Руй Кастро

Рио-де-Жанейро: карнавал в огне

Пролог

В конце февраля 2003 года гангстеры, связанные с наркоторговлей, подняли в Рио волну беспорядков и насилия. Они поджигали автобусы в пригородах, устраивали перестрелки с полицией в фавелах и настоящие погони в стиле гангстерских боевиков на шоссе. Город встревожился. Дни карнавала стремительно приближались, и Рио ждал приезда сотен тысяч туристов. В отелях было забронировано рекордное количество номеров, метеорологи предсказывали ясные и солнечные дни, такие жаркие, что и «собор бы растаял, как кусок масла», и кариоки уже продали души «Брахме» (пивной компании, а не богу). Группы будущих участников шествия заполонили улицы, готовясь к карнавалу, хотя по календарю праздник еще не начался.

В понедельник, накануне карнавала, в ответ на ужесточение условий содержания в тюрьме их босса молодые хулиганы на мотоциклах попытались заставить владельцев магазинов в нескольких районах закрыть свои заведения. Пятью месяцами раньше, в сентябре 2002 года, подобная выходка им удалась. Но на этот раз город воспользовался девизом Хемингуэя, который тот вспоминал всякий раз, оказываясь под угрозой нападения слонов: «Что бы ни случилось, играй красиво». Не все лавочники послушались приказов. Но были и другие формы сопротивления — очень характерные для жителей Рио-де-Жанейро.

Как раз в тот момент, когда два бандита, чуть посмелее остальных, пытались заставить закрыться какой-то супермаркет в Ипанеме, совсем неподалеку школа самбы «Vem Ni Mim Que Sou Facinha» («Приставай же ко мне, я совсем не против») собиралась на небольшой безымянной площади перед баром «Зиг-Заг», рядом с площадью Женерал Осориу, чтобы начать шествие. «Facinha» собиралась на карнавал, и она не потерпела бы, чтобы кто-то встал у нее на пути. Один из участников школы разворачивал флаг, созывая людей, другой проверял аппаратуру, третий продавал майки с символикой школы, четвертый осуществлял важнейшую часть подготовки — укладывал бутылки с пивом в огромные пластиковые контейнеры, набитые льдом. Когда все было готово, прекрасная, черная, толстая семи десяти летняя знаменосица Тереза сделала два шага вперед, высоко подняв свой флаг. Загрохотали тамбурины, и сотни людей принялись танцевать самбу, написанную композиторами школы специально для этого года. В песне пелось о счастье и веселье, возможно, именно ее звуки заставили многих торговцев квартала изменить свое решение, и жизнь вернулась в привычную колею: в другое время они, быть может, и уступили натиску бандитов, но сейчас передумали и открыли двери магазинов. Школа отплясывала всю ночь. Карнавал, как обычно, возвращал людям мужество и веру в лучшее.

Подготовка шла полным ходом. За пять дней самого карнавала около двухсот ансамблей и музыкальных групп прошествовали по улицам Рио, а за ними — больше миллиона людей. На самбадроме школы самбы устроили представление столь роскошное и безумное, какого здесь не видели многие годы. В каждом районе города, даже там, где уличные столкновения уже давно стали нормой жизни, массы людей танцевали на улицах и площадях до зари. Город просто тонул в аромате фейжоады (традиционное блюдо из тушеных бобов) — в ресторанах и отелях еще никогда не продавали ее в таких количествах. Счастье и бурное веселье смыли газетные заголовки о страхе и насилии. Присутствие армии гарантировало право каждого жителя и каждой жительницы Рио на свой карнавал.

За эти несколько дней Рио радушно принял 400 000 туристов, и когда службы опроса общественного мнения спрашивали гостей города о беспорядках, те уверяли, что ничего особенного не заметили. Смешавшись с толпой в шествиях и танцах, на вечеринках и пирушках, они прекрасно провели время. Подражая местным жителям, сбросили одежды, целовали друг друга, занимались любовью, смеялись и безоглядно влюблялись. Наконец-то они поняли, что такое карнавал в Рио! Последний день карнавала (среда первой недели Великого поста) уже давно миновал, а они все не уезжали. Им еще не доводилось видеть ничего подобного.

Даже для самих кариок, которые уже несколько столетий подряд устраивают эти празднества и глазеют на них, карнавал 2003 года оказался выдающимся событием. Это был карнавал в огне, но в таком положении дел не было ничего нового. Именно так Рио и жил всю свою многовековую историю, и не только во время карнавала.

Глава первая

Два или три года назад, в декабре, Маризе Араужу, сотрудница некоей бразильской рекламной компании, живущая в Лиссабоне, приехала в Рио на Рождество и Новый год. Наш общий друг, архитектор Ана Луиса Пинейру, отправилась встречать ее в аэропорт Галеу. Маризе — кариока, и ей удалось установить необычный для бывших кариок рекорд: к тому моменту она не показывалась в родном городе целых три года. Полчаса спустя она весело болтала с Аной по дороге на Ипанему и не подозревала, что вскоре ее ожидает самая торжественная встреча, о какой не мог мечтать ни один кариока.

Машина проехала уже две трети тоннеля Ребусаш, и как раз в тот момент, когда перед ней открылся вид на лагуну Родригу де Фрейташ, начался фейерверк, и разноцветные огни взлетели в небо, озаряя его тысячью сполохов, отражаясь в неподвижной водной глади. Маризе была потрясена. Одно это было бы уже великолепным приветствием, но даже если бы шоу готовил сам дьявол, ему не удалось бы добиться подобного инфернального эффекта. Одновременно с фейерверком на огромной елке, установленной прямо на воде посреди лагуны, цепочка за цепочкой снизу вверх загорелись полмиллиона огоньков. И в тот же миг откуда-то с небес из громкоговорителей грянул симфонический оркестр, играющий «Cidade maravilhosa» — исполненный радости гимн города. Вся в слезах, задыхаясь от нахлынувших эмоций, Маризе попросила Ану остановить машину — ей хотелось посмотреть и послушать представление, которое город приготовил для нее.

Конечно же, это была случайность. Просто ее приезд совпал с церемонией открытия рождественской елки, которую уже несколько лет устанавливают посреди лагуны в начале декабря. И фейерверк, и оркестр — только часть церемонии. И все же подобное стечение обстоятельств показалось Маризе настоящим волшебством.

Этот случай поразил мое воображение даже больше, чем знаменитая история о совпадениях, главным героем которой был моряк-ирландец, чья вера едва не утонула в виски. Впрочем, от истории этой попахивает выдумкой… Как-то раз ирландский моряк прибыл в Рио поздно вечером 12 октября 1931 года. Выйдя на площадь Мауа, он поднял глаза к небу — и вдруг перед его изумленным взором словно бы ниоткуда возник Иисус Христос. Осиянный небесным светом Спаситель в вышине простирал руки над городом. При виде такой картины у моряка чуть не случился сердечный приступ. Испугавшись, что уже допился до белой горячки, он решил, что это знак свыше — Господь не позволит ему променять душу на виски. Бедняга помчался со всех ног на корабль, заперся в каюте, поклялся больше никогда не пить и сдался на милость капеллану, который если и знал, как обстоят дела в действительности, решил не разочаровывать новообращенного. Да и как бы тот поверил, что Христос — это каменная статуя высотой с десятиэтажное здание, установленная на вершине скалы на отметке 600 метров над уровнем моря, и что именно в тот момент, когда он взглянул в ее сторону, вокруг статуи впервые включили подсветку? И что в этом освещении не было ничего сверхъестественного, если не считать того факта, что им управлял на расстоянии Гильельмо Маркони, изобретатель радио. Маркони направил сигнал со своего корабля «Электра», стоявшего на якоре в Неаполитанском заливе, этот сигнал был подхвачен приемником в Дорчестере (Англия), перенаправлен на антенну на другой стороне Атлантики в Жакарепагуа в Рио и отправлен на статую на вершине Корковадо, а вот это действительно звучит невероятно.

Приезд в Рио — настолько волнующее событие, что вот уже много веков любой, кто прибывает сюда, самолетом или на корабле, выпадает из привычной реальности. Должно быть, то же самое случилось и летом 1502 года, когда португальский флот под командованием Гонсало Коэльо впервые вошел в залив Гуанабара. Его главный рулевой, флорентиец Америго Веспуччи, решил, что это не бухта, а устье реки. А поскольку на календаре было первое января, он назвал это место Рио-де-Жанейро (Январская река) — тем самым именем, которое мы все любим и так охотно сокращаем до краткого «Рио». До сих пор историки не могут понять, как Веспуччи, кормчий, проплывший семь морей, знаток космографии, сумел перепутать залив с рекой. Возможно, его привел в замешательство пейзаж, а если так, то в этом отношении он был не единственным, а всего лишь первым. Есть еще теория, что на старопортугальском слово «rio» означало и залив тоже. В таком случае Веспуччи не ошибся. Один взгляд на его послужной список убедит нас, что не стоит недооценивать его умение придумывать имена. Например, может, Колумб и открыл Америку, но кто изобрел выражение «Новый Свет» и, в конце концов, дал свое имя новооткрытому континенту? Отважный Америго Веспуччи — человек, окрестивший Рио.

Если бы Веспуччи вернулся в этот город сегодня, пятьсот лет спустя, что бы он подумал? В 1502-м он смотрел в сторону Сахарной головы, и бухта Гуанабара раскинулась перед ним живым воплощением представления древних о рае: ослепительный пейзаж, буйство растительности, холмы и горные хребты, пляжи, бухты, острова, песчаные дюны и отмели, мангровые деревья, болота, лагуны и леса, и все это под бескрайним синим небом. Этот край, великолепное творение природы, населяли счастливые, опаленные солнцем и не знавшие запретов морали жители, которые дни напролет пели и танцевали в ярких лучах солнца, все как один голые, радостно предавались любви в лесах и на песке, спали под луной в гамаках или романтичных соломенных хижинах, окруженные изобилием фруктов, птицы и рыбы, — только протяни руку, всю жизнь ничего не нужно сажать, достаточно срывать и собирать. Идиллия их жизни казалась сущим раем, и уже не оставалось места для распространенного тогда среди иезуитов мнения, что у дикарей «нет души».

В 2002-м Веспуччи увидел бы немало как сходства, так и различия с теми восхитительными картинами, что предстали когда-то его взору. Залив показался бы ему не менее впечатляющим, вот только, присмотревшись повнимательнее, сегодня он обнаружил бы, что воду загрязняют инородные тела — пластиковые бутылки, старые шины или тысяча тонн нефти, пролившейся в море из танкера. Очертания побережья все еще радуют взор, но Веспуччи, знавший это побережье еще девственным, заметил бы, как оно изменилось, — где теперь десятки чудесных бухточек, островков и пляжей? Горы все еще на месте — как стойкие часовые, они не покидают своих постов, но их зеленый покров значительно поредел. Да и температура воздуха несколько поднялась, и ему до смерти захотелось бы снять свои бархатные штаны и елизаветинский камзол. Но он определенно не стал бы порицать все новшества до единого: канатная дорога, поднимающаяся на вершину Сахарной головы, ему непременно бы понравилась. И куда бы он ни взглянул, перед ним лежало бы красноречивое объяснение причин подобного преображения: вместо деревни с ее разбросанными хижинами перед ним предстал бы город с высокими белыми домами, населенный 5,8 миллиона людей, зовущих себя кариоки, и почти у каждого из них есть душа!

Веспуччи узнал бы и некоторые из старых обычаев. Многие аборигены до сих пор проводят полжизни на пляже практически безо всякой одежды. В определенный период года они оставляют все прочие занятия и без оглядки предаются песням и танцам под звуки барабанов, вот только теперь они одеты в странные костюмы и в их движениях присутствует некий намек на хореографию. А их хижины на склоне холма построены теперь не из соломы, а из дерева и кирпича. Если бы Веспуччи сошел с корабля и прошелся по улицам, он оказался бы в древнем и вместе с тем современном городе, гостеприимном и равнодушном, сдержанном и снисходительном к безрассудству, цивилизованном и варварском. Здесь, посреди этого смешения противоположностей, он ощутил бы острее, чем где бы то ни было, будто он очутился в раю и в аду одновременно. И он был бы поражен, хотя даже логово самых свирепых пиратов его не испугало бы.

Если проследить историю Рио, то за 500 лет город успел побывать в роли: Эдема, о котором мечтали утописты, неудавшейся Антарктической Франции, пристанища для пиратов и корсаров, рынка сбыта золота и рабов, крупнейшей столицы европейской метрополии и опереточного королевского двора, родины знаменитого карнавала, и во все времена — когда втайне, когда открыто — своего рода сексуальной Мекки. Здесь привыкли во все времена с радостью давать приют любому: солдатам, миссионерам, жертвам расовых гонений, политическим беженцам, религиозным бунтарям, иммигрантам отовсюду и даже спасающимся от правосудия. Рональд Биггс, Великий Грабитель Поездов, не первым задался вопросом: «А что, если мне бежать в Рио?» Задолго до него, в 1950-м, персонажу Алека Гиннесса из фильма Чарльза Крайтона «Банда с Лавендер-Хилл» пришла в голову та же мысль, — разница только в том, что Биггс сюда действительно приехал. Любопытно, что бразильцы, присвоив чьи-либо деньги, бегут совсем в других направлениях — в Майами или в Европу.

Рио радушно принимает любого и не задает вопросов. Этот город — полоска земли, уместившаяся между горными цепями и побережьем, вдоль которого почти на пятьдесят миль протянулись пляжи, — неизменно обещает солнце, хорошее настроение и свободу движений. И если не считать нечастых гроз, поражений футбольной команды «Фламенгу» (от которой все равно половина города приходит в радостное возбуждение) и некоторых других небольших местных неприятностей, свои обещания город всегда выполняет. Недавно, в 2003 году, журнал «Нью Сайентист» назвал его «самым дружелюбным городом мира». Просто для информации сообщу: «самым недружелюбным» оказался Нью-Йорк.

320 лет Рио являлся столицей Бразилии (если учитывать и период с 1640 по 1763 год, когда город делил сию почетную обязанность с Баией), до тех пор пока в 1960 году не основали Бразилиа, этот парк аттракционов, отданный на откуп политикам и дельцам. Все это время Рио служил еще и своего рода официальными воротами в страну и главным ее символом. Чтобы понять, в какой стране он находится, иностранцу хватало одного лишь взгляда на Сахарную голову, бульвары вдоль пляжей Копакабаны, статую Спасителя или стадион «Маракана». И ничего не изменилось, когда Рио-де-Жанейро перестал быть столицей: он так и остался городом, который первым приходит на ум при слове «Бразилия».

В этом есть хорошие и плохие стороны. География — не самый любимый предмет человечества, и поэтому жители любой страны склонны полагать, что все происходящее на 3,3 квадратных мили площади Бразилии случается именно здесь. В Амазонии загорается лес — и все думают, что здесь замешан кто-то из Рио, и никто не обязан знать, что Рио от Манауса дальше, чем Лиссабон от Москвы. По той же причине многие считают, что кариокам приходится средь бела дня сходиться в неравной схватке с аллигаторами или что в квартиры к ним пробираются змеи и обвиваются вокруг ног милых пожилых леди, вяжущих свой чулок. Конечно, ничего подобного здесь не случается, но утешительно думать, что в более потаенных, соблазнительных уголках города, вроде Хорто, Гавеа, Урка или Косме Вельо, что вплотную подходят к лесу, где полно домов с верандами и задними дворами, все еще можно увидеть стайки обезьянок, качающихся на проводах в полуметре от окон или пристающих к местным жителям. Это, должно быть, пра-пра-пра-правнуки тех обезьян, которых поймал Чарльз Дарвин, прибывший в город в 1832 году на корабле «Бигль», и которые натолкнули его на революционные теории о происхождении видов. Рио нередко навещают и морские выдры, дельфины и пингвины, а на днях пару капибар видели в лагуне Родригу ди Фрейташ, между катамаранами и парусными лодками. Но самым примечательным посетителем за последнее время была полутораметровая черепаха весом под триста килограммов, отложившая тридцать восемь яиц на пляже Макумба. Насколько нам известно, куда бы ни мигрировали черепахи, они возвращаются на родной пляж, чтобы отложить яйца, а значит, в двадцать первом веке перед нами предстала настоящая черепаха-кариока, уважающая традиции.

Сколько бы люди ни старались уничтожить Рио за все века его существования, город сопротивлялся нападкам истории, повергшим в прах другие города. Среди великих городов современности Рио, один из немногих, можно узнать на картах и гравюрах семнадцатого столетия — и на них же вы увидите горы, сливающиеся в ту же неизменную линию горизонта, знакомую каждому кариоке. В таких изображениях нет недостатка, хотя многие оригиналы находятся в музеях и частных коллекциях Европы. С самых ранних дней его существования Рио посещали английские, французские и немецкие художники, которых поражала мощь природного обрамления этого драгоценного камня и приводила в восторг возможность изобразить его сверху, взобравшись на вершину горы. Позже эстафету подхватили фотографы. Рио оказался первым в мире городом, сфотографированным с воздуха — в 1840 году, почти за семьдесят лет до того, как Сантос-Дюмон изобрел свои летательные аппараты. Погрузив оборудование на мулов и взобравшись на гору вроде Корковадо в парке Тижука, можно было вести съемку с высоты более шестисот метров — выше, чем залетали первые аэропланы. Издано бесконечное множество книг с такими фотографиями.

Именно этот огромный архив и спас город. Хотя с колониальных времен были снесены многие и многие тысячи домов, целые районы выброшены в море, а очертания залива значительно изменились, прошлое до сих пор присутствует на каждой улице. Даже торговых центров в Рио меньше, чем церквей в стиле барокко, а число французских фонтанов и статуй, отлитых в Валь д’Осне, намного превосходит количество общественных туалетов, и, по правде говоря, здесь больше французской скульптуры, чем в любом другом городе мира — за исключением Парижа, конечно.

Но поскольку Рио находится в Бразилии, стране, где богатые немыслимо богаты, а бедные ужасающе бедны, и большинство относится ко второму лагерю, город всегда отражал неравенство. Однако, несмотря ни на что, именно этот город лучше всего умел справляться с подобным неравенством, по крайней мере до недавнего времени. Здесь вот уже много столетий подряд богатые и бедные умудряются сносно ладить между собой, посещая одни и те же места — пляжи, футбольные стадионы, бары, школы самбы и карнавальные клубы; нет никого более демократичного и менее склонного к расовым распрям, чем кариоки.

А еще они привыкли к опасности больше, чем кто бы то ни было. В восемнадцатом веке, как писала историк Мария Фернанда Бикальо в книге «А cidade е о Império» («Город и империя»), Рио уже жил в состоянии постоянной боевой готовности. По ночам улицы оказывались во власти людей в плащах, вооруженных ножами и кинжалами. Их заполняли разбойники, убийцы, бродяги, попрошайки, цыгане, рабы в бегах или постигающие искусство капоэйры, и все до одного с самыми худшими намерениями. И потому вряд ли удивительно, что даже в самые лунные ночи светская жизнь в колонии замирала. Контрабанда была привычной частью повседневной жизни, освободившиеся от груза и незаконных пассажиров корабли оставляли на милость прилива, и все это с попустительства полиции. А ведь были еще и внешние угрозы. Золото, текущее рекой из Минае Жерайш, проходило через Рио, отчего город превращался в сладкую мечту любого пирата, а потому вероятность, что город захватят, существовала постоянно. Случилось это в действительности только дважды, в 1710 и 1711 годах, но даже если пираты не появлялись, сплетники распространяли слухи, а затем обирали брошенные дома. Мало-помалу кариоки вплели эти опасности в свой стиль жизни и научились отличать настоящую угрозу от вымышленной. В девятнадцатом и двадцатом столетиях они обрели необходимое здравомыслие, которому могли бы позавидовать такие жестокие города, как Чикаго или Нью-Йорк.

Позже этому здравому смыслу пришлось пройти испытание той же чумой, что свирепствовала повсюду: наркотиками и преступлениями, с ними связанными. Крутые, а временами почти отвесные холмы морро, формирующие уникальную топографию города и вдохновлявшие сочинителей самбы, оккупировали банды наркоторговцев, и на каменистых склонах стали вспыхивать схватки между преступниками и полицией или между самими бандами, превращая в ад жизнь честных и бедных обитателей. Каждая фавела — своего рода цитадель (касба), только лишенная очарования тайного пристанища разбойника Пепе ле Моко: у местных бандитов элегантности не было ни на грош. Время от времени одного из них объявляют большим боссом организованной преступности, и пресса посвящает его деяниям заголовки (довольно странно, но только в Рио бандит может стать знаменитостью). Когда его ловят в собственной норе и, как ему и положено, отправляют в тюрьму, мы обнаруживаем, что это — жирный детина в вытертых бермудах и без рубашки, с огромным брюхом (появлению брюха очень способствуют пиццы, которые ему ежедневно передают с воли). Неужели кто-то верит, что подобный тип в состоянии «организовать» преступность? Вероятнее всего, эту роль играют мозговые центры вроде профессора Мориарти или доктора Мабузе — люди в блейзерах и шейных платках, контролирующие потоки и отмывание денег, поставки и распространение наркотиков, закупки оружия и подкуп чиновников из своих трехуровневых пентхаусов в самой шикарной части города. В странах вроде Соединенных Штатов с такими вещами разбираются на федеральном уровне. В Бразилии до очень недавнего времени каждый штат должен был заботиться о себе сам.

