Екатерина Александровна Шпиллер

Рома, прости! Жестокая история первой любви

Встретимся в четверг

Рита заметила Юльку среди ярких полок Воронцовского супермаркета. Это было забавно — встретиться именно здесь после пятнадцати лет… Разлуки? Да нет, слишком красивое слово. «С чего бы — ах, разлука? Разве мы так уж дружили?» Лучше так: после пятнадцати лет «невиденья-неслышанья» друг друга. Рита почувствовала, что было бы очень заманчиво поболтать со старинной знакомой…

Она решительно двинула тележку, заполненную не более чем на четверть шуршащими заморскими пакетиками, к Юльке, к юности, к десятому классу.

Юлька сошлась с Ритой после той истории… Роман полгода пролежал в больнице: полтора месяца в Ленинградской, потом врачи разрешили перевезти его в Москву. Лавочкин-старший получил от всего этого обширный инфаркт и вскоре умер. Когда они оба, папа и сын, лежали в разных клиниках, Ромкина мама Вера Георгиевна разрывалась между ними, похудела на двадцать кило и стала похожа на старуху семидесятилетнюю. Потом стало полегче: папа Костя отдал Богу душу. Ужас какой! Юлька поймала себя на том, что именно так и формулирует, вспоминая: полегче. Это еще с того времени тянется: как она тогда ненавидела их всех, вспомнить жутко! Мысленно Юлька отрезала им руки, ноги, сдирала с них кожу, выкалывала глаза. Она тоже торчала в Ромкиной больнице с утра до ночи, впрочем, ее не особенно к нему пускали. А она не особенно и рвалась, почему-то… Сидела себе внизу, в холле, в каком-то странном отупении от всяких успокаивающих таблеток, которыми ее пичкали, смотрела в одну точку и выдумывала «всем этим подонкам» разные казни.

Когда умер Костя-папа, Ромка, весь загипсованный, тихо плакал, жалобно закусив губы, а Юлька сидела рядом и гладила его бледную руку. Вера Георгиевна стояла и смотрела скорбно, губы ее тряслись. Юлька же, глядя на нее, думала: «Ну что, дрянь, теперь полегче тебе будет?» Ромка застонал — в порыве ненависти к его матери Юлька случайно очень сильно сжала переломанную, так любимую ею руку. Никто бы не подумал, сколько непрощающей злости помещалось в этой маленькой, худенькой девочке. Она и сама такого про себя не знала.

Но недолго Вера Георгиевна «отдыхала». От переживаний и стрессов тяжелый инсульт свалил-таки железную питерскую бабушку. «Бог наказал, накликали, — сказала тогда Юлькина мама Людмила Сергеевна. — Вот, напридумали себе для неправедного дела и получили в натуральную величину. А еще говорят, что Бога нет…»

Бабусю пришлось забрать в Москву, так как в Питере у Вериной сестры возникла сразу большая куча проблем: ремонт, покупка участка, неприятности на работе, у мужа открылась язва и вообще — «вся ситуация, Веруня, на твоей совести. Ты, конечно, сейчас в горе и все такое, но не можем же мы, вся семья, жить только твоими проблемами! Войди и в наше положение, наконец! У тебя квартирные условия позволяют, да и Ромасик практически поправился».

— Подонская семья от носа до хвоста, — сказала тогда Людмила Сергеевна. — Ты, дочь, подумай еще разок, ведь Рома — их семя.

— Ма, Рома в их семейке — урод. Он — единственное оправдание существования этих людей…

Когда, выписавшись, Ромка выходил из дверей больницы, на ступеньках около одного из чугунных столбов, поддерживающих крышу больничного крыльца, стояла Юля. Она прижималась спиной к этому столбу, как к белой березе.

— Мама, — твердо сказала Роман. — Это, — он ткнул пальцем в Юльку, — моя жена. Или теперь мне надо сгореть, утонуть, застрелиться?..

Вера Георгиевна вздрогнула и закрыла лицо руками. Немая сцена длилась не меньше минуты. Юлька все не отходила от столба, он был такой надежный, прочный, гладкий и прохладный, к нему было очень приятно прислоняться — ведь уже стояло жаркое лето.

Наконец Вера Георгиевна отняла руки от лица и тихо произнесла:

— Теперь делайте, что хотите. Мне уже все равно. У меня теперь одна проблема — мама…

— Опять? — раздался насмешливый голос Юли, она отделилась от своей опоры и медленно приближалась к Роману.

— Как ты смеешь? Ты?! Она теперь лежачая, совсем плоха… — женщина задохнулась во всхлипах.

— Мы ей будем носить кефир и апельсины, — отчеканила Юлька, беря Ромку за руку и уводя с собой. — Идем, Ром, нас дома ждут.

И он пошел, обалдевший от ее силы и напора, от ее безжалостных слов, от ее таких жестких и взрослых глаз.

Вера смотрела им вслед, испытывая нечто вроде облегчения. Ну и пусть, ну и ладно. Там о нем позаботятся. А ее, мать, он все равно любить будет, ведь он такой верный и правильный. А проблем ей теперь и с мамой предостаточно: лекарства, больницы, сиделки, то есть то, что у нас этим словом называется.

— Меня жизнь наказала, но и до тебя, маленькая сучка, доберется, — прошептала Вера вслед Юльке.

Во время больничной эпопеи Юлька стала общаться с Ритой, которая училась в параллельном классе и увлекалась журналистикой. Ее уже не раз публиковали в «Комсомолке» и «Вечерке», и эта развитая во всех отношениях девочка норовила превратить в статью все, что встречалось на ее пути. Любая история, любой более или менее интересный разговор вызывали у нее одну реакцию: «О! (пальчик — вверх, бровки — вверх). Об этом надо бы написать!» И писала до посинения! Из двадцати ее «писулек» публиковалась в лучшем случае одна, но она продолжала упорно писать, копить написанное и уверяла, что «все это когда-нибудь пригодится».

История Романа и Юли подвигла ее на прямо-таки рекордное количество неопубликованных статей и заметок: о любви в шестнадцать, об отношениях поколений, о ханжестве и догматизме, об эгоистичности родительской любви, о… Невозможно вспомнить все темы, выкопанные Ритой из случившейся драмы. Она бегала, как ненормальная, с блокнотом и ручкой, не стесняясь приставать ко всем: к одноклассникам Ромки и Юли, к учительнице Татьяне Николаевне, даже к родителям несчастной парочки. Людмила Сергеевна спокойно послала ее куда подальше. А Вера Георгиевна набросилась чуть не с кулаками, грозя сообщить «куда следует». «И вообще мы не Америка какая-нибудь, у нас личная жизнь граждан вовсе не для печати, наша журналистика — не такая, а ты, между прочим, комсомолка, а позволяешь себе тут с блокнотиком!»

Из непосредственных участников истории только Юлька, которой необходимо было выговориться, разрядиться, удостоила Риту вниманием. Взяв с нее слово ничего не тащить в газеты («нет-нет, Юльчик, я только для себя, никому и никогда, клянусь грядущим аттестатом!»), Юля рассказала все подробно и с деталями, но, естественно, со своей колокольни. Умная Рита сделала поправки на Юлькино экстраличное восприятие и довольно точно оценила и охарактеризовала для себя участников происшествия: Рома — наивный идеалист, хороший мальчик; Юлька — зациклившаяся на своей любви сероватая девочка; Вера Георгиевна — свихнутая на цыпленке курица-стерва; Людмила Сергеевна — прелестная, умная женщина, которая любит и любима, а потому — умная и прелестная. Еще Татьяна Николаевна, учительница… Ее-то Рита и так знает: старая дева, из добрых, чокнутых на литературе и «нравственности». В сущности, ничего нового и интересного.

А вот Юльке надо помочь! Девочка явно сдвинулась по фазе. Цепляет своими пальчиками пуговицы на Ритиной кофте и лихорадочно бормочет: «Не, ну ты представляешь? Не, ну ты слыхала?» Ее пичкают какими-то таблетками, а вот Рита замечает, что после того, как Юлька выговорится у нее на плече, она уходит домой успокоившейся, даже какой-то посвежевшей без всяких лекарств. Так и «лечила» ее Рита.

После больницы Юлька шла не домой, а к Рите, чем вызывала некоторую материнскую ревность.

— Что тебе эта нагловатая девчонка? Ведь я твой друг, ты же знаешь… Иди домой, ко мне, я с тобой, родная!

— Мама, мне дома сейчас трудно. Там ты с Володей… Вы такие красивые, счастливые…

— Доченька моя, я сейчас вся внутри умираю из-за тебя, я сгораю, задыхаюсь от твоего горя! И Володя переживает очень…

— Вы замечательные, мама, мне с вами повезло! Но пойми: есть вы — ты, Володя, Мася. И есть я. Я сейчас отдельно. Я люблю вас, я обожаю Максимку, ты же знаешь. Но все вы — это радость, семья, счастье… Я не могу это видеть, прости… Я не могу объяснить…

— Ну, хорошо, хорошо… А эта Рита — что?

— Она слушает меня просто… Чаем поит, говорит какие-то слова. Вроде ерунда, а мне легче почему-то. Не сердись, пожалуйста!

Людмила Сергеевна во все глаза смотрела на свою маленькую, щупленькую и такую взрослую девочку. Такое пережить в семнадцать лет, не дай Бог! Ей казалось теперь, что дочь в чем-то мудрее, старше ее, ведь никогда ей, старой дуре, не довелось испытать подобного. Все ее любови-романы были, как бы это сказать, нормально радостными, что ли? Конечно, с переживаниями, разумеется, со слезами и рыданиями, но сроду никаких трагедий, родственников-монстров, больниц и смертей. Она-то думала, что вершина всех любовных неурядиц — это доказать всем, что брак с «мальчиком», годящимся ей в младшие братья — правилен, удачен и абсолютно нормален во всех отношениях. Доказала. Все трудности давно позади. А у дочери, у Юленьки — такой кошмар. И во сне не приснится!

Так что Людмила Сергеевна не обижалась на дочь. Пусть идет туда, где ей сейчас лучше, легче. И, разумеется, пусть выходит замуж за Рому. Вот только жить ребята будут здесь, с ними, Масю они с Володей заберут к себе в комнату…

— Только у нас! Близко ты не подойдешь к этой ведьме! Хоть она и Ромина мать…

— Спасибо, ма, — тоскливо улыбалась в ответ Юля. — Но я и сама именно так решила, — и девочка уходила к Рите.

Сама так решила? А собственно, как она могла так решить без нее, мамы, без Володи, ничего даже не сказав, не посоветовавшись? Это — их идея, они имели право на подобное решение, но Юля… И тут Людмила Сергеевна себя окорачивала, строго напоминая себе, что пережила ее девочка, и успокаивалась: «Она просто ни секунды не сомневалась в нас, она верит мне и знает, что я всегда помогу. И ей, и ему. Господи! За что же нас всех так тряхнуло? Костя… Может, это наказание мне за мое к нему презрение? И за что презрение-то? Получается, за любовь. Но ведь умер-то как раз он! Эх, Костя…» Жаркие слезы вдруг навернулись на глаза, горло сдавил такой спазм, что, казалось, это конец, сейчас задушит. «Моя первая дурацкая любовь, тебя больше нет, а твой сын лежит в больнице, весь переломанный из-за огромной любви к моей дочери. Что же, что же все это означает, зачем, почему так?»

Красивая, ухоженная женщина, вцепившись обеими руками в занавеску, плачет, глядя в окно на идущую от подъезда дочь и старея от слез на глазах. Но видит ее только маленький кудрявый пацанчик с глазами-вишнями, который от удивления побросал игрушки и с интересом наблюдает за матерью. Он засунул пальчик в рот, поднял бровки домиком и, можно предположить, подумал так: «Я никогда еще такого не видел. Это странно и интересно. Что с моей мамой?»

Юлька часами просиживала у Риты, но подругами они не стали. То была улица с односторонним движением: Юлька как ничего не знала о Рите, так и не узнала. Впрочем, и не интересовалась. Рита для нее была отдушиной, расслабухой, всем, чем угодно, но не живым, реальным человеком со своей жизнью и проблемами. Юля говорила, говорила, а выговорившись, пила чай, успокаивалась хоть на время и уходила.

Один раз до ее ушей, вернее, до сознания, долетело Ритино замечание:

— По-моему, тебе надо что-то изменить в своем ощущении жизни. Смотри: сначала ты не видела, не знала и знать не хотела ничего, кроме своей любви. Теперь ты живешь исключительно внутри горя. Хотя, как я понимаю, все идет на лад, и вполне можно строить планы, думать о будущем… Эй, Юль, ты хоть меня слышишь?

«О чем она? Где-то я что-то такое уже слышала… А, да: Танечкино «жизнь больше любви». Жизнь больше любви, жизнь больше горя. Какая она большая — жизнь. Большая и толстая, как Ромкина мама Вера. И такая же злая и подлая. Зачем она это говорит? Ерунда какая-то».

Рита оставила свои попытки пробиться к Юле. Так они и «дружили». Пока Ромка не выписался и не пришел жить в Юлькин дом. С тех пор — как отрезало. Ритка как-то встретила их обоих на улице, кинулась наперерез: «Привет, влюбленные!» А они так спокойно и равнодушно: «А, привет. Ну, как жизнь?» И разошлись, как рельсы от стрелки. Больше Рита их не встречала, даром, что жили на одной улице. Раза три видела Людмилу Сергеевну с Масей, пару раз постаревшую, измученную, всклокоченную Веру Георгиевну с пудовыми сумками в руках… А вот ребят боле не встречала.

Потом Рита замуж вышла по большой любви и огромной страсти, родители кооператив им построили в другом конце Москвы, сами туда поближе поменялись и все: позабыта-позаброшена история Романа и Юли, а тем более Ритиного в ней участия. Можно сказать, участия в Юлькиной психологической реабилитации («ни одна сволочь «спасибо» не сказала, хотя черт с ними, лишь бы никто из окон не вываливался»).

Рита периодически приезжала в Воронцово навещать мамину сестру. В последнее время визиты участились: тетя Сима собрала чемоданы, оформила все документы и ждала дня отъезда в Израиль.

— Тетя Сима! Ну, скажи мне откровенно: на хрена? Чего тебе здесь не хватает? Какое политбюро жить не дает?

— Всего, всего мне хватает. Особенно — страха, — бормотала в ответ пожилая женщина, которая всю свою жизнь до того была убеждена в одном: где родился, там и надо умереть. Когда-то Рита спорила с ней до хрипоты, кричала, что это убогая, лишенная логики дикая чушь.

— Почему, почему? Где связь? В таком случае кладбища должны быть рядом с роддомами, прямо напротив, и все младенцы, которые рождаются…

— Не передергивай! — воскликнула тетя. — Ты же все прекрасно понимаешь!

И вот теперь Рита никак не могла взять в толк, зачем тетка едет в страну, где сплошные проблемы с арабами, Голанскими высотами, Хусейном, и в результате ничуть не менее страшно.

— Если страх — движущая сила твоего отъезда, то готовься к тому, что оттуда ты захочешь драпануть еще быстрее!

Тетка медленно и многозначительно грозила Рите пальцем:

— Вот увидишь, моя девочка: здесь рванет быстрее и сильнее! Не дай Бог, конечно.

— «Ой, страшно мне, тетя, страшно мне, тетя, от этих новостей!» — насмешливо напевала Рита долинскую песню. Она не то чтобы ничего не боялась, просто верила в судьбу. Теткину подругу, уехавшую еще из Союза на Землю обетованную и больше всего на свете боявшуюся ворья, дочиста обокрали в Тель-Авиве: из дома вынесли все, даже чайник со свистком, желтый, ободранный, советский. В Москве же на ее квартиру никто и не покушался ни разу. Однако тема «сплошного ворья в этой стране» была в ее доме главной, даже навязчивой. Ну разве она не была права? Насмешка судьбы? Просто: судьба.

— В тебе нет ничего еврейского, — удивленно говорила тетя Сима. Еще бы! Откуда? В маме, как и в Симе — половинка, папа — чистый русак. Вот вам и темно-русые волосы, негустые, но волнистые и блестящие, вот вам и курносый носик и темно-серые глаза. «Модный цвет — мокрого асфальта!» — любил шутить Гоша, Ритин муж. Рита, Гоша и их шестилетний Ванька жили в районе Савеловского вокзала, а тетка — в Черемушках. Отношения Симы и Ритиной мамы, Ольги Михайловны, жившей рядом с дочерью, всегда были проблематичными, а уж когда Сима начала паковать чемоданы…

— Старая дура! Была старая дева, теперь старая дура! И дева!

Все: мама отрезала от себя родную сестру навеки. Рита этого не понимала и не могла так.

— Вот ваше поколение всегда и во всем такое безжалостное, что просто ужас: родня, не родня, все вам по барабану! Растеряли всех, все связи, родственников… Как так можно? И во имя чего?

— Вот и найди всех нас, если сможешь. Отмоли, соедини, восстанови… А у меня… у нас уже сил на это нету, — мама говорила сквозь слезы. Рите было ее очень жалко: все-таки несчастные они люди, эти битые советские бунтари-шестидесятники, наивные идеалисты, и в то же время — упертые в своих принципах, как ослы некормленые! Все — на алтарь идеи! И гори родные братья и сестры синим пламенем, ежели смеют не чтить алтарь!

А что у нас сегодня за алтарь? Это — новая страна Россия, где надо жить и которую необходимо обустроить. Наделали ошибок, значит надо исправлять, а не дезертировать. Боишься? Значит трус, предатель.

И мамины губы сурово сжимаются в тонкую ниточку, нет, в волосок. Рита, вздохнув и мысленно еще раз пожалев мать, тащится в Черемушки, к одинокой тете Симе, в сущности, абсолютно русской, испуганной жизнью бабе, чаевничать с ней, утешать, спорить и задавать самый больной вопрос последних лет и не только в этом доме:

— Ну куда, ну зачем ты уезжаешь?

На этот раз, прежде чем пойти к Симе, Рита заглянула в ее «придворный» супермаркет. Ну и ни фига себе! Это даже не Израиль, наверное, это — сама Америка! Если, конечно, не смотреть на цены. Хотя кое-что можно нарыть: к примеру, обалденные йогурты по вполне обычным наглым ценам.

Здесь-то, около йогуртов, Рита и увидела Юльку, которая, задрав коротко стриженную голову, разглядывала молочное богатство.

«Маленькая собачонка до старости щенок», — отметила про себя Рита, зная, что они с Юлькой год в год ровесницы, то есть им обеим уже по тридцать два, а издали Юльке никак не больше четырнадцати: маленькая, худющая, модные джинсы на всех нужных женских местах болтаются. «Худоба — это красиво?» — в очередной раз засомневалась Рита. С ее сорок восьмым размером давно уже ничего невозможно было сделать. Сначала это была трагедия, потом — глухое отчаяние, после она смирилась. Но, увидев Юльку, очень обрадовалась своим крутым бедрам и возлюбила их, как родных.

— Юлия! — торжественно пропела она в ухо джинсовой малышке.

Та вздрогнула от неожиданности и повернулась к Рите. Ага, вот он, возраст, и вылез весь наружу! Мелкие морщинки вокруг глаз, уже заметные продольные на лбу…

— Ритка! — Юлька вся расцвела, обнажив в улыбке дырочку от недостающего зуба, ту дырочку, которую видно исключительно при очень большой радости. На Юльке модная джинсовая курточка — мечта поэта: вся в заклепках, застежках и «липучках», на руке — часы — самый писк — тяжелые, большие. Очков нет, а ведь уже в десятом совсем их не снимала, наверное, линзы надела.

— А ты — в порядке! — весело сказала Рита.

— Брось, Катаева, я ж в зеркало иногда смотрю. Вот ты у нас расцвела!

— Я уже сто лет не Катаева, а Гаврилова. А цвести в нашем возрасте — самое то.

— Кому то, а кому и не то… — Юля перестала улыбаться, и мордашка ее сделалась озабоченной. Опять проявились все морщинки.

— Эй, не хмурься, состаришься. Что не так? Ты уже не Лавочкина, что ли?

— Лавочкина я, Лавочкина, не нервничай, — досадливо замахала рукой Юля. — Лучше объясни, что ты тут делаешь?

— Оригинально! Йогурты вот покупаю. А ты?

— Я живу вон там, — Юлька махнула рукой куда-то вправо, — в соседнем доме. Разве ты…

— Нет-нет, я тут тетушку навещаю. Тетушка моя лыжи навострила, на чемоданах сидит. Вот я и провожаю ее уже месяца три.

— Пойдем ко мне! Кофе выпьем, поболтаем! — Юлька вдруг оживилась, глаза заблестели, щеки порозовели, она схватила Риту за руку и встряхивает, встряхивает…

— Ой, ненормальная, отцепись, руку оторвешь! Зайду, конечно, но не сегодня. Не могу я сегодня, мне еще к тетке, потом в нормальный советский магазин, и — домой, дитя ждет. У тебя есть дети?

— Есть. Дочь Ася. Шесть лет.

— Здорово. И у меня. Сын Ваня. Представляешь, шесть лет. Будет о чем поболтать! Я к тетке теперь в четверг приеду. Хочешь, я к ней специально пораньше, а потом к тебе зайду?

— Давай!

— Напиши где-нибудь телефон и адрес.

— Это правда? Ты точно зайдешь? Мне тебя ждать? — Юлька была так радостно взбудоражена, будто встретила самого родного человека, с которым была в долгой разлуке. Странная такая!

— Ты, Юлька какая-то… необычная. Сказала же — зайду. Телефон давай, Лавочкина! И отцепись же, наконец, от моего рукава!

Юлька бежала домой. Все ее нервочки подрагивали, а где-то в районе солнечного сплетения давило и щекотало. «Какая я дура! Чуть все не испортила! Эмоции все, эмоции…» У Юльки появилась цель, по крайней мере — до ближайшего четверга включительно: показать хотя бы этой Маргарите, в каком она полном порядке, как все у нее хорошо…

Первый год жизни с Ромой в доме ее мамы и Володи был, можно сказать, сказочный. Они погрузились друг в друга полностью, абсолютно, до последнего сосуда, до каждого нервного корешка. Они одновременно просыпались друг у друга в объятиях, они синхронно засыпали после любви, не отодвигая тело от тела ни на миллиметр. Ходили везде и всегда, взявшись за руки, в одно и то же время им хотелось есть. Словом, так не бывает!

— Так просто не бывает! — восклицала мама, глядя на них. — Это дар вам дан какой-то! Счастливые!

Дар… Счастливые… Юлька нервно ковыряла ключом в замочной скважине. Сейчас откроется дверь, и она тут же увидит себя в зеркале, висящем прямо напротив. Надо зажмуриться, не видеть, не смотреть. Какого черта именно здесь повесили это дрянное зеркало? Да-а, ведь это она сама так решила тогда, давно, когда они с Ромкой, мамой и Володей пришли смотреть однокомнатные кооперативные хоромы… «Представляешь, Ром, гости входят и тут же видят себя в зеркало, и свое «здравствуйте» тоже говорят как бы сами себе! Здорово?» Гости… Ха-ха…

По закону они могли купить и двухкомнатный кооператив, но у мамы с Володей денег на такую роскошь тогда не наскреблось. А Ромкина мать…

— Ты еще смеешь ко мне приходить с такими просьбами? — орала Вера Георгиевна на понуро сидевшего в кухне его бывшего дома Ромку. — Ты! За последние три месяца ты лишь раз забежал ко мне, чахлые мимозы принес к женскому дню! Сыночек, радость мамина! А теперь: денег ему давай, половину кооперативного взноса, видите ли!

— Да нет, не так! Я только спросил, — мямлил Роман, чувствуя, как опять начинали ныть все его сросшиеся косточки. Это у него на мать, на бабушку реакция такая… Как это тяжело, знает только Юленька.

— Он только спросил! Пусть мать твоей женушки продаст свои бриллианты. Небось не обеднеет! А я — вдова, с больной матерью на руках, помощи — ниоткуда, так я — деньги давай?

Из комнаты раздался жалобный бабушкин стон. Ромка в ужасе вздрогнул: этот стон он очень хорошо помнил и знал. Когда-то он ему верил…

— Ну и что, подумаешь, однокомнатная, — рассуждала Людмила Сергеевна, когда они вчетвером бродили по квартире. — Комната двадцать метров, кухня — десять, считай, еще одна комната. А когда ребенка родите, тут же встанете на очередь в кооперативе на расширение. И сразу на трехкомнатную. К тому времени разбогатеете. Да и мы поможем.

Через несколько лет, когда подошла их очередь на расширение (Аське был годик), и надо было платить деньги, у Ромки и Юли не было ничего… А Володя взбрыкнул:

— Я что-то не понял — вы, ребята, сами-то собираетесь хоть что-нибудь для себя сделать или нет? Нет, ну серьезно: время сейчас какое? Было бы желание заработать, а деньги сами прибегут. Детки, лет-то вам сколько?

— Вы правы, дядя Володя, вы абсолютно правы, — твердо ответил потемневший лицом Роман. — Мы пока ничего себе не заработали. Значит, подождем. Очередь никуда не уйдет.

— Но… — вскинулась было Людмила Сергеевна, глядя на печальную Юльку, но Володя ее остановил:

— Все нормально, Люся, спокойно. Детки начинают взрослеть. Очень полезный процесс. Действительно, подождут…

Очередь, естественно, ушла, и вообще все эти кооперативные правила отменились, а денег у них так и не появилось. Навеки, навсегда теперь у них эта однокомнатная пытка.

Но тогда… Рома и Юля бродили, взявшись за руки, по пустой квартире, обалдевшие, счастливые, влюбившиеся уже в каждую щелочку паркетной доски, в каждый цветочек на обоях, во все краны сразу и даже в белый унитаз. Ведь все это теперь было их домом. Их первым, лучшим в мире, домом.

Так и есть! Не удалось вовремя зажмуриться и вот опять смотришь на себя глаза в глаза, оторваться не можешь, все задаешь себе вопрос: ну что, убогая, где твоя жизнь? Куда что подевалось, и с чем осталась ты, «счастливая с даром» и лучшим в мире домом?

Они обихаживали его, как игрушку. В кухне переклеили обои, поменяли все дверные ручки на красивые, деревянные. Один Володин знакомый сделал на заказ: выстругал из красного дерева в форме голов разных зверей: льва, собаки, носорога… Счастье продолжалось.

Они вдруг полюбили заниматься любовью днем.

— Эй, делаем ночь? — вдруг лукаво прищуривался Ромка. И Юлька тут же бросалась закрывать плотные зеленые шторы — мамин подарок, потом быстро сбрасывала с себя халатик и кидалась, как дикая кошка, с криком «мяу!» на Ромку, который, в лучшем случае, успевал снять рубашку или майку, словом, то, что сверху. «Нижним» занималась уже Юлька… Ромка всегда был нежный и медлительный, Юлька — страстная и нетерпеливая. Странно, но, несмотря на некоторое несовпадение темпераментов, у них все получалось необыкновенно хорошо (нате вам, сексологи и сексопатологи с вашими дурацкими теориями!), причем где угодно: на кровати, на полу, в кресле — в зависимости от того, где настигала супруга Юля своим дикарским «мяу!».

Ромка поражался: от Юльки у него ничего не болело, даже то самое проклятое раздробленное ребро… Стоило его Маме слово сказать, стоило ему переступить порог родительского дома, как он начинал чувствовать, что разваливается на куски. А Юлька…

Прыгает на него, тискает, мнет, а ему — не больно, ему — полный кайф. Мистика какая-то!

— Если любовь это мистика, то — да, мой дурачок! — страстно шептала Юлька, покусывая мочку его уха, и он стонал от блаженства и счастья, и он уплывал куда-то в ночь, в звездную, горячую, зеленого цвета, цвета штор. А за ними, за шторами был солнечный день, время работы, деятельности, учебы, а не любви. Но им какое дело! Быть дню или ночи диктуют любовь и голые, тонкие Юлькины руки, запахивающие шторы, а потом ласкающие его, Ромки, тело, нежно теребящие его волосы; ее губы, скользящие от уха, вдоль шеи, легонько покусывающие его соски, И потом наступает момент, когда нет ни дня, ни ночи, ни земли, ни неба, ни его, ни ее. Есть только биение одного сердца, не двух, но бьется оно везде, в каждой точке их общего тела, оно бьется даже вокруг, и громче его звучит только стон наслаждения…

Юлька вошла в комнату. Зеленые шторы уже здорово потускнели и выцвели за столько лет. Давно надо бы сменить. Но не хватает духа: кажется, вот снимешь их, и все прошлое уйдет безвозвратно, станет только прошлым, без права существования хоть чего-то оттуда в настоящем. А ведь в глубине души Юлька иногда надеялась, что хоть что-нибудь вернется, хотя бы та страсть, которая настигала их посреди дня, бросала друг к другу… Юлька закрыла глаза — ее даже качнуло от воспоминаний. Неужели все это происходило с ней?

В восемьдесят пятом Ромка закончил свой ВТУЗ, самый престижный факультет, но все равно пошел трубить на ЗИЛ. Правда, трубил он в очень перспективной тогда лаборатории роботов и считался весьма многообещающим электронщиком.

Юлька закончила курсы машинописи и стала машинисткой-надомницей, чем вызывала огромную зависть своих знакомых девочек.

— Заработок тот же, что у других, а никуда ездить каждый божий день не надо, начальства под носом нет, «муж приходит, а ты — дома, — вздыхали они. — И на фига, действительно, нужны все эти институты?

Юльку просто распирало от счастья и гордости за прекрасно устроенную и продуманную жизнь.

— Женщина должна сидеть дома, — ораторствовала она. — Ее предназначение — очаг, дети. Я планирую свой день, как считаю нужным, не подчиняюсь расписаниям, часам пик. Я имею возможность следить за собой, делаю зарядку. Мой Ромка доволен ужасно!

Знакомые девочки печально кивали головами. Такой вариант жизни был мечтой, наверное, очень многих советских женщин, но именно этот вариант всегда был какой-то то ли недоступный, то ли запретный, то ли так казалось. Ведь вот взяла эта кроха Юля и построила в отдельной квартире рай для советской женщины и для мужчины тоже! А они-то, дурочки, как проклятые, каждое утро, рано-рано на службу во все эти КБ, НИИ и прочие гнусные конторы. У них — дипломы, да, ну и что? Те, кто замужем, уже в двадцать три — двадцать четыре года изведали все прелести тяжеленных сумок, переполненного транспорта и ощущения конченности жизни. Кто не замужем — не знает, куда себя деть после бездарного восьмичасового рабочего дня. А вот Юлька… Не зря страдали ребята, жизнь их вознаградила. И Юлька — настоящий мудрец, хоть и с троечным аттестатом. Она по жизни мудрец. Дальше всех глядела.

Так все и думали, а Юлька гордилась. Ромка был вполне доволен жизнью, по десяточке в квартал ему прибавляли зарплату, «а в остальном, прекрасная маркиза», ничего не менялось. Рождались дети, родили и Лавочкины Аську. И опять все шло согласно заданному кем-то ритму. По крайней мере, так казалось…

Но, наверное, планеты завершили какой-то круг, начинался новый цикл жизни. Он начинался незаметно. Новый день подкрался тихо, на мягких лапах…

Все изменилось. Жизнь встала на ребро. Все вещи и явления поменяли знак — плюс на минус и наоборот. И в образовавшемся хаосе некто предложил каждому вновь найти себя и свое место. Все — заново, все — опять. И справиться с такой задачкой удалось не всем.

Хотя кто-то именно теперь нашел себя и влез на жизненную горку. Обозрев оттуда окрестности, он сказал: «Жизнь теперь у моих ног. И это правильно!»

Алена Старцева была из тех, кто обозревал жизнь с горки. Туда они взобрались очень постепенно с мужем Сашей Рамазановым. За него Алена вышла назло Ромке, Юльке, всему миру, вышла очень быстро, почти сразу после школы. Сашка не особенно кобенился — казалось, после Юлькиного абсолютного «ухода» в Романа, ему было просто все равно. А потом оказалось, что они нашли друг друга. Оба — сильные, деловые, с той самой коммерческой жилкой, крепкой хваткой. В восемьдесят пятом они с готовностью подхватили «кооперативное» знамя и двинулись впереди колонны к победе индивидуального и кооперативного труда: создали швейно-торговое предприятие «Алиал» (Алена и Александр). Потом им врезали, как следует, согласно новым постановлениям, они утерли разбитые носы и без рефлексии ушли в подполье. Ну, а потом…

Потом была чехарда, скачки, мордобои, унижения, риск и все такое прочее. Факт тот, что ныне она — генеральный директор торгово-посреднической фирмы «Ирис», где ее супруг — бессменный президент. И не будет Алена вспоминать некоторые гнусности и грязности, к примеру, как она получала последнюю нужную подпись на разрешение их деятельности в этом вонючем департаменте, получала ее у жирного, потного дядьки… Получила, конечно. Но и он, что хотел, получил. Сашке это знать необязательно, пусть так и думает, что тех «лимонов» вполне хватило. Ха-ха!

И вот она, Алена Старцева, в своем собственном красном «опеле» красиво едет по Ленинскому проспекту («сменят когда-нибудь это название, черт возьми? Прямо жутко ехать по чему-то «ленинскому»!), а рядом с ней сидит Максим, Юлькин брат. И везет она его в гости к его замечательной сестре-курице, о которой вспоминать жалко и противно. Вот ведь убогое существо! Сама свою жизнь закопала в стиральную машину-холодильник-пылесос и из Ромки (сердце Алены сжалось) сделала приставку-пристройку к быту, к семье.

— Что вы в ней находили тогда, дурачье? — допытывалась Алена у мужа абсолютно без всякой ревности, из чистого любопытства. Какая могла быть ревность? Они с Сашкой — идеальная пара, скрепленная общими интересами, общим капиталом (и неплохим), а также классным, здоровым сексом.

Сашка в ответ пожимает плечами:

— Романтизм, наверное, какой-то. Такая она была маленькая, воздушная, влюбленная…

— Теперь-то не жалеешь, что все вышло, как вышло?

Сашка дугой выгнул свои соболиные брови:

— Жалеть? — он привлек ее к себе. — Ты моя Елена Прекрасная, моя девочка, мой пупс… — и он начинал целовать ее, как всегда, жадно и умело, она отвечала ему тем же. Ревность? Ха! Жалость одна к этой маленькой чурке с глазами линзовыми. Но вот Ромка…

Алена гнала от себя мысли, как бы сложилось у них с Ромкой, если бы сложилось. Но они упорно приходили, мухи назойливые: вполне возможно, что ей всю жизнь пришлось бы тащить на своем горбу не очень-то энергичного Ромку. Ведь он — совсем не такой, как ее авантюрист Сашка, который однажды, чтобы получить доступ в некое учреждение, с такой наглостью выдал себя за младшего брата мэра Москвы, что никто и не усомнился! А потом еще умудрился избежать неприятностей, ловко сунув кому надо сколько надо.

Нет, Ромка — не та птичка. Рома — птичка-невеличка. Хотя, кто знает, если б за него в свое время взялась она, Алена, может, и расшевелила бы мальчика. Но за Ромку взялась Юля-курица. И как взялась! Стал наш Рома невеличкой-петухом, да еще таким, который не дерется. Вот и сидит в своем чудом сохранившемся СП на триста пятьдесят тысяч в месяц. Его курица не изволит работать, и господин Лавочкин на эти грошики содержит семейство. Еще иногда и маме отстегивает на вечно больную и вечно живую бабушку.

Алена даже поежилась. У них с Сашкой детей нет, родители — в порядке (все себя нашли в коммерции), а доход раз в пятьдесят превышает так называемый доход семейства Лавочкиных. Правда, большую часть они стараются в дело вкладывать… Но все равно — несравнимые цифры, несравнимые уровни жизни. Как «эти» еще не сдохли элементарно с голоду — загадка. Вот у них с Сашкой… В квартире евроремонт сделали, по две тачки на брата уже сменили, за границу — как на дачу, хоть каждый месяц могут мотаться. И не дикари какие-нибудь: на Лайзе Минелли были, на Джексоне были… И на этой… как ее… а, Монсеррат Кабалье — тоже. И сидели всегда в пределах первых десяти рядов.

А что видят эти Лавочкины? Ну да, видак, благодаря дяде Володечке, у них есть (вот, кстати, мужик — у них с ним общие торговые дела — молодчина, тоже не растерялся в этой жизни, дело свое имеет, жену престарелую, как куколку, содержит, сын Максимка — как принц упакованный и с самым модным распоследнего разлива плейером. Володя еще и Юльке шмотки подкидывает — настоящий человек!). О чем это она? Ах, да, о видаке. Предел радости Лавочкиных — кассеты из видеопроката. И не ездят никуда, и не ходят. Друзей порастеряли. Ведь кому они интересны? Кто сегодня любит бедных и убогих? Хоть бы что занятное было у них в доме, картины там, или они сами умели бы людей развлечь! Последний раз Алена с Сашкой гостили у Лавочкиных года полтора назад. Тоска смертная! Разговоры: сколько кругом бандюг, честному человеку аж душно, смотреть по телеку нечего, спасибо видак выручает… Польская кухня, купленная на заре перестройки, разваливается, а на новую никаких денег не хватает. Фу-у, пропасть! Даже вино у них было какое-то дешевое, сивушное.

— Саш, к черту ностальгию по юности, давай к ним больше не ходить, — жалобно говорила Алена в машине, когда они ехали домой, не признаваясь даже себе, что тяжелее всего ей было наблюдать Ромку в жалкой роли Юлькиного мужа.

— С превеликим, — мрачно буркнул Сашка, тоже явно раздосадованный бездарной вечеринкой.

Не знали эти благополучные ребята, что в ту самую минуту Юля, моя посуду, говорила Ромке, тщательно вытиравшему со стола тряпочкой крошки:

— Кажется, это конец наших приятельских отношений. Мы теперь очень разные. Ты заметил, как они смотрели на нашу обстановку, мебель, посуду?

— Как? — грустно спросил Рома.

— С пре-зре-ни-ем! — повысила голос Юля. — Будто не видел! Они же у нас теперь «новые русские»! А мы для них — «совки»!

— Может, они в чем-то и правы, — протянул Рома.

— Ах, так? Правы? — Юлька завелась, часто задышала, ее кулачки воинственно сжались. — Так стань таким же! Что тебе мешает? Что ж ты убогий такой?

— А ты? — тоже напряг голос Рома.

— Я? — Юля потрясенно прижала руки к груди. — Я — женщина. Я воспитываю твоего ребенка!

— Главное — моего, — буркнул Рома и ушел из кухни подальше от неприятного разговора, который возникал уже не впервые. Она воспитывает ребенка, ой! В детском саду ребенок, с девяти до шести, ведь у нее мигрени начинаются, если Аська «весь день топчется на моей голове». А Юлька сидит целыми днями и расчесывает, расчесывает любимую болячку: жизнь пропала, молодость ушла, друзей нет, а муж бездарный. Главное, «я — женщина»! Прямо, как «я — ветеран». За «женщинство» ордена еще не дают? Слава Богу, а то она себе всю свою щуплую грудь завесила бы и удостоверение потребовала.

