каком и каторжников жалко держать, не то что почтенных странников. Могли бы хоть на лежанки раскошелиться!

– Право же, не стоит… – начал Кальпурций примиряюще, ему казалось, язвительные речи бакалавра должны смертельно оскорбить сына владельца Норвальда. Но тот неожиданно просиял, будто услышал что-то удивительно приятное.

– Друг мой, обещай, что непременно скажешь то же самое, слово в слово, моему отцу, когда вы в следующий раз встретитесь. Нет, не обещай – клянись! Второй Девой клянись. А лучше всеми сразу.

– Ну вот еще выдумал! Глупости какие! – отчего-то очень смутился бакалавр.

А хейлиг Мельхиор покачал головой, ведь это большой грех – клясться божественным именем всуе. Хорошо, что господин маг не поддался искушению. Да, как ни печально, но в его милости ланцтрегере Эрцхольме темная сторона очень сильна!

В хозяйстве капрала не нашлось ни сменной одежды, ни достаточного количества одеял. Сняв и разложив сушиться все, что позволяли приличия, несчастные постояльцы сгрудились под одним, серым и колючим, покрывалом, да так и просидели остаток ночи, тщетно пытаясь хотя бы задремать.

Полуголыми, продрогшими и злыми застал их рассвет.

– Ну все, пора как-то выбираться отсюда, – объявил Йорген, истомленный ожиданием больше, нежели холодом и сыростью. – Сейчас я нырну, найду наши мешки и сброшу их в конюшню. А вы выкиньте одежду из окна, чтобы лишний раз не мочить, и ныряйте следом. Все умеют нырять?

– Да! – бодро откликнулись силониец с бакалавром.

– Нет! – пискнул хейлиг. – Я только поверху могу плыть.

– Ладно, я за тобой вернусь, – обещал Йорген и направился к лазу.

– Ай! Ай, ваши милости! А как же я? Со мной, грешным, что станется?!

– Тоже нырять не умеешь?

– Умею, как не уметь! Дык ведь нельзя же каждый раз-то! Я уж пожилой человек, у меня спина нездоровая, сырости не любит. А зима придет? Замерзнет вода, вовсе ход перекроет!

Ланцтрегер поморщился с легкой досадой, ему совершенно не хотелось вникать в служебные затруднения нижних чинов.

– Так, а от нас ты чего ждешь?

Капрал потупился. Смущенно поскреб пятерней волосатую грудь, проглядывающую в обтрепанную и рваную прорезь ночной рубахи. С ноги на ногу потоптался. Пару раз скорбно вздохнул, типа пожалейте сиротинушку. Наконец осмелился, сказал:

– Ведь вы господа большие, важные. Наверняка и тайным наукам обучены. Вот кабы вы воду эту взад расколдовали, так я бы за вас всю жизнь богов молил, каких пожелаете – хоть Дев Небесных, хоть другого кого… А?

Йоргену очень хотелось ответить резко, но воздержался. Чины чинами, а все-таки Хоппе был человеком пожилым, не стоило его обижать.

– Наружу выберемся – посмотрим, что можно сделать, – холодно обещал он. – Но особенно на нас не рассчитывай, это очень сильное колдовство, мы прежде не встречались с таким… – Он нагнулся над лазом, собираясь лихо нырнуть. Хорошо, не успел, не то лежать бы ему внизу со сломанной шеей. – О! Да его нет больше, само пропало! Вся вода ушла! С ума сойти!

В самом деле, от ночного потопа на втором ярусе и следа не осталось – ни самой маленькой лужицы, ни сырости по углам. Совершенно сухие матрасы кучей валялись под лестницей – видно, прибило туда ночью. Внезапно высохла и одежда пострадавших, холодная и волглая всего минуту назад. Вот чудеса!

– Ну, раз вода ушла, можем и мы уходить спокойно, – свесившись вниз и лично убедившись, что Йорген говорит правду, благосклонно кивнул Легивар. Он был очень доволен, что нырять не придется, и еще больше – что отпала нужда в колдовстве.

– Ай! А вдруг оно к ночи опять воротится?! Вы бы уж поколдовали, ваши милости! Чтобы уж наверняка! А?

Маг вновь помрачнел, но его выручил Йорген.

– Вот когда «воротится», тогда и колдовать надо, – назидательно молвил он. – А мы торопимся и не можем тут у тебя рассиживаться две ночи подряд. Но не печалься, солдат. Завтра мы будем в Зайце, и я лично распоряжусь, чтобы тебе прислали хорошего колдуна. Девами Небесными клянусь не позабыть!

На том и расстались. Старый капрал вроде бы остался доволен.

– Что же это могло быть? – принялся гадать Йорген на первом же привале, затеянном ради позднего завтрака: утром так спешили покинуть странный форт, что ускакали голодными, и к полудню решили наверстать упущенное, перекусить вареной колбасой, предусмотрительно припасенной накануне в одном из встречных сел. – Такое странное колдовство, и главное – вовсе бессмысленное! В жизни не слышал ни о чем подобном!

Да, удивляться было чему. Любое магическое действие, даже самое простое вроде сглаза или порчи, требует от чародея затраты немалых сил. Вот почему оно никогда не бывает бескорыстным, обязательно преследует какую-то цель: либо для личной пользы колдуна совершается, либо на заказ, за плату. Просто так, из любви к искусству, не колдует никто. Это было бы столь же нелепо, как если бы сапожник вдруг принялся тачать сапоги и тут же выбрасывать свои изделия в помойную яму или гончар сразу после обжига разбивал бы всю посуду молотком.

Так кому же в голову могло прийти потратить даром уйму сил на такое сложнейшее действо, как материализация бесформенной субстанции? Какая выгода может быть от того, что в забытом богами махтлаге среди ночи один из ярусов придорожного форта вдруг заполнится водой, с тем чтобы на рассвете вновь стать совершенно сухим? Ответ абсолютно ясен: выгоды никакой, и ни один здравомыслящий маг подобной глупости совершать не стал бы. Однако свершилось – как хочешь, так и понимай!

– А вдруг это происки еретиков?! Вдруг они проведали о нашей миссии и решили нас утопить?! – Первым предположение высказал Мельхиор, и оно его здорово напугало.

– Какая глупость, – откликнулся маг. – Во-первых, откуда они могли что-то «проведать»? Разве мы говорили о том с посторонними? А может, это твои любимые Девы их надоумили с нами расправиться, чтобы мы не мешали присоединять наш мир к дивному Регендалу?

Нежное лицо молодого хейлига пошло красными пятнами, он был вне себя от кощунственных слов черного мага.

– Что ты! Это невозможно! Девы Небесные не станут потворствовать еретикам!

– Ну, значит, им про нас ничего неизвестно.

– А если они нашли нас через яйцо? Решили наказать воров, присвоивших чужую собственность?

На самом деле Йорген был далек от мысли о причастности еретиков к их странному приключению, просто решил поддержать Мельхиора – слишком уж суров был с ним Легивар. И чего ополчился на несчастного парня?

– Ну-ну! Покуда моосмоорские виноторговцы творили в Эрнау гнусное колдовство, многократно умножающее грехи этого мира и отдаляющее наступление светлого будущего, еретики были совершенно спокойны. Но стоило нам прекратить безобразия и спрятать артефакт в мешок, как те на нас набросились. Где тут логика? Но! – Тут он назидательно поднял палец. – Но даже если бы вы были правы – в любом случае есть множество других способов умерщвления врагов, куда более примитивных и действенных, чем ночные купания в теплой воде. Нет, я абсолютно убежден, что еретики тут ни при чем! Больше всего случившееся походит на спонтанное проявление чар.

– Разве такое бывает? – удивился силониец.

Будучи сыном государственного судии, он получил великолепное образование в родной Аквинаре, постиг основы множества наук и с началами теоретической магии был знаком. Но о том, чтобы колдовские чары проявлялись сами собой, без участия колдуна, слышал впервые.

– А как же! Конечно, бывает! – тоном великого специалиста ответил другу Йорген. – Вспомни закон Деккиора – Вальтиалла об одноименных артефактах и магическом резонансе – мы недавно говорили о нем. Вот тебе хрестоматийный пример спонтанного проявления чар: никому даром не надо, чтобы артефакты меж собой взаимодействовали и творили бог знает что, но происходит неуправляемая реакция, и колдовство совершается само собой, не по воле колдуна, а зачастую вопреки ей.

– Ах, друг мой, каким же ученым и премудрым ты стал за минувший год! – умилился силониец, но в голосе его ланцтрегеру почудилась ирония. – Беда в том, что у нас при себе нет одноименных артефактов.

– Нет, не беда. Этот пример не единственный. И артефакты у нас есть, неважно, что разноименные. Согласно закону Гадаура «скопление особо мощных магических артефактов в магически обособленном пространстве в количестве трех и более может привести к непроизвольному взаимодействию оных промеж собою с возникновением эффекта спонтанных чар»! – Да вот так прямо и выдал, без запинки, как по писаному!

Тут не только силониец – сам бакалавр восхищенно присвистнул:

– Йорген, ты непредсказуем! Помнишь дословно сложнейшие постулаты высшей магии, а такую житейскую ерунду, как применение жабьей икры или перечень клятв, запомнить не в состоянии!

– Все потому, что мой разум не ищет легких путей! – ответил ланцтрегер важно, ему это только что в голову пришло.

Но пути путями, а закон Гадаура в их случае сработать никак не мог. Испещренную снаружи и изнутри всеми мыслимыми охранными символами башню можно было с определенной натяжкой признать «магически обособленным пространством». Но необходимого числа артефактов у друзей при себе точно не имелось: вместо «трех и более» – всего два, из которых только один – Жезл Вашшаравы – обладал достаточной мощностью. Яйцо же было артефактом средненьким, заурядным, несмотря даже на то, что его, может быть, сами Девы Небесные снесли. От такого не приходится ждать спонтанных чар…

В общем, эта ночная загадка осталась неразгаданной. Что ж, не первая и, вероятно, не последняя…

Глава 15,

или Второй сон Йоргена фон Рауха

Стократ блажен, кто может сном забыться

Вдали столиц, карет и петухов!

Но сладостью веселой ночи снов

Не думайте вы даром насладиться…

А. С. Пушкин

А чудеса продолжались.

Ночевка в гостином дворе города Зайца прошла спокойно, если не брать в расчет троих пьяных столичных землемеров, что до полночи орали за стеной и даже пытались драться. Почему «пытались», а не «дрались»? Да потому что для настоящей драки необходимо, чтобы участники как минимум могли стоять на ногах, а желательно еще и двигаться более или менее упорядоченно и целенаправленно. Землемеры же к моменту, когда промеж ними случилась размолвка, успели достигнуть того состояния, когда ноги оказываются разумнее головы и дают понять, что для всех будет лучше, если они временно откажутся служить своему беспутному хозяину. Иначе одной Тьме известно, куда заведут его одурманенные выпивкой мозги.

– Уж не останавливались ли они в замке Эрнау? – задался вопросом Йорген, невольно вслушиваясь в пьяные вопли – хотелось отвлечься и заснуть, но никак не получалось, уже злость брала! – Давайте я схожу и убью их?

– Не стоит, душегубство никого не доводит до добра! – поспешил возразить благородный силониец. Правда, беспокоила его не горькая участь убиенных, а дальнейшая судьба их убийцы. – Не хватало еще на каторгу загреметь! Куда у вас ссылают – на галеры или в рудники? – Поскольку речь шла о преступлении против простолюдинов, смертная казнь душегубу вроде бы грозить не должна была, хотя кто знает, что говорят на этот счет законы Эренмарка?

– Не переживай, – утешил друга Йорген. – Ничего мне за них не сделают, волос с головы не упадет. Я же при исполнении! Скажу, что они были одержимы яичным колдовством… – Тут Легивар с Кальпурцием переглянулись и прыснули. – Нет, а как его еще назвать? Ну пусть будет еретическое колдовство или винное. Главное, что никто не усомнится в моих словах. Получится, что я не преступление совершил, а благое деяние.

– Тем более, – не сдавался Кальпурций. – Раз ты облечен таким доверием – грешно им злоупотреблять, благородные люди так не поступают.

– Ну хорошо, – с наигранным неудовольствием согласился Йорген, который на самом деле вовсе не собирался никого убивать, просто болтал глупости, срывая раздражение. – Я проявлю благородство и смирение. Пусть живут. – И многозначительно добавил: – Пока.

В этот момент драчуны как раз поддали жару – загрохотали в стену, и Легивару подумалось, что ланцтрегера силониец отговорил преждевременно. Хотя…

– Отчего бы тебе не приказать хозяину, чтобы просто вышвырнул буянов на улицу?

– Ночью? Тогда уж лучше сразу убить.

– Да? Ну ладно. Потерпим… А подпола тут нет?

– В подполах ночью бывают гайсты. Вселиться в пьяного им проще всего.

В общем, решили терпеть и терпели до тех пор, пока пьяные не помирились. И так они обрадовались своему примирению, что принялись нестройным хором орать известную в народе песню «Провожала меня баба до калитки».

Тут уж Йорген не выдержал. Может, в другой ситуации, если бы с ними не было хейлига Мельхиора, он проявил бы большую снисходительность или просто поленился бы встать. Но через тонкие перегородки между комнатами до ушей невольных слушателей долетало каждое слово упомянутого фольклорного шедевра. И Девам Небесным совсем ни к чему было слушать подобные гадости. Потому что «провожание», о котором пелось в песне, одними только «поцелуями у ворот» отнюдь не ограничивалось, и что именно творили «милые» «на глазах всего села», описывалось подробнейшим образом, в выражениях самых разухабистых. У обитательниц горных садов дивного Регендала, должно быть, ушки в трубочку сворачивались, если только они вообще понимали, о чем идет речь.

Пришлось вставать и идти.

Дверь выносить не понадобилось – была не заперта. Землемеры полулежали рядком у стены в обнимку, орали немелодично и раскачивались в такт. Беда в том, что «такт» у каждого был свой, поэтому певцы то и дело стукались головами; это, впрочем, не мешало их творческому порыву. Они и вошедшего-то заметили не сразу, только когда тот склонился над ними и заорал прямо в ухо: «Молчать!»

– А? А т…ты кто такой? – пробормотал самый старший из землемеров, мужик лет сорока, с розовой лысиной и седоватой козлиной бороденкой. – Кто т…такой, чтоб указывать к…казенным служашшим?!

Сначала Йорген хотел просто представиться: ланцтрегер такой-то, начальник Ночной стражи – обычно должность его производила большое впечатление на обывателей, что трезвых, что в подпитии. Но тут же передумал – скучно показалось. Вместо этого он вытаращил желтые свои глазищи, чтобы заметнее был их нечеловеческий цвет, протянул вперед руки с устрашающе-черными ладонями и пальцами зашевелил, как делают это над своей добычей благородные носфераты, но не настоящие, а те, которых уличные комедианты изображают в своих представлениях.

– Несчастные! – замогильно взвыл господин фон Раух. – Я – темная тварь, явилась по ваши пьяные души из мрачного Хольгарда! Мне велено умертвить вас за то, что вы оскверняете покой ночи своим богомерзким пением, противным Девам Небесным!

В общем, свалил в одну кучу и Тьму, и Свет – трезвый человек непременно удивился бы, с каких это пор мрачный Хольгард стал заботиться о благополучии обитателей дивного Регендала.

Но трое землемеров были слишком пьяны и слишком напуганы, чтобы рассуждать логически. Те двое, что помоложе, побелели, заклацали зубами и так вжались в стену, будто надеялись раствориться в ней. Они совсем потеряли голову от ужаса. А один из них – не только голову, но еще и человеческое достоинство – вонючая мутная лужа растеклась под ним. Йорген даже заволновался: уж не перестарался ли он? Как бы не померли парни со страха!

К счастью, пожилой землемер оказался человеком крепким и, судя по всему, бывалым, про таких говорят: не боится ни доброго бога, ни твари ночной. Нет, он тоже здорово перепугался, так, что наполовину даже протрезвел. Зато суть вопроса уяснил сразу, проблеял смиренно:

– А ежели мы того… не станем осквернять?

– Тогда живите, так и быть, – милостиво кивнула «темная тварь». И погрозила черным пальцем своим. – Но помните, ПОМНИТЕ!!! Чтобы ни звука до утра! СПАТЬ!!!

По этой команде все трое повалились набок, друг на друга, и захрапели так старательно и громогласно, что «ночного покоя» совсем не прибавилось. К счастью, они почти сразу заснули по-настоящему и стали храпеть гораздо тише.

Так что оставшуюся часть ночи наши друзья провели неплохо.

– Что ты такое им сказал, отчего они так скоро присмирели? – полюбопытствовал Легивар. Из собственного опыта общения с ныне покойным дедушкой он знал, как непросто бывает утихомирить разбушевавшегося выпивоху.

– Я сказал, что Девы Небесные в дивном Регендале огорчатся, услышав их непристойную песню, – почти не покривил душой Йорген.

Рассказывать спутникам о своей забавной выходке он не собирался – все равно не поймут, непременно начнутся разговоры о том, что подобает «людям нашего высокого положения», а что им, бедным, не подобает. Последнего почему-то всегда оказывается больше.

Колдун был удивлен.

– Неужели это их смутило?!

– Как видишь! – развел руками ланцтрегер, посмеиваясь про себя.

– Значит, души их не совсем еще погрязли во грехе, – с удовлетворением молвил хейлиг. – Я стану молиться за этих несчастных, дабы…

– Нет, – прервал его фон Раух. – Не нужно за них молиться, повремени. Как это ни прискорбно, но сейчас чем больше вокруг грешных душ, тем лучше для нашего мира.

…А поутру Йорген сбегал в местный муниципалитет, распорядился насчет колдуна, не будучи, впрочем, уверенным, что в таком маленьком городишке, как Зайц, найдется мастер, обладающий должным опытом и подготовкой. Он вообще не понимал, кому пришло в голову занести это убогое поселение с пятью грязными улицами, маленьким рынком и покосившимся из-за плохого фундамента храмом в реестр городов. Село – оно и есть село, и колдуна ему не полагается, только ведун либо знахарка… Ну это уже не его печаль, главное, клятву исполнил – можно с чистой совестью продолжить путь до следующего форта.

Вот там новое чудо и приключилось.

Форты были выстроены совершенно одинаково, в сумерках невозможно было бы отличить один от другого, и местность не послужила бы подсказкой – дорога на Перцау была удивительно однообразной, без каких-либо приметных мест, и так, по словам Йоргена, продолжалось до самых Рогаровых трясин. В тот момент, когда ланцтрегер колотил ногой в ворота второго форта (притом что рядом на веревке висел специальный деревянный молоток), Кальпурцию показалось на миг, будто они случайно перепутали направление и вернулись назад, к капралу Хоппе.

Но на стук вышел смотритель, и ясно стало, что никакой ошибки нет. Бесконечно длинный, изможденно-худой и удручающе-унылый человек в старом, но таком ухоженном, что хоть сейчас на парад, мундире ничего общего не имел с низкорослым и всклокоченным капралом Хоппе.

И матрасы постояльцам он выдал сразу, не дожидаясь, пока те перечислят свои чины и регалии. Но вид у него при этом сделался такой скорбный, будто от собственного сердца, с кровью отрывал набитые соломой мешки.

…И снова снился Йоргену чудесный сон. Он был дома, в родительском замке. Но не теперь, а в прошлом, еще до наступления темных лет… Да, он откуда-то совершенно точно знал: идет последняя мирная зима, больше такой славной зимы уже не будет, и сам он считаться ребенком перестанет – возьмет оружие и отправится убивать. Это будет скоро, совсем скоро. Но пока они с братом Фруте еще маленькие дети и счастливо возятся в глубоком, рыхлом снегу, что завалил накануне весь замок. Прислуга в Логове льва ленивая, расчищать сугробы никто особенно не спешит (тем более что хозяин, его светлость, как раз в отъезде, а хозяйка, светлая альва, любит природу нетронутую и за плохую службу не заругает), только от дворца к службам протоптаны узкие тропинки, и от этого весь двор похож на лабиринт.

Снег свежий, довольно липкий, и братья начинают возводить крепость из больших снежных шаров. То есть строит один Йорген, Фруте слишком мал, чтобы серьезно участвовать в деле, зато он лезет под ноги, и Йорген немного опасается закатать братца в шар. Но считается, что они работают вместе. Потом, не выдержав, к ним присоединяется Дитмар. Он целую четверть часа изображал из себя серьезного старшего брата, переросшего зимние забавы малышни. Но если эти неразумные младенцы представления не имеют о том, как нужно строить крепости, так кто же их научит, если не умудренный жизнью родственник?

Ну конечно, с Дитмаром работа пошла быстрее вдвое. Нет, втрое, ведь он был почти взрослым, отец говорил, «скоро женить пора». Шары он умел катать огромные, элля, наверное, в три. Крепость стремительно росла, все были счастливы. А снег все шел и шел, ложился тихо, укрывал белой пеленой земли Севера, еще не оскверненные Тьмой…

Только ленивых слуг не радовала эта белоснежная красота. «Да что же за напасть такая?! – ворчали они. – Так и сыпет, так и сыпет, должно быть, не кончится до самого утра! И холодища какая! Так и замерзнуть можно заживо!»

Тут Йорген почувствовал, что и вправду успел продрогнуть. Снег забился в сапоги, и ноги промокли, снег попал в рукава и таял там, растекаясь холодной жижей. Пожалуй, пора покидать двор. «Идемте домой», – сказал он братьям, но ответа не услышал.

Потому что проснулся.

Исчезло все: и замок, и двор, и крепость, оба брата, старший и младший. Вот только снег никуда не исчез. Он толстым слоем, сугробами, можно сказать, лежал на полу форта. И с потолка валился красивыми крупными хлопьями. И лежать на снегу в тонкой летней рубашке не было никакого удовольствия.

– О! Пробудился наш сурок! – констатировал Легивар с наигранной радостью. – Вот приятная неожиданность!

– Ну и незачем иронизировать, – проворчал ланцтрегер. – Я же не виноват, что у меня от природы крепкий и здоровый сон… Что, опять спонтанные чары приключились?

– Какое тонкое наблюдение! – Бакалавр снова был не в духе, и не станем его за то осуждать. По ночам людям нужны не загадки и чудеса, а отдых и покой.

И то и другое они обрели в конюшне. Почему-то очень не хотелось ночевать в одной комнате с мрачным смотрителем Хайтером. Он был вежлив и ненавязчив, но как-то неуютно становилось в его присутствии. «Если такой тип пройдет мимо стада коров, у них молоко скиснет прямо в вымени, – сказал про него Йорген. – Не хочу дышать с ним одним воздухом – вдруг это заразно? Право, с лошадьми нам будет веселее. Они же фыркают, будто смеются. А в комнате нашего «весельчака»[19], должно быть, мелкие поганые грибки растут по углам и толстый слой слизи, капающей из его унылого носа, покрывает пол.

– Правда? – удивился Мельхиор, он еще плохо знал Йоргена и не мог понять, когда тот серьезен, а когда начинает развлекаться. И то сказать, если на втором этаже идет снег, почему бы на третьем не водиться грибам и слизи?

– Нет, – честно признался ланцтрегер. – Это я для красного словца. Воображение у меня такое богатое. Образно мыслю, не обращай внимания.

– Хорошо, ваша милость, не стану, – смиренно согласился хейлиг…

Напрасно, ох напрасно они «не обращали внимания» на богатое воображение Йоргена фон Рауха, ведь часть разгадки крылась именно в нем.

Пошли Рогаровы трясины. И без того кривенький и чахленький моосмоорский лес совсем скривился и зачах, сошел на нет. Только мертвые черные стволы лежали меж кочек, и вывернутые их корни выглядывали из топи безобразными косматыми чудовищами. А кое-где над травой торчали макушки сухих елей – трясина поглотила их почти целиком. Болотище росло и ширилось, отгрызая от леса все новые и новые куски, затягивая свое царство обманчиво-веселой травкой. Ни цветочка, ни единого яркого пятнышка не было на этой ядовито-зеленой равнине. Тяжелый и жаркий воздух, пропитанный гнилостными испарениями, висел над ней.

Высокая насыпная дорога, которой так гордился Йорген, оборвалась. Бревенчатая гать протянулась через болота, ушла за горизонт. Новая, добротная гать – ею тоже можно было гордиться. Крепкие, надежные бревна были уложены поперек движения на хорошо просмоленные лаги и засыпаны слоем гравия, чтобы лошадям было удобно ступать – это вам не старый тростниковый настил! Умные люди должны понимать разницу и не иронизировать понапрасну. По-другому на топи строить просто невозможно, скупость ландлагенара Норвальда тут ни при чем.

…Скоро солнце поднялось высоко, и над болотом взвились черные комариные тучи. Легивару, городскому жителю, чуть дурно не сделалось, когда налетели комары. Он вообще терпеть не мог насекомых, особенно кусачих.

– А-а-а! Йорген! Чего ты ждешь? Нас сейчас заживо сожрут! Где твое обещанное нифлунгское колдовство?

– А вот не стану колдовать! – Йорген изобразил обиженного. – Зачем ты говорил дурное о моем отце?

– Ах, Девы Небесные! Вы только взгляните на этого любящего сына! Да ты сам как только не отзывался о родителе своем!

– Да! – сказал младший фон Раух гордо. – Я не всегда бываю хорошим сыном, и это моя беда. Но должен тебе сообщить. В чем угодно можно обвинить Рюдигера фон Рауха: натура у него вредная, характер вспыльчивый и сумасбродный, с детьми своими обращаться вообще не умеет и жен по молодости менял гораздо чаще, чем велят Небеса. Все это так. Но в скупости моего папашу еще никто и никогда не уличал!

– Тогда зачем ты требовал с меня клятву, чтобы я ему сказал об этом в глаза?

– Надеялся, ты станешь первым, кто уличит! – хихикнул Йорген. В последние дни он никак не желал вести себя серьезно.

– Ладно, – взмолился бакалавр, – согласен на все. Могу отзываться только хорошо, могу поклясться, что уличу в глаза, только избавь нас от этой летучей мерзости!

– Верно, друг мой, – поддержал мага Кальпурций Тиилл, энергично отмахиваясь. – Если ты ничего не предпримешь, мы все тут умрем.

– Ничего подобного, – принялся объяснять северянин. – Только если человека раздеть донага, привязать к дереву и так оставить… Все-все! Молчу! Колдую уже. Вот увидите, это замечательное заклинание. Оно сделает нас совершенно непривлекательными для насекомых. Они перестанут нас замечать, будто мы деревья или камни. Будут тучей кружить над нами, но ни один не опустится и не укусит. Сейчас… Только вспомню, как пишется руна эльхаз.

– О Небо! – простонал маг. – Ты до сих пор не выучил основные руны! За целый год в академии!.. Вот смотри, неуч! – Он взял палку и начертал необходимое.

– Спасибо, друг, – учтиво поблагодарил ланцтрегер. – Но ты неправ. Руны я выучил давно, просто немножко подзабыл из-за недостатка практики. Вот слушай: ис – лед или смерть, хагалаз – разрушение, наутиз – нужда, каун – виселица или чума, гагль – распятый на столбе, эйваз – защита, турисаз – врата, хагаль – неизбежная беда… – Все перечисленное он принялся вдобавок вычерчивать.

– Ты издеваешься, да? – взвыл бакалавр, с размаху шлепая себя ладонью по лицу, щека тут же окрасилась красным. – Оставь при себе свой набор некроманта! Займись наконец делом! Немедленно!

И Йорген занялся. Он все сделал правильно. Нужные руны вспомнил, нужные слова произнес и рукой взмахнул как требуется, а не как удобнее – именно из-за этой типичной ошибки многие юные, неопытные нифлунги ходили с распухшими до неузнаваемости лицами и зудящими волдырями по всему телу, становясь лакомым куском для летучих кровопийц. Но Веннер эн Арра, единственный внук конунга Нифльгарда, ее не допустил.

Тогда почему же результат оказался не совсем таким, как было обещано? Насекомые не перестали замечать свои жертвы и тучей над ними не кружили. Они просто пропали, все до единого. Не в том смысле «пропали», что исчезли таинственным образом, а в том, что передохли в один момент и посыпались вниз, покрывая серым налетом головы, плечи путников и темные крупы их лошадей.

– Ой! – сказал Йорген озадаченно. – Я этого не хотел! – Ему вдруг стало не по себе. Он не мог понять, в чем его оплошность. – Легивар, признайся, это точно была эльхаз? Ты не мог спутать?

– Не мог! – решительно отрезал тот. – Ты можешь перепутать буквы «а» и «б»? Нет? А я ни за что не перепутаю руны. Это исключено.

– Тогда я вообще ничего не понимаю, – вздохнул горе-колдун. Но тут же повеселел. – Впрочем, так даже лучше. Не будут зудеть над ухом, я этого терпеть не могу!

Он так и не вспомнил, что, прежде чем приступить к колдовству, отмахнулся от очередного комара, нацелившегося ему прямо в глаз, и бросил в сердцах: «А чтоб вам пропасть!» Друзей же его случившееся вообще не удивило. Они любили и ценили ланцтрегера Эрцхольма во всех его ипостасях, кроме одной: в качестве колдуна он им доверия не внушал. Пожалуй, это было справедливо.

Под вечер они, как водится, вышли к последнему форту. Не сожранные ни комарами, ни той тварью, что вылезала из болота на гать и сидела на бревне, свесив лапы. Ступни у нее были с перепонками, кисти рук – тоже. Рост тварь имела такой, что в положении сидя была как раз вровень с людьми. Тело ее было покрыто пупырчатой кожей нежно-зеленого оттенка, но лицо с выдающейся нижней челюстью и узко посаженными глазками оказалось почти человеческим, только очень противным. Натура, к сожалению, тоже. Увидев приближающихся всадников, она заползла задом подальше на дорогу, перекрыв собой движение. Перемахнуть через преграду с налету не удалось – кони не пожелали, стали на дыбы. Пришлось остановиться.

– Ага, попались! – сказало чудовище, но не на обычном северном наречии, а на благородном силонийском, каковое и в самой Силонии не было в простом обиходе уже много столетий, в наши дни его использовали исключительно для выражения высоких чувств и при молении богам. Кальпурций Тиилл даже вздрогнул, услышав звуки древней возвышенной речи среди глухих моосмоорских трясин. – Кто такие будете?

– А сам кто такой? – Йорген не пожелал отвечать напрямую.

Десять лет назад, когда в перерывах между боями с Тьмой леди Айлели начала учить пасынка древнесилонийскому (потому что всякий благородный человек обязан владеть прекрасным языком мудрецов и поэтов), малолетний фон Раух сопротивлялся страшно, увиливал, как мог, будучи твердо убежден: раз нет у него в голове (или, может, в сердце – кто знает, где они обычно водятся?) возвышенных чувств, то и выражать их не придется. Зачем же забивать несчастную голову тем, что не пригодится никогда в жизни? А вот и пригодилось – кто бы мог подумать?!

– Мое имя ничего вам не скажет, смертные! – гордо заявило чудовище. Но потом все-таки снизошло: – Я – Фалеоаким.

– Очень приятно, – машинально кивнул ланцтрегер, мысли его были заняты важной проблемой.

Он старался решить, подлежит данная тварь обязательному уничтожению или пусть живет. А если все-таки подлежит, то как именно нужно ее убивать, потому что больно уж здорова?.. Ну ладно, это уж как-нибудь справимся, убивали и не таких. Но этот Фалеоаким пока вроде бы ведет себя мирно. Долг обязывает стража уничтожать тварей темных, притом угрожающих людям, а не реликтовых природных. Про таковых в уставе ничего не сказано. Так стоит ли связываться и не проще ли договориться? К тому же она разумна, что само по себе бывает исключительно редко. Жаль губить такую редкость. Попытаемся договориться…

– Очень приятно. Так, может, ты нас пропустишь, Фалеоаким? Мы спешим.

– Нет, – ответило чудище. – Не пропущу. – И уточнило: – Без мзды – не пропущу. Какой мне в том интерес?

«Прямой. Может, жив останешься», – хотел ответить Йорген, но не стал. Сказал совсем другое:

– Какую же ты хочешь мзду?

– Богатую! Зря я, что ли, здесь сижу?

– А что именно и как много? – продолжал переговоры Йорген. Спутники его в ситуацию не вмешивались, справедливо полагая: раз ланцтрегер Эрцхольм – главный по чудовищам в этой стране, так пусть сам с ними и разбирается.

Фалеоаким надолго задумался. Видно, он и сам не знал, чего ему нужно.

– Я хочу… я хочу… О! Золота хочу!.. Нет, не хочу. Вкушать яства хочу, вот что!

Да, так он и сказал – «вкушать яства», потому что более подходящего синонима слову «жрать» в древнесилонийском не имелось. «Интересно, а есть в нем хоть какие-то ругательства? – подумалось Йоргену. – Надо уточнить у Тиилла. Никогда не знаешь, что и когда может пригодиться в жизни…»

– Да! Я голоден, я определенно голоден.

– И каких же тебе надобно яств, любезнейший? – Разговор начинал ланцтрегеру надоедать, и рука непроизвольно тянулась к мечу. Она лучше знала, как нужно поступать с тварями.

– А что у вас найдется при себе? – Похоже, болотный житель боялся прогадать. – А ежели нет ничего – так могу одного из вас или коня… Хотя конина – она жестковата, а мои зубы уж не те, что перед Тьмою…

– Повыпадали за десять лет? – сам не зная зачем, спросил ланцтрегер.

И тут чудище смерило его взглядом, полным презрения:

– Десять лет! Ха! Да разве я вам про последнюю Тьму толкую? Разве это Тьма была? Тьфу, а не Тьма! («О! – отметил про себя Йорген. – «Тьфу» в силонийском имеется!») Думается, и полмира народу не вымерло. Вот тысячу лет назад была Тьма так Тьма! Опустела земля наша матушка – выживших по пальцам считали. Да и сам я тогда здоровье потерял, конину с тех пор уж не ем… Так что у вас при себе из снеди-то? Или вон того, тихого отдадите? – Фалеоаким кивнул на хейлига – интересно, чем-то он его привлек? Вроде бы не толще других… ЧТО?!! Это зеленое страшилище было свидетелем ПРОШЛОЙ ТЬМЫ?!!

– Да подожди ты со снедью! – вскричал ланцтрегер. – Говори! После той Тьмы что было?! Свет был?

– Был, – серьезно кивнул Фалеоаким. – И скажу я вам, смертные, это было пострашнее Тьмы… – Его выпуклые светло-зеленые глаза затуманились. – Солнце белое, такое, что аж с голубизной. Или то не солнце вовсе… Ярко, так ярко, что больно смотреть. Воздух вроде бы непрозрачный от света стал, будто в тумане все. И как тени, как длинные тени ходят ОНИ. Ходят, собирают души… Страшно!

– Кто – они?!

Фалеоаким пожал узкими зелеными плечами:

– Откуда же мне знать, смертные? Меня они не нашли, я их близко не видел. Иначе не разговаривал бы с вами сейчас. Я в болоте лежал, издали подсматривал… А болота, помню, усыхали, усыхали от света небесного… И кто был в них, вместе с болотами своими усыхали, чтоб наружу не вылезать. Говорили, лучше так, чем душу ИМ отдать… Светлым теням… Ну так что? Кормить-то станете сироту? Сколько я в жизни натерпелся, а вам куска жалко для убогого, беззубого!

Накормили. Не хейлигом, конечно. Отдали почти все, что несли с собой: два пирога из Зайца, сколько-то вяленой рыбы. Фалеоаким остался доволен. На том и разошлись и к вечеру благополучно добрались до форта.

Правда, Йорген дорогой не переставал себя ругать. Надо было все-таки убить болотную тварь, а то повадится теперь требовать с проезжающих мзду человечиной, ведь не каждый возит с собой большой запас продовольствия – местным жителям, следующим из одного села в соседнее, это ни к чему… С другой стороны, вдруг они имеют за своих болотных тварей налоговые послабления, как норвальдцы – за горных троллей? В общем, сделаем вид, будто никакой твари не было…

Глава 16,

или Третий сон Йоргена фон Рауха

Нет! сон ему не радость, а мученье…

А. С. Пушкин

Третий форт от первых двух отличался заметно. Архитектура была та же, но материалом для его возведения послужил не камень, а бревна – иначе на болоте было нельзя.

Смотрителем здесь состоял некто Капзель, дядька приветливый до болтливости, зато чрезвычайно хозяйственный. Двор у него был ухожен лучше газона в королевском парке. На втором ярусе весь пол был устлан свежим душистым сеном – вались, добрый путник, и спи на здоровьице. Где-то в закутке, честно говоря незаконно пристроенном у задней стены, квохтали куры. А на первом ярусе, в одном из стойл, обнаружилась целая корова, большая, толстая и рыжая, по кличке Кримхильда.

– Так звали мою первую жену, – охотно пояснил Капзель, хоть у него никто и не спрашивал. – Не ту, что покойница, а ту, что за восемь лет до Тьмы сбежала от меня с младшим управляющим богентрегера фон Варда. Тоже в теле женщина была… А я так рассудил: чего месту пустовать? И мне хорошо, и господам проезжающим: всегда молочко свежее имеется, и сливочки, и яички… ой! – Он сообразил, что проболтался о курятнике, который полагал надежно скрытым от посторонних глаз. Туговат на ухо был капрал Капзель и не подозревал, что сами птицы мгновенно выдавали его тайну.

Но его милость ланцтрегер Эрцхольм сердиться не стали. Наоборот, собственной рукой выписали бумагу, в коей незаконное строение узаконили, – дескать, Ночная стража возражений не имеет. Тут глаза Капзеля алчно сверкнули.

– Ваша милость! А если я того… кут для свиньи сооружу тамочки, на задах? Ведь что за хозяйство без своей свиньи? А?

– Ну ты горазд, братец! – усмехнулся Черный Легивар. – Тебе палец протяни – всю руку оттяпать готов! Кошара для овец тебе не нужна, нет?

– Тоже можно, – с готовностью согласился капрал. – Овца – полезная скотина. От нее ведь что? От нее шерсть! Я бы бабам в село отдал, велел одеяла выстегать. Потому как холода у нас зимою стоят лютые, господам постояльцам неудобства доставляют. С одеялами им бы легче было. Так что от кошары мы не откажемся.

– А сарайчик для козы как же?

– Что ж, и от козы польза была бы, главное, чтобы Ночная стража не стала возражать…

«Ночная стража» не возражала. Она веселилась от души.

Хоть и утомились путники за день, но вечером долго лежали без сна. Рассказ Фалеоакима никак не шел из головы – беспокоил, не давал уснуть.

– Интересно, что это за «тени» такие? – видя, что спутники его все равно не спят, а возятся и вздыхают, принялся размышлять вслух Кальпурций Тиилл. – Ни о чем подобном никогда не слышал и в книгах упоминания не встречал. Отчего так? Ведь были же люди, пережившие Свет? Почему они не оставили никаких свидетельств?

Ему с готовностью ответил Йорген:

– Тени – это какие-то светлые твари. Видимо, погибали все, кто сталкивался с ними непосредственно. В свидетелях остались только болотные жители вроде Фалеоакима, сумевшие краем глаза что-то подсмотреть. Но эти существа книг не пишут.

– «Светлые твари» – так не говорят, – возразил хейлиг робко. – «Тварь» – злое слово, а Свет несет добро…

– То есть ты, хейлиг Мельхиор, собрался спасать наш мир от Добра? – ехидно уточнил ланцтрегер.

– Я… я не знаю… – сник хейлиг. – Я совсем ничего не могу понять…

Йоргену стало жалко парня, у которого, можно сказать, все жизненные устои рухнули. Он перестал насмешничать.

– Знаете, о чем я последнее время думаю? А что, если Добро и Зло тут вообще ни при чем? Просто делят наш мир меж собой некие неведомые силы, а чтобы не передраться друг с другом, делают это по своим, скрытым от нас, правилам. Если это своего рода игра, вроде вольтурнейских шашек: ход черных, ход белых…

– Да… – задумчиво протянул маг. – Мне это тоже приходило в голову. Для нас так было бы проще. Неприятно думать, что мы воюем с Добром.

– А что? – обрадовался силониец. – Если игра ведется по правилам, они должны быть едины для Тьмы и Света. Значит, можем проводить смелые аналогии. К примеру, раз у Тьмы было воплощение… – При этих его словах Йорген заметно вздрогнул. – …оно должно быть и у Света… – Кальпурций осекся, взглянув на северянина: дальнейшие звенья этой логической цепи касались именно его.

– Ладно, выкладывай до конца, – горько вздохнул ланцтрегер, он уже все понял.

Кальпурций шумно вздохнул, собираясь с духом: нелегко говорить в глаза лучшему другу такие вещи.

– Воплощением Тьмы был Фруте фон Раух, наполовину светлый альв. Воплощением Света может оказаться… ох… – Он никак не мог решиться.

– …его брат, наполовину темный нифлунг. Логично, – закончил мысль ланцтрегер. Он постарался улыбнуться, но вышло криво и неестественно. – Ничего, я уже привык считаться Воплощением. А Света или Тьмы – какая разница… Интересно, меня надо будет убить или необязательно? Хотя нет, обязательно. Иначе как доказать греховность нашего мира?

– Йорген, перестань! – Красивое лицо силонийца болезненно исказилось, он уж и не рад был, что затеял этот разговор. – Все это лишь наши домыслы. Воплощения может не быть вовсе, или окажется им кто-то другой…

– Кто именно? – скептически усмехнулся Йорген.

Он все для себя решил и уже не верил в счастливый исход. Братья фон Раух оказались ключевыми фигурами в игре Тьмы. Тогда таинственным высшим силам показался забавным такой расклад: обратить светлого во мрак, противопоставить ему темного от природы и посмотреть, что получится… Впрочем, это тоже лишь домыслы. Но если они верны, надо ожидать, что Свет захочет использовать те же фигуры. Только задачка будет обратной: темная тварь играет на светлой стороне, и кто-то изначально светлый… нет, не Фруте – братец уже во Тьме по уши… а тот же Мельхиор, к примеру, он же хейлиг (только ему об этом пока не скажем, зачем пугать чувствительного парня раньше времени?), должен… должен… Да. А что он, собственно, должен? Убить Воплощение Света? Убить Йоргена, потому что тот своего брата не убил? Но разве может стать дивным Регендалом мир, где люди так жестоки друг к другу? Не убивать Воплощение Света? Но какой в том смысл, раз они оба на одной стороне? Один приятель не стал убивать другого – разве такая малость может служить поводом для того, чтобы населять мир праведными душами? Другое дело, если бы они смертными врагами были и вдруг проявили милосердие… Значит, это не Мельхиор, значит, должен нарисоваться новый персонаж. Может быть, из числа еретиков? Что ж, поживем – увидим… В любом случае ничего хорошего Воплощение не ждет. Оно непременно должно погибнуть, иначе мир канет во Свет. В том и состоит их главная задача: вынудить милосердного еретика пойти до конца, задуманное убийство совершить… Или не так? Или дилемма убить – не убивать будет стоять перед самим Воплощением? Еще того не легче! Второй раз тот же самый выбор! Но тогда он оставил брата в живых, остановив тем самым Тьму. На этот же раз придется кого-то убить, чтобы остановить Свет!.. Ах ты господи, как же все сложно! Йорген почувствовал, что запутался окончательно.

…А пока он предавался размышлениям, разговор шел своим чередом.

– Кто именно? – усмехнувшись, спросил Йорген, и Легивар тут же ответил не без тайного злорадства:

– Да тот же Мельхиор, к примеру! – В отличие от Йоргена, бакалавр не имел намерений щадить чувствительного парня. – А что? Он хейлиг старой веры, значит, главный противник еретиков. И видения были именно ему наверняка неслучайно. Да. Хенсхен, не хочу тебя огорчать, но ты имеешь все шансы оказаться Воплощением Света.

Нежное лицо молодого человека побледнело, и голос его вдруг охрип. Но он постарался ответить твердо, с самоотверженностью, приличествующей его сану:

– Я готов. Если гибель моя должна спасти множество жизней – значит, так тому и быть.

Йорген на его ответ не обратил никакого внимания – он думал о чем-то своем, и очень неприятном, судя по всему: тонкое лицо его было отрешенным и бледным в свете луны, заглянувшей в бойницу, он чуть не до крови кусал губы. Силониец же посмотрел на родственника с уважением, одобрительно кивнул и хлопнул по плечу как равного.

Но Черному Легивару почему-то доставляло удовольствие издеваться над бедным юношей. Вот раздражал он его, и все тут! Никаких поводов не давал – но раздражал. Хотелось говорить гадости, а он не привык отказывать себе в своих желаниях.

– Но как же ты пойдешь против Дев, которым призван служить? Если помешаешь им расширить личную резиденцию, вряд ли они после этого станут тебя любить.

Хейлиг утомленно прикрыл глаза. Повторил в который раз уже, в сотый, наверное:

– Девы Небесные тут ни при чем, я в этом совершенно уверен! Еретики их оболгали. Мало ли на свете других богов, желающих расширить владения?

– А ведь он прав! – вдруг воскликнул Кальпурций. – Свет приходил тысячу лет назад, теперь нам это доподлинно со слов очевидца известно. Но в те времена Девам Небесным еще никто не поклонялся, этой вере от силы лет семьсот!

Увы, мага его слова не убедили.

– И что? Девы в ту пору наверняка уже успели появиться на свет и вовсю правили дивным своим Регендалом. Просто смертные тогда еще не научились поклоняться им. Это боги рождают веру, а не вера – богов.

– Я знал людей, которые с тобой поспорили бы, – тихо пробормотал силониец.

Легивар на это только плечами пожал: мало ли разных ересей на свете, стоит ли их обсуждать?

– Давайте уже спать, а? – жалобно попросил Йорген. – Не то у меня последний ум треснет! Все Девы с Воплощениями в голове перемешались, жить уже не хочется через них!

– Судя по тому, как ты выражаешься, он у тебя уже треснул, – заметил бакалавр скептически. Он не любил, когда ланцтрегер фон Раух, получивший прекрасное образование и должное воспитание, вдруг переходил на грубую и неправильную речь простонародья. Ему это не шло.

Понятно, что после таких «веселых» бесед на ночь глядя ничего приятного Йоргену пригрезиться не могло. Да еще мысли полезли в голову совсем неподходящие: стал думать о несчастных древних тварях, погибших вместе со своими болотами, – каково им пришлось? Страшно представить! Как-то в далеком детстве Йоргену довелось прятаться от шторбов в яме с жидким навозом, а потом много часов подряд шагать через поля, продуваемые всеми ветрами. Он помнил, как больно стягивала кожу подсыхающая навозная жижа, как он ревел тогда (благо не было рядом никого, кто мог уличить его в недостойном поведении). Что же чувствовали бедные создания, засыхая ЦЕЛИКОМ?! И как же страшен был Свет, если ему предпочли такую жуткую гибель?..

Внизу, на первом ярусе, шумно вздыхала корова и лошади вторили ей всхрапами. Сквозь неплотно прикрытый лаз, как нарочно, крепко тянуло свежим навозом. Йорген знал, от отцовых кнехтов слышал, что многие простые люди ничего против этого запаха не имеют, даже наоборот, он кажется им едва ли не приятным, рождает ассоциации с мирной жизнью, покоем и семейным достатком. Но у ланцтрегера фон Рауха это теплое вещество рождало совсем иные, мучительные ассоциации. Он понял, что заснуть в эту ночь не удастся вовсе… И вдруг обнаружил, что не в форте лежит, бок о бок с друзьями, а стоит один-одинешенек и без оружия посреди широка поля, и небо над его головой совсем уже темное, даже звезды проблескивают, и только на западном горизонте еще светится узкая розовая полоса, сдерживающая ночных тварей в узде. Вот сейчас погаснет она – и полезут!

Нельзя сказать, что он так уж сильно испугался. Во-первых, сообразил, что это все-таки сон. А во-вторых, ему на глаза попался добротный осиновый кол, услужливо торчащий из земли эллях в двадцати к северу. (Только не подумайте, что Йорген фон Раух был таким великим знатоком, что умел различить породу древесины на расстоянии десяти шагов. Просто он знал, что это не простая палка, а именно осиновый кол, состоящий на вооружении Ночной стражи королевства, – так часто бывает во сне.)

Желая как можно скорее обезопасить себя, он подскочил к находке, дернул. Сначала слегка, потом сильнее и сильнее. Кол не подавался, крепко сидел в земле, будто корнями врос. Тогда он налег со всей мочи, принялся вышатывать упрямое оружие, валить, упираясь ногами в рыхлую пашню, налегая всем телом, тянуть, обдирая ладони о шершавую поверхность…

И добился своего! Упрямый кол с хлопком, будто пробка из бутылки игристого сомлетта, выскочил из земли… но не упал. Потому что следом за ним потянулось что-то, удерживающее его в вертикальном положении за самое острие. Йорген пригляделся… О ужас! Это была рука. Почти человеческая, пятипалая, но покрытая зеленоватой чешуйчатой кожей, украшенная обсидианово-черными когтями-ятаганами… и СОВЕРШЕННО СУХАЯ, мертвая.

Тут он понял все. Что не поле вокруг него простирается, не мирная пашня, родящая хлеб, несущая людям жизнь. Нет, это старое болото – мертвое, засохшее. И куда только подевалась рыхлая земля – твердая, потрескавшаяся корка броней покрывала его. А под ней, в окаменевших глубинах, лежали в позе зародыша сухие, сморщенные тела неведомых созданий. Тысячи и тысячи исковерканных мучительной смертью тел… Теперь он отчетливо видел их все, хотя корка не стала прозрачной, просто он научился смотреть сквозь нее.

Во сне люди часто ведут себя так, как никогда, даже под страхом пытки и плахи, не повели бы себя наяву. Вот и Йорген, вместо того чтобы сказать себе: «Ха! Подумаешь! Трупов мы разве не видали!» – и бодро зашагать прочь, делая вид, что страшная находка его вовсе не касается и ничего не затрагивает в огрубевшей душе бывалого вояки, принялся в панике, с визгом и плачем, метаться по полю, стараясь отыскать на нем хоть одно местечко, где под ногами не лежал бы мертвец. Но они были повсюду, повсюду!

А бегать почему-то становилось все труднее. Он бросил взгляд на собственные ноги – и не увидел их! Тело видел, ноги ниже колен – нет. Они не пропали никуда, были на месте, но увязли в… Девы Небесные!!! Этого не хватало!!! Исчезла твердая корка, растеклась гнусной навозной жижей! Он погружался в нее медленно, но неотвратимо, зыбкая зловонная масса затягивала его хуже Рогаровой трясины, влекла вниз, вниз, к мертвецам…

Он замер, боясь пошевелиться и ускорить свое погружение, он еще надеялся на чудесное спасение. И тут все небо, от края до края, вдруг озарилось ярчайшим белым светом. «Внемли нам, Йорген фон Раух, ланцтрегер Эрцхольм! – раздался суровый женский голос с горних высей. – Ты грешен, Йорген фон Раух, ибо по средам всегда вкушал треску и сквернословил при дамах! Твоя душа недостойна дивного Регендала!» – «Я никогда в жизни не сквернословил при дамах!» – завопил Йорген отчаянно, насчет трески отпираться было бесполезно: грешен, вкушал. Но его все равно не стали слушать. Бесконечно длинная и очень шаткая осадная лестница возникла между небом и землей, и по ней, медленно перебирая ногами, протянув вперед бесплотные свои руки, стала спускаться длинная, непропорционально вытянутая тень. Она шла за ним! Она хотела вырвать из него душу и заточить внутрь магического яйца, чтобы томилась там вечно и исполняла чужие желания, питаясь единственно утренней росой!

Не выдержав такого кошмара, Йорген с воем повалился ничком, нырнул в густую навозную жижу – только она одна могла его спасти, вонью своей заглушить запах неправедно съеденной рыбы и сбить светлую тварь со следа!

О, это было ужасно! В нос, в уши, в рот хлынуло теплое, буро-зеленое, гадкое. Сразу стало нечем дышать. Здоровые инстинкты заставили спящего вскочить, кашляя и отплевываясь…

– Ах ты… – Йорген хотел выругаться крепко, но осекся, не посмел, напуганный собственным кошмаром. Ведь Девы Небесные – они, как ни крути, тоже дамы, и каждое слово, небрежно брошенное в присутствии их слуги, непременно достигнет их дамских ушей. Так что лучше уж воздержаться от брани…

Хотя сделать это было ох как непросто!

Никакой «светлой тени» в помещении, хвала упомянутым Девам, не обнаружилось. Исчезло болото с трупами, исчез кол, не было больше голосов. А осталось что? Навоз! Он никуда не делся, он толстым, по пояс, слоем покрывал пол, и три человека, захлебываясь, беспомощно барахтались в нем, еще не соображая со сна, какая беда приключилась. Йорген за грудки выудил друзей из опасной ловушки. Сделать для них большее он не мог.

Это был кошмар наяву! А они, помнится, еще роптали на морскую воду и белый снежок!

Положение казалось совершенно безвыходным. Куда податься? На третий ярус, к смотрителю, выглянувшему на шум и теперь в панике творящему молитву за молитвой? (Для них четверых ночные чудеса, по крайней мере, не были в новинку, бедняга же Капзель вообще ничего не понимал и был ни жив ни мертв от мистического ужаса.)

– Эй, любезный, – стараясь перекричать его громкое истерическое бормотание, позвал Йорген. – У тебя наверху найдется пара ведер свежей воды?

– Н…никак н…нет! – пролязгал зубами несчастный. – Т… тока то, што в ку… кувшине! Охраните Девы Небесные от глаза недоброго, от слова ненужного, от врага явного и неявного…

Одним кувшином четверых не отмоешь.