В Рио не производят оружие, не очищают кокаин, и ни на одной клумбе в его садах не растет марихуана. Но все это свободно перетекает через границы, создавая целые состояния, которые тратятся на полировку и смазку арсенала, достойного настоящей армии, и на взятки полиции, адвокатам, судьям и политикам. Попавших в тюрьму простых пехотинцев этой наркоармии помещают в камеры «повышенной безопасности», где к их услугам мобильные телефоны, Интернет, радио, кабельное телевидение, газеты, журналы, микроволновая печь, кондиционер, шампанское в мини-баре, «приватные» посетительницы и юридические услуги, которым позавидовала бы любая большая компания (в 2002 году был случай, когда в один и тот же день заключенного посетили семь различных юристов). Со всеми удобствами и в полной безопасности арестанты успешно продолжают вести дела из камеры, продавая большие партии наркотиков, наблюдая со стороны за проведением операций и позволяя своим тюремщикам менять машины два раза в год. Существует даже мнение, что если такое явление, как «организованная» преступность, и существует, то организаторов надо искать в рядах самой полиции. Хотя их самих это нисколько не защищает: уровень смертности среди полицейских Рио — один из самых высоких в мире, но и убивать им приходится нередко.

Почти каждый день случается какое-нибудь столкновение, погони на автомобилях последних моделей, перестрелки между полицией и наркоторговцами, сгорает случайный автобус, и невинные люди страдают от пуль. Любому, кто знает Рио только из телепередач, может показаться, что здесь ни у кого нет времени и дух перевести. Но надо сказать, что это не совсем точно отражает реальную ситуацию. Большая часть схваток происходит среди городских холмов морро или на шоссе, ведущих в город. Как и все остальные жители страны, девяносто девять процентов кариок узнают о таких событиях по телевизору. В Рио, к сожалению, каждое событие настолько заметно всей стране, что любое происшествие превращается в катастрофу. «Я боюсь не фактов, а заголовков», — говорит юморист Мильор Фернандеш.

Но есть и другая сторона медали. Пока полиция обменивается свинцом с бандой наркодилеров в морро, очень может быть, что на соседнем холме как раз идут занятия в театральной студии для бедных детей под патронажем ЮНЕСКО. Или команда итальянцев-фотографов снимает серию портретов для рекламы «Бенеттона». Или проезжает караван джипов, набитых туристами, которые развлекаются напропалую в фавеле Росинья. И вдали от «пиф-паф», как говорят бразильцы, пляжи заполнены людьми, которых заботит только одно — как бы привлечь внимание продавцов пива или мороженого. Но все это не попадает в новости.

Город уже слишком взрослый, чтобы позволить себе поддаться страху, а кариоки обладают врожденным умением смотреть в лицо опасности. В то время как где-нибудь в центре проходит битва между уличными наркоторговцами и полицией, в двухстах метрах от них кто-то изучает документы шестнадцатого века в Национальной библиотеке или выискивает редкий альбом композиций босса-нова на рынке под открытым небом на руа Педру Лесса. 30 сентября 2002 года, в тот день, когда наркоторговцы превзошли дерзостью самих себя и попытались заставить магазины в Ипанеме закрыться, поэт-кариока Аниций привез свою замечательную книгу «Abaleia» («Кит») в магазины в том же самом районе. Вечер выдался прекрасный, на столе были вино и канапе, пришли все его друзья. «Поэзия — это ведь форма сопротивления, как ты думаешь?» — взволнованно сказал он мне.

А другой поэт, Эзра Паунд, на долю которого выпали более тяжелые испытания, как-то спросил о Венеции: «Чем же нам расплачиваться за такую несравненную красоту?» В Рио этот вопрос решается просто — в обмен на все это великолепие ты должен позволить себе жить полной жизнью, так чтобы кровь вскипала от волнения каждую минуту. Это один из самых захватывающих городов мира, страсти здесь бьют ключом — возможно, они немного перехлестывают через край. Так и должно быть — хотя бы потому, что нам недоступны определенные бедствия, которые свойственны повседневной жизни в более спокойных городах. Нас не тревожат вулканы, землетрясения, лавины, ураганы, торнадо, молнии, цунами и бураны. Хотя, конечно, возможность внезапного снегопада полностью исключить невозможно. Уличные часы, показывающие не только время, но и погоду, обычно добавляют к цифрам «+». Так что однажды солнечным полднем в Копакабане нам сообщили, что температура +33 °C. Очень приятно сознавать это, обливаясь потом на пляже, — но если бы минусовая температура, наличие которой все-таки предполагают все эти табло, вдруг материализовалась, она застала бы нас в плавках и бикини.

Да, в Рио нет ни взрывников-смертников, ни радикальных сепаратистов, ни молодых неонацистов, ни сексуальных извращенцев, ни мужчин, которые душат богатых старух, ни прыщавых юнцов, стреляющих в своих одноклассников, ни психопатов-снайперов или других опасных маньяков, обеспечивающих славу подвигам Скотленд-Ярда и ФБР. Если это может служить хоть каким-то утешением, здесь вообще не слишком много сумасшедших — только гангстеры. Повседневная жизнь, какой бы невероятной она ни казалась, бедна событиями. Как-то на днях мать одного моего знакомого сказала, прощаясь, что у нее встреча с ее «серийным убийцей». Мы все были в шоке, пока не поняли, что она ошиблась, имея в виду «личного тренера». Она ухитрилась их перепутать!

Но все-таки для города, общая атмосфера которого так и призывает человека расслабиться и забыть о делах: мужчины и женщины нежатся на солнце, попивая кокосовое молоко, и, овеваемые прохладным бризом с моря, насвистывают «Девушку из Ипанемы» — воздух в Рио слишком наэлектризован. Однако началось это не сегодня и не вчера. Так было с самого начала.

Наши индейцы, например, жили здесь тихо, как мышки, более тысячи лет, жизнерадостно убивали и ели друг друга и вдруг, в 1502 году, заметили на горизонте парус — это был Веспуччи. И все. Их жизнь навеки изменилась. И судьбы «первооткрывателей» — тоже.

* * *

Есть теория, что именно индейцы племени тупинамба из Гуанабары вдохновили Эразма Роттердамского на «Похвалу глупости» (1508 г.), сэра Томаса Мора — на «Утопию» (1516 г.), а Монтеня — на один из «Опытов» (знаменитый «О каннибалах», 1580 г.), немецких и голландских юристов — на трактаты по теории естественного права в семнадцатом веке и позже, в восемнадцатом, Монтескье, Дидро и Вольтера, и так вплоть до «благородного дикаря» Руссо, а оттуда до девиза Французской революции «Свобода, Равенство, Братство». Странно, но это так.

Мысль о том, что наши славные тупинамба вызвали такой философский и политический резонанс в Европе, кажется абсурдной даже кариокам. Мы больше привыкли видеть их каждый год в исполнении представителей традиционного карнавального блоку «Cacique de Ramos». Но данный тезис не покажется необоснованным, если проследить генеалогию этих книг: все они восходят к знаменитому письму Америго Веспуччи банкиру Лоренцо де Медичи, написанному в 1502 году, которое потом многие десятилетия читали и перечитывали по всей Европе. Ни одно туристическое агентство не смогло еще создать текста, равного по силе убеждения, — Веспуччи в буквальном смысле сулил райские кущи.

Представление о чем-то вроде земного отделения библейского Эдема, где никому не нужны будут для счастья писаные законы, возникло задолго до 1500 года. Беда была в том, что никто не знал, где этот Эдем находится и когда он открыт для посещения. Но с великими путешествиями пришли великие открытия и первые контакты с людьми из тропических стран. Вот он, наконец-то, Эдем, как настоящий, и даже лучше, чем тот, о котором поведано в Книге Бытия! Со слов Веспуччи, он находился в Рио. Почему?

Потому что здесь, в окружении пышной растительности, изобилующей плодами и дичью, живет милый, невинный народ, не имеющий представления о правительстве, деньгах или частной собственности, не знающий жадности, зависти или себялюбия, далекий от представления о добре и зле. И о грехе, потому что под вечным солнцем Гуанабары мужчины, женщины, дети и старики разгуливали голышом день и ночь и никому не приходило в голову осуждающе хмурить брови. И как ни странно, это были не дикие звери с покрытыми шерстью телами или третьим глазом во лбу, но приятные, общительные люди, отличавшиеся редкой физической красотой и здоровьем, которому позавидовал бы любой европеец. «Естественный человек», прямой потомок Адама, существовал в действительности, и он должен был преподать урок европейцу, изнемогающему под бременем своего так неожиданно возросшего могущества, зарождением капитализма и стремительным распространением индивидуализма — вот в чем заключалась основная идея «Утопии» Мора.

Все это подтвердили французские пираты из Нормандии и Бретани. Они начали появляться в Гуанабаре в 1504-м, два года спустя после прибытия Веспуччи, который вернулся и поведал об увиденном. Они рассказали, что не успели корабли войти в залив, как их окружили тупинамба на каноэ и приветствовали как очень важных персон. Аборигены поднимались на палубу, гладили прибывших, предлагали фрукты и подарки и даже своих женщин. Кто стал бы просить большего? Только представьте этих алчных громил, долгие месяцы обреченных проводить время в обществе себе подобных в открытом море, временами вынужденных есть даже корабельных крыс. И вдруг они оказываются там, где достаточно руку протянуть, чтобы вкусить самых экзотических лакомств. А что касается женщин, то тут и рук протягивать не надо — ухоженные, длинноволосые, пышногрудые, с упругими бедрами и крепкими задницами, уже обнаженные, они просто вешались приезжим на шею. Неудивительно, что часть моряков так и не вернулась во Францию. Они предпочли остаться здесь, в тени Сахарной головы, набрав себе столько жен, сколько были в силах удовлетворить, в изобилии зачиная детей, почитаемые за мудрецов местными жителями. Некоторые французы даже последовали примеру дикарей и завели привычку мыться ежедневно.

Конечно, так с ними обращались только потому, что они были французы. Познакомившись с португальцами, тупинамба сразу же поняли, кого они предпочитают в качестве захватчиков. Португальцы забирали их в рабство, пытали и ни во что не ставили их обычаи — они не могли придумать ничего лучше, чем использовать индейцев для сбора сахарного тростника и рубки красного дерева, так называемого пау-бразил; именно от него и получила свое название Бразилия. Французы же, хоть и не забывали о пау-бразил, вскоре сообразили, что обращаться с аборигенами хорошо и потакать им — совсем неплохая идея, хотя бы для того, чтобы привлечь их на свою сторону, если португальцы всерьез заинтересуются Рио (в те далекие времена португальцы были слепы к очарованию Гуанабары и стремились в Баию и Пернамбуко на севере и Сау-Вишенте на юге). Эта стратегия сработала и положила начало франко-тупинамбаской Антанте, просуществовавшей семьдесят лет. В сопровождении воинов-индейцев французы покидали свои корабли и исследовали джунгли и, общаясь жестами и отдельными словами, совсем неплохо ладили с местными. К 1510 году и с той и с другой стороны уже появились знатоки языков — французы говорили «Те mutimúti, aruá, kybáb!» («У меня есть крюки, зеркала и гребни!»), индейцы же восклицали «Bien súr!» и «Ou-lá-lá!». Еще не став де-юре португальским, Рио де-факто был французским.

Пришельцы подметили еще одну особенность аборигенов — каннибализм, но, как ни удивительно, авторитет тупинамба у европейцев ничуть не снизился. Возможно, причина крылась в том, что обычай есть человеческое мясо объяснялся местью (и не имел никакого отношения к нехватке дичи) и совершалось все в точном соответствии со строгими правилами этикета. Во-первых, ели только военнопленных, и только сильных и смелых, предпочтительно воинов племени теммину, с которыми они воевали вот уже лет пятьсот — так долго, что это превратилось чуть ли не в своеобразный вид спорта. Во-вторых, ничто не делалось в спешке: у пленного были определенные права и обязанности, которые он должен был выполнить перед смертью.

Для начала приговоренный становился личным гостем вождя, который селил его в собственной хижине, где его кормили самым лучшим. Он был обязан жениться на очаровательной девушке из племени тупинамба, и ему разрешалось провести приличный медовый месяц. Ни в одной цивилизованной стране с поверженными врагами так не обращались. Пленник и думать не мог о побеге — он покрыл бы глубочайшим позором свое племя. В день, предназначенный для казни, приглашения рассылались во все соседние деревни, и собиралось множество народу. Было много песен и танцев, гости садились в большой круг. Пленника вызывали на середину, раскрашивали и давали ему камни и черепки, чтобы он бросал их в своих тюремщиков. Согласно церемонии он должен был яростно их проклинать, призывая месть собратьев. И когда его угрозы достигали апогея, он получал по голове дубинкой, падал с разбитым черепом и красиво умирал под крики «Браво!» и «Бис!».

Затем его тело с любовью расчленяли. Более грубые части вывешивали коптиться над огнем и позже отдавали воинам, мозги, гениталии и внутренности тушили и подавали женщинам, а еще теплую кровь отдавали детям. Моим читателям, которые несомненно предпочитают эскарго, кассуле и буйабес, такая пища может показаться отталкивающей. Но тупинамба ели, пили и причмокивали губами, а к концу пиршества чувствовали себя сильнее, ведь они поглотили могучего врага. Само пиршество, по правде говоря, было почти символическим. Из-за количества собравшихся каждому гостю мог достаться максимум палец ноги или половина уха. А сам обед, должно быть, состоял из броненосцев, капибар и диких пекари, щедро запиваемых напитком под названием кауим (перебродивший сок маниоки), и веселье продолжалось неделю.

Французы, которые изобретают кулинарные шедевры из самых странных ингредиентов, менее чем кто-либо были шокированы особенностями диеты индейцев Рио. Настолько, что их корабли отправились обратно к Ла-Маншу, увозя с собой не только обычный набор экспортных товаров (древесину пау-бразил, молотую маниоку, перец, табак, обезьян и попугаев), но и несколько образчиков «естественного человека» — тупинамба, которые по доброй воле поднялись на борт, уверенные, что отправляются «на небеса». И в каком-то смысле так оно и было. И если они не умирали за время пути, то, когда аборигены прибывали в Европу, с ними носились еще больше, чем с мартышками или попугаями, потакали им во всем, и они шествовали, обнаженные, на «бразильских празднествах» для французских королей. Два подобных празднества прошли в Руане, в Нормандии: одно устроили в 1550 году для короля Генриха II и его любовницы Дианы де Пуатье, а другое — в 1562 году для молодого Карла IX и его вдовствующей матери Екатерины Медичи. И на втором из них среди гостей, с записной книжкой в руках, присутствовал Мишель де Монтень.

Тупинамба никак не назовешь неблагодарными невежами. Некоторые из них, следуя примеру французов, обосновавшихся в Рио, оставались во Франции до конца жизни, привыкали к холоду, осваивали язык и даже (в редких случаях) постигали искусство различать на вкус двести сортов сыра. Большинство работали в домах парижской знати, где приходилось носить шелковые чулки и парики. Богато одаренные (во всех смыслах) даже женились на самых смелых парижанках, которые рожали от них детей — первых кариок, появившихся на свет вдали от родины. Так что было такое время в шестнадцатом веке, когда тупинамба, прогуливающийся в длинном камзоле по левому берегу Сены, казался не более странным, чем француз, раскрашенный красной глиной, в причудливом головном уборе, но голышом, ловящий рыбу при помощи стрел и лука на пляже Фламенгу — именно так многие французы здесь и жили, и некоторые из них даже обогащали свою диету, пристрастившись к антропофагии.

Несколько лет спустя Европа будет зачитываться путевыми заметками двух французских клириков, францисканского монаха Андре Теве и теолога-кальвиниста Жана де Лери, описавших свои приключения в Рио с 1555 по 1560 год. В разное время оба они побывали в Рио с вице-адмиралом Никола Дюран де Вильганьоном, когда тот пытался основать французскую колонию в тропиках. По религиозным причинам Теве и Лери друг друга не выносили, но оба с огромным интересом изучали индейцев (что-то им нравилось, но многое и не нравилось), описывали их повседневную жизнь в мельчайших подробностях, иллюстрируя свои рассказы множеством рисунков. Их книги оказали влияние на многих писателей, в том числе и на Монтеня, который одним из первых увидел в Руане вживую нескольких представителей мира, о котором говорилось в этих заметках. А еще у Монтеня был слуга, побывавший с Вильганьоном в Рио, и, чистя хозяину платье, бойкий малый описывал интимные подробности жизни аборигенов, которые могли ускользнуть от внимания писателей и путешественников.

В эссе «О каннибалах», которое будут читать по всему миру, Монтень сравнивал социальную организацию аборигенов с европейской цивилизацией. Прежде всего, они не вели завоевательных войн. В отличие от европейцев, рвущих друг друга на части за пару пинт Атлантического океана, аборигены сражались во имя более благородных целей: чести, справедливости и мести. Потерпев поражение, эти дикари не бросались бежать, как зайцы, они сохраняли мужество до конца — их можно было убить, но победить их было нельзя. Хорошо, они полигамны, ну так что же? В Библии полно примеров цивилизаций, практиковавших полигамию. Они не дерутся за наследства, потому что у них все принадлежит всем — и земля, и море, и небо, и звезды. По сути, писал Монтень, этот примитивный «коммунизм» — очень удачная находка, и поразительно, что по этим правилам живут такие варвары. Более того, продолжал он, было бы неплохо пересмотреть понятия «варвар» и «дикарь», принятые европейцами для описания незнакомых народов только потому, что у тех иные обычаи. И, добавлял он, сам каннибализм, практикуемый в Гуанабаре, более гуманен, чем казни, производимые в Европе во время религиозных войн, когда раненых пленников бросали диким зверям или живыми зарывали в землю.

Вот что вкратце сказал Монтень, и еще немало чернил прольется по этому поводу. Как и все, выходившее из-под его пера, это эссе оказало глубокое влияние на мыслителей того времени. И более позднего тоже: в семнадцатом веке на наших тупинамба будут основывать теории о «естественной добродетели». Человек изначально добр, гласила теория, его испортила цивилизация. И потому цивилизация должна измениться, а вместе с ней и понятия о правах, правосудии и собственности.

Проходили десятилетия, и последующие авторы все больше и больше идеализировали образ индейцев Гуанабары. И теперь даже неловко открывать, что вопреки представлению, распространяемому писателями и путешественниками в Европе, тупинамба были далеко не ангелы. Они постоянно воевали со своими соседями (по правде говоря, война была их ремеслом), они брали в рабство членов вражеских племен (и продавали их белым), у них были определенные формы правления, была законодательная система, и они прекрасно представляли себе, что такое частная собственность. Предполагаемая невинность их женщин не могла скрыть их чувственности и разнообразия сексуальных техник, которыми они владели. В этом они, пожалуй, составили бы конкуренцию парижским куртизанкам: практика, как известно, — путь к совершенству.

Но уже в те далекие дни люди предпочитали миф, а не реальность. А идеализированный индеец был лучше настоящего. К концу восемнадцатого столетия Жан-Жак Руссо превратил его раз и навсегда в «благородного дикаря». «Свободного», «равного» и «братского», в точном соответствии с девизом Французской революции.

Какая жалость, что задолго до этого, в результате нескольких веков войн, рабства, оспы, алкоголизма, голода и христианства, в Рио не осталось ни одного тупинамба и некому было гордиться их достижениями.

Коли на то пошло, я и не знаю, почему у нас не было кариок-санкюлотов во фригийских колпаках при падении Бастилии. Ведь если бы это зависело от сентиментального морского волка Вильганьона, Рио стал бы французским и де-факто, и де-юре, с шестнадцатого века и навсегда. Со всеми вытекающими последствиями: нашими королями были бы Людовики вместо Педру, мы увлекались бы велосипедами вместо футбола и ели бы утку с лангустом вместо «bife a cavalo» (стейк «под седлом» — с яичницей), и все это не помешало бы де Голлю сказать однажды, что мы — несерьезная страна. Все это почти случилось, и французы и француженки, прибывающие сегодня каким-нибудь внутренним рейсом в аэропорт Сантос-Дюмон, и не подозревают, что в каком-то смысле ступают на землю, принадлежавшую некогда им, — землю, где бушевали битвы, являющиеся сейчас неотъемлемой частью французской истории.