Вот Алена — мужчина, что ли? И сильная, и умная, и хваткая, а при всем при том — как хороша стала! Глаза — с поволокой, кожа аж светится, сама похудела, а грудь и бедра будоражат все самые низменные чувства. Манеры мягкие, томные и голос какой-то стал… глубокий, чувственный. Сашка — везунчик, вовремя разглядел в неуклюжей, крупной девчонке будущую секси.

Тут Рома спохватился: как это я перескочил на такое, я что, предаю Юльку, совсем предаю? Нельзя, нельзя нам предавать друг друга, наше прошлое, все то, что связало так крепко, так навсегда, можно сказать, обрекло друг на друга. Обручены-обречены, обручены-обречены… От всех этих поганых дум у Ромы разнылось то самое ребро, прямо будто его по новой раскололи. Он тихонько застонал.

Максима Алена подхватила в районе «Академической». Голосовал, видите ли.

— Богатый мальчик, такси ловишь? — лукаво спросила его Алена, когда он сел к ней в машину.

— Так папаша у меня такой щедрый! — тоже хитро сощуря глаз, ответил мальчик.

— Фи, Макс, брать у родителей в наше время — стыдобища!

— А то ты не знаешь, Елена Степановна, что я сам с усам!

— Да слышала, слышала, что-то ты там работаешь…

— Ничего себе — «что-то там»! Технические переводы с английского и немецкого — вуаля! И хорошо платят… Поскольку, извини за хамство в твоей же машине, у многих твоих коллег, Елена Степановна, даже с русским большие затруднения… Но к тебе это ни в какой степени не относится! — горячо заверил он Алену. Та заулыбалась. — А ты не обидишься, ежели я музычку послушаю? — И Максим показал Алене крохотные «ушки» плейера, лежавшие на его больших, уже совсем мужских ладонях.

— Ради Бога! А какой рэп-бэп будешь слушать?

— Я же жуткий консерватор, что ты! Только «Битлз», — и он надел наушнички, закрыл глаза и поплыл по музыкальным волнам мелодии на все времена «Естердей».

«Какой парень вырос! — восхищенно подумала Алена, покосясь на Макса. — Рост, фигура, улыбка — Ален Делон тут мальчишка». В принципе, очень похож на Володю, только крупнее и масть чернее, даже кудри вьются — прямо цыганский барон. Неужели он — брат этой Юльки-дульки? Вот, что значит семя отца, совсем другая порода получилась.

Это Алена так подумала, что Макс уплыл вместе с музыкой. На самом деле он, во-первых, просто не очень хотел беседовать с Аленой Прекрасной, прежде всего из-за ее отношения к его любимой сестре. В их доме чета Рамазанов-Старцева частенько бывали по делам у отца, а Алена не обладала дипломатическим даром скрывать свои истинные чувства. А во-вторых, под «Битлов» ему всегда очень хорошо думалось. Вот сейчас начало думаться о сестренке…

Любит он ее, конечно, очень. Отлично помнит, как она с ним маленьким возилась, играла, гуляла, читала ему, сказки рассказывала… И всегда была такая ласковая, нежная.

Макс помнит, какой он испытал шок, когда от мамы узнал историю Ромки и Юли. Он стал любить сестру еще сильнее, да и Ромку стал жалеть. Хотя этот Ромка… Видно, его тогда действительно сломали — и физически, и морально. Вялый он какой-то по жизни, говорить-то с ним особенно не о чем, такое впечатление, что он все на свете в гробу видал. Юлька рассказывала, что в школе у него были отличные способности к математике, тогда почему сейчас он починяет примуса? Даже если эти примуса называются «видюшниками»? Почему не ищет другой работы, другого дела, чтоб самому интересно было? И денежно.

В своем молодом максимализме Макс (какой каламбур!) производил на свет сплошные категоричные «почему». Хотя одно «потому» он уже давно нашел сам: Юлька. Юлька потерялась в этой жизни, потеряла себя и заодно Ромку как скованного с ней одной цепью. Им трудно теперь выйти на цивилизованную тропу, они дважды ударенные Советского Союза: сначала своей личной драмой, потом наступившим на голову капитализмом. Кстати, последнее каждый индивидуум пережил по-своему и в одиночку — Макс в этом был глубоко убежден. Он считал подарком судьбы, что не поторопился родиться, что вырос и вступает в «большую жизнь», вполне в ней ориентируясь и соответствуя эпохе. Первый курс экономического вуза позади, языки — в порядке, сам себя обеспечивает официальным прожиточным минимумом, умноженным, как минимум, на пять…

А вот многие старшие товарищи вынуждены ради нормальной жизни ломать себя поперек хребта (хотя какая нормальная жизнь с переломанным хребтом?). Отец — молоток, сломал, перекусил себя в чем-то и не оскотинел ничуть. Маме явно слегка дискомфортно в этом новом времени, но смирилась. Вот Алена и Саша… Приспособились, соответствуют. Но что-то в них есть такое, противное… Какая-то неприкрытая, самодовольная сытость, что ли? А что плохого в сытости, скажите на милость? Да ничего, если только громко не отрыгивают. Вот то-то и оно. «Я маразмирую, как престарелый коммуняка, — осудил сам себя Макс. — Ведь о сестренке думал… Бедная моя Юлька! И стрижка модная, и шмотки отец тебе дарит, а все одно — жалко тебя. Все равно в глазах твоих — вечный испуг и тоска. И морщинок много, и волос седеньких. Куплю сейчас тебе самое лучшее мороженое! Ты его обожаешь, я знаю!»

Так размышлял Макс, делая вид, что слушает музыку. Тем временем «опель» подкатил к Юлькиному подъезду.

— Ты зайдешь со мной? — вылезая, спросил Макс, заранее, впрочем, зная ответ.

— Нет, спасибо, Максик, я ведь по своим делам еще еду. В следующий раз. Сестре большой привет. Пусть звякнет, чего она пропала?

Поток ненужных слов. Все неправда, но так надо. И Юльке передавать ничего не нужно, только расстраивать: Алена подвезла его на своей иномарке! Этого ей еще не хватало!

Пока Макс ехал в красном «опеле» к сестре, Юлька чаевничала с Ритой. Ведь это был как раз тот самый четверг… Юлька к нему тщательно подготовилась: навела в доме блеск и чистоту, купила самые дорогие сорта кофе и чая, коробку конфет за пятьдесят тысяч и отличное французское вино. В результате в кошельке осталось пятнадцать штук, а до Ромкиной зарплаты еще две недели, но об этом сейчас не думалось. Очень хотелось показать, как у нее все о’кей. Тем более, что в последнее время это абсолютно некому было показывать. Все былые друзья-приятели ушли в дела, в бизнес, в творчество, молодые мамаши, с которыми она болтала на детской площадке, выгуливая дочь, повыходили на работу… Она осталась совершенно одна, никому, даже себе не интересная. С Ромкой они давно уже сказали друг другу все и не по одному разу. Юлькины ум и чувства не получали новых впечатлений, не было пищи для произрастания чего-нибудь в голове или душе. Книги не читались. А если и читались, то тут же забывались. Видак уже приелся своим однообразием, хороших фильмов становилось все меньше. Или это она ко всему привыкла и пресытилась всеми этими фантастиками-ужастиками?

Юлька недоумевала: откуда, где люди берут темы для разговоров? Она приставала к Ромке:

— Вот о чем у вас в конторе трепятся, а?

— Цены, Гайдар-предатель, лечиться негде, сериал — дерьмо, «Жигули» угоняют чаще, чем «Москвичи»… Перечисляю в порядке убывания частоты упоминаний.

Юлька пожимает плечами:

— Полное отупение. Значит, это всеобщее явление, мы не уроды.

Теперь очередь Романа пожимать плечами. Действительно, что-то не так. Говорить не о чем. Не о политике же в тысячный раз? А вот Юльке хочется поговорить, ей хочется, чтобы он пришел вечером с этой гребаной работы и еще принес ей в клюве что-нибудь интересное, эдакое, что заняло бы ее мысли хоть на сутки. Где он это самое возьмет? Он что, общается со знатоками из «Что? Где? Когда?»?

Было время, он много читал. Но потом вдруг потерял к этому вкус. Как в каком-то детском фильме пел султан: «Ах, увы, увы, увы, я утратил вкус халвы». Вот так и он утратил вкус чтения. Последнее, что ему удалось одолеть, была автобиография Агаты Кристи. И что? И ничего — ни уму, ни сердцу. Оставь меня, Юлька, в покое, я не знаю, о чем тебе рассказать…

Но всего этого не должна была знать встретившаяся ей из прошлого Рита. Рита должна была увидеть благополучное семейство, где царит покой и достаток. Да, на роскошь не хватает денег, а кому из честных людей нынче хватает?

— Ну, а у тебя как? — с преувеличенным интересом подняла бровки Юля. — Стала акулой пера?

— Акула пера утонула, — с улыбкой ответила Рита. — Но деньги я зарабатываю, скрипя пером.

— Как это?

— Главное, Юленька, — вовремя сменить пластинку. Вовремя понять, что от тебя хочет сегодняшний день. А то, чего хочешь ты, — это твои личные трудности.

Рита хорошо помнила тот день, когда она «сменила пластинку», когда она, если выражаться языком Макса, «переломила себя по хребту»…

Проклятое сверло дрели впивалось прямо в правое ухо: и-и-ззу-трр! Рита, конечно, уже не спала, но все равно натянула упрямо на ухо подушку мужа и зажмурила глаза: «Я не обязана вставать «по сверлу». Сволочь, гад! С утра пораньше!»

«С утра пораньше» было десять часов пятнадцать минут. А кто «сволочь и гад» — неизвестно: дом двадцатидвухэтажный, трехподъездный — сверлить могли где угодно: сверху, снизу, справа, слева… Эффект один — сверлили именно у тебя в комнате. Рита тяжело вздохнула, но бороться с этим бессмысленно, тем более, что пора вставать. Она решительно отшвырнула подушку и резким движением откинула одеяло.

— Ванька, вставай! — изо всех сил крикнула Рита, стараясь переорать дрель.

За завтраком в тот день Ваньке влетело лишних раз десять. Рита была на нервах, так как из ванной ее вытащил телефонный звонок. То была Ирина Владимировна, заведующая отделом морали журнала «Столичная весть».

— Ритуля, как дела? В следующий номер хочу заложить твой материал. Ты что-то там говорила о статье по материнству или детству, или о здоровой беременности — не помню… Он в каком виде?

— Готов, готов, — забормотала Рита. — Только он не совсем об этом…

— Неважно, неси. Место есть, материал нужен страничек на десять. Сегодня можешь? Отлично, жду.

На самом-то деле это был очередной материал о женском феминистско-дискуссионном клубе «Омега», то есть и о материнстве, и о детстве, и о здоровой беременности, и о многом еще. Рита пасла этот клуб еще со времен работы на «Радио-парк», да и они, эти дамы-феминистки, тоже с нежностью относились к ней, ведь ими, откровенно говоря, не особенно интересовалась журналистская братия. Пока… Они были уверены, что успех, шум, пресса и телекамеры на каждом их заседании еще впереди. А эта милая молодая женщина с диктофоном — это только начало, хотя и на редкость преданное: аккуратно ходит на собрания, всегда с блокнотиком, диктофоном или «репортером», периодически дает небольшие репортажики для «Радио-парк», у некоторых дам берет интервью… О, как это было давно! «Радио-парк» в Ритиной жизни больше не существовало…

Рита скоренько пробежала глазами материал. Вполне! Можно нести со спокойным сердцем. Осталась последняя проблема — пристроить Ваньку. Звонить маме? Нет, лучше ее не обнадеживать возможностью публикации (последняя была уже два месяца назад), а то вдруг опять ничего не выйдет? Мама Ольга Михайловна очень болезненно переживает эту Ритину… «нигдешность», что ли? Человек, который нигде. И нигде особенно не нужен. Ольга Михайловна до пенсии проработала врачом-окулистом, и ее нужность людям доказывалась по десять раз на дню.

— Иди врачом! — внушала она дочери. Без толку. Дочь, как завороженная, наблюдала газетную, суетную жизнь отца. А в самый огромный раж ее приводила с детства подпись в конце статей — Евг. Катаев.

Ванька пристроен к соседке — доброй, одинокой бабуле. Слава Богу, она сейчас в добром здравии, не то, что всегда. Хороший знак!

Рита идет в ванную комнату и замирает перед зеркалом. «Будем из унылой, «нигдешной» морды делать прелестное лицо светской женщины из самой гущи жизни. Это мы умеем».

Тяжелая дверь редакционного подъезда сначала никак не поддавалась. Рита давила, давила, вся взмокла… Неужели она так ослабела? Наконец, эта чугунная зараза смилостивилась и дала ей проскользнуть в образовавшуюся в результате титанических усилий узкую щель. Рита вырвалась на свободу, на свежий воздух. И тут же плюхнулась на ближайшую скамейку — сил не было. Все они ушли на выслушивание замечательного монолога Ирины Владимировны:

— Ритуля! Ну что это, честное слово? Всерьез феминизмом увлеклась? Это ж бешеные, сексуально неудовлетворенные дамы. Ведь, сознайся, все безмужние, да? Что значит — не совсем? Скажем прямо — непротраханные, прошу прощения. Вот и бесятся. А ты, наивная, веришь, слушаешь, пишешь. Нет, кто спорит, дела они говорят много и дурами их не назовешь. Но все это, как ты ни пыталась сгладить, насквозь проникнуто бабской истерикой и вагинальным зудом, прошу прощения. Ты че запала-то на них? Я-то думала, ты уже переболела и делом занялась… Ритка, меняй тему срочно, а то перестану верить в тебя. Тебе мало «Радио-парк»?

Слова Ирины Владимировны звенели в Ритиной голове колоколом — от уха к уху, от носа к темечку и повторялись, повторялись до бесконечности…

Это надо было как-то остановить, надо зациклиться на одной какой-то мысли. Ага, вот: сменить тему, сменить тему. Конечно, она так и сделает, куда ж ей деваться! Уже третий год неудач, поражений. Третий год… Второй раз ее прикладывают… «Радиопарк».

Мужеподобная и весьма «озабоченная» политическая обозревательница «Радио-парк», кривя в презрении и без того кривые губы, вещала:

— И к чему нам, острому политическому радио эти дамские фитюльки? Кому это надо? Нет, скажите, кому-нибудь из присутствующих здесь это надо?

— Ну почему же, Надюша, тема нужная, — ворковала горбоносая коротышка, прижимая к сердцу коробку со своей очередной передачей из цикла «Мы странно встретились…» — эссе о «мимолетностях» — нечто сиропно-сладкое, приправленное высоколобой дурью. — Женская тема — это актуально. Тут дело в у-уровне.

Слово «уровень» произносилось так, что становилось ясно: у Риты нет и в помине никакого у-уровня. Позже, когда Риту окончательно схарчили, выбросив пленки ее очередной передачи в мусорное ведро (естественно, «случайно»), коротышка подхватила «женскую» тему и быстренько свела ее к кофточкам, вытачкам, кутюрье и тампонам. «У-уровень» устроил и Надюшу, и все голубое мужское руководство редакции, не желавшее признавать существование иных женских проблем и интересов.

— Это несправедливо, — твердо сказала тогда мама. — Твои передачи были хорошие, интересные. Я объективна, ты же знаешь.

Рита знала: мама всегда была весьма строга к ней.

— Как радиожурналистка — ты молодец. Материалы компактные, информационно-насыщенные, эмоциональные, музыку отлично подбираешь. Они все козлы, — это папа, Евг. Катаев. И ему можно верить. Он из строгих судей.

— Я ничего в этом не петрю, но тебя я слушал с удовольствием, а от вашей коротышки меня тошнит; такая она дура, — Гошины слова, но это уже за гранью объективности.

В общем, все годы ее работы после «сидения» с Ванькой ухлопались коту под хвост. Пришлось искать место под солнцем в так называемой «пишущей» журналистике. Не хотелось бросать тему, «Омегу». И еще… Куда-то вдруг пропал Ритин дар из всего извлекать идеи для написания статей. Да и время изменилось… Никому стала не нужна «размышлительная» журналистка. Факты подавай, биржевые сводки, курс доллара и кровавые происшествия.

Но жить-то надо в этом мире, другого никто почему-то не предлагает. Надо переставать быть «нигдешной», надо приставать к какому-то берегу. Рита решительно встала и зашагала к метро. Решение было принято: меняем не тему. Меняем все. Будем соответствовать времени и пространству. Отряхнем прах…

— И я стала слоганистом и текстовиком-затейником, — закончила свой рассказ Рита.

— Что это за зверь? — удивилась Юля.

— Это значит, что я сочиняю рекламушки, пресс-релизы, всякие феньки, типа «у МММ нет проблем», тексты для рекламных роликов, вот такая фигня. Изредка рекламные статейки… Что хорошо: пишу дома, в конторе появляюсь по необходимости.

— А как платят?

— Построчно. Исходя из курса доллара. Да неплохо выходит!

— Слушай, как здорово, Ритка! — Юлька аж запрыгала на своем стуле. — Тебе классно повезло в жизни!

Рита взглянула на Юльку исподлобья:

— Видишь ли, Юля, я хотела быть журналисткой. Может, ты и не видишь разницы…

— Ну, почему же… Я понимаю, — Юля с трудом сдерживала раздражение: ишь, и работа, и общение, и деньги какие-никакие — все у мадам есть, а она, оказывается, еще чем-то недовольна. Она, видите ли, «хотела быть»…

Нельзя сказать, что Юля ни разу не делала попыток выйти в свет, на службу. Но все это кончалось ничем. Либо работа была уж больно тоскливой (в библиотеке регистрировать новые поступления), либо она просто не тянула.

Привел ее как-то Володя в одну фирму. Ее согласились взять, поскольку она была как бы дочкой уважаемого и нужного человека. Ей сказали: тебе неделя на то, чтобы освоить компьютер, ксерокс, факс, тебе помогут, разумеется, и станешь солдатом армии секретарей-референтов. С очень недурным окладом, кстати.

За неделю Юля не сумела ничего. Она боялась компьютера, она вздрагивала от звуков принтера, она комплексовала перед большими, ногастыми девицами… Через неделю Юлька просто не пришла туда.

— Ну, в чем дело, миссис? — Володин голос в телефонной трубке был резок. — Какие претензии на сей раз?

— Я не могу, дядя Володя, — виновато отвечала Юля. — Я, наверное, не подхожу.

— Конечно, не подходишь, — язвительно согласился Володя, — потому что ни черта не умеешь! Так надо учиться, а ты что?

— Я — ничего, — тихо сказала Юля и аккуратно положила трубку на рычаг.

Людмила Сергеевна пыталась образумить дочь:

— Почему ты перестала хотя бы печатать?

— У меня стали болеть от этого пальцы. И потом я тупею от такой работы.

— Ах, тупеешь! Ну, выучи язык, пойди на курсы гидов, найди себе хоть что-нибудь, от чего «не тупеешь»!

— Учиться? Я хроническая троечница, мам. Я учиться не люблю и не умею.

— Ты просто бездельница! — кричала Людмила Сергеевна.

А может, это правда? Юльке не хотелось делать ничего вообще, в принципе. Потому что ни в чем она не видела никакого смысла. Звезда, которой она молилась, погасла. Та звезда звалась Любовь. И Ромка никуда не исчез, тут он, под боком, даже слишком под боком… Но будто кто-то отобрал у Юльки это чувство, вынул у нее из нутра и унес в неизвестном направлении. А она даже не заметила, когда это произошло. Просто вдруг все в жизни потеряло смысл, все стало ненужным. Да и сама жизнь стала вроде как не нужна.

Неужели это она прыгала на Ромку с мяуканьем и буквально срывала с него одежду? Это с Ромки-то? Куда девается такая страсть, такой пыл и вожделение? Было время, ей стоило только подумать о его руках, губах, как тут же начинало щекотать где-то под ложечкой, зудели соски, пересыхали губы… Теперь у них месяцами ничего не бывает, и вроде никому и не надо. И ему тоже, а ведь у него никого нет, она точно знает. Ведь был же когда-то он ее частью, как, скажем, рука или нос. Ей ли не знать свой собственный нос до самого кончика? И еще без него не прожить никак. Без носа…

Юльку понесло на бабье. Свою роль сыграли три рюмки вина. Уже не так уж и хотелось быть в маске полного благополучия, хотелось по душам покалякать о самом том, о женском… Сто лет ни с кем об этом не болтала! А эта Ритка… Нельзя сказать, чтоб она так уж понравилась сегодня Юльке. Мадам явно с жиру бесится, ее проблемы — это ж чушь свинячья! Сама вся такая модно-деловая, и квартира у нее двухкомнатная… И взгляд гордый, взгляд уверенной в себе и независимой женщины. С чего? А с благополучия! Противно, ей-богу! Но в плане «поболтать и поделиться» выбор у Юльки был невелик. Да и есть некоторые жизненные совпадения: стаж супружеский у них примерно одинаковый, дети — ровесники. Вот интересно: совершенно не хотелось говорить о детях, хотелось о другом… Юлька только рот успела открыть, как вдруг Рита спросила:

— Ну, а как наши Ромео и Джульетта пятнадцать лет спустя? Чудеса еще бывают на этой земле?

Юля заговорила грустно и в то же время суетно, торопясь выразить то, что давно носила на душе:

— Нет, Рита, нет, чудес не бывает! Нет ничего вечного, ничего волшебного. Все проходит, вот только — куда проходит, куда уходит? Вся нынешняя жизнь абсолютно не стоит тех прошлых страстей-мордастей. Не надо было кости ломать… Хотя при этом, не знаю, как объяснить, но чувствую, и Ромка чувствует: друг без друга нам тоже нельзя, мы — как сиамские близнецы, только сросшиеся по собственной воле. Смешно?

Рита покачала головой:

— Куда уж смешнее! Похоже на клаустрофобию: если даже помещение закрыто, но есть дверь, то все нормально, ты знаешь, что можно выйти. А вот если лифт, да еще застрял — тут все, крышка.

Юлька с испугом взглянула на Риту:

— Ты что, больна этой… фобией?

— Да нет, просто знаю, была у меня одна знакомая. Ее любимые слова: главное знать, что есть дверь.

— Вот у меня ее нет.

— Потому и не смешно. Если бы была, ты и относилась бы ко всему иначе.

— А тебе… не нужна такая дверь?

— Чем я хуже паровоза?

— Но ведь у вас с Гошей…

— А у вас с Ромой? Сама только что долдонила: все проходит и уходит.

— Ты его больше не любишь?

Сложнее вопроса для Риты не существовало. Потому что если что и было в ее жизни действительно стоящего в плане любовных треволнений, так это ее роман с Гошей в семнадцать лет. Безумная, страстная любовь всем подругам на зависть, любовь до слез, до умирания от разлуки на один день, до фетишизма — она нюхала его майки, рубашки, плакала, целовала их. Когда сейчас на трезвую голову Рита вспоминает все то «прекрасное», она понимает, что ничего прекрасного-то и не было. Не было никакой романтики, не было даже цветов (откуда у мальчишки-первокурсника деньги?), не было ничего того, что напридумывалось тогда в ее дурной, очумелой башке. Был хороший, добрый, заурядный мальчик Гоша, совершенно обалдевший от обрушившейся на него любви симпатичной девчонки, умной, начитанной, слегка «прибабахнутой» литературным воспитанием.

За все в жизни надо платить. Даже за любовь. За свое безумное чувство Рита теперь расплачивается женским одиночеством. Гоша — милый, добрый… братик, за которого она горло перегрызет, который ей дорог… Бедный, милый Гоша! Проклятый Гоша! Ей всего-то тридцать два, а с мужчинами сплошная неловкость. После так называемых «отношений» с ней у ее двух… нет, трех кандидатов на роль Мужчины в Ее Жизни от воспоминаний о Рите на лице проступало недоумение: странная баба, непонятная, да к тому же динамщица. А как все могло быть хорошо! Но она будто все что-то искала, все шарила глазами, нервничала и бормотала «ну, не надо, пожалуйста, ну, не надо, ну, попозже». Сплошное недоразумение.

Рите самой неловко вспоминать свои увлечения. Не умеет, не получается, совершенно в этом деле бездарна. Вся растратилась тогда, в семнадцать.

Вот Гоша-то за что платит? За что ему ее холодность, ее чисто женское равнодушие? Хотя вот за что: за то, что так легко сдался тогда, за то, что позволил обожать себя, сам особо не пылая. Не очень-то и ценил, по правде говоря, принимал все как должное. Теперь полюбил, привязался, ходит за Ритой: «Делай что хочешь, только не уходи. Ты — моя жизнь. Без тебя я пропаду, без тебя я ничего не могу и не хочу». Рита в ответ стелет себе постель на раскладушке. «Гош, я еще никуда не ухожу и вряд ли уйду. Кому я нужна, дурашка? Только ты руками меня не трогай, пожалуйста, ладно?»

— Я теперь и не знаю, что такое любовь, — задумчиво произнесла Рита. — Знаю, что без него мне будет плохо, он любит меня, понимает лучше других, а это дорогого стоит, но… Но…

Но как это объяснить, черт возьми? Что радиожурналистка Маргарита Гаврилова, видите ли, никак не могла «подложить» под их отношения музыкальное сопровождение — музыку из фильма «Мужчина и женщина» или любимую свою Стрэйзандовскую «Женщину в любви»… Не подходит, не соответствует! Много лет назад она спешила к нему на свидание, двигаясь в ритме «Шербурских зонтиков»…

— Я тебя понимаю, — протянула Юлька. — Но зато ты знаешь, что для тебя есть дверь.

— Да, в принципе, я могу завести, например, любовника и перебеситься. Теоретически. Но, а тебе-то что мешает? Не бросая Ромку, просто взять и…

— Нет, — тихо и твердо сказала Юля. — Невозможно, — у нее тоже было свое, необъяснимое, непонятное другим. Тот снег, на который падал Ромка, его кровь на белом, а потом… Все то, что было потом. — Ты же знаешь, если не забыла… Все случилось из-за меня… Нет, послушай! — Юлька подняла руку, как бы останавливая Риту, сделавшую удивленное лицо и собиравшуюся возразить. — Виноваты его мать-ведьма и бабка, которую вон даже смерть не хочет забирать. И все-таки это из-за меня, и я никогда не смогу про это забыть. Как бы мне не хотелось выйти в дверь. Но для меня ее нет, Ритка…

В эту секунду раздался звонок.

За дверью стоял Макс. На некотором отдалении от себя он держал шуршащий пакет с начавшими таять стаканчиками импортного мороженого. Хотя был уже конце августа, солнышко припекало вполне по-июльски.

— Они тают, Юль, они упорно тают! Скорее дай блюдца, сестра!

И он быстрым шагом направился в кухню. Юлька тем временем запирала замок. Через секунду-другую она удивилась, отметив про себя, что из кухни не доносится ни звука. «Что там происходит?»

Темно-серые глаза смотрели прямо в глаза-вишни. Макс забыл про мороженое, и из крохотной дырочки пакетика на пол капнула белая жирная капля. Но ни он, ни Рита не обратили на это никакого внимания. Вошла Юля.

— Что за немая сцена, эй?

— Сестра, — пробормотал Макс. — Предупреждать надо. Кто эта прелестная девушка?

— О, Боже! Эта прелестная девушка — моя знакомая еще с десятого класса. Ритой зовут. А этот ненормальный, Рита, — это мой любимый брат Максим, но любит, чтобы его звали «Макс». Выпендряжник…

— Юлька, не наезжай на меня в присутствии… Вас зовут Маргарита? — он продолжал восхищенно смотреть на покрасневшую Риту. — В переводе с латинского это значит «жемчужина». Вы очень соответствуете своему имени, Рита! — вдруг он плюхнулся на колени перед Ритой, все так же держа на весу тающее мороженое, которое капало и капало, и сказал: — Это конечная остановка, я схожу. Благослови нас, сестра!

— Прекрати паясничать! — закричала Юлька, чувствуя, что происходит что-то совсем не смешное, не юморное, а неправильное и неприличное.

«Господи, какая дичь! Но мне это ужасно нравится! И он мне тоже очень нравится…» — подумала Рита, которая не могла произнести ни слова и была не в силах оторвать взгляд от вишневых глаз.

Алене вовсе не нужно было ни по каким делам. Но идти к Юльке? Чего греха таить перед самой собой: осталось у Алены по отношению к Ромке большое, красивое… Когда рядом Сашка, то еще ничего, но заходить в его дом одной, видеть его вещи, его жену — это уж слишком.

В принципе, можно было ехать домой. Но отсюда до Юго-Запада — рукой подать, и Алена решила сделать крючок и заехать к Татьяне Николаевне.

Они частенько перезванивались и даже встречались все эти годы. Тогда, давно, в разгар драматической истории любви, только Танечка заметила, «вспомнила» Алену и помогла ей выбраться из жуткой депрессии. Все ведь плясали вокруг Юльки — как же: она такая маленькая, такая несчастненькая, так страдает! А Алена что? Сильная, коровистая девка, ей как с гуся вода. Никто и знать не знал, как в голос выла она, стоя на полу на коленях и не умея молиться, тряся кулаками куда-то в потолок, вместо того, чтобы просить, ругая Бога; как болела у нее каждая сломанная Ромкина косточка; как однажды она всю ночь ходила кругами вокруг его больницы, просто кружила и кружила в полной темноте, пока не начало светать, а ее мать тем временем обзванивала морги и больницы… Днем Алена не приходила к Ромке, она не могла видеть никого из его родных, ни тем более Юльку. Это они все сделали с ним такое! Зато когда умер Ромкин папа, Алена, после похорон, когда уже все разошлись с кладбища, несколько часов просидела у его могилы, в голос разговаривая с ним, рассказывая ему, какой у него замечательный сын и как она его любит.

Тогда Алена похудела на десять килограммов. Этого опять никто не заметил, кроме матери, которая собралась класть ее на обследование. Вот тут и возникла Татьяна Николаевна. Оказывается, она таки углядела, что происходит, и испугалась за Алену. Она стала приходить к ней домой, разговаривать с ней… Что она говорила тогда? Совершенно не запомнилось. Наверное, какие-то банальности. Но Алене становилось легче просто от звука ее голоса.

Потом Татьяна Николаевна стала почти силком водить ее в кино, два раза в театр, в какие-то музеи. И постепенно Алена заново научилась смотреть по сторонам и вверх, а не только прямо перед собой, реагировать на людей, улыбаться… Ее мать готова была Татьяне Николаевне руки целовать.

Каким-то чудом Алена закончила школу. Хотя какое чудо? Все Танечка, ее стараниями. И с Юлькой, и с ней во время экзаменов обращались, как со стеклянными. Просто выставили, не спрашивая ничего, тройки по всем предметам, ну, кое-где четверки. Ни той, ни другой больше и не надо было. Им вообще ничего не было надо…

Но вокруг Юльки водились хороводы. А Алена без Танечки, Татьяны Николаевны, возможно, и сдохла бы.

Поэтому сейчас Алена гнала свой «опель» к дому учительницы, которая жила все там же и все так же абсолютно одна. Всегда, когда что-то начинало свербеть в душе, Алену тянуло к ней. А сейчас засвербело…

В один момент жизни Алена тоже помогла Татьяне Николаевне, чем несказанно гордилась. В девяносто первом году, когда зарплата учителей окончательно стала похожа на подаяние нищим, Алена решительно сказала Тане:

— Бросайте эту муру. Этак вы впадете в голодное существование. И очень скоро.

— И что я буду делать? Я больше ничего не умею…

— Вы кто? Учительница! Ваша профессия — работать с детьми. А маленькие детки намного лучше больших. Вы будете приходящей няней!

— Что?!

— Нечего так вскидываться. У вас тут кучу престижных домов понастроили, клиентуры — завал. Первых двух-трех я вам обещаю обеспечить, тут кое-какие знакомые с малышами себе квартиры купили… Вы — няня с высшим образованием, причем педагогическим, а это у них в большой цене. В советские детские сады они своих чад не отдают, частных еще очень мало, соответственно, няньки высоко котируются. Сто баксов в месяц я вам гарантирую.

— Алена, окстись, у меня своих детей никогда не было, я не знаю, как обращаться с малышами!

— Это даже плюс. Все великие педагоги, как известно, не имели детей. Несите это, как знамя. Вы подарок, благословение судьбы! Ведь этим дамочкам надо и к косметологу, и к парикмахеру, и к Славе Зайцеву. Ребенок же их вяжет по рукам и ногам. А тут вы — фея из сказки! И не спорьте, все!! Завтра вам будут звонить, договоритесь о встрече…

Таня не очень сопротивлялась. Сил на школу, на когда-то любимые уроки уже совсем не было. Дети стали настолько другие, что у нее не было для них слов. У нее, у «словесника», как раньше это называлось! А самое страшное — она их не любила. Ах, какие раскомплексованные, независимые, все знающие про жизнь, этих в Питер не ушлешь и из окна не скинешь — просекут ситуацию с пол-оборота, сами кого хошь скинут! «Я не права, я — чудовище! Меня раздражают свободные люди, свободные дети! Надо что-то делать с собой». Но менять и воспитывать самое себя в процессе обучения и воспитания раздражающих тебя ребят — это ей казалось последним делом. «Почему они должны видеть и испытывать на себе мои ломки и комплексы? Им-то это зачем? Им себя надо строить». Да, пришла пора уходить. Но куда?

В няни! Ай да Алена, как вовремя тебя посетила столь блестящая идея!

— Алена, мне до пенсии пять лет.

— Я вас умоляю, Татьяна Николаевна! До какой пенсии? С тех денег, что вы получите как няня, вы запросто сможете откладывать в ящик стола себе на пенсию. Только послушайте доброго совета: как бы ни хотелось, никуда не вкладывайте ваши деньги! Только в ящик!

С тех пор Таня так и живет, как велела Алена. «Клиентов» хватает, они передают ее по эстафете, как большую ценность: честная, аккуратная, их тупых детей читать учит, никаких тебе скандалов и недоразумений. Интеллигентка! Гувернер, конечно, престижнее, но и раза в четыре дороже. К чему?

У Тани денег теперь хватало на все, что ей было надо. Даже на кое-какие приличные шмотки. А недавно сделала себе шикарный подарок — дорогущий эрмитажный альбом! Это была ее давняя мечта. «Я теперь могу купить себе мечту», — думала Таня. И ни в какие АО Таня не играла по наказу Алены. И тут девочка оказалась права. Словом, все отлично, бывшая учительница Татьяна Николаевна — в полном порядке. Только если бы ее спросили, счастлива ли она, не ответила бы, растерялась…

В кухне у Юльки происходило несусветное: все трое сидели ровненько за столом, у Макса было лицо человека, выигравшего в лотерею миллион долларов, Рита была будто немножко испугана, но глаза ее сияли, Юльку же крючило и выворачивало наизнанку.

— Макс, ты — сопливый мальчишка! При большом желании твоей матери могло быть столько же лет, сколько нам с Ритой.

— Юльчик, сестричка, у тебя температурки нет? У нас с тобой одна мама, Людмила Сергеевна ее зовут, и родила она меня, когда ей было очень хорошо за тридцать, — и улыбается, паразит, и с этой дуры глаз не сводит.

— Ритка, а тебе домой к мужу и к сыну не пора?

— Да, конечно… А почему… А зачем ты… — Ритины губы растягиваются в улыбке, она просто не может не улыбаться, глядя на Макса, а улыбку надо бы спрятать, убрать с лица, а то Юлька чего-то сердится, чего она стала такая злая?

— Мадам Гаврилова, когда произошла известная вам история, и вы мучили меня своими вопросами, этот сопляк ходил на четырех конечностях, говорил «гы» и делал в штаны. Памперсов тогда не было, все текло на пол.

— Как интересно! Но, Юленька, все вырастают. Хотя все были маленькими и говорили «гы». Жаль только, что не было памперсов! Как удобно сейчас молодым родителям!

— И что замечательно! — подхватил Макс. — Памперсы бывают и мальчишечьи, и девчачьи, еще они делятся по возрастам, весу, а я слышал…

— Да вы что оба! — аж взвизгнула Юлька, вскакивая. — Издеваетесь надо мной?

Макс и Рита тихонько засмеялись. Ни над кем они не издевались и не думали даже. Просто они отключились от всего, все их системы настроились исключительно друг на друга, они видели и чувствовали только друг друга. Почему? Неужели кто-нибудь смог бы ответить на этот вопрос?..

В этот день Ромка освободился пораньше. Единственное, что хорошо в их паршивой конторе, так это то, что не надо «отсиживать»: сделал свою норму, свой личный план — гуляй смело.

Но домой не хотелось. Домой или к Юльке? Ромка гнал от себя этот вопрос. Куда же податься? К друзьям? Где они, друзья? Кому ты нужен, если беден и ничем не интересен даже самому себе? Да-да, надо что-то менять в жизни, делать какие-то телодвижения! А во имя чего? Семьи? Не вдохновляет. Во имя себя? Тем более. Ради дочери, Аськи? Смысла нет. Все равно не оценит, за что-нибудь осудит, упрекнет, плюнет на отца и выйдет замуж за какого-нибудь… Все дети такие, он сам, что ли, лучше? Он вообще для своего отца — убийца. А для мамы — предатель. Его-то кости срослись, а папу не вернешь. Мама сколько уж лет из-под бабки горшки выносит. У Ромки никогда не повернулся бы язык сказать, что они расплатились за собственную подлость, он понимает, то была вот такая любовь к сыну. Кретинская любовь… А бывает ли другая? Может, это вообще чувство изначально неполноценное, ненормальное, делающее людей или глупыми и смешными, или подлыми и страшными? И всегда приводящее к катастрофе. Куда ни глянь, всюду: сначала любовь, а потом из-за квартиры режут друг другу глотки; сначала любовь, потом патологическая ложь. Вот у них с Юлькой: сперва была любовь, еще какая, а теперь — такая пустота, хоть волком вой, и главное, что из пустоты нет никакого выхода.

Дочь, дочь, долг, долг… Вроде бы должно стимулировать? Хоть убейте не может он только из-за Аськи, из-за ее приданого ощутить полноту жизни! Пусть дочка на себя рассчитывает, девочка растет красивая, на бабу Люсю похожая, вот и пусть скачет по удачным замужествам. Лю-у-ся, Ю-у-ля, А-а-ся! Ромка решительно повернул в сторону маминого дома. Его отчего дома.

Татьяна Николаевна принимала Алену. Красиво принимала: в комнате, увешанной батиками, на изящном журнальном столике из светлого дерева — чашечки с кофе, кувшинчик со сливками, сахарница и огромная коробка дорогущих шоколадных конфет.

Татьяна Николаевна изменилась. Но сказать «постарела», значит не знать других состояний человека, кроме возраста. Не так уж она и постарела, напротив: стильная одежда, модное карэ из хорошо прокрашенных медным цветом волос предавали ей вид моложавой, следящей за собой удачливой пожилой дамы, если бы не глаза, взгляд. Тот, кто знал ее раньше, он бы заметил: нет больше пытливого, острого взгляда чуть насмешливых всегда глаз. Ее глаза теперь как будто спрашивали: а почему все так происходит? Иногда в них была растерянность человека, которому вдруг на закате жизни велели: а теперь танцуй ламбаду, так надо. И он — танцует.