Десятиведерная бочка, полная дождевой воды, стояла во дворе форта, справа от входа. Но чтобы добраться до нее, требовалось преодолеть навозную толщу чуть не в полтора элля глубиной. Нырнуть туда с головой, на этот раз по собственной воле! Нет, нет и нет! Хоть успели они и окунуться, и нахлебаться, и могли бы уже, кажется, привыкнуть, но повторить недавний опыт не пожелал никто.

– Лучше останемся на месте и будем молить Дев Небесных об укреплении духа! – не то выговорил, не то простонал Мельхиор. – Когда вокруг тебя сплошная грязь, то свою собственную, ту, что на теле, как-то меньше замечаешь.

– Философская мысль, – удрученно заметил Кальпурций Тиилл. – И верно, друзья мои, давайте дождемся рассвета прямо здесь. Эта… гм… субстанция – она довольно теплая, и если дышать только ртом, есть надежда сохранить рассудок в здравии, не утратить его под влиянием зловонных миазмов. Встанем у бойниц, будем смотреть на звездные небеса, ловить порывы свежего ветра и утешать себя тем, что нам еще крупно повезло, ведь все могло быть во сто крат хуже!

Да, именно такую тираду он и выдал, слово в слово! Потому что даже в минуты сильных душевных волнений и телесных мук уроженцев просвещенной Силонии не покидает любовь к красиво сказанному слову.

А колдунов из Эдельмарка покидает. Легивар Черный просто взбесился, услышав этакие речи.

– ЧТО-О?!! ПО-ВЕЗ-ЛО?!! Это ты считаешь – повезло?!! Хуже могло быть?!! Что же именно? Приведи, будь любезен, пример. А то моя скудная фантазия ничего хуже ЭТОГО, – он обвел унавоженное помещение широким жестом, – мне не может подсказать! Всякому безобразию должен быть предел, так вот это он и есть! И мы в нем погрязли!

Силониец осуждающе покачал головой, он считал, что образованный человек, к тому же маг, должен быть более прозорлив. Но заговорил мягко, чтобы не накалять и без того нездоровую обстановку:

– Ошибаешься, друг мой. Представь, что было бы, если вместо нынешних фекальных залежей неведомое колдовство родило бы, к примеру, огонь! Думаю, ему это ненамного сложнее, чем навоз, вода или снег.

– Типун тебе на язык!!! – позабыв о своих Девах, суеверно выкрикнул хейлиг Мельхиор.

…Странная, странная выдалась ночь. Часа три, а может, и все четыре они, грязные по уши, стояли каждый у своей бойницы и до самого рассвета завороженно наблюдали за тем, что творится снаружи.

Болотные огни плясали вокруг форта – тысячи тысяч синих болотных огней. Казалось, они явились сюда со всех Рогаровых трясин, а может, и со всего Моосмоора, с бесчисленных его болотищ. Они шли хороводом вдоль частокола, кружились метелью, вздымались высоко вверх, складываясь в зыбкие светящиеся фигуры самых причудливых очертаний, с тем чтобы мгновение спустя вновь распасться на тысячу холодных искр…

«Свят-свят-свят! С нами Девы Небесные! – панически бормотал наверху дядька Капзель. – Сто лет на болотах прожил – в жизни такого дива не видал! Ой не к добру, ой беде быть… Охраните, Небожительницы…»

Но стоило первому розовому лучу окрасить небо на востоке, как все пропало. Огни погасли в мгновение ока, хоть на дворе было еще темно. А самое главное, бесследно исчез навоз. Друзья обнаружили себя первозданно чистыми, в помещении пахло летней утренней свежестью, а если и примешивались к ней кое-какие органические запахи, то только те, что шли снизу, из стойл, и имели не колдовскую, а самую что ни на есть естественную природу.

– Что ж, – заметил с утомленным вздохом бакалавр, – этого и следовало ожидать. Беда лишь в том, что ждать пришлось мучительно долго!

Йорген задумчиво потер чистой ладонью чистый лоб.

– Если бы… – вымолвил он медленно, – если бы вместо навоза чары создали огонь и мы в нем погорели ночью… Восстали бы мы поутру из праха или нет? Правда, интересно узнать?

– НЕТ!!! – вскричали наперебой три человека. – Неинтересно!!! Совершенно! Что за нездоровое любопытство! Упасите Девы Небесные! Типун тебе на язык!

К счастью, третий форт был последним. Следующий ночлег ждал их в замке Перцау. Оставалось только надеяться, что небрежный по натуре махтлагенар Моосмоор не удосужился превратить его жилое пространство в магически обособленное.

Глава 17,

в которой Йоргена ругают, моют и стригут, а Кальпурций Тиилл расстраивается

И видит: замок на скалах

Зубчаты стены возвышает.

А. С. Пушкин

По дороге на Перцау Йорген, себе на горе, проговорился друзьям о своих снах…

На долгом привале, когда палящее полуденное солнце вынудило путников укрыться под сенью невысокого, корявого, зато раскидистого дерева, выросшего у дороги на северной оконечности Рогаровых трясин, ланцтрегер от нечего делать принялся пересказывать последний кошмар про усохших мертвецов и светлых тварей. В свете дня он уже не воспринимался как совершенно невыносимый, кое-какие моменты даже казались забавными. Особенно веселился хейлиг Мельхиор, услышав, за какие именно грехи Девы из сна сочли Йоргена недостойным дивного Регендала.

Не веселился Черный Легивар. Он вдруг насторожился.

– Так-так… Значит, тебе снился навоз и проснулся ты по уши в навозе… Интересное совпадение…

– Я думаю, тут не было совпадения, – возразил Йорген. – Во сне я ощутил на себе навоз, почувствовал его запах, вот он и приснился. Ведь со снегом и водой то же самое было…

– КАК?!! – вскакивая на ноги, завопил маг. – Ты видел во сне и снег, и воду?! И до сих пор молчал?!

Йорген, удивленный бурной реакцией мага, непонимающе пожал плечами:

– Ну да, неинтересные были сны, я и не стал рассказывать. А что такого? Обычное дело: если холодно спящему, ему снится снег, жарко – огонь. Что снаружи, то и на уме… Разве у тебя так не случается?

Он не сомневался, что маг ответит радостно: «Да-да, конечно, бывает, о чем разговор!» – и даст наконец закончить рассказ. Но маг смерил его ледяным взглядом.

– А тебе не приходило в голову, неуч несчастный, что все могло быть наоборот: что в твоем извращенном уме, то и снаружи?!

Пару минут все сидели молча – слова мага требовалось для начала осмыслить. Потом «виновник торжества» осторожно уточнил:

– Ты хочешь сказать, что мои сновидения каким-то образом становились явью?! Да ну… Что за вздор! Если бы колдовал я, у меня руки каждый раз делались бы прозрачными, сам знаешь. И вообще, это какую же силу надо иметь, чтобы наколдовать всякое разное, даже не проснувшись! Мне таких высот в жизни не достигнуть!

– Как раз в этом никто и не сомневается, – ворчливо откликнулся бакалавр (хотя Йорген втайне робко надеялся услышать: «Напрасно ты себя недооцениваешь, тебе суждено стать великим магом»). – Безусловно, то были спонтанные чары, но питались они твоими снами. И ты обязан был нам об этом сообщить, чтобы не подвергать ненужным страданиям. Столько мук из-за тебя приняли!.. – Тут он добавил еще несколько слов; мы не станем их здесь приводить, чтобы не выставлять Легивара Черного в невыгодном свете. Уточним лишь, что Девы Небесные подобных выражений не одобрили бы, а суть их сводилась к тому, что ланцтрегер Эрцхольм создание не умное.

Вопреки опасениям Кальпурция Тиилла, Йорген и в этот раз обижаться на Легивара не стал. Причиной тому было его воспитание. Юный фон Раух с детства и на всю жизнь усвоил: любой учитель или наставник имеет полное право не только всячески оскорблять своего ученика словесно, но при желании даже бить. Целый год Черный Легивар читал в академии лекции студиозусам-первогодкам, поэтому Йорген легко и без обид стерпел бы от него то, за что кого другого и убить мог.

Но очень расстроился Мельхиор:

– Господин маг, пожалуйста! Не следует так страшно ругать господина ланцтрегера Йоргена! Ведь он не мог знать… Никто не мог знать! Мне тоже часто снится разное… Снег, когда холодно…

– Этого неуча целый год героически терпели в лучшей Академии тайных наук! Он должен был научиться мыслить, как маг, а не как простой обыватель с улицы белошвеек… ну или там страж какой-то! – поправился бакалавр, сообразив, что на «простого обывателя» начальник Ночной стражи королевства все-таки не тянет. – Если бы он сразу сказал…

– Что бы ты тогда со мной сделал? – вяло попытался защититься Йорген, он считал, что ругают его совершенно справедливо, потому что огонь ему тоже снится часто, и счастье, что не привиделся на этот раз… – На улицу бы выгнал ночевать? К шторбам и голодным вервольфам?

– К лошадям! – огрызнулся маг. – Конюшня защищена слабее жилого помещения, тебе в ней было бы самое место.

– Вот спасибо! Наконец-то и для меня, бедного, место нашлось! – молвил с горечью ланцтрегер Эрцхольм. – А ты, ученый наш друг Легивар, чем браниться понапрасну, лучше объяснил бы всем нам, почему именно мои сны вдруг стали воплощаться в жизнь? Не твои, не Тиилла, не Хенсхена? Чем я такой особенный?

– Вот-вот, – подхватил Кальпурций. Его раздражал не столько резкий тон Легивара, к которому все давно успели привыкнуть, сколько та покорность, с которой Йорген выслушивал все его колкости и насмешки.

Силониец считал, что прежние отношения между ланцтрегером и магом, основанные не на новой, возникшей за последние месяцы дружбе, а на старой взаимной неприязни, были более здоровыми. Разве год назад, во время их первого совместного похода, стал бы Йорген терпеть такое обращение? Нет, он ответил бы так, что у бакалавра надолго пропало бы желание его задевать. А теперь он проглатывает обиду за обидой, и маг пользуется этим, ведет себя все более и более нагло. Пожалуй, Кальпурций сам поставил бы его на место, но пока не был уверен, стоит ли вмешиваться и затевать ссору в тот момент, когда они должны быть едины ради высшей цели.

– Объясни, будь добр! Ведь ты у нас выдающийся теоретик!

Но маг, увы, никаких объяснений дать не мог, поэтому лишь проворчал неразборчиво о дурной смешанной крови и влиянии Тьмы, и тема, к большому облегчению Йоргена, на том была исчерпана.

Город Перцау был красивым и большим, особенно по меркам здешних болот. Тянулись кварталы высоких каменных домов под черепичными крышами, сбегали к морю мощеные улицы, все было чисто, опрятно, добротно, и казалось, не бестолковому махтлагу Моосмоору город принадлежал, а совсем другой жизни. Здесь даже воздух был иным, после затхлых болотных испарений так приятно было вдохнуть полной грудью свежий соленый бриз холодного Нифльгардского залива.

Замок же Перцау оказался на удивление невелик – вполовину меньше, чем старая резиденция фон Лерхе в Эрнау. И выстроен он был иначе: без внешних стен и внутренних построек. На высоченной скале, круто обрывающейся к морю, громоздилась единственная массивная, плосковерхая башня. И выше этой постройки лишь чайки летали да плыли к востоку розовые облака.

Запрокинув головы, смотрели путники на этакое величие, постепенно осознавали, что туда, наверх, им придется как-то лезть, и от этого становилось страшно.

– А не лучше ли нам переночевать внизу? – робко предложил Кальпурций Тиилл. – Наверняка в этом славном городе отыщется неплохой гостиный двор. Так зачем же беспокоить почтенных домочадцев господина махтлагенара столь поздним визитом?

– Затем, что, когда до «почтенных домочадцев» дойдет слух (а это случится неминуемо, семейство фон Раухов в городе знают), что я, проезжая через Перцау, пренебрег визитом в замок, прощения мне не будет. Не опасайся, друг мой, мы будем желанными гостями.

В укрепленном жилище дядюшки Сигебанда он бывал бессчетное множество раз, к размерам его давно привык и даже не догадывался об истинных причинах беспокойства силонийца. А с приближением к скале оно, беспокойство это, усилилось многократно.

Наверх, в замок, вело два пути. Первый – узкая и невероятно крутая дорога, чрезвычайно ненадежная на вид. Для тех же, кто почему-то не желал ею воспользоваться либо спешил, был предусмотрен путь второй, по мнению силонийца еще более жуткий. Откуда-то сверху, со специального мостка, далеко выступающего из стены, вдоль обрывистого склона скалы спускалась на канате деревянная клетка: заходи, гость дорогой, и поехали!

Ну конечно, Йорген выбрал именно второй путь!

– Мы недостаточно умело управляемся с конями, чтобы лезть в гору верхом, да еще в сумерках. Пешком же будем сто лет ползти. В клетке выйдет гораздо быстрее. Если, конечно, докричимся. На лебедке обычно стоит Каспар Шлох, а он большой любитель поспать.

Кальпурций Тиилл принялся мысленно молить Дев Небесных, чтобы ниспослали Каспару Шлоху особенно крепкий и безмятежный сон; но, к сожалению, Йорген фон Раух при желании умел очень громко и требовательно орать. Очень скоро окрестность огласилась истошным скрипом и лязгом, и маленькое темное пятнышко клетки пришло в движение, стало медленно увеличиваться – призыв был услышан.

Вблизи подъемное сооружение понравилось Кальпурцию еще меньше, чем издали. Сама клетка, размером около восьми эллей в поперечнике, собранная из плохо отесанных досок, была очень грубой и больше всего напоминала те безобразные конструкции на колесах, в которых сажали преступников и возили по городу для устрашения обывателей. Но преступникам было легче, подумалось силонийцу, их-то на высоту птичьего полета никто не поднимал. Да еще на таких ужасных канатах – размахренных, с потертостями…

– Веселенькое предстоит путешествие. – Кальпурций не удержался от нервного смешка.

Йорген его «веселье» расценил правильно.

– Не опасайся, Тиилл, это очень надежная конструкция. Говорят, ей уже триста лет, и она за этот срок еще ни разу не падала.

– Спасибо, друг, ты меня успокоил! – изрек силониец с чувством. – Надеюсь, за этот срок хозяева хотя бы раз меняли канаты?

– Вот этого я не знаю, – ответил Йорген честно. Право, лучше бы соврал!

Первые минуты подъема были ужасны. Клетка шла вверх неровно, толчками и скрипела так, будто была готова развалиться на части в любую секунду. Несчастные узники ее стояли молча, зажмурившись, вцепившись в прутья побелевшими пальцами, и лица у них были просто зеленые. Один только Йорген не вписывался в общую цветовую гамму, он-то проделывал этот путь не один десяток раз и ни малейшего волнения не испытывал. Хотя плачевное состояние спутников от его внимания не укрылось, он представлял, что они должны были чувствовать. Когда-то, во времена оны, Рюдигер фон Раух за шкирку тащил его к подъемному устройству замка Перцау, и визгу было столько, что в городе вообразили, будто у господ режут свиней. Правда, случилось это давно – лет пятнадцать назад, но первое впечатление от того путешествия еще живо было в памяти.

– Зря вы глаза закрываете, лучше смотрите вдаль, – принялся советовать он, – на город или на море. Только взгляните, какая красота! Там огоньки, там, наоборот, закат… А вон чайка, чайка полетела!

– Только чаек мне сейчас и не хватало! – обморочно простонал Легивар. Он с детства боялся высоты, страха своего стыдился, и ему стоило огромного труда сдерживать рвущиеся наружу эмоции.

А хейлиг Мельхиор и силониец совету вняли, осторожно приоткрыли глаза.

Действительно, стало легче. «Слишком прекрасны виды, открывающиеся нам с высоты, чтобы позволить страху испортить удовольствие от созерцания оных», – по-силонийски высокопарно сказал себе Кальпурций. Он смотрел на город, раскинувшийся вдоль побережья, на уютно и мирно светящиеся окошки домов, смотрел на свинцово-серое море и розовую полоску неба над ним и думал о том, как же будет досадно, если вся эта красота достанется чужим мертвецам – может, они и праведники, но вряд ли смогут оценить ее по достоинству… Потом нечаянно бросил взгляд вниз и сам чуть не умер на месте. Дух захватило от высоты: чайки уже где-то под ногами летали.

Но мужчина не должен позволять себе слабости. Вместо того чтобы отвернуться, Кальпурций заставил себя смотреть вниз до тех пор, пока животный ужас не отступил и не сменился восторгом полета. Когда еще человеку представится возможность почувствовать себя птицей, пусть медленно, но очень высоко парящей? Разве это не прекрасно?!

Хейлиг Мельхиор по сторонам не смотрел, он находил утешение в молитве. Он думал о том, что на сколько-то десятков эллей все-таки ближе стал к Девам Небесным. Один только Легивар страдал жестоко все время и больше самой высоты боялся, что спутники заметят, сколь велик его страх. Но и его мучениям скоро пришел конец.

Подъем закончился, с шатких досок клетки друзья ступили на прочный настил мостка. Тогда Кальпурций вновь взглянул вниз и понял, что на самом деле не такой уж чудовищной была высота, просто чайки любят летать низко над морем.

Еще никогда в жизни Кальпурций Тиилл не видел разом столько благородных вдов.

Замок Перцау оказался полон женщин, и молодых, и средних лет, но последних, похоже, было чуть не вдвое больше. И все они накинулись на Йоргена: обнимали, целовали, тормошили (в Силонии дамы ведут себя сдержаннее), а он не успевал их представлять друзьям: Гильда фон Аугенграсс, вдова лагенара Штранда, Дитлинда фон Ранц, вдова богентрегера Хорнвальда, Гудрун фон Клеттер, вдова мессертрегера фон Клеттера…

Их было не меньше двадцати. И все оказались вдовами. Кроме того, по замку носилось множество детей – сирот, надо полагать. Но дети были обычными, а женщины выглядели странно: почти на каждой была мужская одежда, и оружие имелось при них.

В родной Силонии Кальпурцию Тииллу доводилось встречать дев-воительниц, независимых, гордых и надменных, ни в какой малости не желающих уступать мужчинам. Они носили мужскую одежду, идеально пригнанную к их прекрасным фигурам, но она не делала их похожими на мужчин, напротив, словно бы подчеркивала женскую красоту. Они вели себя нарочито резко, порой до грубости, и это тоже им шло. А как они умели двигаться! За их отточенными движениями можно было наблюдать часами, и оружие в их руках казалось неотъемлемой частью, естественным продолжением их самих…

Женщины замка Перцау не имели с гордыми южанками ничего общего. Фигурами они похвастаться не могли, все как на подбор были широкоплечи и мешковаты, мужская одежда, явно с чужого плеча, только усиливала это впечатление. Они носили ее без малейшего кокетства, просто потому, что так им было удобнее в данную минуту. Ну вот, допустим, захотела благородная дама развлечения ради поработать в любимом садике – облачилась в старое, затрапезное платье. А собралась куда-то на ночь глядя с оружием – надела штаны и куртку покойного супруга, что вещам даром лежать? И кроме этой одежды, ничего больше нарочито мужского в их поведении не было, они вовсе не играли в мужчин и никому ничего не стремились доказать. Возьмем медведицу, к примеру. Она, когда дерет охотника, вовсе не демонстрирует окружающим, что ничем не хуже мужа-медведя, просто дерет, и все, по звериной природе своей. Хотя может быть добродушной и сонной, если ее не злить… Почему-то вдовы замка Перцау очень напомнили Кальпурцию медведиц.

А друг Йорген внешним видом дам, похоже, удивлен не был. Только спросил весело:

– Куда это вы среди ночи наладились, дамы?

– Вервольфы у Гремучих скал объявились, кнехты жалуются. Надо бы загнать, – небрежно, будто о прополке моркови шла речь, ответила вдова богентрегера Хорнвальда, маленькая, круглолицая, с милыми ямочками на щеках.

– О! – обрадовался ланцтрегер. – Я с вами поохочусь!

– Еще чего выдумал! С дороги! Не поужинав! – раздались ахи-охи со всех сторон.

Та часть женщин, что была одета по-домашнему, в старомодные платья, какие на юге уже лет тридцать не носят, подхватила гостей, повлекла к столу. Засуетились слуги, замелькали подносы со снедью. Йоргена, к которому здесь относились совершенно по-родственному (и это неудивительно: позже выяснилось, что добрая половина дам приходится ему тетками или кузинами), прежде чем допустить к ужину, еще и вымыться с ног до головы заставили (пришлось долго доказывать, что ладони ничем не ототрешь, даже щеткой из свиной щетины, даже застывшей пеной огненных гор), и переодели в свежее, и красиво постригли. Гостям тоже предложили, но воспользовался ванной только Кальпурций, маг с хейлигом отказались, изрядно смутившись.

А силониец и за трапезой, и позже, когда дорогих гостей уложили спать, никак не мог избавиться от угрызений совести: вот они, здоровые молодые парни, едят, пьют, валяются на чистых постелях, а женщины, вместо того чтобы хранить тепло домашнего очага, как им суждено богами, где-то там в ночи сражаются с порождениями Тьмы! И как уж это Йорген не настоял?! Обязательно надо было поехать с ними!

– Ах, вздор! – отмахнулся северянин. – Какое там сражение! Что такое для наших тетушек загнать пару-тройку вервольфов? Ведь они в свое время и против кларов выходили.

– О ужас!!! Женщины против кларов?! – Кальпурций не верил своим ушам. Он хорошо помнил, что такое клары! Одни из самых жутких исчадий мрака: в два человеческих роста высотой, коротконогие и длиннорукие, с горбатым загривком, узким зубастым рылом, истекающим зловонной слюной, вечно голодными желтыми глазами и плотью прозрачной, будто у пещерной рыбы…

– Но как же вы, мужчины Севера, могли такое допустить?! – Силониец набросился на друга с таким возмущением, будто тот лично был виноват в горькой женской доле северянок. Хотя какой спрос был с Йоргена фон Рауха, если ему самому в ту пору едва минуло десять и в мирное время он считался бы еще ребенком?

Ланцтрегер отвечал очень спокойно:

– Ну как допустили? Тьма огромным войском шла с севера на Эрцхольм. Все мужчины от девяти и до шестидесяти лет и молодые девицы Норвальда, Моосмоора, Гаара и Вальдбунда были под Феннами, останавливали большой ее прорыв. А женщинам постарше пришлось оборонять край от тех тварей, которым удавалось преодолеть наш заслон. А что им еще оставалось? Если бы все мужья сидели по своим домам, оберегая жен, боюсь, мы бы с тобой здесь сейчас не разговаривали, друг мой.

Силониец на это ничего не ответил, только содрогнулся в душе. Тьма отступила на тысячу лет, но как долго еще будут открываться миру страшные тайны, связанные с ней? «Мужчины от девяти лет и молодые девицы»… Интересно, знали ли об этом в южных городах и столицах? Знал ли Гамр, когда взвинчивал цены на военную амуницию, или Фешта, когда продавала северянам зерно втридорога?.. Ах, да что там Гамр с Фештой!

Злая память услужливо нарисовала картину – старую, казавшуюся забытой: вот играет он, двенадцатилетний (по северным меркам совсем большой парень, пора на кларов выпускать), во внутреннем дворике родного дворца, как раз под окном отцовского кабинета. Ему совершенно неинтересно, что происходит там, внутри, но слух его невольно улавливает обрывки скучного взрослого разговора: «…север Эренмарка заметно ослаб за год и уже не сможет диктовать политику… Это нам на руку. За серебро они станут платить золотом, которое ничего не стоит там сейчас, его перестали воспринимать как ценность… Надо воспользоваться моментом…»

Чей это голос, чьи слова? Отца, государственного судии Тиилла? Или кого-то из его друзей-сенаторов? Да какая разница! Все, все они так думали, «ловили момент», рассуждали о выгоде. А в это самое время мягкие, ласковые, домашние женщины-северянки, чьи мужья, дочери и мальчишки-сыновья полегли под Феннами, защищали мир от тварей ночных… Стало горько, хоть плачь.

– Скажи, – обратился Кальпурций к Йоргену, – почему все эти женщины живут здесь, в замке, а не по своим домам?

В общем, он представлял, каким будет ответ.

– Их собственные дома и замки разрушены, пока нет ни людей, ни средств их восстанавливать. Вот и живут по родственникам, кто у нас в Норвальде, кто в Моосмооре, – ответил Йорген и вдруг загрустил. – Эх, видел бы ты наш Адлерхорст в Эрцхольме! Какой был замок, пока в него не вошли твари! Красивый, как из сказки. Я же до войны был маленький, не соображал, что Эрцхольм – самые бедные земли в Норвальде, так радовался, что наследую именно его и замок будет мой… Теперь стоит черный, страшный, башенки пообрушились, окна как пустые глазницы, и в сумерках люди в них видят синие огни. Туда до сих пор никто не решается проникнуть, и все, кто там погиб шесть лет назад, так и лежат непогребенными… а может, и ходят, кто их знает… Боюсь, замок уже нельзя будет восстановить.

Понятно, что его рассказ настроение силонийца не улучшил. Кальпурций долго еще лежал без сна, думая о грустном. А едва успел задремать, как был разбужен истошным лязгом: это возвращались с ночной охоты вдовы, подвесная же дорога, как на грех, проходила неподалеку от окна спальни, отведенной гостям (не по злому умыслу, конечно; Йорген сам по привычке занял эту комнату, именно в ней его селили в детстве).

Все дамы были живы, здоровы и веселы. Но скрип слышался чуть не до самого утра, потому что дам было много и поднимались они по очереди, да не одни. Прав оказался Йорген, утверждая, что ветхая с виду конструкция легко выдерживает вес коня. Своих-то скакунов они оставили у подножия, в небольшой конюшне при трактире. Йорген, опять же по привычке, собирался взять их наверх, но Кальпурций Тиилл от ужаса сделался особенно убедителен: «Друг мой, ну посуди сам, что делать коням на такой высоте? Да и вежливо ли это – являться в гости со скотиной? Понятно, что война диктовала свои правила, но теперь-то время мирное, и животные благополучно дождутся нас внизу. Да и быстрее выйдет, а то пока их по одному перетаскают…» К величайшему облегчению спутников, Йорген с его доводами легко согласился…

Охотницы же возвращались в замок вместе с лошадьми. Вот почему подъем был долгим и шумным.

– Но согласись, лучше скрип, чем… гм… последствия моих сновидений, – очень справедливо заметил Йорген. Кальпурций это охотно признал и утешился. Но потом весь день носом клевал, покачиваясь в седле.

Как ни старались тетушки с кузинами задержать любимого родственника и его друзей подольше – на один день хотя бы, – не вышло. Йорген стремился домой. Он позволял себя целовать сколько угодно, клялся, что вернется непременно и тогда уж будет гостить целый месяц, но мысль о том, что уже вечером он может переступить порог отчего дома, гнала ланцтрегера в путь, и ничто не могло его остановить.

Глава 18,

в которой Йорген фон Раух ведет себя недопустимо, а бывшее Воплощение Тьмы остается без завтрака

Где разостлан грубый невод,

Мертвый виден на песке.

Безобразно труп ужасный

Посинел и весь распух…

А. С. Пушкин

Дорога от Перцау до Логова льва вышла легкой и недолгой. Лежала она вдоль побережья, и кони, уставшие от долгого перехода через болота, весело рысили вдоль уреза воды по плотному сырому песку. Им нравился простор, нравился свежий соленый воздух, и, если есть у лошадей свои боги, животные наверняка благодарили их за ниспосланное облегчение.

Людям тоже было легче. Дни стояли знойные, но здесь, на побережье, жара не так ощущалась, прохладный северный ветер гнал ее прочь.

Воды Нифльгардского залива были холодны всегда, даже в разгар лета не каждый мог решиться в них окунуться. У них даже цвет был особенный: свинцово-серый, неприветливый. И только в самые теплые дни на ярком солнце морская гладь приобретала густой темно-зеленый оттенок. Кальпурцию невольно вспомнились прозрачно-голубые волны родного побережья. Без всякой, правда, ностальгии вспомнились, просто по контрасту. Море слишком долго служило причиной его страданий и теплых чувств не вызывало до сих пор. Не другом оно было молодому силонийцу, а побежденным врагом.

Йорген фон Раух море любил всегда. И в холодных его волнах когда-то плескался до посинения и не вылезал до тех пор, пока его не выуживал кто-нибудь их старших: отец за ухо или Дитмар за ногу. Тогда, до войны, они чуть не каждый месяц наведывались в гости к дядюшке Сигебанду, и за несколько лет он изучил дорогу между Логовом льва и Перцау не хуже чем двор родительского замка: помнил каждый изгиб берега, каждый куст, каждый крупный камень, каждую рыбачью хижину, что встречалась на пути.

…Последний раз он проезжал по этой дороге четыре года назад, когда призван был на службу в столицу. Теперь он заново находил все свои старые приметы, и в душе его радость узнавания соседствовала со страхом: вдруг изменилось что-то, вдруг да недосчитается он чего-то из того, что так любил…

Ну так и есть! Сосны нет! Вот здесь, над обрывом, стояла могучая сосна, изогнутая затейливым крючком, тянула к морю свои мохнатые лапы, шишки с них валились прямо на песок. И Рюдигер фон Раух, по очевидной глупости своей (нехорошо так думать сыну об отце, но куда деваться, если это правда?), никак не мог взять в толк, какой смысл каждый раз останавливаться и набивать ими карманы, если вокруг Логова льва растет полным-полно точно таких же сосен. Он не понимал, что та сосна была особенная, любимая, добрая подруга, можно сказать… И вот теперь она пропала куда-то! Должно быть, не устояла под напором зимних ветров и волн, не удержалась в земле наполовину обнаженными узловатыми корнями и рухнула вниз с высоты, уплыла к неведомым землям… Эх, дурак какой! Это же не тот участок обрыва! Вот она, нависающая скала, а под ней – плотно заросший бузиной вход в жилище маленькой хильдемойры; отец никогда не позволял приближаться к нему даже на десять шагов из опасения, что буйные его сыновья эту самую бузину переломают и неприятностей потом не оберешься… Отсюда до сосны еще четверть часа ходу! Перепутал, надо же! Совсем памяти не стало, не иначе старость подкрадывается… О! Черный камень! В детстве таким огромным казался, да и теперь внушает уважение. Это в его тени Дитмар однажды нашел по запаху голого утопленника с лицом, расклеванным птицами, и отметинами от кандалов на белых щиколотках. Должно быть, он давно там лежал, потому что смрад стоял невыносимый.

Шестилетний Йорген не хотел к мертвому телу подходить, даже подумывал, а не поплакать ли ему, страшно же! Но отец сказал строго: «Еще чего! Мы должны похоронить этого несчастного, не хватало, чтобы у нас под боком завелся береговой варсел!» Смешно вспомнить: один-единственный варсел «под боком» в те блаженные дни тревожил ландлагенара Норвальда! Добрая сотня варселов каждую ночь штурмовала Логово льва на третий год Тьмы, и когда Рюдигеру фон Рауху удавалось вырваться на короткий отдых домой, леди Айлели упрекала мужа: «Ах, дорогой мой супруг, ну когда же ты пришлешь обещанных людей, чтобы разделаться наконец с этими беспокойными мокрыми созданиями? Мы уже устали их гонять, они пугают бедняжку Фруте своим воем». Кончилось тем, что любящий пасынок Дитмар привел из Нидерталя отряд стрелков, и те быстро покончили с непогребенными утопленниками при помощи серебряных стрел. Варселы были далеко не самыми опасными из порождений Тьмы…

О-о! А это чудесное место: здесь широкий ручей с красными берегами и ледяной водой, отдающей железом, впадает в залив. Никаких мертвецов – только самые приятные воспоминания! Отец на привале сначала долго-долго читал сыновьям мораль, что благородный человек не должен быть неуклюжим, как сонный кнехт. Все из-за того, что Йорген, видите ли, недостаточно красиво спрыгнул с коня: оступился, коснувшись земли. Ворчал, ворчал, потом встал хлебнуть свежей воды, поскользнулся на камне, покрытом влажным бурым мхом, и с размаху, как самый неуклюжий из кнехтов, плюхнулся боком в ручей! Вылез мокрый, злющий. «Боги шельму метят!» – сказал ему тогда Йорген, счастливо улыбаясь. Смысл этой фразы, часто слышанной от Терезы, няни маленького Фруте, он сам не очень понимал, но чувствовал, что придется как раз к месту. Отец в сердцах отвесил зловредному отпрыску оплеуху, тоже совсем не благородную, но этакая малость не могла испортить прекрасного настроения наследника Эрцхольма. С тех пор это место он особенно любил. И до Логова льва от него оставался один-единственный переход в пару лиг.

Родовой замок фон Раухов был красивым и большим – куда до него моосмоорскому Перцау! Прежде он носил иное, менее звучное и претенциозное название Турмграу[20]. Но Рюдигер фон Раух, будучи с юных лет весьма увлечен собирательством изображений львов, резиденцию, унаследованную от упокоившегося родителя Виглафа фон Рауха, сразу же переименовал и все что можно: ворота замка, фронтоны, каменные тумбы вдоль лестниц, шпили башен – украсил упомянутыми изображениями, изваянными в камне, а также рельефными и живописными. А на площади перед дворцом со временем разместилась эффектная скульптурная композиция: гордый лев, изящная львица и три львенка разной величины. Когда Йорген, назло родителю, придумал коллекционировать овец, тот долго грозился заменить среднего львенка крупным бараном, но так и не заменил почему-то, видно, постеснялся окружающих.

…Подъемный мост опустился им навстречу, лязгнули засовы. Под громогласные приветствия привратников путники миновали ворота наружных стен, потом внутренних. Выехали на просторную, не хуже столичной, площадь… и у Йоргена упало сердце. Львят было двое. Меньший отсутствовал… Нет, отец не избавился от него совсем – все-таки экспонат коллекции. Стыдливо спрятал в кустах можжевельника, выросших перед конюшнями. А чтобы меньше бросался в глаза, перекрасил из светло-серого в аспидно-черный цвет. Больно стало, хоть плачь. Зачем он так с Фруте?

Четыре года не был дома Йорген фон Раух. Как-то неправильно, не с того начиналась долгожданная встреча.

Потом все вроде бы наладилось. Отцовы слуги бежали навстречу, и радость их была вполне искренней. Они наперебой восхищались, как его милость выросли, а конюх Фрош даже прослезился. Налетела со всех сторон свора собак и принялась с восторгом облизывать воротившегося хозяина, одна, по кличке Амия, даже до носа допрыгнула от радости. Когда Йорген уезжал, она была годовалым щенком. А не забыла за столько лет! Разве не трогательно? Йорген ее поймал и расцеловал, никого не стесняясь.

Его самого тоже долго и много целовали. В Логове льва женщин водилось не меньше, чем в Перцау. В родстве Йорген разбирался слабо и делил их на «тетушек» – тех, кто постарше, и «кузин» – кто помоложе. На самом деле были среди них тетки и сестры двоюродные и троюродные, отцовы невестки и свояченицы и вообще непонятно кто. И все они Йоргена нежно любили, потому что в детстве он был чудо какой хорошенький, да и с возрастом, прямо скажем, не сильно испортился.

Но и тут не прошло гладко. Во-первых, мачехи любимой не оказалось дома. Ну как назло, уехала накануне в город Рейсбург, заседать в суде вместо мужа! Впрочем, вернуться должна была уже завтра, так что эта неприятность была невелика.

Хуже вышло с одной из родственниц. Либгарда фон Орманн, вдова богентрегера Шниттраума, троюродного брата отца (не в бою, к слову, погибшего, а скончавшегося от гнилого зуба – побоялся цирюльника позвать, и зараза пошла в кровь), худая, высокая и прямая как палка женщина лет сорока пяти, с жестким желтым лицом и глазами морской рыбы, сначала сухо чмокнула родственника в щеку холодными губами, а потом всхлипнула:

– Вернулся. Да, опять вернулся живой. Какое счастье. А мои сыны, оба, уж не вернутся никогда… – Она прикрыла лицо платочком. – Вы ведь все знаете, что с ними случилось…

Это было их с Дитмаром проклятие. Упрек «эти опять живые, а мой…» преследовал их с детства. Часто, часто слышали они шепот за спиной. Слышал и отец. И гнал, гнал старших сыновей в гущу самых страшных побоищ, самые опасные поручения давал. Похоже, ему стало бы легче, погибни один из двоих. Но им везло обоим – раз за разом выживали. И чуть ли не стыдились этого.

…А что случилось с сыновьями богентрегера Шниттраума, Йорген знал лучше других – был тому очевидцем. Собственная трусость их сгубила. Орда голодных тварей ночью ворвалась в крепость Эльдр, просто выдавила ворота массой своей, а некоторые, из породы гайстов, и сквозь камень стен умели проникать. Хорошо, что ворвались, так и было задумано. Ловушка. Семеро наемных колдунов и несколько десятков помощников, к ним приставленных, готовили ее три дня. Стены изнутри пестрели свежевычерченными рунами – еще и краска, на крови человеческой замешенная, не успела высохнуть, и порезы на запястьях, через которые люди сцеживали кровь для такого дела, не успели затянуться. Колдовство удалось: проникнуть внутрь крепости твари могли, выбраться наружу – нет.

Но в пустую крепость твари, сами понимаете, не полезли бы. Приманка нужна была серьезная, чтобы враг не заподозрил подвоха. Сотню солдат под командованием ланцтрегера Эрцхольма ландлагенар Норвальд посадил в крепости. И было тем солдатам от десяти до пятнадцати, переодели их в цивильные курточки и платьица, вроде бы детишки прячутся в крепости от Тьмы. «Твари молоденькое мясо любят, непременно позарятся», – довольно кивнул один из колдунов.

Позарились, конечно, явились.

Ландлагенар Норвальд сам допустил промах, Йорген тут был совершенно ни при чем. Это отец, вдруг усомнившись в доблести малолетнего воинства, в последний момент приставил к сыну «советниками» двух взрослых парней – сыновей богентрегера Шниттраума Гунтера и Вате, недавних школяров, изгнанных из Кнуппельского университета за прогулы и, на беду свою, воротившихся в родной ландлаг в разгар войны. О чем только думали, когда возвращались?! Не для них, городских лоботрясов и повес, была новая, жестокая жизнь, и они – не для нее. Йоргену сразу не понравился их легкомысленный вид и нездорово-смешливое настроение, но папаша был неумолим: «Они хоть не до конца курс прошли, но худо-бедно ученые люди, присмотрят за вами». Присмотрели, ага! Ох и намучился с ними Йорген, не тем будут помянуты!

Когда сидишь в засаде, самое трудное – это долгие часы ожидания. Пока до дела не доходит, такие страхи в голову лезут, каких и не бывает на самом деле. Поэтому Йорген подчиненным своим сразу сказал: до заката развлекайтесь как хотите, не препятствую. В целом решение было правильным. Парни затеяли какую-то шуточную возню вроде рыцарского турнира, девчонки – те чуть не в куклы играть пристроились в крепостных закоулках, как-то занимали себя люди… Кто же мог представить, что братья фон Орманн не придумают ничего лучше, как напиться кислого вина?

Да. Сначала они напились, и их тошнило. Потом, когда твари полезли, протрезвели от страха и принялись в панике метаться по стенам, пугая самых маленьких: к тварям они привыкли, к полупьяным истерикам – нет. Йорген, сколько мог, сдерживал братьев отчаянной, безобразной бранью, такой, что сам стыдился и давал себе зарок (так и не исполненный) покаяться в храме Девам Небесным. Почему-то простые слова на перетрусивших парней не действовали, только плохие. Потом стало вовсе не до них: твари поняли, что угодили в ловушку, и, похоже, решили во что бы то ни стало пообедать напоследок. С такой яростью атаковали, что Йорген сам испугался: удастся ли продержаться час до подхода Дитмара? (Резервный отряд стоял в полутора лигах от крепости, ближе нельзя было: учуяли бы твари.)

Ничего, продержались, и с малыми потерями. Выручили зачарованные стены: большинство тварей не могли карабкаться по ним, люди наверху были почти в безопасности: главное, успеть добежать, а там уж знай себе постреливай в снующих внизу тварей да уворачивайся от летящих в тебя камней (это шторбы проявили редкую для своей породы изобретательность, придумали камнями сбивать добычу со стен).

Гунтер фон Орманн не увернулся. Увесистый и острый обломок кладки ударил ему в плечо, полилась кровь. Больше братья участия в бою не принимали, забились в угол возле фланкирующей башни и сидели там, дрожа. Йорген был рад такому повороту, он по детской наивности вообразил, что родственнички больше не доставят ему беспокойства. Ошибся, конечно.

Люди Дитмара уже входили в ворота, когда несколько тварей, внешне похожих на гифт, но прямоходящих и явно разумных, ухитрились преодолеть силу чар и выбрались на стену. Одна – как раз в том месте, где хоронились фон Орманны. Йорген это поздно заметил, не пришел на выручку. То есть тварь прикончить он успел, башку ей снес, благо боялась простой стали. А остановить «советников» своих – нет. Первый уже выпрыгнул, шарахнулся о землю с высоты восемнадцати эллей, второго Йорген уцепил сзади, но не удержал. Ему было тринадцать, и он был тощим, а Вате фон Орманн – старше на шесть лет и толще вдвое, разъелся на сытом Юге. Счастье еще, что за собой не увлек.

К стыду своему, Йорген тогда совершенно не чувствовал себя виноватым. А должен был. Дитмар ему выговорил потом: «Почему бросил новобранцев без присмотра, кто так делает?» В отличие от ландлагенара Норвальда, лагенар Нидерталь по поводу боевых качеств братьев фон Орманн не обольщался, хорошо знал, что это за вояки. «Они не новобранцы, а советники мои были. Это им полагалось за нами присматривать», – обиженно защищался Йорген, он вообще не понимал, к чему так много говорить о покойных трусах…

Вот как вышло с отпрысками Либгарды фон Орманн на самом деле. Матери сказали коротко: погибли в бою. Она поняла так, что сыны ее – герои…

– Да, это была большая потеря для Норвальда, мы всегда будем помнить их славные имена, любезная тетушка, – вежливо расшаркался ланцтрегер и поспешил удалиться в свою старую комнату, оставив спутников на попечение дам.

Здесь все было как в тот день, когда он покинул замок. Не изменилась обстановка, те же шторы диковинными птицами висели на окне, то же старинное силонийские покрывало, из-за которого он в детстве принял столько мучений («Не для того постлано, чтобы ты его безбожно мял!»), лежало на кровати. Даже глупая книга с историями из придворной жизни осталась раскрытой на той странице, до которой он сумел добраться. Книгу подарила ему кузина Фрида и слово взяла, что тот постарается прочесть перед тем, как сам будет представлен ко двору. Она считала, это поможет ему правильно себя вести. Йорген честно старался целых пять дней. Целых пять страниц одолел, потом уехал. А книга так и лежала все эти годы на подоконнике, переплетом кверху – он даже выцвести успел. Или это пыль? Точно, пыль. Значит, убираться в пустой комнате было поручено старой Лотте, жене замкового истопника. С работой она справлялась хорошо, была старательна и аккуратна, но, как многие простые люди ее возраста, панически боялась печатных книг, считая, что все они черные, раз не человеческой рукой, а неведомым колдовством писаны. «В жизни до такой богопротивной страсти не дотронусь, хоть режь меня тупым ножом! – не раз заявляла она. – Моя бы воля – пожгла бы все до единой!» И сколько ни толковали ей, что как раз черные-то книги обязательно пишутся от руки, человеческой кровью на человеческой коже, и бумажными никогда не бывают, – не верила, плевалась: «Тьфу-тьфу, чур меня, чур!»

Да, все осталось по-прежнему, только запах стоял чужой, нежилой, и от дуба, что рос под самым окном, остался лишь расколотый надвое пень, и порядка в помещении было больше – разбросанные вещи как попало не валялись… Впрочем, последнее было легко поправимо. Йорген стянул летнюю куртку и, скомкав, швырнул на кресло (будучи искренне уверенным, что повесил ее очень аккуратно). Мешок походный бросил в углу, сапоги стряхнул с ног так, что они разлетелись в разные стороны, и сам повалился на кровать, прямо на покрывало, наплевав на его великую художественную ценность.

Настроение вдруг стало хуже некуда. Отчего? Да кто его разберет! Должно быть, сложилось все вместе: и волнение последних дней, и черный львенок в кустах, и тетка Либгарда со своими покойниками и упреками, и мачеха, которую так не вовремя унесло в Рейсбург, и собака Амия (четыре года тосковала, бедная!), и рухнувший дуб, и трое старых добрых слуг, успевших за этот срок помереть. И еще детские воспоминания: прежде, когда ему случалось возвращаться домой издалека, в комнату обязательно влетал маленький Фруте и они устраивали возню на ворсистом гартском ковре или даже на заветном покрывале, если рядом не случалось старших… А теперь Фруте, обозленный на весь мир, сидит отшельником на чердаке, и надо еще собраться с духом, чтобы подняться к нему и попытаться поговорить…

Мысли о младшем брате, одержимом Тьмой, добили Йоргена окончательно. Он зарылся лицом в подушку и сделал то, чего не делал уже лет семь: разревелся самым постыдным образом!

Да, он стыдился страшно. Мыслимое ли дело: двадцать один год парню – другие в его возрасте пятерых детей имеют, сопли им вытирают – а он, взрослый человек, начальник Ночной стражи королевства, сам как ребенок плачет в подушку, и даже без особой на то причины! Вот бы подчиненные на такую картину поглядели. Или, не дай бог, отец. Кошмар! Позорище!

Так он сам себя ругал, сам себя ненавидел и все равно продолжал неудержимо всхлипывать на манер чувствительной девицы. Безобразие это продолжалось до тех пор, пока в комнате не объявился Кальпурций Тиилл. Заглянул, перепутав соседние двери, – и сразу все понял, хоть Йорген, заслышав шаги, поспешил затаиться. Каким образом догадался, спросите? Да потому что год назад, в свой первый день возвращения домой из рабства, вел себя не лучше и хорошо знал с тех пор, по какой причине двадцатилетние парни желают общаться с родными и близкими исключительно уткнувшись лицом в постель.

Сначала он хотел тихонько уйти. Потом что-то подсказало ему, что уходить не надо. Некоторое время он сидел на краю кровати, неловко гладил друга по спине и тихо уговаривал: «Ничего, все будет хорошо, ты просто устал, тебе надо поспать… Спи…»

Йорген лежал тихо, не противился, и плечи его постепенно переставали вздрагивать. Ему нравилось, что он не остался один на один со своими глупыми страданиями, что его жалеют и утешают. Конечно, лучше бы это делала любимая мачеха или Гедвиг Нахтигаль. Но друг Тиилл – тоже неплохо, он человек благородный, и в его деликатности можно не сомневаться. Надо уметь радоваться тому, что имеешь… С этой доброй мыслью ланцтрегер и заснул. Впрочем, нет. Была еще одна, недобрая и недостойная: «А чтоб эту старую дуру, тетушку Либгарду, понос пробрал, что ли! Все настроение испортила, ведьма черная!»

Наутро Либгарда фон Орманн не вышла к завтраку.

Светлая леди Айлели, супруга ландлагенара Норвальда, вернулась из Рейсбурга к полудню.

Хорошо, что Йорген успел подняться к Фруте до ее возвращения. Вряд ли она одобрила бы этот поступок. Леди Айлели – это, конечно, не отец, запрещать напрямую она ничего не станет. Но ей было бы достаточно обронить одну-единственную фразу, после которой этот визит сделался бы совершенно невозможен и Йоргену потом долго казалось бы, будто он сам принял такое решение. Так бывало уже не раз: что там говорить, светлая альва имела очень большое влияние на своих приемных, любящих и любимых сыновей. Жаль, что не на сына родного, обращенного во Тьму…

Место для своего добровольного заточения богентрегер Райтвис выбрал самое что ни на есть неудачное. Ох, нелегко приходилось тем слугам, что ежедневно носили ему наверх еду и питье! Помещение, где обосновался Фруте фон Раух, располагалось на изрядной высоте, под самой крышей, да не нового жилого дворца, выстроенного по вездесущей силонийской моде во времена короля Густава (знатностью, древностью и богатством своим род фон Раухов до сих пор мог спорить с королевским, каждый из представителей его считал для себя невозможным отставать от столичных веяний, разве что полукровка Йорген не вписывался в эту картину, да и то скорее по легкомыслию молодости, нежели по осознанному убеждению), а старого, стоящего на отшибе донжона. Это мощное сооружение было возведено в ту далекую эпоху, когда люди еще не научились верить в Дев Небесных, Эренмарк не стал единым королевством и земли Севера тонули в крови междоусобиц. С нее, с этой безыскусной, зато непробиваемо-мощной серокаменной башни, начинался весь замок Турмграу. За семь столетий ее существования ни один враг из плоти и крови не смог переступить ее порога, к слову, на высоте в три человеческих роста расположенного. Вела к нему узенькая лесенка, чуть более устойчивая, чем приставная осадная, и Йорген, любезно вызвавшийся лично доставить братцу завтрак (чтобы облегчить жизнь старой няне Агде, не пожелавшей оставить воспитанника в его добровольном изгнании), смог в полной мере ощутить мучения бедных слуг. Он уже на первых ступенях наружной лесенки по неопытности облил штанину сладким вином из кувшина, а впереди был еще долгий путь по лестнице каменной, винтовой, соединяющей все семь верхних ярусов донжона (а было еще два подземных, но туда, в шахту, не лестница вела, а специальное подъемное устройство на канатах).

Ступени были очень неудобными, их высота менялась от яруса к ярусу, приходилось то семенить, мелко перебирая ногами, то высоко поднимать колени. Это один из предков Йоргена лично измыслил такую их конструкцию, чтобы досадить врагам, случись оным ворваться в башню; о домочадцах и тем более слугах он в то время, разумеется, не думал. Кроме того, камень, что пошел на постройку лестницы, оказался недостаточно твердым, и за долгие века края ступеней были стерты, скруглены множеством ног обитателей и защитников башни, и что-то скользкое – не то мох, не то плесень – покрывало их (последние сто лет в заброшенной башне не топили печей).

Прежде, когда они с братьями гоняли вверх-вниз с деревянными мечами, играя в «штурм королевской твердыни», и потом, когда игрушечное оружие пришлось заменить настоящим, предназначенным против тварей Тьмы, Йорген ничего этого не замечал. Но носить подносы с едой и напитками оказалось куда сложнее, чем изгонять из старой башни полчища вредоносных гайстов! «Ах, сколь же трудна и безотрадна жизнь простонародья! – вздыхал ланцтрегер Эрцхольм, поднимая с пола кусок окорока и, сдув пыль веков, водворяя его обратно в тарелку. – Истину гласит его тысячелетиями выстраданная мудрость: не поваляешь – не поешь…»

Несколько последних дней он мысленно готовил прочувствованную речь, с которой собирался обратиться к несчастному брату, тщательно подбирал и долго обдумывал каждое ее слово. Ему казалось, он достиг совершенства. Но жизнь все повернула по-своему. Когда измученный непосильной борьбой с упрямой снедью, не желающей оставаться на законном месте, Йорген ногой (руки были заняты огромным подносом: Фруте фон Раух отнюдь не был склонен истязать себя голодом) постучал в запертую дубовую дверь, слова, сорвавшиеся с его уст, были совсем не те, что он собирался сказать изначально.

– Тьма тебя подери, братец! Раз уж ты у нас теперь Воплощение Зла, так какого шторба было забираться на такую высотищу, будто ты к самим Девам Небесным в гости наладился, в дивный их Регендал?! Не разумнее ли было поселиться в подвале?!

Дверь со скрипом отворилась.

– Ты думаешь? – сонно пробормотал возникший на пороге брат, был он не одет и в ночном колпаке. – Пожалуй… – Но тут он вспомнил, что должен изображать личность трагическую, и поспешил принять неприступный вид. – Зачем явился?

– Кра?! – возмущенно поддакнула ворона Клотильда и долбанула клювом подоконник.

– Вот! – Йорген подбородком кивнул на поднос. – Притащил. У тебя здесь полотенце есть? – Он пробежал глазами по комнате, во дни их юности совершенно пустой и гулкой, но за год обросшей обстановкой, не лишенной комфорта и изящества. – Ну или тряпица какая-нибудь? Штаны вытереть, мокрые все!.. – и поспешил уточнить, видя, что глаза брата удивленно округляются. – Винищем твоим облил, когда нес, ты не подумай чего! И вообще, скажи, разве это дело – в твои юные годы с утра пораньше хлестать вино кувшинами?!

– Ты пришел учить меня морали? – зло усмехнулся юноша, принимая у брата поднос.

Беда в том, что прежде он этого никогда не делал. В смысле не принимал больших, тяжелых, плотно заставленных посудой подносов. Обычно слуги ставили их на стол и проделывали это с такой ловкостью и легкостью, что со стороны нельзя было даже заподозрить, сколь хитра эта задача. Йорген, благодаря великолепной координации опытного воина, с ней худо-бедно справился (расплесканное вино и вывалянный в пыли окорок не в счет, ведь все остальное-то сохранилось!). Изнеженный, домашний Фруте – нет. Вроде бы самую малость накренилась поверхность в его руках – перевесил левый край. Но и этого оказалось достаточно, чтобы все тарелки, миски и кувшины поехали вбок. Миг – и вместо красиво, на альвийский манер, сервированного завтрака на полу лежала безобразная куча из перемешанной снеди и колотых черепков, и струйка молодого силонийского текла от нее в сторону окна.

– Позавтракал! – горестно молвило Воплощение Тьмы. – От тебя, братец, мне вечно одни только беды!

– Кар-р, – согласилась верная Клотильда, хотя на самом деле она Йоргена любила.