Старый Сантос-Дюмон с его терминалом, выполненным в модернистском стиле, — один из самых маленьких и самых привлекательных городских аэропортов мира. Он расположен прямо в центре города, и его взлетная полоса начинается в трех метрах от моря — перед тем как приземлиться, самолет касается вод залива Гуанабара. Наблюдателю может показаться, что самолет собирается сесть на воду и только потом достичь берега. Как в мультфильме, вдоль взлетной полосы растут карликовые пальмы, а над заливом возвышается Сахарная голова, так что у посетителя не возникнет никаких сомнений — он прибывает именно в Рио. В прошлом, до того как эту часть залива засыпали, вся территория аэропорта была занята французскими территориальными водами, омывающими находящийся в полумиле от берега остров, который индейцы звали Серигип. Именно на этот остров (где теперь расположен Военно-морской колледж, соединенный с аэропортом мостом) 10 ноября 1555 года Вильганьон высадился, чтобы основать бразильскую колонию: Антарктическую Францию.

Если кто и годился для этой задачи, то именно Вильганьон — блестящий солдат и предвестник геополитики. Незадолго до бразильского путешествия ему уже удалось совершить несколько подвигов, которые заставили ликовать Францию и привели в ярость англичан. Например, в 1548 году он похитил Марию Стюарт. Католической наследнице шотландского трона было тогда едва пять лет, и, как это было заведено в лучших королевских семьях, за ее руку уже боролись правящие династии соседних государств. Английский король Генрих VIII хотел женить на ней своего сына Эдуарда VI, сделать ее английской королевой и обратить шотландцев в протестантскую веру, французский король Генрих II мечтал женить на ней своего наследника Франциска II, чтобы Францию и Шотландию и дальше объединяла католическая вера. Узнав о намерениях французов, англичане решили, что только в Лондоне наследница будет в безопасности, и послали за ней адмирала. Вильганьон успел первым: он провел английский флот под Лейтом, забрал Марию Стюарт в Думбартоне и отвез во Францию. Уже за одно это англичане готовы были перегрызть ему глотку, но это было еще не все. В 1552 году, отбросив от Мальты турок, Вильганьон защищал порт Брест от англичан, что принесло ему титул вице-адмирала Бретани. И по его предложению Франция, стремясь украсить своих владения в Средиземноморье, захватила остров Корсика, и не подозревая, что 230 лет спустя там родится Наполеон. И несмотря на все эти заслуги, Вильганьон был не только военным. Он проявил себя еще и проницательным дипломатом, искусным в обращении с королями и королевами, и был добрым другом таких писателей, как Рабле и Ронсар. Если и этого недостаточно, он был еще и теологом, сведущим в каноническом праве.

В 1554 году во время плаванья вдоль юго-западного побережья Бразилии он понял, что Гуанабара, которой все еще не интересовались португальцы, созрела для завоевания. Он вернулся во Францию, подал идею Генриху II и адмиралу Колиньи, и они уполномочили его взять эту область под свое крыло. Годом позже, с тремя кораблями и шестью сотнями людей (некоторые из них были его личной свитой из Шотландии), Вильганьон, теперь уже вице-король Бразилии, прибыл в Рио под вопли попугаев.

Он занял остров Серигип, переименовал его в Колиньи, чтобы сделать приятное своему покровителю, и построил там форт, снабдив его пушками, снятыми с кораблей. Местные жители, как и ожидалось, незамедлительно бросились под его знамена и помогли ему построить на пляже напротив острова (будущем пляже Фламенгу) первые дома города, который получит название Анривилль. Вильганьон внимательно отнесся к этикету индейских вождей и подружился с влиятельным вождем тупинамба Куньямбебе. Эти двое так хорошо поладили, что даже начали составлять вместе французско-тупинамбский словарь. Спустя некоторое время между Гуанабарой и Францией сновало уже порядочное количество кораблей, и все указывало на то, что и сам Генрих II вскоре приедет в колонию отдохнуть. Одного Вильганьон не смог предвидеть — что его собственные люди вскоре станут фанатичными поклонниками местных женщин и предадутся любовным утехам с такой страстью, что перепугают даже местных попугаев.

Вильганьону эта оргия внушала крайнее отвращение, но скорее не по расовым, а по религиозным причинам. Благочестивый с головы до пят, он принял обет безбрачия и придерживался его тщательнее, чем сам папа. Для него секс вне брака был немыслим, и потому достаточно сложно понять, почему он привез с собой в экспедицию так мало женщин, и все они были либо замужем, либо обручены с офицерами. Это была его первая ошибка при основании Антарктической Франции, потому что большую часть его войск составляли молодые холостяки, полные жизни, которые как с цепи сорвались в этом цветнике, полном индианок, сходящих с ума от их голубых глаз. Вильганьон попросил Куньямбебе приструнить девушек. Но вождю (который был человеком, умудренным жизненным опытом) сама мысль об этом казалась непрактичной, да и, давайте скажем честно, немного наивной. Оставшись в одиночестве, Вильганьон попытался обязать каждого из своих солдат ограничиться какой-нибудь одной индианкой и жениться на ней, чтобы при этом нотариус экспедиции подтвердил брак официальным документом. Но парни, как только поняли, что такой брак будет действителен и во Франции, предпочли взбунтоваться, даже если это и могло стоить им жизни — многие именно жизнью за это и заплатили. А другие, более практичные, просто бежали в глубь залива и тайком сели на корабль обратно в Европу, как, возможно, поступил в свое время и слуга Монтеня.

Два года спустя, в 1557-м, состав экспедиции так тревожно поредел за счет побегов и повешений, что Вильганьон наконец осознал опасность ситуации. Чтобы превратить Анривиль в настоящий город, ему нужны были как профессиональные солдаты, которые смогли бы защищать остальных жителей, так и обыкновенные мужчины и женщины, которые бы составили его население. По этой причине он и написал Колиньи письмо с просьбой о помощи. Но Колиньи, теперь уже экс-католик, к тому времени перешел в швейцарский кальвинизм, диссидентскую форму протестантизма, которая повсеместно начала проникать во Францию и потому подвергалась жестоким гонениям. Колиньи увидел возможность превратить Антарктическую Францию в кальвинистскую колонию. И вместо солдат и простых горожан, о которых просил Вильганьон, Колиньи прислал ему группу священников и около трехсот адептов новой секты — толстых, краснощеких, с тонкими губами и пронзительными глазками. Вильганьону пришлось это проглотить: у него не было выбора, а кальвинисты привезли с собой капитал, намереваясь вложить его в новый город.

Так, на скромном острове в Рио, без воды и домашних удобств, началась религиозная распря, которая прекрасно смотрелась бы на фоне салонов Европы эпохи Возрождения, посреди свеженаписанных картин Тинторетто и первых изданий Гутенберга, но здесь, в джунглях, она казалась немного не к месту. В форте, окруженном каннибалами (очень благонравными, но все же каннибалами), под постоянной угрозой нападения португальцев, колонисты Антарктической Франции дни напролет вели жаркие дискуссии о таинстве евхаристии. Католики утверждали, что вино становится кровью Христовой пресуществленной, а протестанты возражали, что это всего лишь метафора. А между ними, в попытках примирить противоборствующие фракции, метался Вильганьон, вызывая лишь враждебное отношение обеих: католики обвиняли его в том, что он продался кальвинистам, а те, в свою очередь, что он ведет двойную игру. Один раз даже начались беспорядки, кто-то пытался убить Вильганьона, и некогда проницательный вице-король снова приговорил к повешению людей и с той и с другой стороны. Это только ухудшило положение, атмосфера невероятно сгустилась. В 1560 году Вильганьон решил отправиться в Париж и объяснить ситуацию Генриху II.

А португальцы будто только и ждали его отъезда — под предводительством генерал-губернатора Мема де Са они пришли из Баии, атаковали и разрушили форт Колиньи, но, не сумев удержать остров, уплыли, а французы и тупинамба снова укрепились на пляжах и островах. Вильганьон следил за происходящим издалека и узнавал обо всем с опозданием, но все-таки мог бы вернуться. Но, в тоске и разочаровании, он решил остаться в Европе, и его племянник, капитан Буа де Конт, взял управление колонией на себя. Четыре года спустя португальцы, теперь уже под командованием дворянина Эсташиу де Са и при поддержке теммину (врагов тупинамба), вернулись и напали снова. Тупинамба пришли с моря на ста восьмидесяти каноэ и попытались защитить поселение, но тщетно. Португальцы сравняли Анривилль с землей и заняли стратегический морро Кара де Кау (Песья морда) рядом с Сахарной головой. А чтобы ни у кого не возникло сомнений, они сделали то, что их предшественникам следовало сделать с самого начала: 1 марта 1565 года основали там город. Пока это была деревня, которой Эсташиу дал имя «город Сан-Себастьян на Рио-де-Жанейро», в честь короля Португалии и святого, пронзенного стрелами. Поговаривали, что самого святого Себастьяна видели в битве; перепрыгивая с лодки на лодку в открытом море, он наводил ужас на тупинамба. И только тогда город окончательно стал португальским и началась колонизация.

Но не воображайте, что страсти поутихли. Выжившие в битве французы и тупинамба засели в морро, и еще пять лет любой португалец, осмелившийся подняться на Глориа или Санта-Тереза, рисковал получить пригоршню свинца из аркебузы или случайную стрелу в сердце. Это подтверждает история Эсташиу де Са. В последней битве на Глориа 20 января 1567 года — так уж случилось, что это был День святого Себастьяна, — его щеку оцарапала отравленная стрела. Но в отличие от самого святого, чьи сверхъестественные способности позволяли ему не обращать внимания на раны от стрел, Эсташиу, будучи сродни трагическому Зигфриду, скончался месяц спустя, став первым мучеником Гуанабары.

Его именем назвали один из районов Рио, где по прошествии 360 лет появилось типичнейшее творение этого города — самба. Вот прекрасный финал для его истории. Пережив столько хаоса в самом начале своего существования, Рио имеет стойкую склонность к эпосу и еще более стойкую, слава богу, склонность в конце концов превращать эпос в самбу.

В течение пятисот лет Европа непрестанно пыталась нас цивилизовать, правда, без особого успеха. В семнадцатом столетии побережье Рио ежедневно навещали французские, английские, голландские и испанские пираты, хотя вряд ли просвещение входило в их намерения. Если где-то в Кабо-Фрио, Парати или Ангра-дос-Реис находилась тихая бухточка, а в ней индеец или белый, способные поторговать, — они уже тут как тут и выменивают сырье на раскрашенные безделушки. И так продолжалось до тех пор, пока не пришли португальцы и не прекратили все это. Но всегда оставались какие-нибудь пираты с дуплетами, загаженными ручными попугаями, сидевшими у них на плече, которые, как знать, могли бы стать прототипами для героев книг вроде «Острова сокровищ» или «Мунфлита». Жаль, что у нас не было своего Роберта Льюиса Стивенсона или Джона Мида Фолкнера и некому было их написать. Хотя, честно говоря, Рио был недостаточно живописен, чтобы послужить фоном для такой истории.

Вплотную к городу, почти по всему периметру, подступали отвратительные склады. На месте нынешней Гамбоа стояли некогда таверны, куда часто наведывались свободные европейцы, включая подозрительного вида цыган. Там подавали кашасу, а контрабанда являлась нормой жизни. Залив Гуанабара был полон тихими бухточками и потому буквально кишел китами, которые приплывали сюда спариваться. Заметив, что за скалами бурлит вода, местные жители понимали, что там киты занимаются любовью. Не смущаясь, что прерывают им удовольствие, и не имея понятия об ограниченных охотничьих сезонах, они тут же забрасывали животных гарпунами. Корабли покидали Рио, груженные мясом, китовым усом и ворванью, а остатки использовали в пищу и для освещения домов сами горожане. Китов было невероятно много, и, чтобы хоть как-то уберечь город от ужасной вони, правительственным эдиктом от 1619 года поставщиков обязали выбрасывать китовые внутренности в открытое море, а не у берегов. Киты не сразу смекнули, что эти места для них опасны — возможно, потому, что свидетелей китобои не оставляли, — и только значительно позже перестали сюда заплывать. Теперь только случайно заблудившийся кит может появиться у пляжа Ипанема или Бара да Тижука. И на него набрасываются уже не гарпунеры, а телевизионщики.

Как и сегодня, в те дни кариоки могли умереть от чего угодно, но только не от скуки. В 1663 году португальцы построили в Рио самый большой корабль того века — «Падре Этерно» («Извечный Отец»), галеон длиной 55 метров, с шестью мостиками и 180 пушками, вместительностью до 4000 человек. Он был столь огромен, что мыс на Илья-до-Гобернадор (Острове Губернатора), где его спустили на воду, стал известен как Понта ду Галеау (именно там сейчас находится международный аэропорт). Вероятно, португальцам нужны были именно такие большие корабли, чтобы увезти все то несметное количество разнообразных товаров, что экспортировались из Рио: сахар, ром, табак, дерево, китовый жир, животные, и потом, вдруг — золото: его открыли в глубине материка в Минаш Жерайш незадолго до наступления 1700 года, и оно потоком полилось в Европу через Гуанабару. Тогда на Бразилию снова обратили внимание французы, и король Людовик XIV, обеспокоенный дружбой между Португалией и Англией, решил атаковать Рио. На сей раз это было не обычное пиратство, а настоящие военные действия. Во время первого набега в августе 1710 года командор Жан Франсуа Дюклерк, зная, что не сможет прорваться мимо фортов у входа в залив, высадился на некотором расстоянии, в Гуаратибе, и решил захватить город с суши. Целую неделю тысяча французов тайком пробиралась к городу сквозь джунгли Жакарепагуа и Тижуки. Их вел бывший раб, затаивший злобу на португальцев. Было нечто абсурдное в нападении пиратов на город с суши, но, несмотря на это, португальский губернатор Каштру Мораиш, напуганный до безумия, заперся в своем дворце и оставил пост командующего армией святому Антонию — да, именно тому святому, что прославился достижениями на ниве сватовства и умер в 1231 году. Назначенный защитником города, хоть и обескураженный таким поворотом событий, святой так или иначе сумел привести все к благополучному финалу — он вдохновил жителей на борьбу и те сражались блестяще.

Едва добравшись до Лапа, французы, чуть живые от усталости после прогулки длиной в сорок миль, оказались в ловушке почти в центре города. Жители напали на них сверху, из окон, обстреливали их из огнестрельного оружия, лили на головы кипящее масло, бросали кастрюли и сковородки, камни и все, что попадалось под руку. Вооруженные столкновения бушевали на руас ду Риачуэлу, в Ажуде и Сау-Жозе. Когда французы вошли на улицу, которая теперь называется руа Примейру де Марсу, чтобы захватить дворец губернатора (сейчас там находится культурный центр Банко ду Бразил), захватчиков встретили градом выстрелов студенты иезуитского колледжа. И только тогда к губернатору вернулось присутствие духа и он направил кавалерию и остатки военных сил поймать оставшихся в живых нападавших. Когда дым рассеялся, выяснилось, что 400 французов убили, 200 ранили и еще 400 захватили в плен. Еще семь дней город пел и плясал.

В числе пленников оказался и командор Дюклерк. Он был респектабельным офицером с пером на шляпе, а не каким-то там жалким пиратишкой. Как военнопленному ему не понравилось помещение, отведенное для него в монастыре иезуитов, и он потребовал, чтобы с ним обращались как с дворянином. Губернатор согласился и поселил его в доме бразильского лейтенанта на углу руа да Квитанда и руа ду Сабау под строгой охраной. В марте 1711 года Дюклерка убили в этом же доме неизвестные в плащах, которые, похоже, легко проскользнули мимо охраны. Дело так и не выяснили, но прошел слушок, что между французским кавалером и женой лейтенанта была связь. В Париже вдова Дюклерка пришла в ярость и обвинила в этом преступлении губернатора Рио. Людовик XIV был еще больше возмущен и поклялся отомстить. И клятву сдержал: семь месяцев спустя флот адмирала Рене Дюгэ-Труэна вошел в залив Гуанабара и сжег город буквально дотла.

Это было величайшее и, возможно, единственное поражение в истории Рио (не считая, конечно же, победы Уругвая над Бразилией со счетом 2: 1 прямо здесь, на стадионе «Маракана», в финале чемпионата мира по футболу в 1950 году). 20 сентября того же 1711 года Дюгэ-Труэн прибыл в город с семнадцатью кораблями, 285 офицерами и 5551 солдатом. Крепости кариок открыли огонь по нападавшим, но через несколько часов Дюгэ-Труэну удалось провести все свои суда в залив. Незащищенные бразильские военные корабли, стоявшие на якорях в доках, были сожжены, запасы пороха подорваны, а монастыри обезврежены. Когда стрельба окончилась, Дюгэ-Труэн прислал португальскому губернатору письмо-ультиматум: он требовал сатисфакции за убийство Дюклерка, освобождения плененных во время прошлого нападения, сдачи города и возмещения экспедиционных издержек — другими словами, Рио должен был заплатить своим захватчикам за вторжение. Губернатор, стараясь выгадать время, отправил невразумительное ответное послание. Адмирал остался недоволен и, проигнорировав ответ, отдал приказ об обстреле города.

Ночью 20 сентября во время одной из самых неистовых гроз, какие довелось пережить Рио, батареи, установленные французами в захваченных крепостях, открыли огонь. Ужас охватил город. Пушечные выстрелы сквозь дождь, гром и молнии — все это походило на репетицию Судного дня. Губернатор и войска бежали. Оставшиеся без защиты горожане тоже бросили город и, прихватив все, что смогли унести, ушли прочь. На следующее утро без всякого сопротивления сотни французских солдат заполнили залитые грязью улицы. Они обыскивали дома и лавки — вопреки приказу Дюгэ-Труэна, который запретил мародерство и для убедительности казнил нескольких нарушителей. Потом, решив, что опасность миновала, вернулись жители города и, охваченные презрением к беспомощному губернатору, неплохо поладили с французами, даже вели с ними переговоры. Примерно два месяца спустя губернатор отдал деньги из казны и выплатил большой выкуп золотом, серебром, сахаром и волами. А еще, к радости кариок, португальские купцы были обязаны выкупить обратно собственные суда (60 кораблей) у захвативших их французов за полную стоимость плюс девяносто семь процентов. И только тогда корсары вернули город и уплыли. На следующее утро Рио проснулся от звуков музыки и песен.

Кроме того что меры, предпринятые за последние пять столетий европейцами, стремившимися нас цивилизовать, не назовешь искусными или утонченными, успеху их попыток мешал и еще один фактор — сами кариоки.

Слово «кариока» — индейское, и есть разные версии его происхождения. Самая распространенная из них связана с каменными домами (cari-oca — дом белого человека). В 1503 году португальцы, оставшиеся после экспедиции Гонсало Коэльо, построили их на месте пересечения нынешних руа Брау ду Фламенгу и руа Пайшанду (рядом с пляжем Фламенгу). Река, начинающаяся на Корковадо, текущая через Ларанжейраш и впадающая в залив, получила то же название. По поверьям аборигенов, именно благодаря ее водам их песни и напевы стали столь прекрасными. Позже губернаторы города превратили ее в канал, и теперь почти девяносто пять процентов ее русла находятся под мостовой, так что она стала почти невидима. В 1950-х я и сам провел немалую часть детства на углу этих двух улиц и никогда в глаза ее не видел.

Говоря «кариока», мы имеем в виду тех, кто родился в этом городе, «cariocas da gema» («кариок до глубины души», буквально — «до желтка яйца»), а также всех, кто родился в любой другой точке мира, но живет здесь и ассоциирует себя с «jeito» (не поддающимся описанию духом города), стал частью города и придает ему еще большую самобытность. Кошка, родившись в печи, не станет от этого пирогом, как гласит наша пословица, а потому настоящие кариоки рождаются в Баие, Амазонии, Берлине, Копенгагене и Тунисе. Под «jeito» мы подразумеваем граничащее с мазохизмом нежелание принимать себя всерьез, сочетание скуки и насмешливости, которое нас охватывает перед лицом любой власти, и не в последнюю очередь — «joie de vivre», как французы называют жизнелюбие, игнорирующее любые разумные доводы. Кариока ни за что не смог бы стать швейцарцем, но швейцарец вполне сумел бы стать кариокой, если дать Рио время соблазнить его и, в хорошем смысле этого слова, развратить.