Но это мог заметить только хорошо знавший и понимавший Татьяну Николаевну человек. Или наблюдательный и тонкий. Алена к таким не принадлежала. Она видела карэ, модную блузку и искренне радовалась за свою бывшую учительницу.

— Аленушка, ну зачем ты так потратилась? Я ж эту коробку конфет года два не съем!

— Так я съем, буду почаще заходить!

— Тогда другой разговор! — Может, я тебя все-таки ужином покормлю? — Татьяна Николаевна даже привстала, готовая бежать на кухню (не часто выпадает одинокой женщине радость о ком-то позаботиться, тем более — покормить).

— Нет-нет, сидите, ради Бога! — Алена вскочила и сделала «усаживающий» жест. — Я не есть пришла, а, между прочим, поскулить, на жизнь пожалиться.

Таня с улыбкой оглядела Алену. Хороша стала, ничего не скажешь! Высокая, стройная, глаза бархатные, большой, модный нынче, выразительный рот, белозубая улыбка. И волосы, прическа… Что это научились теперь делать с волосами, что они кажутся густющими, блестящими и лежат идеально, как у всех в «Санта-Барбаре»? Ну да — гели всякие, муссы… Ведь в школе, Таня помнит, у Алены никакой такой уж шевелюры не было… а маникюр… «Господи, о чем это я?» — виновато спохватилась Таня, ведь Алена сказала, что…

— Ты хочешь плакаться и на жизнь жаловаться? Ты, Алена? Не может быть.

— Почему? Опять — Алена сильная, Алена большая! А Алена, между прочим, слабовольная дура, которая уже шестнадцать лет любит одного идиота и все надеется на чудо, как первоклассница! — Последние слова Алена произносила почти на слезах.

— Неужели? — удивленно спросила Таня.

— Ну, может, не совсем так, — спохватилась Алена. — Может, это не та любовь… Но скажите на милость, Татьяна Николаевна, что это? — жалобно спросила она. — Подвезла сейчас Максима, Юлькиного брата, к ним домой, так от близости его… то есть его дома, в брюхе, вот тут, — она похлопала себя по твердому тренированному животу, — похолодело. Когда думаю о нем, или реву, или включаю лирический музон, ежели никто меня не видит, танцую. И это длится уже шестнадцать лет! Вон Макс уже вырос, вот такой лоб, а я все дурю. Любовь это или нет?

— Не думаю, нет, — успокаивающе ответила Татьяна Николаевна. — Ты у нас натура романтическая, тебя будоражат воспоминания юности, те грезы. Вот предложи тебе сейчас: брось своего замечательного Сашу, работу, друзей и поселись где-нибудь в шалаше с Ромкой и с его нынешними проблемами. Согласишься?

Алена задумчиво постукивала указательным пальцем по нижним зубам и смотрела в потолок. Минуту спустя она тихонько ответила:

— Не знаю…

— Вот видишь! А любовь не рассуждает.

— Как Юлька тогда? — зло спросила Алена. — Не рассуждала, не рассуждала — и всех под монастырь подвела!

— Господи, что ты несешь? А если бы ты была на ее месте?

— Я? А я бы не позволила никому нас морочить, я бы сразу поехала тогда за ним и выяснила всю подноготную. Вы же помните, как я за ним в другую школу перевелась?

— Помню.

— Так я и в Питер хотела ехать! Но потом рассудила, да, Татьяна Николаевна, рассудила: он меня не ждет, вернее, ждет не меня! А эта… дура… не рассуждала, а страдала, видите ли!

— Ты будто ее в чем-то обвиняешь, а ведь она ни в чем не виновата! И вообще, что ты сейчас-то взъелась на нее, зачем вспоминать, столько лет прошло…

Алена перевела дух. От возбуждения ее щеки раскраснелись, перекрывая нежные румяна, глаза блестели то ли от гнева, то ли от слез. Она взяла себя в руки и заговорила на несколько тонов ниже:

— Взъелась? Да бесит меня бездарность ее жизни. Трутень в бабском обличий! И Ромку в «совка» превратила. Ведь предки ее живут достойно, красиво. Владимир там добытчик, коммерсант экстра-класса! Так жена его, мать Юлькина, все равно работает, что-то там переводит, зарабатывает. Макс — всегда при деле и при своих деньгах. А эта…

— Что — эта? — грустно спросила Татьяна Николаевна.

— Слюнтяйка, отрыжка социализма!

— Ален, а тебе не приходило в голову, что человек мог не найти себя или потеряться, особенно в это чумовое время?

— Чушь! Все что-то делают, живут достойно…

— А что ты в это слово вкладываешь?

— Не убого! Не сиротливо, считая копейки. Все работают, не гнушаясь ручки запачкать или переутомиться. Машины покупают, дачи, квартиры… Книги, между прочим, картины там… Детям дают образование, которое в мире котируется. Все крутятся.

— Да кто «все», Алена, побойся Бога!

— Ну, большинство. Даже вы…

— Это ужасно!

— Что?

— Большинство… Я всегда, еще смолоду, боялась «большинства», оно меня пугало. Теперь я знаю, что «большинство» — это к тому же ужасно стыдно…

Юльку так трясло, что пришлось укутаться в плед и включить обогреватель. Хотя на дворе стояло лето.

Эти два идиота ушли вместе, по-идиотски улыбаясь и не сводя друг с друга глаз. Спасибо, хоть за ручки не взялись при ней! Ее тошнило от их вида! И чего Максу вздумалось именно сегодня припереться? Тоже мне, брат заботливый. Ах, какие страсти с первого взгляда! Любовь…

Любовь? Любовь испортила жизнь ей, Юльке, чего уж перед собой лукавить — да, испортила! Сделала ее пустой и нищей. Можно до бесконечности перечислять все минусы и провалы в жизни, которые явились следствием именно ее, любви. А сейчас — ее отсутствия. Такой вот парадокс. Отдавшись ей без остатка и лишившись ее становишься живым мертвецом, которому ничего уже не надо. Даже дочка (кстати, скоро за ней идти в садик) не особенно волнует: сыта, здорова и слава Богу! Оказывается, отсутствие Любви приводит к уменьшению одноименного чувства к близким — родителям и детям — вот какая выводится формула.

Отсюда вывод: лучше ее и не знать, не испытывать, бежать от первых, ее признаков, очертя голову, жить умом и расчетом, без страстей, испытывать нормальные чувства к детям и старикам, животным и всему человечеству в целом.

Юлька восстала из пледа. На ее лице была написана решимость. Зашнуровывая кроссовки, дабы идти за дочкой, она почти успокоилась: все эти свои мысли она выскажет Максу, все ему разобъяснит, он всегда ей верил… А Ритке просто нужен самец — и это она ему тоже скажет, мол, конечно, муж наскучил, а тут такой молодой красавец… Не отдам я тебе брата, Ритка, фиг тебе, журналюга неудачливая!

Звонок в дверь был какой-то робкий, неуверенный. Кто бы это мог быть? Вера Георгиевна тяжело, вперевалку пошла открывать. Как болят ноги, спина! Эта бесконечная возня с мамой, почти неподвижной, тяжелой, брюзгливой… На пороге — Роман.

— Ты?

— Здравствуй, мама!

— Как ты давно… Заходи, заходи! — Вера Георгиевна засуетилась, разволновалась: «Рома, Ромасик пришел. Может, это добрый знак?» Знак — чего? Какая ерунда!

— Как там Ася, ваша дочь? — торопливо заговорила Вера, усадив сына в кухне за стол и захлопотав у плиты.

— Наша дочь… она еще и твоя внучка, — грустно сказал Рома.

— Да-да, конечно, прости! Как она?

— Все в порядке, ходит в сад, по выходным ездит к бабе Люсе.

Вера вздрогнула. «Лю-у-ся! Лю-у-усенька!» Интересно, был бы Костя рад, что у них общая внучка? Этот вопрос преследовал Веру с того момента, как Аська родилась. И именно поэтому у нее не возникало желания видеть эту девочку. Абсолютно никакого! «Бабушкинский инстинкт на нуле», — шутила она сама с собой.

— А как бабушка? — спросил Рома.

— А, — Вера махнула рукой. — Все так же, ни в ту, ни в другую сторону.

— «В ту» — я понимаю, а что есть «в другую»?

— Не лицемерь, Рома, ты все прекрасно понимаешь! — И она тяжело вздохнула. Роман внимательно поглядел на мать и ужаснулся: старуха! Такая же, как бабушка, только ходячая. Волосы все седые, редкие, всклокоченные, глаза потухшие, под набрякшими веками. И согнулась мать как-то вся, будто горб у нее растет. Жалость захлестнула Ромку.

Но, пока он разглядывал мать, та тоже исподволь разглядывала сына и ужасалась не меньше: был же интересный парень, а что от него осталось? Худющий, бледнющий, неухоженный какой-то, на плечах килограмм перхоти. Последний раз он заходил месяцев пять назад, денег принес на лекарство… Он был в куртке, шапке, как-то не так было заметно, какой он щуплый и заброшенный. Ему тридцать два, а выглядит на сорок. И не мужик, а какой-то веник, или как там сейчас говорят — «совок». Костя и то был мужчина помасштабнее, попрезентабельнее.

И мать с сыном бросились вдруг к другу в порыве взаимной жалости, всхлипнули, обнялись. «Переехали нас, как трамваи, все эти «Люси-Люсеньки», — думала Вера, впрочем, без ненависти, вполне остыв от всех былых страстей.

— Я уже старенькая, малыш.

— Зови меня только Максом. Я тебе дам — малыш. И в каком это месте ты старенькая?

— А вот в этом, — Рита подергала себя за волнистую прядь волос, выбившуюся из стянутого пестрой резинкой «хвоста». Видишь, сколько седых?

— Ну-ка, ну-ка… — Макс погладил прядку, потом поднес ее к губам и нежно поцеловал. — Они не седенькие, они — серебряные. Дурочка, это волшебные волосы, чем их больше, тем человек счастливее, красивее и умнее.

— Да-а? Ну, в таком случае, я пока что все-таки несчастная, уродина и дура.

— Мадам, на вас не угодишь!

— Не дерзи старшим!

— А ты прекрати закомплексовывать меня своим возрастом! Я и так знаю, что убог и сир.

— Дурачок! Это я — старая идиотка!

— Сейчас дам в зубы! Как ровеснице.

— Чудовище, ты бьешь девочек?

— А как же? Без этого я давно умер бы от скуки. Бить девочек — это ж кайф!

— Слушай, Макс… А ты уже влюблялся?

— Десять тысяч раз. Последний — в Мадонну.

— Я серьезно…

— А если серьезно… Ну-ка, поди сюда! Давай, давай… — он властно взял ее голову своими большими ладонями и приблизил ее лицо к своему. — Если серьезно, то я люблю тебя, Рита. Я схожу с ума, я не могу без тебя вот уже две недели, с того самого дня. Я люблю тебя…

— И я люблю тебя… — прошептала Рита. Он начал нежно ее целовать: лоб, глаза, щеки, губы, так нежно и осторожно, будто боясь спугнуть. Рита закрыла глаза, у нее закружилась голова. Закружилась так, как никогда раньше. Разве только тогда, лет пятнадцать назад, с Гошей было что-то подобное? Кажется…

— Ой! — вдруг вскрикнула она и с силой оттолкнула от себя Макса.

— Что такое? Ты что? — испугался тот.

— Макс, на что это похоже? Стоим в подъезде, как будто мне в самом деле пятнадцать лет! А мне, между прочим, домой пора, к сыну, маму отпускать, муж скоро придет…

— Я хочу познакомиться с твоим сыном.

— Сбрендил?

— Он похож на тебя?

— Очень… Познакомиться… Забудь об этом. Пока что…

— А… Мы так и будем бродить по улицам и кафешкам? Почему ты не хочешь прийти ко мне в выходные? До ноября мои предки все уикенды проводят на даче.

— Гений! Дома я что скажу?

— Наври про тетку.

— Глупее не придумать!

— Сама же говорила: твоя мама с ней не общается, муж сроду сам не позвонит…

— Тебе в голову не приходит, что тетя Сима может мне позвонить именно в тот момент, когда я якобы буду у нее. Трубку возьмет Гоша…

— Проклятие телефонизации, телефонам и тому, кто это изобрел!

— Есть другой вариант… — Рита задумчиво кусала губы.

— Ну?

— У меня же свободный график… С утра пораньше я отведу Ваню к маме, по-быстренькому съезжу к тете Симе, всем скажу, что потом хочу пройтись по магазинам. А сама вернусь домой.

— И я приду к тебе…

— Гошка приходит не раньше восьми…

— У нас будет куча времени…

— Я, наверное, дура, но… Тебе было бы интересно почитать мои статьи? Мне почему-то хочется…

— Я прочту все твои статьи, я послушаю все твои записанные на кассеты передачи! Я посмотрю все твои фотографии, начиная с детства. Я узнаю о тебе все!

— И, может быть, сразу разлюбишь… — немножко лицемерно вздохнула Рита.

— Этих слов я не слышал. Даже не надейся! Все, попалась птичка в лапы тигровой акулы, навсегда попалась!

— Никогда не говори «навсегда»!

— А ты никогда не говори «никогда».

— В какой день ты можешь прийти?

— Я могу слинять с занятий когда угодно.

— Тогда — четверг. Ведь это наш день, помнишь?

— Конечно.

— Счастливый день… Кто бы мог подумать — ведь он рыбный, а я терпеть не могу рыбу!

— Вот еще одна новость о тебе! Что ж, рыбу мы исключим из нашей жизни навсегда.

— Опять «навсегда»?

— Я ж про рыбу…

— Слушай, мне правда пора!

— Последний раз! — Он привлек ее к себе и снова начал целовать, только на сей раз жадно и страстно. И Ритка опять закружилась на карусели.

Юля, Рома и Ася ужинают. Как обычно: вареная картошка, сосиски и маринованные болгарские огурцы из банки. За все эти годы их кухня практически не изменила своего вида. Только другое бра на стене над столом, раз шесть менялась скатерть… А так, те же шкафчики польской «Зоей», потерявшие вид и форму — стенки и дверцы покоробились, белое — потемнело, некогда бежевое — выцвело. Из крана все время занудливо подкапывает. «Надо бы поменять прокладку», — отмечает про себя Рома, ковыряя вилкой остывающую картошку.

На столе совсем не аппетитный вид: хлеб выглядывает из пакета (кому надо — отрезай), сосиски поданы прямо в миске (кому надо — вынимай). Аська жует без энтузиазма. Юлька практически не ест. Она смотрит. Мимо мужа, мимо дочери и не скажешь, что в себя. Нет, куда-то в некое событие, которое тяготит и мучает ее…

Роман исподволь поглядывает на жену. Верхняя пуговичка ее рубашки болтается на длинной нитке и грозится упасть прямо в тарелку. «Если упадет, — думает Рома, — Юлька может запросто проглотить ее». Впрочем, не проглотит — она вообще уже перестала есть. Кстати, белая пуговичка на зеленой рубашке пришита черной ниткой. «И плохо к тому же, пришита! Эх, Юлька, и чем ты целый день занята?» Злость и раздражение закипали в Роме, но он никогда сам, первый не дал бы им выхода. Лучше перемолчать.

Оттого и нависло в кухне напряжение, и именно сегодня Ромке было особенно тяжело и непонятно: зачем это все, а главное, откуда взялось? Как он не заметил того момента, когда все поломалось, и жизнь превратилась в физиологическое существование ни для чего и ни для кого?

Юлька явно злится. Наверное, на то, что он стал иногда задерживаться… Он готов был храбро встретить ее вопрос и честно сказать: да, я хожу к Вере Георгиевне, моей маме, и ты должна понять… Ничего она не должна и не поймет! Ясно, как Юлька воспримет такую новость… Хотя странно, что до сих пор она не интересовалась его поздними приходами, будто не замечала или игнорировала эти задержки. И сейчас молчит. Может, она «на него» молчит? Ну, что за жизнь — сплошной неуют, напряг и непонимание! Роман вздохнул. Юлька услышала и, отвлекшись от своих дум, метнула на него недобрый взгляд.

— Ма-а! Я хочу мяса. Я уже пять раз хочу мяса! — захныкала Аська.

— Ничего, перебьешься, — мрачно ответила мать.

— Юль, ты извини, конечно, но на самом деле Аське надо бы… А то все эти сосиски…

— Да? А кто это у нас на вырезку заработал?

— Почему обязательно вырезка?

— А что, костями ребенка кормить, как собаку? Лучше уж сосиски!

— Так что, у нас вообще на мясо денег не хватает?

— А у нас ни на что денег не хватает… И, кстати, — Юлька будто вспомнила нечто важное, — где это ты пропадаешь в последнее время? Денег не прибавилось, значит, дело не в работе?

— Я… Я к маме захожу… — с Ромы мигом слетела вся его решимость и уверенность. Он почувствовал себя виноватым.

— О!..

— Ты пойми, пожалуйста: она совсем сдала. Ей так трудно!

— Зато мне легко… — прошептала Юлька. Было такое впечатление, что сейчас она пустит слезу. Не такой реакции ждал Рома. Криков, упреков, выяснений отношений, но не слабости.

— Мам! Ты что — плачешь? — Аська протянула ручки к Юле. — Не плачь, все в порядке, я покушала, спасибо!

— Правда, Юль, что случилось-то?

Юля обняла дочку, поцеловала ее в лобик и отправила в комнату играть. Когда она вернулась в кухню, вид у нее уже был вполне боевой — ни слезинки в глазах, никакой слабости. Она крепко взяла себя в руки и была готова к нападению. Роман приготовился к обороне.

Юлька оперлась обеими руками о стол, как оратор на трибуне, наклонилась к мужу и зашипела ему в лицо:

— Представляешь, эта шлюха Ритка Катаева, то есть Гаврилова, вцепилась, как клещ, в Макса. Они встречаются и шляются по подъездам и подворотням, обжимаются…

— Ты откуда знаешь?

— Знаю! Следила, ходила за Максом, все видела! Давно Роман не был так ошеломлен, он ушам своим не верил!

— Ты сошла с ума?

— Я его сестра, а он, между прочим, еще несовершеннолетний! Ему восемнадцать только в декабре… И я должна…

— Да ты что, в самом деле! Макс — не пацан, чего ты боишься? За его добродетель?

— А за все! И за душу, и за здоровье. Он ей что — игрушка, что ли? Или вибратор?

— О, Господи… Что ты несешь, Юля! Как ты можешь лезть, ты — тем более ты? Никто в такие дела не должен вмешиваться, в результате только хуже, в любом случае хуже… — Ромкино лицо исказила гримаса досады и раздражения: кому он это говорит? Кому он вынужден объяснять, где право, где лево? Юлька тем временем как-то странно смотрела на мужа.

— Не хочешь ли ты сказать, что если бы тогда никто не лез… не вмешивался… у нас бы все было иначе… К примеру, нам не обязательно было бы жениться…

Какая неожиданная для нее мысль! Хотя наверняка не спонтанная, а выношенная. Как и для него, впрочем…

— Возможно. Мы бы не чувствовали такой необходимости доказать себе и окружающим, что мы правы, а все остальные — сволочи.

— Да мы ничего не доказывали, мы же просто любили, — растерянно сказала Юля.

— Без посторонней «помощи» и любовь могла закончиться вовремя.

Юльку передернуло от таких слов.

— Вот оставь Макса в покое! Пусть все идет своим чередом. Со зрелой дамой он хоть гадость никакую не подцепит…

— Я думаю, как раз наоборот…

— Хватит! Лучше пуговицу пришей. И, ради Бога, зелеными нитками!

Алена сидела в машине и ждала Романа. Она припарковалась напротив его конторы, через улочку.

Алена не знала, когда Ромка освобождается, и на всякий случай приехала аж в три часа.

Моросил сентябрьский дождик. Алена включила «дворники»… По стеклу катились грязные капли. «Пора мыть тачку, — подумала Алена. — Или это уже дожди в Москве такие? Как мы живы-то еще?..»

Уже прошел час. И чего, спрашивается, приперлась? Дурная голова…

Впрочем, чего лицемерить-то? Причина есть и вполне серьезная…

Два дня назад они с Сашкой заезжали к Володе, отчиму Юльки, обсудить одно весьма любопытное коммерческое предложение. Они сидели в Володиной комнате (эх, классную хату купил он год назад: каждому домочадцу — по комнате плюс громадная гостиная и пятнадцатиметровая кухня), разговаривали, мужики курили, и вот из-за этого Алена и вышла на кухню подышать — ну, не выносила она дыма, сама так и не закурила, и от дыма ее просто тошнило. Так вот: вышла она на кухню и совершенно случайно услышала разговор, доносившийся из комнаты Макса. В этой роскошной квартире кухня находилась как бы в центре, и отсюда можно было наблюдать и слышать жизнь во всех комнатах. А Людмила Сергеевна и Макс в пылу своего разговора не заметили, как Алена вышла в кухню.

— Кто эта женщина, Мася? Я просто хочу знать.

— Ма, она — прекрасная женщина, умная, добрая, красивая, чего тебе еще нужно?

— Юлька мне орала в трубку какие-то ужасы… Что у нее сын, вроде, твой ровесник?

Макс весело захохотал.

— Ой, сестра моя совеем свихнулась, чтоб она была здорова! Если мне шесть лет, то да — мы с ее сынишкой ровесники.

— Значит, ее сыну шесть… А ей?

— Ну, я же говорил тебе — они с Юлькой вместе учились, вот и считай.

Голос Людмилы Сергеевны слегка дрогнул:

— Сынуля, тогда ей действительно многовато. Тридцать два…

— И что?

— Она… у нее нет мужа?

— Чего ты спрашиваешь, ма? Юлька ж тебе все доложила. Увы, она пока что замужем за другим. Пока что!

— Не пугай меня! — вскрикнула Людмила Сергеевна.

— Это Юлька меня пугает! Ей что, совсем делать нечего?

— Она за тебя очень переживает.

— Она от безделья с ума сходит, и ты прекрасно это понимаешь. Может нормальная сестра так беситься из-за любви брата?

— Согласись, твоя любовь… не вполне нормальная…

— Всякая настоящая любовь не соответствует никаким нормам!

— Я тоже обеспокоена… Макс вздохнул.

— Ма, ты извини меня, конечно, но ведь ты тоже постарше папы…

— Нет-нет, не надо! — Людмила Сергеевна вдруг так эмоционально это произнесла, что Алене даже стало ее жалко: совершенно очевидно, что в свое время женщина сильно перекомплексовала по этому поводу. А чего, спрашивается? Алена прислонилась к блестящей кафельной стене и боялась шевельнуться.

— А почему, «не надо»? — требовательно спросил Макс.

— Потому что все было иначе… И вообще, у нас вовсе не такая уж большая разница в возрасте.

— Что было иначе, не понимаю… И получается, что вся разница в «разнице»? Все, хватит, мама! — голос Макса зазвучал жестко. — Я не хочу больше вести этот дурацкий разговор не по существу и не по делу.

— Ты ее знаешь всего ничего… — пролепетала Людмила Сергеевна.

— Вот и дайте нам время.

— Юлька орет…

— Пусть орет. Ты не обращай внимания. Вот Ромке с Аськой туго приходится. Роман совсем лицо потерял, весь синий… А ты живи спокойно, с мыслью: твой сын счастлив, он любит и любим.

— Вы-таки добьете меня своими Любовями, дети мои, — с горькой усмешкой сказала мама.

Алена на цыпочках вернулась к деловым мужчинам и деловым разговорам. Правда, толку от нее в тот день было чуть… Ибо в голове у Алены помещались только слова: «Ромке туго приходится, совсем лицо потерял, весь синий…»

«Может, она его уже догрызла, допекла?» — с тревогой подумала Алена, поглядывая на часы. Тут как раз Роман и вышел, кутаясь зябко в ветровку и напяливая на голову какой-то жуткий картуз. Алена засигналила что есть мочи. Рома вздрогнул и задергал головой туда-сюда. На этой улочке машин было мало, и он быстро увидел знакомый «опель», тем более, что Алена энергично махала ему из окна.

Рома радостно улыбнулся ей и быстро подбежал к машине.

— Привет, Аленка! А ты что тут делаешь?

— Тебя жду, милый! Не мокни, давай в машину! Рома удивленно и покорно сел рядом с ней на мягкое сиденье.

— И сними свой идиотский картуз! — Алена резким движением сорвала его с Романа и забросила на заднее сидение.

— И… зачем ты меня ждала?

— Эх ты, джентльмен хренов! И это вместо слов «наконец, дорогая!»? — улыбнулась Алена, заводя машину.

До встречи с Ритой Макс был вполне доволен своей юной жизнью. Ему повезло родиться в хорошей семье: папа — умный, оборотистый, деловой, и при этом — добрый и веселый человек. С ним всегда легко и просто.

По части «душевности» — мама. Более чуткая, нервная и даже рефлексирующая, она дала Максу ощущение хрупкости и в то же время необыкновенности жизни. Во всех ее проявлениях. Небо серое, хмурое? Но, когда дождь, так хорошо думается и мечтается! Поссорился с другом? А как сладко будет примирение! Не можешь простить? Вспомни, как он помог тебе тогда, когда ты остался совсем один, помнишь? У тебя замечательный друг! И ты — замечательный, раз нашел такого человека и подружился с ним!

И так во всем. Это не просто оптимизм, это, скорее, страстная любовь к жизни и всему живущему на этой земле.

При этом мама бывала жесткой и очень требовательной в плане как она выражалась, «нравственного чувства». Только с высоты этого чувства и никакого другого — страха, обиды, не дай Бог, мести — оценивались поступки. Такая мама…

Сам себя Макс характеризовал так: он не юноша, не выросший мальчик, а уже мужчина, серьезный и ответственный, проскочивший, к счастью, бездарную стадию умственного тинэйджерства. Ему не улыбались «тусовки» и компашки, он самодостаточен. Много читал и в смысле книг был всеядный. Из музыки любил «Битлов» и «Машину времени» из Юлькиной юности. Тащился от картин Босха. Всерьез занимался техническими переводами и жил мечтой о все-таки научной карьере экономиста. Прекрасно осознавая, что на научную работу сначала надо хорошенько заработать и относясь к этому философски. Радуясь сегодняшнему дню. Словом, полет проходил нормально.

Но вот теперь Макс понял, что был как бы недоделан, незавершен. Навязчивая банальность о двух яблочных половинках… И тем не менее: именно теперь жизнь обрела полноценный вид, вес, вкус, что хотите! Появилась Рита. Одна. Навсегда. До сих пор все девочки Макса были девочками для танцев (что случалось крайне редко) и поцелуйчиков. О большем, конечно, мечталось, но неконкретно. Снилось иногда что-то там такое… без лица. Теперь же он хотел всего и весь горел от желания. В этом не было ничего удивительного, а вот чувство щемящей нежности, трепетности, появившееся желание оберегать, защищать, помогать — такого он от себя не ожидал.

В назначенный четверг Макс шел к Рите, ощущая себя взрослым человеком, чувствуя ответственность за любимую женщину, ее сына и всю их будущую жизнь — ни больше, ни меньше.

Роман и Алена сидели в милом, полутемном кафе. На их столике стояли соки, кофе, блюдца с орешками, бутербродами с осетриной, икрой, красивые пирожные… Рома с тоской глядел на все это.

— Алена, я же просил: не надо в заведения…

— Расслабься, Лавочкин! У тебя денег нет, я в курсе. Давай не будем об этом.

— Мне неприятно…

— Ой! — Алена поморщилась. — Я, конечно, не феминистка, но, ей-богу, Ром: я зарабатываю столько, что все эти твои ужимки и прыжки просто смешны. Если хочешь выглядеть достойно — веди себя смирно. Плачу я, смирись с этим как-нибудь.

Ромка выглядел, как побитый щенок. «Ну вот, я ему еще добавила, бревно нечуткое! Мало ему…» — обругала себя Алена и ласково взяла его за руку. Он вздрогнул и удивленно посмотрел ей в лицо. Она улыбнулась.

— Ром! Я спросить тебя хочу… Только обещай, что ответишь честно!

— Это в обмен на халявную жрачку?

— Как тебе не стыдно!

— Извини, я не прав… Что ты хотела спросить?

— Скажи… Дома совсем плохо? Ромка весь напрягся.

— Ты о чем?

— Об истории с Максимом. О Юльке. О тебе. О вас.

— Откуда ты…

— От верблюда! Я задала тебе вопрос.

— Ты что — следователь, и я обязан отвечать? Какое тебе до всего этого дело?

— Нет, ты скажи, скажи, я тебя умоляю! Юлька доедает тебя?.

— Ой, Алена! — Ромка схватился за голову. — Я с тобой, что ли, буду обсуждать свою семейную жизнь?

— А с кем же? — Алена приблизила к нему свое лицо и почти зашептала. — Я знаю, что ты совсем один. С мамой ты ни о чем таком не говоришь, а. больше у тебя никого нет. Я все знаю…

— Обо мне газеты сообщают, что ли?

— Во-первых, я достаточно часто бываю у Юлиных родителей. А во-вторых… Дурак ты, Ромка, я же люблю тебя!

Макс сидел в кресле у Риты дома и, уже второй час, сдвинув брови, внимательно слушал кассету с записью ее радиопередачи. Перед этим он прочитал семь ее статей. Отложив последнюю, он ничего не сказал, только строго так велел: «Ставь кассету!»

Ритка сидела вся красная, напряженная и до крови кусала губы. Никогда еще она так не волновалась, ожидая оценку своего труда. Ей хотелось нравиться Максу во всем, ей хотелось, чтобы он увидел, какая она умная и талантливая. Нет, не хотелось: это было жизненно необходимо! Плевать, какие статьи и передачи на самом деле! Важно, как он будет думать о ней.

Господи, когда же кончится эта пытка?

Пошла конечная музыкальная отбивка. Макс протянул руку и нажал кнопку «стоп». Наступила тишина.

— Не томи, Макс, скажи слово!

Он с нежностью посмотрел на Риту:

— Ты очень талантливая девочка. Умница моя, лапочка. Только… Можно я скажу?

— Этого я и жду, — скрывая волнение, заулыбалась Рита.

— Ты здорово пишешь, здорово… звучишь. Но, знаешь, почему у тебя все так закончилось?

— Ну, почему же?

— Тебе все, о чем ты писала или делала передачи, не было интересно. Поэтому ты с такой легкостью бросала темы… Ты — эмоциональная, но на минуту. Потом ты легко выбрасываешь из головы то, о чем с таким волнением только что говорила. Так ведь? Может, я сто раз не прав, но, как я понимаю журналистику, темой надо «заболеть». Ты же всегда была абсолютно здорова. Вот твой феминизм…

— Не феминизм, — буркнула Рита, — а женская тема.

— Какая разница? — отмахнулся Макс.

— Большая! — упрямо твердила Рита. — Надоело каждый раз всем повторять!

— Ну ладно, хорошо… Не о том речь. Вроде застряла на этом, дело пошло, так нет: при первой трудности все бросила и сбежала кропать «слоганы».

— Не при первой, при сотой! — закричала Рита. — Я ж рассказывала тебе, меня съели, забодали…

— А ты не съедайся! — тоже повысил голос Макс. — Как легко тебя забодать! Сразу — ах, ах, меня обидели, ручки вверх и демонстративно уходит. А хуже-то кому? Им? Тебе же самой! Упорства в тебе ни на грамм! Вот твоя проблема… Плюс отсутствие собственного интереса к какой-нибудь тематике…

Ритка вдруг разревелась. Черт возьми, он так прав, этот мальчишка, этот пацан-второкурсник, сукин сын!

Макс бросился к ней, обнял:

— Риточка, прости, милая моя, не плачь, ну, я дурак, я ерунду порю, я ж ничего в этом не смыслю!

Ритка оттолкнула его:

— Заткнись, дитя. Ты прав. Только объясни, отчего ты такой умный. Откуда ты все знаешь?

Макс улыбнулся и развел руками:

— Элементарно, Ватсон! Я просто люблю тебя и вижу насквозь. Ты меня не обманешь, от меня не скроешься. И мы с тобой начнем все сначала, ладно?

— Поздно уже мне сначала…

— А вот этого чтоб я больше не слышал. Девчонка ты сопливая, нос утри! Ты у меня станешь борцом за свои права, ты у меня научишься быть энергичной. Ишь, пристроилась клерком! А талант, между прочим, это народное достояние!

— Странно, — задумчиво обронила Рита. — Как я дожила до своих почтенных лет без тебя?

Самое смешное, что в этот день у них ничего не было. После этого разговора они долго сидели обнявшись и молчали. И были самыми близкими людьми на земле. Труднее всего на свете было встать, разомкнуть руки и, глядя друг другу в глаза, сказать: «Пора!» Они тут же заговорили-забормотали, перебивая друг друга:

— Когда увидимся теперь?

— А ты еще сможешь прогуливать?

— Ты скажи, когда?

— Не раньше вторника…

— С ума сойти, как долго! Я буду тебе звонить…

— Каждый день, а то я с ума сойду!

— А… как ты с Гошей?

— Я думаю только о тебе.

— Он не замечает?

— По моему, нет…

— Значит, он не любит тебя так, как я.

— Может, это даже хорошо…

Уже смеркалось. На фоне окна, дождливого вечернего неба застыли, прижавшись друг к другу два силуэта: мужчины и женщины. Рита увидела себя и Макса как бы со стороны, и тут в ее голове зазвучала любимая мелодия: «та-та-та-та-та» из «Мужчины и женщины». На сей раз она звучала для них, а не для Трентиньяна и Анук Эме. Рита зажмурилась от счастья. «Как давно этого не было!» — подумала она.

Алена гнала машину так, словно они куда-то опаздывали. Роман молча сидел рядом. После ее признания он замолчал и с тех пор рта не открывал. Но в его глазах Алена заметила радостное удивление и надежду. На что? Ясно: на перемену в жизни! Пусть пока так, ничего! Потом он ее обязательно полюбит. Она все сделает для этого!

Сердце Алены пело и ликовало. «Вы спрашивали меня, Татьяна Николаевна, могу ли я все бросить ради него? Да, могу. Только зачем, если можно просто разделить с ним мою жизнь? Ничего не лишаясь, а исключительно обретая. И зачем шалаш?.. Я имею право, я столько лет ждала! Оказывается — ждала… Да простит меня Сашка…»

Как удачна эта Сашкина командировка в Тверь, как все здорово складывается!

— Ведь мы поженимся? — выпалила Алена, бросая на Ромку нежный взгляд.

— Да! — твердо ответил тот, и это было первое, что он сказал за последние полчаса.

Юлька сидела в засаде. Засадой была заброшенная детская площадка напротив Ритиного подъезда, точнее, качели, расположенные точно перпендикулярно дверям. Сейчас Юлька на них тихонечко покачивалась, а в случае опасности (открывалась подъездная дверь) замирала, спрятавшись за толстым столбом, к которому крепилась правая часть качелей, и осторожно из-за него выглядывала. Дождик был довольно сильный и холодный, Юлька уже давно вся промокла и замерзла… Сколько она тут сидит, с тех пор как по-шпионски «довела» брата до этого дома? «Я дождусь! — упрямо подумала Юлька. — Не останется же он ночевать?»

Вчера, разговаривая с Максом по телефону, Юлька просекла, что сегодня этот щенок опять будет встречаться с Риткой.

— У меня завтра встреча одна, извини, я не смогу к тебе забежать.

— Мне надо поговорить с тобой, Максик! Во сколько у тебя кончаются лекции?

— Знаю я твои разговоры, — проворчал брат. — А на лекции я завтра не иду.

— Почему?

— Говорю же — деловая встреча! С ланчем. Надолго.

Тут до Юльки и дошло. Ха, встреча! Деловая, ой! С утра пораньше — это в постель к Ритке, пока мужа нет!

— Рома! Завтра ты заберешь Аську из сада.

— Почему я? А ты где будешь?

— Могут у меня раз в сто лет быть свои дела? — зло вскинулась Юлька. — Можешь ты раз в жизни забрать дочь из сада?

— Ладно, хорошо, заберу, — Ромка предпочел согласиться и не вникать, чем влипнуть в очередной тягучий, тяжелый разговор с Юлькой. В конце концов, это не так уж и невозможно. К шести тридцати он точно успеет, в любом случае…

В любом… Но не в случае появления Алены. Впрочем, этого Роман никак не мог предусмотреть.

Дверь подъезда распахнулась, и Юлька резко тормознула качели, упершись подошвами кроссовок в мокрую землю. Уже вполне натренировано, одним глазом она выглянула из-за столба. Макс! С досадой взглянув на дождливое небо, тот поднял воротник своего кожана и был таков. Сестра проводила брата выразительным взглядом. Спасибо тебе, Максик, за то, что дал мне святую цель, должна же быть в жизни цель? А что может быть прекраснее, чем спасение родного, любимого человека от неминуемой беды?

Юлька даже замурлыкала от сладкого чувства собственной правоты и преданности, переполнивших все ее существо. И не стоило, право, рефлексировать по поводу ее бесед на эту тему с мамой…

— Ты офонарела, дочь? — кричала Людмила Сергеевна в трубку. — Что ты творишь? Я — мать и то не смею так вторгаться…

— А я посмею, — твердо и спокойно отвечала Юля, ставя себе «пятерку» за выдержку. — Ты оправдываешь все это потому, наверное, что сама старше Володи.

— Как же тебе не совестно! И что я должна «оправдывать»? Любовь?

— Ой, не могу — любовь! — Юлька постаралась произнести это слово с как можно большим сарказмом. — Любовь или секс? Секс или порнуха?

— Прекрати. Я тебя просто не узнаю! Неужели ты забыла, что такое душевный вандализм?

— Я очень хорошо помню, вернее, знаю, что такое материнское равнодушие!

Людмила Сергеевна оторопела:

— Что? Мое равнодушие? Что ты хочешь сказать?

— Если бы тебе тогда, мамочка, было не все равно, если бы ты хоть попыталась остановить свихнувшуюся дочь, — ах, как давно ей хотелось это высказать матери, с каким смаком теперь произносятся слова, — если бы ты сообразила, что тебе надо действовать вместе с Верой Георгиевной, только не топором, как эта дура, а по-умному…

— Как — по-умному? — ошеломленная Людмила Сергеевна еще не совсем поняла, в чем ее обвиняет дочка, только почувствовала какой-то неизъяснимый ужас.

— А не знаю! Ну хотя бы не пускать меня в этот Ленинград, это точно. А ты такая была добрая, что денег дала! Хотя на самом деле, тебе было просто наплевать, ты жила только своим молодым мужем, прямо Элизабет Тэйлор в натуре. Точно так же тебе сейчас плевать на Макса. А его мадам ты просто очень хорошо понимаешь…

Людмила Сергеевна положила трубку. Ее руки тряслись, сердце сбивалось с ритма, на лбу проступили капли пота. Или Юлька сошла с ума, или ей все это показалось и не было никакого телефонного разговора с дочерью… Нет, с каким-то чудовищем…

«Что и требовалось доказать!» — думала Юлька после телефонного разговора. Конечно, матери нечего было ответить на совершенно справедливые упреки. Пусть хоть теперь не мешает, если не хочет помочь! Юлька сама все уладит, слава Богу, она уже большая девочка. «Но я — не Вера. Я сначала попробую мирными средствами. Бомбардировки — на крайний случай».