Йорген присел, изучил кучу взглядом и пальцем потрогал.

– Знаешь, если покопаться, тут еще можно найти кое-что съедобное. Смотри! – Он выудил злополучный окорок, окончательно утративший аппетитный вид.

Фруте обиженно надулся, и нежное лицо его стал совсем детским.

– По-твоему, я свинья, чтобы копаться в кучах и есть с пола?!

Ланцтрегер умудренно вздохнул:

– Жизнь и не тому научит, брат мой!

– Не смей называть меня братом! – окрысился мальчишка. – Я вас всех ненавижу!

– Помню-помню, – согласно кивнул Йорген. – Мы украли у тебя мать, из-за нас она предала своего родного сына… Но родственные связи из-за этого никуда не делись, они даны нам природой. Нравится это тебе или нет, но я твой единокровный брат, а ты мой… Слушай, раз ты все равно не хочешь окорока, я съем? – Весь вчерашний ужин он прохлюпал и сегодня еще не успел позавтракать, а запах от вывалянного куска шел по-прежнему соблазнительный.

– Да делай ты с ним что хочешь! – отмахнулся Фруте с досадой, в который раз удивляясь, как его единокровному брату удается самую драматическую сцену обратить в балаганный фарс. Хоть и был он несостоявшимся Воплощением Тьмы (она, Тьма, предала его, как и все вокруг), но тоже не раз и не два представлял себе встречу с братом Йоргеном. Он ведь знал: тот обязательно явится однажды, потому что не желает понимать, насколько серьезно все, что случилось год назад, не верит в его личный, осознанный выбор, считает его связь с Тьмой простой одержимостью. Придет и будет уговаривать. И тогда он, Фруте фон Раух, ответит ему гордо…

Да, он много раз рисовал эту картину в воображении своем: что будет говорить Йорген и что он скажет ему в ответ… Разбросанный по полу завтрак и залитые вином штаны в ней предусмотрены не были.

– Скажи, брат, зачем ты тут сидишь? – дожевывая кусок, спросил Йорген. – Зимой, наверное, холодно было. И гайсты здесь всегда водились. Опасных, пришлых мы выбили в тот раз, а мелочь доморощенную не трогали.

– По-твоему, Воплощение Тьмы станет бояться каких-то паршивых гайстов? – Фруте рассмеялся ему в лицо. – Как же ты, братец, глуп!

Йорген даже не обиделся.

– Да при чем тут страх? Они же воют по ночам, спать мешают. Разве нет?

Что на это скажешь? Воют. Цепями гремят. Стонут утробно: «Месть, месть!» И спать мешают отчаянно, впору колдунов приглашать, чтобы изгнали покойных родственничков из башни. Но к лицу ли это Воплощению Тьмы? Приходится терпеть.

– …Я бы на твоем месте поехал в столицу, сходил к хорошему экзорцисту, избавился от Тьмы окончательно и жил там в свое удовольствие!

Лицо парня некрасиво перекосилось – ничто так не выводило его из себя, как братец, упрямо отрицающий очевидное для всех.

– Повторяю тебе в сотый раз: Я НЕ ОДЕРЖИМ! Не Зло выбрало меня, но я сам выбрал Зло, и ничто не заставит меня свернуть с этого пути, хоть Тьма и предала меня, как предали все вокруг!

– Неправда! Мы с Дитмаром не предавали тебя! – поспешно возразил Йорген. – Может, отец отказался видеть в тебе сына, но мы всегда станем считать тебя братом, что бы ни случилось.

– А если… – Тут Фруте прищурил глаза и постарался усмехнуться особенно зловеще, не понимая, что такие ужимки делают его похожим на балаганного комедианта в роли злодея. – Если я однажды убью Дитмара? Ты по-прежнему назовешь меня братом?

– Ну конечно! – подтвердил Йорген без всякой угрозы, очень спокойно. – Как же иначе? Тогда я убью тебя и назовусь братоубийцей.

– Да ты не сможешь меня убить! – истерически расхохотался мальчишка. – У тебя была возможность, но ты отказался, отказался!

Йорген задумался. Да. Было дело. Отказался. Но тогда речь шла о другом…

– За Дитмара – смогу, пожалуй. – В его голосе не было большой уверенности. – Знаешь, чем измышлять всякие страсти, скажи лучше. Когда ты воплощал Тьму, она как-то общалась с тобой? Может, что-то тебе говорила, чему-то учила?

Такой поворот в разговоре пришелся Фруте по нраву. Прежде никого не интересовали подробности его связи с Тьмой. Он бы охотно все рассказал этим жалким людям – пусть знают и содрогаются! Но никто не спрашивал. Он, едва не перевернувший судьбу всего мира, был никому не интересен – вот что самое обидное!

– Да! Из Тьмы мне приходили знания. Я видел мир, каким он должен был стать, я знал, что надо делать, чтобы он стал таким… Тьма многое открыла мне, в двух словах не расскажешь, да и не намерен я делиться с тобой тайным!

Вот тут лукавил братец Фруте! Еще как поделился бы, все бы выложил, что знал! Извелся за год оттого, что некому было продемонстрировать значимость собственной персоны. Не с нянькой же Агдой было беседовать о Великом?

Но Йорген не стал настаивать, лишь задал последний вопрос:

– Ладно, тебе решать. Скажи только одно, это очень важно. Тьма ничего не говорила тебе про Свет?

– Про Свет? – Воплощение Тьмы удивленно моргнуло и сразу стало похоже на обычного шестнадцатилетнего мальчишку. – Не-э…

– Точно? Ты уверен? Жаль. Ну, я пошел. Извини, что так вышло с завтраком, я не нарочно. Я к тебе еще зайду, да? Клотильда, до встречи!

– Кра! – небрежно бросила ворона.

Дожидаться ответа от Фруте Йорген не стал. Сбежал, так и не пожелав выведать, какой важной птицей был его младший брат, пока горькая судьба не загнала его на чердак. С досады Фруте топнул ногой в кучу снеди, по комнате разлетелись брызги и осколки. А ланцтрегер Эрцхольм радостно, налегке слетел вниз по лестнице. Он был доволен тем, как прошел разговор. Он больше всего боялся, что брат вообще не захочет с ним разговаривать.

Глава 19,

открывающая тайну снов Йоргена фон Рауха

Где над возвышенным крыльцом

С подъятой лапой, как живые

Стоят два льва сторожевые…

А. С. Пушкин

Человеку, особенно прибывшему на Север издалека, все светлые альвы кажутся очень похожими меж собой, чуть ли не на одно лицо. Друг Йорген, будучи неплохо осведомленным о нравах и обычаях сводной родни, утверждал, что альвы то же самое говорят про людей, а в лицах собственных соплеменников никакого сходства не замечают, для них каждое исключительно индивидуально. И женщин своих они тоже делят на красавиц и дурнушек, хотя для людей все светлые альвы одинаково прекрасны.

Что ж, наверное, он знал, о чем говорил. Но Кальпурцию Тииллу было очень трудно поверить, что кто-то на этом свете считает, будто светлая леди Айлели обладает внешностью вполне заурядной и есть немало женщин куда красивее ее. Он так и сказал: «Куда же еще красивее-то?!»

– Откуда мне знать? – пожал плечами ланцтрегер. – Это не я, это сама матушка так говорила отцу, будто ее старшие сестры – настоящие красавицы, а у нее внешность скромная. Лично я между ними особой разницы не вижу. По мне, так матушка ничуть не хуже остальных.

…На самом деле она была прекрасна. У Кальпурция Тиилла захватило дух, когда он ее увидел. Он еще никогда не встречал таких женщин, ему казалось, они лишь в дивном Регендале водятся. Словами не описать было красоту третьей жены ландлагенара Эрцхольма, так что и мы не станем за это дело браться. Отметим одну лишь особенность.

Время не властно над светлыми альвами так, как над людьми. Они не знают старости, точнее, внешних ее проявлений. Прожитые годы не горбят их спины, не белят волосы сединой, не покрывают кожу сетью морщин. Бросив на альва беглый взгляд, не так-то просто бывает понять, сколько ему лет – двадцать или сто двадцать.

Но, увидев впервые хозяйку Логова льва, Кальпурций Тиилл почему-то сразу подумал о том, что, несмотря на ее неземную красоту и безупречную внешнюю молодость и свежесть, никогда не принял бы леди Айлели за юную девушку. Зрелая сорокалетняя женщина, мать семейства стояла перед ним, и мудрость прожитых лет отражалась в ее странных сиреневых глазах… А может, это ему только казалось, потому что женщина эта была мачехой его лучшего друга, а дома его ждала любимая жена, и разум таким образом старался защитить, обезопасить себя, чтобы не быть окончательно плененным нечеловеческой красой светлой альвы?

Ланцтрегер Эрцхольм очень церемонно представил друзей матушке, потом они удалились вдвоем, к великому облегчению силонийца. Он от восхищения порастерял весь свой богатый дар речи и вел себя гораздо глупее, чем следовало бы представителю славного рода Тииллов. Пролепетал что-то невнятно-вежливое, вместо того чтобы красиво поддержать беседу. Но леди Айлели его смущение, похоже, не удивило. Она знала, что бывает с впечатлительными мужчинами из породы людей при виде светлых альв.

Йорген этого, понятно, не знал, он в светлой альве видел лишь жену отца, мать брата и собственную любимую мачеху. О красоте ее он никогда не задумывался, и странное поведение друзей (не один Тиилл был впечатлен встречей) его озадачило.

– Что такое с вами было? – полюбопытствовал он позднее. – Уставились на мою матушку, как три, уж простите, крупных барана, и мычали… или что там бараны делают? Где ваши хорошие манеры и благородное воспитание?

Вот тогда у них с другом Тииллом и зашел вышеописанный разговор о светлых альвах и их красоте.

Но прежде Йорген долго беседовал с мачехой в ее покоях. Сначала это был обычный разговор двух близких людей (ну или нелюдей, главное, что близких) после долгой разлуки. О чем могут говорить мать с сыном? Как жилось в чужой стране, хорошо ли учился, не голодно ли было, не болел ли, упасите боги, и сильно ли скучал? Миллионы сыновей слышат такие вопросы от своих матерей, и Йорген фон Раух не был исключением. И отвечал, как все сыновья, отговорками: жилось хорошо, учился прилично, питался прекрасно, здоров как бык, ужасно скучал. В общем, все было правдой. Особенно последнее.

Потом заговорили про Свет. Йоргену казалось, что светлая альва должна была знать хоть что-то о грядущей беде. Но леди Айлели было известно еще меньше, чем ему самому: до северного Норвальда доходили лишь смутные слухи о странной ереси и жутких аутодафе. Любого другого из ее народа, того же Семиаренса Элленгааля, к примеру, Йорген обязательно заподозрил бы в лукавстве – всем известна скрытость обитателей Нижних Долин. Но матери он доверял безоговорочно. Сказала – не знает, значит – не знает. И тому он больше не друг, кто в ее честности усомнится. «Это я так, на всякий случай предупреждаю!» – сказал ланцтрегер, выразительно поглядывая на Черного Легивара, но это было чуть позже, уже по пути в Нидерталь.

А пока любимая мачеха завела разговор об отце: ландлагенар недавно отбыл в столицу, не встретились ли они по дороге?

– Встретились, – вынужден был признаться Йорген. – Даже два раза. В обоих случаях отец был здоров, бодр, весел и относительно трезв. Думаю, у нас нет никаких причин тревожиться о нем. – Он надеялся, что на этом тема будет исчерпана. Но у матушки нашелся новый вопрос, еще более неприятный:

– Вы разговаривали?

Йорген шумно выдохнул, ответил мрачно и упрямо:

– Нет! Я от него сбёг!

Вот она, темная нифлунгская природа! Ведь знал прекрасно, что любимая мачеха не одобряет его привычки вворачивать в речь грубые простонародные словечки, заимствованные от отцовских конюхов и оруженосцев, и будет огорчена. Знал, но все равно сказал, нарочно. И повторил еще:

– Да, сбёг. Чтобы не подвергать очередному испытанию свои теплые сыновние чувства. Ну согласитесь, матушка, когда рядом нет вас или брата Дитмара, наши встречи с отцом оказываются небезопасны!

Согласилась – что ей, бедной, оставалось? Она уже не раз и не два имела несчастье убедиться, что для более мирного общения ее дорогого супруга со средним сыном непременно требуется громоотвод. Как покрытый золотом железный заостренный стержень спасает постройки хитроумных нифлунгов от небесного огня, так и ей приходилось гасить ярость ландлагенара, обращенную против непокорного отпрыска. Увы, не было в их отношениях того мира и гармонии, что так ценят светлые альвы, и не в ее силах было что-то изменить раз и навсегда, она лишь сглаживала наиболее острые углы. Но боги почему-то посылали все новые и новые испытания их семейному счастью. И одно из них, испытаний этих, угрюмое и злое, обреталось теперь под крышей старой башни…

– Сын мой, ответь, только правду. Ты уже был… наверху?

Йорген вздрогнул. Она не сказала «у твоего брата» или «у моего сына», даже имени не пожелала назвать. Разве так можно? Никогда, что бы ни случилось, матери не должны отказываться от сыновей, иначе никакому миру долго не выстоять…

– Да. Был.

– Ты знал, что мы с отцом будем недовольны?

– Да. Знал. Но Фруте – мой брат.

– Он чуть не убил тебя. Не говоря уж о том, что едва не погубил весь наш мир.

– Это он не со зла, а по глупости! Тьма кому угодно голову заморочит! – В голосе Йоргена звучала такая непоколебимая уверенность, что леди Айлели поняла: никогда и никому его не переубедить. Ни словом, ни делом, ни силой.

– Ну хорошо, – смиренно кивнула она. – Он, конечно, не пожелал с тобой разговаривать?

Ответ был неожиданным:

– Отчего же? Пожелал. Мы очень мило беседовали.

– Вот как? О чем же? – Она и вправду была удивлена.

Йорген постарался придать лицу легкомысленное выражение, небрежно махнул рукой.

– А, ерунда! Чисто житейский был разговор: о свиньях там, о гайстах разных… Завтрак мы опрокинули, с пола собирать пришлось…

Вот и пойми его! Светлая альва вздохнула печально. Она знала: толку от второго пасынка ей уже не добиться, он большой мастер по части нелепых отговорок.

– Если так, я рада, что вам удалось поладить… – Видят боги, нелегко дались ей эти слова, сказанные только ради Йоргена. Родного сына она отринула от сердца и была бы рада гораздо больше, если бы старшие мальчики сделали то же самое: отказались от брата, отдавшего душу Тьме. – Скажи, что вы с друзьями намерены делать теперь? Вы ведь задержитесь в замке на неделю-другую?

И снова Йорген был вынужден ее огорчить.

– Увы, матушка, боюсь, на отдых у нас нет времени. Мы намерены отбыть в Нидерталь завтра поутру.

– Так скоро? – Красивое лицо альвы стало печальным, на глаза ее навернулись слезы. Она в самом деле нежно любила неродных своих сыновей, тем более что родного теперь не стало… – Подойди же, мой мальчик, я обниму тебя… Ах! Что это?! ОТКУДА?! – Она привлекла его к себе и вдруг отпрянула, будто испугавшись.

То, что леди Айлели заметила на груди своего пасынка через прорезь рубашки, никак, ну никак не могло там находиться! Это было совершенно невероятно! Если бы Йорген, к примеру, вдруг приволок домой корону с головы короля Видара, светлая альва была бы удивлена меньше во сто крат! Хотя бы потому, что местонахождение упомянутой короны было прекрасно известно каждому в королевстве, а медальон под названием «Алмазный агнец» работы древнего мастера Акалира Лиинноаля, сильнейший из магических артефактов ее народа, уже пять веков считался безвозвратно утраченным для живых.

Йорген, по свойственной юности невнимательности к чужим чувствам, потрясения ее не заметил. Охотно извлек из-за пазухи, принялся увлеченно демонстрировать мачехе свое сокровище, зная, что светлая альва как никто другой умеет ценить красоту.

– Это из моей коллекции. Правда, замечательный медальон? Хорошенькая такая овечка! Это перегородчатая эмаль, гномья работа! Вам нравится, матушка?!

Но «матушке» было не до умиления овечками, она не верила собственным ушам.

– Гномья?! Как – гномья, почему гномья? Не может быть! – От волнения ее голос дрожал.

Настал черед Йоргена удивляться.

– Как же «не может быть», если я сам заказывал его столичному ювелиру, обергольдмастеру Штоффенхальтерфаллю? Точнее, заказывал Дитмар, а я забирал… А! – догадался он. – Вы подумали, будто это альвийский медальон «Золотой овец»… или нет, «Алмазный овен»… Ювелир показывал мне рисунок в книге…

– «Алмазный агнец»! – полуобморочно прошелестела альва. – Ты хочешь сказать, это копия?

– Вот именно! – подтвердил Йорген проникновенно, реакция матушки начинала его беспокоить. – Обычная копия! Обергольдмастер Штоффенхальтерфалль очень хороший ювелир, немудрено, что вы приняли его работу за подлинник. Но увы, настоящий «Алмазный овец», – от нарастающего волнения он упорно продолжал путать название, – это очень древняя и драгоценная вещица. Боюсь, мне такую редкость никогда не раздобыть.

Это он ей, светлой альве, объяснял! Женщина нервно рассмеялась.

Копия. Пожалуй, это могло бы все объяснить – чего уж проще! Мало ли на свете умелых ювелиров, способных в точности повторить чужую работу. Вот только…

Светлая альва медленно, как во сне, протянула к медальону руку, осторожно тронула кончиками пальцев, позвала неслышно, как это умеют лишь светлые альвы и никто другой. Артефакт отозвался мгновенно, чистым, мощным звуком и яркой, радостной вспышкой. Он был доволен, что его узнали.

– Ой, мамочки! – пробормотал ланцтрегер фон Раух с ужасом. Он еще не понимал, с чего это его любимая безделушка вдруг принялась светиться и петь.

– Ах! – Леди Айлели с трудом перевела дух. Да, возможно, новое приобретение пасынка и было копией. Однако магия его переполняла самая что ни на есть подлинная – древняя магия ее народа. Непостижимо! – Мальчик мой, ты упоминал, что один из твоих спутников – ученый-маг? Будь добр, пошли за ним немедленно!

Скоро в комнате появился Черный Легивар, а с ним и Кальпурций Тиилл, приглашенный лично Йоргеном, – не хотелось, чтобы друг оставался в стороне от… непонятно чего, но явно очень важного. Описывать реакцию бакалавра при виде медальона с овечкой мы не станем – они с леди Айлели вели себя очень похоже.

А потом усадили Йоргена на сундук, заставили выпить бокал холодной воды, чтобы пришел в себя (как-то нехорошо повлияла на него странная вспышка – будто оглушила), и устроили подлинный допрос, заставив припомнить все детали: как он впервые заметил артефакт в комнате ректора Реоннской академии, в одном из забранных золотой сеткой шкафов, как и, главное, когда именно был сделан заказ…

Понимание случившегося пришло не сразу, но довольно скоро.

Каким путем утраченная реликвия альвов Нидерталя попала в руки господина ректора – праведным или не праведным, о том история наша умалчивает, и Девы Небесные ему в том судии. Важнее другое. Она прекратила свое существование в огне страшного пожара, уничтожившего академию на светлый праздник Сошествия с Небес. Золотой медальон, служивший вместилищем сильнейших светлых чар, был расплавлен, и тогда высвобожденные магические силы, по закону подобия, перетекли в новый «сосуд», изготовленный точно в срок мастером Штоффенхальтерфаллем по заказу Йоргена фон Рауха. «Алмазный агнец» возродился. Произошло это по воле слепого случая, так угодно было высшим силам, или сам артефакт позаботился о своем будущем, вовремя попавшись на глаза любителю овец, – этого никто не может знать. Известно, однако, что в руки простым смертным магические артефакты просто так обычно не даются. Раз перешел «Алмазный агнец» к ланцтрегеру Эрцхольму, значит, должен быть в этом некий тайный смысл, до поры не разгаданный. И что сулит медальон новому владельцу – пользу или вред – судить пока рано. С одной стороны, у светлых альвов и магия светлая, несущая в мир добро. С другой стороны, и Свет, как оказалось, может быть страшнее самой Тьмы, и представления о добре в этом мире у всех разные. Вот и гадай теперь, как быть – бережно хранить артефакт на груди, выкинуть от греха или вовсе уничтожить в огне?

В общем, Йорген был расстроен. Очень. Во-первых, лучший экспонат его коллекции оказался опасным и непредсказуемым магическим предметом, отчего утратил в глазах собирателя всю свою привлекательность. Пусть для других «Алмазный агнец» – это бесценная реликвия, не идущая ни в какое сравнение с пустой, лишенной чар современной копией. Но ему-то хотелось просто любоваться красивой вещицей, а не ждать от нее благодеяния или подвоха! Овечек он собирает, а не колдовские артефакты! Не его тема!

Ну да ладно, что сделано однажды, то можно повторить. Если не канет мир во Свет, кто помешает ему повторить заказ, наказав ювелиру, чтобы новая копия не была столь точной? Пусть глазки у овечки сделает изумрудными или обратную сторону медальона, в подлиннике испещренную альвийской вязью, оставит гладкой, без узора. Тогда уж в него точно никакая дрянь не вселится.

Обиднее другое. Накануне в замке друзья его вели себя смирно – стеснялись при хозяйке ругаться. Но стоило им поутру выйти в путь – и набросились! Особенно, конечно, Легивар старался, обзывал «неучем»! Как он мог сам не распознать в медальоне известнейший в тайных кругах артефакт? (Как-как! Да не изучали они еще предметную магию, вот и не распознал! Разве можно постичь все науки за один год?) Почему скрыл медальон «от умных людей»? (А то мы не знаем, как относятся «умные люди» к его безобидному увлечению овечками!) Когда «Алмазный агнец», вступив во взаимодействие с Жезлом Вашшаравы, пробудился и начал воплощать в жизнь сны своего нового владельца (потому как изначально предназначен для исполнения желаний) – неужели и тогда трудно было догадаться, что именно послужило источником спонтанных чар? (Трудно! Если человек покупает забавную безделушку в ювелирной лавке, он не ждет, что ему подсунут магическую реликвию!)

Неужели даже не почувствовал ничего, ведь на своем теле медальон носил? (А вот и не почувствовал! Он же не светлый альв, а темный нифлунг и не обязан быть чувствительным к колдовству чуждой ему природы!) Зачем видел такие дурацкие сны – про воду, снег и особенно навоз? (Можно подумать, сам Легивар не те сны смотрит, что Девы Небесные пошлют, а исключительно по личному выбору! То-то две ночи назад орал во сне и ногой дергал, будто в нее гифта впилась. Вот если бы его сон в жизнь воплотился – как бы тогда заговорил? Если бы заговорил вообще!)

Да, в словесных баталиях ланцтрегер Эрцхольм умел постоять за себя не хуже, чем в кровавом бою. Но почему он вынужден делать это, находясь в кругу самых близких друзей? И дернула же его Тьма поступить в академию, и подсудобила Легивара в наставники! Раньше огрызнулся бы раз, да так, что тот сразу умолк бы. А теперь нельзя, теперь надо его уважать, терпеть все его выходки. Что за жизнь такая? Мало папаши Рюдигера на его бедную голову, еще и бакалавр туда же!

– Знаешь, друг, с некоторых пор ты все больше и больше напоминаешь мне моего горячо любимого и безмерно уважаемого родителя!

Так сказал ланцтрегер Эрцхольм, и Черный Легивар сразу стушевался, приумолк, поняв: хоть и любит Йорген фон Раух своего родителя и уважает безмерно, но напоминать его ему лишний раз, пожалуй, не стоит.

…Кальпурций Тиилл покидал Логово льва неохотно. Замок произвел на него большое впечатление. Даже та его часть, что была выстроена по силонийской моде, напоминала дворцы его родины лишь с фасада. Изнутри все было иначе. Тянулись длинные гулкие коридоры, вечно полутемные оттого, что северяне берегли тепло и вместо широких арочных окон от пола до потолка оставляли лишь узкие стрельчатые окошки, больше похожие на бойницы. Такие же точно были в комнатах и залах, но там с потолков свисали кованые люстры на добрую сотню свечей, и массивные канделябры стояли по углам. Об освещении же коридоров никто специально не заботился, и всякий желающий покинуть свою комнату после захода солнца был вынужден отправляться в путь со свечой в специальном переносном подсвечнике с широким поддоном, чтобы стекающие капли воска не обжигали рук. Кальпурцию подумалось, что малолетним обитателям Логова льва нужна была большая смелость, чтобы решиться на подобное путешествие. Ему самому было жутковато, когда он вечером брел из библиотеки в свои покои. Длинные тени скользили по серому камню стен, портреты предков нынешних владельцев провожали его суровыми взорами, в полутьме все они казались живыми. Вдоль стен были расставлены пустые доспехи. Не чищенные лет сто, а может, все двести, покрытые пятнами ржавчины и слоем пыли, они напоминали гайстов. Их лучше было не задевать, потому что они отчаянно гремели и грозили обрушиться на ноги. В родовом дворце Тииллов старинные доспехи тоже имелись в избытке, но все они были надежно прикреплены к стенам, сияли, как новенькие монеты цимпийской чеканки, и от этого, по мнению Кальпурция, не имели и половины того очарования старины, коим веяло от здешних «пустых рыцарей». (Правда, поделись он этим своим наблюдением с Йоргеном, тот ни за что бы с ним не согласился. Слишком много шишек успели набить ему дедовские шлемы и латы за годы раннего детства.)

Однако не портреты и не рыцари служили главным украшением замка. Не зря же он назывался Логовом льва. Благородные хищники дальних южных земель царили здесь повсюду. Статуи львов, выполненные в камне и бронзе, барельефы в виде львиных голов, гобелены со сценами львиной охоты, медальоны со львами геральдическими, огромные восточные вазы, драпировки шелковые и бархатные… Воистину Рюдигер фон Раух преуспел на стезе собирательства! По сравнению с грандиозным размахом отца увлечение сына казалось детской забавой, и скромный «овечий» сундучок в казарме вызывал лишь снисходительную улыбку.

… – Друг мой, разве моя в том вина? – ответил на это Йорген, приняв слова друга за упрек в нерадивости. – Я бы и рад расширить свое собрание, но где ты видел, чтобы овец отливали в бронзе или ваяли в камне в натуральную величину? В комнате у меня есть гобелен с пасторальной сценой, но даже там овцы изображены лишь на заднем плане, передний же отдан совершенно не интересующему меня миловидному пастушку со свирелью. Если бы хоть пастушка на его месте была!

– Думаю, твой гобелен был предназначен для дамской комнаты, – заметил силониец, он имел возможность ознакомиться с упомянутым произведением ткаческого искусства в деталях, когда сидел подле плачущего в подушку друга.

– Вот-вот! Почему-то овцы традиционно считаются дамским сюжетом, а дамы, как известно, монументальным творениям предпочитают изящные миниатюры. И бедный я вынужден следовать их вкусам. Так что не суди меня строго, друг Тиилл.

– Но почему бы тебе самому не заказать мастерам крупную скульптуру? – нашел выход из положения силониец. – Наверняка в таком большом ландлаге, как Норвальд, отыщутся достаточно искусные ваятели и камнетесы.

Йорген с досадой махнул рукой:

– Ах, я не раз думал об этом. Мастера у нас, несомненно, имеются, да что толку? Куда я потом денусь со своей монументальной овцой? В Логове льва отец подобную скульптуру не потерпит или, хуже того, выставит во дворе в составе семейной группы всем на посмешище. В столице посередь казармы ее тоже не станешь держать. А везти в Эрцхольм… Там у меня есть свой личный замок. Я тебе уже рассказывал – от него мало что осталось после войны, и люди видят на развалинах синие огни. Думаю, туда в ближайшую сотню лет смертным соваться опасно, а с овцой особенно – еще вселится что-нибудь внутрь, греха не оберешься. Так что будем пока довольствоваться малыми формами, – печально заключил он, и Кальпурций решил воздержаться от новых советов, чтобы друга лишний раз не огорчать. Потому что ясно стало как день: за отцом ему не угнаться никогда, сколько бы ни старался.

Ведь львы «обитали» не только в коридорах замка. В залах их было не меньше, именно там ландлагенар выставил самые лучшие и драгоценные экземпляры своего собрания. Они очень внушительно смотрелись среди массивной дубовой мебели, которую многие современники, привыкшие к тонкой резьбе и позолоте, сочли бы грубоватой, но истинные ценители никаких денег не пожалели бы, чтобы стать обладателями этих вещей, чьи благородно-простые формы поистине были достойны легендарных и могучих правителей Севера, от которых вел свое начало род нынешних владельцев Норвальда, куда более древний и знатный, чем даже королевский.

Но о величии рода фон Раухов Кальпурций Тиилл узнал не со слов Йоргена (тот чрезвычайно легкомысленно относился к славе предков и имел в детстве нехорошую привычку ножом выцарапывать на старинной столешнице из парадного, в прошлом тронного, зала всяческие глупости), а из записей в книгах. Потому как очень скоро они втроем – силониец, бакалавр и хейлиг – забрели в замковую библиотеку… и больше их уже ничто не занимало в тот день.

Это был просторный сводчатый зал, заполненный книгами буквально сверху донизу. Полки, расставленные по периметру стен, громоздились на огромную высоту, и, чтобы добраться до верха, требовалась лестница. У сына судии Вертиция от зависти и восхищения дух захватило, когда он увидел, какой редкости и древности тома и пергаментные свитки хранятся там на стеллажах! (В идеальном, к слову, порядке хранятся, не чета доспехам – ни пылинки на них!) А рядом охали и ахали Легивар с Мельхиором, один – над рукописным черным гримуаром Мереда Ифертского (такой диковины и в академии не имелось!), другой – над рукописным же Меронарским молитвословом, составленным в изгнании первыми хейлигами Дев Небесных.

Да, библиотека в Логове льва была великолепна, и все трое готовы были хоть неделю, хоть месяц провести в ней безвылазно. Но долг гнал их вперед, в Нидерталь. И вот уже остались далеко позади башни старого северного замка, а впереди могучей зеленой стеной встал северный лес[21]…

– До войны в наших лесах обреталось много всякого народу, – рассказывал Йорген дорогой. – Никкельманы по ручьям и рекам, скогге, древесные ро, еще какая-то мелочь, я уж и названия не помню. Люди еще гадали, принадлежат они Тьме или нет. Но когда Тьма пришла, они все погибли в первый же год, потому что не умели воевать и знали только свое колдовство. Твари их всех пожрали, легкой оказалась добыча. Люди радуются, что лесных жителей не стало, не очень-то они с родом человеческим ладили, бывало, вредили по-всякому. А мне все равно жалко. Пусто стало в Норвальде, мертво. И знаете что? Мне кажется, скоро в мире вообще никого не останется, кроме людей, нифлунгов, светлых альвов и гномов. Даже если Свет не случится – все равно. Мы всех выживаем постепенно, даже горные тролли – и те редкостью стали.

– Скажи еще, тебе троллей жалко! – фыркнул маг.

– Мне – нет. А население Эрцхольма, к примеру, жалуется, что налоги растут. Из двадцати тамошних деревень целых восемь в этом году не смогли доказать, что им угрожают тролли, особый свой статус не подтвердили. И все, налогового послабления их лишили. Кому это понравится?

– Подожди! Разве они не тебе налоги платят или отцу твоему? – озадачился Тиилл. – Вы же здесь хозяева?

– Конечно, – с достоинством подтвердил ланцтрегер Эрцхольм. – Та часть кнехтов, что не отрабатывает на наших полях или в рудниках, платит нам натуральный оброк, ну и деньгами тоже, кто в состоянии. Да только мы взымаем со всех одинаково и послаблений никому не делаем, потому что прекрасно знаем, как обстоят дела с троллями на самом деле. В столицу же уходит десятина, зато чиновники порой ведутся на обман: не умеют отличить настоящий след от поддельного, еще помет искусственный их очень впечатляет… В общем, люди ухищряются как могут, а мы не препятствуем… Знаю, Тиилл, ты этого не одобришь, но поверь, эренмаркская казна не обеднеет, если нашим людям станет чуть легче жить. В крайнем случае молодой король Видар обойдется без очередного бала или турнира. Ничего страшного.

Но силониец в тот момент был далек от того, чтобы осуждать плутоватых норвальдских кнехтов или их господ, закрывающих глаза на явное преступление против короны. Его занимало другое.

– Скажи, а как делают искусственный помет? Из чего?

Йоргену вопрос не понравился, он поморщился:

– Друг мой, ты непременно хочешь знать подробности? Предупреждаю: это имеет отношение к содержимому выгребных ям.

От подробностей Кальпурций отказался. А Йорген продолжил развивать свою мысль:

– И вообще, разве в одних троллях дело? Еще при короле Густаве на столицу по крайней мере два раза в год налетал дракон. И у нас в Норвальде они были не редкость, так далеко на север забирались. А при Хагене перестали налетать. И не то чтобы героев-драконоборцев развелось больше обычного, наоборот, меньше их стало по причине начала упадка рыцарства. Драконы сами собой куда-то исчезли, без посторонней помощи. И все остальные тоже скоро исчезнут, мне так кажется.

– И темные твари? – В голосе юного хейлига звучала надежда. – Они тоже?

– Нет, – ответил Йорген с большой убежденностью. – Они не исчезнут, не рассчитывай.

– Почему? – разочарованно протянул Мельхиор.

– Потому что они заводятся от грехов человеческих! – Йорген недоумевал, как лицо духовного звания может не знать ответа на такой простой вопрос. – Людей боги нарочно создали таким образом, чтобы те постоянно грешили. Выходит, пока мы есть на свете, и твари никуда не денутся. Это не я придумал, это в ваших же храмах так рассказывают. Тебя не учили разве?

Тонкие брови юноши поползли вверх и встали удивленным домиком.

– В наших храмах рассказывают, будто Девы Небесные нарочно создали людей грешниками, плодящими темных тварей?! Ваша милость, вы такое сами слышали? Вы уверены, что это был именно наш, праведный храм, а не новый, еретический?

– Убежден! В ту далекую пору, когда мне посчастливилось оказаться на проповеди, Тьма стояла в самом разгаре и никакой ереси еще в помине не было.

– А-а! – с большим облегчением вздохнул хейлиг. – Мне кажется, ваша милость, по молодости лет вы не совсем верно истолковали слова священного писания. Люди, несомненно, склонны грешить, но отнюдь не по замыслу Дев Небесных, а исключительно происками мрачного Хольгарда, вросшего своими погаными щупальцами в мир. А Девы, наоборот, денно и нощно радеют, чтобы отвратить род людской от греха.

– Да? – переспросил ланцтрегер с подозрением, ему казалось, в детстве он слышал что-то другое. Или вправду не так истолковал? Священное писание – штука хитрая, не всем дано постичь, а Мельхиор – ученый-хейлиг, ему лучше знать, как там на самом деле было с богами и людьми. – Ну Хольгард так Хольгард, спорить не стану. Так даже лучше.

– Лучше? Почему? – не понял Мельхиор.

– Потому что нам сейчас особенно важно, чтобы люди не переставали грешить. И на мрачный Хольгард у меня в этом плане куда больше надежды, чем на дивный Регендал!

О как сказал! Хоть сейчас в придворную канцелярию зачисляй! Они все там разговаривают не по-человечески: «в плане», «в прожекте», «подателю сего», «сим удостоверяю», «в связи с вышеизложенным переходим к нижеследующему» и в таком духе.

Больше спутники в тот день богословских бесед не затевали и вообще говорили мало. Каждый молчал о своем.

Йорген вспоминал детство.

Хейлиг Мельхиор углубился в раздумья о греховной человеческой природе: какое-то странное беспокойство породили в душе слова ланцтрегера. Его-то он поспешил переубедить, но сам вдруг впал в странные, на грани ереси, сомнения: что, если верным является именно толкование Йоргена? Ведь известно: когда невинное дитя впервые ступает под своды храма, ему может открыться Священная Истина. «Боги нарочно создали людей таким образом, чтобы те постоянно грешили…» Как жутко и с какой внутренней убежденностью высказался господин Йорген, бесконечно далекий от богословия! Разве мог человек, будучи ребенком, сам измыслить подобное? Нет, не мог! Значит ли это, что ему было откровение?!

Бедный юноша пребывал в полном смятении от таких каверзных мыслей. Единственное, что его немного утешало, это то, что Йорген фон Раух был человеком лишь наполовину, вторая часть его существа принадлежала Тьме. Возможно, именно она постаралась извратить смысл того, что услышал бедный ребенок из уст хейлига, читавшего проповедь? Только на это и оставалось надеяться. Очень тревожно и смутно было на душе.

Магу Легивару было не легче. Мысль о том, что в их неопытных руках сосредоточена мощь сильнейших магических артефактов, к коим и величайшие из великих прикасаются не без внутреннего трепета, душу как-то не грела. Кошмарный Жезл Вашшаравы, непредсказуемый «Алмазный агнец», да еще яйцо это дурацкое в придачу! Уж его-то можно было оставить в замке, в каком-нибудь надежном тайнике! Нет, Йорген фон Раух уперся рогом: «Пока я жив, этой пакости в наших землях не бывать!» Да надолго ли ты жив останешься, таская за собой по свету целое магическое хозяйство, коим совершенно не умеешь управлять? То-то! Тьфу-тьфу, не накликать…

Зато Кальпурций из славного рода Тииллов был чужд сомнений и тревог, напротив, пребывал в настроении самом радужном. Потому что умел ценить красоту, а ее в окружающем мире прибавлялось с каждым днем. Удивительно живописным краем оказался Норвальд.

Сухая песчаная дорога шла корабельным лесом. По обе ее стороны вставали ряды седых сосен с безупречно прямыми янтарными стволами. Непролазного кустарника, заполонившего леса Моосмоора, здесь не росло, лишь кое-где между деревьями водилась малина, хорошая и спелая. Рядом виднелись медвежьи следы. Кабанов, судя по количеству их орешков, здесь тоже водилось изрядно («Угу, – мрачновато подтвердил Йорген, «великий охотник поневоле», – и Тьма их не взяла, окаянных!»). В теплом воздухе разливался густой запах смолы и северных трав, коим силониец не знал названий, но решил, что их можно есть. Что ж, лошади были с ним согласны, Йорген фон Раух – нет. Мерный перестук разносился над лесом – это трудились дятлы. Мелкие птахи щебетали в высоких кронах. Под копытами коней приятно похрустывали шишки. Такая безмятежная благодать царила кругом – даже не верилось, что еще недавно по этим землям гуляли орды Тьмы.

– Ну да! Это тебе сейчас, днем не верится. Посмотрим, что ты скажешь ближе к ночи.

Глава 20,

повествующая о том, что потерять можно что угодно, даже бочку на сорок ведер, а многотысячная армия всегда оставляет следы

И селенье, как жилище

Погорелое, стоит, —

Тихо все. Одно кладбище

Не пустеет, не молчит.

А. С. Пушкин

Ночи ждать не пришлось. Идиллия разрушилась гораздо раньше.

Когда-то это лесное селение называлось Вольфшпур – «Волчий след»… Вообще-то людям следовало трижды подумать, прежде чем нарекать родное село подобным образом. Известно ведь, что у слов есть своя тайная сила, они могут быть опасны. Особенно в темные времена, когда Зло лезет в мир из всех щелей, ищет любую лазейку. Тогда одно неосторожное слово может накликать большую беду.

Случалось такое, что вервольфами становились жители целых деревень, поголовно от мала до велика. Редко, но случалось – в голой степи, на морском взморье или среди южных оливковых рощ. Только не в лесном Норвальде, где людям эта напасть знакома была издревле, где жили с ней бок о бок, должно быть, еще с прошлой Тьмы, и умели держать ее в узде.

Шел не первый и даже не второй – третий год Тьмы! Уже остановлен был ее самый страшный прорыв под Феннами – победа, за которую нифлунги заплатили жизнями своих детей. Люди давно научились справляться с куда более страшным врагом, чем простые вервольфы. И ладно бы где-нибудь в дальней приграничной глуши беда стряслась – это еще можно было бы понять. Но чтобы в самом центре ландлага, всего-то в трех лигах от охотничьего замка господ, все население большого придорожного села ухитрилось заразиться оборотничеством – такого не ждал никто.

Йорген на всю жизнь запомнил тот бой – столько вервольфов разом он потом долго еще не встречал.

На волков-перевертышей охотятся по ночам. Днем их невозможно отличить от нормальных людей. А кто захочет взять на душу грех убийства, пусть и случайного? Стояла морозная, снежная зима. Сосны застыли, увенчанные белыми шапками. На дороге сугробы лежали по колено, в чащу было и вовсе не пробраться без лыж. Сквозь дымку серого неба проглядывало яркое, чуть расплывчатое пятно полной луны. И гадкий, заунывный вой висел над лесом, холодил кровь хуже любого мороза.

Отряд, ведомый лагенаром Нидерталем, вошел в село. Оно тогда уже было мертвым – ни одного огонька в окошке, ни единого дымка над крышами – у вервольфов нет привычки освещать жилище и топить печи, им и так хорошо, даже когда в человечьем обличье бегают. В домах все было покрыто инеем, и вода в ведрах промерзла до дна. Но жилье не пустовало: в каждом на полу валялись свежеобглоданные кости, и все тряпье, что имелось в хозяйстве, было собрано в одну большую безобразную кучу-лежбище, от нее остро воняло звериной мочой: самцы метили свои владения. «Фу-у, – подумал тогда Йорген, – как самим не противно в такой вонище валяться? Плохо, плохо быть темной тварью!»

И сам же чуть ею не стал, да еще безносой. Щелкнула зубастая пасть – едва успел отшатнуться и всадить в брюхо серебряный нож… Да, долго тогда провозились, чуть не до утра. Ну ничего, тварей постепенно перебили, и малолетних волчат рукавицами собрали в мешок. Потому что, если вервольф-детеныш никого не успел лишить жизни самостоятельно, любой колдун способен обратить его в человека. Одна сложность – ничего из прошлой жизни в его памяти не останется, даже говорить будет учиться заново. Не беда. Маленькие еще, наверстают. Зато ловить их было весело, интереснее, чем убивать крупных чудовищ. Хоть и не менее опасно. Цапнет такой щенок зубом – самому придется заново учиться говорить, и то если повезет. Когда человеку уже минуло тринадцать лет, трудно угадать, детеныш из него получится или взрослый вервольф…

Почему они тогда это село не сожгли? По-хорошему, полагалось спалить и пепел разметать, чтобы не заводилось разное в опустевших домах. Да уж больно хороши были постройки, сложенные из великолепных, мощных, грубо отесанных бревен, крытые дорогой привозной черепицей, украшенные резными перильцами и балкончиками. Дитмар пожалел жечь. Сказал, пусть стоят. Надо же когда-то выяснить, действительно становятся проклятыми опустевшие из-за Тьмы дома или это всего лишь предрассудки и со временем в заброшенных селах снова можно будет жить. Спалить-то легко – труднее построить…

Вот и стоит с тех пор придорожное селение Вольфшпур само по себе, без хозяев. Заселять его пока никто не торопится. Но и не сожгли до сих пор, значит, особого зла в нем тоже не замечено. Ну пусть дальше стоит, ждет лучших дней…

На Кальпурция Тиилла пустое село произвело тягостное впечатление. Добротные дома не успели сильно обветшать, только оконные рамы почернели, крылечки подгнили, и из-под черепицы пробивалась трава.

По его же просьбе зашли они внутрь богатого дома вдвоем с Йоргеном – маг и хейлиг не захотели. Ожидал, там все будет нетронуто, как при хозяевах, разве что пыль скопилась за восемь лет, плесенью будет пахнуть, паутина свиснет с потолка… Он ошибался. Внутри было настоящее звериное логово с остатками былых кровавых пиров, даже запах темных хищников не выветрился до конца.

– Налюбовался, друг мой? Уходим? – Йорген подошел тихо со спины, положил руку ему на плечо. От неожиданности Кальпурций отшатнулся со вскриком. – Ох, извини! Я не хотел тебя пугать!

– Что тут у вас?! – Легивар ворвался в дом с оружием на изготовку.

– Ничего страшного. Я Тииллу на ногу кочергу уронил, – лихо с ходу соврал Йорген, и Кальпурций был ему благодарен. Не хотелось выглядеть чувствительным, будто хейлиг Мельхиор.

Несчастное селение осталось позади. Ничто не изменилось в окружающей природе. Солнце светило по-прежнему ярко, разве что не в лицо, а в спину, но так даже лучше. Птички весело щебетали, высоко в кронах сосен шумел ветерок… Но обманчивому ощущению безмятежного покоя силониец больше не поддавался. Перед глазами стояла вонючая куча плесневелого тряпья, слежавшегося за долгие годы в липкую бесформенную массу, и посреди нее – обглоданная добела берцовая кость со следами мощных клыков… Когда посреди некогда богато убранной комнаты с буфетом, исцарапанным когтями, и часами с боем, опрокинутыми набок, Кальпурций увидел эту безобразную картину, у него комок к горлу подкатился, хоть и бывал он в землях Тьмы и много дурного там повидал. А Йорген зачем-то ткнул кость кочергой (той, что якобы на ногу упала) и вымолвил отрешенно: «Да, кому-то здесь не повезло…» Он давным-давно ко всему привык.

Ночевка в четвертом форте обошлась без воплощенных снов. Йорген на этот раз был осторожен: яйцо оставил во дворе, жезл – в конюшне и только с медальоном своим расстаться не пожелал, хоть маг и уговаривал отдать его на хранение смотрителю.

– Ну что ты так боишься его из рук выпустить? Всего-то на одну ночь! Что с ним может случиться?

Йорген был неумолим.

– Просто ты не знаешь Каспара Муста, а я знаю его с детства. Он медальон непременно потеряет.

– Он повесит его на шею и будет мирно спать всю ночь. И даже если соберется куда-то выйти, мимо нас не пройдет. Никуда не денется твой агнец, поверь! Мало места наверху. Негде ему там теряться.

Ланцтрегер на это скептически фыркнул:

– Каспар Муст найдет где потерять, уж поверь! Этот человек не теряет лишь то, что прочно к нему приросло.

– Что ты имеешь в виду? – удивился Кальпурций Тиилл. Ему живо представилось, как к тощему голому телу смотрителя прирастают, пуская корни, ножи, кошельки, амулеты и тому подобная мелкая утварь, обычно склонная теряться.

– Я имею в виду, что пока вроде бы никто не слышал, чтобы Каспар Муст забыл дома правое ухо, или утратил нос по пути в уборную, или обронил где-то ступню. Все остальное он теряет: оружие, одежду, обувь, указы с печатями… Однажды, помню, вообще пустую бочку на сорок ведер потерял.

– Как же это можно потерять бочку, да еще такую огромную? Сорок ведер – это же человек спокойно поместится! – не поверил колдун.

– А вот и можно! – В голосе ланцтрегера звучала едва ли не гордость за уникальный «талант» подчиненного. – Мы сами удивлялись, когда узнали.

– Должно быть, украл кто-то, – сообразил Мельхиор, заинтригованный настолько, что даже вечернюю молитву прервал. – Не могла она просто так потеряться.

Но Йорген и эту теорию опроверг:

– Ерунда! Здоровенная, старая, к тому же дырявая бочка – кому такая нужна? Мы-то ее вместо клетки использовали, после облав сажали туда вервольфовых щенков. Пока этот дурень ее каким-то образом не потерял. А ты предлагаешь доверить ему необычайной ценности магический артефакт! Нет уж, пусть лучше при мне будет. Бог даст, пронесет!

Бог дал, пронесло. Снилась Йоргену стая вервольфов, но не простых, а огненно-рыжих, потому что в столице теперь в моде такой цвет. Вроде бы показывает ему этих вервольфов сам молодой король Видар и пеняет: вот, дескать, в Штрандхейме и Оберзее уже все твари правильные, а у вас в Норвальде до сих пор неправильные, серые. Разве это по-рыцарски? Надо пойти и перекрасить. От такой «завидной» перспективы – гоняться по дремучим лесам родного ландлага с ведром киновари и перекрашивать тварей ночных – ланцтрегер даже проснулся. Огляделся в панике…

Нет, ничего. Не было рядом ни оранжевых вервольфов, ни серых, ни молодого короля Видара (что особенно отрадно). Йорген счастливо вздохнул, перекатился на другой бок и остаток ночи провел без сновидений.

А на вторую ночь путешествия по землям Норвальда им вообще ничего не угрожало: остановились в маленьком замке отцовского вассала, мессертрегера Грюндала. Замок был бедным, и клопы в нем водились, зато внутреннее пространство его магически обособленным не было, уж за это Йорген перед друзьями ручался.

По законам природы эта низина должна была бы стать огромным поганым болотищем вроде Моосмоора. Но чаянием добрых богов, благоволящих светлым альвам и, хочется верить, лагенару Нидерталю, не стала. Напротив, она была самым живописным местом в Норвальде да, пожалуй, и во всем королевстве, иначе зачем бы светлым альвам селиться именно здесь, признавать себя подданными Эренмаркской короны и платить налоги в казну? Мало разве свободных земель на свете? Фенны миновать – а за ними ни одной пограничной межи, там каждый сам себе господин, сам себе указ. Но там, в Северных пустошах, нет красоты, а светлые альвы без нее почему-то не могут. Им подавай вековую дубраву, чтобы по весне цвели ландыши, подавай заросли черемухи над тихой рекой, тихий плес с белыми лилиями, заливной луг, источающий медовые ароматы, кленовую рощу, по осени пылающую алой листвой, молодой березняк в воздушно-кружевном зимнем наряде… Всего этого в Нижних Долинах было в избытке, Кальпурций Тиилл сам убедился. Сказочно красив был Нидерталь, как-то по-особому, ухоженно красив, будто королевский парк, где за естественной прелестью ландшафта скрывается труд сотни садовников. Светлые альвы умели заботиться о своей земле.

Правда, дорог в человеческом понимании этого слова здесь не было вовсе – лишь зеленые тропы с низкой, будто ножницами стриженной травой. Светлые альвы видели в мощеных дорогах попрание природы, а Дитмар фон Раух говорил: «Раз им не нужно, так мне тем более». В своем шверттреге он, любитель столиц, бывал раз в сто лет, и то не по собственному почину, а если отец вынуждал. Да там и без него все прекрасно шло. Светлые альвы налог платили исправно, раздоров промеж них не случалось. Люди Нидерталя тоже хлопот не доставляли, потому что жили богато и были всем довольны. И тварей в Нидертале было совсем мало, даже в самые черные годы Тьмы. Благодатный край!

Кто бы мог подумать, что однажды он опустеет, что не останется в нем светлых альвов? Ни единого!

…В поселении светлых альвов им троим – Йоргену, Кальпурцию и Легивару – уже приходилось бывать. Альвы земель Со жили в шатрах и дуплах. Ну, северные их сородичи не могли себе этого позволить. Зимой в Нидертале морозы стояли такие, что мелкие речки порой промерзали до дна – тут вольтурнейским шелком не спасешься, даже если на подкладку посадить.

Светлые альвы Нидерталя строили добротные дома, но не из дерева, которого вокруг было полно, да боги запрещали его рубить, а из камня, из красивого искристого сланца, который надо было волочь с гор. Строения были круглыми в плане, слегка расширялись от основания к крыше, крытой толстым слоем дерна. Она сидела на доме, как шляпка гриба на широкой серой ножке. На ней, как на молодой луговине, зеленела сочная трава – хоть косой коси. Красоты особой в таких постройках, прямо скажем, не было, скорее следовало вести речь о благородной простоте. Людям свойственно стремиться к тому, чтобы их жилье выглядело затейливо, и в его рукотворности сомнений не возникало. Светлые альвы, будучи искуснейшими мастерами по части мелких изящных вещиц, жить предпочитали в слиянии с природой и крупные формы в своем искусстве не развивали. Архитектура была им чужда.

Прежде, во времена, с точки зрения людей, незапамятные, альвы домов не строили вовсе, жильем им служили просторные дупла гигантских дерев. Эти легендарные исполины так высоко возносили свои гордые кроны, что не всякая птица могла долететь до их верхних ветвей. Под одним листом могучего растения можно было укрыться от дождя, а толщина ствола у основания была такова, что нижние дупла альвы разделяли перегородками на комнаты и в комнатах этих не было тесно. Отчего же не жить в таких?

Но мир изменился с тех пор. Много хорошего ушло из него. Исчезли бесследно и исполинские дерева, изничтоженные Тьмой, да не той, что случилась десять веков назад, – еще более ранней. Или это Свет их сгубил? Возможно, альвы говорили о том в своих преданиях, но другие народы чужими легендами мало интересовались. Многие из человечьих и нифлунгских ученых вообще уверяли, что подобных растений в природе не могло существовать, они обрушились бы неминуемо под собственной тяжестью, сила Земли не позволила бы им подняться так высоко, а почва не смогла бы прокормить… Ах, они могли мудрствовать сколько угодно, но каждый из светлых альвов твердо знал, что дом-дерево – это не вымысел, не сказка, а великое древнее колдовство (коему в нынешнем мире места тоже не нашлось), подлинная история их народа…

Народа, который вдруг взял и сгинул куда-то в одночасье! Пустыми стояли сланцевые жилища, и двери их не были заперты от воров, и стены не защищали охранные символы, на случай, чтобы дурная тварь не завелась в дому, пока хозяева в отлучке. Нет, возвращаться в эти дома никто не собирался.

– Это как вообще понимать? – вопрошал Йорген, переходя от постройки к постройке и глядя на спутников такими глазами, будто надеялся, что они ему сейчас все объяснят. Но те были растеряны не меньше, даже высокоученый маг. – Куда они сгинули, шторбово племя?! – Конечно, не стоило ему так грязно ругаться, тем более не зная, по своей воле покинули светлые альвы Нидерталь или какая-то беда с ними приключилась. Но слишком уж невероятным казалось случившееся – никакие нервы, пожалуй, не выдержат!