Рио виртуозно умеет совращать людей. Французы, португальцы, англичане, итальянцы, испанцы, немцы и даже скандинавы, не говоря уже об арабах и евреях самого разного происхождения, все прибывали сюда в разное время и пускали здесь корни — иностранные фамилии существуют здесь веками, в этом Рио соперничает с Манхеттеном. Очень быстро эти иммигранты распрощались со своей европейской чопорностью и усвоили спокойную, типично кариокскую беззаботность, и потому нам ниспослано свыше то, что считается здесь достижением, — утрата национальности. В Рио французы перестают быть французами и становятся кариоками (Дюгэ-Труэн стал бы кариокой, если бы не приехал по делу). Итальяцы Рио никогда и не были итальянцами: едва ступив с корабля на землю, они тут же начинали чувствовать себя кариоками. Излишне упоминать, что то же самое относится и к португальцам: они превратились в настоящих кариок, как только удалось преодолеть естественную вражду между колонизаторами и исконными жителями (а мулатки внесли в это немалый вклад, смягчив не одного сурового португальца). Даже Рональдо Биггс, печально известный английский гангстер, был «совращен»: за двадцать восемь лет, прожитых здесь, он стал известным и всеми любимым персонажем в Санта-Терезе. Он женился на мулатке, стал фанатом «Фламенгу» и научился не только идеально говорить по-португальски, но и виртуозно использовать сленг кариок; его телеинтервью — это просто песня.

Рио — это синтез, а не агломерация. Так было в девятнадцатом и двадцатом веках, так обстоят дела и сейчас. Дети любых иммигрантов рождаются настоящими кариоками, с первого вздоха в совершенстве осваивают пляж, болтовню на углу улицы и искусство выпить разливного пива с какой-нибудь закуской в местном баре. Поколения сменяют друг друга, и память об иноземных предках вытесняют образы родителей, бабушек и дедушек, все до одного — кариоки. Так случается даже с евреями, именно среди них и по сей день встречаются самые лучшие знатоки истории города.

В старом центре города есть район, который называется Саара (Сахара), но он не имеет никакого отношения к верблюдам, оазисам с пальмами и кривым саблям — это аббревиатура названия коммерческой организации SAARA (Общество друзей района руа да Альфандега). Он представляет собой лабиринт из одиннадцати улиц, где расположены около полутора тысяч фирм — ресторанов, магазинов одежды и тканей, пряностей, ювелирных лавок и базаров, полных разных безделушек. Это одно из немногих мест в Рио, о котором можно сказать, что здесь заметны определенные этнические группы, в данном случае арабские и еврейские лавочники. Так здесь повелось издавна, а общество было основано только в 1962 году, через четырнадцать лет после образования государства Израиль. То есть пока на Ближнем Востоке шло болезненное разделение Палестины, с хорошо известными всем нам последствиями, собратья-кариоки объявили себя друзьями и объединились, чтобы удобнее было вести торговлю. Прошли десятилетия, и там, недалеко от настоящей Сахары, люди все еще бросают друг в друга гранаты и подрывают машины. В здешней «Сахаре» арабы и евреи обмениваются шутками на порогах магазинов, вместе едят киббес и самосас в обед, а во время карнавала или Кубка мира с еще большей готовностью собираются вместе, чтобы продавать перья и блестки для костюмов или майки бразильской команды. И по правде говоря, неверно называть их арабами и евреями. Все они кариоки, и точно такими же скоро станут корейцы, которые недавно стали конкурировать с ними в торговле в этом районе.

Это — феномен Рио (я не знаю, так ли это в остальной Бразилии). На юге страны многие люди немецкого, польского или итальянского происхождения живут в строго ограниченных колониях, относясь с пренебрежением к членам других колоний, даже если прожили бок о бок уже три-четыре поколения. Но Рио исторически привык привечать людей, прибывших отовсюду, и вдохновлять их вливаться в эту удивительную смесь. Будь Шекспир кариокой, он никогда не написал бы «Ромео и Джульетту», даже если бы речь шла о дочери фаната «Фламенгу» и сыне фаната «Васко».

У многих кариок, чьи имена известны за пределами Бразилии, есть по крайней мере один дед-европеец. Но кого волнуют дедушки? Разве что бабушек, да и то не очень. Предки композитора и дирижера Эйтора Вилла-Лобоса были испанцами. У композитора Тома Жобина, известного множеством песен и сочинений в стиле босса-нова, были голландские и французские предки, а у архитектора-модерниста Оскара Нимейера — немецкие. Отец знаменитого Жоао Авеланжа, блиставшего в ФИФА на протяжении двадцати четырех лет, был бельгийцем (и избежал смерти на «Титанике» только потому, что опоздал на пароход из Саутгемптона). Но никому не превзойти суперкариоку Кармен Миранду, чье имя стало синонимом Бразилии в американских фильмах времен Второй мировой войны и которая, как всем известно, по рождению португалка. И можно найти еще множество примеров. Может быть, таланты и были предопределены генами, но стиль жизни, который в конце концов оказал большое влияние на творческие способности этих людей, был типичным для Рио.

Они — потомки европейцев, и вы бы ожидали, что они сохранят хотя бы минимум уравновешенности, унаследованной от своих предков, так? Неверно. Дед Вилла-Лобоса мог бы гордиться славой внука, которого считают одним из величайших композиторов обеих Америк. Но он, возможно, был бы шокирован, обнаружив, что больше всего Вилла-Лобос любил играть на пианино в борделях Лапы, резаться в снукер с местными жуликами и шляться по округе с музыкантами из оркестров хоро. Что подумали бы прусские предки Нимейера, если бы увидели, как он в своем кабинете в Копакабане в одних трусах встречает представителей важной международной организации, которые пришли к нему заказать проект своей новой штаб-квартиры? Что мы можем сказать о Жобине, который тщательно скрывался от осаждавших его американских продюсеров, но любой прохожий смог бы застать его в барах Леблона? Иностранец никогда не поверил бы, что эти известные и потому «недоступные» люди ходят по улицам Рио, как обычные горожане. Для них же это самая естественная вещь в мире, и, поступая подобным образом, они всего лишь демонстрируют одну из лучших черт кариок — простоту. Рио низводит любого, вне зависимости от происхождения, славы или класса, до рубашки навыпуск, потрепанной пары бермудов и шлепанцев.

Писатель-кариока Пауло Коэльо уже продал, по последним подсчетам, пятьдесят миллионов экземпляров своих книг на пятидесяти языках. В свободное от творчества время он принимает знаки восхищения от царственных особ, отвечает на телефонные звонки от кардиналов, великих визирей, аятоллы, священников кандомбле и других религиозных лидеров, которые читают его книги. Ну так вот, до недавнего времени, несмотря на то что книги его были бестселлерами в планетарном масштабе, Паоло жил в квартире на первом этаже на руа Раймунду Корреа, оживленной пешеходной улице в Копакабане. Когда было нужно, он выходил купить спичек или шариковых ручек в бар напротив, общаясь с пьяницами, продавцами гребней и случайными прохожими. Все знали, кто он такой, и никто его не беспокоил. Три или четыре года назад Пауло переехал в дом на авенида Атлантика, тоже в Копакабане, но не бросил привычки прогуливаться по широким бульварам вдоль моря, где никто, кроме близких друзей, его не беспокоил. Многие знают его с тех времен, когда он был неутомимым музыкальным продюсером, и потому могут подтвердить, что единственной заметной переменой в его жизни стало то, что благодаря своим книгам он теперь известен от Патагонии до Южного Вьетнама.

Столь же часто можно увидеть, но уже на бульварах вдоль пляжа в Леблоне, и композитора Чико Барка. Женщины со всей Бразилии публично признаются, что хлопнулись бы в обморок от одного его присутствия. Но в Рио никто даже и не вздрагивает, увидев Чико на улице с внуком в коляске, в крайнем случае, тайком посылают ему взгляд, полный жгучей страсти. Другое национальное достояние, певец и композитор Каэтано Велозо, ходит на пляж через дорогу от свой квартиры на авенида Виеро Суото в Ипанеме — туда же, куда ходил еще в самом начале своей карьеры, когда и не мечтал жить по этому адресу. Никакие толпы не собираются вокруг него на пляже. Ромарио, звезду футбола, на пике своей карьеры в качестве центрального нападающего бразильской команды, которая стала чемпионом мира в 1994 году, когда самого Ромарио выбрали лучшим игроком мира, можно было увидеть ежедневно на пляже на Бара да Тижука. Расставив сетку на песке, они с товарищами по команде играли в мяч, нисколько не мешая купальщикам. А Рональдо, его преемник, играет за «Реал Мадрид», но свободное время проводит в Рио, и никто не поднимает никакого шума. Рио вплетает любого в свой стиль жизни, и никто не обращает внимания на знаменитостей.

Не то чтобы кариоки были снобами. Просто их не так-то просто ослепить. Давнее знакомство с властью выработало у них нечто вроде природного равнодушия к власть имущим, политики ли они, миллионеры или просто телезвезды. Одним из редких исключений стал в 1964-м приезд Бриджит Бардо, секс-символа того времени. Сначала присутствие Бардо чуть не вызвало в Копакабане беспорядки, и она не решалась даже показаться в окне своего отеля. Но город привык к ней, и когда через несколько дней она зашла в какой-то ночной клуб, в толпе уже слышалось: «О боже, это опять Бриджит!» Орсон Уэллс провел шесть месяцев в Рио в 1942 году, снимая фильм «Все это правда». Революционный «Гражданин Кейн», выпущенный годом раньше, сделал его одной из величайших фигур кинематографа, но Орсон разгуливал по городу, ничем не выделяясь на общем фоне, если не считать того, что иногда он начинал разбрасываться деньгами и вышвыривать мебель в окно из своего номера. «Все это правда» так и не был закончен, но Орсон оставил некоторые воспоминания о днях, проведенных в Рио: он изобрел коктейль «Самба в Берлине» — кашаса с кока-колой, — который какое-то время был в моде. В 1970 году Дженис Джоплин, только-только превратившаяся в живую легенду «Вудстока», тоже приехала и забыла уехать. Однажды она хорошенько надралась в компании молодых людей на одной из площадей Ипанемы и отключилась.

Парни позаимствовали у местного парикмахера помазок, мыло и бритву и, воспользовавшись ее бесчувственностью, выбрили ее знаменитые подмышки. Бывали случаи, когда за приезжими знаменитостями по улицам охотились папарацци или поклонники рвали на них одежду. И был еще один карнавал, когда грудь Джейн Мэнсфилд не удержалась в декольте на балу во «Паласе Копакабана», и один из фотографов случайно оказался начеку. Но может быть, ее груди просто захотели взглянуть на танцующих.

Рио всегда относится к посетителям с симпатией, но за время своего долгого пребывания в роли столицы государства он отлично научился не доверять правителям. В период с 1565 по 1960-е годы здесь жили и работали пятьдесят три капитана-губернатора, семь вице-королей, сумасшедшая королева, принц-регент (который позже стал королем), два императора и восемнадцать президентов республики — всего этого было достаточно, чтобы убедить кариок, что, за редким исключением, любой власть предержащий вполне заслуживает, чтобы к его пиджаку прицепили ослиный хвост. Многие из них, родившись в провинции, набирались в столице внешнего лоска и пользовались другими благами большого города и своего положения, предварительно как следует отмывшись. В ответ они не столько обогащали Рио, сколько обогащались сами. Но город всегда брал свое, сочиняя про них шутки и анекдоты, облетавшие всю страну, и неизменно избавляясь от них на следующих выборах. Труднее, чем быть избранным в Рио на любой пост, от президента республики до уборщика квартала, только одно — быть переизбранным.

Кариоки относятся к своим правителям безо всякого уважения, причем не только люди, но и животные. Как-то мэру Рио в начале 1990-х пришлось несколько раз посетить местный зоопарк. И каждый раз он становился мишенью для всеобщего любимца и одной из основных достопримечательностей зоопарка — шимпанзе Тиау. Эти животные нередко швыряют в публику пометом, но Тиау на мелочи не разменивался. Заметив группу важных персон и репортеров у своей клетки, он тут же вооружался этими снарядами собственного изготовления и сосредоточивал свое внимание на мэре. Следующий день стал настоящим праздником для газет, потому что Тиау сделал то, что хотелось бы сделать многим простым людям. Его политический рейтинг стал выше, чем у многих ветеранов-политиков.

Целый ряд клише очерняет образ кариок. Например, говорят, что кариоки не работают, а весь день проводят на пляже и не могут дойти до угла или пройти мимо бара без того, чтобы поболтать со случайным знакомым, который с первых минут успел стать их закадычным другом. Еще говорят, что кариоки не способны прийти на встречу в назначенное время, оставляют все дела на последнюю минуту, а назначить свидание для них означает сказать: «Увидимся как-нибудь». Это все правда. Но эти черты, в которые нас вечно тычут носом не-кариоки, имеют объяснение, и более того, нередко они вполне обоснованы.

Во-первых, неправда, что кариоки мало работают. Напротив, Рио — один из первых городов Бразилии по занятости населения. И может быть, именно здесь достигают большего, чем где-либо еще. Согласно данным главного института государственной статистики, в среднем в Рио работают сорок часов и сорок семь минут в неделю, такому уровню может позавидовать любой большой город — сравните с показателями вашего собственного города. Но разве мы виноваты, что остается еще 127 часов и тринадцать минут свободного времени. И это самое время, которое в остальных городах тратят на сон и телевизор, кариоки используют значительно лучше — ходят на пляж, заглядывают в соседний бар, чтобы хорошенько почесать языками, играют в спортивные игры — этим занимается почти каждый кариока — или просто бродят по улицам. В Рио так много соблазнов, что каждый час, проведенный на работе, следует считать за два — ведь работая кариока отказывает себе во всем остальном.

К тому же не стоит забывать об окружающей обстановке. В других городах, может быть, даже и приятно провести весь день в четырех стенах, чтобы не видеть то, что творится снаружи. Но в Рио — настоящая пытка томиться в офисе с видом на залив Гуанабара или на Атлантический океан: охватывает чувство, что вся жизнь осталась там, снаружи, обязанности, которые необходимо выполнить в обмен на зарплату, причиняют истинные муки. Я это точно знаю, потому что много лет проработал редактором в ныне уже не существующем журнале «Манчете», как раз напротив залитых солнцем садов Берл Маркс в парке Фламенгу, наблюдая, как вдалеке, из порта Глориа, навстречу приключениям уходят под парусом яхты, полные молодых людей в кепках и девушек в коротких шортах, отчего меня охватывали мысли о соленых брызгах, сексе и шампанском, а в довершение всего, мне нередко приходилось придумывать заголовки для рассказов об этих самых приключениях.

Так что мы видим, что соотношение между 40 часами 47 минутами труда и 127 часами 13 минутами отдыха в Рио исполнено глубокой мудрости. Но если посмотреть объективно, данное соотношение весьма обманчиво, ведь никто не видит кариок за работой (они заперты в офисах, правительственных институтах и коммерческих организациях), зато все видят их, когда они не работают. И это неизбежно: весь отдых проходит в Рио на открытом воздухе, на глазах публики, на пляжах и бульварах вдоль моря, на площадях, в сотнях баров и забегаловок на каждом углу. Это веселье, которое проходит на улице, а потому оно дешево или вовсе бесплатно и доступно всем.

Ключевое слово здесь «улица». С ними у кариок любовь давняя. На улице они чувствуют себя дома. Это отразилось даже в литературе, написанной за последние 150 лет. Известные писатели Рио — Мануэль Антониу де Альмейда, Мачаду де Ассиш, Лима Баррету, Маркеш Ребелу, Нельсон Родригеш, Карлос Эйтор Кони — всегда большое внимание уделяли уличным происшествиям. Быть может, именно в Рио и изобрели особый литературный жанр — хронику, которая представляет собой достаточно тривиальное повествование, написанное для газеты или журнала. В нем смешиваются реальность, вымысел и комментарии, а действие почти всегда разворачивается на улице (в крайнем случае — за окном). Величайший мастер хроникального жанра Рубен Брага стал литературным отцом множества великолепных последователей — Паулу Мендеша Кампоша, Фернанду Сабину, Элси Лессы, Жозе Карлуша Оливейры, и эту традицию до сих пор поддерживают такие писатели, как Олдир Бланк, Элоиза Свишаш и Жоаким Феррейра дош Сантуш. Хроники — это индикаторы города, они первыми улавливают назревающие перемены. И они же дарят литературное бессмертие самым обыкновенным горожанам, рассказывая о жизни и ее сюрпризах больше, чем многие эпопеи. Их героев можно встретить только на улице.

Если не считать определенных мест и определенного времени, которых следует избегать исходя просто из здравого смысла, Рио — рай для пешехода. Всегда есть на что посмотреть: завораживающее разнообразие архитектуры, озорное очарование человеческой фауны или бесконечная череда женских тел. Этот город так любит, чтобы по нему гуляли, что, если подумать, не имеет смысла устанавливать точное время, назначать формальные встречи в замкнутых помещениях, нет нужды в озабоченности Старого Света каменным надгробием отметить в дневнике день и время свидания. Вот в чем причина знаменитого «Увидимся как-нибудь» — и ведь они действительно увидятся. Встретятся на улице, и встреча будет длиться столько, сколько понадобится, час за часом или всего пару минут, и никто не надуется, если другой скажет, что ему пора. А что до того, что кариоки могут счесть закадычным другом человека, с которым едва познакомились, так дело в том, что они по природе своей открыты, доверчивы, и кто их за это осудит? Неужели лучше было бы заранее отнестись подозрительно к новому знакомому, отвернуться от него и проникнуться недоверием к нему с первого взгляда и неизменно желчно смотреть на мир?

И к вопросу о пляжах. Жители других городов считают, что кариоки проводят там круглые сутки. И верно, в какое бы время вы ни прошли через Копакабану или Ипанему, даже в три часа пополудни во вторник, массы народа растянулись на песке. Но кто может сказать наверняка, что все они кариоки? Какая-то часть наверняка студенты на каникулах, пенсионеры, безработные и хронические бездельники. Но весьма вероятно, что в большинстве своем это туристы из-за границы или из других городов Бразилии, и потому они обладают законным правом нежиться на солнышке, когда вздумается. Если хотите на неделе застать на пляже настоящего кариоку, попробуйте лучше менее традиционное время дня. В обед, например: для любого, кто работает в паре кварталов от пляжа, это идеальное время окунуться в море (у поста спасателей есть души, где можно ополоснуться, чтобы не ходить потом весь день просоленным). Или вечером, по окончании рабочего дня, особенно с ноября по март, когда часы переводят и темнеть начинает только в восемь. Но самый распространенный вариант — подняться пораньше, во сколько бы они ни легли, и сбегать на пляж перед работой.

А рекламное объявление о Рио, опубликованное некоторое время назад, гласило: «Приезжайте жить в город, где мечтаете провести каникулы». На фотографии, помещенной на развороте в газетах и журналах, — захватывающая дух панорама: пляжи на восходе солнца. Но я попробую объяснить отношение кариок к пляжу. Оно не такое, как у американцев на побережье Калифорнии или у французов на Лазурном берегу, — чтобы получить удовольствие от пребывания там, нужно все спланировать заранее, пол года копить деньги, погрузить в машину жену, собаку, полтонны багажа, и все ради двух недель отдыха! В таких местах люди путешествуют на пляж, будто в горный отель или в чужую страну. В Рио люди просто приходят на пляж, как в кино, в магазин или в банк, потому что он просто есть, здесь, рядом, двадцать четыре часа в сутки, круглый год, и вокруг него растянулся целый город, где есть все, что захочешь.

Здесь пляж — не только место, где можно расстелить полотенце и полежать на солнце. Это целая культура. На пляж отправляются почитать газету, встретиться с друзьями, поиграть в мяч, собрать последние сплетни и даже поговорить о делах. Это такое же естественное пространство, как городская площадь, ресторан или офис. Это часть ежедневного существования, и никто не станет объектом морального осуждения за то, что он всегда загорелый. Бронзовая окраска рядового кариоки может означать будущий рак кожи, но совсем не обязательно лень или отсутствие работы.

А кроме того, несправедливо обвинять пляж в том, что он мешает работе, учитывая, какую работоспособность проявляют жители Рио. В любое время дня тренированный наблюдатель сможет заметить настоящего кариоку — он вышел на пробежку в Копакабане, прогуливается в Ипанеме, играет в футбол на небольших лужайках в парке Фламенгу, машет веслами в лагуне Родригу ди Фрейташ, рыбачит в Урке, занимается серфингом на пляже Макумба, идет побродить по лесу Тижука, ныряет с островов Кагарра, летит на параплане с горы Педра Бонита, тренируется в капоэйра в фавеле Росинья, едет на велосипеде по дорожке, что идет от Леблона к аэропорту Сантос-Дюмон, и даже взбирается на Корковадо.

Что бы они ни делали, кариоки всего лишь используют то, что считают своим по праву. Это право должно быть священной обязанностью каждого великого города: позволять горожанам владеть собой и использовать себя, и самое главное — дать им почувствовать, что они живут.

Примерно так, как это чувствовали тупинамба в 1502 году.