Ага! Минуты через три после Макса из подъезда выплыла Ритка. «Конспираторы! — усмехнулась Юлька. — Куда это она? А, наверное, за ребенком. Не будешь же, действительно, трахаться при малыше, а то может папе стукнуть!» Весьма кстати!

Юлька резко встала с качелей и аж зашаталась: она отсидела себе все на свете, и от резкого подъема у нее закружилась голова. Тоже уже не девочка. Хотя со стороны в этом своем неизменном джинсовом наряде Юлька по-прежнему смотрелась подростком.

Юля нагнала Риту на углу дома.

— Привет! — радостно гаркнула Юлька. Рита вздрогнула, увидела Юльку и густо покраснела.

— Привет… А что ты тут делаешь? Ты ж вся замерзла…

— Да так, жизнь наблюдаю. Очень любопытно: переваливает бабе за тридцатник, с мужем уже не то и не так, а хочется и зудится…

— Ты о себе рассказываешь? — Рита была напряжена, как струна.

— Допустим… В том смысле, что я ее понимаю, эту бабу. Но вот ведь какой нюанс: я не кидаюсь на мальчиков, не пристаю к несовершеннолетним. А некоторые бабы, — Юлькин голос зазвенел, — прямо-таки изнывают по молодому мясу.

— Что ты от меня хочешь? — Рита вдруг ужасно испугалась этой крохотной злобной женщины, которую когда-то жалела и даже любила по-дружески. Они стояли друг против друга. Юля смотрела на Риту снизу вверх, но было ощущение, что она большая и сильная, столько злости и агрессии исходило от ее щуплого тела.

— Оставь Макса в покое, — понизив голос, приказала Юля. — За пять минут до вашей романтической встречи, ты исповедовалась мне в своем бабском одиночестве. Сходи в секс-шоп, дорогая… А Максим — мой брат и существует на этом свете не для удовлетворения твоего сексуального зуда, понятно?

Рите казалось, что ее хлещут кнутами со всех сторон, каждое Юлькино слово било наотмашь. Но логическое мышление, несмотря на стресс, еще не отказало ей.

— Ты-то что так циклишься на слове «секс»? — Рита попыталась придать голосу насмешливый оттенок. — Может, это у тебя проблемы, может, ты завидуешь?

Юлька расхохоталась.

— Я не извращенка, мадам Гаврилова, и не завидую патологии.

— А если я тебе скажу, что я на самом деле люблю твоего Макса, и так же, как и ты, хочу ему счастья… А что, если у нас ничего и не было…

Юльку передернуло.

— Я ничего не хочу знать про это, — сквозь зубы проговорила она. — И я не дискутирую с тобой. Я просто тебя предупреждаю: держись от Макса подальше.

Оказывается, отметила про себя Рита, отсутствие такого дальнего зуба может быть заметно не только при большой радости, но и когда человек сильно скалится от злости. Как зверь…

— Столько лет, Ромочка, столько лет… — горячо шептала Алена, обнимая Ромку, целуя его напряженные губы, стараясь ласками расслабить его закаменелость. «Странно, честное слово, будто боится!» — изумленно подумала Алена, а вслух сказала: — Что ты такой холодный, ну-ка, посмотри на меня, — и она откинула одеяло, демонстрируя свое действительно роскошное тело. То была не пичужка-Юлька, то была… дива. Именно это слово, пришло на ум Роману. Он провел рукой по ее бедру.

— Ты такая красивая, Алена!

— Скажи честно, тебе есть с чем сравнивать? Ну, кроме Юльки, конечно…

— Нет! — Рома вдруг резко сел на шикарной арабской кровати. — Я, наверное, ничем тебя не порадую… Я лучше пойду… — и он попытался встать, сделал попытку бегства с этого ложа любви. Не тут-то было.

— Он меня не порадует! — Алена крепко обхватила его руками и горячо прижала к своему телу. — Ты только будь рядом, просто будь со мной, я сама тебя порадую. Ты теперь мой… Эй, ты мой? — она повалила Ромку и взобралась на него сверху. — О-о, я вижу, у тебя все в полном порядке, не прибедняйся, — дыхание Алены стало прерывистым, — нет никаких проблем… У нас все будет хорошо… все будет прекрасно…

Роман изо всех сил прижал к себе горячую Алену, зарылся лицом в ее волосы и начал жадно вдыхать ее запах — дорогих духов, дезодоранта и слабо пробивающийся сквозь все это аромат самой Алены — немного терпкий, опьяняющий, его было мало, хотелось чувствовать его больше и больше, чтобы он был сильнее, мощнее всех этих парфюмерии… Роман страстно начал искать на теле Алены место, где бы было много этого запаха, он целовал ее, ласкал и все время глубоко вдыхал в себя воздух, пьянея все больше и больше…

Алена отнюдь не была легонькой и невесомой, но ни одна косточка Ромкиного тела не вспомнила в том, что произошло уже почти шестнадцать лет назад…

Юля устало ковыряла ключом в замке… Что ж, начало миссии положено, первый шаг, и мирный к тому же, она сделала. Будем надеяться, что этого окажется достаточно. Хотя… Тоскливо, все-таки…

Дверь открылась, и тут же Юлька увидела в проклятом зеркале свое искаженное ужасом лицо: дома никого не было, а время — половина девятого. Где Аська, Ромка? Что-то случилось… Куда бежать? В садик, конечно.

На ватных ногах Юлька бросилась из квартиры.

Ромка уткнулся в Аленино плечо. Она ласково играла его волосами.

— Пора закончить это недоразумение длиною в шестнадцать лет, ты не считаешь?

— А Юлька, а Аська? — тихо спросил Роман. В сущности, он знал теперь, что больше всего на свете хочет остаться с Аленой, что только с ней он сможет измениться, изменить свою жизнь… Собственно, она и есть главное изменение в жизни. И в нем самом. Кроме того, Роман ловил себя на мысли, что не может без ужаса представить себе возвращение домой. От теплой, сладкой Алены в этот давно холодный, с этими чертовыми зелеными шторами, дом. Разве — дом? Дом — это где тебе хорошо, где тебя любят, вот так, как Алена, уже столько лет!..

Потом, по прошествии времени, Роман, положив Алене голову на колени и водя пальцем по ее груди, скажет:

— Я — быстрый предатель.

И Алена сразу поймет, что он имеет в виду:

— Вовсе нет! Ты давно был к этому готов, в конце концов, это было необходимо для тебя, чтобы просто выжить. Ты ж медленно помирал от такой жизни! Ничего себе быстро: это происходило в течение всех последних лет… Я-то знаю… — здесь вдруг Аленина логика сделала резкий вираж. — А вообще-то нынче все происходит быстро, ты заметил? Жизнь чертовски ускорилась. И просто необходимо ускоряться вместе с ней. Кто не успел — тот опоздал, это уж точно. Замешкался на повороте, и — привет, ты один на трассе, а все ушли далеко вперед. Все — быстро и скоренько, даже любовь. Даже конец любви.

И он успокоится, слушая ее. Как она права, как всегда, впрочем…

Но в тот день Роман подумал прежде всего о том, что у Юльки нет ни работы, ни профессии, что делать она ничего не умеет…

— Сдается мне, Юльке давно уже двадцать один, — сердито сказала Алена. — А Аське ты, разумеется, будешь помогать.

— Юлька просто умрет с голоду. Я так не могу.

— Кажется, она была машинисткой? Тоже хлеб!

— Уже года три эта машинистка не печатает. И машинку мы продали…

Алена задумалась, не переставая играть с волосами Ромки. Она испытывала к нему громадную нежность, желание оберегать, нежить и холить. Сколько лет его окружали глупые, бездарные бабы — Вера, Юля, добивали его медленно, но постоянно, причем и физически, и морально. Все, хватит! Больше она им его не отдаст! Она сделает Ромку счастливейшим из людей, пусть даже придется пойти на кое-какие жертвы.

— Ладно уж, — вздохнула Алена. — Прокормим мы и дочь твою, и жену… бывшую…

Роман приподнял голову и сердито взглянул на Алену.

— Я не хочу больше получать триста пятьдесят тысяч, я хочу работать за настоящие деньги, хоть «Сникерсами» торговать, мне все равно! Я сам хочу прокормить Юльку с Аськой и еще тебя на Канары свозить!

Алена обеими руками взяла голову Романа и потерлась носом о его нос.

— На Канарах я была уже два раза. А все остальное — устроим. Будешь, как Крез. Но только рядом со мной.

И они стали целоваться, распаляясь вновь… Роман чувствовал, что от свалившегося на него счастья начинает сходить с ума. Жизнь сделала умопомрачительный зигзаг, но они с Аленой, конечно, не сволочи и Юльке с Аськой…

Вдруг Ромка вскочил, как ужаленный.

— Что случилось? — испугалась Алена.

— Аська! — в ужасе прошептал Роман. — Я должен был забрать ее из сада. В полседьмого…

Они посмотрели на часы — было почти девять.

— Спокойно, Рома, спокойно, — Алена нежно провела рукой по его худой, узкой спине. — Что с ней случится-то? Она ж в саду, не в концлагере. Кто-нибудь из воспитателей сейчас сидит с ней, вас матом кроет… Или Юльку уже отыскали…

— Но Юлька…

— Тебя убьет? Так это в последний раз, Ром, мы же с тобой решили. Я поскорее улажу все с Сашкой решим с квартирой… А ты одевайся, одевайся… Максимум месяца через два ты переедешь в мой дом. То есть в наш дом.

От спокойного голоса Алены, от ее прекрасных, замечательных, волшебных слов Роман совершенно успокоился, вновь почувствовал себя защищенным и счастливым. Он натягивал носки, брюки, застегивал рубашку спокойно и неторопливо, ведь, действительно, что может случиться с Аськой?

Детский садик был уже закрыт, и Юлька совершенно напрасно молотила кулаком в зеленую деревянную дверь. Почти совсем спустилась ночь. Дождь зарядил всерьез. Господи, у нее сегодня было такое нервное и физическое перенапряжение, а тут еще… Ну, если это штучки Романа! Опять, небось, к матери поперся, ему в последнее время это в кайф. И напрочь забыл про Аську. «Убью его, — подумала Юлька. — И его, и Веру, достали они меня, за всю мою жизнь достали!» И, хлюпая далеко уже не белыми кроссовками по жидкой грязи, Юлька побежала к ближайшему телефонному автомату. Тут удача улыбнулась ей: автомат работал, и в многочисленных карманах куртки наскреблось аж три жетона.

— Алло! Это Юля, — сказала Юлька, когда Вера Георгиевна сняла трубку. — Если Рома у вас, позовите его к телефону! — это был приказ.

— Юля? У меня нет Ромы, с чего ты взяла? — И тут до нее дошло. — Он что — пропал? Когда он должен был появиться?

— Он должен был забрать нашу дочь из сада в шесть часов, — сквозь зубы ответила Юля. Черт, зря звонила, нарушила самое святое правило — не общаться с этой гадиной никогда!

На том конце провода Вера Георгиевна схватилась за сердце: зная обязательность сына, она могла предположить только самое худшее. Й разве не худшее случалось в ее жизни все последние семнадцать лет? А Ромасик стал такой заботливый, заходит часто, они так вновь сблизились с сыном! И именно теперь…

— Когда что выяснится, позвони мне, Юля, милая, девочка, я тебя умоляю! — Вера почти плакала. — Я все время буду у телефона!

— Ладно… — пробормотала Юлька, у нее и самой все больше холодело внутри. Вдруг Ромка забрал Аську, и они вместе попали под машину? Юля с силой нажала на рычаг и дрожащим пальцем стала набирать номер мамы. Ей нужна помощь, она сама что-то плохо соображает, что сейчас делать-то? Куда идти? В милицию?

— Ну, и где тебя носит, дорогая дочь? Совсем осатанела со своими навязчивостями? — Мамин голос был по-злому спокоен.

— Ма, я своих потеряла… — забормотала Юлька.

— Аська здесь, у меня! — мама сорвалась на крик. — Воспитательница всех на уши подняла: ни тебя, ни мужа твоего нигде нет! Хорошо, у нее был наш телефон! Хорошо, я была дома! Где тебя, черт побери, носит?

— По делам, — теперь Юлька поняла, что случилось что-то только с Ромкой. Он даже не появился нигде и никому не звонил.

— Знаю я твои дела! — кричала мама. — Уже о дочери забыла, совсем дошла до маразма!

— Должен был Ромка…

— И совесть потеряла, и мозги! — не слушала ее мама. — Аська там, в саду, от слез опухла, орала, как резаная: «Я никому не нужна, никто меня не любит, меня бросили!» Я ее валерьянкой отпаивала… Ты слышишь, мать?

— А сейчас она как? — безучастно спросила Юля, ведь все эти детские истерики и крики — полная ерунда. Не стоит разговора!

— Нормально, мультики смотрит, — конечно, что и требовалось доказать. — Но ты — дрянь!

— Я твою работу делала, — с нажимом сказала Юля. Она должна была ей это сказать!

— Что-о?! В общем, немедленно приезжай за ребенком. А домой вас Володя отвезет. Все!

Мама повесила трубку. Юлька еще несколько минут оставалась в будке. Якобы девушка прячется от дождя, который уже превратился в ливень. А девушка пыталась представить себя в новой роли — в роли вдовы. Другие варианты как-то не приходили в голову…

На просторной, полностью механизированной, блестящей маминой кухне Юлька немного отогрелась и успокоилась. Теперь волновалась мама.

— Ну, куда же он, на самом деле, запропастился! — она ходила из угла в угол, кусала губы и хрустела пальцами. Людмила Сергеевна по-прежнему была красива, ухожена и выглядела много моложе своих лет. Ее фигуре могли позавидовать многие молодые женщины, и только она знала, какой изнурительной гимнастикой, до слез, до пятнадцатого пота это давалось. Учитывая уже не совсем здоровое сердце… А вот прическа, кожа — сплошное удовольствие! Уже семь лет один и тот же парикмахер и постоянная косметичка. Приходишь к ним, рухнешь в кресло — и расслабляйся. Хотя и стоит это… Далеко не каждому доступно. Но Людмила Сергеевна скорее отказала бы себе в новом платье, чем в этих процедурах! Хотя пока что отказывать себе ни в чем не приходилось…

Но, конечно, сейчас она думала не о радостях жизни, а о муже дочери. Роман — мальчик, который никогда никуда не пропадал, в жизни не было случая, чтоб он задержался на десять минут, предварительно не позвонив. Редкий мальчик. То ли Юльку всегда берег, то ли Вера его так выдрессировала. Факт остается фактом: если случилось такое дело, значит с ним что-то произошло. И дальше мозг Людмилы Сергеевны начинал генерировать картины будущего: Юлька остается одна с ребенком, без профессии, без перспектив на новое замужество (она покосилась на дочь — абсолютно бесперспективно!), следовательно, они с Володей будут содержать ее и Аську. Ну и что? Можно подумать, семья дочери хоть один день жила полностью самостоятельно: всегда Володя Юле подкидывал — то шмотки, то деньги, так что…

Господи, как она может сейчас о таком думать!

От стьща за свои мысли Людмила Сергеевна схватилась за голову и застонала.

— Да вы что, в самом деле? — Володя зашел на кухню с крайне раздраженным видом. — Только десятый час! Это что — время для мужика? Могут быть у человека дела?

— Нет, — твердо ответила Юля. — У Романа нет и быть не может никаких дел. Он не деловой.

— Значит, появились!

— С неба свалились, — мрачно усмехнулась Юля. Хлопнула входная дверь. Появился Макс, как собака, отряхиваясь и что-то весело напевая.

— Ого! Какой сбор! А повод?

Юлька исподлобья посмотрела на брата:

— По моим прикидкам ты давно должен быть дома…

— Что? По каким прикидкам? — . растерялся Макс.

— Боже, только не сейчас! — взмолилась Людмила Сергеевна.

— Да что случилось-то?

— Ничего особенного. Ромка пропал, — просто сообщила Юля.

— Татьяна Николаевна! — голос Алены звенел радостно и совсем по-девчачьи. — У меня такое счастье! Вы меня слышите?

— Слышу, слышу! — Таня улыбнулась этой фразе: «У меня такое счастье». — Какое же у тебя счастье?

— Я не хочу по телефону, Татьяна Николаевна! Можно, я заеду к вам завтра? Я все расскажу, все-все!

— Хорошо, конечно, Аленушка! В любом случае я за тебя очень рада. Завтра жду тебя… Во сколько?

— Я вам позвоню после пяти, ладно? Я умираю от счастья, Татьяна Николаевна!

Таня засмеялась:

— Слава Богу, от этого ты не умрешь. Но на ночь все-таки прими димедрол, а то ты явно спать не будешь.

— Спать? Я буду всю ночь петь, танцевать, читать стихи. Вслух!

— Соседи милицию вызовут, — смеялась Таня.

— Милицию? Пока, Татьяна Николаевна, до завтра, я пошла печь пироги для милиционеров! И для соседей… — и она бросила трубку.

Что же такое могло произойти? Алена говорила с ней, как влюбившаяся девчонка, которую впервые поцеловали… Стоп! Конечно, тут не без любовной истории. Неужели, опять Роман Лавочкин? Таня даже поежилась: это было бы чересчур.

Мелодично затренькал телефон. Володя нервно схватил висящую на стене трубку.

— Да! — лицо его быстро меняло выражение от облегчения до гнева. — Да, милый мальчик, они обе здесь… К твоему сведению, Юля и ее мать в предынфарктном состоянии! Где тебя носило?.. Ладно, не мямли, жене будешь объяснять… Ты из дома? Я их сейчас привезу, — и он шмякнул трубкой о стену.

— Тихо, Володя, сломаешь, — произнесла Людмила Сергеевна с нескрываемым облегчением. На щеки вернулся румянец. Она вся распрямилась из сжатого, скрюченного состояния.

Юлька же никак не выказала своего отношения к появлению на этом свете супруга. Она встала, взъерошила свою короткую прическу и сказала:

— Спасибо, дядя Володя, пойду Аську собирать, — и удалилась с кухни.

Макс, стоявший ко всем спиной и смотревший в окно, обернулся к матери:

— Мама! — тихо окликнул он. — Объясни мне: она что, следит за мной?

— Мася! — Людмила Сергеевна молитвенно сложила руки. — Давай не сейчас, не сегодня, у меня больше нет сил!

— Но это для меня важно! Ведь если она и Риту…

— Макс! — прикрикнул Володя. — Тебе же сказано: оставь мать в покое.

Людмила Сергеевна вдруг резко побледнела и схватилась за сердце.

— Люся! Что — плохо? — Володя бросился к жене. — Накапать валокордин?

— Ма, прости! — Макс шагнул к матери и виновато погладил ее по руке. Она улыбнулась.

— Все в порядке, не волнуйтесь, пожалуйста! Володя, оставь, ничего не надо! Только, сынок, пожалуйста, пожалей меня сегодня! Поговорим об этом… потом, ладно?

— Конечно, ма… Все будет хорошо!

Когда Володя привез Юльку с дочкой домой, Аська уже спала, и ему пришлось донести ее до квартиры на руках.

Ромка будто дежурил под дверью: как только они вышли из лифта, он распахнул дверь и молча взял девочку из Володиных рук.

— Ну, все, пока, — сухо сказал Володя и успел сесть в еще не уехавшую кабину.

Юлька и Роман с дочкой на руках вошли в свой дом, отразившись в зеркале, как идеальная семейка…

— Где ты был? — спросила Юлька, когда они уложили Аську в ее кроватку за шкафом и вышли на кухню. Ромка щипал свой подбородок и с минуту не отвечал. Он не глядел на Юльку, но его жег ее недобрый, подозрительный взгляд. И это после теплых, любящих глаз Алены! Наконец, он решился:

— Во-первых, прости за то, что так получилось по-дурацки… Я виноват… Это ужасно, тем более, что…

Юлька молчала.

— Есть еще во-вторых… Юль, ну так больше нельзя, ты же понимаешь… И тебе плохо… И Аське, я думаю… Вот…

Юлька молчала. Ромка глубоко вздохнул И, зажмурившись, выпалил:

— Я ухожу, Юля. Я хочу попробовать все сначала. Всю жизнь. Ведь не получилось у нас ничего… Я надеюсь, тебе тоже удастся изменить свою жизнь… Может, встретишь кого…

Юля молчала.

— Ты не думай, я тебя обеспечу! Миллион в месяц буду давать!

— Сколько? — тихонько переспросила Юлька.

— Миллион…

— Откуда?

— Я нашел… новую работу…

— Надо же, как все совпало, — она говорила едва слышно.

— Да, вот так бывает… Совпадение…

— Может, тебя купила богатая дама, а миллион мне — это отступное?

Ромка густо покраснел: грубо, со стороны, все было именно так, но ведь на самом деле была еще огромная любовь и страсть. Но об этом и говорить не стоит, ибо в Юлькиных словах сквозила едкая ирония. Она шутила!

— Ты что, язык проглотил, муж? Я хотела сказать, богатый муж! Миллион в месяц — это ж надо! Как называется твоя работа, муж? — с издевкой продолжала Юлька. И вдруг, не дожидаясь ответа, она резким движением схватила висящую на стене разделочную доску и изо всех сил запустила ею в окно. Раздался жуткий звук разбивающегося на мелкие кусочки стекла… Роман охнул, присел и закрыл руками уши. Стекло все звенело и звенело, опадая вниз, на пол…

Зимние каникулы

Быстро отгорела, отпожарила осень. В этом году снег решил прочно обосноваться уже в конце октября. Иногда, правда, оттепель сгоняла его с трона, и тогда, на радость прохожим вылезал чернющий асфальт, по которому так здорово, удобно и нескользко ходить. Хотя все уже смирились с зимой и жили в ожидании Нового года. Не самого, так такового, а праздника…

«Зачем мне этот праздник? — думала Рита, глядя в окно на медленно падающие хлопья и прикидывая, что сейчас отлично бы звучала песня Сальваторе Адамо «Падает снег» — такая щемящая, печальная и прекрасная — соответствует погоде и настроению. — Я люблю этот год, он для меня такой счастливый, а что будет в следующем, кто знает?»

— За что я люблю интеллигентные дома, — сказал Макс, входя к ней в комнату, — так это за то, что книги — везде. Даже в самых неожиданных местах, — и он протянул ей «Волшебника Изумрудного города». — В сортире, пардон, обнаружил.

Рита покраснела:

— Это Ванька. Заимел привычку: идет в туалет по большой надобности исключительно с художественной литературой. Да еще там громко вслух читает!

Макс засмеялся. Но быстро перестал, став серьезным и даже грустным.

— Я знаю, как он выглядит. По фотографиям. Я знаю его привычки, знаю все смешные и страшные истории, которые с ним приключались. Я даже покупал для него фломастеры. Когда же я буду иметь честь быть представленным ему лично? А, Рит?

Она упрямо замотала головой:

— Только тогда, когда все окончательно решится.

— Разве еще не окончательно?

— Максик, я имею в виду, когда все определится… О чем сейчас можно говорить? Даже Гоша ничего еще не знает…

— Вот, кстати: сколько можно это тянуть? Когда ты ему скажешь? И вообще, я не понимаю, как ты с ним общаешься… И еще… Вот это… Ты с ним… — Макс отвернулся, чтобы скрыть свое смятение. Рита с нежностью смотрела на его кудрявый затылок.

— Мы спим в разных комнатах. Уже давно.

— И он не возражает? — в голосе Макса слышалось облегчение.

— Не знаю. Мы не обсуждаем.

— Но как…

— Макс! Хватит, — она положила ему руки на плечи, и он повернулся к ней. — Если мы сегодня потратим наше время на выяснение моих обстоятельств…

— Нет-нет, ни за что! — зашептал он и привлек Риту к себе. Она прижалась к нему всем телом, и зазвучала музыка, и закружилась карусель… А вот в первый раз…

«Первый раз» начался задолго до прихода Макса.

Накануне.

Было уже, наверное, полдвенадцатого вечера. Ваня спал, Гоша смотрел телевизор. Рита пошла как бы просто принимать душ перед сном. Она пустила воду и начала изучать собственное тело.

Не самое веселое занятие, прямо скажем, когда тебе уже почти тридцать три, а надо, просто необходимо, чтобы твоему телу было восемнадцать.

Итак, что мы имеем? Дрябловатость везде, особенно на бедрах. Грудь — высокая, красивая, но по современным меркам недостаточно большая. По крайней мере, при таких бедрах надо бы побольше. Плечи покатые, красивые, шея — тонкая, длинная, хоть тут все в порядке, спасибо зарядке. Кстати, зарядку Ритка делает еще класса с девятого, всегда и везде, даже на даче или в доме отдыха. А толку? Хотя, с другой стороны, что бы было, если бы она не делала ее вообще? Это наглядно заметно по некоторым ее подругам.

Так, дальше: ноги — ровные, стройные, но вот внизу! Это Риткина беда и боль, откуда, почему вдруг повылазили эти старческие уродливые шишки?

— Мы с тобой русские бабы, что бы там не говорила Сима. А какая русская баба без подагры? — «утешала» ее мама Ольга Михайловна и тыкала пальцем в свои раздувшиеся косточки. — Ты на это посмотри, доча! У тебя разве шишки? У тебя — розочки! Вот у меня — да! И еще, знаешь, как болят? У тебя хоть не болят, радуйся!

— Радуйся? Это. лишь означает, что у меня все впереди! Эта гадость будет расти и болеть, и к сорока годам я буду ходить, как ты, — в мужских кедах сорок первого размера!

— Ну, что тут сделаешь?

— Пусть мне лучше ноги отрежут!

Словом, хоть плачь. «Я буду в носочках!» — вдруг осенило Риту. Точно! У нее есть такие красивые, беленькие, кружевные, совсем новые. Фу-у, даже полегчало!

Рита выбрила все ненужные волосики, приняла душ и стала намазывать тело всеми кремами, которые имелись у нее в наличии: персиковым, «Пленитюдом», «Детским»… Ее кожа должна быть мягкой, как у младенца… Она втирала и втирала, ожесточенно, даже с каким-то отчаянием, потому что в голове стучало, как счетчик: «Тридцать три и восемнадцать, тридцать три и восемнадцать!» А должно ли ей быть неловко, стыдно за то, что Макс так юн? Да, ей неловко, но не за это. А за то, что она абсолютно неискушенная в любовных делах женщина, ей страшно опозориться… Бог мой, сколько прочитано любовных романов, сколько просмотрено любовных фильмов со всякими сценами… А что толку, если сама ты — как деревянный человечек Буратино, никакого искусства любви не знаешь, хоть и читала «Ветку персика», ничего так и не умеешь, как и пятнадцать лет назад. Один плюс — уже не девушка. Проблемой меньше.

Странно, но Макс чувствовал себя почти спокойно. Идея о том, что он по неопытности может опростоволоситься как-то не приходила в его счастливую башку. Он так любил Риту, так хотел ее, так чувствовал ее всю, до кончиков пальцев, что от него не укрылось ее волнение и даже испуг, когда они назначили этот день.

— Я так хочу тебя! — шептал он ей в каком-то очередном подъезде, где они прятались от осеннего снега и людей.

— Ах, ты, мальчик мой! — ласково произнесла она, погладив его по щеке. А голос-то звучал фальшиво! Испугалась его старшая подруга! Конечно, он не показал ей, что понял все о ее неопытности по части адюльтера, страхе выглядеть не лучшим образом. Он только подумал: «Что ж, мы на равных. Главное, чтоб она так не боялась».

Насколько все-таки фальшива жизнь, вернее, правила, по которым она предлагает играть! Ты должен соответствовать какому-то образу, который, с точки зрения окружающих, тебе подходит. Вот Рита перед всеми играет роль преуспевающей журналистки, которой просто повезло с денежной работой и с солидной фирмой, мол, какой же уважающий себя журналист от такого откажется! В действительности — жуткие переживания и тоска по «настоящей» работе, особенно на радио. Она ведь слушать радио спокойно не может, у нее тут же слезы на глазах: «Я им просто болею, не могу без этой отравы!» — призналась она ему. Только ему. А уходила с этой «отравы» как? С ухмылочкой, с презрением ко всем остающимся, мол, у меня идей вагон и в сотне мест получше вашего меня ждут, как последнюю надежду… а как вышла за дверь, так ножки подкосились, слезы полились, сердечко заныло.

И перед ним ведь выпендривается: я-де опытная женщина, мне так стыдно, что я мальчишку совращаю! А сама, как заяц, дрожит от страха!

А он сам? Как-то кончились у него занятия, вышел он с ребятами на крыльцо их альма матер, стоят, курят, трепятся… И вдруг Макс увидел Риту. Она стояла неподалеку и, улыбаясь, смотрела на него. Он рванул к ней, что есть сил, сорвался с места, как гоночная машина на «Формуле-1».

— Ого! — гоготнули его одногруппнички.

Макс прижал Риту к себе изо всех сил. Она пыталась оттолкнуть его.

— Ты что, спятил? На нас все смотрят!

И это было так. Тыкающая компашка молодых жеребчиков не сводила с них своих наглых глаз.

— Черт с ними! Почему ты здесь?

— Я просто очень хотела тебя увидеть. Я не права? — какие у нее глазищи, с ума можно сойти!

— Ты всегда права! — ласково ответил Макс.

На следующий день жеребчики обступили его со всех сторон.

— Ну, Макс, колись!

— Это твоя тетя?

— Шутка, Макс, спокойно! Мы все поняли! Только сознайся: ей же никак не меньше двадцати… м-м… семи?

— Вот твой интерес, оказывается: не девочки, не мальчики, а дамы!

— А заливал-то, чувак: работаю, занимаюсь, времени нет!

— Макс, а как такие дамы в деле?

— По крайней мере, они в теле!

И гогот. Что им объяснять, козлам? Они давно смирились с тем, что Макс — не коллективистская особь, что у него есть какое-то свое существование в собственном мире и своих интересах. Разумеется, люди задавали себе вопросы, что такого интересного нарыл в этой жизни Макс, что ему по фигу девочки, дискотеки, компании? И была даже зависть, тщательно маскируемая под презрение. Так эта зависть теперь даже усилилась: ничего себе, симпатичная, зрелая дама — вот одна из Максовых тайн! Однако как он кинулся к ней, как она смотрела на него! Быть может, тут нечто больше, чем просто накопление сексуального опыта? Но это уже перебор!

Макс слушал гогот одногруппников, догадывался о незаданных вопросах и, в конце концов, сказал:

— Ну, вы оторжались, наконец? Чего пристали — завидуете, так и скажите!

Это был вполне тот ответ, которого ждали. «А ты как думал?», «А у нее подруги свободной нет? В смысле — замужней…» и пошло-поехало. Тут началась лекция, и все само собой успокоилось.

А Максу было стыдно. «Завидуете…» Вот к чему он, получается, свел их. с Ритой любовь. Но разве, если б он попытался им объяснить это, его восприняли бы как нормального человека? Нет, надо соблюдать правила игры! Вот — «завидуете» и с нужной интонацией — это всем понятно. И не выходит за рамки и правила.

А кто знает, может, все эти ржущие ребята тоже играют свои роли и тяготятся ими не меньше, чем Макс… Но Максу было безумно стыдно перед своей Любовью. «Прости, Рита!» — мысленно извинился он перед ней.

Когда пришел «назначенный» день, Рита с утра сделала все, как тогда: Ваню пораньше — к маме, сама к тете Симе («Господи, сделай так, чтобы она подольше не уезжала!»), потом якобы по делам и магазинчикам. На самом деле — опрометью домой.

Когда Рита влетела в квартиру, часы показывали двенадцать тридцать. У нее еще полчаса.

Под душем она мылась самой душистой пеной, какую нашла накануне в галантерее. Теперь: дезодорант, духи и, наконец, на свежее, благоухающее тело — новое белье за умопомрачительные деньги («Только для него! Боже, какая рекламная пошлость!..) и те самые носочки. Снять предстояло с себя все, кроме них.

Надев легкое нарядное платье (спасибо, в квартире тепло, как ни странно, уже затопили), Рита пошла проверить, все ли у нее тип-топ в комнате.

И тут замерла, сообразив, что не знает, как в таких случаях делать: сейчас расстелить постель или потом, когда уже… ну, словом, перед этим самым? Но как ее стелить при нем, если сначала надо разложить диван, а потом, пыхтя, таскать из стенного шкафа подушки-одеяла… Очень романтично! С другой стороны, расстелить заранее — это так пошло и вульгарно! А нужна ли вообще постель? Может, когда все бывает вот так, то достаточно, пардон, кресла или неразложенного дивана? Самое смешное, что Ритка никак не могла вспомнить, как было с Гошей. Такое ощущение, что никак не было, иначе хоть что-то осталось бы в памяти.

— Черт! Черт, черт, черт! — в отчаянии крикнула Рита. Верная жена, чтоб тебя! Вот тебе твоя верность — позор один, ни крошки опыта, знания, понятия! Ведь эти нынешние, восемнадцатилетние, такие грамотные, раскованные, столько уже видели и читали! Их девочки: каждая вторая — Ким Бессинджер, каждая третья — Шарон Стоун! А они, кому за тридцать? Только-только дорвались до хорошего белья, до качественной косметики, до шампуней, которые не пачкают волосы, до всего того, что делает женщину хоть немного женщиной, несмотря на шишки на ногах! Смешно вспомнить, но пять лет назад ее, Ритку, учила пользоваться тампаксами четырнадцатилетняя младшая сестренка ее знакомой.

Как это писали в «Московском комсомольце»? Ванная с лепестками роз? Вот чему нынче учит бывшая комсомольская газета! А Ритку чему она учила? Как кирзачами ноги не натереть на уборке колхозного картофеля или, в крайнем случае, как клеем советский лак закрепить на ногтях хотя бы на вечер — и то, это был прогресс, большой шаг вперед по сравнению, скажем, с молодостью родителей. В сущности, она, Ритка, куда ближе к матери по своим женским привычкам и умению, чем к ровесницам Макса. Да, она ухаживает за собой, многому уже научилась, но, черт побери, постель надо сейчас стелить или когда?

Макс застал Риту в слезах и в полном отчаянии. Он подумал, что-то случилось, он швырнул розы на пол и бросился к ней в ужасе: «Что-нибудь с Ванькой? Рита, родная!» Она замотала головой и попыталась улыбнуться, хотела вытереть слезы, но он ей не дал: он стал нежно слизывать соленые капельки с ее лица, и она начала тихонько смеяться. Он взял ее на руки и понес…

Они долго, очень долго целовались, сидя на полу, а потом спокойно и неторопливо начали друг друга раздевать. Когда на Рите остались одни трусики и, разумеется, носочки, она вдруг начала ужасно стесняться и пыталась ладонями прикрыть то тут, то там… Макс нежно отводил ее руки и целовал именно те места, которые только что от него пытались спрятать.

Его тело было стройное, гибкое, ужасно горячее и, по сравнению с Ритиной, кожа Макса была очень и очень смуглой. «Посмотри!» — шептал он, соединяя их руки и вытягивая вверх: белая, сметанная с голубыми прожилками Ритина рука и его сильная, мускулистая, светло-шоколадная… «Прямо Отелло и Дездемона, имей в виду…» Рита все время молчала. Ей не верилось, что все это происходит с ней — очень уж красиво, «лепо». А из коридора еще вдруг сильно запахли брошенные на пол розы…

Когда все случилось, им обоим было даже неловко — слишком хорошо, что ли? «Ничего подобного не было никогда у меня с Гошей», — подумала Рита, уткнувшись Максу в плечо, стесняясь поднять глаза. «Разочарование после первого раза? Какая чушь. Лучше этого может быть только… еще много раз так же!» — и он вновь начал ласкать ее, и она застонала, прижимаясь к нему…

— Одного я не понял, — улыбнулся Макс в тот день, уже уходя. — Почему ты так и не сняла носочки? Они, конечно, красивые, но все-таки, почему?

Рита легонько хлопнула пальцами по его губам.

— Потом как-нибудь скажу… может, это мой особый секссекрет.

Когда за ним закрылась дверь, Рите пришлось срочно сесть на стул, ибо у нее подкосились ноги. «Это все происходит не со мной, этого не может быть. Просто в природе не существует такого счастья». Она бросила взгляд на розы, которые уже стояли в вазе на серванте. «Как я объясню эти розы? — подумалось ей. — Впрочем, какое имеет значение, что я скажу? Что-нибудь скажу. Например, нашла на улице». И она рассмеялась, не в силах ни встать, ни что-либо делать, ни даже думать.

Людмила Сергеевна всегда любила первый снег, даже быстро тающий, еще робкий и незимний. Она вообще любит белый цвет. И почему говорят, что это цвет смерти? Вот еще вчера: улицы были черно-коричневые, мрачные и грязные… А сегодня все засверкало и повеселело. Как красиво блестят нерастаявшие снежинки на ресницах женщин, придавая им какую-то средневековую таинственность! И еще с детства Людмила Сергеевна всегда пробовала первый снег на вкус, причем очень просто: высовываешь язык, и он сам падает к тебе в рот. Когда была девочкой, это можно было делать без стеснения, откровенно разевать рот и ждать, когда снежинки опустятся на язычок, и каждый раз надеяться, что снег все-таки окажется сладким. Ну, а теперь… Пожилая дама должна себя блюсти, то есть делать это потихоньку, чтоб никто не видел. И, несмотря не все свои тяжкие думы, Людмила Сергеевна все искала удобного момента, чтобы попробовать снег с детской надеждой на чудо: вдруг сладкий? Уже близко метро, а она все никак не найдет удобного случая. Хотя, ей-богу, даже странно, как она еще может быть озабочена чем-то другим, кроме: у Макса продолжается роман со взрослой дамой, которая к тому же Юлькина знакомая, а Юлька-то зациклилась на этом до такой степени, что вусмерть поругалась с братом, и ко всему прочему Роман собрал вещички и переехал к матери. Юлька сообщила об этом по телефону таким будничным голосом, что Людмила Сергеевна поняла: за этим спокойствием — истерика. Вот таким же голосом и тоном она много лет назад сказала матери по телефону из Ленинграда, что «Ромка разбился, наверное, умрет».

Как и тогда, Людмила Сергеевна поехала к дочери сразу же. И нашла ее тупо сидящей в кухне перед разбитым окном. Аська хныкала и капризничала, боясь высунуть нос из комнаты. Из окна жутко дуло — не май все-таки. Люся бросилась закрывать его одеялом. «Что произошло?» — «Всплеск эмоций брошенной жены», — ответила Юлька. «Хорош гусь! — думала Людмила Сергеевна, растягивая одеяло вдоль окна и пытаясь за что-нибудь его зацепить. — Окно не мог заделать. Ушел, бросил жену, дочь в квартире с разбитым окном. Дрянь! Они ж целую ночь мерзли!»