Так было в первом встреченном поселении, и во втором, и в третьем…

Но исчезнуть бесследно целый народ не может. Очень скоро они, следы эти, появились, и чем дальше к востоку, тем больше их становилось. Многотысячная толпа пеших и конных, груженые колесные повозки и волокуши – все это оставляло свой отпечаток на земле. Светлые альвы двигались к границам с Гааром, и поток их прирастал с каждой пройденной лигой. «Великий Исход», – пришло в голову Тииллу красивое определение случившегося. Ах, если бы оно могло хоть что-то объяснить!

Наконец путники вышли к первому в этих местах поселению людей.

– Так что, ваша милость, ушли. Все до последнего! Пожитки собрали и снялись с места, почитай недели две как. Долго, долго шли мимо нас, с пожитками, с детями – чисто беженцы какие! Аж в окно горько было смотреть. Все ж таки бок о бок с ними не одну сотню лет жили. В мире жили, ничего худого им не делали, только, наоборот, добро. А они убрались враз. Разве это порядок, разве по-дружески?

Тут альтест деревни Овражки немного лукавил. Никакого особого добра люди светлым альвам не приносили. Все было наоборот. Светлые чары альвов здорово облегчали жизнь отпрыскам рода человеческого, оберегая от Тьмы. Вот почему их таинственный исход соседей не обрадовал. Ну и напугал конечно же. Ведь последнему деревенскому простаку было ясно: согнать коренных жителей с тысячелетиями насиженного места способна только очень большая беда.

– …Нет, ваша милость, не говорили ничего. Спрашивали мы, да они ответить не пожелали. Так и ушли не сказавшись. Но! – Альтест поднял кверху палец, будто грозя кому-то. – Те наши бабы, что продавали ихним бабам снедь в дорогу, они кое-чего прослышали, не будь дуры! Получается так, что двинули наши светлые на Альтгренц Нижний Вашаншар воевать! И ведь я что смекаю: юридически, – он очень внятно, не без гордости выговорил ученое слово, – юридически выходит, будто это Эренмарк напал на Вашаншар, альвы-то нашей короны подданные, хоть и другой природы, чем мы. Ох, не вышло бы большой войны! Ох, сохраните, Девы Небесные!

Вот такая история!

– Не понимаю, – в недоумении разводил руками силониец. – Это, должно быть, ошибка какая-то! Светлые альвы слывут благородным и мудрым народом. Возможно, им свойственно некоторое высокомерие и пренебрежение интересами соседей. Но чтобы они развязали первую после темных лет войну… Нет, я не могу поверить!

– И верно! – вторил Легивар. – Какого шторба они забыли в Нижнем Вашаншаре? Что они могут найти для себя привлекательного в этой поганой дыре? – О своем прошлогоднем посещении упомянутого королевства маг сохранил самые неприятные воспоминания. – Сдается мне, здешние бабы все-таки дуры и переврали что могли.

Йорген поморщился: бабы, о которых шла речь, принадлежали его любимому брату, и ланцтрегер не желал, чтобы их напрасно обижали, пусть даже за глаза.

– Прекрати клеветать на бедных женщин, они сказали чистую правду! Это вы двое не умеете понимать очевидного! Так я вам растолкую. Где, по-вашему, можно укрыться от Света надежнее, чем глубоко под землей, в недрах гор?

Да, это все объясняло. Когда вашей жизни угрожает Свет, темнота становится ценностью, за которую стоит воевать.

– Значит, мы не ошиблись в своих расчетах и альвам действительно известно о новой угрозе, – пришел к очевидному выводу бакалавр. – Вот ведь дрянь этот ваш Семиаренс Элленгааль! Через такие испытания прошли с ним плечо к плечу, другом его считали, а он даже не удосужился нас предупредить! Вот оно, хваленое благородство светлых!

– Может, он в ту пору и сам еще не знал… – рискнул предположить Кальпурций с робкой надеждой. Силониец сохранил о старом спутнике приятные воспоминания, ему хотелось оправдать его если не в чужих глазах, то хотя бы в своих собственных.

Но договорить ему не дали, добрый порыв был пресечен на корню.

– Ага! Не знал! Просто дитя невинное! Ты вспомни, он всю дорогу морочил нам головы, постоянно что-то скрывал, недоговаривал!

Кальпурций вспомнил. Да, было дело. И скрывал, и недоговаривал, и подозревал во всех тяжких. Бедного Йоргена и вовсе Воплощением Тьмы выставил… Нет, Семиаренс и вправду не заслуживает снисходительного отношения. Все-то он знал, но снова утаил, преднамеренно. Из благородных, как водится, соображений. У них, у альвов, все соображения исключительно благородные…

– Эх! Что значит «ваш Семиаренс Эленгааль»? – запоздало обиделся Йорген. – Он такой же наш, как и твой!

– Ничего подобного! Я его из моря не выуживал, от смерти не спасал! – возразил маг запальчиво.

– Мы тоже не выуживали. Он сам выплыл. Верхом на гальюнной фигуре в виде непристойной девы – вспомнить стыдно!

– Как выплыл, так и помер бы, если бы вы двое его не обиходили. Ваша заслуга, что он жив и продолжает морочить нам головы.

– А если бы он был мертв, у нас не было бы ни малейшей надежды выведать у светлых альвов хоть что-то.

Пожалуй, Йорген с Легиваром еще долго переругивались бы, потому что оба были расстроены. Ведь после победы над Тьмой они и вправду вообразили, что альв стал их… ну если не близким другом, то добрым старшим товарищем. Оказалось, нет, все по-старому: не друзья они ему и не товарищи – фигурки на картах фатума, не более. Их можно перекладывать из стопочки в стопочку, тасовать по-всякому, приближать к себе и снова удалять… Обидно. Вот и вымещали они друг на друге дурное настроение – к сожалению, так часто случается между родственниками или настоящими друзьями. Может, они бы даже рассорились, в конце концов – это тоже не редкость. Хейлиг Мельхиор помешал. Нет, не специально, он в их перебранку и не вслушивался, думая о своем. Думал, думал, а потом вдруг взял и сказал тихо, но с огромной внутренней убежденностью:

– Мы должны остановить эту войну.

– А? – Йоргену показалось, что он не расслышал или показалось ему.

– Да. Мы должны остановить эту войну, – сказал хейлиг громче, чтобы сомнений не осталось.

– Зачем? – От изумления Йорген спросил не то, что собирался. Нужно было – «каким образом?». Каким образом четыре человека могут остановить чужую войну?

– Надо! – уверенно ответил Хенсхен. И пояснил так проникновенно, с таким многозначительным видом, будто что-то умное сказал. – Сердцем чувствую! Война – это ужасно!

Правильно сформулировал вопрос Кальпурций Тиилл:

– Ты полагаешь, нам по силам столь великое деяние?

Новый ответ хейлига был прост и убийственно логичен:

– Но вы же остановили саму Тьму!

…Они еще долго полемизировали в тот день, двигаясь по следу уходящих альвов, объясняли юному идеалисту, что Тьма – это куда более легкий случай. Ведь им тогда и предпринимать-то ничего особенного не пришлось, весь «подвиг» состоял в том, чтобы добраться до нужного места в нужный момент (о победе над страшной навврой и выводком кларов они умолчали, чтобы речи их не потеряли убедительности) и в ходе решения простой морально-этической проблемы сообразить, что братьев убивать нехорошо. С такой ерундой любой справился бы.

Совсем другое – убедить гордый и спесивый народ, вообразивший себя вершителем судеб, что война – это ужасно и лучше всем альвам погибнуть, добровольно отказавшись от борьбы за жизнь, лишь бы сохранить мир во всем мире… И потом, какое им вообще дело до альвов и гномов? Да пусть их воюют, если так хочется! О другом надо думать: как остановить Свет? Ведь до сих пор неизвестно, когда и куда надо для этого прибыть и надо ли вообще. Ничего не известно, а кое-кто пристает со своими гномами, чтоб им, скаредам, сгнить в своих норах! (Последнее пожелание, как вы понимаете, было высказано Черным Легиваром, не питавшим к подземному народу добрых чувств.)

Им казалось, что они были очень убедительны и красноречивы, но хейлиг внимательно выслушивал их доводы и продолжал твердить свое: надо остановить войну. И представьте, добился того, что в души их закрались сомнения. Спроста ли Мельхиор так настойчив? Ведь он хейлиг, значит, может внимать голосам богов. Кроме того, он потомственный провидец – мало ли что могло открыться ему, пусть пока еще не вполне осознанно: осмыслить не успел, но уже почувствовал?

– Ладно, – решил за всех Йорген. – Для начала надо альвов догнать. А там уж посмотрим, что можно сделать и можно ли вообще.

На том пока и успокоились.

Светлые альвы очень трепетно относятся к природе вокруг себя, выгодно отличаясь от людей, живущих по принципу «после нас хоть трава не расти». Действительно, там, где проходит многотысячное человечье войско, потом долго ничего не растет. Многотысячное войско альвов старается хранить свои собственные принципы. Но куда спрячешь сотни кострищ, колеи от телег и полозьев, кучи конского навоза (а если чуть в сторонку отойти, то и не только конского), выплеснутые наземь помои, первые свежие могилы (в чужой местности не всегда так просто найти подходящие дупла или пещеры для традиционного погребения)? В общем, следить за передвижением переселенцев нашим друзьям не составляло труда. И двигались они не в пример быстрее груженых телег. Разрыв постепенно сокращался и к границе с Гааром составлял уже не две недели, а двенадцать дней.

– Неужели Гаар откроет границу для чужой армии, позволит ей пройти по своим землям? – удивлялся Кальпурций Тиилл. – Силония так никогда не поступает!

– Ясно, не поступает! – фыркнул маг. – Куда через вас ходить-то? Разве что топиться в южных морях!

– Гаар их пропустит, и Вальдбунд тоже, – не стал насмешничать Йорген. – В войну они пострадали еще сильнее нашего, там до сих пор голодно. А у светлых альвов всегда водится золото. Договорятся.

Договорились.

– Так точно, ваша милость! Дюжину дней назад проследовали мимо нас, без предъявления соответствующих разрешений пересекли рубеж, и после непродолжительных переговоров были пропущены гаарской стороной! – лихо докладывал молодой пограничный страж, хотя мог бы так не усердствовать, потому что проходил не по ночному ведомству, а по дневному.

Здесь, на границе Эренмарка с Гааром, серьезной пограничной стражи не выставляла ни одна из сторон – королевства были давними и надежными союзниками, и союз этот скрепляло множество династических браков. Уже пять столетий подряд гаарские короли брали себе жен из Эренмарка. Его величество Манфред Восьмой семейную традицию нарушать не стал, и на престоле подле него сидела любимая кузина молодого короля Видара Адельгунда Тугенрайх (фон Крау в девичестве). А королева-мать приходилась Видару теткой. Сам же король после страшных темных лет серьезно подумывал: а не присягнуть ли ему на верность эренмаркскому родственнику, не присоединить ли свои владения к западному соседу? Пусть титул махтлагенара не столь пышен, как королевский, зато обещает много выгод. Страна вконец разорена Тьмой, того гляди, начнутся голодные смуты, а под боком не дремлет хищный Мораст. Тут не о титуле – о голове заботиться надо…

Говорим мы это к тому, что граница между Гааром и Эренмарком была почти условной, и даже если бы попыталась застава из десяти человек армию светлых задержать, им это все равно не удалось бы. Поэтому его милость ланцтрегер фон Раух бранить молодого кригера за то, что пропустили альвов «без предъявления соответствующих разрешений» не стали, только велели подать ему бумаги да чернил. И еще стол со стулом вынести «вот сюда, на травку», для удобства.

– Что ты задумал, друг мой? – удивился силониец. Насколько он знал Йоргена, тот и в домашней жизни умел прекрасно обходиться без столов, не то что в походной. Усядется, бывало, в казарме прямо на полу перед камином, на старой коровьей шкуре, поставит перед собой поднос и ест, хотя рядом и стол есть, и стулья… А тут ему посреди леса мебель понадобилась! С чего вдруг такие запросы?

– Сяду писать донесение для Дитмара, потом, из Гаара, сложнее будет отправить. А в сторожку идти не хочется, там душно, – пояснил Йорген. – Вы ведь меня подождете? Я быстренько.

– Нет, без тебя уедем, можно подумать! – проворчал Легивар, раздосадованный непредвиденной задержкой. Он-то знал, что казенные бумаги быстро не пишутся. Чтобы составить хорошее донесение, нужно иметь особый склад ума и свободно изъясняться на том странном языке, что в ходу в канцеляриях и штабах. Ни тем, ни другим Йорген похвалиться не мог. Поэтому маг не был удивлен, когда дело затянулось до вечера, и в душной сторожке им пришлось ночевать под богатырский храп дневной смены.

Что ж, это была не последняя их задержка. Вторая вышла еще более продолжительной, и причина ее оказалась для спутников Йоргена еще более неожиданной.

Глава 21,

в которой гаарский король занимается сводничеством, старый паромщик, желая угодить Девам Небесным, называет их дурами, а Йорген признается, что однажды целовался с крысой

Я нравлюсь дамам, ибо скромен…

А. С. Пушкин

– Похоже, они проходили через Айзенграу, – вздохнул Йорген. – Досадно.

– Что ты имеешь против Айзенграу? – удивился маг. – Сам я там не бывал, но отец мой пару раз наведывался по делам. Он гаарскую столицу хвалил: хороший, красивый город.

– Против города я ничего не имею, – пояснил Йорген не очень-то весело. – Но если мы окажемся рядом, придется задержаться на день. Там живет кузина моего отца, она меня нежно любит, я должен буду непременно ее навестить.

– Тебе не кажется, что теперь не самое подходящее время для семейных визитов? – поморщился бакалавр.

– Возможно. Но тетушка будет очень огорчена, если узнает, что я ею пренебрег. А другого случая повидаться нам, может, уже и не представится никогда. Пожалуйста, давайте задержимся в столице, ну что может изменить один-единственный день? Догоним мы этих альвов, никуда от нас не денутся!

– Ну конечно же догоним! – Кальпурций поспешил согласиться прежде, чем Легивар придумает новую отговорку. – Друг мой, ты непременно должен навестить тетушку, ведь неисполнение родственного долга – это тяжкий грех, способный надолго отвратить от человека удачу, столь необходимую нам ныне.

– Да, так оно и есть, – важно подтвердил хейлиг. – Девы Небесные велят нам любить родных и заботиться об их душевном благополучии.

– А, делайте что хотите! Заботьтесь! Вас не переспоришь! – махнул рукой бакалавр.

Да, красив был город и интересен уже тем, что вездесущего силонийского влияния, надоевшего всем, включая патриота Тиилла, здесь не ощущалось. Гаарская столица, по извечной бедности своей, хранила традиции старой северной архитектуры, и это шло ей только на пользу. Массивные, приземистые постройки, сложенные из грубо отесанного камня и крытые пластинами феннского сланца, выглядели чрезвычайно колоритно и добротно. Одного взгляда на такой дом, больше похожий на крепость в миниатюре, было достаточно, чтобы понять: выдержит он и осаду тварей ночных, и драконий налет, и жестокие северные морозы. И пусть его простые формы лишены силонийской роскоши или эренмаркской изысканности, зато они рождают ощущение надежности, уверенности в завтрашнем дне: налетит ураган, разразится буря, гром грянет, Свет сойдет с небес, а дом как стоял века, так и будет стоять, храня покой своих обитателей…

Даже у Легивара, вечно критикующего все вокруг, на этот раз отыскались добрые слова:

– Славные дома в этом городе, сам бы жил! У твоей тетушки такой же?

Йорген окинул взглядом длинное трехэтажное строение, мимо которого они проезжали в тот момент.

– Нет. Не совсем. Побольше. – Голос его отчего-то звучал немного загадочно.

– Правда?! – воскликнул бакалавр с уважением. – Еще больше?! А далеко ли до него?

– Точно не скажу, ведь я бывал тут очень давно, в раннем детстве, еще до прихода Тьмы, и мало что запомнил. Знаю только, что тетушка живет в самом центре столицы… Эй, любезный! Далеко ли до Кенигплац? – окликнул он попавшегося навстречу коробейника.

– Третий поворот налево, благородный господин! – поклонился парень. – А вот не желаете ли тканых лент? Чудные ленты ткет моя матушка, господа завсегда у меня заказывают.

– Желаю. Давай моток самых лучших, – к удивлению спутников, согласился ланцтрегер. И пояснил: – Тетушке подарю. Она любит рукоделие.

Коробейник не обманул. За третьим поворотом налево дома расступились, образовав обширнейшую площадь. На дальнем ее конце, окруженный рвом, высился серокаменный, мрачноватый с виду замок, и королевские флаги развевались над ним.

– О! – обрадовался ланцтрегер. – Пришли! Нам туда!

Спутники переглянулись.

– Ты не ошибся, друг мой? – уточнил силониец. – Это же королевский замок! Твоя тетушка состоит при дворе?

– Ну… можно и так сказать, – подтвердил Йорген уклончиво и снова не без странной заминки. – Ко двору она определенно имеет самое прямое отношение. Идем?

– А нас пропустят? – засомневался Легивар, почувствовав подозрительную робость. Был он по характеру большим гордецом, ценил свою скромную персону много выше, чем она того заслуживала, и легко равнял себя с сильными мира сего. Бывало, говаривал, лежа с ученой книгой перед камином: «Подумаешь, короли! Мы, маги, ничем их не хуже. У них – власть, у нас – тайная сила! Это еще рассудить надо, кто выше стоит!» Рассуждал, и получалось, что маги определенно выше и короли при встрече должны бы им кланяться. Но это в уме все очень удачно складывалось, а как до дела дошло – надо же – коленки задрожали. Ведь, в отличие от сына государственного судии и начальника столичного гарнизона Ночной стражи, он, сын простого реоннского торговца рыбой, в королевские дворцы прежде как-то не был вхож!

– Пусть только попробуют не пропустить! – усмехнулся Йорген в ответ. – Боюсь, для них это не кончится добром.

Миновав мост, по дневному времени опущенный, четверо путников явились к воротам.

– Отворяй! – крикнул Йорген так уверенно, будто еще не пересек границы родного королевства.

Из башни выглянул стражник в безумно лазоревом мундире – угрюмую серость своих домов жители Айзенграу скрашивали непривычно яркими нарядами, и королевский двор не был исключением.

– Как прикажете доложить, господа? – осторожно спросил стражник, по опыту зная, что такая вот начальственная уверенность редко возникает на пустом месте.

– Доложи ее величеству, что прибыл из Эренмарка Йорген фон Раух, ланцтрегер Эрцхольм, сын ее кузена Рюдигера фон Рауха, лагенара Норвальда, да не один, а с товарищами!

Стражник расторопно скрылся, и тут же раздался лязг отпираемых ворот.

– Это как… Эта твоя тетушка – она КОРОЛЕВА, что ли?! – От потрясения у бакалавра захватило дух.

– А разве я вам не говорил? – удивился Йорген и хлопнул себя ладонью по лбу. – То-то вы мне все вопросы дурацкие задаете: где живет, пустят или нет… Королева гаарская Адельгунда Тугенрайх, в девичестве фон Крау, является кузиной моего отца по материнской линии. Подробностей не просите, я плохо разбираюсь в родстве.

Они ждали каких-то особо строгих королевских церемоний, ждали увидеть властную, надменно-холодную даму, которая милостиво позволит заезжему родичу приблизиться, подаст руку для лобзания и велит слугам проводить гостей на кухню.

На деле все вышло точно так, как было в Перцау и Логове льва: охи-ахи, поцелуи-объятия, всхлипы-сморкания, долгие расспросы о здоровье третьих лиц (среди которых часто фигурировал некий «юный олух» и «его бледная моль», имен собеседники не называли, но прекрасно понимали, о ком идет речь), а потом – настойчивое желание отмыть угольно-черные ладони племянничка. Тетушка-королева от прочих теток Йоргена фон Рауха ничем не отличалась, кроме титула. Она пошла даже дальше их: уяснив, что не помогает ни свиная щетина, ни пена огненных гор, призвала придворного колдуна. Он, впрочем, тоже не помог, и будущий рыцарь остался при своем.

Уже поздно вечером, в спальне, Кальпурций Тиилл предложил:

– Друг мой, ведь в наших руках… точнее, на твоей шее – «Алмазный агнец», артефакт, чье предназначение состоит в исполнении желаний. Так почему бы тебе не воспользоваться им, чтобы вернуть ладоням природный цвет?

Легивар Черный открыл было рот – растолковать силонийскому невеже, сколь опасны могут быть сильные магические артефакты в неопытных руках, но Йорген его опередил:

– Видишь ли, матушка упомянула в нашей беседе, что «Алмазный агнец» берется исполнять лишь самые искренние желания.

– Так за чем же дело стало? – не понял Кальпурций.

– Ах, друг мой, мне стыдно признаваться, но желания такого у меня, к сожалению, пока нет. Возможно, потом, со временем… – Он не договорил, потому что не любил обманывать друзей.

Совсем «домашним», ничем не примечательным вышел их короткий визит в королевскую резиденцию Гаара.

Обстановка ее никого не впечатлила: и дворец судии Вертиция Тиилла, и Логово льва были куда богаче и роскошнее замка в Айзенграу, больше напоминавшего жилища лагенаров средней руки или даже трегеров, нежели королей.

Его величество Манфред Восьмой, мягкий, добродушный человек средних лет, был очень прост в общении. К Йоргену он относился по-родственному и настаивал, чтобы тот обращался к нему без титулования. С гостями обходился любезно, как радушный хозяин самого обычного, вовсе не королевского дома. Похоже, монарших амбиций у «дядюшки Манфреда» было не больше, чем у его молодого эренмаркского собрата Видара.

У них вообще было немало общего: оба взошли на престол после трагической гибели старших братьев, оба не желали себе такой судьбы и тяготились бременем власти, изначально предназначенной не им. И личные интересы каждого лежали далеко от государственных. Молодой Видар, как мы помним, больше всего на свете ценил светские увеселения, и дни, проведенные без пиров, рыцарских турниров или охоты на мелкую дичь, считал прожитыми зря. Манфред Тугенрайх к подобным развлечениям был не склонен, его увлекали естественные науки. В те счастливые периоды, когда не нужно было воевать с Тьмой или бороться с прочими напастями, как то: нападения Мораста на приграничные земли, моровые поветрия, морозные зимы и неурожайные лета, король собирал гербарий, садовничал и писал трактаты о природе огородных растений. Жаль, медленно продвигалось дело, потому что Девы Небесные невзлюбили горемычное Гаарское королевство за какие-то давние грехи и посылали ему все новые и новые испытания. Из-за них бедный король вот уже два года не мог покончить с морковью и перейти к репе, и это его весьма печалило. Если на то пошло, куда сильнее печалило, нежели угроза превратиться из короля в махтлагенара. Не плохим правителем, но большим ученым хотел войти в историю его величество Манфред Восьмой Тугенрайх.

И как ее величество королева Эренмаркская Гильда полностью разделяла увлечения молодого Видара, так и Адельгунда Тугенрайх во всем поддерживала супруга и собственноручно сшивала листы его трактатов. Неудивительно, что Манфред ценил свою королеву превыше Дев Небесных! О лучшей жене он и мечтать не мог. Из целого перечня недостатков, присущих женщинам, королева Адельгунда обладала одним-единственным: она почему-то рожала исключительно девочек, да еще и двойняшек через раз. Их уже немало скопилось в замке, старшие начинали входить в возраст, поэтому визиту такого достойного и пока еще неженатого молодого человека, как Йорген фон Раух, многодетный отец был особенно рад. Родство ланцтрегера Эрцхольма с юными принцессами было достаточно дальним и препятствием браку служить не могло, это любой хейлиг согласится подтвердить. Титул у парня невысок – так разве принцев на всех напасешься? Зато весьма хорош собою, девочки не будут в обиде, если удастся сосватать им такого кавалера. А если выберет старшую, Доротею, которая всем бы неплоха, но после неудачного падения с лошади правую ножку подволакивает, так можно бы и престол ему передать… или что там от него, от престола, останется через пару лет… «Махтлаг» – для ланцтрегера тоже должно неплохо звучать.

Откуда ему было знать, что перспектива унаследовать целый махтлаг или, того хуже, королевство Йоргена могла не привлечь, а скорее оттолкнуть, ведь он относился к числу тех людей, что видят во власти не удовольствие, но лишние заботы и тревоги. И суть нехитрых маневров дядюшки Манфреда, подсаживающего к нему за трапезами то одну из своих дочерей, то другую, сразу разгадал и с Кальпурцием Тииллом поделился: «Похоже, в этом доме меня решили сосватать!» Но, к удивлению силонийца, привыкшего, что друг его обычно бежит от брака, как от чумы, недовольным ланцтрегер не выглядел.

Почему? Да потому, что каждая из трех предложенных девиц в полной мере отвечала его запросам по поводу ума и красоты. Гаарские принцессы были чрезвычайно милы и умели поддержать разговор. К стараниям своего венценосного папаши они относились не без иронии, потому что ни одна из них еще не достигла того возраста, когда возникает опасность остаться в старых девах, да и недостатка в кавалерах у них не было. Другое дело, что король-огородник, с головой погруженный в свои государственные и ботанические хлопоты, о невинных любовных интрижках дочерей даже не подозревал и был уверен, что без его родительского содействия женихов «бедным девочкам» ни за что не найти.

Так уж устроены люди, что всяк привык судить по своему разумению. Манфреду Тугенрайху нравились женщины дородные и представительные, как его обожаемая Адельгунда. Но то ли Тьма так дурно сказалась, то ли в его род пошли дочери, но все десять или двенадцать – сколько их там по замку бегает? – удались худосочными да бледными что твои носфераты! Кто на таких позарится?

Откуда ему, увлеченному морковью и турнепсом, было знать, что в моде теперь изящество, а не пышные формы и вместо старых добрых румян нынешние девы заказывают у парфюмеров белила и пьют уксус? До младших пока черед не дошел, но старшие из его дочерей слыли писаными красавицами далеко за пределами родного Гаара, и для каждой легко нашлась бы партия куда более завидная, чем наследник дотла разоренного войной ланцтрега. И даже легкая хромота принцессы Доротеи не стала бы тому помехой.

Впрочем, на отца они в обиде не были: Йорген фон Раух им понравился. И если бы он не уезжал назавтра, они либо поссорились из-за него, либо придумали кидать жребий. Но королевские браки не заключаются в один день, это понимали все, кроме самого короля.

Наутро они – «жених» и «невесты» – расстались, возможно, навсегда. Никаких обещаний не было дано, и мы могли бы вовсе не упоминать этот эпизод в нашем повествовании, если бы не два положительных момента. Во-первых, король Манфред принял историческое решение нещадно выпалывать поганую ересь, успевшую пустить корни по южным рубежам. Во-вторых, изменилось к лучшему отношение Черного Легивара к ланцтрегеру фон Рауху: он его зауважал и перестал бранить «неучем». Сам Йорген на это, понятно, внимания не обратил. А Кальпурций Тиилл – тот заметил. И подумал с неприязнью: почему людям простого происхождения свойственно такое нездоровое чинопочитание? Ведь не первый год бакалавр знает Йоргена, причем с самой лучшей стороны. Прежде это не мешало ему вести себя оскорбительно-резко: подумаешь, ланцтрегер какой-то, отчего бы на него не поорать? А как узнал, что тот с чужими королями в дальнем родстве, – сразу притих, будто что-то изменилось: Йорген ли сделался другим или знакомство с ним стало теперь сулить какую-то выгоду? Так нет же, не будет выгоды, и не ждет ее Легивар. Просто бесстыдно трепещет пред сильными мира сего, хоть и не находится в их власти, да и повлиять на его жизнь они не могут. Разве не противно? И ладно был бы он один такой. Нет, их тысячи тысяч таких, как он.

От досады силониец высказал свои размышления вслух и тут же пожалел об этом: к чему им теперь лишние ссоры? К чести Легивара, тот совершенно не обиделся, даже, наоборот, поддержал: да, трудно изжить в себе старые замашки, а пора бы уже. Ведь на самом-то деле все понимают, что маги стоят ничуть не ниже королей. Кальпурций на это только хмыкнул: он совсем другое имел в виду. Зато хейлиг Мельхиор все понял верно, однако истолковал по-своему. Не греховное чинопочитание, но богоугодное смирение присуще простому народу, считал он. Ведь не корысти ради склоняемся мы пред Девами Небесными, а из любви к ним, благодетельницам. А власть – она идет с Небес. Так как же простому человеку не трепетать пред теми, кто выделен самими Небожительницами и возвышен над остальными людьми?

Вот и поспорь с ним, особенно если сам (будучи сыном третьего, после самого императора и главного понтифика, лица в империи) попадаешь в число небесных избранников и сознавать себя таковым очень даже приятно! Кальпурций все ждал, что ответит на их доводы Йорген, чью сторону примет. Но тот, оказывается, большую часть спора прослушал, потому что думал о своем. Вспоминал гаарских принцесс и старался решить, какая из трех ему больше нравится, но вместо них в памяти почему-то возникал образ Гедвиг Нахтигаль, чужой жены. От этого становилось грустно.

Назавтра они переправлялись через быстрый полноводный Гоар на небольшом канатном пароме распространенной на северных реках нифлунгской конструкции: в движение его приводило течение реки.

Переправа стоила им немало нервов. Лошади, не привычные к воде, вели себя плохо, их еле удавалось удерживать, только к середине реки животные немного успокоились. Но прежде «проклятая скотина» успела цапнуть Черного Легивара зубами за плечо, оставив жуткий синий кровоподтек, а Йорген, поскользнувшись, свалился в воду. Сапоги сразу потянули ко дну, еле выполз животом по мокрому настилу, оцарапал подбородок и занозил ладони. А друзья рады были бы ему помочь, да не могли – были заняты лошадьми. Паромщик, худой неопрятный старик со всклокоченной бороденкой и розовой блестящей плешью, был пьян в стельку, то и дело разворачивал свое судно не тем углом, отчего движение вперед становилось невозможным, и вдобавок орал богохульные песни. Правда, речь в них шла не столько о Девах Небесных, сколько о хитрых спесивых хейлигах и жирных динстах, именуемых не иначе как «холощеными хряками». Определенно Небожительницам не стоило такое слушать. Бедный Мельхиор старался отвлекать себя молитвами, но попутно ему приходилось изо всех сил сдерживать разбушевавшуюся кобылу, и вместо священных слов с его уст готовы были сорваться совсем другие, очень далекие от святости выражения. Наконец пьяные вопли надоели мокрому и раздосадованному собственной неловкостью Йоргену, и он так яростно рыкнул на развеселого старца, что тот мгновенно протрезвел, утратил всякое желание музицировать и смог достаточно внятно рассказать, как сколько-то времени назад перевозил через реку «дикую прорву ненашенского народу с детями, бабами и пожитками». Работа заняла несколько дней, обогатился паромщик сказочно, потому, собственно, и гулял теперь. Ведь был он уроженцем Вальдбунда, а не Гаара, а вальдбундцы – народ благочестивый. Они знают: выпала тебе нежданная удача – не гневи богов скопидомством и прижимистостью, отдари пустыми тратами и весельем.

– То есть это ты Дев Небесных так благодарил, когда обзывал их дурами Небесными, а об их верных слугах орал непристойности? – уточнил Йорген вкрадчивым тоном заправского палача. Злиться он уже перестал, паромщик его рассмешил.

Выпивоха сразу сник и гордость «урожденного вальдбундца» поутратил.

– Да… Эт я зря… Эт я не по уму поступил… А может, они того? – В его старчески выцветших глазах мелькнула надежда. – Может, они и не услыхали меня, а? Ведь то не молитва была, зачем им слушать всякое?

– Как же не услыхали, если вот этот парень, – Йорген указал на Мельхиора, – служит хейлигом, и все, что он ни услышит, тут же долетает до Дев Небесных. Разве в благочестивом Вальдбунде этого не знают?

Бедный паромщик совсем скис.

– Хейлиг? Точно? А чей-то не похож, молодой больно… Я думал, школяр какой…

– Самый настоящий хейлиг! Видишь, и ряса на нем! – заверил ланцтрегер.

– Да, ряса, – убито признал несчастный. Но тут же воспрянул, осененный новой догадкой, так утопающий цепляется за подвернувшуюся под руку соломину. – Дык она ж не золотая? А?

– Не золотая, потому что дорожная, – вступил в разговор Мельхиор, он не любил, когда в его сане сомневались. Свою старую золотую реверенду ему пришлось выбросить, потому что после всех злоключений она имела вид, будто ее зубами драли могильные шторбы – стыдно было на люди показываться. Новой он обзавелся еще в эренмаркской столице, нарочно выбрал ту, что поскромнее – серая, с узенькими золотыми нашивками по обшлагу рукава. Именно в таком одеянии хейлигам подобало странствовать по святым местам, чтобы не марать дорожной грязью дорогую золотую парчу.

– Я принял сан в осьмнадцать лет, – продолжил он со скромным достоинством, – и за все годы службы моей не сталкивался с богохульством худшим, чем то, что услышал сегодня из твоих уст, старик!

Тут бы грешнику расплакаться и покаяться, но он продолжал искать оправдания:

– Дык разве я хотел? Оно ж спьяну вышло! То не я пел, то вино во мне пело!

– Это еще хуже! – радостно объявил Йорген. – Пьянство – большой грех, оно губит душу! В мрачном Хольгарде пьяниц запрягают в телегу вместо ослов и погоняют кнутами, стегают по голому телу, оставляя длинные кровавые следы. – Он говорил с таким знанием дела, будто сам на том свете побывал и собственными глазами наблюдал мучения несчастных.

– Откуда ты знаешь? – заинтересовался Легивар, он ни о чем подобном не слышал.

– О, это старая житейская история, – ностальгически вздохнул ланцтрегер. – Раз наша экономка Магда приготовила вишневую бражку, разлила по бутылям, а ягоды оставила в миске на столе, чтобы потом скормить свиньям. Но мы с Дитмаром, к сожалению, опередили свиней… Помню, я лежал тогда и думал, что помираю, а рядом обретался кто-то из прислуги, может, сама Магда, может, кто-то другой, и рассказывал, что ждет меня после смерти. Ведь нам с Дитмаром не поверили, что мы съели винные ягоды по недомыслию, решили, мы нарочно напились… Эх и натерпелся же я тогда страху!

– О! – вдруг обрадовался паромщик. – А ведь у меня внучок давеча один в один такое сотворил! Так я его выпорол потом, когда протрезвел!

– Опять грех – невиновного наказал! Эх, дед, не видать тебе дивного Регендала как своих ушей, хоть ты и родом из благочестивого Вальдбунда! Но ты не печалься. Говорят, Свет иной раз бывает страшнее Тьмы!

Старик вдруг вытаращился удивленно и испуганно:

– Ну! И вы туда же! Вот и те альвы, что я давеча перевозил, толковали промеж собой, дескать, беда: Свет на нас идет, как прежде Тьма шла… Я не поверил, думаю, мало ли что всякая нелюдь лопочет. А выходит, и люди о том же говорят?

– Говорят, – подтвердил Йорген, не то серьезно, не то с насмешкой. – Ты, дед, чем пропивать нажитое, найми-ка лучше землекопов и отрой большой погреб, чтобы на всю семью места хватало. Боги дадут – пересидите…

На том и расстались – паром неуклюже ткнулся в берег, мучительная переправа закончилась. Ступив на твердую почву, исстрадавшиеся лошади издали счастливое ржание и дружно, как по команде задрав хвосты, украсили низкий песчаный берег четырьмя свежими кучами.

От паромной переправы войско светлых альвов двинулось строго на восток, через земли «благочестивого» Вальдбунда. Похоже, они нарочно прокладывали свой путь по самым незаселенным землям королевства. В Вальдбунде таковыми являлись внутренние районы, заросшие непроходимыми чащами Старого леса. Древнее как мир природное колдовство обреталось в них и не позволяло людям стать настоящими хозяевами земель, принадлежащих им по юридическому праву. Вся жизнь в Вальдбунде была сосредоточена на юге, от берега Ягдры и на десяток лиг вглубь, примерно до первого поворота Гоара. Здесь строились города и лесопилки, процветала речная торговля. А дальше к северу, до самых Фенн, простирался край дикий, первозданный и опасный, как нельзя лучше соответствующий предпочтениям светлых альвов, ведь древнее природное колдовство у них в крови. Йоргену приходилось слышать от мачехи, что, если бы не чарующая красота Нижних Долин, ее народ наверняка поселился бы в девственных чащобах Вальдбунда.

Должно быть, именно поэтому переселенцами был выбран именно этот маршрут, с людской точки зрения странный и неудобный. Ведь каждый человек, задумавший путешествие из Нидерталя или Гаара в Нижний Вашаншар, непременно проложил бы свой путь через Гельт и Фешту, а в дремучий Вальдбунд и соваться бы не стал, от греха. Но светлые альвы только внешне напоминают людей, на деле меж этими двумя народами найдется больше различий, чем сходств.

– И куда их понесло, окаянных? – ворчал Черный Легивар, с трепетом ступая под своды темного и мрачного леса, о котором на его родине среди торговцев, ведущих дела с Вальдбундом, ходили самые мрачные слухи. В детстве он не раз слышал и от самого отца, и от товарищей его байки о том, как целые обозы бесследно пропадали в северной глуши, как добрый товар, закупленный у лесных жителей нечеловечьей природы, вдруг оборачивался скопищем черных тараканов и разбегался во все стороны, как у почтенных бюргеров вырастали ветвистые рога оттого, что неосторожно тянули в рот незнакомый плод или ягоду… Сколько правды было в тех историях, сколько вымысла – судить трудно. Но с тем, что чащобы внутреннего Вальдбунда – место нехорошее, не спорил никто. Причем стало оно таковым задолго до Тьмы и после Тьмы таковым осталось.

– Подальше от людского жилья их понесло, – пояснил Йорген. – Они не любят наши города и дороги. Там, где природа уступает место творениям рук человеческих, иссякает колдовство светлых альвов и они чувствуют себя очень неуверенно. Матушка рассказывала, когда она оставила свой народ и пришла жить в дом отца, самым трудным для нее было привыкнуть, что править лошадью нужно при помощи поводьев и отдавать команды собакам приходится вслух. В Нидертале ей для этого хватало силы мысли. Она могла даже дикое животное заставить приблизиться к себе, кормила с рук осторожных оленей и хищных росомах.

– Зачем? – удивился бакалавр.

– Что – зачем? – не понял Йорген. – Зачем управлять животными силой мысли? Она говорит, так гораздо удобнее: они лучше слушаются, точнее и охотнее исполняют желаемое.

– Зачем нужно кормить росомах? – терпеливо пояснил Легивар. – Ну, оленей – это я еще могу понять: они милы и пугливы, дамам такие нравятся. Но росомаха – это злобный, опасный зверь, пожирающий живую и мертвую плоть. Твоя матушка напрасно приваживала ее к жилью кормом.

– Просто ты не любишь росомах, а матушка любит, – проворчал ланцтрегер, обиженный не то за матушку, не то за росомаху. – У каждого свои вкусы. К примеру, я крыс немного побаиваюсь, потому что они громко цокают когтями по ночам и обгрызают лица трупам. Мне даже кажется иногда, что они принадлежат Тьме. Зато у молодого короля Видара живет серая крыса по имени Изольда, и он обожает ее едва ли не больше, чем собственную супругу. Конечно, ей давно следовало бы помереть от старости… Ай!

Низко свисавшая ветка ольхи больно хлестнула Йоргена по глазам, и он прервал фразу.

– Супруге? – Видимо, от тревоги Черный Легивар стал плоховато соображать. – Зачем же он согласился взять в жены такую старуху?

– Изольде! Королева Гильда моложе своего мужа на два года. С Изольдой они тоже почти ровесники, прежде она принадлежала его покойному брату, но потом надоела ему и тот еще при жизни передарил ее Видару. Когда наш король заметил, что его крыса начала дряхлеть, лысеть и прихрамывать, он, не пожалев мешка золотых крон, призвал лучших колдунов из разных земель, и те на полвека продлили срок ее жизни. Теперь она вновь бодра и свежа, спит у монарших супругов в изголовье, отличается злым и хитрым нравом, и всяк, кто желает снискать королевское расположение, вынужден ее целовать с риском для собственного носа. Были случаи – откусывала самый кончик. Так-то у нас! А ты говоришь – росомаха!

Кальпурцию Тииллу стало любопытно, и он, не справившись с собою, задал бестактный вопрос, от которого в присутствии вредного бакалавра стоило бы воздержаться…

– И что, ты тоже ее целовал?

Йорген вздохнул – воспоминание было неприятным.

– Конечно, как же иначе? Ведь я был представлен ко двору прежде, чем получил должность в Ночной страже. Король удостоил меня аудиенции, там были и его супруга, и его крыса, с обеими пришлось целоваться…

– И с супругой тоже?! Что за странный обычай? – изумленно воскликнул силониец. Вот если бы он стал императором (а такое в принципе еще могло случиться, ведь его величество до сих пор не произвел на свет наследника) и давал кому-то аудиенцию, ни за что не допустил бы, чтобы его Гедвиг целовали посторонние и неженатые молодые парни… Да хоть бы и женатые – все одно ни к чему это!

– Ах, ты не так понял, друг мой! Я целовал крысу прямо в ее серую хищную мордочку. А королева Гильда целовала меня в лоб, по-матерински целомудренно. Потому что королева считается матерью своим подданным и, если кто-то ей понравится, может проявить свою симпатию подобным образом, в этом нет ничего порочного.

– Все равно, – настаивал Кальпурций, – мне кажется, подобные нежности между малознакомыми людьми излишни.

– Мне тоже так кажется, – признал Йорген. Невзрачная и наивная до глупости королева Гильда не отвечала ни одному из его запросов по части женского ума и красоты, и поцелуй ее, пусть даже «материнский», показался неприятным. Лучше крысы, конечно, но все равно можно было бы обойтись. – Но у монарших особ собственные взгляды на мир, и нам их не изменить.

Глава 22,

в которой Кальпурций Тиилл бьет бедного Хенсхена ножом

Светлые альвы шли через Вальдбунд, их были тысячи. Редкие местные жители из маленьких лесных деревень, встретившихся им на пути, этаким «переселением народов» оказались перепуганы до крайности и заговорили о конце времен. Они спрашивали у четверых конных путников, явившихся следом, что творится нынче за лесом, и те велели им рыть глубокие погреба да норы. Сделалось еще страшнее.

Сами путники удивлялись все больше. Вместо того чтобы продолжить путь в восточном направлении или, что было бы еще разумнее, свернуть к югу, альвы вдруг стали забирать к северу! Заблудились? Раздумали воевать? Или изначально шли не на Вашаншар, просто задумали переселиться в вальдбундскую глушь, от людей подальше? Ответы на эти вопросы можно было получить, лишь догнав светлых. При условии, что те снизойдут до разговора.

На третий день пути после переправы, неподалеку от деревушки с названием Гипф, их ждала странная находка. На придорожной поляне и дальше вдоль проселочной дороги стояло огромное количество аккуратных повозок и волокуш, на некоторых даже лежало кое-какое добро. Рядом не было ни души. Светлые альвы просто побросали свои вещи, не заботясь об их дальнейшей судьбе. С чего вдруг?

Это стало понятно очень скоро: следы уводили с дороги, пусть старой, почти заброшенной, кое-где уже молодым кустарником поросшей, но худо-бедно проезжей, прямо в глухую чащу. Верхом на лошади сквозь ее заросли еще можно было продраться, но с телегой – никак.

Что ж, это забота альвов, как им обходиться со своим имуществом. А наших друзей тревожило другое. Нечего было и надеяться, что посреди густого леса, вдали от единственной на всю округу дороги, им встретится подходящее для ночлега селение. Неподходящее, вервольфское к примеру, – может быть. Человеческое – нет. Значит, придется пережидать темноту под открытым небом, в окружении чуждого древнего колдовства и пережитков недавней Тьмы.

Леса внутреннего Вальдбунда даже днем казались зловещими. Влажные, туманные, замшелые. Деревья смыкаются плотной завесой высоко над головой, длинные плети колючего кустарника лезут в глаза, а земля под ними почти голая, потому что трава не хочет расти в вечном полумраке. Растут россыпью, и кучками, и кольцами маленькие разноцветные грибочки на тонких ножках-ниточках – сразу видно, что поганые, и есть их нельзя, только для колдовского зелья годятся. Сушняка и бурелома мало, лишь изредка лежит поперек пути толстый ствол упавшего дерева весь в ржавых и серых язвах лишайника. Со стороны он выглядит могучим и крепким, а наступишь – и рассыпается под ногами в труху, прогнивший изнутри. Не очень-то приятно в такой проваливаться, Мельхиор на себе испытал, когда ухнул внутрь по колено и полчища мелких ползучих тварей вроде мокриц, но гораздо противнее оттого, что создало их колдовство, поползли по его штанам и рукам – еле отряхнулся. Досадно стало: ведь множество светлых альвов недавно прошли здесь, легко избежав неприятности – ни один не ступил на бревно, будто заранее зная, что оно полое и ненадежное. Почему же он уродился таким неуклюжим?

– Что ты себя с ними равняешь? – сказал на это ланцтрегер Эрцхольм. – Здесь их место и их колдовство… магия, я имел в виду, – поправился он, покосившись на Легивара. – Ведь у себя дома ты тоже никуда не проваливаешься, в неприятности не попадаешь? А леди Айлели, к примеру, поселившись в нашем замке, первое время без конца то спотыкалась на лестницах, то не могла найти дорогу из спальни в библиотеку, то во дворе вступала в свежий навоз. И пустые доспехи роняла себе на ноги чаще, чем мы с Дитмаром в детстве. При этом ни у кого не повернулся бы язык назвать ее неуклюжей. Просто каждому свое, это надо понимать.

В общем, попытался утешить, как умел. Откуда ему было знать, что Хенсхен и дома сшибал все, что не закреплено, разбивал все, что бьется, и любил падать на ровном месте, чаще всего в грязь. Ведь внутренний взор юного хейлига бы постоянно обращен к Небесам, а что творится на грешной земле, прямо у него под ногами, он почти не замечал…

Зато колдовской лес Вальдбунда замечал все, что творится под его пологом. Путники постоянно чувствовали на себе чей-то внимательный и, пожалуй, враждебный взгляд, следящий за каждым их движением. Переговариваясь меж собой, они невольно понижали голос, но были уверены, что чьи-то чуткие уши все равно улавливают каждое их слово. Ощущение чужого присутствия было столь сильным, что время от времени то один, то другой из наших путешественников резко оборачивался, надеясь застать врасплох таинственных наблюдателей. Но те умели в нужный момент скрыться от посторонних глаз, ведь это был их лес и их колдовство… Только один раз проворный Йорген успел заметить серую тень, мелькнувшую меж замшелых стволов. Или это ему только показалось?

Так было днем. Что же готовила им ночь?

Сами они готовились к ней очень обстоятельно. Задолго до темноты выбрали место, показавшееся чуть более сухим и возвышенным, чем другие участки леса. Собрали много хвороста и дров, потом занялись колдовством. Точнее, Йорген занялся, а Мельхиору было велено молиться об успехе его предприятия. Тот смутился: все-таки любые чары в нашем мире идут скорее из мрачного Хольгарда, чем из дивного Регендала, и вряд ли Девы Небесные станут добрыми помощницами в таком богопротивном деле. Так он и намекнул спутникам своим, очень осторожно, чтобы не обидеть.

– Ладно, тогда просто помолись о спокойном ночлеге, а богопротивные дела я возьму на себя, – легко согласился Йорген, он и не думал обижаться.

Не так-то легко вычертить просторную пентаграмму посреди лесной чащи – деревья мешают. То в один ствол упрется линия, то в другой, а должно ей быть непрерывной и прямой, изгибы не допускаются. Еще очень желательно, чтобы лучи вышли равновеликими, иначе неравномерной получится защита. В общем, пришлось Йоргену помучиться, поползать, выбирая нужные направления. Ничего, справился. Настал черед рун: ис – лед или смерть, хагалаз – разрушение, наутиз – нужда, каун – виселица или чума, гагль – распятый на столбе, эйваз – защита, турисаз – врата, хагаль – неизбежная беда… Всего пятнадцать рун, по три на каждый луч, одна другой опаснее и чернее! У бедного хейлига от всего этого волосы дыбом встали, все-таки он не ожидал, что колдовство будет настолько темным!

– Что же ты хочешь, если я сам – наполовину темная тварь и колдовству учился в Нифльгарде, – пожал плечами «чародей».

– Да? – пролепетал Хенсхен. – А я думал – в Реонне, в академии…

– Академия была позже, – пояснил Йорген. – И вообще, такому в ней не учат. Ну что ты стал, как конь перед оковой? Заходи! – Он подтолкнул парня к спасительной черте, еле заметной во мху. – Видишь, темнеет уже.

Солнце скатилось к западу и погасло. Холодные, сырые сумерки стремительно сгущались над лесом. Мир утратил все краски, кроме серой и синей. Из ложбин и овражков длинными язычками, похожими на скопище бесплотных гайстов, выполз туман. В сплетениях ветвей, в старых корягах и вывороченных корнях стали угадываться очертания неведомых миру чудовищ. Где-то что-то завыло, заухало: может, зверь, может, тварь. Стало жутко. Друзья поспешно завели внутрь пентаграммы лошадей, занялись костром. Но хейлиг все медлил, топтался снаружи.

– Ах, не знаю, можно ли мне… Ведь я слуга Дев Небесных… Что они скажут?.. – лепетал он бестолково.

Но Йорген его понял. Одним резким, стремительным движением сгреб за шкирку и водворил внутрь своей колдовской конструкции.

– Все, можешь не переживать. В пентаграмме ты не по своей воле: сопротивлялся, как мог, но тебя затащили силой. Значит, пред Девами своими ты чист, греха на тебе нет… А хочешь, свяжу для большей убедительности?

Нет, этого Мельхиор не захотел. Очень уж страшно было бы лежать связанным посреди ночного, полного опасностей леса. Его милость ланцтрегер Эрцхольм сами пожаловались, что недостаточно яркой вспышкой откликнулась пентаграмма на его заклинание. Вдруг да не сработает колдовская защита в зачарованной чаще?

Ничего, сработала. Хотя за ночь ей пришлось выдержать не одну атаку.

Первым притащился шторб в полуистлевшей одеже углежога. Какой-то он был вялый, неинтересный, видно, и ему древняя природная магия была не по нутру. Ходил вокруг, загребая ногами, спотыкался как пьяный и горестно подвывал. Йоргену это скоро надоело, он вышел из пентаграммы и прикончил тварь коротким осиновым колышком, «чтоб не маячил». Едва успел вернуться обратно – явились еще две твари, похожие на очень крупных крыс, может, темные, может, нет, и все, что осталось от шторба (он оказался довольно свежим, плоть подгнила, но полностью еще не разложилась), подъели с большим аппетитом. Сказали «спасибочки» на старом северном наречии, что в наше время осталось в ходу лишь по ту сторону Фенн да здесь, в вальдбундской глуши, шаркнули ножкой и ушли сами, гнать не пришлось.

– Вежливые какие, одно удовольствие с ними дело иметь! – умилился Йорген. Он был рад, что не поленился разделаться со шторбом: приятно оказать кому-то услугу, пусть даже незнакомцам.

– Редкостная пакость! – с чувством выпалил Легивар. От вида кошмарной трапезы его чуть не стошнило. И силониец с хейлигом на этот раз были полностью с ним согласны.

За крысами были прекрасные бледноликие девы с распущенными белыми волосами до пояса, в белых воздушных одеяниях до пят – целых тринадцать штук. Состояли они из плоти и крови или были сродни гайстам, со стороны трудно было разобрать. Однако намерения у них оказались самыми дурными. Они принялись танцевать в свете луны, очень удачно, как на заказ, выкатившейся над лесом, и делали это, надо сказать, очень красиво: кружились, плавно взмахивая руками в такт нежной мелодии, звучащей ниоткуда, а может, возникающей непосредственно в голове невольных слушателей, мелко перебирали маленькими босыми ножками, весьма обольстительно поводили голыми плечами… Приятно посмотреть, если не знать, с какой целью затеяно это представление. А цель у темных тварей всегда бывает одна: выманить и сожрать. Ночные танцовщицы исключением не были, Йорген их намерения чувствовал очень ясно, это позволяло ему не поддаваться очарованию. Спутники его тоже держались стойко, двоим хватало собственных колдовских сил и молитвы, третьего поддерживало воспоминание о страстно любимой супруге и будущем наследнике. Так что старались плясуньи напрасно – только голод свой разжигали. От этого их миловидные поначалу личики постепенно приобретали все более хищное выражение: глаза разъезжались к ушам и начинали отсвечивать красным, неприятно по-бычьи раздувались ноздри, маленькие ротики растягивались в зияющие пасти, оснащенные частоколом длинных и тонких, как иглы, зубов. Другие части тела тоже претерпели изменения. На пальчиках изящных ручек и трогательных голых ножек выросли длинные грязно-желтые когти – ими красавицы рыхлили мох не хуже любого кабана. Из-под воздушных белых подолов вывалились длинные розовые хвосты. Теперь уж ни для кого не оставалось сомнений в темной природе тварей.

– Любопытно, как такие называются? – с легкой паникой в голосе пробормотал бедный Мельхиор, за плечами которого не было опыта путешествия в земли Тьмы. Ведь троих наших друзей такой малостью, как хвостатая дева, было не испугать.