Глава вторая

В мае 1992 года, за месяц до крупнейшей встречи глав государств за всю историю, нашлись и такие, кто задавался вопросом, мудро ли было со стороны ООН выбрать для ее проведения именно Рио. Это была конференция ООН по защите окружающей среды и развитию — такое длинное название не помещалось в заголовки, и пресса скоро сократила его до Рио-92, — всемирный саммит, глобальный экологический форум, предложение подумать всем вместе, как очистить планету. В течение одиннадцати дней городу предстояло принять представителей 190 стран, включая 117 глав государств и премьер-министров, с их огромной свитой и привилегиями, а также 22 000 людей, работающих в 9000 неправительственных организаций, и 400 иностранных журналистов. Все было спланировано так, чтобы встреча прошла без сучка без задоринки, но кто мог поклясться, что не случится никаких непредвиденных накладок? А если случатся — кто будет разбираться?

Зная Рио, который славится своей неформальностью, кое-кто опасался, что американский президент Джордж Буш (старший) вдруг обнаружит вцепившегося ему в рукав босоногого мальчишку, пытающегося продать ему конфеты. Или что британского премьера Джона Мейджора пригласят на церемонию макумба, где в него вселятся какие-нибудь духи. Или что французский президент Франсуа Миттеран окажется лицом к лицу с carau com ovo — ужасной мешаниной из дешевого темного пива и сырого яйца — в баре за углом. Или что кубинскому диктатору Фиделю Кастро отрежут кусок бороды шутки ради. Случиться могло все что угодно.

Но больше всего директора отделения ООН в Рио аргентинца Аурелио Руиса беспокоила подготовка «Риосентро», огромного дворца съездов в Жакарепагуа, избранного для проведения конференции. За несколько дней до открытия, которое было назначено на 3 июня, ничего не было готово: ни аудитории, ни залы переговоров, ни залы для прессы, ни информационные центры, ни рестораны, ни бары. Груды досок, стекол, проводов, телефонов, компьютеров и мебели в коробках приводили его в ужас. Компании, которым было поручено все это установить, не успеют закончить работу, даже если бы у них еще полгода было впереди, думал Руис. Во всем обязательно обвинят офис в Рио, за который он отвечал, но он не понимал еще, как работает этот город.

«Не волнуйтесь, мистер Руис, — сказал один из ассистентов. — Будет как со школами самбы на карнавале. За полчаса до появления каждой школы никто не верит, что они смогут сработаться и организовать шествие. Повсюду царит хаос. Тысячи людей толпятся посреди улицы, одно крыло не знает, что делает другое, народ бродит кругами в полном замешательстве, не переставая закладывать за воротничок. Но вдруг кто-то свистит в свисток. Люди собираются в группы, разбираются по типу костюмов, каждое крыло оказывается на предназначенном ему месте, бьют барабаны, и шествие выходит на проспект, бесподобное, как всегда. Так случается каждый год. Так будет и сейчас. Вот увидите».

Руис побледнел. И как только его подчиненный смеет сравнивать конференцию такого масштаба с карнавальным шествием!

Но именно так и случилось. Несколько дней спустя кто-то свистнул в свисток, и бригады рабочих пришли в движение, комнаты и аудитории были оборудованы в мгновение ока, и вечером накануне открытия «Риосентро» выглядел именно так, как ему и следовало. Руис смог вздохнуть спокойнее. Все одиннадцать дней, пока продолжался конгресс, все шло по плану. Ни один кариока не ударил лицом в грязь перед гринго. А Буш, Мэйджор, Миттеран, Фидель и остальные в свою очередь не посрамились перед кариоками. И пока власть имущие обменивались рецептами по спасению мира, Рио запустил свое обычное осеннее шоу, давая им возможность собственными глазами увидеть, как должен выглядеть идеальный мир — прекрасные дни, ослепительные ночи, мягко текущие по дорогам машины, мир и покой на улицах (спасибо армии), ни одного гангстера в поле зрения (и куда они только подевались?), даже собаки, казалось, перестали мочиться на фонарные столбы.

Единственным темным пятном были горы мусора, которые ежедневно оставляли после себя делегаты в «Рионсентро», собравшиеся, чтобы решить, как сделать мир чище. Но мусорщики-кариоки работали не покладая рук, и один из них, Иванилсон дош Сантуш, нашел бумажник с тремя тысячами долларов, потерянный японским экологом. Бумажник вернули владельцу. В тот же день другой мусорщик, Жаилсон Фернандеш, превзошел его: он нашел сумку одного француза, где было 30 000 долларов (самому Жаилсону пришлось бы проработать лет тринадцать, чтобы заработать такие деньги). И сумку тоже вернули. Оба мусорщика получили медали. Несколько месяцев спустя в официальном докладе ООН назвало Рио-92 «самой блестяще организованной конференцией в истории».

А как же иначе. Но Рио не особенно гордился этим фактом. Если вам нужен пример действительно сложной ситуации, как насчет самба-шествия в том же году несколькими месяцами ранее, когда платформы, принадлежавшие школе «Viradouro», изображавшие московскую Красную площадь, вспыхнули прямо посреди улицы?

Рио не поймешь, не понимая карнавала. Но какой из них? Турагентства называют карнавалом шествие школ самбы (почти 60 000 человек, черных и белых, в ярких костюмах), которое продолжается два вечера, в общей сложности девятнадцать часов, и за это время они проходят всего шестьсот пятьдесят метров самбадрома. Сами кариоки знают, что лучший в Рио карнавал проходит за пределами самбадрома, но и туристам, которые приехали специально, чтобы посмотреть на это зрелище, жаловаться не на что. Их глазам предстает шоу, грандиозное и впечатляющее как Годзилла, — опера под открытым небом, в которой любая из крупных школ самбы с легкостью превзойдет три-четыре бродвейских мюзикла по своим изобретательности, великолепию и изобилию роскошных обнаженных тел. Одна только ударная секция (минимум двадцать девять больших барабанов, тридцать обычных, сорок три литавры, десять куика, семьдесят семь тамбуринов, четыре агого, четыре реку-реку и девяносто два маракаса — на каждую школу) способна буквально сбить зрителей с ног.

Но любой турист, если ему это действительно интересно, может устроиться и получше, став одним из 60 000 героев самбадрома. Многие иностранные агентства продают туры, включающие в себя не только перелет, отель и билеты на трибуны, но и право пройтись вместе с одной из школ. Костюм им тоже выдают. Туристу даже не обязательно уметь танцевать самбу, потому что, как в старых фильмах Басби Беркли, даже самых неуклюжих гринго никто не заметит. Но вообще-то, как на любом представлении, обычно ты все-таки платишь за то, чтобы сидеть и смотреть.

Двести, сто и даже пятьдесят лет назад карнавал в Рио был совсем иным. Представление проходило в городе повсюду. Оно распространялось из квартала в квартал, дни и ночи, и действующими лицами становились все жители. Царили безумие, свобода и бесконечное буйное веселье. Пока длилось празднество, моральные устои, действительные все остальное время года, не признавались таковыми вовсе: солидные и респектабельные отцы семейств и чиновники выходили из дому в субботу вечером и возвращались только в среду, на первой неделе Великого поста, усталые и счастливые, измазанные губной помадой. Различия между богатыми и бедными, святыми и грешниками, даже между мужчинами и женщинами переставали существовать. Никто никому не принадлежал: выражение «карнавальная любовь» означало мимолетную страсть, вспыхивавшую в эти несколько дней, а термин «дети карнавала» описывал последствия такой страсти. На время карнавала реальная жизнь отходила на второй план, и даже в такой политически нестабильной стране, как Бразилия, в девятнадцатом и двадцатом веках никто ни разу и не пытался совершить государственный переворот в феврале — он бы просто не собрал кворум.

Год за годом карнавал развивался, жил в ритме с историей самого города. Они влияли друг на друга и вместе формировали характер жителей. Но прогресс потребовал времени. В семнадцатом и восемнадцатом веках, когда Бразилия все еще оставалась португальской и в Рио правили вице-короли, карнавал ничем не отличался от энтрудо, который праздновали в Лиссабоне. Энтрудо — жестокая игра, не щадившая ни стариков, ни женщин, ни детей, ни слабых и больных. Суть состояла в том, что половина населения закидывала и поливала другую всякой дрянью — водой, яйцами, мукой, клеем, известью, мочой и прочими помоями. Соперники отвечали им тем же, и совместными усилиями они превращали город в мусорную яму, от души наслаждаясь этим. Было небезопасно проходить под окнами — будь ты полицейский, священник, любое официальное лицо; какую бы униформу ты ни носил, стоило чуть зазеваться — и тебя с ног до головы окатывали грязной водой. И ты почти никогда не оставался в долгу. К концу карнавала начинался сильный всплеск пневмонии.

В девятнадцатом веке, когда в 1808 году португальский двор переехал в Рио, а в 1822-м пришла независимость, новая бразильская элита взяла за образец более утонченные и цивилизованные карнавалы, проходящие в Венеции или Ницце. В 1840 году в отелях и театрах Рио уже устраивали балы-маскарады, где оркестры играли последние европейские новинки — вальсы, польки и кадрили (мода на них держалась в Бразилии не одно десятилетие). Пьеро, арлекины и коломбины наполняли улицы вместе с же-перейраш — группами людей, которые били в барабаны, сковородки, жестянки или по всему, что могло производить шум. Появились карнавальные клубы, именовавшиеся «великими обществами». Они демонстрировали роскошные аллегорические платформы, которые тянула вперед пара лошадей, имитируя экипажи, доставлявшие королевских особ на торжественные церемонии, с той только разницей, что среди других весельчаков там присутствовали почти полностью обнаженные женщины (проститутки, естественно). Устраивались цветочные баталии, люди купались в море прямо в карнавальных костюмах и пускали фейерверки на морском берегу. Это был уже тот карнавал, каким мы его знаем, хотя все еще только для белых, но уже в гармонии с городом, который так стремился стать европейским — и во многом был таковым.

Но в середине девятнадцатого века Рио был во многом и африканским городом. Половину его населения составляли темнокожие — как рабы, так и свободные. И они могли похвастаться собственным карнавалом, значительно более живым и изобретательным. Его устраивали кордуэш — группы, которые собирались со всего района и бродили по округе, танцевали в костюмах и масках, с флагами и барабанами. В этом карнавале было больше азарта, ведь формировались сотни соперничающих групп. Некоторые становились заклятыми врагами — почти всегда из-за того, что во время танца одна группа отбирала у другой флаг и той в ответ приходилось спасать его с вражеской территории. Когда на улице встречались две группы, завязывались драки, отчего лавочники были вынуждены закрывать заведения, — в воздухе мелькали ноги, руки и кинжалы, кровь стекала в канавы. Вмешивалась полиция со своими дубинками, и в конце концов стражам порядка тоже доставалось. Но если членов одной из групп сажали в тюрьму, где они рисковали пропустить весь карнавал, то их противники собирались напротив здания тюрьмы и песнями требовали вернуть им свободу. Все надевали маски, узнать кого-то было трудно, и некоторые пользовались этим, чтобы совершать поступки, отличавшиеся некоторой жестокостью. Даже сегодня в отдаленных пригородах и в близлежащих городках во время карнавала все еще встречаются clóvis, злые шутники в масках и свободных одеждах. По сути они — клоуны, отсюда и происходит их название. Их оружие — шарик (из бычьего пузыря, резины или пластика) на шнуре, они изо всей силы бьют его об землю, чем пугают детей и случайных прохожих.

К концу девятнадцатого столетья хулиганские кордуэш превратились в ранчос, более миролюбивых и организованных. В Рио они появились благодаря чернокожему баианцу Илариу Жовину. В этих группах и костюмы, и хореография воспроизводили ритуальные действия африканских племен. Но когда к ним примкнули многочисленные мулаты и белые, включая женщин, к примитивному барабанному бою добавились группы певцов и более изысканные инструменты — струнные и деревянные духовые. До этого расовые смешения в Рио случались только в постели, между хозяевами, которые могли делать все, что заблагорассудится, и хорошенькими рабынями. Вместе с ранчос мало-помалу, пусть очень скромно сначала, взаимодействие рас начало перетекать на улицы и получило музыкальное сопровождение. И хотя все считали, что ранчос окончательно вытеснили кордуэш, те возродились в упрощенной форме, в виде блоку. Постепенно переходя от драк и насилия к добродушным перебранкам, эти группы смогли поддержать истинное, спонтанное пламя карнавала.

Уже в те дни в карнавале участвовало все население. Пресса и писатели, вне зависимости от того, одобряли они действо или нет, подробно его описывали (современники немало писали о карнавале девятнадцатого века). Долгие месяцы подготовки заканчивались празднованием, которое занимало три-четыре дня. Парады стоили денег, и гуляки занимали их у лавочников. Последние всегда неплохо наживались на карнавале, продавая костюмы чертей, маски в виде черепов, дурацкие колпаки, фальшивые носы с очками, поддельные груди, свистки и инструменты для же-перейраш. Даже само правительство поддерживало празднующих: на каждой площади возводили эстраду для оркестров и они никогда не пустовали. Еще ребенком, будущий император Педру II, спуская пар в энтрудо, обливал водой благородных дам, стараясь попасть им в декольте. Позже торжественность новой роли заставила отказаться от подобных проделок, но втайне его сердце все еще билось в ритме барабанов и кастрюль. Говорят, во дворце в Петрополисе мальчишка (позже, при республике, он стал послом) без предупреждения бросил горсть конфетти как раз в тот момент, когда уже пожилой Дон Педру открыл рот, так что тот чуть не задохнулся, и все же монарх счел инцидент забавным. А ведь это было даже не настоящее итальянское бумажное конфетти, а гранулированное гипсовое, какое делают здесь, в Бразилии.

В 1889 году монархия была свергнута, установлена республика, и с неизбежной самонадеянностью, которая следует за любой сменой режима, кто-то из новых правителей посмел угрожать карнавалу и потерпел крах. В 1882 году префектура Рио решила, что карнавал не следует устраивать в феврале — слишком жарко (этот месяц «благосклонен к дождям и лихорадке»), и попробовала перенести его на июнь, когда в Рио наступает наша символическая зима. Кутилы притворились, что послушались приказа, и воспользовались случаем, чтобы устроить два карнавала — традиционный в феврале и «официальный» в июне. На следующий год приказ был отозван. Вот одна из причин, почему невероятно популярный барон Риу Бранку, отец бразильской дипломатии, с присущим ему чувством юмора не без удовольствия отметил, что в Бразилии (он имел в виду Рио) «организованно проходят только две вещи — беспорядки и карнавал». Сам барон непредусмотрительно скончался за два дня до карнавала, что вызвало большую суматоху. Был объявлен национальный траур, и карнавал отложили до апреля. И снова Рио, как бы он ни любил барона, вышел на улицы в ближайшие несколько дней, а потом и еще раз, в день, указанный префектом, — он в том году совпал с Пасхой. И с тех пор власти оставили попытки изменить дату карнавала.

В самом начале двадцатого века, после того как префект Перейра Пассуш снес немалую часть старого колониального города и превратил его в копию Парижа, Рио и карнавал стали «цивилизованными». Энтрудо полностью запретили — вместо воды и помоев люди теперь перекидывались настоящим конфетти и серпантином и обрызгивали друг друга lança-perfumes (парфюмированными спреями): так значительно приятнее. Недавно появившиеся трамваи превращали в карнавальные платформы, и они ездили по своим маршрутам, а все желающие могли примоститься на сиденьях и где придется. В 1900 году впервые появилась песня, специально созданная для карнавала, марш «Ó abre alas» («Расступитесь, я иду») пианиста и композитора Чикиньи Гонзага. И совершенно случайно зародилась традиция, существующая до сих пор, — кавалькады на автомобилях по авенида Сентрал, которую тогда только-только открыли.

Это случилось в субботу, во время карнавала 1907 года, когда дочери президента Альфонсу Пеньи, пребывая в веселом настроении, решили прокатиться в президентском автомобиле мили полторы по новому бульвару туда и обратно. Все обладатели машин (а в Рио тогда было уже несколько сотен автомобилей) тотчас сочли идею превосходной и последовали этому примеру. Череда украшенных серпантином сверкающих «фордов» модели «Т» со спущенным верхом, полных людей, которые дудят в рожки и поют, проезжая по улицам, густо усыпанным конфетти, еще несколько десятилетий будет неотъемлемой приметой карнавала. Эти романтические прогулки, несомненно, заставляли замирать и трепетать сердца молодежи того времени: можно только догадываться, сколько парней и юных девушек втискивались в один автомобиль, тесно прижавшись друг к другу, сколько там было не случайно соприкасавшихся бедер, блуждающих рук и влажных панталончиков — все это были самые сильные ощущения, какие могла себе позволить молодежь из уважаемых семейств.

Но опять-таки этот карнавал предназначался только для белых: вечеринки belle époque[1] (времена с 1890 года и до начала Первой мировой войны), с корсетами, нижними юбками и накрахмаленными воротничками. Любое сексуальное возбуждение и тем более разврат находились под запретом, это был карнавал от пупка и выше. Для сравнения, жители черных кварталов из бедных районов, которые с 1860-х годов уже вынашивали нечестивые музыкальные замыслы, устраивали для себя карнавал получше — откровенно ниже пояса. И именно такому карнавалу судьба позволила одержать верх.

Вот уж действительно любопытно, что из всех иностранцев, прибывавших в Рио со своими искусствами и обычаями, самый глубокий след в культуре города — музыке, футболе, религии, кулинарии, языке, не говоря уже характере, — оставили именно те, кто попал сюда против воли: негры.

В прошлом, приходится с грустью признать, Рио был одним из крупнейших рынков рабов, какие видел свет. За несколько веков более двух миллионов африканцев прибыли в этот порт в цепях, почти все из Гвинеи, Анголы или Конго, и половина из них как раз между 1808 годом, когда Рио стал домом португальского королевского двора, и 1850-м, когда под давлением работорговлю в конце концов прекратили. Не все рабы, проходившие через Рио, оставались здесь. Большую часть увозили в глубь страны, на кофейные плантации или золотые копи. Но и оставшиеся превратили Рио в самый большой негритянский город в мире. В 1849 году, считая и рабов, и свободных, темнокожие кариоки составляли 90 000 из 200 000 населения, в то же самое время в Новом Орлеане выходцев из Африки было менее 20 000. Во второй половине девятнадцатого столетия из-за окончания торговли и высокой смертности среди рабов и благодаря значительному притоку европейских иммигрантов город статистически «побелел». Но не настолько все-таки, чтобы остановить развитие пикантной афро-кариокской культуры, которая буйно расцвела на улицах, протоптанных péde-moleque — буквально «стопами уличных мальчишек»: это название происходит от огрубевших пяток черных (чаще всего) ребятишек, которые по ним бегали.

Процесс этот был неизбежен, поскольку рабство в Рио приняло иные формы, нежели в других местах. Даже в своем зените оно никогда не укладывалось в рамки клише: молчаливые, настороженные негры, чьи глаза горят во тьме рабских кварталов, бредут на заре на работу, а кнут надсмотрщика уже щелкает по их спинам.

Изначально рабы-кариоки в большинстве своем выполняли городские функции. Кто-то работал по хозяйству и жил в доме хозяев, появляясь в присутствии посетителей. Другие трудились где-то еще и большую часть времени проводили на улице. Многие принадлежали иностранцам и потому говорили не только по-португальски, но и по-французски, по-английски и по-испански и становились искуснейшими поварами. Чтобы служить дворецкими и экономами, им пришлось обучиться «манерам». Отправляясь с хозяевами наносить официальные визиты, они шли босиком, но им приходилось наряжаться в бриджи, сюртуки и парики. И, кроме того, рабы-кариоки, как мужчины, так и женщины, отличались красотой — Рио почти всегда оказывался их первой остановкой, а ведь именно в этом городе сосредоточилась значительная часть богатства страны, и, естественно, самых высоких и сильных, с самыми крепкими зубами и костями покупали и оставляли здесь. Некоторые из них на родине, в Африке, были принцами и принцессами. Неудивительно, что в вальяжной замкнутости больших городских домов некоторые хозяева не могли оставить в покое этих прекрасных негритянок с обнаженной грудью — так уж было заведено, и их жены, зачастую дурнушки с вполне заметными усиками, не осмеливались протестовать. Дети, рожденные от этих связей, мулаты, в основном появлялись на свет свободными, их принимали в семью, и они получали возможность занять неплохое положение в обществе.

Если отбросить унижение, присущее рабству, рабы-кариоки жили значительно лучше своих собратьев, отправленных на плантации. Это не значит, что их не били — их презрительные хозяйки держали небольшой хлыст под рукой для «мелких» провинностей, а если они пытались бежать, то их выставляли к позорному столбу, и там их пороли специально нанятые люди. Но учитывая, как немного шансов бежать у них было, попытки были редки. Когда же им удавалось скрыться, они объединялись в квиломбо, которым иногда даже присваивали законный статус, и вскоре уже торговали с белыми. Одна из таких общин в Леблоне, который в те времена находился в далеком предместье, выращивала камелии для города, и туда можно было отправиться на трамвае (конном) — вот ситуация совершенно в духе кариок!