Людмила Сергеевна провела у Юльки весь день. Созвонилась с Володей, договорилась, что он пришлет людей вставить стекла, сварила обед, поиграла с Аськой. Казалось, Юлька была в норме.

— Доча, может, это просто ссора? — робко предположила Людмила Сергеевна. — Он вернется…

— А на кой черт? — как бы удивилась Юля. — Пусть поживет с мамашей своей, ради Бога! А мне он миллион в месяц давать будет, представляешь? Проживу и без него пока что…

С того дня прошло уже больше месяца, Ромка так и не вернулся. Людмиле Сергеевне с ним не удалось поговорить, ведь звонить домой Вере Георгиевне — это выше всяких сил и возможностей. Юлька — мрачная, злая, но вот отчего, Людмила Сергеевна до поры не была уверена. Когда поняла, что в большей степени из-за Макса, то всерьез встревожилась: полный ли порядок в голове у Юльки? Ее муж бросил, а она… Боже, как они с Максом орали друг на друга!

— Ты, идиот, хоть бы деньги тогда с нее брал!

— Ма, скажи ей, чтоб заткнулась, а то я за себя не ручаюсь!

Володе тогда пришлось схватить Макса и утащить его на улицу проветриться. Людмила Сергеевна попыталась образумить дочь:

— Юлька, охолони! Я бы подумала, что у тебя что-то нервное из-за Ромки, но ведь эта дурь началась несколько раньше…

— Боже мой, из-за Ромки! Да не было бы никакого Ромки и этих дурацких проблем, если бы ты в свое время не была бы такой…

— Ты опять? Ты снова?

— А что изменилось? Тот же вопрос — тот же ответ!

— Так ты, стало быть, «спасаешь» Макса?

— Ах, какой сарказм! А тебе в голову не приходило, что Риткин супруг может Максу, скажем, голову проломить?

— Не надо меня пугать. Макс уже взрослый, он сам разберется.

— Ты хочешь сказать, что неизвестно еще, кто кому проломит? Браво!

Людмила Сергеевна безнадежно развела руками.

— Я, кажется, знаю, почему ушел Рома.

— Я рада за тебя!

— Тебя невозможно долго выносить! Юлька резко встала и пошла к выходу.

— Юля! — Людмила Сергеевна кинулась за дочкой. — Послушай, девочка, ты засиделась дома, у тебя в голове — закись, застой. Давай выведем тебя на работу, хоть куда-нибудь пристроим, найдем что-нибудь! — Она взяла Юльку за плечи и говорила горячо, страстно, жалея дочь и злясь на нее одновременно. — Ну, заведи себе любовника, хочешь, купим тебе какие-нибудь шикарные шмотки! Выбрось ты из головы эту идею фикс…

— Мам! — Юлька заговорила спокойно и примирительно. — Сначала у меня в жизни было три главных человека — Ромка, Аська и Макс, причем Макс появился много раньше дочери. Ромка отпал. И не думай, не теперь, много раньше. Усох, как осенний лист, и улетел… Остались Аська и Макс. Я не хочу потерять Макса.

— Почему — потерять?

— Не знаю… Но чувствую. Либо его сделают несчастным… Так вот: я буду за него драться, я его очень люблю. И если б он был моим сыном… Я тебя не понимаю, мама…

Она ушла. Людмила Сергеевна поняла, что стараться что-то объяснить Юльке на уровне логики — бессмысленно, Юлька фанатична и агрессивна, как танк. Что можно объяснить танку? А во-вторых… какой смысл пытаться образумить дочь, если ты, мама, не входишь в число главных людей ее жизни?

Татьяна Николаевна заметила Людмилу Сергеевну недалеко от станции метро. Таня возвращалась от своего пятилетнего «клиента». Он был самым «дальним» — аж в четырех остановках метро от ее дома. Но его родители, хоть из нынешних богатеньких коммерсантов, но, на удивление, абсолютно без скотства, снобизма и воинствующего невежества. Скорее, наоборот — юные интеллектуалы. Татьяне Николаевне редко нравилось обращаться с родителями своих подопечных, а эти молоденькие мама и папа составляли приятное исключение и вполне стоили четырех метрошных остановок.

Людмила Сергеевна, не торопясь, брела к нужной Тане станции. Таня отметила, как хорошо «упакована» Люся, как молодо она выглядит. А вот машину водить так и не стала, хотя от Алены Таня знала, что в семье Юлькиных родителей два авто…

Откровенно говоря, не очень-то хотелось встречаться нос к носу именно с Людмилой Сергеевной, ибо так случилось, что ей, Тане, бывшей учительнице, опять были известны тайны чужой семьи. Больше, чем надо. Чем хотелось…

Ведь, в отличии от Юльки и от ее мамы, Таня знает, почему и куда ушел Роман.

…Алена примчалась к ней, как договорились, рассказывать, «какое у нее счастье». Она сияла, как школьница, услышавшая первое признание, и хотя у Татьяны Николаевны от ее новости зашевелились на голове волосы, не улыбнуться и не поздравить такую счастливую Алену было просто невозможно. Надо было быть чуркой с глазами, шпалой, бревном на субботнике… Но тысячи вопросов вертелись на языке, а в душе творилось черт знает что! Ведь это все неправильно, неправедно! А собственно, почему? Что она, Татьяна Николаевна, может знать? Да и какое, в конце концов, ее дело, они все давно не ученики, они взрослые люди — пусть устраивают свою жизнь, как хотят.

— Давай по этому поводу выпьем чаю, — сказала Татьяна Николаевна. — Лишь бы все были счастливы.

Но все счастливы явно быть не могли. Алена потом еще забегала несколько раз, делилась с Таней своими радостными вестями: как им с Ромкой хорошо, как Сашка все понял и принял с достоинством, как они сейчас разменивают их квартиру… «А Юлька?» — осторожно спрашивала Таня. И Алена небрежно бросала:

— А, эта… как обычно: дурью мается, всех изводит, брата скоро в могилу сведет… Да, знаете, — оживлялась Алена, — я ведь с Верой Георгиевной так подружилась! Я к ним часто хожу, с бабкой помогаю. Я им обалденное лекарство достала и еще взрослые памперсы! Вера Георгиевна аж помолодела, посвежела. Меня «дочкой» зовет, — засмущалась Алена. — Я теперь ее совсем не сужу, она хорошая женщина, Татьяна Николаевна! Несчастная. А за ту историю так себя судит, уму непостижимо! Но ведь все же понятно: сын все-таки, а она его так безумно любит!..

Таня вполуха слушала эту болтовню, ее очень беспокоила Юлька. Эта девочка уже однажды ошпаренная, а «могучим мышонком» ее не назовешь. Что-то там происходит? Как она выдерживает?

— Алена, кстати! — перебивала Таня Аленин поток. — А Юлька в курсе, к кому ушел Ромка? Я что-то не поняла…

— Самое смешное, — заливается Алена, — что из этой семейки никто ничего не знает.

— Вы скрываете?

— Надо больно! Запросто бы сказали, если б кто спросил. Юлька молчит. Получает свои денежки…

— Какие денежки? Алена немного замялась:

— Тут… такая история… Только вам скажу, Татьяна Николаевна. Ромка решил начать новую жизнь во всем. Просил меня найти ему денежную работу, чтоб Юльку с Аськой прокормить… Вы ж знаете Юльку — ни черта делать не умеет и не желает. А Ромка не хочет висеть у меня на шее… Это он так говорит, а по мне, так пусть висит, моя шея выдержит! — и она расхохоталась. — Ну вот! А говоря откровенно, найти для него место не так-то просто. В нашей фирме, к примеру, народу по минимуму, каждый при своем деле, все ушлые, умелые… Это ж коммерция, а не эти его… микросхемы… Короче: мне проще давать ему пятьсот баксов в месяц на его бывшую семейку и на карманные расходы, чем найти работу для него.

Таня оторопела. Это еще предстояло переварить. Во оно какое, новое время! Хотя, если вдуматься, что такого? Если Алена может заработать хоть на троих, хоть на четверых и всем при этом хорошо… А вот всем ли?

— Так Юлька не знает, откуда деньги?

— Да нет же! Как она узнает, если не спрашивает, а Ромка сам ей сказал, что нашел новую работу. Новая работа — это я! — и она прямо зашлась от смеха.

«Я — наивная дура! — думала про себя Татьяна Николаевна. — Я была уверена, что Рома и Юля живут духовной жизнью душа в душу. Почему я так думала? На основании той, давней истории? Идиотизм! Как все просто: Роман ушел к богатой и красивой. Потому что полюбил? Или потому, что богата и красива?..»

Алена, оказывается, внимательно следила за выражением лица Тани.

— Ой, Татьяна Николаевна, я поняла: вы ругаете Ромку, думаете, что он в этой ситуации дерьмо! Вы ошибаетесь, поверьте мне, вы очень ошибаетесь! Когда все устаканится, мы с ним вместе придем к вам и обо всем поговорим, ага?

— Конечно… Хотя, не буду скрывать: меня очень беспокоит Юля…

— За эти годы у девочки Юли выросли клычки, — задумчиво произнесла Алена. — И бояться надо не за нее, а ее саму. А может… может, вы хотите, чтобы Ромка вернулся в стойло? — Алена спросила это угрожающе и в то же время испуганно.

— Я тебя умоляю, Алена, — Таня даже руки молитвенно сложила, — не сходи с ума! Будьте счастливы, если это всерьез!

— Всерьез, Татьяна Николаевна, всерьез. И надолго!

Все это было неправильно, нелепо и тяготило Татьяну Николаевну. Иногда хотелось сбросить с себя это «знание ситуации», позвонить Людмиле Сергеевне и рассказать ей обо всем. «И кем я тогда стану? Сплетницей, «доброжелательницей», обыкновенной стукачкой! Нет, пусть сами разбираются со своей жизнью. Не мое дело!»

Поэтому, увидев Людмилу Сергеевну, в первую секунду Таня хотела быстренько прошмыгнуть мимо… И тут же почувствовала, как проснулся большой и толстый червяк сомнения: а вдруг что-то не так с Юлькой, а вдруг все плохо, а вдруг эта встреча послана судьбой им обеим для… Для чего-то! Бежать от чужих проблем и чужого горя — это так правильно и рационально, своих не хватает, что ли! Но так в то же время неправильно и безнравственно, что начинаешь себя бояться…

Ругая себя на чем свет, Татьяна Николаевна решительно шагнула к Людмиле Сергеевне. И увидела широко открытый рот, высунутый язык и ожидающее выражение лица.

— Здравствуйте, Людмила Сергеевна!

Люся и Таня делали уже, наверное, восьмой заход вокруг станции метро. Они бродили медленно, точно старинные, давно не видевшиеся подружки, у которых накопился миллион известий и новостей.

Говорила, рассказывала Люся.

— Вот побеседовала я с Юлькой, с дочерью. А ощущение у меня, что я битых два часа пыталась втолковать чужому, незнакомому мне человеку прописные истины, типа «нельзя читать чужие письма». Юлька спятила, и я не знаю, что делать.

— То, что вы мне рассказали, — заговорила Таня, — особенно грустно потому, что это продолжение все той же, давней истории. Я думаю… Юлька навсегда оказалась ранена тем злом… Но не только это, — Таня тяжело вздохнула. — Конечно, состояние нелюбви для женщины — ужасно. Как я понимаю, у Юльки прошла ее необыкновенная, нечеловеческая любовь. Да и у Романа… И осталась пустота… Наш старый с ней разговор…

— Какой разговор?

— Вы даже не знаете… Разговор о том, что жизнь больше любви. Мы говорили об этом в десятом классе, вернее, говорила я, а она мне не верила… Но, увы, я оказалась права: любовь прошла, а у девочки в жизни ничего не оказалось для опоры: ни профессии, ни друзей, ни хоть чего-нибудь. Она отказалась от этого сама, добровольно, но ведь ей было всего шестнадцать лет. Как же так получилось, Людмила Сергеевна?

— И вы меня обвиняете, — подавленно произнесла Люся. — И она меня обвиняет. Наверное, вы обе правы. Я думала, что, если девочка растет в семье, где царит любовь, — этого вполне достаточно, она получает главное. И не надо больше никаких слов и объяснений… Знаете, я даже читала об этом в какой-то книжке по воспитанию: мол, главное, чтобы в доме была любовь. Так она была… И есть. И ничего, кроме любви, Юлька в детстве не могла впитать в свою душу. Но в реальной ее жизни все это отразилось, как в кривом зеркале: нет любви, значит, нет вообще ничего, вместо души пустое место, в котором поселяется монстр.

— Зачем вы так? — Таня даже испугалась. — Какой монстр, я не это имела в виду! Девочке плохо, она запуталась, потеряла почву… Вы ей поможете, она же ваша дочь…

— Моя дочь… Знаете, если бы сейчас были всякие парткомы и райкомы, то эта Рита и наш Максим имели бы уже кучу неприятностей. Но раз этого нет, моя дочь ищет иные, но столь же эффективные способы воздействия на… преступную любовь.

Таня слушала и лихорадочно соображала, надо ли сейчас говорить всю правду о Романе. Или ни в коем случае? Или Людмиле Сергеевне лучше знать все, чтобы что-то решить? Или… или…

Люся сама помогла ей найти правильное решение:

— Вот я подумала сейчас: засуну куда подальше мою гордость, прямо завтра позвоню, нет пойду к Лавочкиной Вере, к Ромке. Если надо, бухнусь перед ним на колени, умолю его вернуться и позаботиться о Юльке, хоть немного помочь ей… Не может быть такого, чтоб все ушло! Если они поссорились, я их помирю! Пусть он только вернется, мы их отправим куда-нибудь на Кипр, в Турцию, они ж действительно закисли в своей жизни, пусть развеятся, отдохнут. Как вы думаете, это правильно?

Таня поняла, что никуда ей теперь не деться:

— Нет, увы, неправильно.

— Почему? — удивилась Люся.

— Видит Бог, не хотелось мне сыпать соль… Боюсь, придется вам справляться самой, без Ромки. Дело в том, что он… Рома женится на Алене Старцевой.

Осталось всего лишь решиться сделать последний шаг. Головой все решено, сердцем — подавно, осталось только рвануть на себе рубаху — эх, однова живем!

Но Рита так не умела. И поэтому еще и еще раз мысленно проигрывала ситуацию и снова обдумывала будущее. В своих чувствах она уверена, не девочка уже, умеет, в отличие от тинэйджеров, отделять любовь от секса — любимая тема молодежной журналистики. Да, это любовь, причем та, что на всю оставшуюся жизнь! С этим ясно. Но это все — чувства.

А внутри Разума сидит такой противненький внутренний голос и свое зудит: «Что ж ты творишь, женщина? Устоявшуюся, состоявшуюся, благополучную жизнь по живому рвешь?» — «Устоявшуюся? — мысленно кричит на «голос» Рита. — Может, застоявшуюся? Болото, отстойник всех былых чувств и страстей! Ничего не осталось, только общая кухня!» — «А сын?» — «А что сын? Разве у него отнимают что-нибудь?» — «Ты же прекрасно все понимаешь!» — «Нет, не понимаю! Ребенку лучше, когда его родители счастливы. А я буду счастлива только с Максом». — «Допустим. Но ему — восемнадцать. Через десять лет он возьмет и разлюбит». — «Не хочу, не буду больше думать о завтрашнем дне! Всю жизнь жить мыслями о будущем! Надоело! Буду жить сегодня». — «Не думать о будущем? Ну, это ты, мать, не сможешь!» — «А вот и смогу!» — Рита сердито встает из своего любимого диванного угла и включает магнитофон. Лайза Минелли зазывает в кабаре. Рита начинает подтанцовывать и бормочет в ритм: «Нет бу-ду-ще-го-и-не-хо-чу-знать-ни-че-го-о-нем!»

«Танцуй, танцуй, — заскрипел «голос». — Как я понимаю, о жилье ты не беспокоишься». — «А чего беспокоиться, — не переставала танцевать Рита. — Гоша — не сволочь, переедет к родителям, они же вдвоем в трехкомнатной». — «О, да, здесь сволочь — ты. Как ты все здорово решила!» — «Нет другого выхода». — «А материально?» — «Самый легкий вопрос! Макс вполне зарабатывает переводами». — «Фигня». — «Ну и пусть! Я тоже не нищая!» — «Фигня». — «Ну, уж с голоду мы не умрем». — «Не знаю, не знаю…» — «Гоша, конечно, на Ваню будет деньги давать». — «Сволочь ты!» — «Но ведь нет другого выхода!» — Рита остановилась в отчаянии. Неужто и вправду сволочь? Нет, нет и нет! Макс совсем не такой, он ни за что не допустит, чтобы они бедствовали или жили за чужой счет. Он — мужчина другой формации. Как приятно иметь дело с мужчиной другой, новой формации. «С мальчишкой новой формации!» — «Заткнись! Мои сверстники часто большие мальчишки, чем он».

Тут память вместе с «голосом» услужливо подсунули прочитанную когда-то то ли книгу, то ли статью о разных женских ролях в семье: дочь, подруга, мать… Жена-мать… «Это ты! Будешь ему маму заменять до пенсии!»

Вот уж неправда, так неправда! Макс — абсолютно взрослый и самостоятельный. А как он точно увидел и понял проблему ее несостоявшейся журналистской карьеры… «Ну хоть себе-то не ври! Сама все знала и понимала! Просто так надоело быть умной до чертей, так хотелось, чтобы некто сильный и мудрый сказал слово. Ты давно ждешь сильного и мудрого. Дождалась, ха-ха! Ты же притворилась тогда, даже перед собой. Ты теперь всегда должна будешь казаться чуть глупее и наивнее, чем ты есть на самом деле!»

Господи, да кто ж льет этот яд в уши, в глаза, в мозги! Хватит уже! Рита подошла к зеркалу и погрозила себе кулаком:

— Я люблю его! — строго сказала она прекрасноглазой молодой совсем девушке в длинной мужской рубашке вместо халата. — И я помню, сколько мне лет. Именно поэтому я не буду, не буду убивать свое счастье во имя доводов рассудка. Ты меня поняла? — И она посмотрела себе прямо в глаза. И тихонько засмеялась: в зеркале, вместо своих серых глаз она видела огромные, прекрасные, самые родные в мире глаза-вишни.

Снежок! Хорошо, что еще нет дикого мороза, а то было бы трудно ждать. Ждать Гошу, Риткиного мужа.

Юлька заняла свой наблюдательный пост на детских качелях напротив подъезда. Сегодня — день возобновления ее миссии. Все-таки уход Ромки ненадолго выбил ее из колеи. Как-то странно было, что никто не приходил вечером, что не надо ставить к ужину три прибора… Странно и непривычно. Даже пусто. Но не более того. Только Аськино «Где папа? Где папа?» маленько достало. Но Юлька, как взрослой, объяснила ей, что им всем надо друг от друга отдохнуть, что папа вернется… «Скоро?» — «Конечно, скоро!» — уверенно отвечала Юлька, нисколько в этом не сомневаясь. Он переехал к матери, это она его и сбила, вполне в ее стиле. Ничего, поживет там, за бабкой судна повыносит и вернется, как миленький. Мысль о «другой женщине» и не возникала — кому он нужен? В тот день, когда она сдуру разбила окно, она ведь что-то такое болтанула про богатую даму, и Ромка так обомлел от этой мысли, что у него стало совершенно дикое лицо! Ну, а как еще надо было реагировать на его бред о «новой жизни»? Именно так — довести все до абсурда, что она и сделала.

Вернется Ромка, куда денется? Ну, застоялись они в своем существовании, это да, она сама не чувствует, что ли? Вот разберется с братом и займется налаживанием собственной жизни. Спасибо Максу, придал ей некоторое ускорение своей дурью. Она как бы вышла из спячки. Не было бы счастья… и даже хорошо, что у них с Ромкой сейчас образовалась такая разлука, а то с самого Ленинграда ни разу не расставались. Есть повод соскучиться!

Заезжая два раза на пару минут, ее супруг с виноватым видом давал ей по двести долларов — неплохая у него новая работа! А может, он сигаретами торгует, ха-ха! Какая разница? Она вот дочке сапоги купила и себе — туфли и юбку. В общем, все будет замечательно, даже прекрасно!

Юлька совсем развеселилась и начала раскачиваться на качельках, поддевая носком сапога свеженький снежок.

Ах ты, братец-кролик! Это он на принцип пошел — не бросает свою мадам всем назло, мол, взрослый уже. И мадам тоже наплевала на Юлькины предупреждения. Придется нажать посильнее… Свою слежку Юлька возобновила несколько дней назад. Все подтвердилось, голубки продолжали встречаться. И еще ей довелось, наконец, увидеть Ритиного мужа. Нет, этот не сможет проломить Максу голову, Макс выше, шире в плечах и явно сильнее, так что можно спокойно сделать заход и с этой стороны. Судя по безмятежному виду Гоши (Юлька застукала семейку на прогулке), он ни о чем не ведает. Что ж, пора узнать истину, господин Гаврилов! А вот и он.

Гоша уже взялся за дверную ручку подъезда, как вдруг откуда-то выскочила маленького роста женщина в розовой стеганой длинной куртке с капюшоном и радостно ему улыбнулась:

— Добрый день, Гоша!

— Мы знакомы? — он удивленно поднял брови.

— Меня зовут Юля. Я сестра одного типа, который… м-м… посещает вашу супругу в ваше отсутствие! — и все на улыбке.

— Что?!

— Расставим все точки над «и» и сразу: мальчишка — мой брат, ему только-только стукнет восемнадцать, а у вашей жены проблемы, и вам бы надо их решить совместно. Без моего брата.

Гоша побледнел:

— Ты что несешь? — с угрозой спросил он.

— Спокойно! Я говорю только правду и ничего, кроме нее. Сейчас ты, Гоша, пойдешь к жене и, глядя ей в глаза, задашь вопрос и все сам поймешь. А пока меня послушай: я тоже хочу, чтобы этого не было больше никогда, и на тебя рассчитываю.

— Ты ненормальная? — сдавленным голосом прошептал Гоша.

— Следи за женой, Гаврилов, вот и все! Мальчика не трогай, он жертва твоей похотливой супруги…

— Ты!..

— Тс-с! — на всякий случай Юлька сделала несколько шагов назад. — Я вам просто желаю большого человеческого счастья. Я надеюсь на тебя, Гоша! Да! Зовут мальчика Максимом.

И, сделав ручкой, Юля испарилась.

Сквозь медленно падающий снег по Суворовскому бульвару бредут Макс и Рита. Уже смеркается, а фонари еще и не думают зажигаться, и только фары машин полосато освещают этот московский уголок.

— Рит, я ж чувствую твое напряженное биополе, — нарочито весело говорит Макс. — От тебя разве что током не бьет! Уже пятнадцать минут, как мы встретились, а кроме «здравствуй» я больше не услышал ничего.

Рита ответила не сразу.

— Дома все очень плохо, — наконец, медленно проговорила она. — Я не думала, что все будет так…

— А что случилось?

— Что?! — Рита вдруг гневно взглянула на Макса. — Твоя сестра подстерегла Гошу у подъезда и доложила ему, что я совратила ее малолетнего брата.

Макс оторопел.

— Юлька? Не может быть!

— А у тебя есть еще какая-то сестра? Главное, не может быть, — Рита фыркнула и пожала плечами.

— Да она и со мной такой номер проделала. И даже угрожала!

— Но ты мне ничего…

— Я думала, обойдется, перебесится… А она обороты набирает.

— И… что дома? Ведь все равно надо было сказать…

— Все равно? — Рита остановилась и с изумлением уставилась на Макса. — Ты соображаешь, что говоришь? Все было бы не так, было бы по-человечески, а теперь это превратилось в грязь, в пошлость, а пакость! Гоша высказывал мне свое «фе» так брезгливо, ты это в состоянии понять? — Она уже почти кричала, всхлипывая.

— Ритка, прости! — Макс попытался обнять ее, но она его оттолкнула. — Ну я-то чем виноват?

— Ничем. Никто не виноват, я одна виновата. Может, Юлька права, и я действительно старая дура… и дрянь?

— Рита! — Макс все-таки преодолел ее сопротивление и с силой прижал к себе. — Дура — она и к тому же ненормальная. Я с ней разберусь. Но знаешь, у нее есть одно смягчающее обстоятельство: Ромка ушел.

— Роман ее бросил? — Рита от удивления перестала плакать. — Вот это номер! Хотя, прости, ничего удивительного…

— Все будет хорошо, все будет хорошо, — твердил, как заклинание, Макс, целуя Риту в лоб, точно маленького ребенка. — Я угомоню Юльку, только не переживай!

— Он сказал… Гоша сказал… — у Риты вновь задрожали губы, она всхлипнула. — «Только не на нашей кровати… Где угодно, только не в этом доме…» Он так сказал, — и, уткнувшись в грудь Макса, она заревела уже по-настоящему. Начали зажигаться фонари, и падающий снег в их свете стал волшебно-красивым, как в сказке про двенадцать месяцев. Хотя еще был только ноябрь…

Растерянные и испуганные, они стояли, прижавшись друг к другу, прямо под расцветающим фонарем.

Вход в кирпичный бастион был многобарьерным: сначала домофон, потом — код, и последний рубеж — вахтер. С вахтером была договоренность, и он провел, игриво улыбаясь Алене, ее и Романа до лифта, высказав пожелание, «в скором времени видеться почаще».

Они поднялись на седьмой этаж в огромной, сверкающей чистотой и пахнущей дезодорантом кабине. Лифт привез их на вылизанную до стерильности площадку этажа, на котором располагалось всего две квартиры. В одну из них, однокомнатную, и приехали Роман с Аленой. Осматривать.

— Такого не бывает! — Ромка выглядел совершенно ошеломленным. — Это разве однокомнатная квартира? — Кроме комнаты в двадцать пять квадратных метров, квартирка имела еще двенадцатиметровый холл и так называемую темную комнату метров в восемь. И арки, арки… Каждый вход-выход-поворот — арка. И окна — «арочные» (как они правильно называются, Ромка не помнил, а у Алены спросить не решился). Огромная, широкая лоджия тянулась мимо комнаты, дальше — на кухню и кончалась где-то за пределами квартиры. Где-то на другом конце улицы, наверное, или в небесах…

Алена улыбалась, довольная.

— А ты как думал? Наша с Сашкой хата стоит, как минимум, двух таких.

— Я сроду в таких не был.

— Откуда же, малыш? Это ж бывший цековский дом.

— Так здесь жили политбюровцы?

— Нет, их ближайшая прислуга. Чего ржешь, я серьезно!

— Да ты что? А какие ж тогда дома были у самих вождей?

— Почему «были»? Они и сейчас там живут. Потому мы и не узнаем, какие у них хоромы. Никогда не узнаем!

Роман и Алена разбрелись по квартире. Алена пошла мерить шагами лоджию. А Ромка вдруг вспомнил, как они бродили с Юлькой по их нынешнему дому, как радовались всему и были счастливы… В сердце больно екнуло: куда все ушло? Или мы так изменились? Ромка представил себе сегодняшнюю Юльку в их комнате с зелеными шторами. Нет, ничего не поднималось в душе, кроме досады и раздражения. А вот та Юлька… И та, пахнущая стройкой, вся в строительном мусоре, новая кооперативная квартирка… Эти воспоминания до сих пор вызывают спазм в горле, лучше не думать, не вспоминать. Чтобы не было мучительно больно…

— Ты чего скис? — Алена обхватила его сзади своими горячими руками.

— Нет. Ничего, — встрепенулся Ромка. — Ален! Я что хотел спросить: может, ты любишь меня того, прежнего?

— Чего-чего? — Алена замерла в удивлении. — Какого — прежнего? Тебя что — двое? Или у тебя раздвоение личности?

— Да нет… Хотя в каком-то смысле всех нас двое. А может, и трое, и четверо, и больше… Все зависит от времени и от того, как тебя видят те, кто знает тебя много лет…

— Ты что-то несешь такое, что я начинаю беспокоиться за твою голову, — промолвила Алена, принимаясь не торопясь расстегивать ему рубашку. — Ты сам-то понял, что сказал? Ладно, отношу это за счет долгой жизни с Юлей… Или у тебя крыша съехала из-за этой квартиры?

— Ага, точно… Не слушай меня… Тем более что я люблю тебя сегодняшнюю, вот эту Алену, — и он начал целовать ее.

— Вот это дело, — прошептала Алена. — Обновим жилище?

Здесь не было грязно, не было строительного мусора. Паркет блестел, как олимпийский каток. И он был теплый…

«Не гигант, — в очередной раз подумала Алена. — Но я так люблю его, что мне все равно! Вот какая любовь!» — И она восхитилась силою своей любви.

Макс ожесточенно жал на звонок. Очень хотелось вдавить кнопку так, чтоб она ввалилась совсем, к чертовой матери!

Дверь открылась, и появилось изумленное Юлькино лицо.

— Ты что, спятил?

— А ты? — с порога заорал Макс и пошел на Юльку, как боевая машина пехоты. Той оставалось лишь отступить назад, слушая гневную тираду брата: — Ты что себе вообразила? Какое ты имеешь право вмешиваться в чужую жизнь? Как ты посмела не только шпионить за мной, но и угрожать Рите, а потом, как последняя сволочь, еще и Гоше капнула!

— Погоди, Максик, успокойся, — Юлька даже испугалась и вытянула вперед руки, как бы защищаясь. С ужасающим грохотом захлопнулась от сквозняка дверь. — Максимка, ты очумел, ты не соображаешь! Я так люблю тебя…

— На фиг, к черту такую любовь! — бесновался Макс. — Оставь меня в покое!

— Нет! — тоже повысила голос Юлька. — Она — взрослая баба, у нее шестилетний сын. Ты, дурак, влюбился, а она тебя выбросит за ненадобностью, когда надоест… А ты себе жизнь сломаешь!

Макс закрыл глаза и сосчитал до десяти. Он взял себя в руки, решив говорить по возможности спокойно.

— Хорошо, допустим, — он перевел дух. — Она меня бросит, выбросит. Я что — красная девица, которую обесчестили и выставили вон? Меня замуж больше не возьмут?

— Я знаю тебя, Макс, ты — добрый, впечатлительный, я не хочу, чтоб тебе было больно, — жалобно ответила Юля.

— А я хочу! Пусть мне будет больно, я — мазохист. Ну, ладно, — он вдруг увидел, что глаза сестры наполнились слезами. — Ладно, расслабься. Никого я не люблю, все не так. У нас с этой дамой просто сексдоговор: ей хочется, мне хочется и, пока хочется, мы вместе ублажаемся. Когда одной из сторон надоест, мы расстанемся без взаимных претензий. Тебе полегчало? — уже на последних словах Макс осекся, увидев, как потемнело Юлькино лицо, как сузились от злости глаза, она аж вся затряслась.

— Тогда это блядство! — заорала она не своим голосом. — Обыкновенное блядство! И ты хочешь, чтобы мне полегчало? Какой ты у нее по счету? Пятый, десятый? СПИДа захотел, идиот несчастный!

— Я понял, Юль! — Макс схватился за голову. — Ты же ей завидуешь! Ты — одна, тебя даже Ромка бросил!

— Завидую? — Юлька задохнулась от возмущения. — Ромка вернется! А ты, Макс, гад! Гад и дурак. Завидую!.. Чтоб я завидовала всяким там…

— Юлька! — угрожающе воскликнул Макс.

— О-о! Какой джентльмен! Так вот, передай своей леди и сам заруби на носу: через мой труп. Или ты уже созрел, чтоб сестру угрохать?

— Я тебя просто не узнаю… Вернее, не знаю… — потрясенно проговорил Макс. — Что с тобой произошло?

— Со мной все в порядке. Это вы все… сбесились. Должен же кто-то один остаться в своем уме.

Макс повернулся и пошел к выходу. Уже открыв дверь, он обернулся и сказал:

— Я женюсь на ней. И очень скоро.

— Ни-ког-да! — четко разделяя слоги, ответила Юлька. За Максом захлопнулась дверь, и она в изнеможении опустилась на стул. «Вот вернется Ромка, — подумала она, — попрошу его мне помочь. Тяжело одной с этим справляться. Он тоже любит Макса, должен понять…» Кстати, пора бы уже мужу и вернуться…

Людмила Сергеевна долго ходила вокруг телефона. Подойдет, снимет трубку и вдруг сразу бросит ее обратно, то ли испугавшись, то ли передумав. На самом деле она никак не могла изобрести слова, которые надо сказать дочери. Юлька стала врагом Максу — можно ли представить себе для матери более страшную кару, чем вражда детей? Кару — за что?..

Юлька, ее девочка, пропадает: она вошла в какой-то психологический штопор, влезла по уши в трясину своих комплексов, обид, несбывшихся мечтаний и погружается туда все глубже, упорно отталкивая руки близких, потянутые к ней, чтоб помочь, вытащить… Все ее поведение говорит: «Пусть мне будет хуже. Но и вам всем тоже».

Кара… Да, конечно, она, Людмила Сергеевна виновата кругом. Они никогда ничего не понимала про Юльку всю дочкину жизнь. Она бросалась спасать Юльку, которая тонула, уже с кислородной маской и спасательным кругом, но ни разу не смогла предотвратить падение, потому что в упор не видела опасности. Да что там: просто не смотрела в ту сторону! Что, мол, может случиться с моей милой, скромной, тихой девочкой? У нее все есть, все друг друга любят, просто обожают и не о чем беспокоиться.

Оказывается, она не входит в число главных людей жизни дочери. А если посмотреть правде в глаза: на каком месте в ее, Люсиной, жизни была Юлька? Конечно, на первом, когда была младенчиком. Но стоило появиться в жизни Володе… Нет, нельзя сказать, что этот молодой красавец затмил пятилетнего ребенка, но… Но сама жизнь сделалась просто аккомпанементом их любви, их счастью. Потом — Максимка, главная мелодия, основная тема, суть всего. А Юлька? «Я виновата, я — плохая мать, — сокрушенно размышляла Людмила Сергеевна. — Почему так поздно приходит понимание?»

Она должна ей позвонить! Она покается, попросит прощения и спасет свою девочку. И Макса. И свою душу… Люся решительно сняла трубку.

Юлька сидела перед телефоном и вертела в руках Ритину визитку, которую та подарила ей в злополучный четверг. «Выпендряж! Дешевка!» — думала сейчас Юлька. На красивой, глянцевой визитке была начертаны имя-отчество-фамилия, название фирмы, должность (почему-то, редактор) и, самое главное, номера телефонов. И даже номер генерального директора. Что и требовалось Юльке. «Однако это уже будет чересчур, — все же засомневалась она. — Если Макс узнает, точно убьет». «И будет прав», — говорило что-то Юльке. Ведь есть предел всему, даже борьбе за благополучие близких. «А могла бы я за Макса убить? — размышляла Юлька. — Вот, представим: я беру пистолет и иду к человеку, который угрожает жизни Макса. Я направляю пистолет, стреляю… Он упал, только что был живой, а теперь… Жуть! Но ведь, с другой стороны, он угрожал моему братику! И я его убила… Нет, есть предел! Невозможно…»

Но ведь, Господи, подметный телефонный звоночек — не убийство. «Но такая пакость, что неизвестно, что лучше. Может, лучше убить…»

Юлька вздрогнула всем телом — резко заверещал телефон. Это была, мама. Она несла какую-то ересь, за что-то просила прощения.

— Ма, это такой изощренный способ воздействия на меня, дабы я оставила в покое наших голубков? — голос Юльки звучал насмешливо. На том конце телефонной связи Людмила Сергеевна вся сжалась. А она-то, дура, рассчитывала на душевный разговор. С какой же стати? Людмила Сергеевна почувствовала, как в ней поднимается гнев против этой злобной женщины, которая по ошибке природы — ее дочь. «А как же мои благие намерения?» — спохватилась Люся. И, будто прочитав ее мысли, заговорила Юлька:

— Благими намерениями, мамуля, дорога в ад вымощена! Ты хотела меня взять на ласку, но я уже слышу в твоем голосе металл: начинаешь беситься на меня. Так что, считай, твоя миссия не удалась — выдержки не хватило!

Людмила Сергеевна больше не сдерживалась:

— Ты осталась одна. От тебя все ушли, только Аська по малолетству не может. Тебе это нравится?

— Если ты под «всеми» подразумеваешь Романа, то вчера мы виделись, он денежки принес и был вполне спокоен и добродушен. О чем-то хотел поговорить, думаю, попросить прощения, но я торопилась…

— Догадываюсь, куда…

— Правильно догадываешься… Он сказал, что позвонит, наверное, вот сегодня… Он вернется буквально на днях, не сомневайся!

— Зря ты не нашла времени его выслушать, — ядовито заговорила Людмила Сергеевна. Ах, как хотелось сделать побольнее! — Я думаю, что не прощения он собирался просить, а сообщить тебе нечто малоприятное.

— Ты о чем? — напряглась Юлька.

— К твоему сведению, моя мудрая дочь, твой бывший, подчеркиваю, супруг в скором времени женится на небезызвестной тебе Алене Старцевой. Именно поэтому он спокоен и добродушен. Роман не вернется к тебе! Ты слушаешь меня? Алло! Алло!

Юлька молчала. У нее было ощущение, что ее убили, но, по какому-то недоразумению, она еще может видеть, слышать… И даже думать: «Алена и Роман? Уход к матери — это маскировка? Почему же маскировка — я ж сама ни о чем не спрашивала… Я ничего не знала и не интересовалась… Так вот откуда деньги! — вдруг дошло до Юльки. — Богатая дама купила себе мужчину и затыкает рот его бывшей жене долларами! Вот она, новая работа — трахать Алену. Боже, какая грязь!» Юля заметила, что в руке у нее трубка, которая кричит маминым голосом «Алло!».

— Я слышу тебя, мама! — голос дочери звучал на удивление спокойно. — Спасибо за информацию. У меня классные однокашницы: одна брата охмурила, другая мужа увела, — и она засмеялась злым смехом. Людмила Сергеевна готова была откусить себе язык. Надо же так сглупить, так бездарно все это брякнуть и, возможно, посеять очередную бурю.

— Ты теперь пойдешь убивать Алену? — спросила она с тоскливым страхом.

— Ну что ты, мама, расслабься! — Юлька была по-прежнему спокойна. — Ромка давно уже не котировался, а уж теперь, когда он стал проституткой… Не надейся: я не оставлю в покое Макса.

— Да это мания какая-то!

— На здоровье. В конце концов, у меня один брат.

— И за это ты хочешь испоганить ему существование?

— По большому счету я хочу, чтобы не было кругом этой грязи. Оказывается, ее больше, чем я думала. И все в ней по уши!

— Ну, разумеется, кроме тебя! Ты у нас Христос!

— Попробуй с вами не замараться, — парировала Юлька, поигрывая визитной карточкой Гавриловой Маргариты Евгеньевны. — Но разница в том, что вы все купаетесь в ней, как поросята, а я, дурочка, еще сомневаюсь, можно ли хоть по щиколотку туда войти! Хотя нет, больше не сомневаюсь! — и она нажала на рычаг. Потом быстро встала, схватила свою сумочку, вытащила кошелек, извлекла три стодолларовые бумажки. Она медленно и тщательно начала рвать их на мелкие-премелкие кусочки. Выражение лица у нее было нейтральным, чуть-чуть брезгливым: она просто выполняла необходимую ассенизаторскую работу, она вычищала грязь.