– Мне думается, это раубрайцы[22], – предположил Йорген со знанием дела. – Сам я их прежде не встречал, должно быть, потому, что в годы войны был слишком молод и для них неинтересен. Но от людей слышал, что есть такие. Между прочим, у них очень зловредная повадка. Прежде чем умертвить и пожрать жертву, они склоняют ее к соитию, продлевая тем свой род. Одного этого порой оказывается достаточно, чтобы жертва испустила дух.

– Ах, какое непотребство! – вознегодовал служитель Дев Небесных.

– Да, – согласился ланцтрегер, – ужасное непотребство! – И не нашел ничего лучшего, как окликнуть самих хищниц: – Эй, любезные фройляйн, ведь вы – раубрайцы, верно?

Ответом ему было дружное шипение, вырвавшееся из тринадцати оскаленных пастей, внутри каждой гадко вибрировал мокрый розовый язык.

– Пфуй! – скривился Черный Легивар. – Какая же мерзость эти ваши раубрайцы! Гнусные твари!

Дамы обиделись и ушли, растаяли в длинных лунных тенях.

– Кто бы мог подумать, что прогнать их так просто! – озадаченно пробормотал бакалавр.

– И не говори! – вздохнул Йорген с сожалением. – Давно бы спать легли.

– А по-моему, красиво было, – неожиданно возразил силониец, и в голосе его звучали мечтательные нотки. Йорген взглянул на друга с испугом. – В самом начале, я имел в виду! – поспешил оговориться тот, не желая прослыть умалишенным либо зачарованным. – Пока зубы не выросли. Спору нет, эти твари отвратительны, но умения танцевать у них не отнимешь.

– Вот еще эстет! – фыркнул северянин, склонный к изящным искусствам менее, чем следовало бы. – Его сожрать хотят среди ночи, а он красотой любуется!.. – Тут он деликатно зевнул в ладонь. – Мельхиор, ты не мог бы помолиться Девам Небесным, чтобы нас никто больше не беспокоил? Танцы танцами, но я уже спать хочу!

Во время путешествия по изуродованным Тьмой краям трое спутников успели приобрести очень полезный навык: привыкли мирно спать в окружении темных тварей. Там, в вымерших, бесприютных землях Со, у них было очень четко налажено: один на всякий случай караулит, другие отдыхают, сколько бы хищников ни атаковало в тот момент их защиту, какими бы жуткими они ни казались. Увы. Всего лишь за год мирной жизни они этот навык утратили. Возможно, оно и к лучшему. Ведь тогда их сон охраняла не пентаграмма недоучки Йоргена, а надежная защита, наведенная ученой ведьмой Гедвиг Нахтигаль, или знаменитый альвийский круг Семиаренса Элленгааля – чувствуете разницу?

Хейлиг, услышав просьбу Йоргена, сник.

– Не думаю, что Девы Небесные мне внемлют, пока я внутри черной пентаграммы, – виновато предупредил он. И добавил поспешно: – Но я могу выйти и помолиться снаружи…

– Нет уж, молись изнутри. – Кальпурций силой вынудил сесть на место вскочившего было парня. – Я не желаю сообщать тетушке Хагель печальную весть о твоей безвременной кончине!

– Так не внемлют же! – слабо трепыхнулся Хенсхен, но к молитве покорно приступил.

Нет, не вняли. Новое чудовище, похожее на сильно уменьшенного в размерах бескрылого дракона, поросшего редкими волосками вместо чешуи (а может, это именно дракон и был, какая-то особая вальдбундская порода?), оказалось опаснее всех предыдущих, вместе взятых. Оно спрыгнуло с ветвей мощного дуба и с ходу принялось атаковать пентаграмму, да так яростно, что контур колдовской конструкции осветился синим и зазвенел жалобно, как натянутая струна, готовая лопнуть в любую секунду.

Да, этой твари силищи было не занимать, ведь она не принадлежала Тьме, другие источники питали ее. Леса Вальдбунда со времен сотворения мира были ее местом, ее родным домом – пришельцам нечего было противопоставить ей, их темное колдовство не выдерживало напора древних природных чар. Хотя…

– Йорген, что у нас с жезлом? – прокричал Кальпурций Тиилл сквозь оглушительный рев чудовища. – Доставай скорее, вдруг…

Увы. Магический шарик в набалдашнике жезла был тускл, как мертвый жемчуг.

– Пустой! – был ответ. – Ведь мы сто лет никого не убивали!

Да, такое уж свойство имелось у Жезла Вашшаравы, что питался он кровью человеческой, и чем ее больше лилось вокруг, тем охотнее творил чудеса. Вырежи село – захватишь город, город уничтожь – хватит сил на страну. А там и до целого мира доберешься, главное, жизней чужих не жалей.

– А твой баран?

– Точно! – Йорген рывком сдернул с шеи медальон, сунул в руки силонийцу. – Мечтай, чтобы я победил! – И, выхватив меч, выпрыгнул из пентаграммы навстречу атакующей твари.

– Куда?! – взвыли вслед.

– А что делать? – спокойно откликнулся ланцтрегер. – Она все равно сейчас защиту проломит! – Ему даже кричать не пришлось: не ожидавшая ответной атаки тварь на миг перестала реветь.

Ростом «лысый дракон», как мысленно именовал его ланцтрегер, был не так уж велик – с осла ростом, не больше. В простом бою Йорген, однажды без всякой гордости, скорее с горечью назвавший себя «ловким приспособлением для истребления чудовищ», легко одолел бы такого. Но чудовище вовсю использовало колдовство, от которого у противника двоилось в глазах, свинцовой тяжестью наливалось тело и в душе рождался липкий, дурной страх. Нифлунг-полукровка его чарам мог кое-как противостоять. Человек – нет. Хорошо, что Кальпурций понял это прежде, чем случилось непоправимое. Ведь он не пожелал оставаться безучастным наблюдателем и выскочил из пентаграммы следом за другом, перепоручив медальон хейлигу. Но, ощутив на себе мощь магического удара, успел сообразить, что в таком состоянии в бою будет другу Йоргену не подмогой, а лишней обузой, и бесславно, на четвереньках (дрожащие ноги уже не держали отяжелевшее тело), уполз под защиту темных рун, так до конца и не пробитую. Кое-как отдышавшись, силониец поспешил вернуть в свои руки медальон, рассудив, что его мечты о спасении друга будут более горячими и искренними, чем мечты Мельхиора.

Но похоже, для управления альвийским артефактом требовалось знать какой-то секрет, одного желания было мало. Тварь одолевала Йоргена медленно, но верно, не силой брала – колдовством. Все медленнее и слабее становились движения ланцтрегера, он с видимым усилием поднимал меч, удары направлял неточно. Короткие острые когти твари оставляли на его теле все больше кровавых следов, черных в лунном свете.

Не выдержав, на помощь ему попытался прийти Легивар, маг-теоретик. Куда там! Еле сам уполз, да не на четвереньках – на животе. Бесчувственное тельце хейлига, вознамерившегося-таки помолиться «снаружи», обратно пришлось затаскивать за ноги. Нет, ничего, совершенно ничего они не могли поделать против лесных чар, чтобы помочь погибающему другу!

И настал миг, когда Йорген упал. Колени подогнулись, он опустился в мох и сразу завалился на бок, потеряв равновесие – перевесил меч в правой руке. Для него все было кончено. Ликующе взвыв, тварь прыгнула к обездвиженной добыче…

В этот миг Кальпурций, и сам не понимая, что творит, а главное, не понимая, кто или что именно надоумило его так поступить, выхватил из-за пояса нож и с размаху полоснул хейлига по бедру. Брызнула кровь.

– И-и-и! – смешно, как девчонка, взвизгнул Хенсхен…

И Жезл Вашаншара откликнулся ему короткой, не слишком яркой, но радостной вспышкой.

Ну с этим артефактом они научились обращаться давно, тут особых премудростей не требовалось. И на то, чтобы разделаться с одним-единственным лесным чудовищем, крови раненого хейлига впритык, но хватило. Хотя надежнее было бы убить.

Голое белесое тело корчилось во мху, медленно издыхая. Йорген постепенно приходил в себя, пытался встать, но у него пока не получалось. Хейлиг испуганно моргал, зажимая ладонями порез – назвать это «раной» мог только тот, кто никогда не видел настоящих ран. Легивар Черный судорожно потрошил дорожные мешки в поисках чистых тряпиц – ведь брали же с собой на всякий случай, точно брали! Куда запихали? Почему самых нужных вещей вечно не оказывается под рукой? Не найдя, оторвал от собственной рубашки (гораздо менее чистой, чем хотелось бы) полосу, кинул хейлигу: «На, перевяжись!», а сам пошел за Йоргеном – сколько он еще намерен валяться без защиты? Мало ли кто следующий явится?

Следующими снова были две крысы. Съели то, что осталось от чудовища (и как в них поместилось столько?!), поблагодарили вежливо и канули во тьму.

Все это время силониец Кальпурций Тиилл сидел тихо-тихо, на душе его было пусто-пусто, будто кто-то выел ее изнутри. Нет, ему не было жаль поскуливающего хейлига, ни капли не жаль. Тот, к слову, и сам был не в обиде, наоборот, искренне радовался: «Какое счастье, что ты догадался так поступить! Если бы не ты – страшно представить…» Кальпурций его не слушал. Он вновь и вновь задавал себе вопрос: кто или что именно подсказало ему так поступить? Кто или что? Потому что это было не его решение, в этом он жизнью своего еще не рожденного ребенка поклясться был готов. И удивительно, как легко, без малейшего колебания нанес он родичу этот удар. Интересно, а смог бы он ради тех, кто ему дорог: Йоргена, Гедвиг или будущего сына – так же легко, без колебания убить?

– Ну что ты оцепенел? – прикрикнул на него Легивар. Не таким уж он был черствым и надменным, каким старался казаться, и прекрасно понимал, что должно твориться на душе у силонийца. – Ну порезал слегка, ну и что? Не убил же, в конце концов?

– Я не сам это сделал, понимаешь? – Кальпурций вскинул на него полные отчаяния глаза. – Меня заставили!

– Эка новость! – всплеснул руками бакалавр. – Ты у нас кто – великий мудрец или выдающейся силы маг, чтобы ни один артефакт на свете не мог подавить на миг твою волю и подтолкнуть к действию? Хватит уже лелеять свои душевные раны, твой друг сейчас кровью истечет! – Он кивнул на Йоргена, увлеченно слизывающего черные капли с располосованного запястья.

Что ж, отповедь вышла резковатой, но Кальпурцию пошла на пользу. Он «наконец-то соизволил оторвать благородный силонийский зад от вальдбундской почвы» (как с раздражением подумал Легивар, хотя вслух не высказал), отыскал в мешке моток тряпиц и привел друга в божеский вид: смыл кровь, перевязал, как умел. А умел плохо. Йорген остался втайне недоволен результатом, и вообще, он желал большего.

– Легивар, помнишь того глупого кнехта во Фриссе – ты ему руку прирастил? А не можешь сделать так, чтобы мои царапины прямо сейчас зажили?

– Не могу, – буркнул тот, он не любил признаваться в собственном бессилии. – Там я прирастил к живому мертвое, это была некромантия. А твои, как ты выражаешься, «царапины» сделаны в живой плоти. Тут лекарь нужен, а не некромант.

– Жаль! Страсть как болят! – вздохнул Йорген. И неосторожно добавил: – Я думаю, уж нет ли в них какой заразы? Похоже, меня начинает знобить…

Зря он это сказал. Ведь искал исключительно сочувствия, хотелось, чтобы пожалели. А в результате к старым ранкам, и без того многочисленным, прибавилась еще одна новая в виде руны эльхаз на спине – заразу отгонять, ведомую и неведомую тоже. Разве не обидно?

А еще обиднее, что поспать так и не удалось. Вроде бы задремал – и тут же очнулся, будто кто в бок толкнул. И обнаружил, что вызвавшийся караулить Легивар мирно посапывает, уткнувшись носом в мешок, и Тиилл с хейлигом дрыхнут беспробудно. А чуть поодаль, за линией пентаграммы, маячит… кто бы вы думали? Старая знакомая, ведьма-стрига с Черного ручья!

Увидела, что проснулся, обрадовалась:

– Думала, не приду к тебе опять, да больно уж местечко вы удачное выбрали, грех не воспользоваться. Ну, Веннер эн Арра, задачку-то разгадал?

– Я Йорген фон Раух! – раздраженно огрызнулся тот, не удостоив старуху приветствием – любимая мачеха непременно укорила бы его, невежду. – И ничего не разгадал, потому что не моя это стезя – философия!

– Оно и видно, – хихикнула бабка. – Ну ничего, как исполняться начнет, догадаешься, если не вовсе дурачок… А от кого это у вас так хорошо свежей кровушкой попахивает? – Она шумно потянула носом. – Поранился кто?

– Это от меня! – мрачно признался ланцтрегер, сам не зная зачем.

Ведьма прищурилась, будто вглядываясь во что-то невидимое:

– А! Так это тебя, выходит, лесной змей якул подрал?

– Может, и якул. Он, знаешь ли, забыл отрекомендоваться.

– Якул, – с глубоким внутренним удовлетворением подтвердила ведьма. – Теперь таких уж мало осталось, а прежде, помню, целые деревни выедали… – И, сама себя перебив, предложила неожиданно: – А хошь, исцелю?

– Давай! – искренне обрадовался Йорген: раны начинали воспаляться, несмотря на руну на спине, и жгло их все сильнее. – Из пентаграммы выходить?

– Да сиди уж на месте, – небрежно махнула рукой стрига. – Мне от роду три тыщщи с хвостиком, что мне твои нифлунжьи картинки? – Потом пробормотала что-то неразборчиво, плюнула наземь, и Йорген понял, что у него ничего не болит.

– Ах, спасибо, бабушка! – обрадовался он и вспомнил, что надо позаботиться о ближнем. – А у спутника моего порез на ноге, ты не согласилась бы заодно…

– Это у хейлига-то? – фыркнула когтистая «бабушка». – Вот еще! Ищи дуру в другом месте! Пусть его Девы Небесные пользуют, ежели им до смертных вдруг дело есть.

Сказала так, плюнула еще раз и пропала. А Йорген оставшийся до рассвета час провел без сна.

Впрочем, все они не выспались в ту ночь. И утром, продираясь сквозь заросли шиповника с веселыми и довольными лошадьми в поводу, сами едва переставляли ноги.

– Это было ужасно! Второй такой ночи мне не пережить! – хныкал Йорген всю дорогу: в отличие от спутников своих, он не боялся показаться слабым и изнеженным – в это все равно никто не поверил бы.

А «второй такой ночи», к счастью, не случилось.

Глава 23,

в которой ланцтрегер Эрцхольм предотвращает войну

Не блещет меч окровавленный,

И брань погибельным крылом

Не мчится грозно над вселенной…

А. С. Пушкин

Солнце еще не перевалило на запад, когда взорам путников открылась довольно неожиданная для этакой непролазной глуши широкая поляна. Или даже пустошью ее стоило бы назвать. Ведь на лесных полянах растут травы и кусты, пеньки какие-нибудь торчат обычно. А тут, внутри идеально правильной окружности, не было ничего, даже почвенного слоя, лишь грязно-серый песок – будто огромное кострище или меленькое пожарище. Вот только у деревьев, кольцом обступивших это странное место, стволы не почернели, и ветви их не опалил огонь. Но те части крон, что были обращены внутрь круга, были будто отсечены одним взмахом острейшего клинка – срезы блестели как шлифованные. Но даже не это удивляло больше всего.

Мало того что воздух над поляной струился и плыл, как вода (такое часто можно наблюдать в жару над раскаленной солнцем дорогой, но не посреди хранящего свежесть леса), он вдобавок еще и искрился, мерцал, будто мириады мельчайших льдинок кружили в нем. Пожалуй, он даже светился, только на солнце это было труднее заметить.

И в эту дрожащую, переливающуюся эфирную субстанцию какой-то альв пытался затащить под уздцы мохнатого, низкорослого фельзендальского жеребчика, под завязку навьюченного тюками, придающими благородному животному сходство с ослом. Впрочем, повадка у него тоже была ослиная: зверь топырился, упирался всеми четырьмя ногами, мотал башкой и фыркал так, что брызги во все стороны. В общем, ясно давал понять хозяину, что иметь дело с неизведанным отказывается наотрез.

Видно, борьба продолжалась уже долго и нервы альва были на пределе, потому что слова, срывающиеся с его уст, были для представителей благородного лесного народа, скажем так, нехарактерны. «Пшел! Пшел, шторбово племя! Вервольфова сыть! Вперед, проклятущая тварь! Сомкнется же сейчас! Сдохнем тут с тобой, тупая скотина! Пшел, окаянный выродок, чтоб тебя!..» – в таком духе. Что ж, даже лучшие из смертных в минуту сильного душевного волнения способны выразиться неудачно, особенно если воображают, что их никто не слышит.

– Зачем он мучит бедное животное? – прошептал хейлиг с состраданием. – А еще светлый! Сразу видно, здесь дурное место, понятно, что лошадка не хочет туда идти. Зачем он ее тянет?

– Колдовское окно! – Легивар так звонко шлепнул себя ладонью по лбу, будто комара хотел убить. – А я-то думаю… Вперед! Скорее! Слышали – сомкнется сейчас!

– Куда?! Туда?! – переполошился хейлиг. – Нет, я не пойду! Это дурное место! Грех…

К счастью, он и весил много меньше фельзендальского жеребчика, и силой его не отличался. Кальпурций Тиилл без лишних слов взял родственника за плечи и впихнул внутрь колдовского круга. Остальные шагнули сами, и даже лошади сопротивляться не стали, пошли охотно.

В первый миг с ними ничего не происходило. Просто стояли и слушали вопли альва – он их наконец заметил:

– Прочь! Прочь, безумцы! Бегите оттуда! – Видно, парень вообразил, что случайные прохожие забрели в круг по недомыслию, и решил их спасти. Впрочем, он все равно не успел бы.

Потому что в следующий миг не стало ни его, ни фельзендальца, ни леса вокруг, ни песчаной пустоши…

На три стороны простиралась, насколько хватало глаз, широкая рыжая степь, и только на востоке вставали горы. Посреди степи зеленел маленький круглый островок, обрамленный невысоким бортиком из нарубленных ветвей – срезы блестели как шлифованные. Внутри колосились трава, краснели ягоды боярышника на кусту, торчало несколько старых замшелых пней с гладко подрубленными корнями.

– Опасная штука! – присвистнул Йорген. – А почему человека не разрубает пополам в тот момент, когда передняя часть его уже внутри «окна», а задняя еще снаружи?

– Потому что учиться надо лучше! – не удержался от упрека маг. – Сунься в окно сразу, едва оно распахнется – и тебя перерубит. Следует выдержать паузу, чтобы чары чуть ослабли, проверить палкой, и только потом лезть самому.

– Ой! А мы палкой не проверяли! – запоздало испугался хейлиг.

– Тебе было недостаточно альва с жеребцом? – улыбнулся Кальпурций. – Эти двое все проверили за нас.

Тут они, кстати, и объявились – и альв, и жеребец, оба взмыленные и обозленные друг на друга.

– А я вас предупреждал! – свирепо бросил альв «случайным прохожим». – Вот и выбирайтесь теперь отсюда как хотите! Пшел, мучитель! – Последние слова были адресованы уже не им, а фельзендальцу и подкреплены увесистым пинком.

Альв спешил присоединиться к арьергарду. Огромное войско светлых стремительно двигалось к востоку. На Вашаншар!

– Значит, они добрались до Вальдбунда, воспользовавшись древними лесными чарами, открыли колдовское окно прямо в степь и теперь хотят атаковать гномов с налету? Я правильно понял? – уточнил силониец.

Да, он все понял правильно.

Только атаковать с налету у альвов не получилось, фактор внезапности не сработал. Должно быть, гномы практиковали собственное колдовство и умели предупредить беду. Потому что на подступах к Альтгренцу стояло могучее войско, ощетинившееся копьями, секирами и страшными боевыми топорами.

– Ну вот тебе она – война! Предотвращай! – усмехнулся Йорген фон Раух, обернувшись к хейлигу.

Они стояли на холме и с видом полководцев обозревали открывшуюся панораму: шеренги альвов против зубчатого, выдающегося вперед короткими клиньями строя гномов, силы примерно равны.

– Кстати, как мы теперь отыщем Семиаренса Элленгааля, я тоже не представляю. Они, того гляди, сцепятся! Хотя… – Глаза Йоргена вдруг странно, отчаянно блеснули. – Осталась у нас белая тряпка? Дайте кто-нибудь! Скорее!

– Эй! Ты что задумал? – всполошился Кальпурций, он-то хорошо знал, какое лицо бывает у его друга, когда тот собирается выкинуть что-то противоречащее здравому смыслу.

– Щас увидишь! Некогда объяснять! Вперед! – И, привязав к подобранной у края поляны палке кусок белого полотна, оставшийся от перевязок, северянин направил коня прямо светлым алвам в тыл. Спутникам не оставалось ничего другого, как последовать за ним.

– Разомкнись! Дорогу! Дорогу! – командным тоном вопил ланцтрегер Эрцхольм, размахивая импровизированным флагом.

И ряды альвов послушно расступались один за другим, пропуская четверых всадников, наверняка наделенных нужными полномочиями, раз ведут себя столь уверенно. Они, собственно, даже не успевали разобрать, что перед ними не соплеменники, а люди. Пронесся кто-то во весь опор – только спины мелькнули да конские хвосты.

Миновав строй альвов, друзья вылетели на поле, оказавшись меж двух враждебных войск. И тогда, вскинув флаг на вытянутой руке, Йорген заорал:

– ПЕРЕГОВОРЫ!

В общем, никто ничего не понял. Гномы решили, что имеют дело с парламентерами альвов. Те – наоборот, потому что командование не успело заметить, с какой стороны объявились эти четверо.

Ну, переговоры так переговоры, куда деваться, раз внезапной атаки все равно не получилось? От каждой из сторон отделились по двое: предводитель и оруженосец. Нижний Вашаншар представлял высокий, почти с человека ростом, коренастый (впрочем, они все такие) гном. На нем была сияющая на солнце кираса и надвинутый на лоб шлем с наносником в виде клюва хищной степной птицы. Великолепная седая борода по случаю военных действий была заплетена в две тугие косы («И на это времени хватило!» – отметил про себя Йорген). Выглядел гном очень внушительно, двигался ловко, чувствовалась в нем могучая сила и отменная боевая выучка – выйти против такого один на один ланцтрегер никому не посоветовал бы.

Тан светлых альвов Йоргену был знаком – много раз видел в детстве. И не только видел. Отношения, связывающие среднего сына ландлагенара Норвальда и лорда Аверреса Келленоара Аарендааля (каковой, к слову, приходился Семиаренсу Элленгаалю родным дядюшкой), были, скажем так, сложными и неоднозначными, но об этом чуть позже.

Итак, противники сошлись, чеканя шаг, устремили друг на друга ненавидящие взоры… и вдруг с немалым удивлением обнаружили, что меж ними завелся некто третий. Не альв, не гном – вообще непонятно кто, уж не нифлунг ли? Спрыгнул с коня, небрежно помахивает палкой с белой тряпкой, смотрит весело и нагло. А за ним неловко топчутся еще трое, из породы людей. Что за явление, откуда?

– Вы кто такие? Почему здесь? – Обычно голоса у альвов приятные, мелодичные, но лорд Келленоар каркнул, как старый ворон. Он был зол, чувствуя себя жертвой чьей-то глупой шутки.

– Я Йорген фон Раух, ланцтрегер Эрцхольм, сын ландлагенара Норвальда. Вы меня знаете, я у вас в детстве пироги воровал! – отрекомендовался тот, что с флагом.

Конунг нахмурился еще сильнее.

– Да, я помню. Ты – тот несносный мальчишка-полукровка, что вечно отдавал своим людям приказ купать лошадей выше по течению от нашего лагеря.

– Он самый! – Йорген сдернул с головы черную отцовскую шляпу и помахал ею, изобразив нечто изысканно-придворное. – Но здесь я выступаю как законный представитель Эренмаркской короны и требую: переговоры!

– И что же, у тебя есть бумаги, – это слово альв выговорил презрительно до предела, человеческая мода на канцелярию вызывала у него отвращение, – подтверждающие твои полномочия?

– Нет! – Полукровка нахально взглянул ему прямо в глаза. – Но могу написать хоть сейчас, если светлые альвы, подобно людям, вдруг разучились понимать сказанное вслух. Печать у меня имеется.

– Ступай прочь, самозванец, – отмахнулся альв небрежно, печать (которую Йорген был вынужден таскать с собой из-за донесений для Дитмара) его не впечатлила.

– Нет, вы слыхали? «Самозванец»! – искренне возмутился Йорген. – Я, между прочим, начальник Ночной стражи королевства, которое вы намерены втянуть в войну!

– Эренмарк тут ни при чем, мы покинули Нижние Долины навсегда и отныне не вассалы ваши, – снизошел до объяснения конунг. – Это дело моего народа. Ты не будешь говорить здесь.

Поддержка пришла, откуда не ждали.

– Нет, обвал тебе на голову! Он будет говорить! Мы знаем этих людей. Они проходили через наши владения год назад. Они ушли во Тьму и вернулись с победой. Мир обязан им жизнью, и если уж у них нет права голоса, значит, его нет ни у кого! Это я, Парвий Веттернагельгольд, старший магистр Торгового Союза, говорю! – прорычал вдруг предводитель гномов, эффектно потрясая огромным боевым топором – Йорген такой, пожалуй, и не поднял бы, хоть и не торговцем был, а прирожденным воином.

– Золотые слова! – похвалил ланцтрегер с полупоклоном. – Вот решение, достойное истинного государственного мужа!.. Мельхиор, подержи, будь другом. – Флаг Йоргену надоел. – Итак, приступаем к переговорам?

– Приступай! – дал отмашку магистр, нахальный парень нравился ему все больше.

– Я готов, – надменно кивнул тан.

– Тогда не объясните ли, почтенные, почему вы вдруг надумали воевать после долгих тысячелетий мирного сосуществования? – Ответ на свой вопрос Йорген прекрасно знал, но надо же было с чего-то начинать? Тем более что прежде он никогда переговоров не проводил – с Тьмой не разговаривают, ее истребляют.

– А это вот он пусть тебе растолкует, кирка ему в бок, зачем светлому отродью понадобились наши исконные владения, чего это они от «солнушка» своего ненаглядного под землю полезли! – тряхнул бородой гном. – Они, альвы, лю-у-убят о таком с людьми поговорить!

– Я не обязан ни перед кем отчитываться в своих намерениях и мотивах, – отчеканил светлый.

– Хорошо, – легко согласился Йорген. – Как вам будет угодно, лорд. Тем паче что о мотивах ваших наша сторона некоторое представление имеет. – Ах, красиво сказал! – Сформулируем вопрос иначе: тысячу лет назад мир наш пострадал от Света, как грозит пострадать теперь. Но тогда, судя по летописям ваших народов, войны между альвами и Нижним Вашаншаром не случилось, вы благополучно пережили тяжелые времена, не мешая друг другу. Что же толкнуло светлых альвов на этот разбойничий набег, противоречащий их собственной морали, на сей раз?

– Разбойничий набег! Лучше и не скажешь! – прокомментировал гном.

– Вам известно про Свет? Откуда? – не смог скрыть удивления лорд.

– Ах, у нас имеются свои источники, – небрежно бросил Йорген, довольный произведенным эффектом, и продолжил развивать свою мысль: – Я вопрошаю не из праздного любопытства. – Он воображал, что на переговорах государственного уровня следует говорить как можно более длинно и цветисто. – Эта война не в интересах Эренмаркской короны. Зная причины, мы постарались бы предотвратить ее, решить дело миром, к обоюдному удовольствию враждующих сторон.

– Вот-вот! Уведи отсюда ваших взбесившихся вассалов, парень! Большего удовольствия ты нам не сможешь доставить!

– Боюсь, это не в его власти, – скривил тонкие губы тан. – Да, насилие противоречит нашим принципам. Но теперь речь идет о жизни или смерти моего народа, и перед этим отступает любая мораль. Когда миры стоят на краю гибели, действуют не юридические нормы, а право сильного. Сегодня мы сойдемся в бою, и пусть боги решают, какому из двух народов жить, какому погибнуть. Других решений тут быть не может. Мы не отступим.

– Да тьфу! – Йорген от досады утратил высокопарный слог. – Спросили вас: почему тысячу лет назад меж альвами и гномами не случилось войны? Неужели так трудно ответить на простой и ясный вопрос? – Он и сам еще не понимал, почему так хочет услышать ответ. Чувствовал – надо.

– Потому что тысячу лет назад бесценная реликвия, именуемая «Алмазным агнцем» и созданная для защиты моего народа от бед, еще не была бесследно утрачена нами, – снизошел наконец до объяснений лорд Келленоар.

Некоторое время Йорген фон Раух стоял молча, и выражение лица его было странным. К примеру, как если бы он оказался один ночью на кладбище, полном шторбов, приготовился к мучительной смерти, а они вдруг взяли и разбежались бы от него в страхе, все до единого. Слишком легкой оказалась победа, чтобы ее можно было так быстро осознать.

– То есть, – медленно и раздельно уточнил ланцтрегер, – если бы «Алмазный агнец» по-прежнему находился в ваших руках, у вас не было бы нужды воевать Нижний Вашаншар и вы спокойно сидели бы в Нидертале?

– Именно, – подтвердил альв. – Но какой смысл вести об этом речь? Артефакт утрачен безвозвратно.

Кальпурций Тиилл ждал, что друг Йорген немедленно извлечет медальон на свет божий и альвов осчастливит. Но тот вдруг разразился новой речью, причем начал издалека и невпопад:

– А все потому, что вас одолевает гордыня! Вместо того чтобы прийти с вашей бедой к вашим сюзеренам, которым для того и платите налог, чтобы те радели о вашем благополучии, вы предпочитаете принимать решения самостоятельные и притом неверные, развязывать грязную захватническую войну с дружественной державой, ставя в двусмысленное положение не только Нидерталь и Норвальд в целом, но и все королевство наше. Но вы…

– Довольно, мальчик! – перебил его тан. – Долго еще мы будем выслушивать твои бессмысленные нравоучения? Ты в любом случае не наш сюзерен…

Йорген тоже не был намерен соблюдать вежливость и выслушивать слова старого альва до конца.

– Любезный, – процедил он сквозь зубы, которыми очень хотелось скрипеть от злости, надменный альв раздражал его все больше. – Тебе известно, что я принадлежу роду фон Раухов и здесь с полным на то правом представляю интересы не только Эренмаркской короны в целом, но и моего брата Дитмара, лагенара Нидерталя, в частности. Ответь мне, достаточно ли вам обрести вашу спасительную реликвию, чтобы война была остановлена?

Альв ощетинился:

– Что толку говорить о несбыточном, неразумное «дитя тумана и тьмы»? Ты отнимаешь у нас время!

– Нет, ты ему ответишь, светлый! – прорычал гном, и в его устах это обращение звучало грязным ругательством. – Или признайся, что ваши древние цацки тут ни при чем и вы просто позарились на чужой кусок, или дай клятву, что, получив назад вашего треклятого барана, вы развернете оглобли и уберетесь восвояси туда, откуда явились! Это переговоры или что? Почему ты все время уклоняешься, благородный альв?

Тан презрительно скривил тонкие губы. Он чувствовал себя втянутым против воли в балаганное представление, где ему отведена самая дурацкая из ролей. А хуже того, что из-за спин передовых отрядов стали долетать женские голоса:

– Отвечай, лорд Келленоар! Никто не хочет этой войны!

– Хорошо, – стараясь сохранить достоинство в глупом своем положении, медленно кивнул тан. – Клянусь именем и честью своего рода, что, если здесь и сейчас случится невероятное чудо и мы обретем нашу реликвию под названием «Алмазный агнец», утраченную более пятисот лет тому назад, я, Аверрес Келленоар Аарендааль, отдам приказ о прекращении боевых действий и немедленном возвращении в Нидерталь. Этого вам достаточно?

Йорген кивнул.

Парвий Веттернагельгольд недовольно покрутил головой:

– Вот еще – достаточно! А как же неустойка?

– К…какая неустойка? – От неожиданности и недоумения альв даже заикнулся. Все-таки удалось гному сорвать с него маску холодного безразличия.

– А как же! В то время, пока мы здесь стоим и разглагольствуем впустую, по всей стране бездействует более шести сотен забоев! А это убытки, светлый, большие убытки для нашей казны! Не думай, что мы позволим вам уйти, не возместив их!

Тут Йорген не выдержал и нервно хихикнул, напрочь разрушив им же созданный образ мудрого сюзерена, явившегося для усмирения неразумных вассалов.

Лорд Келленоар коротко махнул рукой и отдал подскочившему к нему юнцу какой-то приказ. Парень исчез за спинами передних шеренг, и почти сразу же несколько альвов с видимым усилием выволокли на поле большой кожаный мешок. Развязали, отогнули края. В мешке что-то сверкнуло… То есть для Йоргена и спутников это было «что-то». А гномам Нижнего Вашаншара одного беглого взгляда было достаточно, чтобы понять: золото, притом высочайшей пробы!

– Этого вам хватит в качестве неустойки? – осведомился тан насмешливо, он ни на миг не сомневался, что с содержимым мешка расставаться не придется, просто решил до конца сыграть свою роль в этом фарсе, чтобы потом никто из соплеменников не мог его упрекнуть в неумении или нежелании вести переговоры.

– Вполне, – с достоинством кивнул Парвий Веттернагельгольд.

Йорген фон Раух уточнил утомленно:

– Ну что? Соглашение достигнуто? Можем переходить к главному?

– Самое время! – подтвердил гном.

Альв ничего не сказал, он вообще не понимал, о чем речь и к чему собралось «переходить» это неразумное темное создание, именуемое ланцтрегером Эрцхольмом…

А оно вдруг подняло руки, что-то сняло с собственной шеи и протянуло тану:

– Тогда держи, лорд Келленоар! И помни о своей клятве!

Ах, как трудно, оказывается, расставаться с вещью, что принесла тебе когда-то столько чистой детской радости, пусть и запятнанной впоследствии! Йоргену потребовалось приложить усилие, чтобы голос его звучал ровно и сожаления в нем не слышалось.

Тан попятился и смешным неконтролируемым жестом спрятал руки за спину, будто боялся, что их укусят.

– Это… это что?

– Это ваша бесценная реликвия, «Алмазный овец»… Да тьфу ты! Агнец! – терпеливо, как для тугодумов, пояснил Йорген. – Так ты намерен ее обретать или нет? Долго мне здесь изображать гальюнную фигуру с простертыми дланями? – Он позволил себе слегка осерчать, ведь это к лицу любому сюзерену, потому что хороший сюзерен должен быть справедлив, но строг.

Еще не веря собственным глазам, лорд Келленоар взял в руки, начавшие почему-то дрожать, увесистый медальон на цепочке… И в тот миг, когда пальцы его коснулись испещренного символами реверса, чудесное, с раннего детства знакомое, но за полтысячелетия забытое тепло разлилось по его телу и светлое ликование родилось в душе.

Да! Сомнений больше не оставалось! Это был он – «Алмазный агнец»! Он приветствовал своих истинных владельцев, радовался возвращению.

По рядам светлых альвов пронесся счастливый вздох – они чувствовали то же, что их предводитель. И не только они. Тысячи отступников[23], разбросанных по всему миру, ощутили это благостное прикосновение. В северном замке Логово льва заплакала от внезапно нахлынувшей радости благородная леди Айлели, испугав любящего супруга, недавно воротившегося из столицы. И сын их, Фруте фон Раух, богентрегер Райтвис, полуальв, счастливыми слезами плакал на своем чердаке – Зло уходило из его души. А в далеких землях Со изуродованные темными чарами альвы селения Айо с трепетным восторгом наблюдали, как исчезают без следа их безобразные увечья: отрастают отсутствующие члены, прозревают слепые глаза, разглаживаются корявые лица, превращаясь в прекрасные лики…

Да, заслуженно или нет (последнее куда более верно), но для светлых альвов все испытания закончились. Не страшны им были теперь ни прошлая Тьма, ни грядущий Свет.

…Затрубили роги, созывая в поход. Воинство лорда Келленоара собиралось в обратный путь. Родные, несказанно прекрасные Нижние Долины ждали их, мгновенно позабыт был уродливый подземный Вашаншар, воевать его больше не было нужды. Ведь всемогущий «Алмазный агнец» снова был с ними!

– Вот так! – прокомментировал ланцтрегер мрачно. – Как всегда, ни тебе спасибо, ни тебе до свидания. Даже не поинтересовались, где взял. Узнаю безупречные манеры светлых альвов!

Поле опустело быстро – альвы исчезли в сиянии колдовского окна (легко открытого с помощью медальона – отпала нужда черпать силы извне), гномы канули в свои недра. И скоро осталось на нем лишь четверо наших путников да лошади их, отгоняющие хвостами слепней… Или?

Нет, не четверо. Пятеро!

– Что, хватило совести остаться? – угрюмо бросил Черный Легивар.

– Хватило, – печально подтвердил Семиаренс Элленгааль. – Вы простите моего дядюшку, он порой бывает излишне резок.

– Вот именно! Излишне! – пробурчал Йорген.

Переговоры оказались серьезным испытанием для его нервов. Чувствовал он себя плохо: мелко-мелко дрожало все внутри, так бывает после опасного боя, в котором чудом удалось выжить. Причем случается подобное не только с юнцами, впервые взявшимися за боевой меч, но и с самыми закаленными из воинов, просто они в том никогда не признаются.

– Мы здесь по делу, между прочим, – уточнил Йорген.

– Да, я понял. Вы пришли остановить войну. Что ж, вам это удалось. Я восхищен.

– Вот еще, – передернул плечами Йорген, он все еще был зол. – Потащились бы мы в такую даль ради одной вашей войны! Мы тебя искали. Чтобы ты по дружбе рассказал нам все, что тебе известно про грядущий Свет. И только попробуй уклониться! Да! И еще ты должен… все вы, альвы, должны мне двести крон золотом! Чтобы я смог заказать себе новый медальон. Это был лучший экспонат моей коллекции! – Он хотел, чтобы величина его жертвы была оценена по достоинству. Что ж, ему удалось произвести впечатление.

– Велик мир и странен! – прошептал Семиаренс Элленгааль. Светлые альвы всегда так говорят, если чем-то безмерно удивлены.

…Раз в тысячелетие приходит на землю Тьма. Некто по злому, по доброму ли умыслу либо случайно, из любопытства, спускается в зловещие подземелья в скалах Хагашшая и открывает ей путь. Она выползает и повисает над миром – скучная, серая, жаркая мгла, запачкавшая собою небо. И в этой мгле плодится воинство ее – кровожадные ночные твари, враги всего живого. Зубами и когтями прокладывают они дорогу Тьме, и та расползается, захватывая все новые и новые земли. Но для ее окончательной победы одних тварей мало – судьбу своего мира решают живые. И если они позволят взять верх Воплощению Тьмы, смертному, добровольно впустившему в душу Зло, – наступит конец времен. Мир перестанет принадлежать живым и уподобится мрачному Хольгарду – грешные души чужих мертвецов заселят его. Но если Воплощение терпит крах – Тьма отступает на тысячу лет.

Только победу смертным праздновать рано.

За Тьмой следует новое испытание: Свет. Другая сторона в игре правящих мирозданием сил. Цель у него схожая: превратить мир в загробный, истребив все живое и населив его душами чужих праведников. Но путь – иной. Ведь в небе нет пещер, нет вместилищ, каковые можно отворить или, наоборот, закрыть. Все происходит по-другому.

Воинство Тьмы – это ночная нежить. Воинством Света становится один из смертных народов: люди, гномы, светлые альвы – как карта ляжет. На этот раз выбор фатума пал на людей. В их руки попал источник чудесных артефактов, способных управлять разумом смертных. В их умах родилась идея о всеобщем благе, о мире, свободном от всяческого зла. Они, вознамерившись построить дивный Регендал на земле, развязали войну «праведного» с «греховным», взяли на себя роль судий и палачей.

На самом деле историческая роль сторонников новой веры проста – споспешествовать истреблению смертных, проторив путь убийственному Свету. Но жизнь умеет себя защищать, ни Тьме, ни Свету она не сдается без боя. Чтобы мертвое одержало победу, надо преодолеть волю живых к жизни. И вот для этого нужны магические яйца! Пока они спят, чары каждого в отдельности слабы. Но таинственный источник создает все новые и новые артефакты, а поклонники новой веры разносят их, как заразу, по городам и весям, подчиняя все новые и новые земли, бросая в костры все новые и новые жизни.

Зачем надо жечь колдунов? Чтобы искоренить грехи мира? Конечно же нет. Затем лишь, что они – самая удобная жертва. Простой народ всегда опасается и недолюбливает тех, кто владеет тайными знаниями. На того, кого боишься, легче поднять руку, даже если это твой добрый сосед или даже родственник. Но колдунами дело не ограничится – ведь яйца нужно питать, они не желают обходиться лишь медом и росой, им жизни подавай. Кончатся колдуны – придет черед мудрецов, лекарей, книжников, кузнецов, женщин, полукровок, инородцев… Потом благочестивые верующие начнут сами себя убивать во славу Дев Небесных… Да что там, уже убивают, и не только по праздникам! Полыхают костры по землям Фавонии, корчатся в пламени тела несчастных, прибывает час от часу сила артефактов, приход Света близится.

А если вдобавок случится война, сцепятся, к примеру, светлые альвы с гномами – и вовсе удача: столько крови прольется разом! Много быстрее дело пойдет.

– Постой! Разве твой дядюшка-тан об этом не знал, когда вел вас на Вашаншар?

– Знал. Но рассудил так: случится эта война или нет, беды все равно не миновать. Большинству смертных предстоит погибнуть в лучах погибельного Света, лишь немногие спасутся под землей. Так пусть это будут альвы. А остальным не все ли равно, месяцем раньше или месяцем позже помереть?

– Дядюшка твой – ну просто образец благородства!

– Да, этого у него не отнять…

Так вот, когда артефакты напитаются вволю, чары их, сложившись, усилятся многократно. Свет, порожденный оными, воссияет над землей и приведет тех, кто должен окончательно превратить живой мир в загробный. Очевидцы описывают эти создания как тени, смутные тени в сияющем мареве…

– Значит, Девы Небесные тут ни при чем? Я был прав?

– Девы Небесные? А есть ли они? Кто из богов существует в действительности, кто лишь красивый вымысел верующих – смертным знать не дано. Равно как и оценить роль их в вечной игре Света и Тьмы, начавшейся задолго до рождения нынешних богов. И мрачный Хольгард, и дивный Регендал – лишь малые частицы ее… При условии, что они действительно существуют.

– Но есть же в мире Добро и Зло?

– Да. Но они не есть Свет и Тьма. Нельзя говорить о том, будто Тьма – это непременно Зло, а Свет – Воплощение Добра, хоть мы и привыкли так считать. Ведь и в нашем мире есть множество вполне безобидных, вовсе не кровожадных существ, обитающих в ночи и стерегущихся солнца, как мы стережемся темноты. Спросите их, и они назовут доброй Тьму, а Свет сочтут худшим из зол. И тоже будут неправы. Высшие силы существуют вне представлений смертных о Добре и Зле, для них это всего лишь условия игры.

– Пусть так. Но Девы Небесные существуют. Они бесконечно добры, и я стану молиться им о спасении.

– Молись. Это лишним не будет.

Но это еще не все. Нельзя забывать о Воплощении Света, о том, чья воля подтолкнет артефакты к слиянию.

– И кто же им станет?

– Об этом мы можем лишь гадать. Помните, кто воплощал Тьму? Светлый по природе, но впустивший Зло в душу свою. Возможно, Свет воплотит некто изначально темный, но посвятивший себя служению Добру.

– Э-э! Что вы все на меня так смотрите! Сколько можно?! Я себя служению Добру не посвящал! Я темная тварь и на том стою!

– Значит, не ты.

– Тогда кто?

– Поживем – увидим…

– А морально-этическая проблема? Помните, как было с Тьмой: «Недостоин жизни тот мир, где брат идет на брата». Свет тоже станет загадывать загадки? Какие?

– Ах, если бы заранее знать…

В общем, почти ничего принципиально нового Семиаренс Элленгааль старым товарищам своим сообщить не смог (или не захотел по альвийской своей привычке скрываться и таить?), лишь помог воссоздать целостную картину из отдельных догадок и определиться с планом дальнейших действий.

Как скалы Хагашшая были логовом Тьмы, так средоточием сил Света служит таинственный источник колдовских яиц. Значит, надо идти к нему и постараться уничтожить. Если только попутно не возникнет «морально-этической проблемы» – тогда уж придется действовать по обстоятельствам.

Но куда идти, где искать загадочную «птицу», несущую роковые яйца?

Нет, не напрасно был проделан путь от эренмаркской столицы до Нидерталя и дальше через колдовское окно! Не напрасной была надежда на тайные знания светлых! Потому что на последний вопрос у Семиаренса Элленгааля имелся ответ.

Конечно, дорога их лежала во Фриссу – друзья изначально это подозревали. Но не в дрянной городишко Лупц, где им повезло, точнее, не повезло впервые столкнуться с новой верой, а в чу́дное местечко под Мольцем. Там, среди зеленых холмов, бьют из-под земли холодные ключи, ручей журчит по камням-сердоликам и плакучие ивы склоняют к нему ветви, покрытые серебристой листвой. Там воздух пахнет медом, травы сочны и цветы цветут особенно ярко. Самая злая непогода обходит стороной эту сказочную маленькую долину, прекрасную, будто дивный Регендал. Недужные находят там исцеление, скорбящие – утешение, грешные каются во грехах. А для того, чтобы сподручнее им было каяться, на одном из холмов поставлен маленький храм. Фриссцы воображают, будто посвящен он Девам Небесным. Но светлые альвы помнят: ни новым, ни старым богам еще не научились молиться люди, а храм уже стоял. Не обветшал, не разрушился за сотню сотен веков – само время не властно над ним. Это место принадлежит Свету.

И тот, кто производит на свет колдовские яйца, гнездится именно там.

– Но почему же в книге не оказалось никаких указаний на это место? Ведь скалы Хагашшая были обозначены на карте Тьмы?

– Ты вспомни, скалы были лишь на второй, более подробной карте – она обнаружила себя на месяц позднее. Возможно, вторая карта Света должна была проявиться и на этот раз, просто мы вышли в путь, ее не дождавшись.

– Точно! Поспешили! Но, может, оно и к лучшему?

Глава 24,

в которой Йорген обвиняет Семиаренса Элленгааля в воровстве, Матуш Копр переживает страшное, а хейлиг Мельхиор посреди леса излагает постулаты новой веры

– Что ж, к зиме мы туда, пожалуй, доберемся, – мрачно молвил Черный Легивар. – Интересно, Свет согласится подождать до зимы? – Конечно, он преувеличивал: даже пеший путник, не говоря уж о конном, добрался бы от границ Нижнего Вашаншара до Фриссы за месяц. Знать бы еще, есть у них этот месяц или нет…

– Ну что ты, мы попадем туда гораздо раньше! Сегодня же! – объявил Семиаренс Элленгааль с таким видом, с каким взрослые добрые дядюшки делают подарки-сюрпризы глуповатым малышам, и извлек из-за пазухи…

– «Алмазный агнец»?! Ты спе… украл его у дядюшки Аверреса?! – Йорген не верил собственным глазам.

– Зачем же «украл»? Просто взял ненадолго. «Алмазный агнец» не является собственностью лорда Келленоара, каждый из светлых альвов вправе воспользоваться им.

– И ради нас твои соплеменники согласились расстаться со своей драгоценной реликвией, едва заполучив ее в руки? – поразился Кальпурций Тиилл. Право, он был худшего мнения об альвах и столь благородного жеста от них не ожидал.

И правильно делал.

– Она вернется в Нидерталь сразу же после того, как откроет нам окно во Фриссу. Я получил ее с таким условием.

– Вернется? Сама по себе? А вы не боитесь отправлять ее одну в такое дальнее путешествие, вдруг опять затеряется где-то в дороге? – забеспокоился Йорген, все-таки изначально медальон принадлежал ему, и судьба его еще не стала ланцтрегеру безразлична.

Альв снисходительно улыбнулся:

– Ах, друг мой, на то, чтобы выкрасть «Алмазного агнца», безумным магам Фийры в свое время пришлось положить десяток собственных жизней и полностью истощить чары пяти менее ценных, но все же достаточно мощных артефактов. Сейчас в мире просто нет таких сил, что способны были бы лишить нас медальона. Не беспокойся, он сделает свое дело и благополучно вернется в руки моего дядюшки. «Агнец» умеет о себе позаботиться.

– Это я заметил, – обиженно пробурчал Йорген себе под нос, но тут же оживился, осененный идеей. – Послушай, если ваш артефакт такой сильный, самостоятельный и прекрасный во всех отношениях, – он счел нелишним подольститься не то к Семиаренсу Элленгаалю, не то к самому «Агнцу», – нельзя ли попросить его исполнить одно скромное желание?

– А именно? – уточнил альв, и Кальпурцию подумалось, что друг его наконец решил взяться за ум и вернуть ладоням божеский вид.

Ха! Как бы не так!

– Чтобы он размножился. В смысле произвел на свет собственную копию, но лишенную колдовских сил?

Бедный собиратель овец никак не мог смириться со своей потерей. Но пришлось. Потому что на многое был способен «Алмазный агнец», но не на создание предметов материальных – не для такой ерунды предназначил его величайший альвийский маг Акалир Лиинноаль. Зачем растрачивать чары на то, что может быть изготовлено руками простых смертных?

Склонный к философствованию силониец счел это утверждение спорным:

– Вот вам пример. Попал светлый альв в кораблекрушение, тонет в море, и для спасения жизни ему нужна лодка с запасом еды и воды. Медальон при нем, но он не в силах помочь, потому что создавать вещественное не умеет. Смертных же, способных изготовить необходимое, поблизости, естественно, не наблюдается. Так какой же прок утопающему в могуществе «Алмазного агнца»?

Оказалось, есть прок. Утопающий станет мечтать о спасении и непременно будет спасен тем или иным способом. Медальон перенесет его на сушу или ниспошлет лодку, руками смерных изготовленную, или случайный корабль подберет несчастного, не суть. Главное – результат: альв останется жив. «Агнец» дарит удачу – это стоит дороже любых материальных благ. Пустые же прихоти он не исполняет, нет.

Тут Йорген разобиделся окончательно, хотя Семиаренс Элленгааль этого вовсе не желал. Истории обретения Йоргеном альвийской реликвии он не знал и не подозревал, что слова его могут ланцтрегера задеть.

– Если бы не моя «пустая прихоть», на которую я, между прочим, потратил двести золотых крон, да не своих, а отцовских, – не видать бы вам вашего овца как своих ушей! Сгинул бы бесследно в Реонне – туда ему и дорога… Ладно. Заставь его, пусть уже отворяет окно в Мольц или куда там еще? Мне наскучили эти безотрадные степи, желаю их немедленно покинуть! Эта прихоть, надеюсь, не относится к числу пустых?

Не относится, поспешил заверить Семиаренс Элленгааль, так и не поняв, с чего это Йорген фон Раух, обычно мирный и сговорчивый, вдруг так развоевался.

– Чтобы открыть магическое окно, надо представить себе место, куда мы хотим попасть. Йорген, Тиилл, вы ведь прежде бывали во Фриссе?

– А ты сам разве не бывал? – вновь удивился Кальпурций. – Так красочно живописал нам прелести обители Света…

– Я лишь пересказал то, что читал в наших летописях. Этого, увы, недостаточно. Представленная картина должна быть как можно более точной и детальной, иначе одним богам ведомо, куда нас может занести.

– В таком случае я могу представить только Лупц! – мрачно, едва ли не со злорадством оповестил Йорген.

– Я тоже, – подхватил силониец. – Через Мольц нам не довелось проходить, а прочие фрисские ландшафты были слишком невыразительны, чтобы запомнить их в деталях. Может, кто-то еще… – Он оглянулся на спутников. Но Легивар с Мельхиором во Фриссе не бывали вовсе.

– Что ж, от Лупца до Мольца все-таки ближе, чем от Нижнего Вашаншара, – молвил альв печально. – Так… Сейчас я стану пробуждать артефакт, а вы представляйте… нет, пусть кто-то один представляет, случайные расхождения могут сбить его с толку.

– Йорген, давай ты. – Кальпурций подтолкнул друга плечом. – У тебя воображение богаче.

– С чего ты взял? – возмутился ланцтрегер. В его представлении богатое воображение приличествовало юным девам и поэтам, но никак не начальникам Ночной стражи. – Разве мы с тобой когда-нибудь мерились воображением?

– Нет, но ты же сам утверждал, что оно у тебя богатое! – напомнил Кальпурций. – Вспомни, как легко «Агнец» обращал в реальность твои сны!

– Да. Было дело, – нехотя признал ланцтрегер Эрцхольм и принялся представлять Лупц. Но не великолепный храм с лестницей в небо, не просторную площадь перед храмом и даже не знакомый трактир, а некое покосившееся деревянное строение на выезде из города, запомнившееся ему своим безобразием. Почему именно его? Да потому что стояло на отшибе, в стороне от посторонних глаз. Ведь согласитесь: если перед вашим носом возникнет из пустоты некто, окруженный загадочным и зловещим сиянием, у вас не возникнет сомнений, что вы имеете дело с колдуном. А как нынче принято поступать с колдунами в землях Фавонии, нам известно. Так к чему нарываться?