Жизнь на улице, где они проводили большую часть дня, уже давала рабам ощущение свободы. Они выполняли самые разные работы, доставляли записки и небольшие посылки, таскали воду в огромных глиняных кувшинах и переносили пианино на собственных спинах. Рабы овладевали многими профессиями: среди них встречались каменщики, докеры, лодочники, рыбаки, плотники, они работали с порохом, делали кирпичи, сворачивали сигары, зажигали фонари, подметали улицы, торговали птицей, пирогами, бисквитами — занимались всем чем угодно. Всегда было предостаточно белых бездельников — толпа ленивых щеголей! — которые держали их именно для этой цели: чтобы они работали в городе и приносили хозяину большую часть заработка. Это было унизительно, но из оставшихся денег некоторые рабы умудрялись отложить сумму, достаточную для того, чтобы купить свободу (и немедленно, будучи уже экс-рабами, сами прикупали парочку рабов). Ну ладно, далеко не все было так гладко — по правде говоря, вообще ничего не шло гладко: одной из обязанностей, выпадавших на долю самых смиренных рабов, было выливать бочки с дерьмом в море (эти бочки называли «тиграми», потому что, едва завидев их, народ бросался прочь). Несмотря на все это, бывали случаи, когда освободившиеся рабы отправлялись в Африку, но там им не нравилось и они возвращались обратно в Рио.

Одной из причин необычайной сообразительности негров-кариок, присущего им острословия и способности быстро осваиваться в любой ситуации, не в пример белым и черным из других районов страны, можно считать как раз то обстоятельство, что их предки столько времени жили уличной жизнью. Болтаясь по городу среди белых бедняков и свободных негров, они научились сами о себе заботиться, приспосабливаться к любым правилам и иметь дело с полицией — вот так появились маландрош, городские проходимцы, живущие только своим умом. И еще они научились защищать свои убеждения и традиции. Как вы думаете, когда они вышли на улицы Рио в составе ранчос, блоку и кордуэш? Когда рабство еще процветало — окончательно его запретили только в 1888 году. А когда это случилось, многие из них уже и не были рабами, они успели стать цирюльниками, модистками, ювелирами и наборщиками. Или же вообще никогда не попадали в рабство, как бывший наборщик Мачаду де Ассиш.

Другие были музыкантами, композиторами, певцами. И для этих последних кандалы ничего особо не значили — уж они-то всегда оставались свободными по природе своей.

Попробуйте представить себе: мини-Африка в оправе почти европейского Рио 1900 года. Сердцем этого анклава была Праса Онже де Жульо, рядом с которой теперь находится самбадром. На рубеже девятнадцатого и двадцатого веков именно там жили баианские tias, буквально «тетушки», — плеяда толстых, деловитых негритянок, которые, прибыв за несколько лет до этого из Баии, вскоре уже заправляли здесь всем. Из практических соображений официально в глазах полиции они были пирожницами. Они зарабатывали себе на хлеб, продавая в центре пироги из тапиоки и кокосовые конфеты, одевшись в ослепительно белые одежды и усевшись со своими подносами на высокие табуреты на тротуаре. Но колдовали они не только над конфетами. В жизни они были жрицами африканского культа кандомбле и среди чернокожего населения Рио пользовались огромным авторитетом. Несмотря на частые полицейские облавы, именно в их домах проходили ритуалы, где боги-ориша Шанго, Нана, Огум и прочие воплощались в одержимых верующих. За этими ритуалами следовали многодневные празднества, где не было недостатка в еде, выпивке и музыке.

Самой известной из «баианок» была тетушка Киата, мулатка, оказавшая столь значительное влияние на культуру Рио, что об этом можно было бы написать пару энциклопедий. В гостиной дома на Праса Онже Киата приглядывала за своими пятнадцатью детьми, друзьями, гостями, и там же играли музыканты хоро, причем среди прочих здесь околачивался и один флейтист, паренек по имени Пишингинья. На кухне она не спускала глаз с кастрюль, где варилась еда для всего этого народа и в подношение богам. На задворках дома Киата возглавляла церемонии во славу своих святых, пела, танцевала и не давала угаснуть веселью. Слово «самба» появилось еще раньше, не позднее 1838-го. Оно не имело ничего общего с ритмом, который получит такую популярность значительно позже, — «самбой» называлось любое празднование, во время которого люди танцевали, хлопая в ладоши, прищелкивая языком, подзадоривая себя барабанными ритмами и непристойными движениями — такой танец именовался umbigadas, что означало «тереться пупками» (umbigos). Должно быть, это был эвфемизм: если вы не страдаете избыточным весом, попробуйте потереться с кем-нибудь пупками, не соприкасаясь гениталиями.

Был момент, когда власть Киаты выплеснулась за границы «маленькой Африки» Рио и проникла даже в официальные кабинеты белого мира. В 1915 году благодаря мелкому государственному служащему, который отвел ее в президентский дворец, Киата своим колдовством вроде бы исцелила президента Вансеслау Браша от ранения в ногу, которое оказалось неподвластно традиционной медицине. Браш был ей очень благодарен, и Киата попросила, чтобы ее мужа приняли на государственную службу. Его приняли на службу в полицию, и Киате больше не грозило излишнее внимание закона. Не стоит этим пренебрегать, ведь исторически у полиции Рио было два пристрастия: преследовать приверженцев африканских культов и капоэйры. Вторая задача была непроста — немногие полицейские могли противостоять этим сильным, атлетически сложенным неграм, мастерски умевшим бросить противника на землю ловким ударом ноги (а если положение становилось совсем тяжелым, они могли и нож выхватить). Так как мастеров капоэйры полицейские боялись, они предпочитали преследовать последователей кандомбле. А чтобы не тратить время зря, они при этом обычно конфисковывали пару гитар и тамбуринов.

Но некоторое время спустя атмосфера изменилась. Киата стала так известна, что к ней заходили белые дамы полусвета и брали напрокат ее баианский наряд на время карнавала. За ними потянулись образованные девушки из Ботафого и Ларанжейраш, и вскоре у Киаты образовалось вполне доходное дело. Кроме того, мужчины самых разных слоев общества — социалисты, политики, военные — заглядывали проконсультироваться насчет методов лечения и молитв. И очень может быть, что именно от Киаты и других «тетушек» блюда, традиционно предназначавшиеся богам (ксинксим из курицы, ватапу и сапатель), получили широкое распространение, придясь по вкусу элите кариок.

Киата дорожила своей репутацией и подружилась с журналистами. Они приходили на ее вечеринки, их привлекала музыка, и они держали ухо востро, заметив, что эти ритмы и напевы, сдобренные флейтами, гитарами, гавайскими гитарами и новой, изобретательной перкуссией, начали оказывать влияние на мелодии и гармонии Европы. И не случайно нечто похожее происходило в то же время в Новом Орлеане — там этой тенденции суждено было дать рождение джазу. В Рио назревало появление самбы — уже не негритянского праздника, но нового типа музыки.

Именно этого и не хватало. Для бразильской музыки появление самбы открыло новые горизонты. Можно сказать, что у города наконец прорезался голос.

Первая самба, которой суждено было стать хитом именно под этим именем, называлась «Pelo telefone» («По телефону»), и сочинили ее — а как же иначе? — в доме тетушки Киаты. Согласно разным рассказам, она представляла собой общее творение нескольких чернокожих музыкантов, которых часто можно было там встретить, — Донгу, Жоау да Байана и Эйтора дош Пражереша, сыновей черных «тетушек». Так это было или нет, но согласно данным Национальной библиотеки ее авторами значатся, войдя таким образом в историю, гитарист Донга вместе с еще одним «завсегдатаем» дома Киаты Мауро де Альмейда, белым репортером «Жорнал ду Бразил». Возможно, Мауро всего лишь свел воедино несколько версий текстов, с которыми эту песню пели в доме Киаты, но тем не менее этот чудесный факт остается фактом — под первой официальной самбой подписались белый и негр.

«Pelo telefone» записали в конце 1916 года, ее пели на улицах во время карнавала 1917-го, и оказалось, что она великолепно подходит для этой цели: веселая, дерзкая (изменив слова, горожане высмеивали ни больше ни меньше как начальника полиции) и танцевальная. Слово «самба» вошло в моду, его стали использовать на улицах и в газетах. Его подхватили рекламщики — и моментально оно разнеслось повсюду. Какое-то время спустя Донга увидел, что «Pelo telefone» играют в платном театре в Нитерои. Он пришел к директору и потребовал гонорара, а тот, не ожидавший, что Донга рассчитывает получить плату за музыку, позвал полицию и настоял на аресте музыканта. Полицейские с радостью удовлетворили его просьбу, и Донга стал первым в длинном списке бразильских композиторов, у которых своровали музыку.

После успеха «Pelo telefone» все вдруг заметили, что, если не считать пусть и жизнерадостной, но уже довольно старомодной «O aЬre alas» («Расступитесь, я иду»), песенки Чикиньи Гонзаги, карнавал уже несколько столетий существует под одни и те же мелодии, модинья, вальсы, польки, кадрили, батукады и машише, которые звучали и в другое время года. Не существовало такой музыки, что жила бы только во время карнавала. И теперь такая музыка появилась — самба. Родилась традиция писать самбы специально для карнавала. Появился первый великий композитор — пианист Синью, проницательный мулат, водивший дружбу с поэтами и членами высшего общества. В 1920-м Синью превзошел сам себя: он объединил традиционную польку с американской новинкой — рэгтаймом (оба они были отдаленными потомками европейских военных маршей), добавил в получившуюся смесь хулиганский задор Праса Онже и создал «О pé de anjo» («Нога ангела»), образцовую марчинью, еще один лейтмотив карнавала, — нечто вроде бразильской сестры фокстрота, с которым у них было несколько общих предков.

Но декорации еще не были готовы. К концу десятилетия самба, смягчившись под влиянием черных композиторов Эсташиу, в частности Ишмаэля Сильва, повзрослела и приняла свою окончательную форму. Строчки стали длиннее, она сама — содержательнее, спокойнее, и теперь под нее можно было танцевать не торопясь, слегка шаркая ногами (мужчины) и поводя бедрами (женщины). Именно такая самба подходила для романтических, тщательно выписанных и замысловатых текстов. Многие из них были слишком печальны, чтобы исполнять их на карнавальных балах. И здесь ее заменяла марчинья. Насмешливые, непристойные тексты, представлявшие собой смесь уличной эрудиции и сленга кариок, были ее отличительной особенностью, и она стала доминировать на карнавале. Самба пела о любви, а марчинья высмеивала все и вся (включая любовь) — теперь город располагал всем необходимым и мог повеселиться всласть.

* * *

Карнавалы, проходившие в Рио с 1930-х по 1960-е, отличались прекрасной музыкой и разнузданным поведением. Хотя город можно с достаточным основанием назвать католическим, здесь же, прямо у ног Христа Спасителя, бушевали действа, более языческие, чем самый неистовый египетский обряд или самая бурная римская вакханалия. Здесь священного быка Аписа пустили бы на закуску, а у Вакха не было бы никаких шансов в «Сlube dos Cafajestes» («Клуб плебеев»), братстве образованных молодых людей хорошего происхождения, которые использовали всеобщий энтузиазм для совершенно аморальных поступков, таких как танцы, вечеринки и оргии, с одной-двумя драками в процессе, чтобы никто не расслаблялся.

Карнавал в Рио обычно выпадает на февраль, именно в это время лето в самом разгаре, в полном своем великолепии, и потому этот карнавал по накалу страстей оставляет позади все остальные, зимние карнавалы, включая и те, что некогда вдохновили его создателей. Например, карнавалы в Ницце и Венеции так и остались красивыми, благонравными балами-маскарадами. И по сравнению с карнавалом в Рио новоорлеанская Марди-Гра — всего лишь великосветская вечеринка, доступная только своим и пропитанная расизмом: черные и белые веселились там одинаково бурно, но по отдельности. В Рио самба и марчинья уравняли всех. С момента их появления здесь есть только один карнавал — и для белых, и для черных, и для мулатов.

Его создавали и развивали люди самых разных рас и общественного положения, они вместе работали над его подготовкой и вместе веселились. В 1930-е певец Мариу Рейш, белый из богатой семьи, пел самбы, написанные бедным негритянским композитором Ишмаэлем Сильва в соавторстве с белым представителем среднего класса Ноэлем Роша, под аккомпанемент оркестра, где играли и белые, и черные. Из трех величайших певцов того времени Франсиску Альвеш был белым, его родители были португальцы, Орланду Сильва — мулатом, который постоянно распрямлял себе волосы, а Сильвио Кальдаш, темнокожий и кучерявый, — кем был он? «Прелестным маленьким caboclo», как обычно называют человека индейского или европейского происхождения. И кому какая была разница? После концерта по радио или в театре они уходили все вместе, садились за столик в «Кафе Нис» на авенида Риу Бранку или в какой-нибудь грязной забегаловке на Эсташиу, и самба продолжалась. Такое смешение было в Рио обычным делом.

Честно говоря, в этом не было ничего нового. Военные оркестры кариок в конце девятнадцатого века имели смешанный состав, а самым главным из них, оркестром пожарных, дирижировал негр Анаклету де Медейрош. И в конце концов, под «Pelo telefone» уже стояли подписи одного белого и одного негра. Первый оркестр, специализировавшийся по самбам и сентиментальным хоро, «Os Oito Batutas» («Восемь заводил»), собрал Пишингинья, тот самый паренек, что играл на флейте в доме тетушки Киаты, в 1922 году. Белых и черных в нем было пополам, по четыре человека, и играли они для самой разной аудитории в кинотеатрах и театрах. Несколько лет спустя, когда появилось радио, на студиях в Рио регулярно брали на работу черных музыкантов (в других бразильских городах им разрешалось только петь или играть на ударных). Американским звукозаписывающим компаниям так и не удалось заставить свои бразильские отделения выпускать специальные, хранящие расовую чистоту дешевые пластинки черных музыкантов, предназначенные только для негритянской публики, как это было принято с джазовыми пластинками в Соединенных Штатах. Самба и джаз, может быть, и родились одновременно, от одних и тех же африканских родителей, и так же одновременно они взрослели, и у них прорезывались зубки, но судьбы их сложились по-разному. (Ну разве не позор, например, что джазу понадобилось двадцать лет, чтобы собрать первый «смешанный» ансамбль? Это было трио, собранное кларнетистом Бенни Гудмэном в 1939-м, с ним играл черный пианист Тедди Уилсон, и сначала они намеревались делать только студийные записи, вдали от глаз белой аудитории.)

Кто-то однажды заметил с удивлением, что бразильцы — это «черные всевозможных оттенков». Если речь идет о кариоках, которые гордятся богатым составом своей крови, то лучше и сказать нельзя. Мы здесь все черные и гордимся этим, начиная с зеленоглазых мулатов до «белых» вроде меня, у кого в родословной были и кофе, и молоко. Не надо забывать и о настоящих блондинках, со светлой кожей, голубыми глазами и европейскими фамилиями, и несмотря на все эти качества, стоит им повести бедром в ритме самбы, и они уже не смогут скрыть своего происхождения. Рио — это невероятный калейдоскоп, здесь можно встретить любые сочетания цвета глаз и кожи, волос, форм носа и губ — результат долгих тысячелетий плотских наслаждений в уютных бухточках, койках, шезлонгах, под пологами кроватей, прислонившись спиной к банановой пальме или прямо на пляже, когда песок попадает куда не надо. У каждого в Рио есть хоть один африканский предок, а если и нет, они предпочитают утверждать, что есть. Как минимум потому, что кто может поклясться, что его не было? Кто может знать, чем там масса занимался с его бабушкой на кухне в 1850-м?

В 1930 году карнавал в Рио начал превращаться в индустрию, музыкальный конвейер, который создавал тысячи рабочих мест (и еще тысячи — косвенно) и на выходе производил неимоверные деньги. С августа или сентября каждый год композиторы, поэты-песенники, певцы и музыканты оставляли на произвол судьбы летние напевы и воодушевленно брались за создания самб и марчиний, которым предстояло звучать на карнавале. Следующие пять месяцев звукозаписывающие компании будут работать без передышки, а музыканты в Рио будут не в состоянии справляться с потоком предложений и смогут есть креветки хоть каждый день. Существовал неистощимый черный рынок песен — бедные композиторы, не имевшие доступа к певцам и музыкантам, продавали самбы и марчиньи из-под полы. Все вертелось вокруг карнавала, даже рекламная индустрия. Многим удавалось делать деньги — производителям тамбуринов и куика (без них самба просто не может существовать) и детям, которые отправлялись в фавелы и охотились на кошек, из чьей кожи мастерили эти инструменты. (Однажды кто-нибудь обязательно напишет о тысячах кошек, отдавших свои жизни ради карнавала. Эти побоища происходили многие десятилетия подряд, пока на помощь несчастным животным не пришел акрил.)

Иностранцы удивлялись: «И все это ради четырех дней веселья?» Конечно же нет. Все тридцать лет, до 1960-го, карнавал, по сути, начинался в ноябре, когда новые песни начинали постепенно завоевывать клубы, улицы и дома Рио, оккупируя даже правительственные кабинеты: никто не удивился бы, услышав, как министр мурлычет себе под нос какой-нибудь последний хит. Записи, фильмы, и прежде всего радио, помогали песням разлететься по всей стране, а лето все больше и больше вступало в свои права. От этих искр вспыхивали тысячи предкарнавальных балов, Рио подливал масла в огонь — и они полыхали по всей стране все четыре дня карнавала. Телевидения еще не существовало, да в нем и не было нужды — эхо карнавала в Рио разносилось повсюду. Говорили, что на время карнавала президент республики передавал власть Королю Мому, толстому, жизнерадостному персонажу, символическому правителю карнавала. И верно: вся страна замирала, и не было ничего более бесполезного и бессмысленного, чем президент. Самого Короля Мома выбирали из тех празднующих, кто весил больше ста тридцати килограммов, и он был совершенно необходим для распространения веселья и хорошего настроения. Некоторые Момы исполняли эту роль год за годом, а дольше всех — Нельсон Нобре. Он говорил, что в 1950-е терял по двадцать килограммов за каждый карнавал — ему приходилось появляться на каждом балу, обливаясь потом под жестяной короной и бархатным костюмом при температуре, которая в танцевальных залах без всякой вентиляции, забитых народом под завязку, превышала 40 °C.

С музыкальной точки зрения не было ничего демократичнее карнавалов в Рио. Одни и те же марчиньи играли на всех балах — в клубах, отелях и маленьких театриках, на гала-приемах, в «Театро Мунисипаль» (городская опера) и в отеле «Палас Копакабана». Никто не сидел дома, и если кому-то не досталось приглашения в клуб — был ведь еще и бесплатный, круглосуточный карнавал на каждой улице и площади, куда мог прийти любой, и за костюм могли сойти любые тряпки. Простыня вместо тоги, пучок травы за каждым ухом, пара сандалий, сиденье от унитаза с наклеенными струнами вместо лиры — и перед нами Нерон. Сколько раз на карнавале повторялась одна и та же история? Двое в масках знакомятся на улице, они танцуют всю ночь, обнимаются и целуются. А на рассвете, багровеющем страстью, они срывают маски и понимают, что они — брат и сестра. Или хуже — муж и жена. Не волнуйтесь, это только исключения. Правилом же были горячие соития незнакомцев, утоляющих страсть где угодно — у стены, на пляже, на заднем сиденье автомобиля: их тела сжигал общий жар карнавала.

«Бабушка? Как, скажите на милость, я могу почувствовать себя бабушкой? — возмутилась на днях одна моя знакомая. — На карнавале в 1962-го мне было двадцать, и я четыре дня подряд танцевала, обвив руками какого-нибудь незнакомца. Каждую ночь у меня появлялся новый любовник. Иногда и не один — ведь я переходила с бала на бал. Я отплясывала в „Театро Мунисипаль“, в „Паласе Копакабана“, в „Глориа“, „Монте Либано“ и „Маримбаш“. У меня было четыре костюма — индианки, тирольской молочницы, пиратки и подружки ковбоя. Днем я пыталась очухаться на пляже или болталась с какой-нибудь компанией. Меня выбрали первой в конкурсе на лучшие ноги в блоку „Bafo da Onça“ („Дыхание тигра“). Мы слегка перепихнулись в Барра да Тижука с итальянским режиссером — не помню его имени, — песок попал, конечно, но оно того стоило. Я не помню, чтобы хоть раз за всю неделю ночевала дома. Я вынюхала десять флакончиков эфира. И после всего этого ты называешь меня бабушкой?»