Когда все было кончено, образовавшуюся горку мельчайших бумажек Юлька в ладошках отнесла в туалет и спустила в унитаз. Потом тщательно вымыла руки и вернулась к телефону. «Нет пределов в праведной борьбе!» — с иронией подумала она.

Олег Витальевич Смирнов, бывший комсомольский лидер, а ныне генеральный директор фирмы, считал, что кадры решают все. Он знал, что не ему принадлежит авторство формулировки, но сама мысль вызрела, окрепла и выкристаллизовалась в его голове еще в давние хорошие времена, просто приняв потом известную всем форму. Разумеется, к этой простой истине приходили и до него, но как мало людей, облеченных руководством, действительно следует этим правильным словам? А ведь люди — прежде всего люди! Причем во всем своем комплексе — образование, исполнительность, коллективизм… И главное: чтоб никаких свар и склок!

Олег Витальевич очень гордился своим умением видеть нутро человеческое, своим чутьем тонкого психолога, а также вполне научными познаниями в области социологии. Короче говоря, за все три года существования их фирмы, принимая людей на работу, он ошибся только два раза. Это ж, считай, ничего — безошибочная, ювелирная работа! И результат: хороший коллектив, хороший доход, ну, плюс хорошая «крыша», конечно… Вот он, генеральный директор, сидит себе и составляет новое штатное расписание — его святая святых, куда он не часто пускал даже главного бухгалтера! Все с этим давно смирились: кадровые вопросы, штатное расписание — это страсть, хобби и сама жизнь гендира. А их дело — все остальное. Так вот, по новому штатному, мало того, что все выплаты с нового года увеличивались процентов на тридцать, так еще и одного шофера можно взять, не говоря уж о покупке новой машины для фирмы. Процветаем, братцы!

Сладкую деятельность прервал телефонный звонок.

— Слушаю! Да, я — генеральный. А с кем, простите…

— С вами говорит менеджер по персоналу фирмы «Макс и компания», — вежливо проворковала Юля. — Извините, не знаю вашего имени-отчества.

— Олег Витальевич, — вежливо ответил Смирнов, силясь вспомнить, что это за «Макс» такой.

— Олег Витальевич, извините, ради Бога, что отвлекаю. Но дело в том, что к нам на работу нанимается одна дама, и мы бы хотели у вас кое-что узнать…

— Но я-то тут… Простите, не знаю…

— Анна Самуиловна Фридман, — поспешно сказала Юлька, мысленно поаплодировав себе за находчивость и остроумие — это была чистая импровизация.

— Анна Самуиловна, при чем здесь я?

— А, я не объяснила, простите! Дело в том, что она… пока что работает у вас. Ее зовут… Гаврилова… м-м… — Юлька как бы сверялась с бумагами, — …Маргарита Евгеньевна.

— Гаврилова? — Смирнов нахмурился: что это за новости? — Она к вам нанимается?

— Да, уже с пятнадцатого декабря должна выйти на работу. Но, понимаете, мы обо всех кандидатах на должности… м-м… выше референта наводим справки, разумеется, в тайне от… ну, вы меня понимаете…

— Понимаю… — отвечал Смирнов, вполне разделяя такой серьезный подход к кадровым вопросам. Хотя звонить на прежнее место работы? Не слишком ли? Но вот что странно: Гаврилова работает уже восемь месяцев, казалось, довольна, неплохо получает, ей он тоже собирался повысить гонорары… Ах, сучка! Тут до него дошло: пятнадцатое — через десять дней, она хотела слинять, ничего никому не сказав, не предупредив! Неужели он ошибся в третий раз? — Что от меня-то надо? — уже грубовато-раздраженно спросил Смирнов.

— Только информация, пожалуйста! — Юлька была сама терпеливая любезность. — Видите ли, мы связались с ее прежней работой — «Радио-парк», и там, понимаете ли, нас как-то расстроили. Вроде она человек тяжелый, заносчивая бывает… Может, наговаривают?

«Вообще-то девка с гордыней», — подумал Олег Витальевич. Раньше эта черта в его глазах не была недостатком. А что: говорит всегда с достоинством, спокойно, выдержанно, не терпит фамильярностей (при ней матом не ругаются), взгляд такой гордый… Но теперь, в свете предательства…

— Есть маленько! — согласился Смирнов.

— Что вы говорите! — Юлька как бы огорчилась. — А… что-то еще можете сказать? Для нас так важно…

— Да ничего я не могу сказать! — раздраженно процедил Смирнов, подумав: «Не нравится мне все это!» Но мысль как пришла, так и ушла, а обида осталась. — Кроме того, что я впервые слышу о ее уходе! До сих пор была премного довольна!

— Да что вы говорите? А нам сказала, якобы у вас все в курсе, от вас вообще народ уходит, ведь заработки… и… Ой, простите, ради Бога!

— Ничего! — прорычал Смирнов.

— Нам придется еще подумать, — как бы растерянно сказала Юля. — Мы уж совсем было решили… Хотя и как профессионал она не семи пядей… Но мы подумали, научится… Впрочем, не буду вас больше отвлекать. Спасибо большое, всего вам доброго!

Олег Витальевич шмякнул трубку так, что она жалобно взвизгнула. Потом он взял красный маркер и пометил в своем списке точкой фамилию «Гаврилова». Секунду подумав, он зачеркнул стоящую против ее фамилии цифру нового гонорара.

«Мелкая, но пакость, — Юлька положила голову прямо на стол, где стоял телефон, а руки сцепила на затылке. — Кажется, сработало… Помнится, мадам говорила, что с трудом нашла это место. Что ж, она девушка умная, поймет, откуда ветер дует. И чего меня тошнит? Наверное, от нервов».

Когда наступила настоящая зима, у Макса дома отключили отопление. В старых, добрых традициях, аккурат, когда ударил трескучий мороз. «Уж лучше жить на даче! Там теплее — печка есть!» — заявила Людмила Сергеевна, и они с Володей все выходные стали проводить за городом.

Теперь Рите не надо было скрывать ничего от Гоши, и по субботам она вполне легально уходила из дома.

— Я пошла…

— Иди… Можешь не приходить до понедельника. А там, извини, мне на работу надо. Ты хоть про Ваньку не забудешь? — и смотрит на нее и брезгливо, и с ненавистью, и с громадной тоской одновременно. Сколько же может вместить человеческий взгляд! А все меньше, чем собачий…

— Зачем ты так, Гоша? Я сегодня приду…

— Да что ты? Неужели домой тянет?

— Гош, скоро мы разойдемся, и все станет нормально.

— Да?

— Ну, эта ситуация не может так долго тянуться…

— И ты переедешь к своему щенку? Точнее, к его родителям? Вместе с Ванькой?

— Но… Эта квартира…

— А, будем делить! И что мы в итоге получим? Одну коммуналку, это точно! Я в коммуналке жить не собираюсь, я там сроду не жил, говорю сразу! У меня работа от зари до темна, мне надо нормально отдыхать. Значит, коммуналка тебе, а твой мальчик пусть зарабатывает на квартиру.

— Между прочим, на эту квартиру нам родители деньги давали! И твои, и мои! Ты ничего тогда еще не зарабатывал!

— Так пусть и ему дадут! Рита молчала.

— Не дадут же! На фиг им такая невестка, на фиг! Сама понимаешь!

— Потише, Ваня услышит!

— Он смотрит свои мультики, не услышит. И вообще: что значит, услышит? То ли он еще увидит! Например, как мама с папой шмотье делить будут…

— Гоша, Гоша… Неужели это мы с тобой так разговариваем? — печально сказала Рита.

— А ты чего хотела? Идиллии и понимания? Сама все испортила, испохабила…

— Я полюбила, Гош…

— Ага! И не один раз! И все на моей кровати.

— О, Боже! — Рита быстро надела шубку и выскочила из квартиры, завязывая платок уже около лифта. Она не в силах, не в силах уже в который раз слушать это все…

И в который раз она не видела, как плакал после разговора с ней Гоша, плакал в ванной, чтобы не увидел сын, плакал, стыдясь взглянуть на себя в зеркало и увидеть по-бабьи распухший нос, красные глаза и громадные слезы.

Они лежали под теплым одеялом и жались друг к другу. На улице — стужа, и в квартире — не больше шестнадцати, и это с электрокамином!

— Бедный мой, как ты здесь спишь по ночам? — шепчет Рита, обнимая Макса.

— Один, без тебя — ужасно! И холодно, и страшно… Слушай, у тебя что, ножки сильнее всего мерзнут? Ты опять в носочках…

Рита покраснела и спрятала лицо у него на груди.

— А может, у тебя там протезы? Так ты не бойся, я тебя и с протезами любить буду, Маресьев ты мой сладкий!

Рита засмеялась.

— Действительно, какая глупость… Это все моя дурь. Короче, — она вздохнула и решительно выпалила: — Больные у меня ножки там, внизу, некрасивые. Косточки такие торчат… Фу-у…

— И делов-то? И ты боялась, что мне не. понравятся твои больные ножки? — Макса затопила волна нежности, он прижал Риту к себе и начал целовать… У нее, как обычно, от его губ, его запаха и дыхания закружилась голова, она вся ослабла и полетела куда-то…

Когда она вновь обрела способность соображать, ей вспомнился их давнишний разговор.

— Макс, помнишь про «тему»? То есть про ее отсутствие…

— Конечно, киска. И что?

— Кажется, я нашла.

— Ну?

— Личная жизнь неприкосновенна, — торжественно объявила Рита. Макс прыснул. — Сейчас врежу! Слушай дальше: неприкосновенна, даже если речь идет о родном тебе человеке. Его дела для тебя — чужие дела. Американцы называют это «прайваси»…

— «Прайваси» — это несколько шире, Риточка! Но главное — не ново все это, ой, не ново! Особенно для нашей публики, ведь эта напасть — совать нос в чужое белье — у нас неистребима!

— Но я буду этим заниматься всерьез и надолго, — начала горячиться Рита. — Я буду связываться с психологами, врачами, педагогами, я устрою круглый стол, семинар… международный симпозиум… Буду собирать всякие случаи из жизни, сделаю громадный цикл… Ах, ты смеешься! Паразит, убью! — и она схватила подушку и начала бить ею Макса по голове. Он хохотал и пытался увернуться.

— Погоди, погоди, Ритка, ой, больно же! — Наконец, ему удалось вырвать у нее подушку и, схватив ее за руки, он начал объясняться: — Дурачок мой, я ж почему смеюсь-то: ведь тебе это будет интересно ровно до того момента, пока у нас будут проблемы. То есть недолго, вот я и радуюсь!

— Как это? — Ритка прищурилась.

— Когда у нас все станет хорошо, — начал он объяснять ей, как последней дурочке — медленно и ласково, — а у нас все скоро решится и замечательно решится, тебя эта тема тут же перестанет интересовать.

— Это почему ты так решил? — возмутилась Рита.

— Да потому, родная, — нежно ответил Макс, — . что я знаю тебя. Нет, ищи другое, это — бесперспективно. И старо.

Рита надулась. Через минуту она сказала:

— У нас никогда ничего не решится. Ты думал, где нам жить? Это пока что неразрешимо!

— Придумаем что-нибудь!

— Вот! — Рита поднялась на локте и торжествующе ткнула пальцем в грудь Максу. — Вот когда сказывается твой младенческий возраст! Чисто подростковое: как-нибудь решится! А никак не решится, Максик! Потому что не может! Это не прыщ, который сам рано или поздно присохнет. Нужны деньги, понимаешь? Очень много денег. Их могут дать на сегодняшний день только твои родители. Это единственная реальность.

— Нет, — твердо сказал Макс. — На нашу с тобой жизнь я у них ничего никогда просить не стану.

— Ну и все! — Рита упала лицом в подушку. — Сам ты заработаешь на это дело лет через десять. В лучшем случае.

— Я придумаю что-нибудь, — упрямо сказал Макс.

Рита тяжело вздохнула:

— Понимаешь, Макс, я не давлю на тебя, но мне очень трудно. Дома совсем уже невозможно…

— Я понимаю, — тихонько произнес Макс.

— Не уверена… Кроме того… — Макс почувствовал, что она вся напряглась, натянулась, как струна.

— Что ещё? — встревожился он.

— У меня что-то не клеится на работе…

— Писчий спазм?

— Пошел ты… Шеф меня игнорирует. Это не в его стиле, он всегда был любезен и приветлив.

— Ну и что?

— Как это — что? — возмутилась Рита. — Он со мной не здоровается, понимаешь? На ровном месте!

— Его жена с любовницей застукала, к примеру. Может, вообще тебе показалось?

— Уже неделю кажется! И другие… Вокруг меня на работе какая-то зона молчания. Может, я схожу с ума, но мне кажется…

— Что ты замолчала? Что тебе кажется?

— Мне кажется, что и здесь Юлька наследила…

— Рита! — Макс сел на кровати и передернулся от холода. — Это уже психоз!

— А что, в таком случае, происходит? — растерянно спросила Рита. — Я не нахожу объяснений.

— Это не повод… И, знаешь, — он потер ладонями виски. — Давай решать проблемы постепенно, последовательно, не гуртом, а то у меня сейчас голова лопнет… Квартира, твоя работа, деньги..

— Это, милый мой, и называется «взрослая жизнь»!

— Ой, уймись, наставница! Дай подумать…

— О чем?

— Например, о том, где мне взять деньги. Тут есть одна идейка… Вот ее и буду думать. Не о Юльке же и твоей работе, куда она, якобы, добралась. Не маразмируй, любимая!

— Хорошо, — кротко согласилась Рита. — Не буду.

Потом они пытались согреться горячим чаем на кухне, матово поблескивающей черной кафельной плиткой. Макс дал Рите мамину теплющую кофту, в которую она завернулась, как в платок. Сам он надел свой самый жаркий колючий зеленый свитер. Замерзшие ладони они грели о Чашки с обжигающим чаем.

— Блокада Ленинграда, год сорок второй, — мрачно изрекла Рита.

— Тебе плохо? — грустно спросил Макс.

— Когда я с тобой, запомни, мне не может быть плохо, — улыбнулась она. — Мне может быть только страшно. За нас. Все так непрочно, хрупко, все может разрушиться.

— Я придумаю что-нибудь, — снова заупрямился Макс. — Ничего не разрушится.

— И про Юльку ты тоже что-нибудь придумаешь?

— Кто про что…

— Так ведь это она объявила мне газават.

Макс склонился над своей чашкой. Лучше бы десять раз решать денежные проблемы, чем один — этот кошмар с сестрой! Хотя смешно, ей-богу, бояться его Юльки, его старшей-маленькой сестренки, которая всегда была другом, советчиком и очень родным человеком. Смешно? А вот Ритке страшно. Рита боится Юли и, наверное, ненавидит. И как прикажете с этим жить? Конечно, из-за идиотизма сестры он от Риты никогда не откажется, но последствия очевидны: ссора с Юлькой, мама будет разрываться между ним и дочерью, в результате — кошмар и ужас. А ведь есть еще и Ванька. Это уже второй эшелон проблем. Или первый?

— Иногда мне думается, что разрешимы все проблемы, кроме Юльки, — как быв унисон его мыслям сказала Рита. — Я бы попыталась с ней поговорить, но после того, что она уже натворила…

— Не понимаю, — задумчиво произнес Макс. — Я думал, что знаю про нее все. Откуда вдруг вылезло в ней это? Чем она заразилась?

— Ой, Макс! — вздохнула Рита. — Мы ничего ни про кого не знаем. Потому что каждый человек — с двойным дном. Хочешь смешную историю? Была у меня одна знакомая, почти подружка, девочка из моего университета, только она училась на философском. Такая вся «философка» — серьезная, в солидных очках, начитанная до неприличия, цитировавшая Сенеку, Цицерона и еще Бог знает кого. И все точно, к месту… Суди сам, ее любимые темы для болтовни: мироздание, социология, и еще поэзия «серебряного века», философские теории… Ох, всего и не упомню! Я часто чувствовала себя полной идиоткой… Но мне было с ней так интересно, я прямо-таки духовно росла от общения с нею. Я несколько раз приглашала ее к себе просто поговорить. И вот однажды она стянула у меня два перстенька.

— Как это? — заулыбался Макс.

— А так: пошла она в ванную перед уходом губы намазать. И мазала их, наверное, полчаса, я прямо удивлялась… А у меня в ванной на полочке шкатулка такая стоит — с колечками, цепочками… Никаких драгоценностей, все, в основном, бижутерия. И было там всего-то два колечка с камушками. После нее их-то я и не досчиталась.

— Не может быть! Ты, наверное, просто их потеряла или положила в другое место. Так бывает…

— Не считай меня такой дурой! Разве ж я бы стала говорить про кого-то такие ужасы, не будучи уверенной на тысячу процентов? Я эти колечки, во-первых, надевала накануне, а вечером положила на место, а во-вторых, перед ее приходом я лазила в шкатулку за цепочкой и даже вертела их в руках, думала, надеть или нет? И еще есть в-третьих: один раз я встретила ее в коридоре университета, она вот так несла книги, — Рита показала, как, — и на пальчике у нее очень ладненько сидело мое колечко. Ну, и что мы можем знать о людях, Макс? По каким признакам судить и делать выводы?

— А после этого, — заинтересовался Макс, — ты с ней объяснилась и порвала отношения?

— Я ничего ей не сказала, не могла найти, придумать нужные слова. И порвать отношения не могла — она очень интересный человек и собеседник. Я общаюсь с ней до сих пор. На чужой территории. А вот в гости больше не зову.

И они оба расхохотались.

Ее ничто не могло теперь остановить. Демон разрушения вселился в Юльку. Но это был сладкоголосый демон, он увещевал: «Грязь кругом, мерзость и пошлость! Останови!» И вся ее энергия, так долго не находившая выхода, все нерастраченные умственные силы ринулись на выполнение святой задачи. Светила путеводная звезда. Обозначилась цель жизни. Существование обрело смысл.

Телефонный звонок Романа с предложением подать документы на развод она восприняла как лишнее тому подтверждение.

— Ну разумеется! Только имей в виду, твои, то есть старцевские, деньги я спустила в унитаз.

— Что? — поразился Ромка. И тут до него дошло другое, главное. — Значит, ты уже в курсе?

— А как же! За вас весь мир радуется. Поздравляю с богатой невестой!

Роман смущенно покашлял.

— Я очень бы хотел… чтоб и у тебя… в жизни все сложилось…

— Ну, спасибо, родной!

— Только, Юль! Насчет денег: не дури! Это не тебе, это — для Аськи.

— Аське — от Алены?

— От меня… Зачем ты так?

— Откуда ж у тебя вдруг такое богатство? Только не рассказывай мне по новую работу, не держи меня за идиотку!

На это Роман благоразумно промолчал. Ненормально все-таки, что Алена кормит их всех! Когда же, наконец, она его устроит на работу?

— У вас еще есть деньги? — озабоченно поинтересовался Роман.

— Не беспокойся, все в порядке, с голоду не умрем, — и она повесила трубку. Конечно, не умрут: вчера мама приходила, баксы привозила. И смотрела такими жалкими, умоляющими глазами, мол, доченька, будь хорошей! И как не понимает, что для Юльки сейчас «быть хорошей» — значит победить Риту. Странно все же, что у мамы нет той же цели — это ведь ее сын!

— Если бы у меня был сын, — строго выговаривала ей Юлька, — и он вот так попался бы, я бы носом землю рыла, но не допустила…

Людмила Сергеевна подавленно выслушала ее. Говорить что-либо не имело смысла. Конечно, она переживала, конечно, ситуация еще та… Но Макс ей сказал:

— Мама, я люблю ее. Я не могу без нее жить. Это всерьез и навсегда. Или вы с папой примете это, или… Я могу куда-нибудь съехать и не мозолить вам глаза.

— У тебя теперь есть внучка Ася и внук Ваня, — звучал Юлькин ядовитый голос. — Ты рада, мамуля?

— Как вы собираетесь жить? Где? — только и спросила Людмила Сергеевна сына. Он облегченно улыбнулся.

— Главное, что ты у меня — молоток! Все остальное — это мои проблемы, не бери в голову.

— Тебе придется работать… Но ты не бросишь институт?

— Ма, не накручивай себя! Все будет хорошо!

— Он бросит институт, пойдет торговать «Сникерсами», — зудела Юлька. — Надо же кормить жену и сына?

— Но ведь и Рита работает, — тихо сказала Людмила Сергеевна.

— Ой, да что она там «работает»? Их муж кормил всегда. И потом: нашим молодым придется думать о жилье. Вот вы с Володей это дело и будете оплачивать!

— Нет, Макс отказался от нашей помощи заранее, — ответила Людмила Сергеевна, почувствовав, как заныло, закололо сердце. — Я пойду, Юль. Если что — звони, — и она скорее, по привычке чмокнула дочь в лоб. По тому, как Юлька дернулась, Людмила Сергеевна поняла, что этого делать не следовало. Юлька — в состоянии войны со всем миром, вокруг нее — враги, и она теперь стреляет без предупреждения. «Все может кончиться бедой», — думала Людмила Сергеевна в лифте, прислушиваясь к ноющему сердцу.

Ольга Михайловна, ведя за ручку Ваньку, столкнулась на лестничной площадке с соседкой. Та заулыбалась:

— Что, опять внучка подкинули?

— Подкинули моего сладенького, подкинули!

— На площадку идете? Правильно! Там сейчас много ребятишек, мороз отпустил — все высыпали.

— Вот и славно! Ванечке весело будет! Да, Ванек?

Мальчишка радостно мотнул головой и, улыбнувшись Ритиной улыбкой, посмотрел на бабушку Ритиными глазами. Ольга Михайловна умилилась: «Какой красавчик растет! И как на Риточку похож! Хотя и не скажешь, что она такая уж красотка». К дочери Ольга Михайловна всегда была строга во всех смыслах, и счет ей предъявляла по самой высокой отметке, даже в том, что касалось внешности, одежды, прически… А как же иначе можно воспитать настоящего человека? Только предъявляя ему счет… Хотя и любила Ольга Михайловна свою девочку безумно, не особо это проявляя, но ужасно болея душой за все ее жизненные неудачи и совсем уж втайне жалея свою Ритулю. Хорошо, что сейчас все уладилось, работа вполне достойная, дома все — тьфу, тьфу… Ванечка здоров, и это самое главное.

Бабушка с внуком пришли на детскую площадку, на которой и в самом деле детей было полным-полно. Все скамеечки были кучно заняты мамашами и бабулями. «Холодно ж сидеть», — удивилась Ольга Михайловна. Ванечка бросился на горку, а Ольга Михайловна, не спеша, подошла к знакомой, выгуливавшей внучку, и повела обычный, неторопливый, «детплощадочный» разговор.

Падал снег, и хотя солнышка не было, картинка была вполне радостно-новогодняя: ярко одетые дети сыплются горохом с горки, играют в снежки, катают друг друга на санках…

— А хорошо бы, — задумчиво сказала Ольга Михайловна, — к Новому году сюда елочку принести. То-то бы ребятам радость. Как думаете?

— Да, неплохо… — ответила знакомая. — А кто это, Ольга Михайловна, с Ванечкой разговаривает? Что-то я эту женщину впервые вижу.

Ольга Михайловна стала искать глазами внука. Ага, вот он. Действительно, рядом с ним на корточках молодая женщина в розовой стеганой куртке. Улыбается, что-то говорит…

— Я тоже ее не знаю, — пожала плечами Ольга Михайловна. — Может, чья-то мама…

— Нет, я вам точно говорю — ни чья она ни мама. Я всех тут знаю.

Ольга Михайловна решила на всякий случай проверить — мало ли, столько страхов наслушаешься, начитаешься… Она быстрым шагом направилась к Ване. Когда Ольга Михайловна была уже в двух шагах, молодая женщина встала, выпрямилась и с улыбкой посмотрела на нее.

— Здравствуйте! — радостно так сказала женщина. Ольга Михайловна глядела вопросительно. Вдруг Ваня обернулся к бабушке и весело сообщил:

— Бабуль, эта тетя мне дала конфетку. И еще она спрашивает, где гуляет моя мама. И еще она хочет тебе что-то сказать.

— Кто вы такая? Что вам нужно? — с тревогой произнесла Ольга Михайловна.

— Да не важно, кто я, — улыбалась Юля. — Важно должно быть для вас, кто ваша дочь. А она у вас… Не хочется при Ванечке… Но что ж делать? — Юля сокрушенно покачала головой. — Так вот: Рита тащит в постель молоденьких мальчиков, несовершеннолетних даже…

Ольга Михайловна замахала на Юльку руками:

— Замолчите немедленно! Ванечка, — она легонько подтолкнула мальчика в спину, — иди, покатайся с горки.

Послушный Ваня пошел на горку, с удивлением оглядываясь на бабушку и добрую тетю.

— Что вы несете? — шепотом закричала Ольга Михайловна. — Вы, наверное, сумасшедшая?

— Побережем детские ушки? — насмешливо спросила Юля, провожая Ваню глазами. — То ли он еще увидит и услышит в своей жизни! Бедное дитя, при такой матери-шлюхе…

— Я сейчас позову милицию, — беспомощно пробормотала Ритина мама.

— Это убедительно, — усмехнулась Юля. — Интересно, что вы ей скажете… Да я сейчас уйду, успокойтесь! Просто вы, как мать, должны знать, что Рита решила поиграть в Эммануэль. Слышали про такую? А как бабушку вас должно волновать, в какой обстановке растет внук. Если я где-то ошиблась, вы меня поправьте… Видимо, нет, — продолжала Юля после некоторой паузы. — Значит, считайте, что я ваш бесплатный информатор, а уж выводы сами делайте, не мне же за вас… Всего хорошего! И с наступающим! — Юля ослепительно улыбнулась, обнажив дырочку вместо зуба — очень радостная была у нее улыбка. — Пока, Ванятка! — она помахала рукой мальчику, который, стоя на горке, весело замахал ей в ответ.

Рита медленно брела домой. Каждый шаг давался ей с трудом, будто к ногам подвесили по гире. Не хотелось поднимать глаза, она все время смотрела в асфальт, покрытый кое-где снегом и, естественно, периодически врезалась в кого-нибудь.

— Эй, поосторожнее! Смотреть надо! Глазами!

Но Рита и тогда не поднимала головы. Единственным желанием было: не видеть никого вообще, ни одной человеческой морды, забиться куда-нибудь в уголочек, и чтоб никто не нашел.

Сегодня на работе напряжение последних недель, наконец, взорвалось. Хотя еще только двадцатое, Олег Витальевич решил провести ежегодное предновогоднее «собрание подведения итогов». Рита посмеивалась: все же сразу видно по речи, что человек в не таком уж далеком прошлом хоть немного, а номенклатурщик. Впрочем, это и не было большой тайной: еще в девяностом Смирнов работал в райкоме комсомола.

За полчаса до «собрания подведения» Олег Витальевич вдруг подошел к Рите, правившей свой текст, и тихим, недобрым шепотом спросил:

— Что, не взяли в классную фирму, где много платят? За дурной характер?

Рита подняла на него недоумевающий взгляд.

— Я чего-то не поняла… Вы о чем?

— «Макс и компания»! — торжественно объявил Олег Витальевич, внимательно следя за ее реакцией. При слове «Макс» она заметно вздрогнула.

— Оп-ля! — удовлетворенно сказал Смирнов.

— При чем тут… Макс? — у Риты даже дыхание перехватило. И тут Олега Витальевича прорвало: все эти дни он носил, копил в себе злость и обиду на эту журналисточку неудавшуюся, которая смеет где-то там поливать грязью… Он шепотом высказывал и рассказывал ей все — и про звонок с «Макса», и про ее подлое предательство и вероломство («ты даже не сочла нужным предупредить!») и про то, что он безумно рад, что ее не взяли («так тебе и надо!»), но пусть она не надеется, что после этого всего у нее здесь…

— А вы даже не удосужились навести справки о… фирме? — грустно перебила его Рита.

— То есть?

— Это все чушь, и фирмы такой нет. И никуда я не собиралась уходить. Это со мной кое-кто счеты сводит…

Олег Витальевич уязвлено молчал. Очень возможно, эта Гаврилова говорит правду, а он и в самом деле сглупил и не проверил ничего: ни существует ли этот «Макс», ни живет ли на белом свете Анна Самуиловна Фридман — менеджер по персоналу… Слишком сильно он тогда обиделся на Риту, чтобы сподобиться на рациональный поступок. Так, а сейчас-то что главное? Сейчас главное — не признаваться в своей оплошности, не терять авторитета.

— Что ж, — с достоинством произнес Смирнов, — работнички, чья запутанная личная жизнь выплескивается на производство, — еще тот подарочек. Тем более, что у меня к тебе, Гаврилова, накопилось достаточно претензий по твоей непосредственной деятельности. (Всю последнюю неделю Смирнов читал-перечитывал Ритины опусы, скрупулезно выклевывая из них малейшие недостатки, придираясь к каждому слову, к каждой запятой.) Имелось в виду, что мы берем журналиста-профи, чтобы все было оригинально, интересно, по-новому. А у тебя что? На таком уровне, извини, любой студент статейки накропает. Я к чему веду-то… На собрании будет разговор о повышении всех зарплат. Так вот, твоих гонораров это не касается.

Он вовсе не хотел, чтоб она уходила. Все-таки свою работу Рита делала очень даже неплохо. Но, во-первых, она уже никуда не ушла и, возможно, действительно, не собиралась, а, во-вторых, ее в любом случае следовало проучить за все доставленные ему, Смирнову, муки. И еще: он в жизни бы не стал удерживать работника большими деньгами (или их обещанием), еще чего — не тот день на дворе! Хороших спецов много, а вот отличных мест для работы — ой, мало! Кто за кого должен держаться?

Тем более теперь, когда Олег Витальевич успокоился — никто никуда не уходит — можно и отвести душу. Он так издергался, так переживал: третья ошибка — это уже плевок в лицо!

Удовлетворенный Олег Смирнов отошел от Ритиного стола. Как камень с души свалился!

А Рита сидела раздавленная и думала: «Очередная работа рухнула… Конечно, это не тот случай, чтоб рыдать, не радио все-таки… Но сколько ж можно терять все и начинать сначала?» А если рассматривать это как новый шанс… А найдутся ли у нее силы на очередную попытку? И с чем, и куда ей идти? «В тридцать три карьеру в журналистике не начинают, ее уже заканчивают и уходят в писатели или пророки…» Все поезда ушли!

Собственно, отсюда ее еще никто не гонит. Но как оставаться после всего сказанного Смирновым? Рита слишком горда, чтобы проглотить и утереться.

Господи, а главное-то: это ж и впрямь Юлькины штучки! Вот что самое важное! Ну, дальше просто ехать некуда…

Рита встала, оделась, взяла сумку и ушла, ни с кем не попрощавшись, никому ничего не сказав. «Сучка!» — отметил про себя Олег Витальевич, ждавший раскаяния и слез.

По улице шел призрак, зомби, не видевший людей, не замечавший машин. «Я — слабая женщина, я уже достаточно потрепана всякими обстоятельствами, я просто устала. И не способна на подвиги во имя, любви. Может, и вправду всем будет лучше и легче, если мы с Максом разойдемся, как те корабли?» От этой мысли Риту аж зашатало и в груди вдруг так заболело, что она чуть не завыла в голос. Она вспоминала его вишневые глаза, губы, голос, руки, и слезы покатились по ее щекам, а плакать на зимнем ветру было так больно и холодно! «Не могу, не могу, не могу!» Но разум развертывал перед ней мрачную панораму: жить им негде, она почти потеряла работу, Гошка несчастен, Юлька еще неизвестно какую гадость выкинет… Если учесть, что пока за бортом событий Ваня и родители, которые никогда не поймут «неправильных» поступков, то можно предположить, что количество проблем может только удесятериться. «Не могу, не могу, не могу!» А надо! «Гудбай, май лав, гудбай!» — запел в ее голове Демис Руссос. Даже в такой не самый веселый момент жизни изощренное «радийное» мышление подкладывает ей под мысли отличную музыкальную отбивочку.

Через час Рита знала, что ее родители и сын уже отнюдь не за бортом событий, а в самой их гуще.

Телефонный звонок раздался, когда она только вошла в квартиру и еще не успела раздеться. Поэтому все то, что говорил, вернее, кричал ей папа, она слушала, стоя в шубе и обливаясь потом. Хотя руки ее быстро начали стыть от ужаса. Папа орал, что, в принципе, ему несвойственно. Мама слегла с глубоким гипертоническим кризом («Мало она дергалась из-за твоих неурядиц на работах, только вздохнула, и тут!..»), Ванька, естественно, ревет, испуган («Сына ты не получишь до тех пор, пока не разберешься со своей сложной личной жизнью! Ребенок не может нормально расти в такой обстановке!»).

— В какой обстановке, пап? — жалобно спросила Рита. Она уже все поняла, более того, она поняла, что ждала чего-то подобного. Чувствовала, что случится пожар.

— В обстановке, когда мать называют «шлюхой», — понизил голос папа.

— А тебе в голову не приходило, что это все подлость, ложь? — начала защищаться Рита, придя чуть-чуть в себя от первого шока. — Как же вы плохо думаете про меня… Может, ты хочешь меня выслушать?

— Ни-ни! — закричал папа. — Ты знаешь, я всегда был тебе другом и советчиком, но в таких гнусных делах, когда начинают приходить обиженные жены…

— Это не жена!

— Не хочу знать! Мне все равно, кто это! А тебе не приходило в голову, что она может Ваньку кислотой облить?

Рита услышала, как запричитала мама.

— Па, уймись! Маме и так плохо…

— Это ты мне говоришь?! Ну, знаешь… Кто бы ни была эта женщина, — чуть сбавил голос отец, — пойми главное: у нормальных людей при нормальной жизни таких ситуаций возникнуть просто не может! Разберись со своими проблемами! А Ваня пока побудет у нас.

Ах, непримиримое ко всем и ко всему поколение интеллигентов-максималистов! Ах, эти стерильные представления о «норме» и «нормальных отношениях», вскормленные романтическими шестидесятыми годами, не знавшими компромиссов! Как же с вами бывает трудно…

— Отнимаете сына? Лишаете родительских прав? — с горькой иронией спросила Рита.

— Если хочешь — да! Приведи себя в порядок, девочка!

— А ты уверен в своей правоте? Насчет нормы?

— Абсолютно. Извини, у меня много дел. Позвонишь сама, когда будет что сказать, — и он повесил трубку. Хорошее пожелание, особенно когда тебя не хотят слушать вообще.

Рита прямо в шубе села на стул и уставилась в одну точку. Из нее как будто вынули все — внутренности, скелет. Там, под кожей не было ничего. Легкая стала! И при этом абсолютно ничего не хотелось: ни есть, ни спать, ни плакать. Этакий чувственный вакуум. Было все равно, какое число, день, год, век. Все вокруг потеряло цвет, запах, форму… Существование сделалось каким-то странным, нереальным, бессмысленным.

Рита попыталась сосредоточиться. Не получалось. Все мысли от желания их схватить за хвост разбегались в разные стороны, как тараканы от дуста. Собрав по сусекам оставшиеся физические возможности, Рита поднялась и стянула с себя шубу. На это сил хватило, но вот чтобы удержать тяжелую вещь — уже нет. Шуба соскользнула на пол. «Черт с ней», — вяло подумала Рита и пошла в ванную. Там она открыла холодную воду и изо всех сил плеснула ей себе в лицо. Вздрогнув от холодных брызг и выйдя из непонятного ступора, она вновь обрела способность более или менее соображать… И тут же все происшедшее навалилось на нее всем весом.

— Ой-ой! — застонала Рита, рухнула на колени и разрыдалась. Она рыдала так безудержно и громко, что не сразу услышала телефонный звонок. Услышав же, бросилась к телефону — ведь это мог быть папа, там маме плохо, и все по ее, Ритиной, вине.

— Алло! — прохрипела она в трубку.

— Риточка, любимая! Ты что трубку не берешь? А что у тебя с голосом? Ты простыла, малыш? — это был Макс. Встревоженный, озабоченный, ах-ах! Мальчишка, сопля! Голосок-то радостный какой! Конечно, какие у него могут быть проблемы? Все проблемы и кошмары — у нее! Папа прав: в нормальной жизни такого не бывает, а когда тебе за тридцать, а мальчишка на втором курсе — это ненормально. Это грязно и аморально! Все правы: папа, Юлька, Гоша… Волна жуткой злобы захлестнула Риту.

— Ты забудешь этот номер на веки-вечные! — заорала она в трубку. — Я больше тебя не знаю и знать не хочу! Это твоя сестрица нагадила мне на работе, я была права. У меня психоз, да? Ты обещал ее остановить, но ничегошеньки не сделал! Конечно, зачем тебе ссориться с сестрой, тебе-то и так сладко! Сволочь! Она и продолжает резвиться! Люби ее, жалей ее! Да на фиг мне сдалось ваше поганое семейство! И ты в том числе. Я тебя ненавижу! — И Рита шарахнула трубку на рычаг.

У Макса на самом деле был радостный голос. Дело в том, что он нашел, как он сам это назвал, «промежуточный вариант». Он, все-все рассчитал и просчитал, и вот что получилось: один его приятель, Игорь, уже несколько лет работал в автосервисе, причем по иномаркам. Зарабатывал больше, чем очень хорошо… А Макс тоже в свое время лазил в отцовскую машину — сначала одну, потом другую, и выяснилось, что руки и голова в плане авторемонта у него работали неплохо. Разумеется, и в страшном сне Максу не могла привидеться карьера в автосервисе. Даже ради больших денег. Но ради Риты…

Словом, он поехал к Игорю и долго с ним разговаривал.

— Ну, братан, ну как же это можно, не бросая твоих дел? Ты ж в институте полдня торчишь! — недоумевал Игорь.

— Сразу после института я мчусь сюда. И хоть до глубокой ночи. И еще все выходные.

— Загнешься!

— Не загнусь. Твое дело — меня обучить. Сколько на это надо времени?

— Слушай, только ради наших хороших отношений… А так — на хрена оно мне упало?

— Я понял, я оценил, сочтемся потом. Сколько?

— Ну, чтоб ты начал деньги зарабатывать… Именно деньги, а не так… Ты ж из-за этого?

— Какой срок? — Макс уже сцепил зубы.

— Месяца два. Тебе — месяца два. Станешь хорошим мастерюгой. Но чтоб заработать — ночами будешь копаться… А то — бросай свою бодягу, лучше будет, серьезно!

Но это было как раз несерьезно. Он, Макс, должен думать не только о сегодня и завтра, но и о послезавтра. Пройдет время, и он сможет зарабатывать головой, знаниями… Черт, как слабо в это верится сейчас, как медленно идет время! Но он не имеет права поддаваться панике, он просто должен много работать. День и ночь. Там, где больше платят. Переводы — побоку.