Йорген даже задался вопросом, не стоит ли, вопреки собственному желанию, подождать с перемещением до заката – тогда риск оказаться замеченными будет еще меньше. Но передумал. Неизвестно, входит ли долготерпение в число добродетелей лорда Келленоара. Вдруг тан сочтет разлуку с реликвией невыносимо долгой и колдовским способом затребует ее назад прежде, чем окно будет открыто? Год назад им с другом Тииллом пришлось предпринять опасное, а главное, долгое и утомительное путешествие через степь. Повторения его ланцтрегер решительно не желал.

Новое окно вышло совсем маленьким – два шага в поперечнике. Но сила в него была вложена немалая, пришлось чуть не полчаса дожидаться, пока палку, просунутую внутрь, перестанет разрывать надвое: одна часть в руке, другая – в Лупце.

Вот только не стоило им устраивать проверку каждые три минуты, пореже надо было. Потому что на том конце «окна» экспериментам их нашелся нежелательный свидетель.

Звали его Матуш Копр. Был он человеком умным, но пьяным. Поэтому не в муниципалитете заседал, где ему самое, казалось бы, место, а валялся в канаве возле старых невольничьих бараков. Должно быть, там, за их обветшавшими деревянными стенами, когда-то помирало много народу, потому что в первый же год Тьмы столько разной дряни внутри развелось, что ночевать стало опаснее, чем снаружи, под открытым небом. Тогда проклятое строение было покинуто и невольников стали держать за городом, в соляных пещерах – здоровое, безопасное место. А бараки по-хорошему следовало бы сразу сжечь вместе с угнездившимися там гайстами. Но то ли у городских властей руки не доходили, то ли имелись какие-то виды на пустующие помещения, но простояли они всю Тьму. Обветшали до безобразия, покосились, крыша потекла – горожане каждую весну спорили на деньги: завалятся или протянут еще год. Ничего, тянули. Видно, обитающее внутри Зло каким-то своим, колдовским, способом поддерживало их, не давало рассыпаться на части – ведь кому охота бездомным оставаться? Никому, даже гайстам.

Потом всю силу в городе забрали хейлиги новой веры, и уж от них-то ждали, что с рассадником скверны будет наконец покончено. Но нет, у новых градоправителей нашлись дела поважнее, чем возиться с разной рухлядью: сперва жгли колдунов, потом книгочеев да лекарей, скоро, говорят, гулящих девок станут жечь…

В общем, как стояло место дурным десять лет, так и дальше обещало стоять, смущать народ по ночам синим светом из окон и воем на всю округу. Сами бы спалили, глядишь, так закон строго-настрого не велит самопал устраивать, да и страшно на такое дело без колдуна идти: а ну как обездомевшие гайсты надумают переселиться к своим обидчикам? Говорят, бывало такое, да. Тогда и в дому жизни не станет, хоть бросай его, и самому недолго на костер угодить. Скажут, раз держишь у себя тварь ночную, привечаешь, значит, колдун. Попробуй докажи хейлигу, что не привечал, что сама поселилась! Он и слушать не станет, не до того ему, радетелю, чтобы во всякие мелочи вникать. Ежели ты грешник, скажет, то место тебе в огне. Ежели праведник – бояться нечего, ждет тебя дивный Регендал, с дымом костра прямиком туда и вознесешься.

Так-то оно так, но глупы людишки, не хотят прежде времени отправляться к Девам Небесным. Вот и стоят бараки по сей день, уродуют своим неопрятным видом восточное предместье…

Дурное место, ох дурное! После заходя солнца Матуш Копр к ним близко бы не подошел. Но теперь, когда божий день вокруг, так почему бы не прилечь усталому человеку, где сморило?

Прилег, себе на горе. Даже выспаться успел и протрезветь настолько, что мир перестал двоиться в глазах. Вот и хорошо, что перестал. А то увидел бы он по две палки вместо одной. Представьте: лежит человек, отдыхает. Вдруг раз – и перед носом его падает короткий обломок увесистого дрына – таким и зашибить недолго!

– А ну! – заорал Копр невидимым обидчикам и, не вставая, потряс кулаком. – Вот я вам ужо покидаю! Щас как подымусь!

Но не поднялся, наоборот, умостился поудобнее. И тут раз – вторая палка! Да длиннее первой!

– Да что ж это творится, а! Расшвырялись, окаянные! Не видите, шторбово семя, тут люди лежат!

Ответом ему был третий дрын, длиннее прежнего – по плечу задел. Не больно, но обидно. Матуш Копр вскочил в ярости – то есть это ему казалось, что он «вскакивает», на самом же деле к его вялому, неуклюжему телу этот глагол был совершенно неприменим. «Выполз» – будет точнее. Встал, шатаясь, огляделся… И обнаружил СТРАШНОЕ. В округе не было ни одной души, по крайней мере, живой! И палки в него никто не кидал – они появлялись сами. Просто из воздуха. И воздух тот странный был: дрожал как летом, искрился как зимой! Бедный Копр поначалу-то думал, что это в глазах у него искрится и дрожит – с похмелья-то и не такое увидишь. Ан нет! На самом деле оно! Плывет, переливается, и палки из него валятся одна за другой! Вот страсти-то! Неужто гайсты из бараков на волю полезли? Посреди бела дня? Да такого непорядка и в самый разгар Тьмы не случалось! Одно из двух, решил Матуш: либо строение должно прямо сейчас рухнуть и гайсты разбегаются, чтобы не придавило кровлей (как будто бесплотного гайста можно чем-то придавить!), либо это лично его, Матуша Копра, настигла кара небесная за то, что много грешил. Не велят хейлиги пить по средам, а он пил. Не по злому умыслу, просто не всегда же догадаешься, что нынче среда. Иной раз кажется, вот только суббота пришла – а оно, оказывается, уже среда! Куда подевались три дня – гадай потом…

Но, видно, невольный грех не легче преднамеренного, и пришел час расплаты…

Да, пришел! Вот они! Целых пятеро, один другого страшнее! Двое и не люди вовсе, а третий – хейлиг в рясе! Ужас, ужас!

Должно быть, в выпивохе Матуше Копре, на его же счастье, пропал изрядный колдун. Мгновения хватило Йоргену, чтобы проникнуть в сумятицу его полупьяных мыслей. Нет, он сделал это не специально – нечаянно получилось, как всегда. Зато на пользу пошло. И когда обитатель сточных канав Лупца заплетающимся языком пролепетал: «В…вы кто такие? Почто явились?» – ланцтрегер ответил очень уверенно, со знанием дела:

– Как – кто? Посланцы Дев Небесных! Пришли покарать твою душу за грехи: зачем по средам винище пил? Куда это годится?

(«Ой! Ой!» – схватился за голову хейлиг Мельхиор.)

Тут несчастный со стоном повалился в свою канаву и там обмяк. Но секунду спустя возник снова и уточнил подозрительно:

– А вас точно Девы Небесные послали, а? Вы не колдуны, нет? – Все-таки выдающегося ума был человек, в самый корень умел зрить!

– Ты сам не видишь разве, что мы все сияем? – резонно возразил Йорген. – Разве колдуны умеют сиять? Нет, не умеют. Ведь это божественный свет дивного Регендала, ты должен понимать такие вещи, если еще не пропил последние мозги.

– Богохульник! – простонал молодой хейлиг в простой полотняной рясе, и Матуш Копр вообразил, будто этот эпитет относится к нему.

А Йорген продолжил нести околесицу:

– Между прочим, мы не станем тебя карать немедленно, ежели ты клянешься стать на путь истинный и научишься соблюдать постные дни!

– Клянусь! – живо откликнулся Матуш, догадавшись, что легко отделался на этот раз. – И стану, и научусь! Отныне по средам капли в рот не возьму! Только не карайте меня, сироту!

– Но кто же так клянется? – возразил темноволосый посланец. – Надо по всем правилам, сначала именем всех Дев Небесных, потом каждой по отдельности. Надеюсь, ты знаешь их имена?

– А как же! Ведь мы, лупцы, – люди богобоязненные, смолоду приучены во храм ходить.

– Ну вот и славно. Приступай к клятвам. А мы тебя покидаем с миром.

– Что, даже до конца не дослушаете? – удивился Копр.

– Мы… Посланцы Дев Небесных за тысячи лиг внемлют словам, обращенным к Небесам, – ответил Йорген обтекаемо, чтобы лишний раз не огорчать Мельхиора. Ведь такая формулировка ничего богохульного в себе не содержала: наверняка небесным посланцам, если они вообще существуют, присущи чудесные способности, отличающие их от простых смертных. – Молись усердно, и будешь услышан. А нас ждут другие грешники.

И они удалились. Не исчезли, растворившись в сиянии, как ожидал Матуш, – просто ушли на своих двоих. Да, именно ушли, не ускакали. Потому что лошадей в последний момент было решено оставить в степи. Йорген поначалу воспротивился:

– Они из конюшни моего брата Дитмара! Как же мы их бросим?

– Разве дела лагенара Нидерталя нынче так плохи, что он обеднеет, лишившись четырех кобыл? – удивился Семиаренс Элленгааль.

– При чем тут бедность? Мне кобыл жалко – пропадут одни, – проворчал Йорген, очень недовольный тем, что его вынудили продемонстрировать излишнюю чувствительность, свойственную начальнику Ночной стражи еще меньше, чем богатое воображение. Определенно его отношения со светлым альвом на этот раз совсем не задались!

– Ах, друг мой, – возразил силониец. – Уж поверь, в Дальних степях ни одна лошадь не пропадет от одиночества, непременно отыщутся желающие взять бесхозное животное под свою опеку. Нарасхват будут наши кобылы, степняки еще и передерутся из-за них.

Да, это замечание было справедливым, и лошади остались пастись на островке сочной, но уже чуть пожухшей под злым степным солнцем вальдбундской травы. Во Фриссе они стали бы только помехой. Скакать верхом хорошо в открытую, а если тебе предстоит путешествовать тайно, окольными тропами, возможно, даже по ночам – лучше это делать налегке, не обременяя себя движимым имуществом. С лошадью не спрячешься, не затаишься – она издали видна. От погони унесет, конечно, но это если есть куда бежать и, главное, если можешь позволить себе бежать. А они – не могли.

Вот и брели теперь пешком в стороне от дороги, стараясь не попадаться на глаза случайным путникам. А в город Лупц даже заходить не стали, обошли стороной, хотя пополнить запасы провизии было бы уже не грех. Побоялись, решили дотерпеть до ближайшей деревни, ведь в деревнях храмов нет. Все-таки безопаснее.

Настали для Кальпурция Тиилла тревожные времена. Воспоминания о случившемся в замке Эрнау не давали ему покоя: как быстро одолели его чары колдовского яйца, как легко он поддался тогда чужой воле! Не случится ли подобное теперь на захваченной еретиками земле? Не примется ли он бить поклоны Девам Небесным и жечь друзей-колдунов? От внимания Йоргена, гораздо более чуткого по натуре, чем он старался изобразить, плачевное состояние силонийца не укрылось.

– Тиилл, друг мой, отчего ты столь мрачен?

– Мрачен? Нет, что ты, я просто задумался о своем. – Говорить правду не хотелось. Но почему? Уж не НАЧАЛОСЬ ли?!

Нет, Йоргена так просто было не обмануть.

– Послушай. Такое лицо, как теперь, я прежде видел у тебя в трех случаях: когда ты был рабом, когда тебе казалось, что я помираю, и когда ты ревновал ко мне Гедвиг Нахтигаль. Но теперь ты волен как ветер, я здоров как бык, а Гедвиг Нахтигаль – твоя законная супруга. Так в чем же дело, признавайся немедленно! Я уже начинаю волноваться!

Признался, куда деваться?

– Ты за мной следи, мало ли что! Я на колдовство податливый, как бы в само Воплощение не превратился!

– Воплощение должно быть изначально темным, – напомнил Йорген не очень уверенно, ему стало страшно за друга.

Семиаренс Элленгааль, выслушав их историю и изучив предъявленный артефакт, совсем потускневший от бескормицы (видно, пока он находился в чужих руках, жертвы, приносимые еретиками, не шли ему впрок), успокоил:

– Не думаю, что ваши страхи обоснованны. Насколько я помню, замок Эрнау входит в систему северных придорожных фортов, так? Значит, стены его защищены охранными символами. Никакие чары не могут самопроизвольно проникнуть в него, но и наружу выйти тоже не могут, концентрируются внутри. Вот почему их действие на обитателей замка, как постоянных, так и заезжих, было столь мощным и пагубным. Кроме того, желание, внушаемое несчастным, было очень примитивным и соответствующим их собственным природным наклонностям, поэтому они принимали его так легко: зерна были посеяны в благодатную почву.

Теперь же мы имеем совсем иную картину. Слабые чары пока еще спящих колдовских яиц разлиты неравномерно по обширной площади западных земель. В городах, особенно подле зараженных храмов, они усиливаются, но здесь, на воле, почти неощутимы. И внушается посредством оных не одна простая, общедоступная мысль, а целая система мировоззрений, которая должна быть как минимум озвучена прежде, чем воспринята…

– Ох, мудрено, – вздохнул бедный Мельхиор, он хоть и был ученым хейлигом, но нельзя сказать, чтобы отличался живостью ума.

– Короче, пока не наслушаешься проповедей, в ересь не впадешь, – охотно растолковал Йорген, он к витиеватым речам Элленгааля успел привыкнуть еще в прошлый поход.

– Именно, – подтвердил альв. – А потому думается мне, что Тиилл пока в полной безопасности. С приближением к Мольцу положение может несколько усугубиться, но до этого еще далеко.

– Вот и славно! – просиял ланцтрегер, он радовался за друга.

Кальпурций тоже был рад, да не совсем. Ведь, по словам альва, выходило, что он, наследник государственного судии Тиилла, имеет природную склонность к пьянству! Куда это годится?

А Черный Легивар был и вовсе не доволен, смотрел мрачнее тучи. Ему не по нраву пришлось, что роль главного знатока и советчика по части колдовства вновь перешла от него, лучшего из молодых теоретиков, к светлому альву, пусть и прожившему на свете больше сотни лет, но академического образования не получившему. С какой стати? Он, Легивар, и сам объяснил бы все не хуже. Но спросили не его – вот что обиднее всего!

Потом, когда спутники разбрелись за хворостом для костра, он не удержался, высказал Йоргену, что наболело. Тот сделал большие невинные глаза.

– Друг мой! Разве кто-то сомневается в твоих познаниях? Ведь даже покойные академики признавали, что по части теории среди современников тебе нет равных. Теперь же, когда их не стало, ты и вовсе сделался первым магом Фавонии! – (Да, об этом Легивар сам как-то не подумал! Приятно, Тьма побери! Хотя академиков, конечно, жаль, но приятно быть первым!) – Но ведь ты – один из нас, мы делаем одно общее дело, и в тебе уверены, как в себе. Семиаренс же Элленгааль такого доверия не вызывает, согласись! – (Конечно, не вызывает, кто бы спорил!) – Светлые альвы вечно себе на уме, они любят из всего делать тайны. А мы должны выведать, что именно им известно. И лучший способ сделать это – испросить совета и утешения, дать возможность блеснуть умом. Разве я неправ?

В общем, вылил Йорген фон Раух на душевные раны бакалавра целое ведро наскоро сваренного бальзама, и тот тоже успокоился. Всем стало хорошо. Жаль, что ненадолго.

…Вот не думал начальник Ночной стражи Эренмаркского королевства, что скоро ему придется вести образ жизни твари ночной: блуждать впотьмах, рискуя угодить «собрату» в зубы, с рассветом таиться по кустам и оврагам…

Дороги были слишком опасны, заставы на них не были сняты еще с памятного дня Сошествия с Небес. Заставу, конечно, можно перебить – одну, вторую, третью… Но зачем привлекать к себе лишнее внимание? Тогда Йорген впервые предложил поменять местами ночь и день: отправляться в путь с закатом, когда все посты будут сняты, а на рассвете скрываться от чужих глаз, пережидать дневное время в укромном месте. А что? Тварей ночных осталось не так уж много, враги они привычные – отбиваться будет легче, чем от фрисских кнехтов, с которыми они, конечно, справятся при любом раскладе, но потом будет мучить совесть, ведь не так это просто – убивать живых людей…

Так говорил Йорген, но понимания у спутников не нашел. Слишком глубоко гнездилось в их умах убеждение, что ночь – не время для живых.

Шли перелеском, так, чтобы с дороги не было видно. Кто же знал, что хейлиги новой веры столь хитры, что и там, в лесу, устроят засаду, да такую, что с четырьмя мечами не пробьешься? Десяток страшных ифийских наемников – здоровенных головорезов от тридцати до сорока лет – перегородили путникам дорогу. И хейлиг в белой рясе был среди них.

– Кто такие, куда, зачем? От костра бежите, грешники?

Вот и ответь ему! А, где наша не пропадала!

– Никак нет! – Движимый, иначе не скажешь, наитием, отчеканил Йорген браво. – Имеем честь и счастье сопровождать господина хейлига Мельхиора к новому месту службы!

– И кто здесь господин хейлиг Мельхиор? – зловеще усмехнулся еретик. Морда у него была самая разбойничья, даром что белую рясу носил!

– Я! – пискнул Хенсхен, выступая вперед из-за прикрывших его спин.

– Так-так! А по какому обряду служишь Девам Небесным, по-старому, по-новому ли? – Еретик явно подозревал в парне ряженого.

– По-новому, ваша святость! – нашелся тот.

– А почему ряса старого образца?

– Д…дорожная, переменить не успел. Недавно стал на путь истинный. Прежде по-старому с-служил… – От страха юноша стал заикаться.

– И где же теперь будешь служить? Куда направлен и откуда?

– Из Лупца, ваша святость! В Эренмарк идем, в ландлаг Морунг! Несем диким северянам святую истину в виде яйца! – Йорген предпочитал не упускать инициативу, на молодого хейлига у него была плохая надежда.

– А ты цыц, чадо, не тебя спрашивают! – осадил его хейлиг, но слово было сказано. – Предъяви реликвию, сын мой.

Дрожащими руками Хенсхен извлек из мешка артефакт.

– Что ж он у вас блеклый такой? – осудил хейлиг, приняв яйцо в руки. – Или перевелись в Лупце колдуны?

– Т…такой выдали, – панически проблеял парень, и Йорген поморщился от досады. Тот, кто не чувствует за собой вины, должен вести себя увереннее.

Должно быть, еретик считал так же. Реликвию, в конце концов, и украсть при большом желании можно.

– А ну, изложи основы веры! – потребовал он. – Поведай, чему станешь народ учить.

Хвала Девам Небесным, приведшим в городишко Швелльхен человека по имени Луциан! Благодаря ему, недругу, основы чужой веры Хенсхен знал не хуже своих собственных. Начал он неуверенно, но читать проповеди ему было не привыкать. Воодушевился, заговорил как по писаному. Изложил в лучшем виде: и про истинных богов, радеющих о благе смертных, и про демонов из мрачного Хольгарда – ловцов грешных душ, и про их подручных – колдунов не забыл…

Что изгоняет Тьму? – Свет.

Что есть Свет? – Огонь.

Что есть Огонь? – Очиститель душ.

Да, на высоте оказался юный хейлиг Мельхиор, не подвел товарищей!

– Ладно, – кивнул еретик уже более миролюбиво. – Учением владеешь. Зачем тогда мимо дороги шли, лесом, будто вороги, пробирались?

– Не пробирались, а свернули отдохнуть, – снова встрял ланцтрегер. – Солнце глаза слепит – тенек искали. Я, к примеру, на севере рожден, к вашим погодам не привык!

Еретик досадливо поморщился:

– И почто ты такой сброд в сопровождение взял, сыне? Людей в Лупце не нашлось, что ты с бездушными связался?

– К…каких дали… – Хенсхен снова оробел.

А Йорген счел себя оскорбленным.

– Так и при вас, ваша святость, я смотрю, не динсты в рясах состоят! У кого души нет, так и греха на ней тоже нет. А у этих, – он кивнул на ифийцев, – у каждого грехов на целый Хольгард наберется!

– Гы-гы! – сказали ифийцы, очень довольные такой высокой оценкой их «заслуг».

– Разговорчивое ты, чадо… – осуждающе покачал головой хейлиг. И обернулся к своим: – Ладно, пропустить.

В общем, вывернулись на этот раз. Повезло.

Закат застиг путников возле городка Зиппль. Вид на него открывался с высоты речного обрыва и ничего хорошего не сулил: город был маленьким, беспорядочным, скучно-серым. С трех сторон его ограждали стены с башенками, обвалившимися не от времени или вражеского удара, а из-за плохой кладки. Естественной границей южной оконечности служила река Зиппа, достаточно широкая и для того, чтобы ночная тварь не могла через нее перебраться, и для защиты от врага смертного.

Соваться в город было чистым безумием, считал Йорген. Но пришлось: еда кончилась, обувь, предназначенная для верховой езды, вдруг стала очень быстро рваться, Мельхиору нужно было сменить старую, честную рясу на новую, еретическую, чтобы лишних вопросов не возникало, а главное – Семиаренс надеялся выведать у людей, что ждет их в Мольце, какая там обстановка.

– Как дураки! – сердился Йорген. Что-то дурное происходило с ним в последнее время: день ото дня настроение становилось хуже и хуже, все вокруг вызывало непривычное раздражение, которое не всегда удавалось скрывать. – Сначала блуждаем по бездорожью, от каждого прохожего шарахаемся, потом вдруг лезем прямо в город, еретикам в лапы. Где логика?

– Мы прятались, потому что не знали, как во Фриссе относятся к инородцам, – пояснил альв. – Теперь стало ясно, что охота на нелюдей пока не открыта, значит, большой опасности нет.

– А ничего, что охоту на колдунов пока еще никто не закрывал? – усмехнулся ланцтрегер, одолеваемый дурными предчувствиями.

И узнал, что выявить колдуна способен только другой колдун, а таковые, если и сохранились во Фриссе и даже если нашелся среди них ренегат, согласившийся служить новой вере, то уж наверняка его держат где-нибудь в столице, а не в паршивом придорожном городишке, имеющем всего-то два храма – вон они высятся над рядами бедных домишек под тростниковыми крышами. Доброго слова не стоит Зиппль, даром что считается городом, а на деле – большая деревня, где все знают друг друга в лицо и колдунов жгут по знакомству, по доносу.

– Если уж те, в лесу, нам поверили и отпустили, то горожане и подавно не тронут. Ведь с нами яйцо.

– А, делайте что хотите, – махнул рукой Йорген и отвернулся. Он был зол на весь свет. С чего бы это? «Должно быть, у меня стал портиться характер, – решил он. – Говорят, это возрастное».

Глава 25,

в которой Легивар вновь практикует некромантию, гулящие девки играют в карты, а Йорген живет на крыше

«Занес же вражий дух меня

На распроклятую квартеру!»

А. С. Пушкин

Переправа прошла спокойно. Лодочник – угрюмый молодой кнехт, одетый стражником и призванный, как видно, эту роль исполнять (кого попало в город не пущать, через реку не перевозить), на деле ни о чем их не спросил. Греб молча, изредка поплевывая в воду, всем своим видом демонстрируя полнейшее безразличие к окружающему миру в целом и к нанимателям своим в частности. Кальпурций нарочно, из любопытства, сунул ему денег чуть не вдвое больше запрошенного. Тот даже не взглянул, молча сгреб в карман, буркнул что-то, должно быть означавшее благодарность, отвернулся спиной. Он свою работу сделал – больше его ничто не интересовало. «Странный тип, – подумал Йорген. – Вот и я, должно быть, таким сделаюсь с возрастом, к тому все идет».

Изнутри Зиппль выглядел ничуть не лучше, чем снаружи. Не было и большой разницы с Лупцем. Только размерами и отличался – меньше был раза в три. А в остальном… Те же пыльные улицы с домами в два этажа, сложенными вкривь и вкось из кусков серого, плохо обработанного песчаника. Те же высоченные глухие заборы – непонятно, что горожане за ними прячут, какие безобразия? То же грязное гостиное заведение с дурной кухней и плохой обслугой комнат. Хозяин сразу предупредил, честно: «Комнаты свободные имеются, только у нас, господа, клопы».

Ну клопы и клопы, подумаешь! Неприятно, но стерпеть можно, не на улице же ночевать? Оказалось, нет, не могут светлые альвы выносить клопов. Все могут, а они – никак. Ладно. Пошли искать другое жилье. Подсказали люди: в двух кварталах стоит дом покойного торговца Ружи, его вдова пускает постояльцев недорого, и чисто у нее.

Да, неплохой был домок, опрятнее соседних. И стены не трескались, и рамы оконные были покрашены, белели занавесочки с прорезной вышивкой, цвел розовый бальзамин. Вдова оказалась женщиной молодой, приятной с виду и приветливой. «Ах!» – ностальгически вздохнул Легивар, вспомнив свою Лизхен – прямо перед глазами стала. Но тут откуда-то из глубины дома донесся детский смех, и очарование рассеялось: до реоннской красотки-белошвейки вдове торговца Ружи было далеко, дети ее очень портили.

Зато комнаты были действительно хороши: полы мыты, паутина обметена, не соломой набиты тюфячки, а овечьей шерстью – притом ни единого клопа, просто чудо! Дома, в Эдельмарке, Легивару и в голову бы не пришло этому удивляться, но от Фриссы он такого благоустройства не ждал. Да, так уж сложилось, что северяне привыкли относиться к южному соседу с большим пренебрежением, считая фриссцев народом нечистоплотным, ленивым и туповатым. Что ж, некоторые основания у них для этого имелись. Однако Берта Ружа, надо отдать ей должное, реоннским, слюстским или мабургским хозяйкам не уступала ни в чем. Вдобавок готовила знатно, спутники сто раз пожалели, что успели наесться какой-то безвкусной дряни в трактире, – на пустой желудок больше бы вошло пышных хозяйкиных пирогов.

Еще одним несомненным достоинством вдовы была ее словоохотливость. Трещала без умолку обо всем не свете, подавая к столу и застилая постели крахмальным бельем. Пожалуй, в другое время ее болтовня скоро стала бы раздражать. Но теперь им нужны были сведения, и женщина сыпала ими как заведенная. Обо всем на свете знала! Даже спрашивать не надо было, лишь слегка направлять разговор.

– На заставе за Лупцем остановили? О! У нас теперь на всех дорогах заставы, чисто для порядка, потому как колдунов давно пожгли всех, хвала Девам Небесным. А если кто и уцелел, убег – тех по лесам ловят. Ведь праведный человек таиться не станет, а прячется кто – значит, дурное на уме… Конечно, нужно рясу поменять! Такой лик у вас благостный, господин хейлиг, а ряса старая – куда годится? Девам Небесным от такой рясы радости нет, и люди не станут уважать… Нет, не надо за ней во храм идти, а надо за угол, в портняжную Гипфеля, он, Гипфель, вам что нужно подберет, потому как на господ хейлигов шьет, да… Вы пироги-то кушайте, кушайте, отощали с дороги… До Мольца? Далеко, едва не до самой гизельгерской границы. Я верно знаю – сама была, на богомолье ходила, еще по Тьме, с мужем покойным. Дитя нам боги не давали – ходили просить. Выпросили, так вскорости муж помер от горячки, что ли? Теперь дите есть – мужа нету, вот незадача… Там да, там красота неземная, чисто дивный Регендал! А кто недавно хаживал, говорят, еще лучше стало: храм белый-белый, лестница в самые небеса упирается, и свет чудный разлит, аж дух захватывает – так люди рассказывают. Нет, вовнутрь никого не допускают, только господ хейлигов, да не всех, а самых верховных. Потому как столько благости там разлито, что не выдержать простому смертному, сразу душа его вознесется прежде срока, что богами назначен… Конечно, надо охранять святое место, мало ли еще зла на грешной земле? Там заслоны не чета нашим, мимо них ни одна темная тварь не проскочит… А вы кушайте, кушайте…

Кушали, кушали, потом спали на мягком, разнежившись, – чудесно ночь прошла. Беда грянула наутро.

Разбудил их звук. Безумный, погибельный, совершенно дикий не то визг, не то вой доносился со двора в открытое окно. Друзья вскочили в панике, не понимая, что может служить источником такого странного и страшного шума. Ответ знал только Йорген: так кричит живое существо, заживо раздираемое на части. «Вервольфы!» – была первая мысль…

Но за окном уже вовсю сияло не по-утреннему яркое солнце, а жуткий крик не прекращался, вдобавок к нему присоединились отчаянные женские вопли: «Спасите! Кто-нибудь! Люди добрые-е-а-а!»

Не сговариваясь, едва успев что-то на себя натянуть на бегу, чуть не посшибав друг друга в коридоре, они выскочили во двор.

Жуткая картина открылась им.

Возле поленницы, рядом с высокой колодой, в луже крови лежала девчонка лет пяти. Тяжелый колун валялся рядом. И отдельно от тела нога в деревянном башмачке. Ребенок дергался и визжал, а мать, оцепенев от ужаса, стояла над ним и кричала, вместо того чтобы сделать хоть что-то полезное.

Нет, они не успели подумать в тот миг, чем это может закончиться. А если бы и успели – разве смогли бы поступить иначе? Йорген выдернул ребенка из лужи, швырнул на широкую крышку колодца, рубашкой, которую так и не успел надеть, ловко перетянул рану: приходилось ему делать такое, ох приходилось, и не раз! Кальпурций подхватил обрубок, сунул Легивару в руки:

– ПРИРАЩИВАЙ! СКОРЕЕ!

Девчонка перестала кричать, лишь подергивалась странно. Жить ей оставалось считаные минуты, но все-таки она еще жила. И Легивар по прозванию Черный вновь совершил черное колдовство, как тогда, на реоннской дороге: соединил мертвое с живым. Черные выросты-щупальца стянули, прошили окровавленную плоть, ни следа не оставив от ужасной раны. Некромантия – это могучая сила!

– Ой! – сказала девчока, дрыгнув ногой в деревянном башмачке. – Мамочка, мне прямо сейчас такой сон привиделся! Будто она отвалилась целиком! Правда, страшно?

– Вы только не уходите никуда, добрые господа, спасители наши, благодетели! – лепетала-суетилась вдова Ружа. – Я сейчас, я мигом обернусь! Вот только до лавки за углом и назад, в дорожку вас соберу, и рясу принесу, и одежу новую, свежую, старая-то ваша вся кровичкой замаралась! Только не уходите, дождитесь меня, Девами Небесными молю!

– Сваливаем! – грубо, по-казарменному бросил Йорген, едва хозяйка скрылась из виду. На душе стало совсем гадко, будто грыз ее кто-то мелкими зубками. Некромантия, что ли, так повлияла?

Разве можно? Это жестоко, сказали ему, лишить бедную женщину возможности выразить благодарность за спасение ребенка, ведь она так просила! Сейчас вернется с новой рясой, с ворохом новой мужской одежды – а они сбежали. Куда ей девать ненужное добро? Да и что за спешка? Отчего четверть часа не подождать?

Подождали. Вернулась бедная женщина. Но не с новой одежей и не со снедью «на дорожку», а с двумя десятками ифийцев и тощим, желчным хейлигом в белой рясе.

– Вот они, колдуны! Сама, своими глазами видела, как черные чары творили! Хватай их!

Сопротивляться было бессмысленно – все оружие осталось в доме. Схватили.

– Мама, мама! – подскочил ребенок, весь в слезах. – А у меня одежка грязная, в красном, я не нарочно!

– Берите и это отродье! – небрежно кивнул хейлиг. – На нем теперь черные чары, очищение требуется!

– А ты не лезь! – Толстая волосатая рука наемника отшвырнула в сторону бросившуюся наперерез мать. – Не то сама на костер пойдешь, что привечаешь под крышей своей колдунов.

– Ка-ак?! – выла женщина, каталась по земле, билась в непросохшей кровавой луже, волосы на себе драла. – За что-о-о?! Ведь я сама, сама-а донесла-а! Верни-и-и! – Голос ее стихал, отдаляясь.

Наемники-ифийцы уводили «спасителей-благодетелей», подгоняя копьями в спину. Один небрежно, схватив сзади за рубашонку, тащил девчонку, та не переставала трепыхаться и отчаянно скулить «мама!» и «пусти!». Ифиец на ее слезы не обращал ни малейшего внимания, будто не живого человека, а сумку с репой нес – шагал себе, насвистывал…

Ближе к центру города застройка становилась все плотнее, дома здесь не стояли вольно, в окружении дворов и огородов, обнесенных добротными заборами, а теснились, задевая друг друга боками, налезали друг на друга, нависали друг над другом. Заборы исчезли – не стало для них места. Улицы превратились в хитросплетение проулков, переулков и тупиков, из каждой подворотни воняло кислой капустой и свинарником.

Эта часть Зиппля возникла лет триста тому назад, тогда по всей Фавонии было принято строить так тесно. Но если узкие, как щели, улочки северных городов создавали ощущение домашнего уюта (до тех пор, правда, пока не пришлось ловить на них вервольфов или шторбов), унылые старые кварталы фрисского захолустья рождали в душе чувство безысходности и тоски. Должно быть, именно поэтому здешние хозяйки так любили стирать – старались хоть немного отмыться от грязи своего бытия. А все постиранное вывешивали прямо поперек улицы, на протянутых от дома к дому веревках – центр города был буквально опутан ими. Порой мокрое тряпье свисало так низко, что прохожим приходилось пробираться меж чужими портами и простынями, как между занавесями, раздвигая их руками. Понятно, что чище они от этого не становились.

– И какой смысл было стирать? Уже захватанное все! Дуры бабы, понавешали на самом ходу, – злился вслух Легивар, отлепляя от лица мокрую нижнюю юбку. – И куда смотрят городские власти!

– Ты бы о вечном думал, грешник, а не о чужом белье, – посоветовал ему хейлиг.

– Тебя не спросили! – огрызнулся бакалавр и заработал болезненный тычок в спину отточенным острием копья. На рубашке проступила кровь.

– Ой! – Шагавший позади Мельхиор скривился так болезненно, будто не Легивара поранили, а его самого. – Зачем вы так, добрые люди? Ведь это не по-божески!

Ну и его ткнули легонько:

– Кто ты таков, чтобы о богах рассуждать?

– Я ученый-богослов и в сан возведен, – возразил юный хейлиг с тайной гордостью. – Девам Небесным служу.

– Девам служишь, а с колдунами черными компанию водишь! На костер!

– Кстати о кострах, – вдруг как бы между прочим завел разговор Йорген фон Раух. – Мельхиор, напомни, пожалуйста, какой у нас ближайший праздник?

– Я тебе напомню, нечестивец, – ухмыльнулся чужой хейлиг. – Осеннее Восхваление аккурат через три недели. Вот тогда и очистятся ваши душеньки…

– Через три недели, ага, – пробормотал Йорген, что-то прикидывая в уме. – А пораньше никак нельзя?

От такого его вопросика пленники аж споткнулись. Чужой хейлиг – и тот удивленно хмыкнул:

– А ты что, торопишься, чадо? – (Вот еще словечко выдумали! Будто он дитя малое, а не начальник Королевской Ночной стражи!) – Впервые такого нетерпеливого грешника встречаю! Но не надейся. Ты не свиной окорок, чтоб тебя можно было когда ни попадя коптить. На все свой распорядок есть, и не тебе его менять.

Пленник меланхолически кивнул:

– Не мне, ага. Понятно. Ну что ж… тогда…

– СТОЙ!!!

Поздно было кричать, поздно. Так быстро случилось – никто не успел понять как. Был Йорген – и не стало. Исчез. Только упали с перерезанными глотками двое ифийцев, сраженные собственным оружием, взметнулись парусом серые, застиранные и залатанные простыни, шумно лопнула веревка, где-то наверху баба завопила: «Караул! Ай, разбойник!» – и все. Его даже не пытались преследовать.

– Это ж темная тварь, хоть и днем ходит, – сказали ифийцы своему нанимателю. – Энтот колдун, что ногу приклепал, страшно сильный и злой, он тварь заколдовал, вот она и ходит днем. Видали – ладони у нее черные? Мы таких не ловим, нет. Мы по другой части, и нам за то не плочено, чтобы чудищ разных ловить.

– Ну раз так, пусть себе бегает, – на удивление легко согласился хейлиг, однако позицию свою счел нужным пояснить: – Порождениям мрачного Хольгарда очищение не требуется, для небесного огня они не годятся. Ничего, скоро сами все передохнут.

Вот так и стал Йорген фон Раух, ланцтрегер Эрцхольм, начальник Ночной стражи Эренмаркского королевства, тварью ночной. Право, чего только не случается в жизни!

Кальпурций полагал, что до сожжения их станут держать при храме, в подземелье. Он ошибался – пленников привели в обычную городскую темницу. Выстроена она была на скудные муниципальные средства, поэтому выглядела совсем уж убого и больше всего походила на курятник-переросток. Это снаружи. Изнутри же оказалась тесной до невозможности. Зиппль был городком тихим, сонным и законопослушным, больше пяти преступников разом (включая неплательщиков по долгам) здесь отродясь не водилось, на это количество и была рассчитана тюрьма. Она имела всего две камеры – одиночную, уже занятую кем-то особо опасным, и общую, четырехместную, которая тоже не пустовала. Когда в нее втолкнули пятерых пленников, там уже обретались три гулящие женщины и один молодой конокрад-зегойн, обвиненный заодно и в колдовстве, потому что зегойны все не без этого греха. Конокрада ждал костер, поэтому он сидел мрачнее тучи. Женщины вели себя беспечно – к утру их должны были отпустить, до распутных девок очередь на очищение души еще не дошла.

К горькой участи молодых, симпатичных сокамерников они тут же прониклись слезливым сочувствием и, не стесняясь присутствия малолетнего ребенка, предложили обслужить каждого «забесплатно» – порадовать напоследок. Силониец церемонно и вежливо, чтобы не обидеть добрых женщин, отказался за всех. Зегойн предложение принял. Легивар Черный, пожалуй, тоже не стал бы возражать: он все-таки не динст в розовой реверенде и природного естества своего во славу Дев Небесных не лишен. Неловко было при посторонних. И ладно бы сидели в камере только Йорген с Тииллом – парни бы его поняли, не стали осуждать. Но ученый-хейлиг и светлый альв! И еще дитя малое! Вот послали Девы Небесные компанию, будто нарочно подбирали! В общем, мысль о плотских утехах пришлось оставить, хотя сделать это было не так просто: зегойн с двумя девками резвились вовсю, им невольные зрители не мешали, тем более что те нарочно уселись спиной к происходящему. Зато третья, оставшаяся не при деле женщина занялась девчонкой, та наконец перестала скулить и вскоре заснула на соломе, укрытая пестрой шалью, – все-таки крови из нее вытекло немало, было от чего ослабеть.

Медленно, медленно потянулось время. Ребенок спал, посвистывая сопливым носом, утомленный зегойн дремал, всхлипывая в полусне. Девки резались в карты, в «три короны», на интерес. Легивар со скуки присоединился к ним и Кальпурция научил, но оба раз за разом проигрывали – мухлевали партнерши безбожно. Хейлиг Мельхиор попытался втолковать всем пятерым, что это большой грех. «Да мы ж самую малость подтасовываем, для веселья», – принялись оправдываться девки, но оказалось, что не жульничать грешно (хотя это, конечно, тоже есть), но играть в принципе. Ведь карты фатума даны нам для того, чтобы приотворять завесу будущего, испрашивать совета у высших сил, заглядывать в такие сферы, куда смертным иного хода нет. Так можно ли превращать дар богов в пустую, бессмысленную забаву? Нельзя, согласились девки. А если на деньги играть? Тогда не пустой будет забава, а очень даже полезной, по крайней мере, для того, кто останется в выигрыше. Нет, ответил хейлиг, на деньги – еще хуже. Его обозвали занудой и больше не слушали, но скоро игра сама собой сошла на нет – настроение пропало. Стало совсем скучно.

А хуже всего то, что при посторонних опасно было заводить разговор об Йоргене, оставшемся на воле, о возможностях и способах побега (если уж во Фриссе нынче матери доносят на дочерей – чего ждать от случайных сокамерников!). Лишь наутро, почти сутки спустя, наши друзья получили наконец возможность обсудить печальное свое положение. Девиц, как и было обещано, отпустили, а зегойн обнаружился мертвым: порезал себе запястья остро отточенным краем латунной пуговицы (видно, кроме конокрадства еще и по карманам промышлял) и за ночь тихо истек кровью. Что ж, это лучше, чем заживо гореть на праздничном костре.

– Пожалуй, для нас это тоже выход, – мрачно заметил Легивар, когда тюремщики крюком, чтобы не мараться в крови, уволокли тело и забросали красную лужу опилками из большого мешка (наготове стоял, что ли, специально для таких случаев?). – Не хочу служить пищей для окаянных яиц.

– Нам это не потребуется, – уютно, по-домашнему потягиваясь на соломе, промурлыкал силониец, ему не привыкать было ночевать в застенках. – Йорген нас освободит.

– Интересно как? – невесело усмехнулся бакалавр. Если бы такая задача выпала ему, он бы понятия не имел, с какого конца за нее браться.

– Не знаю. Но Йорген найдет способ, не сомневайся. – Кальпурций был совершенно спокоен, ни тени тревоги. – У него почти три недели в запасе, что-нибудь придумает. Лично я на его месте дождался бы, когда нас поведут на костер, и пустил в ход жезл. Однако у Йоргена могут возникнуть свои планы, в таких делах он опытнее меня. Так или иначе он за нами придет.

Семиаренс Элленгааль сокрушенно покачал головой:

– Ах, лучше бы он этого не делал! То ли удастся побег, то ли нет. Сейчас хоть один из нас на свободе, а там – кто знает… Судьба мира важнее наших жизней. Надеюсь, ланцтрегер догадается оставить нас и продолжит путь в Мольц.

– Даже не надейся! – рассмеялся Кальпурций Тиилл. В друге своем он был уверен больше, чем в себе самом: Йорген не оставит их в беде, придет и спасет. Непременно.

У самого Йоргена такой уверенности не было. Сбежать-то он сбежал, но как быть дальше, пока не представлял.

Для начала, убедившись, что ловить его никто почему-то не собирается, проследил, перебираясь с крыши на крышу, куда повели пленников. Оказалось, не в храм, а в тюрьму. О том, что это именно тюрьма, говорили решетки на окнах. С наступлением темных лет в Фавонии были зарешечены все окна жилых домов. Но даже самые бедные из хозяев старались поставить если не красивые, затейливо гнутые или выкованные в виде цветов и трав, то хотя бы простые, но не лишенные некоторого изящества, косые, диагональные решетки. Окна нижних этажей зданий казенных обычно были забраны вертикальными прутьями с наконечниками как у копья – это повсеместно вошло в традицию. Крошечные оконца зиппльской тюрьмы защищала грубая, частая железная клетка. А вообще-то строение больше всего походило на сарай, почти вплотную обнесенный высоченным каменным забором.

Немного поплутав по незнакомому городу, Йорген вернулся к дому вдовы. Женщина так и валялась, где ее оставили, выла. Он обозвал ее «дурой неблагодарной» и забрал, что мог унести: оба артефакта (спасибо, яйцо было надежно упаковано, не пришлось хватать голыми руками, а то, наверное, целиком бы перекрасился!), кое-что из оружия, деньги, самое необходимое из вещей. Большую часть пожитков пришлось бросить – жаль, ведь до Мольца еще долгий путь предстоял… Если предстоял… А бабу ругать, пожалуй, не стоило, вон как убивается. Единственного дитяти лишилась. Ага, по своей собственной вине. Или нет? Или это колдовство ее толкнуло на донос? Как там Семиаренс говорил? «Чары столь продолжительного действия вообще невозможно наложить на жертву, если она не имеет природной склонности к тому, что ей внушается посредством колдовства». Да. Эта баба от природы доносчица. И всему миру теперь из-за нее пропадать. Дура и есть, иначе не скажешь.

Поладив с собственной совестью, ланцтрегер тайком выбрался со двора Ружи и, никем не замеченный (благо окраинные улицы Зиппля в этот час были пустынны – по работам разошелся народ, только одна слепая старуха сидела у калитки и большая рыжая псина валялась в пыли), водворился в пустом сарае через пять домов. Он заметил его еще вечером, возмутился: стоит посреди города бесхозная развалина с провалившейся крышей – безобразие! Прекрасное убежище для твари ночной, в таких любили гнездиться гифты, и гайсты стороной не обходили, а бывало, и вервольф устраивал дневную лежку. Куда только здешние власти смотрят, отчего не приказали снести?

Хорошо, что не приказали, – пригодилось для начальника Ночной стражи Эренмаркского королевства, тоже лежку устроил. Только шторба, что обретался в полузасыпанном погребе, дожидаясь ночи, пришлось убить. Ничего, днем это совсем просто. Выжил шторба, сам пересидел до заката и по темноте пошел искать новое, постоянное убежище, чтобы поближе к тюрьме.

Место подобралось отличное. Два дома, оба в три этажа, но один элля на полтора выше другого, стояли бок о бок, так что скат крыши большего образовывал над меньшим низкий, но довольно широкий навес. Под него можно было заползти, распластавшись, можно было удобно лечь и даже сесть, прислонившись спиной к стене высокого дома. Пойдет дождь – внутрь ни капли не попадет, ветер почти не задувает. За день крыша прогревается солнцем так, что и ночью хранит тепло. А главное – сверху открывается прекрасный вид на темницу, зато снизу, с улицы, заметить наблюдателя никак невозможно, в этом Йорген убедился специально. Там, под крышей, он и обосновался: сложил остатки имущества, натащил тряпья, бессовестно уворованного с веревок, чтобы на мягком лежать.

И стал ждать. Следить. Думать. И еще убивать.

Да, он убивал в те дни, точнее, ночи. Много убивал. Это не грех, сказал он себе. Ну или не такой большой грех… Ведь наемникам платят за риск быть убитыми, они готовы погибнуть в любой момент – ну и пусть гибнут, раз сами выбрали такую стезю. Потому что Жезлу Вашшаравы нужна кровь. Зачем ему самому нужен жезл, он поначалу представлял смутно, но чувствовал, что пригодится, и стремился напитать его как можно сытнее. Он резал караульным-ифийцам глотки, подкравшись в темноте, как самый настоящий вервольф, а потом старался не думать о женах, которых оставлял вдовами, об осиротевших детях и матерях, оставшихся без сыновей. Но ненужные мысли все равно лезли в голову, ведь он не привык быть ночной тварью и воевать с людьми.

Охотился он не один. На ночные улицы Зиппля выползало много разной недобитой дряни. Здесь, на юге, Тьма так и не смогла показать всю свою силу, у местных ночных стражей работы было во много раз меньше, чем у их северных коллег. Нужного опыта борьбы с тварями они так и не приобрели. Когда Тьма ушла и на место изничтоженных тварей перестали являться полчища новых, северяне быстро перебили всех чудовищ, угнездившихся в городской черте, и ночные улицы городов стали безопасны почти как до войны (хотя шататься по ним ночью без дела Йорген все-таки не посоветовал бы никому). Южане такими успехами похвастаться не могли. На чудовищ они охотились плохо, поэтому чудовища продолжали охотиться на них. И появление новой твари, охочей до разбойной ифийской крови, людей не удивило и не встревожило. Тем более что, выслеживая чужаков-наемников, не брезговала она и вервольфами со шторбами – на улицах по утрам стали находить и голые свежие трупы, и старые, истлевшие останки. А у порога начальной школы для девочек однажды обнаружилась целая гифта, хоть и считалось, что с уходом Тьмы они передохли все до одной. По всем статьям полезная тварь!

Под давлением храма, теряющего своих защитников, муниципалитет издал указ о ее скорейшей поимке, но стражники не слишком-то старались его исполнить – вот еще, нарываться! Тварь, по всему видать, страшенная, такую легко не возьмешь: за несколько дней переловила столько нежити, сколько они за месяц не изводили. Надо ифийцам – пусть сами с ней разбираются, им за то от хейлигов деньги идут. Не хотят разбираться – ну, пусть дохнут, туда им и дорога… Что поделаешь, в глазах мирных обывателей не было большой разницы между ночными хищниками и беззаконными разбойниками с Ифийских гор.

В общем, Ночная стража Йоргена не сильно беспокоила. Вот и славно. Меньше всего на свете ему хотелось бы убивать коллег по цеху. Такой жертвы Жезл Вашшаравы не заслуживал.

Постепенно жизнь его входила в определенную колею. С темнотой он спускался в город, на промысел. Охотился несколько часов, пока не заваливал ифийца. Делать это становилось все труднее – наемники были настороже, лишний раз помещения старались не покидать, поодиночке не ходить. Ну, не хотите по одному – будем сразу по два резать…

Первые дни ланцтрегер проявлял благородство – позволял врагу встретить угрозу в лицо, погибнуть в бою. Потом ему это надоело, стал убивать как попало. К слову, в честном-то поединке у наемников Зиппля против Йоргена тоже не было шансов. Это были здоровенные мужики, много сильнее его физически. Но уж такие неповоротливые – что твоя гифта, которую любой новобранец может взять, если не станет подходить с хвоста. После стремительных вервольфов и напористых шторбов люди казались легкой добычей. Да, были среди ифийских наемников и те, что выучкой не уступали любому стражу-северянину. Прежде они состояли при богатых торговых караванах, теперь подряжались охранять важные дороги и столичные храмы (интересно, кстати, от кого?). И цену они себе знали. Ох, велика была цена! Кто станет нанимать таких на службу в маленький, сонный Зиппль? Обошлись одной из разбойничьих шаек – числом поболее, ценою подешевле. Против несчастных «колдунов» и «ведьм» были горазды и эти. Серьезный противник был им не по зубам. Но сами они, привыкшие мнить себя великими воинами, этого поначалу не понимали: беспечность проявляли, лезли на рожон. За что и расплачивались кровью. Потом начали стеречься, но лихая, разудалая натура все-таки брала верх: авось пронесет! Нет, не проносило.

Отохотившись на людей и тварей, ланцтрегер возвращался в свое логово, спал до утра. Потом просыпался под резкие, дребезжащие звуки колокола, будившего город к молитве. Подползал к краю крыши и начинал следить. Когда в тюрьме меняется караул? Кто и когда приносит еду? Сколько человек состоит в охране? Скоро он знал ответ на все эти вопросы, но сколь-нибудь вразумительный план спасения друзей у него все не складывался.

А время медленно, но шло. И на душе становилось все тоскливее и тяжелее. Нет, не оттого, что он чувствовал собственное бессилие и страх за друзей. Ничего подобного! Даже если умная идея в голову так и не придет и пленники будут вынуждены томиться в темнице до самого праздника, то уж когда их поведут на костер… Да. Он пустит в ход сытый, истекающий злой силой Жезл Вашшаравы – и гори тогда весь город Зиппль синим пламенем, катись прямиком в мрачный Хольгард! Расплачивайся за своих доносчиков – жалеть не будем!

Нет, другое угнетало Йоргена.

Впервые за все двадцать лет своей жизни он остался в полном одиночестве. Ни родных, ни друзей, ни подчиненных, ни начальников, ни даже их приказов, которые надо исполнить в срок, – никого и ничего. Один на один с собой, самому себе предоставленный – живи, как нравится, твори что хошь, без оглядки на тех, кто рядом.

Нравилось. Первые три дня, потому что внове было. Но быстро наскучило, потому что не привык. Не свободным себя почувствовал – неприкаянным.

Да еще погода стояла дрянная: пыльная и душная, как в покоренных Тьмой землях Со. Должно быть, это из-за нее в душе пробуждалось зло. Бодрствуя, он ему воли не давал и мысли подлые гнал, не давая им оформиться. Но во сне человек (ох, человек ли?) не властен над собой. Во сне он все чаще видел нехорошее: ведьму Гедвиг Нахтигаль. Будто бы не стал он, Йорген фон Раух, тратить драгоценное время на спасение друзей, а отправился прямиком в Мольц и спас мир. И дальше все у него было хорошо. Досталась ему и Гедвиг Нахтигаль, чужая жена, и ребенок чужой, только почему-то не наследник, которого ждал Тиилл, а девочка – неужели ошиблась-обсчиталась ведьма-повитуха? Ах, да какая по большому счету разница? Ведь наследников можно и своих родить. Да. И родили шестерых потомственных колдунов с темной кровью, и жили потом долго и счастливо, вспоминая о прошлом лишь четыре раза в год: зимой, в день рождения Кальпурция, весной, в день их первой встречи, летом, в день свадьбы силонийца и ведьмы, и осенью, в день трагической гибели дорогого друга на костре… Подлый, гадкий, но липкий и неотвязный сон.

«Это не я, – говорил он себе. – Это не мое желание». Это Тьма, которой он наполовину принадлежит (ох, наполовину ли?), это Жезл Вашшаравы, упившийся свежей кровью, это чары колдовских яиц, отравившие воздух Зиппля… Ага. Чары. Пробуждающие в людях дурные наклонности, таящиеся подспудно. Кто-то пьет по-черному, кто-то соседей сжигает на кострах, кто-то друзей предает… От таких мыслей не хотелось жить, а убивать – хотелось.

И еще хотелось мучительно, чтобы кто-то из близких оказался рядом. Ах, да пусть даже отец. Наорет, как всегда, наговорит гадостей, даст десяток распоряжений, друг другу противоречащих, разозлит до скрежета зубовного – ничего, хоть какое-то развлечение. Но лучше, конечно, мачеха-альва или брат Дитмар, они его любили, по ним он всегда скучал. А еще лучше – Гедвиг Нахтигаль. Как же им было весело и легко вместе! Как умели понять друг друга с полуслова и даже мыслями обменяться! Едва успели встретиться – а будто знали друг друга всю жизнь… Ну зачем вышло так, что в те дни он был чужой жених, а Гедвиг с Кальпурцием полюбили друг друга? Ах, если бы сложилось иначе… Стоп! Вот об этом думать нельзя! Вообще никогда нельзя, тем более теперь, в окружении злых чар.