Не во многих городах найдутся люди за шестьдесят, которые так ясно помнят, что вытворяли в молодости. Вы можете сказать, что они уже отгуляли свое и дожили до преклонных лет, но они все еще бодры и веселы. Разговаривая с кем-нибудь из них, не услышишь фырканья и сетований по поводу распущенности нынешней молодежи. Наоборот, найдутся и те, кто считает, что в прошлом (1940, 1950, 1960-е) было еще хуже (или лучше), вседозволенность еще не существовала, и им пришлось ее изобрести. Карнавальное безумие разворачивалось в атмосфере элегантности, изысканности, которая не зависела от денег и социального положения.

Карнавал в Рио был международным подиумом, и самые роскошные балы проходили в «Театро Мунисипаль» и «Паласе Копакабана», где появлялись самые блестящие представители международного бомонда, голливудские звезды, европейские и американские миллионеры. Но ни одному кариоке никогда не требовалось богатство, чтобы туда попасть и вдоволь повеселиться. Кроме приглашения нужен был только взятый напрокат карнавальный костюм или фрак, да и то только на входе, потому что к трем часам галстуки развязывались, пиджаки и рубашки расстегивались и снимались, а от костюмов, особенно женских, почти ничего не оставалось. Да и иностранных знаменитостей уже нельзя было отличить от простых смертных.

Именно в «Паласе Копакабана» на карнавале 1963 года плейбой Порфириу Руберошу потерял свою жену Одиль в гуще танцевального зала под аккомпанемент одной старой марчиньи «Maria escandalosa» («Скандальная Мария»). Руберошу, состоявшему в свое время в браке с миллионершами Флор де Оро Трухильо, Дорис Дюк и Барбарой Хаттон, завидовали и по другим причинам в парижских ресторанах его именем называли мельницы для перца, которые использовали при приготовлении steak au poivre. И вот в разгар бала Руберошу заметил, что Одиль исчезла. Нашел он ее только утром, когда рассвело, в двухстах метрах оттуда. Она была совершенно счастлива в объятьях местного Лотариу, который затащил ее в ночной клуб на Праса де Лиду. И там же, в «Копа», в 1965-м Роми Шнайдер, пьяная как сапожник, опасно высунувшись из своей ложи, лила шампанское в открытые рты гуляк, столпившихся ниже. Все бы хорошо, вот только Роми все еще ассоциировалась с императрицей Сисси, которую сыграла в трех слащавых фильмах. Милашку Сисси, которая в полном неистовстве чуть не бросилась вниз, чтобы присоединиться к кутилам, спас только ее любовник — бразильский плейбой Жоржинью Гинле. И уж совсем не случайно парни внизу распевали «Ме segura que eu vou dar um truço» («Держите меня, сейчас я хлопнусь в обморок»). И именно на танцах в «Театро Мунисипаль» в 1958-м Рока Хадсона, которого тогда считали самым мужественным среди голливудских актеров, пришлось чуть ли не привязывать к столу, чтобы он не вешался на охранников. Ему придумали роман с одной из прекраснейших женщин Бразилии актрисой Илкой Суареш, но все равно в конце концов Рока сфотографировали, когда, повязанный лентой с надписью «Принцесса карнавала», он танцевал по всему залу, распевая марчинью того года — «Fanzosa de Rádio» («Я — фанат радио»).

Так или иначе, каждый раз находилась марчинья, которая идеально передавала дух времени.

С 1930-х до середины 1970-х было создано, записано и опубликовано — и заметим, специально и исключительно для карнавала — более пятнадцати тысяч самб и марчиний, в среднем по 400 новых карнавальных песен в год. Лишь немногие из них оказались хитами. Но те, что приходились публике по сердцу, распевали до бесконечности, и они входили в постоянный репертуар карнавала. Они становились эталонами в своих жанрах: такие самбы, как «Agora é cinza» («Теперь это пепел») в 1934 году, «Meu consolo é você» («Ты — мое утешение») в 1939-м, «Ai, que saudades da Amélia» («Ах, как я скучаю по Амелии») в 1942-м, «Lata d’água» («Жестянка с водой»), и марчиньи вроде «Teu cabelo não nega» («Твои волосы не могут отрицать») в 1932-м, «Mamãe eu quero» («Мама, я хочу») в 1937-м, «Touradas em Madri» («Бои быков в Мадриде») в 1938-м, «Jardineira» («Аврора») в 1941-м, «Alá-lá-ô» в 1941-м, «Piada de salão» («Шутка в гостиной») в 1954-м, «А lua é dos namorados» («Луна для любовников») в 1961-м — список марчиний бесконечен. Если самба — благородная мелодия карнавала, которая живет весь год, то именно марчиньи задают настроение для безудержного веселья. Рецепт прост: простые, легко запоминающиеся мелодии, буйный ритм, под который можно лихо отплясывать, и короткие, дерзкие тексты, полные двусмысленностей.

Нет ничего менее политически корректного, чем марчиньи. Их слова звучали «оскорбительно» для любой группы населения, какую только можно вообразить: черных, индейцев, гомосексуалистов, толстяков, лысых, заик, неверных жен и мужей, уродливых женщин, мужей вообще, начальников, чиновников — для каждой из этих категорий существует по несколько убийственных марчиний. Но они были так смешны и абсурдны, что, как это ни странно, никто не обижался. Авторы проходились также по дороговизне городской жизни, низким зарплатам, нехватке воды, «прогрессу» и сносу исторических районов города, таких как Лапа и Праса Онже. Во время Второй мировой войны запели и о политике, высмеивая Гитлера и японцев. Сочинители были сливками музыкального общества Бразилии того времени: Ари Баррошу, Ноэль Роша, Бенедиту Ласерда, Атаульфо Алвеш, Эривельту Мартинш. Были еще и специалисты по карнавалу, короли марчиний, такие как Ламартин Бабу, Жоау де Барру, Нассара, Арольду Лобу, Уилсон Батишта, Роберту Мартинш, Луиш Антониу, Клеций Кальдаш, Жоау Роберту Келли. Умные люди, наделенные неистощимым запасом юмора и новых мелодий. Благодаря им кариоки освоили науку критиковать все что угодно со смехом — и принимать критику тоже.

Насмешники доходили до того, что одна марчинья в 1951-м, посвященная нехватке воды, воспевала даже злейшего врага карнавала — дождь. В ней говорилось:

Tomara que chova

Três dias sem parar

(Вот бы пошел дождь

И лил три дня без перерыва)

Много лет спустя, летом 1966-го и 1967-го, природа именно так и поступила: прямо перед карнавалом она обрушила на Рио ужасающие грозы, вода затопила улицы, разрушила многие здания, сотни людей погибли. Но в ответ город устроил великолепный карнавал. (Уже случались вещи и похуже. В 1918 году испанский грипп, опустошивший Европу, убил пятнадцать тысяч кариок за две недели при населении в 1,2 миллиона человек. Мало осталось семей, которым не пришлось никого хоронить. Но когда эпидемия закончилась, четыре месяца спустя в Рио устроили карнавал совершенно невиданного до того времени размаха.)

Не все марчиньи были «против». Были и «за» — вот только благоволили они разгульному образу жизни, жаре, хулиганским выходкам, тем, кто не платит долгов, пьянству, вечным холостякам и, конечно же, они воспевали обнаженное тело (песни об Адаме и Еве насчитывались десятками). Женщины двух типов слышали в этих песенках о себе только хорошее — темнокожие и мулатки (но против блондинок тоже никто ничего не имел). Знаменитая марчинья «Balzaqueana» (1950 г.) воспевала женщин тридцати лет, имея в виду роман Бальзака «Тридцатилетняя женщина» (1834 г.). В другой, «Chiquita bacana», упоминался экзистенциализм — просто чтобы вы могли понять, что список тем не ограничивался ничем. А Рио, со всеми его проблемами, описывался с любовью и восхищением — многие марчиньи были просто одами городу. Одна из них, «Cidade maravilhosa» («Чудесный город»), хит карнавала 1935-го, стала гимном Рио-де-Жанейро.

«Cidade maravilhosa», слова и музыка Андре Филью, была записана в том же году певицей Авророй Мирандой, сестрой Кармен. Со своим припевом

(Чудесный город,

Полный тысяч удовольствий,

Чудесный город,

Сердце нашей страны

Бразилии)

искрящейся мелодией и лирическими, мягкими словами

(Колыбель самбы и прекрасных песен,

Что живут в наших душах.

Ты — алтарь наших сердец,

Что поют от счастья)

эта песня была рождена, чтобы стать классикой карнавала, ее исполняли в начале и в конце каждого бала. В 1960 году, когда Рио перестал быть столицей и стал штатом Гуанабара, ему понадобился гимн — и выбор пал на «Cidade maravilhosa».

А почему нет? Героический, помпезный гимн, отдающий военщиной, кариоки никогда не восприняли бы всерьез. Ему надлежало быть ярким, изысканным и очаровательным, под стать самому городу. Естественно, не-жителям Рио знать это совсем не обязательно, и потому до сих пор многие и не подозревают, что эта песня значит для Рио. Вот почему на официальных церемониях, где присутствуют приезжие, в честь почетного гостя или при открытии монумента, нередко люди начинают пританцовывать. Не все понимают, что происходит, когда по окончании действа оркестр играет «Cidade maravilhosa», а мэр, городские советники, другие официальные лица встают и, прижав руку к сердцу, поют карнавальную марчинью.

Месье Перрети, швейцарец, приехал в Рио по делам во время карнавала 1911 года. Он был менеджером «Родии», французского химического гиганта, который изобрел освежитель воздуха под названием «Родо». Он хотел знать, почему этот продукт, парфюмированный спрей, не заинтересовавший никого в Европе, продавался в Бразилии в таких бешеных количествах. В конце каждого года из Рио поступали заказы, почти равные полному объему продукции фабрики. Так происходило несколько лет подряд. Что кариоки делают с «Родо»? Они сказали, что используют его во время карнавала. Вот месье Перретен и приехал посмотреть на это собственными глазами.

Приехал, увидел и чуть не отдал богу душу от удивления. Что же он увидел? Тысячи кариок танцуют и поливают себя ароматной, прохладной дымкой, производимой на берегах Роны. Он увидел процессии автомобилей на широких проспектах, где люди поливали друг друга и прохожих, а прохожие обстреливали их в ответ таким количеством «Родо», что мостовые благоухали. И в клубах каждый танцующий сжимал в руке по флакончику. Целое состояние растворялось в воздухе Рио и уже в виде иностранной валюты направлялось прямиком во Францию. Месье Перрети, незнакомый с привычкой бразильцев исполнять свои прихоти с такой страстью, будто завтра наступит конец света, увидел только положительную сторону происходящего. В присутствии местного журналиста он заявил: «Народ, устраивающий такой карнавал, — самый счастливый в мире». Видел ли месье Перрети людей, впадавших в болезненное оцепенение под влиянием «Родо», нам неизвестно.

Карнавал в Рио познакомился с парфюмированным спреем — lança-perfume — в 1906 году. Хорошеньким стеклянным флаконам по десять, тридцать и шестьдесят грамм, содержавшим смесь эфира, хлористого этила и уксусной кислоты, суждено было заменить сосуды, при помощи которых в энтрудо люди поливали друг друга грязью — в буквальном смысле. Поскольку lança-perfume, как всякий импортный товар, обходился недешево, жертвы нападений поменялись. Вместо того чтобы тратить ароматную жидкость на старых бродяг, мужчины задались целью окатить спину, бедра или голые подмышки девушек, одетых одалисками или гавайками, отчего те визжали и отшатывались — замечательный повод обнять несчастную, отогреть и помассировать пострадавшее место. Если же брызгали в мужчину, то целились в глаза — рискуя ослепить жертву, пусть и на несколько секунд. Вокруг lança-perfume возникла аура сатанинской чувственности. Журналист старой школы Альберто Фариа уловил самую суть: «Эфирный язык ароматного аспида, рождающий дрожь в груди соблазнительных Клеопатр и непорочных Линд».

Флакончики «Родо» стали неотъемлемой частью обмундирования каждого карнавального гуляки вместе с костюмом, конфетти, серпантином и по возможности — хорошенькой девушкой на плечах. Даже дети начиная с пяти лет отправлялись на свои балы, укомплектованные подобным образом, разве что за исключением девушки, но уж непременно с lança-perfume, которые они использовали для тех же невинных забав — обдавали холодящими брызгами маленьких девчушек с накрашенными губками или пытались ослепить друг друга. Но когда ребятишки взрослели и попадали на взрослый карнавал, они узнавали, что еще lança-perfume можно намочить носовой платок, вдохнуть сквозь него («взять приз») и почувствовать действие эфира — шум в ушах, отдаленный колокольный звон, легкое ощущение потери сознания, мимолетные галлюцинации и ощущение, что на мгновение твое сердце остановилось и весь мир пропал в вакууме.

Перед лицом всеобщего счастья, которое произвело такое впечатление на месье Перрети, в 1919 году «Родиа» открыла фабрику в Бразилии, чтобы производить lança-perfume прямо здесь и еще больше способствовать распространению счастья. Что было совершенно естественно, ведь именно карнавал придал этому бытовому продукту новый смысл. В 1927 году они произвели революцию на рынке, выпустив «Метал Родо» — тот же освежитель, но в металлическом баллончике. Конкурирующая фирма стала выпускать вариант в стеклянной бутылочке под названием «Коломбина». У обеих версий были свои «за» и «против». Стеклянная бутылочка позволяла контролировать запасы и сохранить немного до того момента, когда обрызгать рукав чьего-нибудь костюма окажется делом жизни и смерти. Какая жалость, что ни с того ни с сего она могла разбиться, изрезав вам осколками руки, ноги, а если вы носили ее в заднем кармане, и ягодицы. Беда с металлической тарой была в том, что нельзя заглянуть внутрь, и именно в тот момент, когда «приз» вам больше всего нужен, окажется, что они уже закончились. С другой стороны, она была небьющаяся: с ней можно сколько угодно налетать на прохожих, толкаться в толпе, танцевать, посадив женщину себе на плечи, и устраивать в танцевальном зале светопреставление. В те времена один поэт-модернист даже попытался назвать сына Метал Родо де Андраде, но в загсе это имя не приняли. Через несколько лет фирма выпустила окончательный вариант «Родоро» — в баллончике из позолоченного металла, откуда вылетали еще более холодные брызги, а его «призы» еще сильнее сбивали с ног.

Не каждому, понюхавшему lança-perfume, удавалось так просто отделаться. Некоторые, поднеся платок к носу, тут же падали в обморок посреди зала, и им приходилось переживать немалое унижение, пока их волокли в туалет под любопытными взглядами окружающих, а потом друзья отводили их домой. Даже те, кто неплохо ладил с «Родо», невольно думали: «Пронесло!», приходя в себя после очередного «приза». А те, кто нюхал его слишком часто, просыпались на следующее утро с ощущением, будто их головы случайно закатились под кровать. Бытуют рассказы о тяжелых похмельях, тянувшихся до самой пасхальной субботы. По сути, это был наркотик, но в то время — 1920-е и 1930-е, — когда в Рио всем было известно, что элита употребляет кокаин, морфий и опиум, lança-perfume рассматривали как нечто вроде тихого «домашнего» наркотика.

На фотографиях карнавала в старых журналах видно, как люди танцуют, прижимая к лицу носовые платки. Но несмотря на популярность lança-perfume, вдыхали его лишь немногие. Наркотики в те времена были все же не таким привычным делом, как сейчас, и большинство гуляк предпочитали более мужественные развлечения — соблазнить самую красивую женщину в комнате, заманить ее в тихий уголок клуба и перейти к делу. Охрана и распорядители присматривали за нюхающими, но только с тем, чтобы те не стали вытворять что-нибудь из ряда вон выходящее. В любом случае lança-perfume была вещью легальной и существовала как будто только во время карнавала. А к сороковым и пятидесятым город вырос настолько, что контролировать что-либо стало невозможно. И уже смотрели сквозь пальцы на тех, кто использовал спреи не только во время карнавала. Если не удавалось достать популярный продукт парфюмерной компании, весь остаток года они вдыхали чистый эфир или популярный «cheirinho da Lolé» («затяжка Лоло») — эфир, смешанный с хлороформом. Но доктора понимали, что, подобно парам любого растворителя, lança-perfume вызывает зависимость, может стать причиной резкого понижения кровяного давления, конвульсий, остановки сердца, затруднения дыхания и в крайних случаях смерти с улыбкой на губах.

После шестидесяти лет легального использования и нескольких попыток остановить распространение lança-perfume в 1966 году его наконец запретили в Бразилии декретом военного правительства. Теперь стало преступлением изготавливать, продавать или использовать его. В то время один мой друг, журналист Жоау Луиш де Альбукерка, не смог с этим смириться. Опустошив последний флакон легально приобретенного «Родоро», он заключил, что карнавал уже никогда не будет прежним, и хранит бутылек до сих пор, устроив у себя в квартире нечто вроде святилища. И еще он всерьез намеревался пойти работать на «Родию» (в отделение пресс-службы или еще куда), чтобы тайком просматривать по ночам документы фирмы, отыскать секретную формулу «Родоро» и производить его дома.

Но Хуану Луису не стоило беспокоиться. Хоть lança-perfume и запретили, те, кто действительно хотел, могли достать его во время карнавала сколько угодно — спрей контрабандой провозили из Аргентины и Уругвая, где его производство не прекращалось. Не стоило только пользоваться им излишне открыто. Так обстоят дела и поныне, разве что молодые кариоки теперь не ждут карнавала и не особенно заботятся о том, чтобы что-то скрывать. Если им не хватает экстази, «льда» или «кислоты», они смачивают платки lança-perfume и вдыхают его не таясь в любое время года на рейвах в Лапа, Ботафого или Алту да Боа Вишта. По крайней мере, у них появился повод снова носить с собой носовые платки.

Процессии машин с открытым верхом закончились в 1940-е. Трамваи, на которых гроздьями висели гуляки в карнавальных костюмах, перестали ходить в 1960-е. И даже марчиньи уже куда-то постепенно исчезли, и несколько десятилетий их никто не писал (то есть их сочиняют, конечно, но никто не обращает на них внимания и играют все равно только старые). Балы в отелях и клубах продолжаются и сейчас, но, утратив большую часть изобретательности, они стараются возместить ее все более впечатляющей непристойностью. Битвы конфетти? И не вспоминайте о них, конфетти и серпантины — это для детей, да и то только по разрешению матерей. Даже Королю Мому приказом мэра недавно пришлось похудеть. Традиционные костюмы исчезли, если вы сегодня и увидите во время карнавала на улице обнимающихся Пьеро и Коломбину, можете ставить последний доллар — это два Пьеро. Но самый серьезный удар по карнавалу нанесла сексуальная революция.

Карнавал всегда порождал эйфорию благодаря тому, что люди пересекали некие границы и нарушали общепринятые правила, но для этого требовалась определенная атмосфера невинности. Ведь иначе какие такие границы можно нарушить? Но именно невинность мир и утратил в 1960-е. В качестве повода для кутежей и веселья карнавал вдруг стал излишним. Его самые главные развлечения — поцелуи тайком в толпе, жаркая чувственность танцевальных залов и улиц, соприкосновения рук и тел, арабские костюмы без нижнего белья, танцы, за которыми следует продолжение уже в квартире, вдвоем или вчетвером, — все это детские игрушки по сравнению с тем, что самые обычные представители средних классов принялись вытворять круглый год, нисколько не стесняясь. Даже обнаженность утратила былую притягательность. Кого волнует нога, выскальзывающая из-под саронга, или на мгновение мелькнувшие в вырезе груди, если в любое летнее воскресенье на пляжах собираются миллионы людей в бикини? И как сравнить дерзость приходивших на те давние балы девушек с освобождением целого поколения? Карнавал утратил смысл. Казалось, давняя, прекрасная традиция подходит к концу.

Но тут, пока ностальгирующие болваны со вздохами оглядывались назад, править балом взялись школы самбы, и начиная с 1970-х они спасли карнавал.

Когда они возникли, никто и представить не мог, какую важную роль им предстоит сыграть. Первой школой самбы, называвшейся именно так, была «Dexia Falar» («Позвольте мне сказать»), появившаяся на карнавале 1929 года. Сегодня ее назвали бы просто блоку, группой, — горстка негров из бедных районов, нарядно одетых, но далеко не все в карнавальных костюмах — они прошли по улицам с песнями, играя на куика, тамбуринах и жестянках из-под масла, взяв с собой друзей, знакомых и всех, кто случился поблизости. Почему «школа самбы»? Потому что ее основали Ишмаэль Сильва и его друзья рядом со школой в Эсташиу и назвались так для пущей респектабельности. Но это имя говорило и о том, чему она себя посвятит на будущих карнавалах.