Обсудив с Игорем конкретные цифры, Макс сел между двумя «мерседесами» на какое-то колесо, вытащил калькулятор и подсчитал: через три месяца они с Ритой смогут снять недорогую однокомнатную квартиру, в плохом районе, конечно, но разве это сейчас важно? А уж через годик, откладывая деньги и заняв какую-то сумму, они смогут, учитывая положенное Рите после развода, купить скромное двухкомнатное жилище. Все идет совсем неплохо!

Радость и чувство победы над обстоятельствами переполняли Макса.

— Где у вас телефон? — улыбаясь, спросил он Игоря.

«Я все придумал, родная!» — вертелось у него на языке, пока он набирал номер Ритиного телефона. Однако та все никак не брала трубку. Или ее еще нет дома? И вдруг он услышал хриплое, чужое «алло!».

Потом Макс еще три раза набирал ее номер. С трудом набирал, потому что его пальцы так противно мелко тряслись, как у старика. Но она больше не взяла трубку. Надо ехать к ней! Случилось что-то кошмарное! Наверное, кто-то умер! Или она сошла с ума…

Придя домой, Гоша застал Риту в состоянии полного обалдения от лекарств. Она напилась реланиума, который употребляла крайне редко и исключительно на ночь. Рита лежала, укрывшись пледом, на диване и бессмысленными глазами смотрела в потолок.

— Иначе я бы сдохла, — медленно, еле ворочая языком, объяснила она Гоше.

— Сколько таблеток?

— Три или четыре… Не помню…

— Ванька где?

— У родителей. Меня лишили родительских прав. За разврат, — она засмеялась тихим, слабым смехом, и все смеялась и смеялась, достаточно долго, чтобы Гоша испугался всерьез и позвонил тестю с тещей.

Макс, вылетая пулей из лифта и кидаясь, как ненормальный, на дверной звонок, не думал, дома Гоша или нет. Это теперь не имело никакого значения.

Дверь открыл Гоша.

— Где она? Что с ней? — выпалил Макс. Гоша разглядывал своего врага, того, кто враз разрушил его жизнь. Всю его жизнь… И видел в глазах врага огромный страх и боль за Риту. И еще страх потерять ее. Он его понимал, но все равно люто ненавидел.

Вдруг из комнаты раздался слабый голос:

— Уйди, ради всего святого! Не пускай его, Гоша! Уйди! — и жалобный всхлип.

— Ты все слышал? — сдерживая себя, чтобы не наброситься на Макса, сквозь зубы спросил Гоша. — Или мне повторить ее слова?

— Она больна? Ей плохо? — Макс не двигался с места.

— Ой, да уберите же его отсюда! — прошелестело из комнаты.

— Опять не слышал? — Гоша сделал угрожающий шаг вперед, как бы выпихивая Макса из квартиры.

— Я слышал. Я понял. Я ухожу, — Макс почувствовал себя самым страшным человеком на свете: убийцей детей, мучителем животных, насильником, Гитлером-Сталиным и Чикатило одновременно… Она его гонит. Значит, он теперь может с чистой совестью себя ненавидеть. Есть за что!

К Новому году еще потеплело. Но, к счастью, температура все-таки не перевалила за ноль вверх, так что ничего не раскисло, не растаяло, напротив: стояла прелестная, мягкая, очень рождественская погода. Как в какой-нибудь Франции, отовсюду, из всех магазинов и магазинчиков неслось волнующее «Джинглбелз», Санта-Клаусы прикуривали у Дедов Морозов, и везде опьяняюще пахло хвоей. Даже в продуктовых отделах…

«Новый год — семейный праздник, самый семейный праздник», — говорили друг другу люди, оправдывая свое нежелание идти в гости в новогоднюю ночь. Всем, как обычно, хотелось затащить друзей к себе и продемонстрировать свою елку. Шли долгие телефонные переговоры: где, у кого встречаться… «Мы у вас в тот раз были!» — «Так это же семейный, домашний праздник, и мы никогда — никуда! Но вы-то нам родные, так что ждем!» — «Нет, это мы ждем. У нас, между прочим, есть индейка!» — «Притащите ее к нам…» И так дальше в том же духе. В каждом доме уже с двадцать девятого числа пахло салатами и пирогами, морозильники были забиты до отказа, так что из-за с трудом упихнутой туда бутылки дверца уже наотрез отказывалась закрываться. «Мать честная, капает же! Разморозится к черту все! Неси на балкон! Нет, не бутылку, а мясо!»

И везде с нетерпением ждали «Иронию судьбы…», прикрывая свою радость по поводу фильма лицемерным «Опя-ать! Ну, сколько можно!» И смотрели, цитируя все реплики наперед и заранее начиная хохотать, но все равно смотрели… А, главное: было ощущение, что, конечно же, завтра все изменится, ведь не ладилось-то в этом году понятно почему — это ж был какой поганый год! А вот следующий — счастливый! Не верите? Да посмотрите, дурачки, по гороскопу, там все ясно написано!

Покажите мне человека, который не радуется по-детски этой весьма условной, назначенной кем-то дате — 31 декабря каждого года. Мы, люди, — смешные и наивные существа, мы умирать будем в старости с верой в волшебство Новогодней ночи. И запах хвои заставляет нас улыбаться, верить и радоваться жизни в любом возрасте. И потому — да здравствует Новый год, Дед Мороз и Снегурочка. Во веки веков.

Красный «опель» мчался по заснеженному загородному шоссе. «Ай лав ю! Ай ду, ай ду, ай ду…» — сладкоголосо разливалась «АББА» из стереомагнитолы. Тихонько работала печка, было тепло, пряно пахло духами Алены. И все это вместе называлось Счастьем. Так определил для себя Роман.

Они ехали на Аленину дачу. То есть теперь она стала ее, после разговора с Сашкой.

— Саш, а что с дачей?

— В смысле?

— Ну, ты мне ее не уступишь?

Сашка картинно поднял бровь. Бабы всегда млеют от этой его выгнутой бровки, но Алена-то знала, что это может означать недоумение и даже раздражение.

— Что значит — «уступишь»?

— За реальные деньги, — тут же вывернулась Алена. — Не будешь же ты с меня драть, как с обычного покупателя? — и она кокетливо засмеялась.

— Не буду, — легко согласился Сашка, и они довольно скоренько заключили эту сделку. Теперь дача абсолютно ее, Алены. То есть ее и Романа. Сейчас он увидит это двухэтажное кирпичное чудо, камин с изразцами… Они его затопят и будут сидеть перед ним, греться, пить кофе, заниматься любовью, разговаривать и слушать кукушку в часах — Аленину слабость, хоть по ночам и мешает спать. Они проведут на даче зимние рождественские каникулы, вместе встретят Новый год. Весь багажник забит деликатесами, винами, шампанским, фруктами… Как раз на две недели, можно никуда не вылезать. А потом, когда они вернутся в город, они вплотную займутся разводами, переездами и прочей хурдой. Но это после, после… А сейчас впереди — только зимние каникулы!

«Все-таки надо смотреть правде в глаза, — думала Алена, осторожно ведя машину по зимней дороге. — С Сашкой мы расстались очень легко, без надрывов. А почему? Потому, что не было настоящей любви никогда. Всю жизнь — партнеры, друзья. Такими и останемся. А любовь, — она покосилась на сидящего рядом Романа, — это вот, рядом сидит! Столько лет… И навсегда! А когда такое легкое расставание, то… Но ведь он тоже легко оставил Юльку, — сообразила Алена. — А какая была любовь! Всем на зависть, мне — на смерть. И ничего не осталось. Так рванул, что пятки сверкнуть не успели! Даже грустно… Какой бред, я же радоваться должна! Все равно чуточку грустно. Хоть я и радуюсь».

Одновременно они посмотрели друг на друга и улыбнулись. Так бывает у очень близких людей, которым не надо объяснять, почему ты улыбаешься и смотришь… Можно просто так…

Впереди их ждали счастливые зимние каникулы, с новогодней елкой, старым-новым всенародным праздником Рождеством и Любовью.

К тридцатому числу Юлька поняла, что никакого чуда не случится, никто ее не пригласит встречать Новый год, никто, наверное, даже не позвонит поздравить. Оставаться же вдвоем с ноющей Аськой 31 декабря — перспектива печальная. Ладно, раз гора не идет к Магомету… И Юлька позвонила маме.

— Ма, привет! Есть какие-нибудь возражения против того, чтоб мы с Аськой пришли к вам в Новый год? Аська только об этом и мечтает!

Людмила Сергеевна несколько мгновений молчала.

— Ну что же, — наконец вздохнула она, — может, это будет и правильно. Хотя праздновать мы не собирались.

— Как же так? Новый год все-таки!

— Ах, действительно! — Мамин тон стал язвительным. — Раз праздник — надо праздновать. Порядок превыше всего!

— Вы елочку поставили? — Юлька решила пропустить мимо ушей мамину иронию, все будет нормально, Аська ее умилит.

— Нет, вот елочку-то мы и не поставили, — с поддельной горечью воскликнула мама. — Придется обойтись!

— Жаль… Впрочем, переживем.

— Надеюсь.

Макс набрал полную ладонь снега и размазал себе по лицу. Может, хоть это поможет? Нет, все вокруг продолжало кружиться и прыгать, а мерзкая тошнота ползла все выше и выше по пищеводу. Его вывернет, это точно! Пусть сейчас, только не дома… Не хотел же, черт побери, портить родителям праздник! И опять развезло… Что он пил-то с этими хмырями? Не вспомнить уже, но гадость первостатейная! Опыта нет, польстился, дурак, на этикетку… Ой, все, сейчас стошнит…

Макс едва успел заползти за угол какой-то пятиэтажки… После он сел прямо на снег и попытался отдышаться. Хорошо, что уже темно, хорошо, что рано темнеет, всего шесть часов еще, а уже ночь. Его никто здесь не видит, можно прямо тут и поспать чуток…

Эй-эй, нельзя этого делать! Сейчас же встать и идти домой! Покряхтывая и постанывая, Макс с трудом принял вертикальное положение.

— О, уже надрался. Вот быдло!

— Эти скоты даже праздник умудряются себе испохабить!

— Небось, замерзнет насмерть. И не жалко таких!

— А одет неплохо, странно даже…

Макс отчетливо слышал весь посвященный ему разговор двух молодых женщин, спешивших куда-то мимо него. Куда-то… Праздновать, конечно! «Быдло, скот, но неплохо одетый — это я. Ну, и замечательно», — вяло подумал Макс и захихикал. Потом он сконцентрировался, сориентировался и направился к метро.

Рита и Гоша сидели за ненакрытым столом, на котором стояли лишь бутылка шампанского и два бокала. Гоша внимательно смотрел на Риту: у нее опять пустые, бессмысленные, без всякого выражения глаза.

— Не думаю, что тебе можно сейчас пить, — тихо заметил Гоша. — Ты ж опять на таблетках.

— А я и не рвусь, — медленно ответила Рита. — Сколько там времени?

— Десять.

— Еще два часа, — и она прикрыла глаза.

— Да черт с ним — ложись, не жди, — посоветовал Гоша.

— Нет, ну как же! — Рита опять распахнула свои такие обычно выразительные, прекрасные, а сейчас снулые и бесцветные глаза. — Мы должны встретить этот замечательный Новый год — год воссоединения нашей семьи. Ха. Ха.

Гоша опустил голову.

— Я все вижу и понимаю, не дурак. Не нужен я тебе, ты его любишь.

— Умоляю — заткнись! — шепотом закричала Рита. — Его — нет! Не существует, умер! А если ты будешь говорить об этом, я… я не знаю, что я сделаю, — так жалко и беспомощно прозвучали эти слова!

— Успокойся, все, тихо! — Гоша ласково погладил Риту по руке. — Все будет хорошо, вот увидишь!

Рита не могла не пить эти проклятые таблетки. Стоило ей начать отходить от их действия, как она тут же слышала голос Макса, его слова, когда он примчался в тот день… Она слышала себя, как она орала «Я тебя ненавижу!», и что самое главное — ей виделось лицо Макса в эту секунду, как будто она тогда видела его и знала, что именно так округлились его глаза, именно так вздрогнули брови и задрожали губы. И становилось нестерпимо больно, тоскливо, страшно до крика, до воя… Только таблетки — отупляющие, оболванивающие, — спасали от этого кошмара. Иначе — не выжить.

Гоша… Гоша? Что — Гоша? Вот этот хороший человек, который сидит напротив и смотрит добрыми глазами? Да, он замечательный! И его надо любить. Надо! Кому? А всем! Ване, ее родителям, родителям Макса, Юльке… Главное — Юльке! Ей просто дозарезу необходимо, чтоб она, Рита, любила именно собственного мужа и жила с ним в счастье и здравии… Ну, разве не прелесть? А еще говорят, что нынче все равноду-ушные! Куда там… Все только и делают, что помогают жить. Причем, правильно жить.

Вот тетя Сима. Чудо-тетя! Сколько Ритка к ней ездила, как они дружили! А прознав про Ритины дела, тетка тут же кинулась к Ольге Михайловне помочь решить, что делать с племянницей-шалавой. Помирились — враз! На почве борьбы с развратом. «Это она что же — мною прикрывалась? Поездками ко мне?» — возмущалась тетя Сима. Не поленилась же, позвонила Ритке и высказалась. Попыталась, опять же, научить правильной, праведной жизни:

— Ты, Ритуля, подумай о Ванечке. Понимаешь, это в твоей жизни должно быть главным. Если ты будешь всегда исходить из его интересов…

— Теть Сима, у тебя когда самолет? — грубо перебила ее Рита.

— Восьмого января, а что? — удивилась Сима.

— Вот и катись! Земля обетованная заждалась тебя! — впервые в жизни нахамила Рита. Она повесила трубку и пошла пить лекарство. Телефон заливался минут десять. Она взяла и отключила его. Ей теперь все равно, что про нее думают и что ей хотели сказать. Ваньку не отдают? Так она сейчас и не смогла бы заниматься сыном. Не в состоянии… И опять же — все равно…

С работы ей позвонили. Сообщили, что шеф объявил рождественские каникулы. Теперь на работу выходить только девятого января… Но ей придется объяснить, почему она не появлялась и не давала о себе знать все последние дни…

— Объясню, причем в письменном виде. На фирменном бланке, — надерзила Рита и повесила трубку. Ну, хоть одна хорошая новость: ее пока-таки не уволили.

— С Новым годом, муж! — Рита подняла пустой бокал и улыбнулась Гоше. — Ты прав: все будет отлично.

Рука немного дрожала, и поэтому Володя никак не мог правильно сосчитать количество упавших в стакан капель валокордина. Надо пятьдесят, что ли? А если уже больше? Наверное, ничего страшного. Четверть часа назад он, тайком от Люси, впервые тоже глотнул этой дряни — двадцать, приблизительно, капель. А что делать? Сердце ныло и трепыхалось, он сначала даже испугался — такого с ним никогда прежде не случалось.

А Люся даже не унюхала едкого запаха лекарства, хотя она такая всегда была чуткая ко всяческим ароматам и вони. Как она выбирает туалетную воду в магазине — это ж спектакль! Истинный дегустатор — и на сгиб локтя капнет, и крышку от флакона водит туда-сюда перед носом, и нюхает под разным углом, и выжидает минут десять, как минимум, — продавцы озверевают. А ежели дома где-то что-то чуточку пахнёт «не так», она квартиру вверх дном поставит, но найдет и устранит это «не так». В их доме вечный аромат легких духов и чуть-чуть корицы, и это не случайность, а результат упорной работы Люсиного обоняния и фантазии.

А тут — не унюхать, не заметить такой запашище! Зато через некоторое время она сказала:

— Вов, опять сердце жмет, накапай, пожалуйста, — и он поплелся на кухню, к пузырьку и стакану, которые даже не убрал…

Люся сидела в кресле, вся укутанная пледом, бледная и измученная. Володя старался держаться и всячески подбадривать ее, но у него это не очень-то получалось — все-таки Макс для него значил в жизни абсолютно все, наравне с Люсей. И с этим самым родным на земле человеком впервые происходило что-то такое ужасное, с чем он, здоровый, умный, преуспевающий мужик не знает, что делать, чем помочь. Когда Макс сильно болел в пятилетнем возрасте — знал, когда в восьмом классе чуть не попал в милицию из-за драки — знал, когда парня чуть не сбил с толку этот поганый местный наркоделец — знал, а теперь — хоть плачь…

Володя пытался анализировать ситуацию, но ничего не получалось, все разваливалось под тяжестью эмоций и страха за сына.

— Как ты думаешь, — тихо спросила Люся, — то, что он сделал, поправить можно?

— Конечно, можно, — с преувеличенной бодростью отвечал Володя. — Этот вопрос решается в полчаса! — «Если только Максим сам этого захочет», — мысленно добавил он. Володя знал своего сына и уважал его именно за эту черту: решать все ответственно, по-мужски, держать слово и не метаться в истерике. Какого черта он сам так культивировал в нем это истинное «мужчинство»! Хотя, с другой стороны, что ж он так сломался-то быстро и круто? «Да пацан еще потому что в сущности!» — сам себе отвечал Володя.

В десять раздался звонок в дверь.

— Это Юлька с Аськой, — сказала Люся. — Пришли встречать Новый год.

Стиснув зубы так, что на скулах заиграли желваки, Володя пошел открывать дверь.

— С Новым годом, дедуля Вова! — зазвенел из прихожей Аськин голосок. Люся вся сжалась в своем кресле. Ведь Юлька права: у девочки должен быть праздник.

Когда внучка влетела к ней в комнату, Люся нашла в себе силы улыбнуться, раскинула широко, как птица крылья, руки и воскликнула:

— А ну, ныряй ко мне, пупсенок! — и Аська с визгом бросилась в объятия к бабушке. — Иди в столовую, — прошептала Люся Аське в ушко, — там под еловой лапой для тебя Дед Мороз подарки оставил.

Аська опять взвизгнула и спросила:

— А где дядя Мася? — и не дожидаясь ответа, побежала в столовую, откуда через секунду уже донеслись «ахи», радостный писк, и вскоре вовсю пошла игра с новыми игрушками.

Юлька вошла к матери.

— А действительно, где Макс? Ты что, плохо себя чувствуешь? И чего это Володя сразу курить ушел? — Она улыбалась, была принакрашена и разнаряжена — кожаная мини-юбка, пушистый белый свитер и тяжелая золотая цепочка до пупа — все Володины подарки.

— Ты придуриваешься? — ответила вопросом на вопрос Люся. — У нас что, полный порядок и благодать?

— Да что случилось-то? — Юлька все еще улыбалась, хотя уже натужно.

— Ты шла к своей цели упорно, — стараясь не повышать голоса, заговорила Людмила Сергеевна. — Ты молодец, своего добилась. Несмотря ни на что. И ни на кого. Целеустремленная девочка!

— Чего я добилась?

— Максим больше не видится с Ритой, они расстались. Благодаря тебе…

Юлька с трудом сдержала откровенное ликование.

— Но это же хорошо, мама, теперь все в порядке! Если он немного пострадает…

— Немного пострадает? — перебила ее Людмила Сергеевна и резко встала с кресла. Плед сполз на пол. — Пойдем! — она больно схватила дочь выше локтя и буквально потащила ее к закрытой двери комнаты Макса. — Смотри! — Людмила Сергеевна толкнула дверь. Юлька вошла в комнату брата…

Там был полный разор. Книги как попало валялись на столе, на полу, на подоконнике; весь пол был покрыт какими-то рваными бумагами. Юлька подняла одну из них и поняла, что когда-то это был конспект институтской лекции. Рубашки, майки, трусы, носки — все было вывалено из шкафа и тоже валялось, где придется. Батик над кроватью Макса, изображавший корабль, был порван в самой середине и висел косо. А на самой кровати, храпя как сапожник, в одежде спал Макс. В комнате стоял удушливый перегарный запах.

— Что это с ним? — задала Юлька глупый вопрос.

— Он мертвецки пьян. Уже третий день так напивается. Не знаю, где. Перед тем, как свалится, буянит. Ты видишь результат.

— Что это, мама? — от Юлькиной уверенности и хорошего настроения не осталось и следа.

— Это? Твоя победа! Но ты еще всего не знаешь, — мамин голос дрогнул. — Он ушел из института. Сказал, что весной пойдет в армию. В армию, слышишь! — закричала Людмила Сергеевна. — Он отказался от всего того, о чем мечтал, чего ждал. Он не может больше быть с нами, вообще оставаться здесь, и ему все равно, что с ним будет.

— В армию? — Юлькины глаза расширились.

— Я ему говорила: сынок, везде воюют, пожалей меня, я не переживу, нельзя этого делать, — Людмила Сергеевна почти плакала, глядя с нежностью на спящего пьяным сном сына. — А он ответил: никого не надо жалеть, даже родных. И еще: мне наплевать, война или нет, даже лучше, если война, я сам попрошусь туда, где война… — она умолкла, не в силах больше цитировать Макса. Некоторое время обе молчали, был слышен только храп. Потом Людмила Сергеевна заговорила вновь: — Знаешь, почему он так сказал про родных? Из-за тебя. Потому что ты никого не жалеешь. Когда много лет назад ты боролась за свою любовь, тебе было легче. Твоим врагом была всего лишь Вера Георгиевна, Ромкина мать. Через этого человека ты запросто переступила и не один раз впоследствии. Ты ее уничтожила как класс.

— Ты меня за это осуждаешь? — поразилась Юлька.

— Я себя проклинаю за слепоту, — ответила мама. — А ты… Но мы говорим о Максе. Так вот: он не мог через тебя переступить, а тем более уничтожить. Он очень любит тебя, ты его сестра. И ты поставила его в ситуацию страшного выбора. Ведь ты — это не только ты, это и я, и вся наша семья. Так он рассуждал… А ты действовала прямо-таки профессионально! Слушай, где ты научилась всем этим изощренным гадостям, этим грязным коммунальным штучкам? Господи, наверное, такие «способности» даются от природы, так же как талант к рисованию или музыке! Как ты здорово все провернула! Рита прогнала Макса, выставила за дверь…

— Прогнала? — Юлька все-таки не смогла скрыть торжество, мелькнувшее в глазах. И это не укрылось от мамы.

— Довольна? Надо же, а я-то думала, что перспективы, что твоего брата убьют на войне, ты испугаешься больше, чем Риты Гавриловой.

— Ой, мам, — Юлька махнула рукой, — ты меня и впрямь почти напугала! Да никуда он не пойдет, ни в какую армию! Вернется в институт, перебесится и…

— Он уже не сдает сессию и уже забрал документы, — с нажимом процедил вошедший в комнату Володя. Он был очень напряжен, Юлькино присутствие действовало на него как катализатор всех злых чувств и эмоций. Вот она — виновница всего, собственной персоной и глаз не опускает даже! — А если ты утверждаешь, что он просто бесится, то, значит, ты совершенно не знаешь моего сына.

— И моего! — с вызовом сказала Людмила Сергеевна, бросив недоумевающий взгляд на Володю.

— Да, ты правильно меня поняла! — вдруг закричал тот. — Потому что я безумно рад, что вот это, — он ткнул пальцем в Юлю, — не мое. Иначе я бы умер от горя и стыда! — И он быстро вышел.

— Очевидно, умереть от горя и стыда остается мне, — прошептала Людмила Сергеевна и с ненавистью посмотрела на дочь. — Это из-за тебя он сейчас такой… Макс для него — все.

— Конечно, а я — ничто! — противным голосом подхватила Юля. — Я… как это слово… Ах, да — падчерица!

— Замолчи, — покачала головой Людмила Сергеевна. — Володя всегда так любил тебя и заботился…

— «Любил» — в прошедшем времени, — заметила Юлька.

— И сейчас любит… Хотя чего ты хотела? Чтобы от всего этого мы стали любить тебя больше?

— Любил, любить, любовь! Сплошное «лю»! Как это все надоело! И здорово же вы свалили все на меня! Не я виновата в том, что произошло, а она, Ритка! Я же говорила, что она обернется бедой для Макса, я предупреждала! Выбросит она его, говорила я, а Макс — мальчик впечатлительный и верный к тому же… Это она все! — Юлька пылала праведным гневом. Людмила Сергеевна потрясенно глядела на дочь.

— Ты, видно, совсем умом тронулась. Очнись, Юля, это твоя работа!

— Да нет же! — Юлька топнула ногой. — Это вы очнитесь, признайте, наконец, что я была права!

На их крики прибежала Аська. У нее была печальная мордочка, в глазах блестели слезки.

— Ну ведь праздник же! Зачем вы ссоритесь? Опять!

Взрослые виновато посмотрели на девочку.

— Ведь с Новым годом же…

Вот уже прошла первая неделя нового года. Хотя по восточному гороскопу, который мы все восприняли, как родной, он наступит еще через месяц. Так что тянется пока хвост старого года, тащится из последних сил, вместе со всеми старыми бедами, проблемами… Этот хвост нам жизнь и портит, а мы ворчим: так, мол, надеялись на новый, он имени такого зверя замечательного, а, поди ж ты! Опять все плохо! И грешим на новорожденного, и ругаем его с самого начала, даже до начала, и приходит он к нам уже обиженный, разруганный и потому мрачный и недобрый. Как и прошлый.

Так думала Татьяна Николаевна, стоя у окна и глядя на хлопья снега, которые падали так густо и бесконечно, что казалось странным — как это до сих пор не засыпало дома по самые крыши? У Татьяны Николаевны случился отпуск: все ее «клиенты» поехали куда-нибудь с родителями на рождественские каникулы. «И у меня зимние каникулы, — думала Таня, — как во время учительства. Как много-много лет подряд… В это же время…» Правда, тогда у них были в школе всякие мероприятия, и еще она с ребятами часто ходила в театр. Практически через день. Теперь же — настоящий отпуск, ничего не надо делать, никуда не надо ходить. Да и настроение не то. «Не мое дело, не мое дело», — заклинала свою совесть Таня. Плохо получалось! Не могла она никак выбросить из головы все то, что узнала от Людмилы Сергеевны.

Татьяна Николаевна позвонила ей под предлогом поздравления со всеми праздниками сразу. И выслушала историю материнского горя о судьбе сына. Голос у Людмилы был совершенно убитый, она, кажется, даже плакала, хоть и изо всех сил сдерживалась.

— А… Юля? — робко спросила Таня.

— Я не знаю… Что — Юля? Наверное, в порядке, — неприязненно ответила Людмила Сергеевна, будто интерес к Юлиной судьбе — это неправедный интерес. «Тоже ненормально, — подумала Таня. — Вдруг девочка переживает, вдруг ругает себя, накручивает?» Не выдержав сомнений, Таня отыскала в записной книжке Юлин телефон. Юля ответила будничным, совершенно спокойным голосом. Услышав ее «алло!», Таня успокоилась и повесила трубку. Что ж, значит такой стала девочка Юля. Как там говорила Алена? «Выросли клычки»? Да уж, кусается наша Джульетта. Брата покусала и эту Риту Катаеву… Таня ее помнит: хорошая была девочка, умненькая, развитая, журналисткой хотела быть… У нее, видно, не выросло клычков, раз маленькая Юля так лихо ее победила.

«Не мое дело, не мое дело!»

А вдруг случится беда, которую можно было предотвратить? Два несчастных человека — Максим и Рита, и обоих, волею судьбы, она, Татьяна Николаевна, бывшая учительница, знает. А если беда? «Да с кем беда?» К примеру, с Ритой. «Не мое, черт побери, дело!»

Но пальцы уже нервно листают телефонную книжку — Ритин телефон придется искать по цепочке… «Глаза боятся, а руки делают», — промелькнуло в голове.

Самолет улетал в два часа ночи. Вокруг шумел и дышал попкорном Шереметьевский аэропорт. Такой фешенебельный и нездешний, он давил на психику тех, кто провожал своих близких… Если из России кто-то уезжает в другую страну на постоянное место жительства, то вступают в полные права слова «никогда» и «навсегда». При всех клятвах непременно ездить туда-сюда в гости. Да что там говорить! Улетают навсегда, и есть большая вероятность не увидеться больше никогда.

— Идите, идите, — бормочет тетя Сима, слезы клокочут у нее где-то в горле, но она не дает им воли, ведь она поступает правильно, правильно, и все у нее очень замечательно! — Идите уже, а то до дому как доберетесь?

Ольга Михайловна растеряна и, ей-богу, не знает, что говорить. «Приезжай к нам!» — сказано, «Все-таки зря!» — сказано, «Будь там счастлива!» — и не один раз. Действительно, уже легче было бы уйти. А тут еще Ритка молчит все время, как немая.

— Ритуля! — ласково говорит Сима. — Ты ужасно выглядишь!

— Хоть уезжая навеки, могла бы что-нибудь приятное сказать, — мрачно улыбнулась Рита.

— Родные мои! — Сима прижала руки к груди и больше не сдерживала слез. — Вы свои дела тут наладьте, умоляю! Рита, будь благоразумной! Олюшка, будь милосердной!

— Мое неблагоразумие вас помирило, — заметила Рита.

— Неисповедимы пути… А что ты хочешь этим сказать?

— Ничего… Успокойся, тетя Сима. Езжай с миром. Я благоразумна, как дельфийский оракул, разве не видно?

Ольга Михайловна с тревогой поглядывала на дочь: что-то они с отцом все-таки не так поняли. Из-за пустяковой интрижки и амурных похождений человек не дает такой нервной свечки. А Рита… На нее ж смотреть жутко: бледно-зеленое лицо, красные глаза, похудела сильно. Вот проводят Симу и надо поговорить с девочкой, серьезно, по-доброму. Хотя, как вспомнишь тот день имени розовой куртки! Ольгу Михайловну передернуло.

Рита посмотрела на часы:

— Ма, и вправду пора. Уже полдвенадцатого. Ночевать где будем?

Зарыдали, завыли сестры, бросились друг к другу, приникли и замерли. Рита исподлобья смотрела на эту скульптурную группу. В голове заиграло: «Я отдала тебе, Америка-разлучница, того, кого люблю…» Нет, тьфу, несуразица! Там речь о любимом мужчине и об Америке. А тетя Сима ждет посадки на Тель-Авив.

В метро, все еще всхлипывая и сморкаясь, Ольга Михайловна приникла к Ритиному плечу.

— Дочь! Я хочу разобраться. Все-таки что случилось, расскажи маме.

Рита помолчала, глядя прямо перед собой. Потом медленно произнесла:

— А тогда вам не хотелось меня выслушать?

— Ну, дочка, ты должна нас простить и понять! То был эмоциональный момент, мы психанули. Но ты же знаешь, мы с папой — твои друзья.

— А теперь, мама, говорить уже не о чем. Нет предмета. Все в порядке, я ведь уже докладывала. Послезавтра выхожу на работу, в выходные забираю у вас Ваньку. И все пойдет, как прежде.

— Ну, так это же хорошо! Почему ты об этом так говоришь?

— Как — так? — Рита посмотрела на мать, и та поразилась пустоте ее взгляда. — Мне выходить. Пока, — она стремительно встала с места и пошла к выходу, больше ничего не сказав, не чмокнув, как обычно, маму в щечку. Ольга Михайловна осталась сидеть в недоумении и тревоге.

А вот это уже интересно! Рита вошла в квартиру и поняла, что дома никого нет — темно и тихо. Она щелкнула выключателем в коридоре, потом в комнате. Та-ак! Нет большой пепельницы в виде ракушки на журнальном столике, сильно поредели книги на полках. Повинуясь внутреннему чувству, Рита распахнула дверцу шифоньера. Так и есть! Нет Гошкиных костюмов, рубашек… Ушел.

Опять же инстинктивно Рита подошла к письменному столу, на котором они обычно оставляли друг другу послания, типа «Буду в восемь», и хозяйственные поручения. Интуиция ее не подвела — на столе лежало письмо. Мелкий Гошкин почерк.

Рита взяла в руки вырванный из тетради в клетку двойной листочек и начала читать.

«Милая Рита! Не могу я больше видеть, как ты мучаешься. Я давно знал, что твоя любовь ко мне затерялась где-то лет пять назад. Но мы ведь жили, и неплохо… Хотя какое там! Ты мучилась, я знаю. Но и мне было не сладко, поверь. Теперь я увидел, как ты можешь любить. Честное слово, мне стало страшно, что ты умрешь от любви к этому мальчишке… Прости, что я так написал! Я знаю, ты невысокого мнения о моих умственных и душевных качествах — я ведь не той породы собака… Поэтому мои слова о разделе квартиры и имущества ты приняла, как должное — ну, как еще мог такой, как я, выходец из семьи «простейших», поступить? А я так и не хотел вовсе, поверь! Я просто цеплялся за тебя из последних сил. Глупо, и ты так страдаешь… Как я понял, квартирный вопрос для вас на сегодняшний день — главный. Я уезжаю к своим. Пусть он переезжает к тебе. Но вот мой совет, если, конечно, ты захочешь его принять: пусть твой Максим постепенно, хоть через сколько-то лет все же выплатит, скажем, треть нынешней стоимости квартиры. Это будет справедливо. Не мне, разумеется, я отдам эти деньги своим родителям… Это будет нужно и тебе, и ему, твоему мужу. Если он настоящий мужик. Но другого ты бы и не выбрала, верно?

И последнее: пока ты провожала тетю Симу, я позвонил твоему отцу и за полтора часа все ему объяснил и рассказал. Ты можешь успокоиться, твои предки тебя больше не будут мучить. Мне кажется, он все понял и в конце моего громадного монолога даже пустил слезу от жалости к тебе. Его слова, цитирую: «Какие мы все-таки идиоты. Когда же мы научимся слушать друг друга». По-моему, звучит оптимистично.

Ваньку я хочу видеть часто, надеюсь, к этому нет никаких противопоказаний? Через некоторое время я тебе позвоню. Успокойся и живи хорошо.

Гоша.

P.S. Захватил некоторые вещи, типа любимых книг и пепельницы — мои не курят, ты же знаешь, и тебе она без надобности. Официально все оформим, когда скажешь. Будь!»

Прочитав письмо подряд три раза, Рита все никак не могла ухватить смысл происшедшего: она теперь свободная, одинокая женщина? Или это новый шанс для них с Максом? Мысли путались, сталкивались друг с другом, сбивались. Пока, наконец, не вытолкнули из себя одну, главную: это все бессмысленно и бесполезно. Потому что есть норма, нормальная жизнь, благоразумие и, самое важное, Юлька. Рита даже засмеялась: Господи, квартира! Это же проблема номер десять. А номер один — вечная преграда, крепость, непреодолимый барьер из колючей проволоки и под тысячным напряжением — Юля…

Рита положила письмо обратно на стол и пошла переодеваться. Сегодня уже поздно, а завтра она позвонит Гоше в дом его родителей и скажет, чтоб возвращался.

Пора пить реланиум.

Из глубокого, липкого, какого-то звенящего лекарственного сна Риту вынул телефонный звонок. «Какого черта я его не выключила?» — тоскливо подумала она. Глаза упрямо не желали разлипаться, таблетки делали свое дело на совесть: «Не время еще, надо спать, теперь мы решаем!» Почти ощупью Рита добралась до телефона. Чудеса продолжались — это была Татьяна Николаевна, учительница литературы из школы. Или это бред и галлюцинация?

— Нет, Рита, не удивляйся, это на самом деле я. Как ты?

— В смысле? — Как же хочется спать!

— Ты извини, но, так получилось, что я в курсе дел.

— Каких?

— Твоих. И… Максима, брата Юли.

Риту будто ударило легким зарядом электричества, и голова ее проснулась. А вот глаза все равно не желали открываться. Но так даже легче было разговаривать, все происходящее казалось нереальным, а потому менее болезненным.

— Она уже общественность моей бывшей школы на ноги подняла? Размах… Успокойтесь, Татьяна Николаевна, все уже кончилось. Я виновата, исправлюсь. Я вернулась в семью, к мужу. Все?

— Я совсем не поэтому… — вообще-то свою миссию можно было считать оконченной, с Ритой все в порядке, все живы и дома… Но — Максим? С мальчиком-то — беда…

— Рита, мне кажется, тебе не должно быть все равно, ведь то, что происходит с Максимом… — Татьяна Николаевна говорила горячо и взволнованно, чувствуя себя по-дурацки (все-таки лезет не в свое дело) и в то же время ощущая какую-то непонятную ответственность за всех этих… детей. Конечно; детей, ведь Рита, Юля — они ее ученицы, а уж Максим — совсем ребенок даже по возрасту. «Мне больше не о ком заботиться», — печально екнуло сердце. Что ж пусть так…

Рита некоторое время молчала. Таня не выдержала этой паузы.

— Даже если он тебя больше не интересует…

— Я не знаю, почему я должна вам это говорить, — вдруг медленным и тягучим голосом перебила ее Рита, — но я люблю его больше всех на свете. Я люблю Макса, как вы верно заметили, брата Юли. Я уже не девочка, Татьяна Николаевна, хотя, возможно, вам трудно это себе представить, и в жизни было и хорошее, и плохое, была семья, есть сын. Но я ничего этого не помню. Я родилась в тот день, когда встретила Макса. Теперь это все кончилось. И я просто умерла. Вы разговариваете с трупом, Татьяна Николаевна!

— Но ты же сама выгнала его! — закричала Татьяна Николаевна, Таня, Танечка, не учительница вовсе и не пожилая женщина, а девочка, которой нужно, просто необходимо, чтобы фильм, книга про любовь закончилась хорошо, чтобы влюбленные были вместе. — Как же ты могла? Зачем?

— Вы, простите, всего не знаете…

— Увы, я все знаю! Я понимаю твой ужас, твою боль. Но я не понимаю, отказываюсь понимать, как можно было так просто выгнать любимого человека?

— Черт… Да у нас не могло быть ничего реального, поймите вы! Да с какой стати…

— Ты помнишь, что я тебе сказала: он бросил институт, собирается в армию. Тебя это не пугает больше, чем все ваши трудности, чем Юля?

— Больше, чем Юля, — усмехнулась Рита, — может напугать только атомная война.

Они мчались по Суворовскому бульвару навстречу друг другу сквозь снег, не замечая людей, вспархивающих в испуге из-под их ног голубей. Бег получался тяжелый, вязкий, как во сне, потому что снег, как водится, не был убран, и даже на пешеходных дорожках лежали сугробы. Он бежал от «Арабской», она — от Тверского. Лица у обоих были испуганные, как будто они опаздывали на самый последний самолет, улетающий туда, где им надо быть непременно, иначе случится непоправимое. Поэтому так отчаянно вскидываются руки при каждом неудачном попадании в особенно большой сугроб, поэтому на глаза наворачиваются горячие слезы, которые мешают, мешают разглядеть, что там, за снегом, за этими идущими куда-то людьми, вернее, кто там? Это он? Нет, это не может быть он, этот идет слишком спокойно и неторопливо. Она? Это не может быть она, потому что эта села на скамейку и что-то ищет в своей сумке… Снег, сумерки, слезы, а вдруг я не заметил? Вдруг я пробежала мимо?

Они упали друг другу в объятия и обнялись так сильно, как только могла позволить зимняя одежда.