Глава 26,

в которой Кальпурций Тиилл жестоко страдает на семейной почве, Йорген фон Раух больше не хочет быть темной тварью, но Легивар Черный ему неожиданно противоречит, и вся компания остается без штанов

В товарищи себе мы взяли

Булатный нож да темну ночь…

А. С. Пушкин

Должно быть, бедной женщине здорово икалось в те дни. Не один Йорген вспоминал Гедвиг Нахтигаль. Кальпурций Тиилл, лежа в соломе на полу душной, тесной камеры, тоже думал о своей жене. Только невеселыми почему-то были эти мысли. Вообще непонятно, откуда они взялись… Хотя нет, уже давно, с первых дней супружества, в самых дальних глубинах души Кальпурция гнездилось очень неприятное чувство: будто он присвоил чужое.

…Это было вроде молитвы, хотя ведьмы не молятся богам. «Пожалуйста, – беззвучно шептала она, – пожалуйста! Если Йорген останется жив… Я никогда, никогда…» Она никогда больше не подумает о нем. Она пальцем не шевельнет, чтобы сделать его своим. Она выйдет замуж за его друга, и будет силонийцу преданной, любящей и честной женой. А от Йоргена – отречется навсегда, по собственной воле, и никогда в жизни не попрекнет судьбу за то, что пришлось отказаться от счастья. Это – ее жертва. Богам, судьбе, смерти – кому угодно. Ничего больше она дать не могла. Ничего дороже у нее не было. Потому что тогда она поняла наконец, кого из двоих по-настоящему любит.

А потом плакала неудержимо, упав на колени, спрятав лицо в ладонях. Все думали – от радости. Они не знали, что она оплакивает свою любовь. «Жертва принята, – твердила она одними губами. – Моя жертва принята!»

Она исполнила свой обет. Стала Кальпурцию Тииллу верной женой, не изменяла мужу даже в мыслях, научилась его любить и скорее прыгнула бы в огонь заживо, чем позволила ему узнать ту правду.

Но он узнал. Во сне. Он снова был в гибельных скалах Хагашшая, снова видел, как плачет его жена, и понимал, почему она плачет. Две недели он мучился этим знанием, невесть откуда и зачем пришедшим, потом не выдержал и зачем-то все ей рассказал. Гедвиг выслушала очень серьезно. «Это Тьма, – сказала она. – Она мстит нам за свое поражение, насылает дурные лживые мо́роки, стараясь прокрасться в души и отравить их. Помнишь, как вышло с бедным Фруте? Мы не должны поддаваться ей. Забудь, что видел, и не смей думать об этом. Будь тверд, и она отступит». Он постарался забыть, как было велено, и ничто больше не омрачало их семейного счастья. До этого момента.

Чем может развлечь себя узник в тоске заточения? Приятными воспоминаниями о доме и семье. Вот и стал вспоминать. И вдруг понял. Все понял, будто глаза открылись.

Когда роковая книга выдала новое страшное пророчество и стало ясно, что надо собираться в дальний путь, он три ночи не спал, подбирая слова, которыми станет уговаривать супругу остаться дома, в безопасности. И знал, что все равно не уговорит. Три дня не мог решиться начать этот разговор. И вдруг…

Она спорила всего-то часа три, а потом вдруг осеклась, будто испугало ее что-то. «Хорошо, муж мой, я подумаю над твоими словами», – сказала она и прекратила разговор.

Три недели пришлось дожидаться отплытия попутного судна: на юг шло множество торговых кораблей (это направление сделалось чрезвычайно оживленным с уходом Тьмы), на север, как нарочно, ни одного. И все это время Гедвиг не возобновляла старый разговор, прерванный так внезапно, и Кальпурций тоже молчал. И только когда лонарский галеон «Моргенштерн» пришел в порт и день отплытия был назначен, ведьма объявила мужу о своем положении.

Вместо того чтобы возликовать, бедный Кальпурций ужаснулся:

– Ты и теперь будешь настаивать на том, чтобы мы плыли вместе?! – А что, с нее станется, такой уж характер!

Она улыбнулась мягко и мило:

– Ну что ты, конечно же нет. Мама считает, это было бы неразумным. Тебе придется ехать одному.

Тогда, ослепленный радостью предстоящего отцовства, он не стал задаваться вопросом: почему ребенок, с которым они собирались подождать, пока не отступит новая беда, был зачат так неожиданно, будто Гедвиг Нахтигаль была глупой девчонкой с улицы, а не ученой ведьмой-повитухой?

Теперь он знал ответ, будто нашептал кто-то в левое ухо. Не будучи уверенной в себе самой, Гедвиг стремилась накрепко привязать себя к дому. Легко быть верной женой, когда тот, кого ты действительно любишь, далеко и много дней пути разделяют вас. А если он будет рядом? Там, в скалах Хагашшая, боги приняли ее жертву, и Йорген остался жив. Но если клятва будет нарушена, вольно или даже невольно, боги могут передумать. Не покой мужа и даже не здоровье будущего ребенка оберегала ведьма, отказываясь от путешествия, – она спасала жизнь любимого.

Нет, ни на миг не усомнился Кальпурций Тиилл ни в благородстве Йоргена, ни в верности Гедвиг супружеским обетам. Он твердо знал: друг его не предаст, жена ему не изменит, как бы сильно эти двое ни любили друг друга, как бы близко друг к другу ни оказались… Но ведь Гедвиг даже думать о Йоргене не должна, вот что самое ужасное! Вот для чего ей нужен был ребенок – чтобы не думать!

…От таких мыслей хотелось выть. Он никого не винил – только себя. Он чувствовал себя вором, укравшим чужое счастье. Зачем он встретил Гедвиг, зачем полюбил? Зачем поставил перед выбором, кого следует любить ей, а Йоргену навязал другую невесту, вдобавок неверную?! Зачем он вообще родился на свет, без него всем было бы легче! Ведь даже если ему суждено погибнуть на костре или сложить голову в Мольце, это уже ничего не изменит. Йорген и Гедвиг не смогут быть вместе никогда… А если он останется жив – сможет ли и дальше строить собственное счастье на руинах чужого?

Никогда еще спутники не видели Кальпурция Тиилла таким мрачным. Даже в те дни, когда он прозябал в позорном рабстве, у него было чуть легче на душе.

– Отчего ты так печален, Тиилл? – решился спросить Хенсхен и со страхом ждал ответа. – Ты думаешь, мы обречены? Йорген не придет нас спасти?

– Ах, да куда он денется?! Придет рано или поздно, – с досадой отмахнулся страдалец и напустился на родственничка: – Что тебе спокойно не сидится? Плохая разве тюрьма?

Нет, положа руку на сердце, тюрьма была хорошей. И солому меняли раз в три дня – старую полагалось выкидывать в зарешеченное окно, новую через него же засыпали. И кормили сносно, домашним – варила какая-то баба по соседству и носила в чугунках, а пару раз даже на пирожки с капустой расщедрилась. И поганое ведро всегда выносили вовремя. И посторонних перестали подсаживать – то ли с преступностью Зиппля было покончено, то ли не хотели праведных людей с колдунами совмещать. Если бы не девчонка, имевшая обыкновение скулить, что ей скучно, было бы совсем хорошо. Но и девчонку умел развлечь добросердечный хейлиг. В общем, дом родной, а не тюрьма!

Только сидеть в ней почему-то совершенно не хотелось.

В первые дни они еще строили планы самостоятельного побега. И сами же их отвергали. Подкоп? Времени нет, вдобавок полы вымощены здоровенными валунами – и не сдвинешь такой. Колдовство? Охранные символы выбиты на камне стен. Кому-то одному притвориться мертвым и напасть на тех, кто явится за телом? Именно так бежали из плена в Лупце Йорген, Кальпурций и ведьма Нахтигаль. Но там они имели дело с простыми храмовыми динстами, непривычными к роли тюремщиков. В Зиппле народ был опытный – трупы из камеры выволакивали чумным крюком, глубоко, с размаху вонзая его в тело. С такой раной уже не повоюешь, не побегаешь. Решетку спилить нечем, да и слышна будет работа – день и ночь бродят под окном злые ифийские стражи. Через дверь тоже не убежишь – она двойная, и окошки в ней маленькие. Надо, к примеру, тюремщику забрать поганое ведро, он через одно оконце подает узникам ключи от внутренней двери. Те отпирают, ставят ведро в прогал, запирают дверь (замок работает громко, с особенным лязгом), возвращают ключи. Тогда тюремщик специальным острым копьецом тычет в другие окошки – не затесалось ли меж дверями что-то покрупнее ведра? Если все в порядке – отпирает наружную дверь. Если что-то пошло не так – замок плохо лязгнул, ключ не вернули, еще что-то ему не понравилось – ну и сидите, нюхайте собственные нечистоты. То же самое и с людьми: не впустили нового товарища по несчастью как положено, попытались смухлевать – ну и пусть между дверями сидит, воет, спать вам не дает, покуда не образумитесь.

Да, такие вот порядки были во всех, даже самых заштатных фрисских тюрьмах. Придумал и ввел их лично его величество король Магнус Третий по прозвищу Колодник. Прежде чем взойти на престол, он несколько лет провел в обычной городской темнице по воле безумного отца, убежденного, что сын хочет его сместить и готовит заговор. Безумство безумством, но, пожалуй, так оно и было, и темница не помогла: уж очень странная болезнь свела Магнуса Второго в могилу: все тело в одночасье покрылось зелеными пятнами разной величины, и волосы выпадали клочьями. Вслух о яде лекари не говорили, но и помочь не смогли. Отправился Магнус Второй во мрачный Хольгард, сын его был выпущен на волю и принял бразды правления, но годы заточения так сказались на психике молодого человека, что тюремное дело интересовало его живейшим образом, и он многое сделал для его совершенствования. А хейлиги новой веры, поняв, что тюремщики из динстов никудышные, храмовые темницы ненадежны и с королями им по части изобретательности не тягаться, приспособили для своих целей прекрасные городские тюрьмы. Нашим друзьям на горе. Не видели они способа, чтобы сбежать. Дожидаться рокового дня, надеяться на изобретательность ланцтрегера Эрцхольма и молиться, чтобы Свет не грянул слишком рано, – вот все, что им оставалось.

Томительное ожидание вкупе с вынужденным бездействием – что может быть хуже? Именно в этом усмотрели причину подавленного состояния силонийца товарищи по несчастью – Кальпурций слышал, как они переговариваются меж собой, вообразив, что он спит. Ну и пусть думают что хотят. Делиться с ними сокровенными переживаниями он не собирался.

Первый раз Йорген объявился на восьмую ночь. Просто заглянул в окошко и позвал:

– Ау! Ну как вы там? Сидите? Кормят вас хотя бы?

Вместо того чтобы обрадоваться, пленники зашипели:

– Ты что?! С ума сошел! Стражник заметит!

– Не заметит, – все так же буднично успокоил ланцтрегер. – Он мертвый уже. Я сегодня в этой округе охочусь.

От этих его слов по спине силонийца вдруг пробежал холодок. Прежде Йорген никогда не относился к убийству так спокойно. Да и выглядел он как-то странно: лицо белое, глаза нехорошо отблескивают… Или это просто луна?..

– Ты… что ты делаешь? – уточнил он страшным шепотом.

– Охочусь. На ифийцев, – растолковал друг терпеливо. – На случай, если не сможем обойтись без Жезла Вашшаравы. Ты ведь знаешь, без крови эта штука работать не станет. Ты меня не отвлекай, времени немного. Лучше скажите: терпимо там у вас? Продержитесь еще сколько-то? Может, вам еды раздобыть?

Не надо, сказали ему сердито. Жизнь прекрасна, еды вдоволь, и пусть он больше не смеет рисковать впустую, просто так не ходит – только если придет пора бежать. Йорген кивнул немного обиженно и исчез, перемахнув через забор… Через гладкий, каменный, выше человеческого роста забор!

– Вот это да-а! – выдохнул пораженный Мельхиор. – Он всегда так скачет?

Кальпурций Тиилл промолчал. Прежде он не замечал, чтобы ланцтрегер Эрцхольм умел «так скакать».

А Йорген, обидевшись, что его изгнали, не сказав теплых и душевных слов, больше в тюрьму не лазил. И поблизости от своей лежки не охотился, уходил на окраины. А напрасно. Что таинственный ночной охотник почему-то обходит стороной центр города, заметили и люди, и нелюдь. Но если первые связали это с близостью храма и на том успокоились, вторые не преминули воспользоваться таким положением вещей.

На пятнадцатую ночь Йоргена ждала страшная находка – совсем рядом, за углом, наискосок от тюрьмы.

Четыре растерзанных трупа лежали почти у самого порога пивной: трое мужчин и женщина, кишки выпущены, лица изуродованы до неузнаваемости – вервольфы любят выедать глаза и языки… Картина была совершенно ясной: припозднившиеся гуляки вообразили спьяну, что им троим никакая тварь нипочем, перед бабой своей хотели покрасоваться, вот и вышли на опасную прогулку. Обычное дело, такое и на севере не раз случалось, и даже не в первые годы войны… Что ж, будет работа дворникам поутру – отмывать мостовую от крови, клочья плоти заметать…

Сочувственно вздохнув, Йорген развернулся и хотел уж было идти своей дорогой, как вдруг его осенила долгожданная ИДЕЯ! Вот он – путь к побегу! Ведь главное что? Главное, не из застенков выбраться – это можно было сделать давно, ведь выломать решетку из окна не так уж трудно, как кажется со стороны. (Недавно он выломал одну, сам того не желая. Просто лез по стене дома, зацепил неудачно, дернул – она и вылетела.) Гораздо труднее избежать преследования, уйти от облавы. Но теперь он знал, как это сделать.

Стараясь дышать ртом, потому что запах свежей крови бил в ноздри и странно волновал, ланцтрегер Эрцхольм стащил тела в темную, укромную подворотню, там раздел и припрятал за мусорной кучей. Изодранную в клочья одежду связал узлом, выкинул в чью-то уборную. Потом сгонял к тюрьме, убрал охранников, чтобы не мешали. Да не просто перерезал глотки, а постарался изодрать, искромсать посильнее, чтобы было видно: тут поработал не человек. Зубы он в ход все-таки побрезговал пустить, одними когтями рвал. От такого занятия его стошнило. «Это с непривычки, – успокаивающе сказал он себе, – ничего, со временем приспособлюсь». Вернулся за телами, перетащил, по одному перекидал через забор – они неприятно шмякались о землю. На звук в окно выглянул Легивар.

– А я за вами! – радостно сообщил Йорген фон Раух, белый и окровавленный. Такой кошмарный у него был вид, что бакалавр на миг засомневался, что делать: радоваться близкому спасению или орать «караул!». – Ты отойди чуть-чуть, посторонись. Мне надо эту вашу решетку вынуть.

– Ты что, дурак? Как ты ее вынешь, она в камень вмурована? – разозлился Легивар, он не любил, чтобы его будили по ночам без дела.

– Вот так и выну, – бросил ланцтрегер небрежно. Уцепился, дернул пару раз, раскачивая, надавил, еще дернул… По стене зазмеились трещины, посыпалась каменная крошка. Рывок, еще рывок… – Ну вот, пожалуйста! Ничего сложного.

– Однако! – ошеломленно пробормотал маг. – Однако… – Он сам как-то пробовал ее подергать, просто из интереса. С тем же успехом можно было попытаться сдвинуть с места саму тюрьму.

– Принимайте! – велел Йорген и через образовавшийся проем запихнул в камеру четыре обезображенных трупа. Пролезали они плохо – застревали плечами.

– Друг мой! – жалобно простонал Кальпурций, все это время зажимавший девчонке рот, чтоб не орала. – Ну зачем ты приволок эту гадость?

– О! Это же наш главный козырь! – гордясь собственной выдумкой, пояснил ланцтрегер. – Чтобы не искали нас потом… Ну, что стоите? Скорее надевайте на них свою одежду! Пусть стража думает, будто ночью сожрали вас.

Ну, хвала Девам Небесным, хоть что-то прояснилось. Хотя…

– Да, но здесь же женщина! С ней как быть?

Йорген задумался, но всего на миг.

– А Тьма с ней! Наряжайте ее альвом, авось утром не станут придираться! Кому охота ковыряться в трупах, разбирать, что там у них под одеждой?.. Да, не забудьте одежду хорошенько порвать, а то…

– Подожди! По-твоему, я что, похож на женщину? – возмущенно перебил Семиаренс Элленгааль.

– Похож, – ответил Йорген честно. – Все светлые альвы похожи на женщин, этого у вас не отнять… Ну скорее же, что вы так долго возитесь?

А возились они, потому что задались закономерным вопросом: одежда останется в камере, на трупах. А сами-то они в чем пойдут, скажите на милость?

Да, об этом Йорген как-то не подумал…

– Ну и ничего страшного! На улице темно, никто вас не увидит. А по дороге подберем что-нибудь… Тиилл, хочешь, возьми мою рубашку! – О добром друге он решил позаботиться особо.

– Ах, к чему мне рубашка, когда нет штанов, – вздохнул силониец ностальгически. – Какой смысл?

– Ты сможешь обернуть ею чресла, на манер повязок, что носят жители дальних южных островов[24], – охотно подсказал ланцтрегер, и Кальпурций признал, что смысл в этом все-таки есть.

С переодеванием было покончено. Пленники, едва протискиваясь, уже вылезали в окно, когда хейлиг вспомнил о девчонке:

– А с ней как быть?!

– Забирай и ее до кучи! – распорядился Йорген лихо.

– Но тело-то! Нет подходящего тела!

– Ну нет и нет! Подумают, ее унесли про запас или целиком съели – косточки-то молодые…

Зря он стал уточнять. Бедный Хенсхен мужественно стерпел и вид изуродованных тел, и кошмарный маскарад… Но невинное упоминание о молодых косточках его почему-то добило. Он побледнел и сполз по стене – пришлось приводить в чувство.

А рубашка ланцтрегера Кальпурцию так и не досталась – девчонку в нее завернули. Собственную ее одежку Йорген изодрал, измазал в крови и расшвырял по камере – вроде как в клочья тельце рвали.

Вот так и бежали они: голяком в окно, потом, подсаживая друг друга, через забор, по сонным улицам, хватая с веревок что придется, кое-как одеваясь на ходу. По пути забрали остатки вещей, что Йорген смог сохранить, потом заскочили к дому вдовы Ружи…

– Мама, мамочка! Пусти! Домой хочу!

Родной голосок заставил мамашу подскочить на кровати, с которой она почти не вставала все последние дни.

– Отворяй, женщина! Долго нам ждать?

Жуткая, бледная, вся в черной крови тварь, сверкая желтыми глазами, стояла на пороге. В ней едва можно было угадать того молодого и симпатичного постояльца, которого она две недели назад обрекла на костер вместе с его спутниками и собственной дочерью.

– Вот, забирай своего ребенка. И если не дура – беги из города.

С этими словами тварь канула в ночи…

– Как вы думаете, не напрасно ли мы вернули девочку матери? – встревоженно приставал к спутникам Мельхиор.

Город остался позади, до рассвета было далеко. Они шли по дороге не таясь и не опасаясь темных тварей. Когда Легивар осторожно спросил, не нападут ли, Йорген ответил, усмехнувшись хищно: «Пусть попробуют! Тогда я сам на них нападу!» Больше этот вопрос не поднимался. Другие вопросы нашлись.

– Нет, вы уверены, что мы поступили правильно? Ведь бедная женщина околдована. Вдруг она вернет ребенка хейлигам, убоявшись колдовства?

– Скорее уж пожалеет бросить домок с нажитым имуществом, – цинично усмехнулся Легивар, и силонийцу подумалось, что маг, пожалуй, прав. – Но не тащить же нам было девчонку с собой? Мы сделали, что могли, – дальше пусть живут как знают, и да рассудят их Девы Небесные.

– Все в руках Дев Небесных, – привычно откликнулся Мельхиор, но священная формула не помогла – на душе по-прежнему было тяжело и тревожно.

А скоро (как-то слишком скоро, им показалось) наступил рассвет, и повод для тревоги нашелся у всех. Кальпурций Тиилл бросил случайный взгляд на друга Йоргена и замер как вкопанный:

– Боже! На кого ты похож?!

– На кого? – живо заинтересовался тот, еще не ожидая дурного.

Силониец даже не знал, как ответить. Ни на человека, ни на нифлунга Йорген больше похож не был. Выглядел он ужасно, если не сказать – устрашающе. Дородностью он никогда не отличался, но теперь стал не просто тощим – иссохшим каким-то. Летний загар сошел с кожи без следа. Глаза увеличились чуть не вдвое и разъехались к самым ушам, заострившимся пуще прежнего. Зубы, наоборот, немного измельчали, зато заострились – прежде обаятельная улыбка казалась теперь злобным оскалом. Прямые нифлунгские когти, с которыми Йорген нещадно боролся, состригая под корень на человеческий манер, отросли и хищно изогнулись… Темная тварь неизвестной породы – вот на кого стал похож начальник Ночной стражи Эренмаркского королевства.

– Йорген, друг мой, – простонал силониец чуть не плача, – признайся, пока нас не было рядом, тебя никто плохой не кусал?

– Комары… – недоумевающе пробормотал тот.

– А хуже?

– Ну оса в палец. Оно прошло уже. А что?

– Ты ел хорошо? Как обычно? – не ответив, продолжил странный допрос Кальпурций.

Остальные стояли молча, смотрели испуганно, и от взглядов их Йоргену самому стало страшно.

– Ел, да… Случалось… Два раза стащил булку, потом рыбину – на окне сушилась, еще в огороде капуста росла… – Ланцтрегер осекся. Получалось, за две недели с лишним он поел всего четыре раза. И ведь голодным себя не чувствовал, вот что удивительно! – Нет, правда, а что это со мной?!

– Это мы тебя должны спросить, – мрачно и нервно усмехнулся Легивар Черный. – Рассказывай по порядку, день за днем, что было с тобой без нас.

И он послушно принялся рассказывать, хотя большого смысла в том не видел: с его точки зрения, с ним не происходило ничего выдающегося, сплошная рутина. Но ученому-магу было виднее.

– Значит, все эти дни ты жил как ночная тварь, думал о себе как о ночной твари, люди считали тебя ночной тварью, и при этом ты спал в обнимку с напитавшимся кровью Жезлом Вашшаравы и колдовским яйцом под боком? Вот тебе и ответ. Они превратили тебя в ночную тварь, самую настоящую… Ты дневной свет еще можешь выносить? Или уже нет? Скажи честно, солнце уже высоко.

– Могу! – ответил Йорген трагически. – Вроде бы…

Было ему тошно, и страшно, и жалко себя, бедного, чуть не до слез.

– Что же мне теперь делать? Я не хочу так ходить! Смотрите, какие ужасные когти, они мне совсем не к лицу!

Ах, это он еще не видел, что у него с лицом! Иначе, пожалуй, не стал бы возражать против когтей – они вполне органично дополняли его новый облик.

– Нет, а что вы стоите и таращитесь на меня, будто я не ваш невинно пострадавший друг, а бородатая женщина на ярмарке? – напустился он на спутников. – Делайте что-нибудь! Легивар, ведь ты ученый, у тебя выдающийся ум! И Семиаренс искусно владеет колдовством! Мельхиор, а ты чего не молишься? Хочешь, чтобы я остался таким на всю жизнь? Может, я вообще скоро на людей кидаться начну? Скажи Девам Небесным, пусть предпримут что-то, ты же с ними на короткой ноге!

Хенсхен послушно опустился, точнее, рухнул на колени, лбом в пыль, задом к небесам, и принялся истово бормотать. Легивар тоже забормотал, но не спасительные заклинания, а что-то странное:

– Так-то оно так… Оно, конечно, неприятно… Но стоит ли нам вмешиваться? Вдруг Йорген обратился тварью не случайно, вдруг так было предначертано, и в этом суть нового испытания? Кроме того, он наделен нечеловеческой силой, которая уже сослужила нам службу, и в дальнейшем выгода от его новой ипостаси…

– НЕ ХОЧУ!!! – заорала в голос несчастная тварь. – НЕ ЖЕЛАЮ! Плевать на все промыслы, предначертания и выгоды! Расколдовывайте меня немедленно, или… – Он запнулся, придумывая угрозу пострашнее и в то же время исполнимую. Традиционное «я вас убью» в этом случае не подходило. – Или я вообще умру!

Сработало. Но не выдающегося ума маг, не искушенный в колдовстве альв и даже не Девы Небесные в лице хейлига Мельхиора помогли ему, а дорогой друг Тиилл, о жене которого он, к стыду и горю своему, видел такие нехорошие сны. Просто не мог силониец оставить бедного Йоргена в таком плачевном состоянии души и тела, это было выше его сил. Движимый порывом, он выхватил Жезл Вашшаравы и направил на чудовище: «Хочу, чтобы Йорген фон Раух вновь стал че… тем, кем был!»

Им уже приходилось видеть и испытывать такое. Огненная вспышка, волна приятного, ласкового тепла… И нет больше ночной твари неизвестной породы, есть Йорген фон Раух, ланцтрегер Эрцхольм, в своем прежнем, весьма приятном для глаз виде. И Жезл Вашшаравы, сияющий не кроваво-красным, а нежно-жемчужным светом да с переливами. Тоже приятно для глаз, но совершенно бесполезно в бою. Вся сила, накопленная в Зиппле, множеством жизней оплаченная, ушла на то, чтобы вернуть Йоргену его природное обличье!

Вот и воюй теперь с убийственным Светом: сами полуодетые, из оружия – два меча да пара ножей на четверых плюс магический артефакт, годный разве на то, чтобы колотить врага по башке набалдашником! Эх, хороши герои, ничего не скажешь! Защитники жизни на земле!

– Ничего, – утешил друзей Легивар. – Силы артефакта восстановить легко. Как только встретится кто-нибудь подходящий, убьем и…

– Перестань! – простонал Йорген, зажимая уши, его замутило. – Не говори при мне об этом! Не теперь!

– Ах ты господи! Можно подумать, ты никогда никого не убивал! – всплеснул руками Легивар, не понимая, с чего вдруг такие нежности.

Убивал, и много. Память услужливо сохранила все, что он творил, будучи ночной тварью. И пусть ни один из мирных обывателей от его рук не пострадал, только разбойники-ифийцы, которые – он и сейчас был в этом убежден – участь свою заслужили, все равно думать о содеянном было тошно. Хладнокровие Йоргена – ночной твари Йоргену – человеку и нифлунгу не передалось, убийство так и не вошло в привычку. К добру, к худу ли – трудно судить.

Глава 27,

в которой Йорген с Кальпурцием каются друг другу во грехах, а ифиец по прозвищу Плешивый пытается проявить бдительность

Или предался я врагу?

Иль у тебя двойная шкура?

А. С. Пушкин

События в Зиппле удивительным образом повлияли на наших друзей, придав им небывалого нахальства. Они больше не таились по кустам, не избегали случайных встреч. Они гордо шествовали по дороге, выставив напоказ магическое яйцо, и, стоило кому-то из караульных их окликнуть, начинали громко и негодующе орать: как смеет он задерживать божьих слуг, спешащих к святому месту, дабы вернуть былую благодать реликвии, оскверненной неверными? Если же несчастный заикался, что божьи слуги обычно одеваются несколько иначе и на нищих оборванцев бывают похожи редко, – ему еще больше доставалось. Ага! Сами развели в своих землях разбойников и воров, не гнушающихся посягать даже на имущество божьих людей, и сами же, вместо того чтобы искоренять преступность, упрекают несчастных обобранных путников, что те, видите ли, недостаточно хорошо одеты! Разве тому учат нас Девы Небесные?!

Караульные, будь они из числа простых мужиков или из наемников-ифийцев, в богословии разбирались слабо, в спор о том, чему именно учат нас Девы, а чему не учат, предпочитали не вступать и скандальных спутников пропускали. Только один раз в составе караула снова был хейлиг, но и он на поверку оказался деревенским простаком. Прежде большинство хейлигов обращалось в новую веру из старой, поэтому все они были людьми учеными, ведь не такое это простое дело – получить сан служителя Дев Небесных. Но Свету требовалось все больше и больше сторонников, хранителей колдовских яиц, поэтому новых хейлигов стали набирать из числа истово верующих, обучать на скорую руку и облачать в рясу даже без письменного экзамена по богословию. Какой уж тут экзамен – читать-то умели не все.

Хейлиг Лиадор оказался из их числа. Совсем недавно он был зажиточным свиноводом по имени Михай Зепп, но его любимая племенная свинья Дора вдруг принесла удивительный приплод: девять чисто белых поросят с красными глазками, все как на подбор свинки, и все благополучно выжили, ни одна не околела. Михай Зепп углядел в том знамение свыше, передал хозяйство сыновьям и подался в храм. Служил, правда, плохо, потому как был косноязычен и слегка заикался, но нашлось и для него богоугодное дело – колдунов по дорогам ловить. Только они почему-то не попадались – перевелись, что ли, совсем?..

Выдающаяся ученость молодого странника так умилила бывшего свиновода, что он в душевном порыве снял с себя белую с золотом мантию и отдал удивительному юноше, хотя сам остался в одном полосатом исподнем, над которым безбожники-ифийцы тут же принялись насмехаться.

Не избежал насмешек и хейлиг Мельхиор, потому что новое одеяние висело на хрупком юноше как простыня, троих таких можно было завернуть.

– Ничего, – сказал Йорген. – Так даже лучше. Ты у нас станешь служить образцом самоотречения во славу Дев Небесных. Показывать будем: вот каким был человек и каким стал, отдавая всего себя служению.

– Ваша милость, грешно так говорить, ведь это ложь, – простонал Хенсхен. Можно подумать, все остальное в излагаемой ими истории о яйцах и разбойниках было чистой правдой!

– Ничего, мне можно иной раз соврать, – утешил ланцтрегер. – Я совсем недавно был темной тварью, какой с меня спрос?

Постепенно они все-таки приоделись на деньги, которые Йоргену удалось сохранить, – разбойники разбойниками, а ходить по миру совсем уж оборванцами не хотелось. Купили, что нашлось во встречных селах, – не по чинам, конечно, зато по размеру и новое. Больше дорожным стражникам не в чем было их упрекнуть.

…Повод для упреков нашелся у Кальпурция: ах, зачем друг Йорген потратился на этих безобразных кнехтских кляч с отвислым брюхом и хвостами, подвязанными узлом?! Уж лучше всю жизнь ходить пешком, чем сесть верхом на это, с позволения сказать, животное, по сравнению с которым мохнатая кривоногая фельзендалка смотрится гартским скакуном. Это же позор лошадиного рода, а не кони! Неужели Йорген сам не видит?

За ланцтрегера ему ответил Легивар:

– Кони как кони, бывает и хуже. Главное, не пешком ползти. Кучу времени потеряли в Зиппле – надо наверстывать. Вот вернешься в свою благословенную Силонию – покупай хоть фельзендалок, хоть гартцев, хоть небесных единорогов с золотыми копытцами. А пока оставь свои высокородные замашки и научись довольствоваться малым.

Кальпурций хотел ответить резко, но подумал и не стал. Хоть и был бакалавр дурно воспитан и нрав имел скверный, но на этот раз он, пожалуй, был прав. Отчасти прав. Потому что представить себе еще худших коней Кальпурций не мог – воображения не хватало.

К слову, кони оказались не столь уж плохи. При всей своей неказистости они отличались выносливостью, умели, как ни странно, ходить под седлом и были достаточно резвы. Расстояние, отделявшее наших путников от Мольца, стало сокращаться быстрее.

– Ах, друг мой, – начал Йорген патетически, – я должен признаться тебе в УЖАСНОМ!

Тяжкий камень лежал на его совести, лишая покоя и сна. Четыре дня он терпел эти мучения, на пятый решил во всем признаться Тииллу. И на полуденном привале, дождавшись, когда спутники, укрывшиеся от не по-осеннему яркого солнца под сенью придорожного дуба, заснут, завел этот нелегкий разговор.

– Я знаю, ты будешь разочарован во мне и вряд ли сможешь простить такой грех, но жить дальше с грузом тайной вины я не могу.

– Так говори же! – встревоженно вскричал Кальпурций, едва не перебудив остальных. Он вообразил страшное: что Йорген, будучи ночной тварью, промышлял мирным населением: вламывался в спящие дома, рвал на части хозяев, выгрызал сердца женщин и невинных детей – в таком духе.

Ланцтрегер, отворачиваясь, чтобы не смотреть в глаза, вздыхая, как старец, взбирающийся в крутую гору, рассказал о своих снах.

– И что – это все?! Весь твой грех? – поразился силониец. – По-твоему, я должен винить тебя за дурной сон, навеянный зловредным колдовством? Право, ты напоминаешь мне двух пьяниц, встреченных в порту Рейсбурга! Один из них упрекал другого в своей неудаче: «Это все ты виноват! Ты мне приснился и сказал: сделай так-то…» А второй слезно оправдывался: «Да разве я хотел! Я же не знал, что так получится!»[25]

– При чем тут пьяницы! – даже рассердился Йорген. – Ты разве не понимаешь: это колдовство выявило мои дурные наклонности! Оказывается, я до страсти люблю твою жену и в глубине души желаю увести ее! Разве это не ужасно? Разве я не виноват перед тобой?!

– Ах, друг мой! – едва не разрыдался бедный Кальпурций. – Ведь это не твоя – это моя вина! Это я стал помехой вашему счастью, самими богами предначертанному! – И он, всхлипывая, поведал свою печальную историю. А потом с трепетом поднял на дорогого друга глаза – что-то он скажет?

– Ну надо же! – сказал Йорген фон Раух. Выглядел он озадаченным, но отнюдь не убитым горем. – Как же все сложно устроено в нашей жизни, как запутанно и странно! Знаешь, Тиилл, мне кажется, мы с тобой больше не должны задумываться о любви. Оставим эту тему дамам, они как-то лучше разбираются в чувствах и прочих тонких материях. А мы с тобой, как два дурака, страдаем о том, чего все равно не можем изменить. Пусть все идет как шло, и забудем об этом. Дружба важнее супружества, я так считаю.

Тут они пожали друг другу руки и даже чуть не обнялись, поддавшись порыву, но все-таки смогли удержаться. И хорошо, что смогли. Оказывается, хейлиг Мельхиор успел пробудиться и таращился на них глупыми со сна глазами – что бы он подумал?

Но не только этим памятным разговором, не разрушившим, а еще крепче сплотившим дружбу Кальпурция, сына государственного судии Тиилла, и Йоргена фон Рауха, ланцтрегера Эрцхольма, был отмечен тот день. Странная и неприятная находка ждала их на дороге ближе к вечеру. Первым ее заметил Мельхиор, плоховато управлявшийся со своим конем. Вроде бы на самого смирного его посадили – все равно то вперед вырывался, то плелся далеко позади – по настроению коня. Вот и на этот раз ускакал вперед, но вдруг замер как вкопанный и ни шагу дальше.

– Смотрите, смотрите, там что-то лежит! – закричал хейлиг, обернувшись.

Это был труп вервольфа. Он лежал поперек дороги и был безобразен: голова человека на мохнатом зверином туловище. Самое удивительное – на теле его не нашлось ран от серебра, он сдох сам. За десять лет войны Йорген ни разу не сталкивался с таким фокусом и даже не слышал, что подобное возможно в принципе. Нет, твари ночные могли дохнуть и передохли во множестве, когда отступило Зло. Но, как мы уже не раз упоминали, те, что водились до Тьмы, благополучно пережили ее уход. Вервольфы были из их числа. Сами, без посторонней помощи, они прежде не умирали. А ведь это было только начало! Чем ближе к Мольцу, тем больше вервольфовых туш встречалось на пути. Чуть позже к ним присоединились шторбы.

– Не нравится мне это, ох как не нравится! – сетовал ученый-маг Легивар, и спутники согласно кивали.

Только наивный Мельхиор удивился:

– Разве вы бы предпочли, чтобы они остались живы и продолжили вершить свое злое дело?

– Мы предпочли бы знать, отчего они гибнут. Что причиной тому – близость к священному месту или так наступает Свет? – пояснил бакалавр сухо, он считал, что человек мало-мальски ученый должен сам понимать такие очевидные вещи. Но хейлиг Мельхиор никак не желал думать головой, и это раздражало. – Между прочим, теперь осень, но не кажется ли вам, что день не убывает, а, напротив, увеличивается?

– Определенно день прибывает, – согласился альв. – Боюсь, действительно началось.

– Вот видите, – сказал Йорген с укоризной. – А вы собирались оставить меня темной тварью! Я тоже мог умереть, как вервольф или шторб.

– Да, это была большая глупость с нашей стороны, – признал Легивар. – Никогда не нужно ждать выгоды от Зла.

– Святая истина! – поддакнул хейлиг Мельхиор.

«Почтенный путник, знай: до славного города Мольца осталось пять лиг пути», – любезно оповещал дорожный указатель. Чуть в стороне от него, в перелеске, «почтенные путники» устроили очередной привал – полуденное солнце сделалось совершенно невыносимым. Яркое до белизны, оно не столько пекло – той безумной жары, что царила в землях Тьмы, не было и в помине, – сколько слепило. Йоргена худо-бедно выручала широкополая отцова шляпа – надо же, пригодилась! Без нее, пожалуй, уже зрение бы потерял! Остальным было плохо. Глазам становилось больно, они начинали слезиться, и темные круги мелькали перед ними. Кони опускали шеи к земле и не хотели дальше идти – странно, но почему-то не спасали даже шоры. Умолкали птицы в пожелтевших, но еще густых кронах деревьев, все живое стремилось в тень, забивалось по норам и щелям. Впрочем, в городах люди, давно разучившиеся понимать природу, еще ухитрялись радоваться «последнему летнему солнышку»: «Ах, какие чудные стоят деньки! Хоть полюбоваться напоследок». Именно – напоследок! Они не догадывались, что не хмурая, слякотная осень и ветреная, почти бесснежная в этих местах зима ждет их впереди, а долгая и мучительная гибель.

– Все-таки интересно, кто из нас на этот раз окажется Воплощением, – принялся гадать Кальпурций Тиилл. Он лежал на животе, спрятав голову под рогожкой, и ему было скучно, хотелось болтать.

– Теоретически любой из нас! – живо откликнулся Йорген, он думал о том же. – То есть я-то, конечно, знаю, что это не я, но у вас есть все основания мне не доверять. Как и всем остальным.

– И мне? – удивился Легивар, он-то для себя давно решил, что Воплощением будет Мельхиор, урожденный колдун, посвятивший жизнь служению светлым богам.

За Йоргена не без злорадства ответил силониец:

– Конечно! Это ты утверждаешь, что весь из себя Черный, а что у тебя в душе – откуда нам знать? Фруте фон Раух тоже казался нормальным до самой последней минуты, пока из него не полезло Зло! А из тебя полезет Добро!

– Да я при вас некромантию практиковал! Какое там Добро?! – вскричал потрясенный маг, привыкший считать себя вне подозрений.

– Это было давно. За три недели можно чему угодно душу открыть.

– Да не открывал я…

– А это мы скоро узнаем, открывал ты или нет! – мстительно заявил Кальпурций, и бакалавр обиженно умолк.

Заговорил светлый альв:

– Послушайте, но уж я-то в вашу теорию точно не вписываюсь: Воплощение должно быть изначально темным…

Его даже дослушивать не стали.

– А кто одиннадцать лет назад самолично открыл дорогу Тьме? Какой ты после этого светлый? Одно название!

Смешно, конечно, обращать внимание на обвинения глупых двадцатилетних мальчишек, когда сам прожил на свете больше полутора веков, но эти слова, презрительно брошенные магом, Семиаренса Элленгааля почему-то задели.

– Знаете что, давайте не станем думать, кто именно из нас послужит Воплощением, – смущенно предложил Хенсхен, почувствовав, что обстановка начинает накаляться. – Лучше подумаем, как с ним правильно поступить.

– Точно! – поддержал Йорген. – А то недолго и передраться всем!

– А что тут думать? – Легивар был настроен воинственно. – Убить его надо! У нас же обратная задача! Темного нельзя было убивать, значит, светлого нельзя оставлять в живых.

– Как ты легко об этом говоришь, – нахмурился Кальпурций. – Ведь речь идет о ком-то из нас! Может быть, даже о тебе!

– Но я же знаю, что не обо мне! – в запале выкрикнул бакалавр. – Ой!

К чести своей, он понял, какую допустил бестактность.

– Вот именно – ой! – сказал силониец сурово. И все надолго замолчали.

Разговор возобновил Йорген.

– Семиаренс, – обратился он к альву умоляюще, – мы знаем, что вы, альвы, привыкли все скрывать. Мы знаем, что ты нам опять ничего не расскажешь. Я прошу только об одном. Скажи честно: известно ли тебе что-то, о чем не знаем мы? Ответь только: да или нет, большего я не прошу.

– Нет! Клянусь! – без промедления откликнулся альв.

Это была правда.

Памятуя о прошлой неудаче, светлые альвы приняли нелегкое решение: в судьбу мира больше не вмешиваться и против Света не выступать, сосредоточившись на безопасности своего собственного народа. И карты фатума указывали на то же: это не их борьба. Но чья? Об этом Семиаренс Элленгааль старался не думать. Он предполагал, каков будет ответ, но пальцем не шевельнул, чтобы удостовериться в верности своих опасений или опровергнуть их. Слишком глубокое потрясение пережил он, когда узнал, что сам лично привел в пещеру Хагашшая Воплощение Тьмы. Соплеменники утешали: так было предначертано свыше; с его участием или без, но Фруте фон Раух обязательно оказался бы в роковом месте в назначенный срок. Но легче от их уговоров не становилось. Семиаренс Элленгааль зарок себе дал: не только оставаться в стороне от нового ИСПЫТАНИЯ, но гнать прочь самые мысли о нем, ведь и они порой воплощаются…

Должно быть, плохо гнал. Их линии фатума снова сплелись. Только на этот раз ему не нужно было ничего скрывать от спутников своих. Одно не составляло тайны, о другом они догадались сами, о третьем – и, пожалуй, главном – он знал не больше остальных. Но даже если расстарался бы в свое время узнать – разве смог бы доверять этому знанию после того, что случилось во Тьме?

– Клянусь! – повторил Семиаренс Элленгааль, младший тан светлых альвов Нидерталя.

– Если он – Воплощение Света, его клятвам нельзя доверять, – меланхолично заметил Кальпурций Тиилл.

В тот день ему хотелось всем говорить гадости. С чего бы это? Так непохоже на благородного силонийца!

Город Мольц выгодно отличался от Лупца отсутствием заборов, благоустроенностью и чистотой. Он казался скорее гизельгерским, чем фрисским. Хотя почему «казался»? Прежде эти пограничные земли принадлежали западному соседу, Фрисса отвоевала их лет четыреста назад, когда еще была в силе и не считалась предгорным захолустьем. В наши дни Гизельгера, пожалуй, смогла бы заполучить свои исконные владения назад, если бы задалась такой целью. Но угроза потерять независимость и превратиться в эренмаркский ландлаг была для нее столь велика, что правители не считали нужным утруждать себя расширением границ. Зачем жертвовать средствами и людьми, чего ради стараться, если рано или поздно все отойдет Эренмарку? Так рассуждали они, и Мольц оставался фрисским.

Задерживаться в городе не стали. Наоборот, постарались миновать его как можно скорее – от греха. Храмы здесь высились чуть не на каждом углу, и видно было, что большинство выстроено совсем недавно, наспех. Они имели вид простых, круглых в сечении башен, сложенных из грубого камня и замазанных белилами. Кладка была плохой, уже начинала трескаться. Некоторые башни покосились, грозя обрушиться на соседние дома.

– У нас в Эдельмарке курятники аккуратнее лепят! – возмутился Легивар, слишком уж уродовали славный городок Мольц эти отвратительные строения. – Шагу нельзя сделать, чтобы не упереться носом в храм! К чему их столько навтыкали?

– Для усиления воздействия яичных чар, – пояснил очевидное Йорген. – Вам не кажется, что они уже и к нам начинает подбираться? Что-то мне захотелось Прославления петь. Ей-богу, спел бы, если бы знал слова.

– В новой вере Прославлений не поют, ваша милость, – заметил Мельхиор. – У них иные обряды.

– Да? – подозрительно уточнил Йорген. – Тогда откуда у меня столь неожиданное желание?

– Возможно, это Девы Небесные хотят ниспослать очищение вашей душе, дабы укрепить ее для борьбы с ересью? – предположил хейлиг неуверенно.

– И что им было не озаботиться этим прежде, чем я побывал в темных тварях? – проворчал ланцтрегер с досадой.

– Думается, Девы тут ни при чем, – заметил бакалавр. – Просто ты сделался слишком нервным после Зиппля, вот тебе и мерещатся всякие глупости.

– Желание петь Прославления – отнюдь не глупости, а светлый душевный порыв, угодный богам! – возразил Мельхиор, стараясь придать голосу суровость, приличествующую сану хейлига старой, истинной веры. – И грешен тот, кто утверждает обратное. Стыдись!

Но черный маг, вместо того чтобы устыдиться, принялся противно хихикать:

– Ну-ну! Пусть споет! То-то Девы Небесные порадуются! Боюсь, после этого они надолго отвернутся от нашего грешного мира!

– Зато у моего брата Дитмара отменный музыкальный слух и приятный голос, а Фруте умеет играть на флейте! – мрачно сообщил Йорген фон Раух, как будто это что-то меняло.

Вообще-то в детстве он иногда любил спеть. Не Прославления, конечно, что-нибудь повеселее. И когда на привалах вместе с остальными он орал простые солдатские песни, подчиненные никогда не упрекали его, что он взял не ту ноту или не попал в такт, наоборот, были довольны, что его милость поет вместе с ними. Дома все было по-другому. Леди Айлели плакала, безуспешно пытаясь обучить пасынка музыке. Рюдигер фон Раух был убежден, что Йорген фальшивит специально, чтобы позлить мачеху, и брался за ремень. Брат Дитмар утверждал, что его пение похоже на вой больного вервольфа, маленький Фруте не мог себе такого позволить, он просто хихикал. В общем, любящая родня сделала все, чтобы отбить у бедного Йоргена всякую охоту к музицированию. Но изредка она, охота эта, все же пробуждалась в его душе, и тогда он тихонько напевал силонийские серенады, если думал, что его никто не слышит. Ему казалось, что получается совсем неплохо и родственники нарочно, из вредности преувеличивают его бездарность. И друг Легивар оказался с ними заодно! Разве не обидно?

– Девам Небесным важна не красота исполнения, а его искренность, – холодно откликнулся Хенсхен. – Обладай голосом соловья злодей, погрязший во грехе, они не внемлют ему. И наоборот, самый слабый и неверный голосок праведника будет непременно услышан на небесах!

– Вот так! – поддакнул Йорген, пожалуй излишне самонадеянно причисливший себя к праведникам – с его-то недавним темным прошлым! – Спасибо, Мельхиор, ты настоящий друг, не то что некоторые!

…Да, совсем неплохим человеком оказался на поверку робкий и наивный, чтобы не сказать, глуповатый хейлиг из Швелльхена. Жаль, если ему уготовано стать Воплощением. Жаль, если его придется убить. Или это он должен будет стать убийцей?

Не так-то просто получилось отыскать в незнакомой местности маленькую Долину Света. Знали о ней все без исключения жители Мольца. Указать дорогу не согласился ни один, даже городская побирушка не позарилась на золотой. Видите ли, всякий страждущий должен сам найти к ней путь. Для кого-то он будет короток, для другого – длиннее, а закоренелому грешнику долина может и вовсе не открыться, по крайней мере, до тех пор, пока помыслы его не очистятся и раскаяние не станет искренним. Мало того, один и тот же человек, побывавший в святом месте неоднократно и вроде бы умеющий его легко найти, может однажды не попасть туда, если чрезмерно нагрешит.

Поговаривали даже, будто долина не совсем в нашем мире лежит, а ближе к дивному Регендалу, и бывали случаи, что злодеи, посягнувшие на сокровища ее храма, обратно уже не возвращались, пропадали где-то на перепутье миров…

– Тогда нам остается лишь надеяться, что все мы грешны в равной мере и не растеряем друг друга по дороге, – заметил Семиаренс Элленгааль.

– На месте тех, кто однажды впустил в мир Тьму, я бы не обольщался, – хмыкнул Легивар, как будто сам он был невинной овечкой, никогда не практиковавшей некромантию!

– На всякий случай давайте условимся ждать опоздавших у входа в храм и ничего не предпринимать, пока не соберемся вместе, – попросил ланцтрегер. В Зиппле он натворил столько дел, что теперь опасался, как бы долина не отвергла его вовсе.

– Хорошо, мы тебя обязательно дождемся, – согласился силониец, без всякой гордости полагавший, что у них с Мельхиором имеются все шансы прибыть на место раньше остальных.

«Не пришлось бы ждать до конца времен», – хотел брякнуть Легивар, но не стал, пожалел друга Йоргена. Ведь не по своей же воле тот в чудовищах ходил.

К счастью, все их опасения оказались напрасными. То ли слава о чудесах долины была сильно преувеличена, то ли весы, на которых Дева Юста взвешивала человеческие грехи, были не особенно точны, но в долину компания явилась в полном составе. Хотя поблуждать пришлось. Взяв за точку отсчета город Мольц, стали объезжать его по расширяющейся спирали, пока наконец не увидели впереди скопление довольно высоких холмов. Когда же все-таки добрались до них по бездорожью, дело было далеко за полночь. Впрочем, ночи теперь были под стать ослепительным дням.

Никто из людей такого не видел, но нифлунги, среди которых Йоргену довелось жить в детстве, утверждали, будто далеко на севере, за Пустошами, есть край вечного снега и льда. В незапамятные времена смертные селились и там, но вынуждены были уйти, когда морозы сковали их землю, сделав ее мертвой. Но речь теперь не об их горькой судьбе, а о том, что само солнце в тех забытых краях ходит по-иному. Будто бы зимой оно не показывается на небе вовсе, и много месяцев подряд длится ночь. Зато летом оно не хочет уходить за горизонт, и по ночам становится светло, как днем… Йорген слушал эти рассказы, и ему становилось жутко. Пугала бесконечная ночь: мало ли какие твари успеют в ней наплодиться? Но пугал и безобразно длинный день: какими же голодными будут твари, когда он наконец кончится!..

И вот что-то похожее случилось в обжитых землях. Правда, солнце по-прежнему исправно совершало свой круг, вставало утром на востоке, а вечером пряталось за западным горизонтом. Да только темнее с его уходом почти не становилось. Небо делалось не черным, с россыпью звезд, а тускло-серым, будто не полночь над миром, а очень пасмурный день. И миллионы больших и маленьких ночных существ сидели голодными по своим норам и логовам, потому что боялись выйти на промысел. Природа замирала в недоумении, а люди в городах думали: «Вот сколько света дарят нам добрые Небеса. Должно быть, теперь и урожаи будут вдвое!» Они не знали, что темнота нужна зерну не меньше, чем свет, и если ночи больше не будет, растения не смогут жить.

«Пожалуй, мы ошибались, предполагая, что Свет уничтожит наш мир милосердно, в мгновение ока, – думал Семиаренс Элленгааль. – Нет, он станет убивать его медленно, год за годом, как делала это Тьма, ведь они играют по одним правилам. Быстро пропадут те, кто привык жить в ночи. Потом придет черед деревьев, кустов и трав, и дневные создания начнут гибнуть от голода. Они будут прятаться под землей, драться друг с другом за жизнь, продляя агонию мира. Сегодня Свет навис над Фриссой, постепенно он будет становиться все ярче, захватывать все новые и новые земли, сгубив Фавонию, переползет через Альтгренц в Вольтурнею, загубит и ее…»

Так будет, если его не остановить. Но удастся ли на этот раз? Ответ на этот вопрос им предстояло узнать очень скоро.

Да, местечко было чудным, по крайней мере, в свете ночи – в ослепляющем свете дня они уже вряд ли смогли бы его хорошо разглядеть. Долина лежала в окружении шести холмов, пока еще зеленых, несмотря на осеннюю пору. У подножия одного из них било несколько мощных ключей, воды их сливались в звонкий ручей, и тек он действительно по гладко окатанной сердоликовой гальке. (Йорген, сам не зная зачем, припрятал горсть полупрозрачных солнечных камней в поясной кошель – просто они ему понравились.) Обещанные плакучие ивы с серебристой листвой тоже имелись, росли по берегу ручья. Но медом в воздухе не пахло – Йорген специально принюхивался. И цветы уже отцвели, а может, Свет их сгубил?

Зато храм был на месте, стоял на склоне самого высокого холма. Вот только называть его «маленьким», пожалуй, не стоило. Очень даже солидный храм, не хуже всех остальных. Или его уже успели достроить?

Точно. Достроили. А строительный хлам, по фрисской своей привычке, убрать не удосужились. И «украшают» теперь подходы к святыне серые кучи битого камня и белые конусы засохшей известки. И охраняют их – не кучи, конечно, а подходы – здоровенные, поджарые ифийцы, наряженные, смешно сказать, динстами: просторные рясы, явно не на них шитые, мешками свисают с широких плеч. Меньше всего эти парни были похожи на скопцов. Даже интересно, сколько им заплатили еретики, что они согласились на такое позорное представление?

– Пробиться сможем? – тихонько спросил ланцтрегера Кальпурций.

– На открытой местности – не думаю, – живо откликнулся тот. Ифийцев насчитывалось десятка полтора, и на тех неуклюжих олухов, что он резал, как скот, в Зиппле, они тоже мало походили. – Надо постараться миновать их без боя. Войдем в храм – а там видно будет, что и как.

Вошли. С ифийцами затруднений не возникло: увидели яйцо, увидели белую реверенду Мельхиора и с полупоклоном расступились, давая дорогу. Только один, самый угрюмый, пробормотал, ткнув старшего в бок:

– Так бездушным вроде нельзя? – и кивнул на светлого альва.

Тот в ответ скривил рассеченную безобразным шрамом рожу:

– Слышь, Плешивый, тебе получку, неделю как обещанную, выдали вчера? Нет? Вот и помалкивай. Как выдадут, тогда и будем смотреть, кто с душой, кто нет. А пока пусть сами смотрят.

Но Плешивый не успокаивался:

– И с оружием, говорили, нельзя…

Старший присвистнул:

– Слышь, чтой-то ты нынче больно старательный! Может, и взаправду в динсты подался, а? Скинь-ка порты, мы погля… – Конец фразы потонул в громогласном ржании.

Напрасно они веселились. Не был Плешивый скопцом, иную причину имело его странное усердие. Малая толика колдовства была в его крови. Он сам о ней не знал, но именно она заставляла его почуять неладное. Чем-то не нравились ему новые паломники, беспокойство внушали – надо бы их задержать. Но старшой и слушать не пожелал:

– Я нашему хейлигу вчера так сказал: будет золото – будет исправная служба, нет – не взыщи, как уж выйдет. Пусть знает, как нам не платить. А то повадился!.. А вы что ждете, топчетесь? – вдруг вспомнив, напустился он на чужаков. – Шли молиться – ступайте молитесь, нечего здесь ушами прясть, когда люди разговаривают!

– А чего они ночью-то молиться пришли? – сделал последнюю попытку Плешивый.

– Ай, да кто теперь разберет, где ночь, где день? – хмыкнул «старшой».

Глава 28, последняя,

в которой Кальпурций Тиилл признается в любви к воронам

Не стая воронов слеталась

На груды тлеющих костей…

А. С. Пушкин

Внутри было полутемно и пусто. Сразу за входом образовывался просторный зал со сводами, покрытыми искусной росписью, изображавшей голубое, в белых облачках, небо, да винтовой лестницей, уводящей высоко под купол, – точно такую Йорген с Кальпурцием видели в Лупце. А больше ничего интересного в зале не было. Ни загадочного источника яиц, ни алтаря с нравоучительной надписью, ни следов древности – ничего.

– Ну и что дальше? – обескураженно спросил Черный Легивар.

– Может, надо посидеть, подождать, пока Воплощение себя как-то проявит? – робко предположил Йорген. – Помните, как было во Тьме…

– Помним! Во Тьме твой брат взгромоздился на расколотый камень! Ты видишь здесь что-то похожее?

– Лестница! Наверное, оно взгромоздится на нее! Подумайте, никому не хочется влезть на лестницу? – обратился Йорген к друзьям и вдруг с ужасом понял, как хочется этого ему самому! Залезть, и чтобы до самого верха! И оттуда, из-под облачного купола, плюнуть вниз… «Неужели я все-таки ВОПЛОЩЕНИЕ?!»

– Смотрите! – вдруг взвизгнул, позабыв осторожность, Мельхиор.

Еретический артефакт в его руках воссиял чуть не вдвое ярче прежнего!

– Оно не просто так светится! – принялся увлеченно демонстрировать хейлиг. – Взгляните, когда я шагаю назад или вбок – тускнеет, иду точно вперед – разгорается.

– Иди вперед! – вскричал альв.

И Хенсхен послушно пошел, посеменил мелкими шажками, пока не уперся в противоположную от входа стену. Колдовское яйцо коснулось ее каменной поверхности гладким сияющим боком. И тогда они увидели то, чего раньше не замечали или чего просто не было: темный округлый лаз. Юный хейлиг вытянул вперед руку с яйцом и, осветив им путь, смело шагнул через порог…

Это был коридор, больше похожий на пещерный тоннель. Вел он куда-то вглубь, при этом очень полого забирая вверх. Они шли по нему, и шли, и шли, стараясь, чтобы шаги были не слышны в гулкой тишине, а он все не кончался и не кончался.

– Похоже, мы теперь глубоко под холмом, – заметил шепотом Кальпурций, желая не столько поделиться со спутниками своими соображениями, сколько нарушить гнетущее молчание.

– Ага, – согласился Йорген. – Какой-то странный путь к Свету получается! Больше похоже на то, как мы спускались в логово Тьмы.

– Должно быть, строители вкладывали в это особый смысл, и коридор олицетворяет нелегкий путь грешной души от зла к добру. Пройти по нему, преодолев страх пред мраком подземелья, – своего рода испытание для верующих.

– Тебе виднее, вы, альвы, любите философствовать, – ответил Кальпурций холодно.

«Можно подумать, силонийцы этого не любят!» – с раздражением подумал альв.

– А что, разве здесь страшно? – удивился Йорген. Коридор как коридор, только слишком длинный и скучный. Даже по-настоящему темным его назвать нельзя: нет ни окон, ни факелов вдоль стен, ни свечей, но сами стены тускло светятся – знакомое явление! В пещере Хагашшая было устроено так же. Не многовато ли совпадений? Или это входит в правила одной игры?.. Или это не они светятся, а сияние яйца отражается в них? Не поймешь! А как гладко отшлифованы – сразу видно древнюю работу, в наши дни так уж не строят…

– Во всяком случае, тут жутковато, – пояснил Легивар. – Это мы с тобой все дороги Тьмы прошли, ко всему привычны, а представь себе простого бюргера или кнехта – каково им здесь придется? Да если еще в одиночку!

Йорген представил и признал:

– Пожалуй, неуютно.

– Более чем! – жалобно пискнул Мельхиор. Ему казалось, кошмарное подземелье не кончится никогда, они так и останутся в нем навеки, застрявшие на перепутье миров, – вот оно, оказывается, как выглядит!

…Нет, не перепутье это было, хвала Девам Небесным! Сперва где-то впереди забрезжил белый свет, похожий на дневной. Потом стало ощущаться движение воздуха и явственно запахло медом. С каждым шагом становилось светлее, и наконец показался выход, озаренный чуть ли не солнечными лучами – это ночью-то! Любопытство заставило ускорить шаг…

Миновав беломраморный арочный проем, путники выбрались из подземелья на волю.

Кальпурций не ошибся, они действительно оказались на холме, на его округлой зеленой вершине. Здесь росли крепкие, кряжистые дубы, в густой траве по-летнему стрекотали цикады, цвели розовые скабиозы и мышиный горошек на тонких ниточках-стебельках.

– Ах! – Светлый альв втянул полной грудью медовый воздух. – Как же здесь прекрасно!

Но когда он устремил взор вдаль, чтобы полюбоваться видом на долину, обещавшим быть не менее прекрасным, его ждало разочарование. Никакого вида не оказалось вовсе: непроглядной белой пеленой были окутаны склоны и подножие холма. От неожиданности альв даже попятился.

– Ничего не понимаю! На подъем по коридору мы затратили не более четверти часа! Когда же успел подняться такой туман?!

– А если это не туман? Если это облако? – едва шевеля побелевшими губами, выговорил хейлиг Мельхиор.

– Что за вздор! – рассердился Легивар. – Облака живут высоко в небе, и, только взобравшись на самые высокие пики Альтгренца, человек может взглянуть на них сверху вниз! А в этом холме от силы триста эллей высоты. Туман это, и ничего больше… Хотя и на туман, пожалуй, непохоже. Какое-то другое явление, мало ли их на свете!

– Нет, – заупрямился юный хейлиг. – Вы просто не понимаете! Это же не простой холм, это частица дивного Регендала! Мы с вами покинули наш мир и теперь на небесах…

– Этого не хватало! – охнул силониец. Что-то он прежде не слышал, чтобы живые люди разгуливали по небесам. Обычно так поступают только души, причем не все подряд, а исключительно праведные. И как-то не хочется прежде времени оказаться в их числе, когда ты молод, здоров и дома тебя ждет любимая супруга вкупе с будущим наследником.

Йорген осмотрелся критически. Зачем-то сорвал травинку и сгрыз. Поковырял дернину носком сапога и плюнул в образовавшуюся лунку. Поднял с земли камень и с размаху швырнул в дальние заросли кустов, сползающие с макушки на склон. Оттуда с шумом вылетела потревоженная ворона, и в негодующем крике ее было явственно различимо слово «дурак».

– И не облако под нами, и не туман, и в Регендал мы пока не вознеслись, – уверенно объявил ланцтрегер, завершив свои странные манипуляции. – Это просто колдовство, я его очень ясно чувствую!

– Вот! – неизвестно чему обрадовался бакалавр. – Слушайте, что вам умный человек говорит!

Ланцтрегер, польщенный столь высокой оценкой, просиял от удовольствия: ведь друг Легивар его и человеком-то не всегда признавал, не то что умным!

– Да, это колдовство, – согласился Семиаренс Элленгааль. – Очень странное, очень древнее, прежде я ни с чем подобным не сталкивался. Хотя… По-моему, оно сродни чарам яйца! Йорген, как тебе кажется?

– Никак! – честно признался ланцтрегер. – Таких высот я еще не достиг.

– И боюсь, никогда не достигнешь при твоем-то усердии, – язвительно вставил маг-теоретик, и Йорген украдкой вздохнул: вот теперь Легивар исполнял свою привычную роль.

– Довольно теорий, пора заняться поисками Источника! – призвал спутников Кальпурций Тиилл. – А там, глядишь, и Воплощение объявится.

Только на первый взгляд заколдованный холм казался совершенно безлюдным. Просто люди спали. За маленькой дубовой рощицей нашлась аккуратно выкошенная поляна. Около десятка красиво вытканных вольтурнейских походных шатров теснилось на ней – обычно в таких живут самые знатные полководцы. У ландлагенара Норвальда, к примеру, имелся один похожий, сшитый из красных и золотых клиньев. Но в обиходе он им никогда не пользовался и приказывал установить, только если принимал гостей или послов. Однажды старший сын его, будучи большим любителем красивых вещей, заикнулся, что тоже не прочь обзавестись вольтурнейским шатром. Но получил вместо шатра подзатыльник, потому что не дорос… Теперь-то дорос, конечно, только война кончилась – не успел покрасоваться.

Важные, должно быть, хейлиги собрались тут, раз ночевали в таких шатрах!

А за линией их шатров стоял еще один храм. Ничем другим это странное сооружение просто быть не могло – смертные в таких не живут. С виду оно больше всего напоминало гигантскую, красиво оплывшую свечу или причудливую башенку из белого песка, что дети любят строить на морском берегу: ни одной прямой линии, ни одного острого угла, лишь плавные извивы, струи и наплывы составляли ее форму. На глаз невозможно было понять, из чего состояла эта текучая, мелко, как иней на солнце, искрящаяся красота. Камень? Стекло? Или что-то иное, совсем уж неземное?

– Да! – восхищенно выдохнул Кальпурций. – Умели же строить в древности! Идем? – Ему не терпелось увидеть сказочное строение изнутри.

– Подожди, – остановил друга Йорген. – Видишь, там, за шатром? С моего места глянь!

– Да вот отсюда, сбоку, еще лучше видно! – позвал друзей Легивар. – Отсюда их можно прямо сонными перестрелять!

Кого перестрелять? Стражников. Пятеро ифийцев, на этот раз без глупых ряс, в обычной своей одежде, дремали у потухшего костерка перед входом в храм. Должно быть, тоже не получили вовремя положенную плату.

– Йорген, сможешь их отсюда уложить?

Ланцтрегер покачал голой. Война с Тьмой приучила его к ближнему бою, стрельба по дальним мишеням не была его коньком.

– Далековато. Промажу. Если только ближе подойти… Знаете, мне было бы проще ножом.

– Я попаду, – сказал Семиаренс Элленгааль. – Но не уверен, стоит ли? Опасно проливать кровь на священной земле, никогда не знаешь, чем это для тебя обернется.

– Зато пополнили бы силы жезла, – проворчал Легивар. В душе он был согласен со светлым альвом, но ему отчаянно захотелось кого-нибудь угробить. Он всегда бывал зол, когда не удавалось выспаться ночью.

– А разве они не пропустят нас, как пропустили те, первые? – спросил Мельхиор.

Он так вжился в роль еретика, что совершенно потерял страх перед стражами: с какой стати? Кто они такие, эти ифийцы? Простые наемники. А он – целый хейлиг, в белой рясе, ученый, да еще и с яйцом! Пусть только попробуют задержать, не пропустить!

– Они разбудят своих хозяев, и те быстро разберутся, кто мы такие, – сказал ланцтрегер мрачно. – Давайте лучше обойдем храм и посмотрим, нельзя ли проникнуть в него с задов.

Силониец поморщился:

– А ты не мог сказать – «с обратной стороны»?

– Нет. «С задов» – колоритнее звучит.

Проникли. Именно «с задов». Хотя они, «зады», тоже охранялись, причем неусыпно. Могучий наемник прохаживался перед низким сводчатым проемом в храмовой стене и, как говорят в казармах, «бдил». Семиаренс Элленгаалль выпустил стрелу в его левый глаз. Все-таки пролилась кровь в священной земле. «Пусть это будет лишь мой грех», – почти беззвучно, чтобы услышать могли только боги, прошептал светлый альв. Тело убитого спрятали в кустах.

В храме было очень светло благодаря огромному множеству маленьких окошек-щелей, с улицы совсем незаметных между потеками. Наружные стены строения имели искристо-матовую, будто бы даже бархатистую поверхность цвета хорошо промытого речного песка, изнутри же они сияли зимней, с голубым отливом белизной. Наплывы их казались мгновенно застывшими на морозе струями воды, хотя на ощупь были приятно-прохладными, но не ледяными и состояли, пожалуй, из стекла или какого-то похожего материала, известного древним, но ныне позабытого.

Винтовая лестница с оплывшими ступенями и неудобным, не на людей рассчитанным шагом змеилась вокруг стройной колонны, казавшейся огромной сосулькой, воткнутой в землю широким концом. Конструкция выглядела такой воздушной и хрупкой, такой ненадежной, что страшно было ступить. Но с каждой новой ступенью колдовской артефакт в руке хейлига разгорался все ярче, и они бежали, минуя пролет за пролетом, пока не оказались на самом верху. К этому моменту путеводное яйцо сияло так ослепительно, что на него пришлось накинуть тряпицу – больно было смотреть.

По сравнению с неземным великолепием нижних уровней помещение, в котором они оказались, можно было назвать скромным: гладкие белые стены, белый пол, в потолке – большое круглое окно, точно под ним – золотой столб с поперечной перекладиной. Под столом – набитая соломой плетеная корзина, абсолютно лишняя среди изысканной окружающей белизны. А на столбе…

На столбе, как на насесте, – нечто крупное, все в жемчужно-сером оперении…

– АЙ! АЙ! – мелодично пискнуло нечто и стыдливо прикрыло нежное девичье личико птичьим крылом.

– Дева Небесная! – благоговейно пролепетал хейлиг Мельхиор и повалился ниц.

Черный Легивар за шкирку поднял его на ноги. Одернул строго:

– Не кощунствуй! Нет здесь никаких Дев. Это всего лишь одна из светлых тварей, населяющих дивный Регендал! У них даже имя есть, только я позабыл. Да ты лучше меня должен знать!

– Фи! Тварь – грубое слово! Я Фелица! – обиженно пискнуло из-под крыла.

– Ах, простите, любезная фройляйн Фелица! – Йорген сдернул с головы черную отцову шляпу и галантно раскланялся, подумав при этом: раз эта тварь несет яйца – а судя по всему, этим занимается именно она, – так не уместнее ли было бы обращение «фрау»? Но сказанного, как и сделанного, не воротишь. – Йорген фон Раух, ланцтрегер Эрцхольм, к вашим услугам!

Конечно, до Дитмара ему было далеко, но кое-какому обхождению с дамами он от брата все-таки научился. Птица опустила крыло, взглянула благосклонно, по-куриному склонив голову набок.

– А ты милый! – мелодично прозвенела она. – Подойди и поцелуй меня!

Вот вам и пожалуйста! Нет, такого развития событий Йорген не ожидал и целоваться с тварями, будь они темными или, наоборот, светлыми, решительно не желал!

– Чуть позже! – сказал он твердо и поспешил сменить тему: – Скажите, вот это – ваше? – Он сдернул тряпицу с артефакта в руках Мельхиора.

Вспышка белого света заставила собравшихся зажмуриться.

– Мое! – согласилась пернатая и тоненько цвиркнула. Яйцо отозвалось хрустальным звоном и померкло, теперь на него можно было смотреть без риска ослепнуть. – А вам не нравится? Нет?

– Само по себе оно великолепно, – дипломатично ответил Кальпурций, потому что друг Йорген яростно приводил в порядок истекающие слезами глаза и отвечать пока не мог. – Но боюсь, их стало так много, что они могут угрожать жизни нашего мира. Скажи, зачем ты их… гм… несешь? – Не подобрав более деликатного синонима, он назвал вещи своими именами.

Фелица вздохнула утомленно-кокетливо, как девица, уверяющая, будто страсть как устала от поклонников:

– Просят! Бескрылые в красивых белых одеждах приносят мне пшена в меду и сладкого вина, разве я могу им отказать?

– Хорошо. А если мы тебе тоже чего-нибудь принесем (где бы его еще взять?!) и попросим больше не нестись – ты нам не откажешь? Остановишься?

В ответ птица вытянула тонкую шейку, отрицательно покрутила головой – быстро-быстро, Йорген испугался, как бы она не отвалилась.

– Не могу!

– Почему?

– Не знаю! Нельзя! Не велели!

Вот и поговори с ней.

– Ладно. А как тебя остановить?

– Нужно меня убить! – легко ответила пернатая. Личико у нее было глупое-глупое: голубые глазки навыкат, маленький, чуть вздернутый носик, пухлые губки розовым бантиком… Легивару снова живо вспомнилась веселая вдовушка Лизхен.

– Ты – Воплощение Света? – устало уточнил Йорген, он уже успел кое-как проморгаться.

– Не-эт! – отчего-то обиделась птица, по-детски нахмурив бровки. – Я – Фелица!

– Ладно, сколько можно с ней болтать? – Легивар чувствовал, что с каждой минутой промедления ему будет все тяжелее решиться на последний шаг. – Давайте заканчивать это дело! – Он достал нож и решительно шагнул к золотому насесту.

– Стой! – Кальпурций Тиилл, сын государственного судии Силонийской империи, заступил ему путь. – Я не позволю вам убить ее!

– Что?! – попятился бакалавр. – Так, значит, это все-таки ТЫ?!

Ответ был неожиданным:

– Нет. Не я. В смысле я – не Воплощение.

– Ты уверен? – обрадовался Йорген, провалившееся в пятки сердце вернулось на отведенное природой место.

– Убежден! Просто должен быть предел жестокости в этом мире! Нельзя просто так взять и убить невинное, наивное и беззащитное существо, никому не желающее зла!

– Невинное – вы слышали?! Да из-за нее целый живой мир, того гляди, загробным станет!

– Она не со зла! Ее вынудили! – Йорген вдруг понял, что ему тоже чуть не до слез жаль пернатую дурочку.

– Похоже, яичные чары все-таки добрались до вас двоих, и вы совершенно одурели, – сделал печальный вывод маг. – Выйдите-ка на лестницу и подождите там, я сам все сделаю. Семиаренс, уведи их! И Мельхиора тоже.

– Я не пойду! – Хейлиг решительно, плечом к плечу, стал возле силонийского родственника.

Светлый альв топтался на месте – что-то мешало ему принять решение, что-то чувствовал он, где-то рядом была разгадка, но дотянуться до нее он пока не мог, поэтому медлил. Фелица, Фелица… На старосилонийском наречии – Счастливая…

Если счастье не убьешь…

Фелица наблюдала за происходящим безмятежно-голубыми глазами, она была так спокойна, будто не о ее жизни и смерти шла речь.

– Вы посмотрите, она даже не понимает ничего, ей даже не страшно! Я быстро сделаю, она и почувствовать не успеет, ей не будет больно, – убеждал друзей бакалавр. – Все птицы от природы глупы, мозгов совсем нет!

– Ты неправ! – вступился за честь крылатого племени Йорген. – Вороны – очень умные птицы, они умеют…

– К сожалению, это пернатое сокровище совсем не похоже на ворону! – перебил Легивар, не имевший ни малейшего желания знакомиться с подробностями из жизни ворон.

Фелица встрепенулась:

– Правда, я не похожа на ворону? Правда, я красивее? Посмотрите, какие у меня нежные перышки, они даже немного вьются! – Она принялась вертеться и охорашиваться.

– Умолкни, несчастная, – простонал Легивар. Он и сам уже готов был бросить нож и расплакаться. Неужели и его одолели чары?! Но нет, он не может себе этого позволить! Он должен быть тверд и непреклонен, ведь слишком многое поставлено на карту! Он, Хенрик Пферд, – последняя надежда этого мира!

… – Эй! Кто здесь?!

Испуганный юношеский голос заставил мага отвлечься от мыслей о важности собственной персоны. Послышался звук приближающихся шагов. Все. Время упущено. Они больше не были одни. Долгополая фигура вынырнула из лестничного люка…

– ЧТО? – не закричал даже, взвыл ланцтрегер Эрцхольм. – ОПЯТЬ ТЫ? Нет, это просто рехнуться можно!

…Будет тот, кого не ждешь.

Фруте фон Раух, богентрегер Райтвис, бывшее Воплощение Тьмы, стоял перед ними весь в белом и испуганно, заспанно моргал.

– Ты что здесь делаешь?! Отвечай, несчастный! Разве ты не посвятил себя Тьме?! – На Йоргена было жалко смотреть.

А Фруте, справившись с первым испугом, заговорил, и голос его звучал до отвращения благостно:

– Ах, брат мой! Ты прав, долгие годы я прозябал во власти Зла и блуждал во мраке. Но случилось чудо – я смог изгнать Тьму из своей души и открыл ее для Света!

– Братец! – простонал ланцтрегер с бесконечной жалостью. – Ну разве так можно? Все-таки это душа, а не проходной двор, зачем же ты пускаешь в нее что ни попадя? Отец знает, что ты здесь?

– Отец сказал, катись куда хочешь, – ответил богентрегер холодно. – Отцу я стал не нужен, но добрые люди встретили меня в порту и привели сюда, в мой новый, прекрасный дом. Теперь я слуга Добра, и имя мне Адамант! Я суть Воплощение Света.

– Это мы уже догадались! – с горечью усмехнулся Семиаренс Элленгааль. – Да, теперь понятно, к чему была эта глупая задержка в Зиппле: Воплощение к месту не поспевало! А я, грешным делом, все гадал в тюрьме, как же это бедное дитя ухитрилось так ловко уронить топор, что нога пополам? Это же нарочно будешь стараться и то… Да, видно, дело не обошлось без вмешательства тайных сил!.. – Альв говорил, но его почти не слушали – не до умственных рассуждений им было.

Вот и конец, понял Легивар. Птицу убить не дали, брата убить Йорген тем более не позволит. Похоже, очень скоро дивный Регендал станет гораздо просторнее.

А снизу снова донесся шум. Должно быть, ифийцы заметили, что товарищ их пропал, и подняли тревогу…

Нет, не ифийцы, а пятеро хейлигов новой веры один за другим ступили в зал. У них были иссохшие, почти бесплотные, как тени, тела, очень похожие, жесткие и изможденные лица с холодными глазами палачей. Они уже и людьми-то настоящими не были, чары Света сделали их кем-то иным. И что происходит в эту минуту в их владениях, им не надо было объяснять.

– Началось, – бесцветным голосом вымолвил один, и невозможно было понять, к кому он обращается. – Раньше, чем мы ждали. Мир не вполне подготовлен.

– Этого не изменишь, – откликнулся второй. – Да это и не беда. Путь Света будет чуть длиннее, но он все равно придет. Пора. Убей птицу, Адамант!

ЧТО?! Легивар не верил своим ушам. Гибель Фелицы угодна еретикам?! И тут Семиаренс Элленгааль ПОНЯЛ!

– Яйца наполняют мир Светом в тот миг, когда от руки Воплощения гибнет отложившая их птица! – воскликнул альв, осененный.

– Да. – Хейлиги растянули в усмешке тонкие бледные губы. – Именно от руки Воплощения. У вас был шанс это предотвратить – вы его упустили. Конечно, вы бы тогда погибли, но мир ваш продолжал бы влачить свое ничтожное существование. Что ж, хвала Небу, этого не случилось. Убей птицу, Адамант.

Пять голов – один ответ:

Кровь ее разбудит свет.

– Он к ней не подойдет, – чужим голосом сказал Кальпурций Тиилл. Ах, как это страшно – осознать себя виновником скорой гибели мира!

– Ему и не надо подходить, – вновь усмехнулись хейлиги, и Йорген заметил, что слова они произносят хором, все пятеро, как единое многоголовое существо. От этого становилось жутко. – Птица и Воплощение связаны меж собой, оно способно лишить ее жизни одним лишь усилием воли своей. Убей птицу, Адамант!.. Или вы попытаетесь убить его?

– Да! – выкрикнул силониец отчаянно. – Я его убью! Друг, прости, но я сделаю это!

– Не сделаешь. Он, – хейлиги кивнули на Йоргена, – может, у них одна кровь. Ты – нет. Мог бы Жезл Вашшаравы, но ведь он у вас пуст и слаб.

Да, эти знали все!

– Убей же птицу, Адамант!

Но Фруте отчего-то медлил.

Ланцтрегер Эрцхольм, не стесняясь присутствием Фелицы, которая нервно заерзала и запищала, устало привалился к ее золотому насесту. История повторялась. И поди ж ты догадайся, что нужно делать на этот раз: убивать брата, не убивать? Какая у Света мораль? Нет, понятно, что убить Фруте он не сможет при любом раскладе, просто интересно. Хотелось бы узнать напоследок…

– Йорген, а ведь это другая проблема! – окликнул Легивар. Ему страсть как не хотелось помирать, особенно на глазах этого пятиголового чудища. – Вспомни Хагашшай! Как ты сказал тогда: «Если бы Фруте стал убивать вас на моих глазах, я бы не выдержал и убил его…» Друг, сейчас, на твоих глазах погибнем мы все, и с нами умрет все живое этого мира. Ты должен его остановить. Иначе Свет наступит прямо сейчас!

…Время света подошло —

Вспомни черное крыло.

Йорген сполз спиной по столбу, уселся, сложив руки перед собой. Сказал устало:

– Глупости. Никто не погибнет, никто не умрет. Мой брат не станет убивать птицу. Он так никогда не поступит, ведь правда, Фруте?

– Я… я должен! – Взгляд мальчишки стал стеклянным, как у пятерых хейлигов. – Это моя священная миссия на этой земле.

– Ерунда. Убийство – это Зло, и ты его из души изгнал. Вспомни нашу Клотильду! Как ты ее чуть не убил?

Фруте вздрогнул. Это страшное воспоминание детства занозой сидело в его сердце. Пять лет ему было, когда Рюдигер фон Раух решил, что пора уже из младшего сына делать что-то путное, раз не вышло из среднего, и тайком от леди Айлели вывел его во двор стрелять ворон. Сначала занятие это показалось маленькому Фруте увлекательным, но едва хватало силенок, чтобы натянуть тетиву детского лука, и долго, долго не получалось попасть в цель, отец уже начинал злиться. И в тот момент, когда фон Раух-старший, потеряв терпение, собрался высказать своему младшему парню, что он о нем думает, случилось удивительное. Звонко спела тетива, стрела свистнула… И что-то черное, смешно кувыркаясь, свалилось с небес и шлепнулось возле конюшен. Попал!

В первый миг ликованию мальчишки не было предела. Со счастливым визгом подбежал он к добыче… И замерла от ужаса душа светлого альва. Желторотый, едва ставший на крыло вороненок бился в пыли, истекая кровью. Из безжизненно распростертого крыла торчала стрела. Головка странно запрокидывалась, из раскрытого клюва вылетел захлебывающийся хрип.

Уже не обращая внимания ни на отца, сурово потребовавшего раненую птицу добить, ни на весь остальной мир, он прижал окровавленное существо к белой рубашке, отделанной лугрским кружевом, и с криком бросился к матери.

В общем, все кончилось хорошо, по крайней мере, для вороненка. Летать он, правда, больше не мог, только перепархивать с места на место. Зато превратился со временем в замечательно умную и столь же замечательно вредную птицу по кличке Клотильда. Фруте, едва не ставшему ее убийцей, она было предана страстно, к Йоргену с Дитмаром тоже относилась неплохо, по крайней мере, до того момента, пока ей не начинало казаться, что они обращаются с ее любимцем недостаточно нежно. Всем же остальным домочадцем от нее порой крепко доставалось клювом, и голос у нее был такой, что сами Девы на Небесах должны были слышать, как она разоряется. Но почему-то безобразные выходки ее никого не сердили, наоборот, все только умилялись, даже сам ландлагенар Норвальд, чью буйную голову она не раз украшала собственным пометом… Нет, определенно совсем неплохо сложилась жизнь вороны Клотильды.

С Фруте было хуже. Мучимый непреходящим чувством вины, он больше не мог стрелять в птиц и зверей, из-за этого ландлагенар Норвальд, при всей своей любви к младшему сыну, считал его слегка неполноценным, и такое отношение отца очень уязвляло бедного чувствительного полуальва. Но ничего поделать с собой он все равно не мог. Стоило поднять лук или замахнуться копьем – и перед глазами вставал окровавленный вороненок, бьющийся в пыли…

– Клотильда такая умница, такая красавица, – очень искренне нахваливал Йорген, хотя второе утверждение было более чем спорным. – А если бы ты точнее выстрелил, ее никогда не было бы у нас. Счастье, что ты ее не убил. А посмотри на Фелицу! Ведь она тоже очень красивая, у нее такие нежные перышки, они даже немного вьются! – Наверное, надо было похвалить и лицо – птица этого явно ждала: таращила глазки, жеманно улыбалась, но Йорген побоялся, что брат почувствует фальшь. Принадлежи эта глупая мордочка птице ли, настоящей ли девушке – красивой ее Йорген не счел бы.

– Ее зовут Фелица? – обморочно прошелестел Фруте. – Я не знал…

– Я Фелица, я умею петь, – встрепенулась птица, вроде бы заскучавшая. – Ты милый, поцелуй меня, если хочешь.

Юноша вздрогнул, как от удара хлыста.

– УБЕЙ ПИЦУ, АДАМАНТ!!! – кричали пятеро яростно. – УБЕЙ!

– Нет! – взвизгнул юноша отчаянно. – Я не стану убивать! Я больше не хочу быть Воплощением!

И вдруг наступила тишина.

Такая, что слышно стало, как высоко под сводом маленькая пчелка бьется в круглое потолочное окно. Большое – элля четыре в поперечнике, совершенно прозрачное – оно казалось ничем не закрытым. Но в него было вставлено стекло. «Какой огромный, гладкий лист стекла! – отрешенно подумал Йорген. – Разве такие бывают? Да, умели древние строить!»

– Смотрите! – прошептал вдруг Мельхиор, заговорить в полный голос почему-то не хватило духу, но даже шепот его показался оглушительно-громким.

В вытянутых руках юного Хенсхена лежало колдовское яйцо. Оно больше не светилось. Чары исчезли, оставив после себя камень. Солнечный камень-сердолик.

И по всей Фавонии было так: угасали, каменели чудесные яйца, угасала и новая вера в сердцах людей. Свет проиграл свою игру, мир выстоял в новом испытании. Значит, еще тысячу лет он будет принадлежать живым. А дальше – как карта ляжет…

– Все кончено на этот раз, – глухо, без всякого выражения сказал один из пяти.

– Кончено, – согласились остальные. – Пусть ЭТИ умрут.

– Пусть.

Они развернулись и ушли.

– Ифийцев на нас натравят, – догадался маг.

– Ничего, пробьемся! Они теперь ленивые, им не заплатили вовремя! – откликнулся Йорген весело. – Я же вам говорил, что Фруте неплохой парень! Просто он был одержим, только и всего. А вы мне не верили!

– Вернусь, боги дадут, домой – поставлю памятник в честь вороны Клотильды! Прямо в центре Аквинары, и чтобы из чистого золота! – выпалил Кальпурций Тиилл с чувством. – Девы Небесные, как же я люблю ворон!

Эпилог

– Пора выбираться! – торопил Семиаренс Элленгааль спутников. Радость победы заставила их расслабиться. Меж тем за окошками быстро темнело – до утра было еще далеко, а колдовской свет, превративший ночь в день, угасал. – Чем скорее мы оставим это место, тем лучше! Ифийцы могут напасть в любой момент…

Но нет. Иного рода беда, гораздо более страшная, ждала победителей Света. Огонь!

Семиаренс Элленгааль бежал по лестнице первым, готовый в любой миг отразить нападение наемников-горцев ударом боевых чар, но мощная волна огня заставила его отшатнуться назад, когда до выхода из храма оставался всего один пролет.

Храм горел, полыхал ярко, будто построен был из сухого дерева. Языки пламени плясали по стенам, и они, раскаленные докрасна, не обрушивались, а плавились как смола, текли огненными струями, капали огненными сосульками. Дыма почти не было, но жар стоял невыносимый – не пробьешься. Ловушка захлопнулась. Только один путь остался у пленников ее – наверх. И они бежали, будто там, наверху, могли найти спасение! Но увы, это была лишь отсрочка, короткая отсрочка неизбежного. Слуги Света не пожелали отступить, не отомстив. И месть эта была изощренной. Колдовской огонь распространялся медленно и был хоть и жарким, но все же не таким, как настоящий, природный, – у будущих жертв его еще оставалось время осознать весь ужас, всю безнадежность своего обреченного положения.

– А знаете, какой сегодня день? – нервно хихикнул хейлиг Мельхиор. – Осеннее Восхваление!

– Что ж, нам остается только радоваться, что мы будем последними из колдунов, сожженных в это тысячелетие! – мрачно отозвался Легивар. На самом деле такая честь его совершенно не радовала. – Чувствуете – храм пошатывается?

Чувствовали, как не почувствуешь! Страшно!

– Семиаренс, Легивар, мы же умеем колдовать, давайте втроем попробуем что-нибудь сделать, а? – взмолился Йорген в отчаянии. Собственную гибель он встретил бы мужественно, как и подобает сыну славного рода фон Раухов. Но с ним же был Фруте!

Попробовали – куда там! Из наперстка пылающий амбар не потушишь, тайную Силу доморощенным колдовством не одолеешь. Только и добились, что огромное, красивое стекло в окне свода разлетелось вдребезги и осыпалось мелким крошевом. А может, оно сделало это само, без их помощи. Потому что все здание ходило ходуном, и стены верхнего зала еще не загорелись, но уже стали накаляться снизу от пола…

Но что это? Причудливая вязь древних сарамеян проступила на одной из стен, будто узор из огненных змеек!

– «Лишь тот мир достоин приобщения к вершинам духовного бытия, чьи смертные непоколебимо тверды в вере своей!» – успел прочитать светлый альв, прежде чем буквы оплыли и исчезли.

– А! – понял Йорген. – Это наш мир сейчас вроде как поругали, да? За то, что наше Воплощение оказалось недостаточно твердо в новой вере?

– Пожалуй, это следует трактовать именно так, – согласился Семиаренс Элленгааль. – Фанатизма юному Фруте определенно не хватило. Что ж, думаю, мир за это должен ему быть только благодарен. Приобщиться к вершинам духовного бытия он, пожалуй, еще не готов.

– Ага. Зато мы к ним с минуты на минуту приобщимся! – вздохнул Йорген. И вдруг заметил Фелицу, о которой в пылу – точнее и не скажешь! – событий все как-то позабыли. Птица по-прежнему безмятежно клевала носом на золотой перекладине. – А ты что не улетаешь, дурочка? Сгорим же сейчас!

– Ах, милый, я бы рада, да не могу! – проворковала та и чуть приподнялась на своем насесте, подобрала перышки. – Вот!

Грубое металлическое кольцо охватывало цевье ее изящной левой лапки, и короткая цепь шла от него к насесту. Бедняжка была обреченной пленницей, такой же, как они.

– Да что же это за металл такой? Заколдованный, что ли? – удивлялся Кальпурций Тиилл.

Как ни старались они, как ни тупили мечи, сбить оковы не удавалось.

– Жезл Вашшаравы! – вдруг вспомнил силониец.

– Да он же пустой! – отмахнулся Йорген.

– Нет, не совсем! Мы убили караульного ифийца – какая-никакая, а кровь! Чтобы потушить огонь, ее все равно не хватит, а на кандалы – может хватить! – Он очень хотел, чтобы бедная птица освободилась, очень, очень хотел…

Звякнула перерубленная цепь. Радостно пискнув, Фелица переступила с лапки на лапку, расправила жемчужно-серые крылья – ах, какие огромные! – и легко, будто была малой птахой, а не созданием размером чуть не с человека, взмыла в воздух. «Вы милые. Я вас полюбила!» И вылетела в окно, исчезла в багровом от зарева небе – как и не было. Только серое перышко, кружась, упало к ногам Фруте, солидная кучка помета с крупинками белого пшена шмякнулась чуть не на голову Йоргену – едва успел отскочить.

– Прощальный подарочек! – саркастически изрек Легивар. Потом стащил рубашку и закашлялся – жар становился невыносимым, воздух обжигал нутро.

– Убейте меня! Немедленно! – вдруг взвизгнул Мельхиор.

– Что, не терпится на тот свет? – обернулся на крик бакалавр. – Подожди, сейчас все там будем!

Хейлиг на него даже внимания не обратил.

– Ах, да не медлите же! Вспомните тот страшный лес в Вальдбунде и ящера, с которым сражался Йорген! Тогда Тиилл ранил меня слегка, и крови-то пролилось совсем чуть, но ваш жезл напитался немалой силой! Я – хейлиг, должно быть, моя кровь ему больше по вкусу! Убейте меня – вдруг это путь к спасению! Ну, что вы ждете?!

– Отстань, – утомленно сказал Легивар. – Не станем мы тебя убивать, хоть ты то еще сокровище!

– Да почему?! Я в любом случае умру через несколько минут, с вами, без вас – мне-то какая разница?! Даже легче, если не придется гореть заживо! Зато у вас появится надежда на спасение! – убеждал Хенсхен из Швелльхена. Он был ученый-хейлиг, он умел убеждать людей.

«Интересно, а смог бы он ради тех, кто ему дорог: Йоргена, Гедвиг или будущего сына – так же легко, без колебания убить?» – думал Кальпурций Тиилл там, в чащобах Вальдбунда. Вот и пришла пора дать самому себе однозначный ответ на этот вопрос.

– Ну уж нет! – очень твердо сказал Йорген, стараясь не смотреть на брата Фруте и не думать о нем. – Решили вместе помирать – значит, вместе! И нечего тут обсуждать. Ты, Мельхиор, будешь нежиться в дивном Регендале, пить нектар и вкушать плоды божественных слив, а мы, по-твоему, должны весь свой оставшийся век томиться грузом вины, что угробили тебя и на твоей крови построили свое счастье? – Он помнил, хорошо помнил те сны, что не давали ему покоя в Зиппле. – Это ты ловко придумал, друг Мельхиор! Скажи, самому тебе хотелось бы такой жизни?

Йорген не был хейлигом, всего лишь был начальником Ночной стражи Эренмаркского королевства. Но убеждать тоже умел…

Храм горел бездымным, красивым пламенем, его шатало из стороны в сторону. В верхнем зале плыли стены. Пленники уже простились друг с другом в таких красивых словах, которые иначе как перед смертью и сказать-то постесняешься, и теперь только ждали. И ждать оставалось считаные мгновения – уже дымились подошвы сапог…

Шквал воды обрушился на храм сплошной стеной, будто бы неведомый великан опрокинул над ним целое озеро. Повсюду, и внутри, и снаружи, была вода. Огонь погас мгновенно, даже пар подняться не успел, холодные потоки тут же поглотили его.

Еще не веря в свое чудесное спасение, шестеро, отплевываясь и фыркая, подняли к небу мокрые, изумленные лица – откуда вдруг такая стихия?

Птица Фелица кружилась над храмом, и под жемчужными крылами ее, ставшими поистине огромными – в сотню раз против прежнего! – клубились черные дождевые тучи, даже маленькие молнии сверкали у подмышек и гром погромыхивал.

– Это я! – расплылось в счастливой улыбке глупое девичье личико. – Хорошо, что вы не успели сгореть! Вы милые! Я полюбила вас!

– Мы тебя – тоже! – очень искренне, без тени фальши крикнул Йорген фон Раух в ответ.

Приложение

Дворянские титулы королевства

Эренмарк (иерархия)

Лагенары (от нем. Lage – положение, состояние) – высшие дворянские титулы, обращение «ваша светлость»:

махтлагенар (от нем. Macht – власть) – титул представителя королевской семьи, королевского наместника;

ландлагенар (от нем. Land – край, земля) – титул правителя крупной провинции – ландлага;

лагенар – «титул учтивости» старшего сына либо назначенного наследника махтлагенара, по сути, соответствует шверттрегеру. (Дитмар носит титул лагенара, поскольку является единственным наследником махтлагенара фон Кройцера, деда по материнской линии.)

Трегеры (от нем. tragen – носить) – средние дворянские титулы обладателей земельных владений в составе ландлага, обращение «ваша милость»:

шверттрегер (от нем. Schwert – копье) – титул старшего сына ландлагенара;

ланцтрегер (от нем. Lanze – копье) – титул второго сына ландлагенара;

богентрегер (от нем. Bogen – лук) – титул третьего и последующих сыновей ландлагенара, старшего сына шверттрегера, ланцтрегера;

мессертрегер (от нем. Messer – нож) – титул младших сыновей шверттрегера, ланцтрегера. Земельных владений мессертрегеры могут не иметь.

Кригеры (от нем. Kriger – воин): низшие дворянские титулы, обращение «мой господин». Земельными владениями кригеры не наделены:

альткригер (от нем. alter – старший) – наследуемый титул;

кригер – ненаследуемый титул, дается за боевые заслуги.

Бестиарий

Айнхорн – светлая тварь, якобы обитающая в дивном Регендале. В богословских книгах описывается как крупное копытное с единственным витым рогом во лбу. В них же указано, что поймать айнхорна можно с помощью невинной девы и шелковой ленты, но о том, зачем нужно его ловить, упоминаний нет.

Варсел – темная тварь, рожденная из души утопленника, выброшенного волнами на берег и не погребенного вовремя. Прежде их было не так много, но в темные времена они сильно расплодились. Варселы могут нападать на смертных, но чаще лишь пугают и беспокоят, требуя, чтобы те похоронили их с честью на храмовой земле.

Вервольф – темная тварь, днем схожая с человеком, ночью принимающая звериный облик. Убивают их серебром, предпочтительно стрелой с серебряным наконечником. Вервольфы были до прихода большой Тьмы и с уходом ее никуда не делись.

Волк, вольк – светлая тварь, якобы обитающая в дивном Регендале, облачный зверек милой наружности.

Гайст – нематериальная темная субстанция, обладающая реликтами разума. Исследователями описано множество видов гайстов, как чрезвычайно опасных, так и почти безобидных. Некоторые из них существовали лишь в темные времена, но большинство уцелело и после ухода Тьмы. Обязательному истреблению подлежат те из них, что имеют обыкновение вселяться в живых. Уничтожают посредством колдовства.

Гифта – ящеровидная ядовитая темная тварь. Неразумна, малоактивна, сравнительно безопасна, хоть и страшна с виду. Убивают простым железом. До прихода Тьмы гифты были редкостью, с уходом ее почти совершенно исчезли.

Древесные ро – невидимые природные существа, обитающие в тени деревьев. Если обитаемое дерево повредить (при этом из него потечет кровь), ро будут мстить. Но могут быть и благожелательными к смертным. Считается, что в числе предков лучших знахарок и ведьм-целительниц бывают древесные ро.

Дракон – огромное змееподобное создание, часто многоголовое и крылатое. Изрыгает огонь, питается крупной добычей. Тьме не принадлежит. Убивают посредством великого героя.

Зойг – кровососущая темная тварь, имевшая вид очаровательного человеческого младенца. Тому, кто брал его на руки, зойг впивался в шею, высасывал кровь, а с нею, по слухам, и саму душу выедал. Против зойга не действовали сталь и серебро – разрубленное на куски тело охотники сбрызгивали грудным молоком, чтобы не срасталось вновь. К счастью, с уходом Тьмы зойги исчезли совершенно.

Клар – темная тварь больших размеров и отвратительной наружности. Кларами становились колдуны, прожившие на свете менее четверти века, в случае неумеренного расходования сил. Клары имели прозрачную плоть, сквозь которую просвечивали кости, короткие ноги, длинные руки, горбатый загривок и узкое зубастое рыло, истекающее зловонной слюной. Относились к числу самых опасных порождений Тьмы. С уходом Тьмы все старые клары пропали, но в любой момент могут возникнуть новые, если кто-то из молодых колдунов будет недостаточно осторожен.

Наввра, или «поющая смерть», – самое страшное из порождений большой Тьмы, исчезнувшее с ее уходом. Наввра встречалась только в полностью покоренных Тьмой землях, ела все, что движется, – живое и мертвое, выедала душу. Выходила из-под земли и уходила в землю. Имела узкорылую морду и тело, напоминающее паучье, но передвигалась на четырех ногах. Против наввры было бессильно любое оружие и простые защитные чары. Убить наввру смертным удалось один-единственный раз, и гибель ее стала началом отступления самой Тьмы.

Никкельман – природная тварь черного цвета, сверху похожая на человека, снизу – на рыбу. Имеет очень острые зубы. Живет в воде, питается рыбой и неосторожными детьми.

Носферат – разновидность вампира, пользуется определенной популярностью в обществе благодаря романтической внешности и аристократическим манерам. Одно время носфераты были в такой моде, что господа специально заводили их в фамильных склепах, жертвуя младшими сыновьями. Но король Хаген III положил конец этой порочной практике, обложив обитаемые склепы неподъемным налогом. Были до большой Тьмы и сохранились после нее.

Одержимый – человек, в теле которого обретается темный дух, полностью или частично подавляющий разум и контролирующий поведение. Подлежит обязательному экзорцизму.

Ратфангер – ночная тварь, исчезнувшая с уходом Тьмы. Имела вид необыкновенно худого человека в сером плаще, с дудочкой в руке. Выманивала детей из дому и уводила во Тьму. Убить ратфангера не удавалось даже лучшим из стражей – исчезал бесследно, растворялся в тенях, едва почувствовав опасность.

Раубрайцы – темные твари. Выходя на охоту, принимают облик красивых юных дев, выманивают жертву из убежища завораживающим танцем или пением и пожирают, зачастую склонив перед тем к соитию. Убить раубрайцу трудно, но легко прогнать – она не выносит ругани в свой адрес.

Сильфида – светлая тварь из дивного Регендала, имеющая вид очаровательной юной девы и миниатюрный размер. Сильфиды являются духами воздуха, они порхают на крыльях, похожих на стрекозьи. Некоторые утверждают, будто встречали их на земле, но мы бы не стали верить рассказчикам на слово.

Скогге – природная тварь, обитающая в лесах. Спереди выглядит как обычный человек, но спина у нее полая, как дупло.

Тролль – северный великан-людоед, ведущий ночной образ жизни. Боится солнечного света, оборачивается в камень. Однако Тьме не принадлежит, судя по тому, что за годы войны троллей стало намного меньше. А жаль, потому что население, проживающее в местах обитания троллей, получает существенное налоговое послабление.

Хильдемойр – природная тварь в виде маленькой женщины, обитающая в кусте бузины, под ее корнями, и мстящая каждому, кто этот куст повредит. К примеру, если из древесины бузины сделать колыбель, хильдемойр станет приходить и таскать ребенка за ноги. Поэтому обращение с бузиной требует особой осторожности.

Шторб – темная тварь, самая вульгарная и примитивная разновидность вампира. Существовала до Тьмы и продолжает существовать с ее уходом. Утверждение, будто шторбами становятся исключительно представители низших сословий, является распространенным мифом. На самом деле им оборачивается всякий укушенный независимо от его происхождения. Убивают осиной.

Якул – природная змееподобная тварь, обладающая мощным колдовством. Обитает в лесах, нападает на свою жертву с деревьев.

Примечания

1

Формы колдовства в древней Скандинавии. – Здесь и далее примеч. авт.

2

От нем. Knecht – батрак, раб.

3

Лиценциат – бакалавр, получивший право читать лекции.

4

Настоящее имя Легивара Черного – Генрих Пферд (от нем. Pferd – конь).

5

От нем. Hafer – овес.

6

От нем. Wolke – облако.

7

От нем. Einchorn – единорог.

8

Хейлиг (от нем. heilig – священный) – вышестоящий церковный сан.

9

Динст (от нем. dinnen – служить) – нижестоящий церковный сан.

10

Дословный перевод слова «саркофаг» с древнегреческого – «пожирающий мясо».

11

От нем. Alteste – староста.

12

От нем. Fergissmeinnicht – незабудка, und – и, Nachtigal – соловей, Strasse – улица.

13

Синеголовник и шикша – лекарственные травы.

14

От нем. Moos – мох и Moor – болото.

15

Сыпной тиф, переносится вшами.

16

От нем. Schloss – замок, Berg – гора.

17

Обычно вход в донжон – главную башню замка – находился на уровне второго этажа, к нему вела приставная лестница, которую убирали в случае нападения врага.

18

Сорт вина, названный по южногизельгерскому городу Сомлетт.

19

Heiter – веселый (нем.).

20

От нем. Turm – башня и grau – серый.

21

То есть Норвальд (от нем. Nord – север, Wald – лес).

22

От нем. raub – хищный, Reiz – прелесть.

23

Отступниками среди альвов называют тех, что покинули леса и поселились среди инородцев; для альва ничего негативного, оскорбительного в статусе «отступника» нет.

24

В описываемом мире известен только один материк – Континент. Остальные материки не исследованы и считаются островами.

25

На самом деле эта сцена имела место в реальности, и происходила она не в порту Рейсбурга, а в автобусе.

Content

Юлия Федотова
Свет. Испытание Добром?

Глава 1, в которой Йорген фон Раух огорчается из-за жабьей икры и непомерных доходов практикующих ведьмаков

Глава 2, в которой Йорген отправляется в пивную, но оказывается в личных апартаментах господина ректора, а потом пишет письмо родным

Глава 3, в которой в Реонну прибывает Кальпурций Тиилл, очень обеспокоенный предстоящей войной с облачными зверьками и коровами, а белошвейка Лизхен предстает перед нами закоренелой грешницей

Глава 4, в которой жизнь всей компании спасает несуществующая тетушка белошвейки Лизхен, а ланцтрегер фон Раух крутит подолом

Глава 5, в которой Легивар Черный соединяет мертвое с живым и демонстрирует отсутствие ложной скромности, а Йорген заводит странное знакомство

Глава 6, в которой Йорген не соответствует идеалу народного героя, зато обнаруживает глубокое знание народной жизни, а потом затевает охоту на носферата

Глава 7, собственно охоте посвященная

Глава 8, в которой старая ведьма загадывает загадки, колдун проникается теплым чувством к северному соседу, а начальник Ночной стражи распивает с подчиненными на боевом посту, после чего ночь напролет считает овец

Глава 9, в которой Йорген фон Раух пугает брата колдуном, а Дитмар фон Раух читает проповедь

Глава 10, в которой ювелир Штоффенхальтерфалль соперничает с мастерами Нидерталя, а хейлиг Мельхиор осознает себя избранным

Глава 11, в которой Кальпурций Тиилл обретает родственника, а начальник Ночной стражи вынашивает преступные планы и переживает душевное потрясение от встречи с отцом

Глава 12, в которой Кальпурций Тиилл тянется к выпивке но добрые друзья уберегают его от зеленого змия и встают на стезю борьбы с пороком

Глава 13, приоткрывающая завесу Тайны…

Глава 14, или Первый сон Йоргена фон Рауха

Глава 15, или Второй сон Йоргена фон Рауха

Глава 16, или Третий сон Йоргена фон Рауха

Глава 17, в которой Йоргена ругают, моют и стригут, а Кальпурций Тиилл расстраивается

Глава 18, в которой Йорген фон Раух ведет себя недопустимо, а бывшее Воплощение Тьмы остается без завтрака

Глава 19, открывающая тайну снов Йоргена фон Рауха

Глава 20, повествующая о том, что потерять можно что угодно, даже бочку на сорок ведер, а многотысячная армия всегда оставляет следы

Глава 21, в которой гаарский король занимается сводничеством, старый паромщик, желая угодить Девам Небесным, называет их дурами, а Йорген признается, что однажды целовался с крысой

Глава 22, в которой Кальпурций Тиилл бьет бедного Хенсхена ножом

Глава 23, в которой ланцтрегер Эрцхольм предотвращает войну

Глава 24, в которой Йорген обвиняет Семиаренса Элленгааля в воровстве, Матуш Копр переживает страшное, а хейлиг Мельхиор посреди леса излагает постулаты новой веры

Глава 25, в которой Легивар вновь практикует некромантию, гулящие девки играют в карты, а Йорген живет на крыше

Глава 26, в которой Кальпурций Тиилл жестоко страдает на семейной почве, Йорген фон Раух больше не хочет быть темной тварью, но Легивар Черный ему неожиданно противоречит, и вся компания остается без штанов

Глава 27, в которой Йорген с Кальпурцием каются друг другу во грехах, а ифиец по прозвищу Плешивый пытается проявить бдительность

Глава 28, последняя, в которой Кальпурций Тиилл признается в любви к воронам

Эпилог

Приложение

Дворянские титулы королевства Эренмарк (иерархия)

Бестиарий

Примечания