— Я идиотка, я дура, я ненормальная, — плакала Рита.

— Не надо! Это я — кретин распоследний. Я заслужил все это, — и опять ему пришлось слизывать ее слезы, градом катившиеся по щекам.

— Ты не посмеешь! Ты не посмеешь уйти от меня! — Она вдруг схватила его за плечи и начала встряхивать и говорить требовательно и строго. — Теперь все: глупости свои — забудь! Завтра ты переезжаешь ко мне. Послезавтра ты знакомишься с Ванькой.

— Разве так правильно? — шептал он, глядя в ее глаза, которые жили, светились. — А вдруг он меня не воспримет?

— Этого не может быть, — убежденно ответила Рита. — Он очень хороший человек и воспринимает всех, тем более, что мне он доверяет. Но…

— Что… но? — испугался Макс.

— Юлька… — еле слышно сказала Рита.

— Рит… Тут есть одна идея. Правда, не моя, мамина. И он рассказал ей…

…как было дело. Макс, как обычно, лежал на своей кровати, созерцая потолок. Вид у него был еще тот: синий цвет лица, темные круги вокруг глаз, у рта появилась горькая складка, которая взрослила, вернее, старила его лет на десять. Темные кудри в беспорядке, грязные, на щеках — трехдневная, как минимум, щетина. И пустой взгляд в потолок, в одну точку.

Дверь в комнату распахнулась. На пороге стоял отец с радиотелефоном в руке. Из-за его плеча выглядывала мама, нервно хрустя ухоженными пальцами.

— Мася! — ласково сказал отец. — Возьми трубку!

— К чертям собачьим, — спокойно ответил тот.

— Мася, сынок, это Рита, — громко зашептала мама.

— Что? — Макс приподнялся на локте и уставился на родителей. — Кто? — И он со страхом покосился на телефон.

— Это Рита! — вновь зашептала мама. — Она сказала: мы идиоты, мы сами убиваем любимых людей…

Макс одним прыжком подскочил к Володе и выхватил трубку у него из рук. Больше он ничего не видел, а ведь Володе пришлось подхватить маму на руки и отнести на диван — ноги ее не держали…

Потом Макс выскочил из комнаты и бросился в ванную. Там он был с полчаса и все время пел арию тореадора. Когда он вышел, свежий и благоухающий, взгляд его снова был мрачен. Исподлобья взглянув на родителей, он процедил:

— Как бы скрыть все это от сестры? Опять ведь что-нибудь удумает!

И тут Людмила Сергеевна сказала решительно:

— Уезжайте куда-нибудь. Недельки на две. Я возьмусь за нее, вправлю ей мозги, чего бы это ни стоило.

— А если не получится? — с сомнением спросил Макс.

— Я еще пока ее мать, — твердо ответила Людмила Сергеевна. — Уж как-нибудь справлюсь.

Откровенности ради надо отметить, что она совсем не была в этом уверена. Но сейчас важно было другое: Макс приходит в норму и это надо закрепить. Так или иначе. Правдой или неправдой, не имело значения.

— Только ты мне обещай, — горячо заговорила Людмила Сергеевна, — что ты вернешься в институт и оставишь свои глупости!

— Мама, я клянусь! — Макс торжественно прижал руки к груди. — Был дурак, исправлюсь. Раз она меня любит… Йя-ха! — И он подпрыгнул каратешным прыжком, прямо из него налетел на мать и крепко обнял ее. «Совсем мальчишка! — удивилась Людмила Сергеевна. — Как эта женщина за него замуж собралась?»

— Давайте решайте, куда поедете, — повторила свою мысль Людмила Сергеевна:

— Мы от Юльки спрячемся, спрячемся… Стой! Кто идет? — таинственным шепотом заговорил Макс, согнулся и сделал вид, что крадется.

— Прекрати дурачиться! Я серьезно! Володя, — обратилась она к улыбающемуся мужу, — сделай им путевки на Кипр, что ли…

— Э, нет, — Макс моментально стал серьезным. — Мои дорогие родители! Этот вопрос мы решим сами, на свои средства. Мы уже большие мальчик и девочка.

— А сколько у вас «своих»? — поинтересовался Володя.

— На побег хватит, — храбро уверил их Макс, прекрасно знавший, что за две недели его шатаний по городу и крутых попоек в одиночку или черт знает с кем, у него остался практически нуль.

Все-таки сильно подморозило. Рита и Макс вынуждены были нырнуть в ближайшую кафешку, чтоб не замерзнуть насмерть. То была абсолютно несовременная, немодерновая, видимо, никем не приватизированная типично советская сосисочная. Они даже засмеялись, увидев грязноватые столы-стоячки, мокрые ложки-вилки (не ножи!) в сером пластмассовом поддоне, огромный металлический чан с «кофе» и грузную, мрачную тетку в грязном белом фартуке за кассой.

— Ух, ты! — восхитился Макс. — Экзотика! Рита с нежностью взглянула на него.

— Малютка! Я все студенчество в таких обедала. Тебе тогда было…

— Молчи! — он закрыл ей рот ладонью. — Эта тема исчерпана. Ты меня доведешь, ей-богу, я паспорт подделаю.

— Лучше я! — засмеялась Рита. — Только шестерка на семерку не переделывается.

— А на восьмерку? Запросто!

— Это ж сколько мне тогда? Ой, я несовершеннолетняя еще! А тебе уже исполнилось восемнадцать, тебя посадят за растление!

Так они весело болтали, выбирая на раздаче какие-то салаты, бульоны, соки… Потом, за столиком, прижавшись друг к другу, они тихонько обсуждали ближайшее будущее; дальше заглядывать пока не решались и осторожно, как саперы на разминировании, обходили тему.

— Насчет уехать, — задумчиво говорила Рита — это здорово бы! Только вдвоем, далеко от всех… Слушай, ты выглядишь, как покойник! Ты меня прямо испугал своим видом.

— Я сам себя каждый день в зеркале пугал, — глуховато ответил Макс, вздрогнув при воспоминании о последних неделях. Нет, даже не воспоминании: все тонуло в каком-то угаре, слезах, запахе водки, боли в затылке… Этих дней просто не было, они вычеркнуты, убиты. Что было? «Горе, — отвечал он сам себе. — И еще ужас и отчаяние. Вот как они выглядят.

Для меня, по крайней мере. А я, оказывается, легко ломаюсь».

— Знаешь, — сказал он вслух, — я, оказывается, легко ломаюсь. Стыдно признаваться, но какой же я сопляк.

Рита с силой сжала его руку.

— Нам надо быть вместе. И тогда мы будем сильными, никто и ничто нас не победит… Но давай о деле…

— Да, — оживился Макс. — О деле. Дело-то плохо: я нынче на бобах. Конечно, я мог бы занять…

— Погоди! Сколько у тебя бобов? У меня ведь тоже кое-что есть…

И они стали подсчитывать деньги, оставшиеся от накоплений Макса и в кошельке Риты. С учетом того, чтобы после возвращения из «бегства» не сесть на голодный паек.

— И что мы можем на эту сумму? — печально спросила Рита, когда вся арифметика была сделана. Макс хмыкнул.

— Два билета на поезд в Петербург и обратно и максимум дней пять в очень средней гостинице. Без удобств. Фе!

— Кошмар, — констатировала Рита. — Хотя Питер — замечательный город. Представляешь, я там никогда не была. И всегда мечтала…

— Значит — Питер! — твердо решил Макс.

Людмила Сергеевна приводила себя в порядок, восстанавливалась по частям после долгих дней кошмара. Она с упоением красила волосы новой крем-краской, делала всякие маски и примочки для лица, массировала шею. «К косметичке — потом, завтра или послезавтра. Сегодня — сама, в моем замечательном доме, в моей любимой ванной! Ах, вы, мои дорогие мисочки, ваточки, кисточки! Как я люблю вас всех!» Тихонько мурлычет магнитофон, в комнате Макса — образцовый порядок, мир и покой вернулись в их красивую квартиру. Люся гонит от себя одну-единственную мрачную мысль… Но та не отгоняется. «Я обещала ему обуздать Юльку. Как? Что я должна сделать? Как вообще говорить с ней? Ведь все уже тысячу раз сказано. Но ладно, ладно, не сегодня, пусть завтра с утра эта проблема встанет в полный рост. Сегодня надо расслабиться». И Люся вытягивается на диване, положив ноги чуть выше, на подушечки. На ее лице — грязевая маска, самая полезная, очищающая, омолаживающая… Из сладкой полудремы Люсю выводит мягкая трель телефона.

— Алло! — Как бы не запачкать трубку. — Да, Мася! Останешься у Риты… Хорошо, спасибо, что предупредил! Что вы решили? Куда? — Только благодаря коричнево-зеленому цвету маски не видно, как побледнела Люся. — В Ленин… то есть в Петербург? А почему туда? А… Понятно… Знакомых? Нет, у меня нет… Впрочем, погоди! — Люся так разволновалась, что заходила с телефоном по комнате. — Я кое с кем поговорю. Позвони мне завтра утром. Не за что, я ничего не обещаю. Ладно, пока. И… поцелуй от меня Риту… Я тоже люблю тебя, Мася!

Маска еще не досохла, а Люся уже бросилась в ванную смывать ее. То, что пришло ей в голову, надо провернуть до прихода Володи, чтобы он лишний раз не дергался. А то за последние недели ее «молодой» муж здорово сдал…

Еще промокая лицо мягким полотенцем, Люся уже нажимала кнопки телефона. Единственный человек, к которому в этой ситуации не стыдно было обратиться, кто был в курсе всего и, кроме того, имел в Питере хороших знакомых, — это Татьяна Николаевна, бывшая учительница…

Да, у Тани в Петербурге была одна знакомая. Людмила Сергеевна помнила, как пару раз слышала от Алены, мол, Татьяна опять в город на Неве подалась к своей одинокой подруге; снова училку в Эрмитаж потянуло, ха-ха. Непременно — ха-ха! Для Алены ехать в Питер ради Эрмитажа — блажь! Для бездельников. «Это могут, имеют право позволить себе богатые старые дамы с нажитым или оставшимся от мужа состоянием. Но тратить последние деньги на… черт знает на что! Просто стыдно даже! Ехать в Эрмитаж с голой задницей…» Люся только рукой махала на Алену: безнадега! Не Татьяна «безнадега», а Алена. Дай Бог, чтоб ее, Аленины, дети ездили в Петербург просто так, ради Эрмитажа, чтоб они были не «с голой задницей», пусть она им на это заработает. И тогда простятся ей все ее сегодняшние глупости и дикости. Так думала тогда Люся. Сейчас она не думала про Алену, старалась не вспоминать, ибо Алена нынче — это тоже очень больно… Кстати, как ее теперь в доме принимать? Может, у нее хватит ума больше сюда не приходить, какие бы ни были дела? И не звонить. Но ведь для нее дела — превыше всего… Ох, не о том сейчас… И Люся постучала себе кулаком по лбу.

— Татьяна Николаевна, простите Бога ради, что я к вам… Но вы, кажется, на нас обречены, — и она смущенно рассмеялась, а потом рассказала о последних событиях. Она не знала, не ведала, какую роль сыграла Таня в резком их развороте, а потому не благодарила, а просила. — Конечно, сейчас нет проблем с гостиницами, были бы деньги, но вот их-то у ребят и нет… А у нас они брать не хотят. А эти дешевые отели, ну, вы же понимаете… Они готовы заплатить за проживание каким-нибудь знакомым, но у нас в Ленин… ох, прости Господи, в Петербурге, нет никого. Мне кажется, у вас…

Татьяна Николаевна слушала Люсю и, с одной стороны, чувствовала громадное облегчение от того, что этот узел развязался, а с другой… Опять Ленинград, то есть Петербург, опять почти те же действующие лица. Мистика… И, словно вторя ее мыслям, говорила Людмила Сергеевна:

— Вот, представьте, опять этот город. Мы ходим по какому-то заколдованному кругу. Я не знаю, почему они так решили, но Макс меня просил…

— Хорошо, Людмила Сергеевна, я поняла, — перебила ее Таня. — Вы правильно сделали, что позвонили мне, у меня есть там подруга. Я ей позвоню. А потом сообщу вам.

Некоторое время Таня собиралась с мыслями. Да, она ездила иногда в Питер…

Когда много лет назад с Романом Лавочкиным случилось несчастье, и его семья заметалась между Ленинградом и Москвой, когда все было так мрачно и страшно, в довершение всего, однажды, после занятий, на пороге класса, где Татьяна Николаевна пыталась сосредоточиться и проверять тетради, вдруг возникла худенькая девушка, ужасно бледная и зареванная.

— Это я виновата во всем… Пусть меня судят, — прошептала она и вдруг села прямо на пол, полностью обессилев. Таня кинулась к ней, захлопотала…

Потом они сидели за партой, и Аня Федорова, Анна Леонидовна, та самая молодая учительница, в класс которой попал Роман в Ленинграде, говорила и говорила:

— Я все знала, я же все знала! — она захлебывалась в слезах, в соплюшках, казалось, сейчас эта девушка умрет от обезвоживания организма. — Я решила, что они, родители, бабушка, правы, и теперь я — соучастница.

— Какая соучастница? Что вы несете? — тоскливо спрашивала Таня, не особо жалея Аню Федорову. За глупость, прежде всего. Но уж соучастница — это слишком. А та упрямо трясла головой:

— Это преступление! Мы все — убийцы!

Тогда Татьяне пришлось приютить учительницу из Ленинграда. Приютить и утешать. Иначе Аня могла бы сорваться всерьез. Ведь нигде она не нашла бы не то что утешения, но даже простого понимания. Вообще не исключено, что на нее могли навесить всех собак, попытаться свалить вину. Причем и одна сторона, и другая. Это было бы вполне в духе советских человеков — найти крайнего. А что? Не родня, молодая, училка, к тому же… Для Юлькиной стороны она, конечно же, соучастница. Для Лавочкиных — никудышний, все проваливший соратник. Именно потому Татьяна и притормозила Анин порыв идти ко всем по очереди и каяться, просить прощения, посыпать голову пеплом. Анна Леонидовна отсиделась, отплакалась, отпереживалась в Таниной квартире. И навсегда осталась ей благодарна. «Танечка, Танюша, если когда-нибудь, если что-нибудь… Я для вас — все, вы для меня — все!» — и плакала, и чуть не в ноги валилась, чего Татьяна Николаевна, естественно, не допускала. В конечном счете они подружились. Да, кстати: из учительниц Аня Федорова ушла. Не посчитала себя вправе работать после всего этого с детьми. Татьяна молча ее в этом одобрила.

Личная жизнь Ани Федоровой тоже не задалась: дважды она выходила замуж, оба раза неудачно. В результате всех этих перипетий Аня осталась одна в маленькой двухкомнатной квартире в новом районе Питера, небогатой, украшенной исключительно книгами и настоящими, освященными иконами.

Так и дружили две бывшие учительницы, две одинокие женщины, иногда ездили друг к другу в гости и старались не вспоминать те трагические события, которые их свели. Им хватало о чем поговорить и без этого. Третьяковка, Исаакий, Пушкинский музей, Эрмитаж — вот то, что давало им темы для бесконечных разговоров, что лечило их души, чувства, делало жизнь осмысленной и прекрасной. А такая дружба дорогого стрит, нечасто бывает…

И никто не знал — ни Алена, ни Людмила Сергеевна — с кем в Питере дружит Татьяна Николаевна, к кому она ездит «ради Эрмитажа».

После разговора с Татьяной Николаевной Люся с ногами забралась в кресло и зарылась в свой плед. Ее обуревали сомнения. «Меня упрекали, и не один раз за последнее время, в попустительстве — ну и словечко! — Юлькиной любви. Она же и упрекнула… Зато тогда я была хорошей, а Вера — монстром. Теперь все поменялось. Так что я делаю сейчас? То же самое: я — хорошая, Юлька — плохая… Что мне скажет Макс лет через десять? Может, я должна была встать плечом к плечу с дочерью и не допустить…» — Люся закрыла глаза и стала представлять себе, как она борется за Макса, как спасает его от этой женщины, как вместе с Юлькой строит коварные планы… «Смешно и мерзко! Как ни назови: материнская любовь, трезвый взгляд, умение заглянуть в будущее — все равно мерзко! И не буду я никогда играть в такие игры, пусть через десять лет окажусь не права, хоть тысячу раз не права! Зато я всегда буду знать: я никогда не сделала ничего такого, чего делать нельзя. Надо посмотреть, какие там библейские заповеди, не помню что-то… Есть ли там такая: не лезь в чужие дела, даже если тебе кажется, что ты имеешь на это право? Если такой нет, то очень странно… И я должна объяснить это Юльке, должна, только вот как? А Макс… Нет, он никогда не упрекнет меня, у него в жизни есть много чего помимо любви… Просто без любви все теряет смысл, краски… Вот! Я поняла! Но… Тогда получается, что жизнь Татьяны Николаевны, к примеру, — бессмысленна и бесцветна? Господи, да что я про нее знаю? Что мы вообще друг про друга знаем? Ничего я не поняла. Наверное, я — дура. Ну и пусть. Зато мне есть над чем подумать. А будь я умной, я бы все уже поняла. И было бы не так интересно», — и Люся засмеялась от этой, парадоксальной мысли: дурой быть интереснее!

Реакция Ани Федоровой была очень радостной:

— Ой, Танечка, о чем речь! Конечно, пусть приезжают и живут, сколько хотят! Надо же, гонимые влюбленные, и в наше-то прагматичное время! А я поживу у сестры. Нет-нет-нет, ни слова, Танечка, я сама так хочу! Пусть побудут одни… Ну и что, что две комнаты… Какие деньги? Никаких денег, даже слушать не стану! Позвони, когда их ждать.

Санкт-Петербург встретил Макса и Риту промозглым ветром и мокрым снегом. Они стояли на вокзале с чемоданом и большой сумкой и пытались на ветру развернуть бумажку с адресом. Они ужасно смеялись: бумажка все время норовила свернуться обратно пополам, и они никак не могли с ней справиться — его пальцы в кожаных перчатках и ее, вообще скованные варежками, — были беспомощны против питерского ветрища. Наконец, Макс решительно снял перчатки и победил.

— Замерзнешь! — нежно сказала Рита, поглаживая его руку.

— Едем поскорее, любовью согреемся! — сверкнул улыбкой Макс, прочитав адрес и подхватывая Риту под руку.

Квартирка была маленькой, чистенькой, ухоженной, все стены от пола до потолка — в книжных полках.

— Мне здесь нравится! — улыбаясь, сказала Рита, обходя владения.

— А ты заметила, как посмотрела на нас эта дама, соседка, когда ключи давала? — спросил Макс, ставя чайник на плиту и включая газ.

— Как?

— Надо будет ей цветы подарить… Таким хитрым глазом, таким блудливым взглядом! Просто мадам из дома терпимости!

— Серьезно? — засмеялась Рита. — А я на нее и не смотрела. Я все на дверь этого дома смотрела. Наше с тобой первое пристанище… Хоть на две недели. Только наше. И наши две недели.

— Обычные зимние каникулы, — улыбнулся Макс. — Хотя я их не заслужил…

Рита нахмурилась.

— Ой, не говори мне про это…

— Ритулька, ты чего? Я ж говорил — все нормально, обо всем договорено, вернемся, я тут же восстановлюсь окончательно.

— Тебе дадут сдать сессию?

— А то? Я ж отличник, можно сказать — гордость курса. Знаешь, как они обрадовались, когда я обратно документы принес? Чуть не расцеловали меня! Так что я ошибся, сам себя поправляю: я заслужил эти каникулы.

— И я… Удивительно, но меня так легко отпустили. По-человечески…

— Как же… — проворчал Макс. — Откусили от летнего отпуска…

— Ну и что? За свой счет ведь теперь не дают, да и нам с тобой это невыгодно… Могли вообще не отпустить!

— Ну, не идиоты же они, чтоб такого ценного работника терять…

— Я — ценный работник! — Рита показала ему язык.

— Ты — ценный работник… — он нежно обнял ее и поцеловал. — Ты — самый ценный! — Рита закрыла глаза, обняла его и крепко прижалась к сильному телу. Засвистел чайник, Макс выключил газ, подхватил Риту на руки и понес в комнату. Закружилась карусель, зазвучала музыка, все было красиво, как на картине: белое, нежное тело рядом со смуглым, мускулистым, огромные темно-серые глаза, прекрасные, чуть прикрытые в истоме веками, и страстные, цыганские глаза-вишни, поблескивающие в сгустившихся сумерках. Рите нравилось видеть все это как бы со стороны. И еще: ей было так спокойно и радостно здесь, в этом чужом, милом доме, в другом городе; отсюда все московские неурядицы виделись такими легко решаемыми! С Юлькой она договорится. Она полюбит ее непременно как сестру. И добьется, если не любви ее, то хотя бы дружбы. Юлька — такая маленькая, бедная, одинокая крошка! Ей просто надо помочь. Помочь начать жить! Господи, как все будет замечательно: она ей поможет найти работу, познакомит со всякими людьми, они подружат детей и вместе поведут их в дельфинарий. Почему-то подумалось — именно в дельфинарий! И Юлька будет веселая и милая, как когда-то. И зуб они ей вставят…

А главное: она, Рита, будет журналисткой. Теперь ее никто никогда не съест. Она пойдет на одно, другое, третье радио и станет добиваться своего — пусть не сразу, пусть сначала ее не воспримут всерьез, все — пусть! Она пойдет хоть репортером на двухминутки — но она будет работать на радио!

— О чем ты думаешь? — она увидела над собой удивленное лицо Макса. — Ты где?

Она притянула его к себе и уткнулась лицом в горячее плечо:

— Я с тобой, — прошептала, она, — и думаю только о тебе.

— Где Мася? Где Маська?

Людмила Сергеевна внимательно смотрела на вопрошающую дочь, не пожелавшую даже раздеться, так и оставшуюся на пороге в своей розовой стеганке. Кулачки сжаты, подбородок гневно приподнят, а в глазах-то — страх. Страх нашкодившего, но отнюдь не раскаявшегося щенка, маленького такого, который смотрит испуганно снизу вверх, а норовит тяпнуть.

— Вчера ты по телефону сказала, что его нет и не будет. Что это значит? — даже подбородок у нее задрожал.

— Что ж ты не пожелала меня выслушать сразу, трубку бросила? — Людмила Сергеевна старалась говорить спокойно.

— Я сразу же стала звонить этой…

— Вот как?

— До ночи звонила. Там нет никого! Где Мася? Или… где они?

— Вот, правильно мыслишь! А теперь разденься, пойдем с тобой спокойно все обсудим, — и она протянула руку, чтобы помочь Юльке снять куртку. Та отпрыгнула от матери и вся передернулась.

— Не трогай меня! — зашипела она, и злые слезы покатились по ее бледному, измученному лицу. — Наша мама опять на высоте — покровительницы всех влюбленных! А я-то, дура, придумала, что ему сказать, чтоб он глупостей не делал!

— Ни черта ты не придумала! — не выдержала Людмила Сергеевна и тоже закричала. — Ты просто испугалась, что что-то случилось! А теперь резко успокоилась и опять за свое! Тебе мало того, что было?

— Зато ты у нас — святая! — Юлька затрясла сжатыми кулаками перед лицом матери. — Сосватала, свела, случила! Отдала сына старой бабе за бесплатно…

Звонкая пощечина прекратила словесный поток. Впервые в жизни Людмила Сергеевна ударила Юльку. Дыхание ее перехватило, она закрыла глаза. Тоненькая игла медленно вошла ей в сердце.

Юлька схватилась за лицо и расширившимися глазами смотрела на мать.

— Ну, вот так, — переводя дыхание, тихо сказала Людмила Сергеевна. — А теперь послушай: они уехали на две недели. От тебя подальше. Хотела я тебя пожалеть, но ты того не заслуживаешь. Они уехали в Санкт-Петербург — это тебе что-нибудь напоминает? Твой брат Максим готов был сбежать от любимой сестры на край света, но вышло так, что уехали они в этот город. Только на сей раз людям действительно надо было спасаться от тебя, Юля. Хотя бы пару недель они смогут пожить спокойно, без сестринской опеки. А ты должна решить: либо ты за это время перебесишься, либо против тебя будем мы все. Хоть ты и моя дочь, и я люблю тебя. Но ты не оставляешь мне выбора. А теперь — уходи. Я не хочу тебя сейчас видеть.

Все еще держась за лицо, Юлька молча развернулась и ушла. Людмила Сергеевна на ватных ногах добралась до кухни и стала капать себе валокордин. Хотя больше всего на свете ей сейчас хотелось умереть. И спасать свое сердце было совершенно нелогично. Рука дрогнула, и пузырек вывалился из резко похолодевших слабых пальцев Людмилы Сергеевны… Она медленно оседала на пол, все еще размышляя, надо ли спасаться, когда не хочется больше жить?..

Задумчивый Рамазанов вышел из незнакомого ему прежде Воронцовского супермаркета, в руках у него было два пакета. В этот район его занесла нелегкая коммерсантская судьба, заставлявшая осваивать все новые и новые пространства столицы нашей родины. Ну и озадачил же он сам себя! Совершенно машинально, кроме необходимых для жизни продуктов, он купил кофе «Амаретто» и бутылку «Киндзмараули» — все то, что обожала Алена и всегда просила при случае прикупать. Ну, а сейчас-то он зачем это сделал? Причем дошло до него только уже у кассы, когда расплачивался. Значит, автоматически, привыкнув за столько лет, он взял Аленины любимые напитки… Дурь, бред!

Сашка побрел к своему «джипу». Кинув пакеты на заднее сиденье машины, Рамазанов посмотрел на себя в зеркальце заднего вида и вслух спросил:

— Я что — страдаю?

Так нет же! Страдание — это что? Это когда скулеж, руки опускаются, жить не хочется. А у него? Сплошные удачные сделки, новая квартира — как конфетка, ее лизать хочется, такую белую, сахарную, звенящую… Подружка новая, Лолка, — супердевочка, в казино танцует. Дура, правда, а зачем ему умная? Зато — свеженькая, молоденькая, нежная, сексуальная до одури.

— Е-мое! — простонал Сашка, вдруг ощутив жуткую тоску. Да что же это получается, он-таки страдает? По Алене? С какой такой сырости? Разве была любовь?

Любовь. Забытое слово. У Алены вот любовь до гроба к Ромке. У Максима любовная драма с этой… Катаевой Риткой из параллельного. Счастливые, козлики! А вот он уж и не помнит, как это — любить и быть любимым, он теперь один, брошенный мужик. И еще Юлька — брошенная баба…

Сашка резко ударил по тормозам. Выскочивший сзади «Москвич» взвизгнул и весьма выразительно показал из окошка, что он думает о «джипе». Правда, Сашка этого не заметил: до него дошло, что он едет как раз мимо Юлькиного дома, поэтому он и затормозил. Так чудно совпало: он подумал о ней, а вот ее дом. Конечно, как же он забыл, что именно сюда они с Аленой когда-то ездили в гости. Зайти?.. По крайней мере, они могут друг друга понять… Не Лолке же про свою тоску рассказывать! А как хочется излить душу, Бог ты мой! Никогда такого прежде не испытывал… Сашка завел машину: надо по-быстрому мотнуться к Черемушкам цветочков купить.

Юлька долго не могла попасть ключом в замочную скважину, руки тряслись, в глазах было темно. Все тело было противным и вонючим от липкого пота, который лил с нее в три ручья. Дышалось плохо, с трудом, шумно. «Наверное, я подыхаю», — подумала Юлька, и вдруг эта мысль принесла ей необыкновенное облегчение. Вот он, выход! И сразу не станет ничего — ни ее идиотской, бездарной жизни, ни этой истории с Максом, ни материнской пощечины и, главное, ее жутких слов, которые избивали похлеще любых ударов. Если же умереть, то все сразу перестанет болеть. И это, оказывается, выход! «Главное — знать, что есть выход», — всплыло вдруг в памяти. Кто ж этой ей говорил?

— М-м! — в голос застонала Юлька. — Это ж Ритка говорила. Рита! Ритка! Все, хватит с нее, больше нет никаких сил!

Ей, наконец, удалось совладать с замком, и она вошла в квартиру… Зеркало! В нем отразилась старая, страшная женщина, которая могла бы без грима изображать смерть… Опять — смерть.

Не отрывая взгляда от зеркала, Юлька сняла куртку, повесила ее на вешалку и подошла поближе к своему отражению.

— Попрощаемся? — спросила она, глядя себе в глаза. В аптечке есть таблеток сто димедрола, должно как будто хватить. Аська? А что — Аська? Из сада опять позвонят маме, они заберут Аську, а уж потом…

Вдруг начало твориться несусветное: в зеркале появилась Алена. Но не сегодняшняя, а Алена из прошлого, в школьной форме, большая и неуклюжая. Она тыкала в Юльку пальцем и кричала:

— Это все ты! От тебя, как от чумы, его выслали! Все ты! Все ты!

Юлька в ужасе отшатнулась от зеркала. Алена исчезла и появилась мама:

— Он спасался от тебя, Юля. И уехал в Санкт-Петербург. Тебе это что-нибудь напоминает?

И снова Алена:

— Его выслали, выслали! Из-за тебя!

— Кого? Кого? — прошептала Юлька, трясясь всем телом. Она поняла, что сходит с ума, но ничего не могла поделать с этим кошмаром. — Кого?

— Как кого? — кричала Алена. — Макса, конечно.

— Да нет, — раздался мамин голос. — Не Макса! Рому, мужа Юлькиного.

— Ромка не ее муж, а мой, — возмутилась Алена в школьной форме.

— А-а-а! — заверещала Юлька, зажав уши руками и зажмурив глаза. Через мгновение, когда она открыла их и с опаской взглянула в зеркало, наваждение исчезло. К Юльке постепенно вернулась ясность мышления.

«Меня все ненавидят, и я никому не нужна. Я так и не знаю, права я хоть в чем-нибудь или нет, но жить в полном разладе со всем миром, будь он хоть трижды не прав, я не могу. Простите меня. Больше я никому не испорчу жизнь. И Аське не успею…»

Все это Юлька не торопясь, хорошим почерком написала на вырванном из тетради листке. И замерла в задумчивости: «А надо ли ставить дату? Как правильно? Число, месяц, год… Господи, о чем я думаю, что за бред?» Она быстро встала из-за стола и заходила по квартире: куда же лучше пришпандорить записку? Надо какое-нибудь видное место… Тут раздался звонок в дверь.

Первым порывом было: не открывать! Кончено, больше никого и ничего не существует! Внутри нее все напряглось и заныло… Позвонили еще раз. И Юлька рванулась к двери что было сил в ужасе, что звонящий, пришедший может уйти. Задыхаясь, она распахнула дверь…

На пороге стоял Сашка Рамазанов. Красивый, в длинном кожаном пальто, с зачесанными назад волосами и словно бы слегка сконфуженный. Он смущенно улыбался, в руках у него были пакет, кейс и огромный букет роз.

— Ты все-таки дома… А я подумал: какого черта? И пришел…

Юлька бессильно опустилась на коридорную банкетку. В правой руке она сжимала свою записку. Сашка тем временем раздевался, не переставая говорить, и в этот момент не было на Земле более искреннего и честного вруна:

— Я недели три, наверное, раздумывал все… Не решался, знаешь… Все соображал, как бы это правильнее. Надо было с Новым годом тебя поздравить, с Рождеством… Не осмелился я, не смейся только… — и сам рассмеялся, но поглядев в лицо Юльке, осекся. В ее глазах было что-то ужасное, несчастное, горестное… Но в то же время от Сашки не ускользнуло блеснувшее в них любопытство и еще что-то…

Он посмотрел на брошенные небрежно на трюмо цветы.

— Нет, так не годится! Я их обихожу. В кухне найдется какая-нибудь ваза?

Юлька кивнула. Сашка взял букет, подхватил свой кейс с пакетом и направился в кухню. Юлька слышала, как он там шуршал бумагой, журчал водой из-под крана и тихонько напевал: «Юлька, Юлька, где твоя улыбка…» Она не находила в себе сил встать и никак не могла сообразить: а как же теперь быть? Ведь вот и записка уже написана…

Сашка вышел в коридор. Она быстро скомкала в руке бумажку. Сашка задумчиво смотрел на нее.

Маленькая, худенькая, при тусклом коридорном освещении, она выглядела точно так же, как много лет назад. Только без очков. Сашке вдруг ужасно захотелось, чтоб она надела ту коричневую школьную форму… Он представил себе Юльку в ней, и так заколотилось сердце, что пришлось глубоко и шумно вдохнуть и, чтобы оправдать этот вздох, заговорить:

— Я всю жизнь помню, как тогда, в десятом, когда Ромка уехал, я сел с тобой за парту. И как ты в упор меня не видела, как смотрела сквозь меня. Ты не знала, никто не знал, но я тогда ночами плакал, хотел друга Ромку убить, потом тебя и себя. Я должен был тебя возненавидеть… Я хотел… Но не смог. Вот я пришел. А ты все молчишь. Если хочешь, я сейчас же уйду…

— Нет! — вскрикнула Юля и вскочила. — Нет, нет! Я не молчу… Я слушаю тебя, говори еще!

Сашка растерянно развел руками и улыбнулся:

— А что еще говорить-то? Вроде все сказал… Лучше пойдем на кухню, я чайник поставил. Знаешь, я потрясный кофе принес, называется «Амаретто». И «Киндзмараули». Пойдем, а? — и он протянул ей руку. Юлька тоже протянула свою, вложила Сашке в ладонь смятую бумажку и быстро заговорила:

— Сейчас приду! Этот мусор, Аська чего-то там накидала, выкинь, пожалуйста, в мусорное ведро… А я сейчас, только позвоню. Мне надо… Очень важное… Извиниться, понимаешь, и сказать, что я больше не буду… Я больше не буду так…

— Эй, Юленька! Ты чего там бормочешь? Чего ты не будешь?

— А ты не знаешь?

— Чего — не знаешь?

— Ну и ладно. Неважно. Просто: я больше не буду, — и она засмеялась так легко и радостно, и Сашка вместе с ней. — Иди! Сейчас приду…

Рамазанов вернулся в кухню, выбросил бумажку в мусор и загрохотал чашками.

Юлька вошла в комнату, сняла трубку и стала набирать номер Людмилы Сергеевны. Она, действительно, собиралась просто сказать: «Я дура. Но я больше не буду. Простите меня, пусть они возвращаются».

Юлька машинально считала гудки на том конце телефонной связи. Четыре, пять, шесть, семь… Такого еще не бывало, чтобы Людмила Сергеевна пошла хотя бы просто в душ, не включив автоответчик. Это у нее уже автоматизм — уходя, щелкнуть кнопочку у «Панасоника». Восемь, девять, десять… Как, однако, мамуля рассвирепела! Ушла, наверное, к косметичке расслабляться, от злости забыв о святом. Двенадцать, тринадцать… Ну, все, хватит! Юлька нажала на рычаги: в конце концов, сообщить о хорошем и приятном никогда не поздно. Перезвонит через часок. Довольная улыбка тронула Юлькины губы, она сладко потянулась, повела кокетливо плечиками и направилась к «Сашке. Пить «Амаретто».

Как там говорила Алена? «Сейчас все происходит очень быстро. Жизнь чертовски ускорилась. И просто необходимо ускоряться вместе с ней».

На самом деле, время вместе с принадлежащими ему событиями сжалось, спрессовалось, сконцентрировалось, а календарь знай себе отсчитывает дни в прежнем ритме. Новый год по-восточному все еще не наступил…

Воистину мне это и не снилось

…Когда почти двадцать лет тому назад я «пасла» свою дочь на лужайке в Мамонтовке, что возле Акуловой горы, а в дождливые дни горластая компания девчонок садилась мне на голову, не о прическе была моя боль. Маленькие чудовища тащили у меня со стола бумагу, и бывало, что рисовали прямо на обратной стороне рукописи, которая тогда еще не имела имени. Это уже потом, с легкой руки журнала «Юность», она стала называться «Вам и не снилось», а я сделалась главным гостем разного рода читательских конференций, где принимала умный вид знатока по всем вопросам любви до смерти. Потом мое самомнение, что я что-то знаю, мне откликнется. Но это через долгое потом… А через близкое на то же самое место в Мамонтовке стал приезжать красивый пожилой господин, и подросшие уже девчонки облизывали губки и ставили бровки невероятным изгибом. Они уже понимали, что красивый дедушка не просто так мимо шел, а кинорежиссер, а этим мужчинам полагается нравиться, так сказать, по определению. Однажды Илья Абрамович Фрэз снизошел до мелкого народа и сфотографировался с компанией немытых пяток и прищуренных хитрых глаз.

В этом году под солнцем, всходящим над Акуловой горой, в той же деревне Мамонтовке моя дочь шуганула с террасы свою дочь с компанией соплеменниц и стала быстро стучать на машинке. Подружек дочери, норовивших украсть бумагу, она гнала безжалостно в любую погоду, не то что я… Правда, ей было труднее с другим. С окружающими «творческую делянку» алкоголиками, которые то что-то строили, то то-то ломали, одновременно и постоянно решая самый неразрешимый вопрос нашей великой по объему страны — кто кого уважает.

Будем ли мы спорить, что мир очень и очень изменился? Что на смену старому и доброму романтизму, где героем был кинорежиссер, пришел нетрезвый прагматизм, орущий громко и невнятно? И дочь прагматизма, чья-то ни в чем не повинная кроха, не велит другим девочкам раскачиваться на качелях в ее сторону, потому что тогда «чужие ноги попадут на юридически не свою территорию».

К чему я это все? Брюзжу по немолодости своих лет? Разве я не знаю, как было раньше? Разве так уж все хорошо было в «романтизме», при котором царствующая тогда ложь довела мальчика моей повести едва не до смерти?

Нет, я защищаю не прошлое. Я защищаю мою дочь, в данном случае уже как бы и не дочь, а автора, на которого вы можете напуститься, прочитав эту книгу. Охолоньте. Другое время — другие песни. Автор продолжил историю моих героев, выросших и живущих сегодня. Оно всякое — это сегодня. В нем ставят детей сторожить межу, но маленькие сторожа вам столько умного и ехидного расскажут про все это, что я бы на месте родителей остереглась решать свои дела при детском ухе и детском глазе. Запоминают козявки, все запоминают и делают свои выводы. Я принимаю роман, написанный дочерью.

Не в моих силах и не в ее выстроить другую жизнь, чтоб было красиво. Главное же в этой истории мне бесконечно дорого: моя строгая к человечеству дочь понимает одну безусловную вещь — ЭТО никуда не ушло. И ЭТО по-прежнему называется старым именем — Любовь. В этой книжке есть надежда, что мы справимся с тем, что так дурно себя проявляет вокруг нас. Нельзя без надежды. У моей дочери подрастает дочь. Она смотрит на нас своими круглыми глазами и что-то такое думает о нас… О вас. Что?

Подтянитесь, господа!

Галина Щербакова

Content

Екатерина Александровна Шпиллер
Рома, прости! Жестокая история первой любви

Встретимся в четверг

Зимние каникулы

Воистину мне это и не снилось