Целые общины уже давно собирались в кордуэш и ранчос, а теперь и блоку приходили из фавел. Когда эти три типа объединений вобрали в себя остальные черты прошлых карнавалов, они стали, «школами самбы», которым предстояло многому научить людей — они звались «Mangueira», «Portela», «Unidos da Tijuca», «Salgueiro», «Império Serrano» и маленькая, но нахальная «Vizonha Faladeira». Здесь были и барабаны же-перейраш, и аллегорические платформы «великих обществ», и костюмы кордуэш, и церемониймейстер, и знаменосец ранчос. Чудесный композитор, сочинитель самб Биде первым использовал басовый ритм и литавры, еще один ударник, Бетиньо да Портела, изобрел реку-реку — маленькую стиральную доску-трещотку, композитор Эривельту Мартинш ввел в состав инструментов свисток. В 1940-м вдохновленные торжественной самбой «Aquarels do Brasil» Ари Баррошу композиторы превратили самба-инреду (буквально — «самба с сюжетом») в эпическое повествование. Они сложили все в единое представление и продолжали придумывать новшества, например, «крылья» — это когда значительные группы людей внутри одной школы одевались в одинаковые костюмы, например в «баианок», в честь баианских женщин прошлого, вроде тетушки Киаты. Все вращалось вокруг сюжета, эпического и патриотического, разворачивавшегося на фоне Рио или Бразилии в колониальные или имперские времена.

Вскоре школам удалось потеснить некоторые предрассудки, которые все еще были связаны с танцорами, и прежде всего представление о том, что все они до единого — никчемные бездельники и нарушители спокойствия. Напротив, карнавал показал, как усердно они трудятся, чтобы подготовить свою школу к шествию, и как они хорошо организованы — само шествие, роскошное и торжественное, подчиненное непреложным правилам, было тому подтверждением. Муниципальные власти вскоре осознали потенциал школ и превратили шествие по проспекту в официальное мероприятие. Пресса организовала ежегодное состязание между школами, журналисты и писатели оценивали их и присуждали денежные призы. В разгар шествия каждая школа останавливалась перед трибуной наблюдателей, мужчины кланялись мэру, а женщины приседали в реверансе. Таким образом, школы справились с яростными нападками полиции, которой пришлось смириться с новым положением вещей: они могут преследовать черных в любое время, но на карнавале их работа — защищать танцоров и не позволять зрителям, стоящим за натянутым вдоль проспекта канатом, мешать шествию. И все-таки недоверие к полиции было настолько велико, что поначалу участники шествия старались ставить с краю бородатых мужчин-баиан в широких юбках и с тюрбанами на головах, прятавших под юбкой ножи — на всякий случай.

В сороковых и шестидесятых годах XX века школы уже представляли собой серьезные организации, хотя они еще и не в силах были вытеснить карнавал радиостанций, балов и марчиний. К концу шестидесятых, когда карнавал почти задохнулся из-за того, как изменились людские нравы, школы, не имевшие к этому никакого отношения, набрали силу, получили поддержку белого населения, артистической публики и знаменитостей и стали главным аттракционом карнавала.

И с тех пор они продолжают развиваться. Сегодня это сложные организации с интернет-сайтами, всевозможными побочными видами деятельности и постоянным штатом в несколько десятков человек. Самая большая из них, «Mangueira», при поддержке государства и мультинациональных компаний осуществляет разнообразные социальные проекты, например организует ясли, содержит настоящую «олимпийскую деревню» для атлетов и даже школы, где есть все, от начальных классов, до полноценных программ, посвященных информационным технологиям. Другие школы следуют ее примеру. Почти все они находятся в фавелах, где процветает торговля наркотиками, или поблизости, и такое соседство несет с собой определенную опасность. Никого из них нельзя назвать невинной овечкой или наивным простачком. И может быть, как раз благодаря этому соседству социальные инициативы школ ведут к тому, чтобы подростки предпочли «Макинтош», а не АН-15. В наши дни люди из школ самбы есть даже в федеральной администрации, они делятся с правительством своим опытом работы с беднейшими слоями населения.

Но, конечно же, подлинный смысл существования школ самбы — это все-таки карнавальное шествие. И здесь они тоже утратили невинность. Не отказываясь от присущей им в высшей степени импульсивности, они сделали сюжеты своих представлений современнее. Оставив в покое патриотический ажиотаж, они посвящают представления самым разным событиям, или абстрактным темам, или даже протесту против чего-либо. Теперь каждая школа целый год готовит свое шествие — работа длится от карнавала до карнавала. А для этого им пришлось стать профессионалами. За последние тридцать лет в школах появился человек, чье могущество сравнимо с властью, например, Стивена Спилберга на съемках своего фильма, — его называют карнавалеску. Он — главный режиссер шествия, его создатель, и у него есть карт-бланш: он может выдумать все, что угодно. Первый в их череде Жоашиньо Тринта завоевал себе такую свободу своими инреду, посвященным Бейя-Флор, и передал эту привилегию преемникам. Сегодня, если какому-нибудь каранавалеску придет в голову создать движущуюся платформу длиной в восемьдесят метров, посвященную Древнему Египту, никто не сможет его остановить, если это соответствует общему сюжету, и именно так и сделал Маж Лопеш из «Mangueira» в 2003 году.

Под руководством каранавалеску трудятся исследователи, фольклористы, модельеры, художники, скульпторы, хореографы, декораторы, художники по реквизиту и люди многих других профессий, не говоря уже о рабочих, которые своими руками претворяют в жизнь замыслы других, — швеях, малярах, плотниках, кузнецах, сварщиках, электриках. На долгие месяцы они запираются в мастерских, шьют, конструируют, собирают. Количество ткани, перьев, стразов, блесток, бус, бисера и стекла, в которые предстоит одеть почти четыре тысячи участников каждой школы, исчисляется тоннами, а ведь эти костюмы скрывают не слишком много. Дерево, металл и пластмассу, расходуемые на создание декораций и огромных платформ, можно измерять километрами. Как и любое другое производство, школы зависят от поставщиков, а те в свою очередь зависят от производителей. Представьте себе, каково следить за всей этой бухгалтерией — за все материалы и работу надо заплатить, выписать чек и потом все заново проверить и сверить. Вот уж настоящий бизнес!

Прошло то время, когда перья для костюмов добывали налетами на курятники и задние дворы. Сегодня школы закупают их тоннами у ферм, где выращивают страусов. Они начали использовать и отходы — были уже платформы из бутылок и пластиковых соломинок, колечек от банок с газировкой и другого урбанистического мусора, и результаты ошеломят любого, кто все еще считает китч грехом. И само шествие изменилось. Раньше «творец гармонии», хореограф и постановщик в одном лице, набрасывал карандашом на оберточной бумаге то, как школе предстоит пройти свою часть пути, теперь же все делают на компьютере.

Назвать это гала-представлением — значит не сказать ничего. Речь идет об «Унесенных ветром», помноженных на «Бен-Гура». Чтобы исполнить шоу, тысячи участников которого проходят по проспекту в разных направлениях, танцуют между огромными платформами, у каждой школы есть восемьдесят минут — и ни секундой больше. И при этом они не спешат и не задерживаются, музыканты не сбиваются с ритма, ни один грузовик не ломается по дороге, ни одна шляпа не слетает с головы — вот почему гринго следят за действом, разинув рты от удивления. И более того, представление исполняется сразу набело, без единой генеральной репетиции — ни в одной серьезной стране не пойдут на такой риск, когда речь идет о представлении подобного масштаба.

Кто же платит за всю эту невероятную роскошь? Сами по себе, на свои внутренние средства, школы не могли бы себе этого позволить — ведь в них участвуют жители беднейших районов города. Они получают деньги от продажи билетов на самбадром и субсидии от префектуры Рио. Иногда ту или иную школу поддерживают спонсоры. И почти все они зависят от бикейру (людей, заправляющей нелегальной азартной игрой — jogo do bicho). Но большая часть денег идет с продажи прав на телетрансляцию, что вот уже много лет назад превратилось в серьезный бизнес и очень важное событие: две ночи, в воскресенье и понедельник, длится парад в Рио — и на две ночи жизнь в стране замирает, и все жители, затаив дыхание, наслаждаются зрелищем. Сотня миллионов бразильцев проводит две бессонные ночи перед экранами.

Какими бы захватывающими ни были телепрограммы, они не идут ни в какое сравнение с возможностью посмотреть на представление вживую, на самбадроме, из ложи рядом с ареной. Только здесь, увидев все своими глазами, можно по-настоящему оценить невероятное изящество церемониймейстера и грацию знаменосца, струйку крови, стекающую по руке барабанщика, капли пота на прекрасном, как статуя, теле танцовщицы, на которой из одежды только маленький сверкающий треугольник из блесток и бисера.

Теперь вы понимаете, почему устроить шествие школы самбы значительно сложнее, чем провести саммит ООН, где, в конце концов, присутствовали всего 117 глав государств?

Ладно, пусть это величайшее представление на Земле, но вот именно — всего лишь представление. Настоящим карнавалом можно назвать тот, где люди веселятся сами, а не только смотрят, как развлекаются другие. Вот почему великий карнавал кариок происходит не на самбадроме. Он вернулся в другие части города, и внезапно появляясь на вашей улице, он уводит за собой всех соседей, и вас в том числе, и вашу маму, и даже бабушку. Это карнавал маленьких оркестров и блоку — воплощенная неформальность и радость жизни, и по сравнению с ними школы самбы похожи скорее на целую римскую армию, с колесницами, таранами и тяжеловооруженной пехотой. А блоку и оркестрики — это партизаны, маленькие подразделения, где гуляка может появиться из-за фонарного столба, выкрикнуть приказ — и все пойдет иначе.

Именно музыкальные группы и небольшие оркестры вернули карнавал на улицы, когда казалось, что он вот-вот исчезнет с них навсегда. И первой среди них была «Banda de Ipanema» в 1965 году. Тридцать заводил из Ипанемы встретились на том карнавале, наняли нескольких музыкантов из военно-морского оркестра играть старинные марчиньи и в белых костюмах с песнями и танцами пошли по улицам. А еще через пару кварталов вокруг них собралось уже несколько сотен людей, многие из которых пришли с пляжа прямо в купальниках. А другие выглянули в окна своих квартир и, разглядев, какое веселье бушует на улицах, присоединились. Еще через несколько лет «Banda de Ipanema» стала настоящим событием в Рио, и уже до 15 000 человек следовали за ней по улицам — этого хватило бы на четыре школы самбы. Она уже настолько выросла, что некоторые из основателей, по правде сказать, оставили ее, потому что не могли найти в огромной толпе старых друзей. Другие же, например самые главные заводилы: Альбину Пинейру, Ферди Карнейру, Уго Биде и «муза» Лейла Диниц, уже умерли, и каждая из этих смертей была таким серьезным ударом, что, казалось, под угрозой оказалось само существование «Banda de Ipanema». Но она продолжала играть, правда, сменила характер, превратившись в шествие геев, в обычной одежде или в женском платье, и некоторые из них были невероятно забавны. Возможно, в ближайшем будущем «Banda de Ipanema» распадется. Но даже если это случится, ее знамя подхватят другие группы, которые она вдохновила и которые все еще действуют в Копакабане, Леме, Леблоне, Ларгуди-Макаду, еще в нескольких северных районах Рио и почти в каждом бразильском городе.

Но самый лучший карнавал в Рио надо искать в блоку. Это традиция танцевальных групп, уходящая корнями в 1880-е, которая в начале двадцатого века дала жизнь таким классическим блоку, как «Bafo da Onça» («Дыхание тигра»), «Cacique de Ramos» («Вождь Рамош»), «Bohêmios de Irajá» («Цыгане из Ирайи»), «Chave de Ouro» («Золотой ключ»), последнюю постоянно преследует полиция за то, что они мешают религиозному празднику и пытаются выступать после окончания карнавала в среду на первой неделе Великого поста. (Был еще «Bloco do Eu Sozinho» («Блоку меня самого»), состоявший из одного-единственного человека, который более пятидесяти лет выходил на улицу и нес знак с названием своего «объединения».) Великие самбы и танцоры начинали в традиционных блоку. Сегодня многие из них распались или не выступают, но им на смену пришли другие, и вид у них такой, будто они намерены продержаться долго: «Simpatia É Quase Amor» («Симпатия — это почти любовь»), «Suvacodo Cristo» («Подмышка Христа»), «Clube do Samba» («Клуб самбы»), «Bloco de Segunda» («Блоку понедельника»), «Bip-Bip» («Бип-бип»), «Barbas» («Борода»), «MonоЫосо» («Моноблоку»). Есть и блоку поменьше, появившиеся совсем недавно, и их названия еще более забавны и нелепы — «Minerva Assanhada» («Сварливая Минерва»), «Rôla Preguiçosa» («Ленивый шип»), «Que Merda é Essa?» («Что за дерьмо?»), «Nem Muda Nem Sai de Cima» («Не изменюсь, не шевельнусь»), «Imperensa Que Eu Gamo» («Прижми меня, и я влюблюсь»), «Meu Bern Volto Já» («Люблю, скоро буду»), «Concentra Mas Não Sai» («Собрались и ни с места»), Vem Ni Mim Que Sou Facinha («Приставай же ко мне, я совсем не против») и «Bloco das Carmelitas» («Блоку кармелиток») — в честь монахини, которая каждый год сбегала из монастыря, чтобы повеселиться на карнавале, «Cachorro Cansado» («Усталый пес») и многие другие, большая часть из северных районов, расположенных вдали от глаз журналистов и туристов, но именно там сохранился традиционный карнавал Рио.

Созревание и рождение блоку — это краткое резюме стиля жизни кариок. Каждый из них родился из дружбы. Все начинается с пяти-шести друзей из пригорода, которые весь год собираются время от времени пропустить по стаканчику и поболтать где-нибудь в баре или на пляже или даже просто поиграть в футбол. Иногда их объединяет профессия: они врачи, адвокаты, архитекторы, банковские служащие, журналисты, специалисты по связям с общественностью, безработные. Самые разные люди, любого цвета кожи — правда, рекомендуется, чтобы никто из них не спал с женой другого. И вот они едят кебаб, пьют разливное пиво и кайпиринья, и тут кто-то появляется с гитарой или барабаном. Рождается самба, потом еще одна и еще, и все они запоминают слова и мелодии. Ближе к карнавалу они решают пройтись вместе, берут с собой жен, детей, горничную, няню и всякого, кто попадется под руку. К ним присоединяются друзья и приводят с собой своих друзей. Чтобы заплатить за аренду помещения для репетиций и ремонт барабанов, они собирают деньги у соседских лавочников и продают футболки с символикой своего блоку — почти всегда ее рисует известный всей стране карикатурист, который тоже оказывается одним из участников. За пару недель до карнавала блоку начинает выходить на улицы и немедленно завоевывает симпатии и даже любовь в своем районе — любой может присоединиться и позволить себе двигаться в ритме с общим настроением. Во время самого карнавала блоку из каждого района приходится выступать в разные дни, по очереди, под присмотром дорожной полиции. Если они выйдут одновременно, город превратится в одну большую пробку.

В отличие от оркестров, которые используют и духовые инструменты и исполняют только стандартные карнавальные мелодии, блоку полагаются лишь на барабаны и голосовые связки и распевают самбы и марчиньи, которые сочиняют сами и в которых, раз уж не суждено попасть на радио или запись, они высказывают что угодно и о ком угодно. Вот здесь и воплощаются злой юмор, дух критики и насмешки, присущие Рио.

Карнавал доказывает, что кариоки, решив устроить настоящее действо, проявляют недюжинные предпринимательские способности. Только представьте, а если они направят их на что-нибудь по-настоящему серьезное, важное и конструктивное? Что будет?

Я не знаю, и мне наплевать.

Глава третья

Издалека, со стороны, можно сказать, что лондонцам лучше всего удаются такси, зонты, многозначительные покашливания и классовые различия. Они и в других областях неплохо справляются, но в вышеперечисленном никто не рискнет с ними соперничать. Парижане виртуозы в том, что касается багетов, беретов, подержанных книг, сигарет без фильтра и биде. Римляне в свою очередь держат первенство по матерям, мороженому, галстукам и Деве Марии. Это мастерство — вещь не сиюминутная, только многовековая практика позволяет достичь совершенства. Посмотрите на римлян — у них было два с половиной тысячелетия, чтобы довести своих матерей до совершенства, а они продолжают работать в этом направлении.

А на чем специализируются кариоки? Внимательно и придирчиво изучив нас всех, и самого себя в первую очередь, я бы сказал, что наш конек — бары, шлепанцы, пляжный теннис, калдиньо де фейжау (тушеные черные бобы) и прозвища. Если эти достижения покажутся пустыми и незначительными, я вам вот что скажу: раньше было еще хуже. Было время, когда кариоки гордились, что без проблем спрыгнут с идущего полным ходом поезда, любого побьют в порринья (игра, цель которой — угадать, сколько спичек противник спрятал в ладони), подхватят с ходу мотив любой самбы, проберутся через окно на карнавальный бал в «Театро Мунисипаль» и знают адрес легендарного борделя (никогда не существовавшего), где служат исключительно молодые учительницы. Со временем эти качества утратили либо практический смысл, либо всякий смысл вообще, и нам пришлось обзавестись чем-нибудь более цивилизованным.

Пока не забыл — я шучу. Если нужно, кариоки умеют быть серьезными и во многих сферах традиционно проявляют упорство и компетентность. Просто они этим не хвастаются. И очень хорошо знают границы своим способностям. Несмотря на все богатство нашего гуманистического наследия и многие поколения ученых, маловероятно, чтобы когда-нибудь в Рио появился настоящий местный философ. Представьте себе Хайдеггера, одетого в бермуды и жующего кебаб на углу; или кого-то, кто устроил бы здесь самосожжение в знак протеста — как будто существуют цели, достойные такой жертвы, особенно если погода такая хорошая и просто невозможно не пойти на пляж. Но в других областях, не столь заумных и фатальных, кариокам есть, что сказать, и они не преминули внести свою лепту. Даже если оставить в покое очевидные вещи — искусство играть на барабанчике куика, попивать кокосовое молоко и проводить время, пиная мандарин и не давая ему коснуться пола с тем, чтобы продемонстрировать свое футбольное мастерство, — есть и еще кое-что. Вот, например.

С 1808 года, когда принц-регент Дон Жоау основал ботанический сад, в Рио всегда было много хороших ботаников, натуралистов и геологов. В те времена Португальская империя имела филиалы по всему миру, и ботанический сад украшали экзотические саженцы, которые принц выписывал из Африки, Индии и Китая, — от ненасытных плотоядных растений, способных проглотить целый рой кузнечиков, до самых тонких и изысканных пряностей и чаев. Сад был настолько переполнен выходцами со всего света, что посетившая его в 1823 году англичанка Мария Грэхэм жаловалась, что не нашла ни одного бразильского растения. Но, как это часто здесь случается, вскоре коллекция приняла заметную бразильскую окраску, и вместе с каладиумом и жакарандой, «comigo-ninguém-pode» («никто меня не тронет» — ядовитый кустарник) и другими, в нее влились тысячи местных растений. Кариоки привыкли к этой коллекции и приспособили ее под свои нужды так быстро, что вы и «экобиологическая вариативность» не успели бы сказать. Привыкли к ней даже рабы, которые стали первыми чернокожими ботаниками и натуралистами в истории. Рио привлекал ученых со всего мира, таких выдающихся людей, как Уильям Свейнсон, Карл Фридрих Филипп фон Марциус, Иоганн Баптист фон Шпике, Огюст де Сен-Илэр и барон Лангсдорф, и их встречи с коренными бразильцами переросли в такие исследования в области фармакопеи, что, должно быть, не одна европейская лаборатория сделала на этом состояние. С тех пор наш ботанический сад превратился в живую лабораторию.

Можно провести здесь многие часы, так и не исчерпав его возможностей: 8000 видов растений, 200 видов птиц и огромное разнообразие бабочек, цикад, сверчков, жуков, пауков, жаб, ящериц и прочей ползучей живности, волосатой, слизистой или с панцирями. И все это каталогизировали и переписали — ни единая стрекоза не ускользнула от внимания исследовательских институтов. Это просто праздник, раздолье для природы и научных изысканий. Спросите об этом европейских ученых, что до сих пор бродят по его аллеям и до недавнего времени вполне могли столкнуться с увлеченным ботаником и орнитологом-любителем, специалистом по птичьему пению, композитором Томом Жобином (как жаль, что больше нельзя услышать, как беседовали, пересвистываясь, Жобин с дроздом). Самое потрясающее, что ботанический сад находится не в уединенном местечке где-нибудь вдали от города. Все его двадцать восемь гектаров разместились в самом сердце Рио, в десяти минутах ходьбы от Копакабане, и неустанно вырабатывают кислород для улиц и проспектов города. А его главный вход находится всего в нескольких метрах от лучших ресторанов города и бара «Жойа», жизненно необходимого, чтобы справиться с избытком кислорода.

Море — вот еще одно место, где многие кариоки чувствуют себя как дома. Это ныряльщики, что проводят большую часть жизни под водой, в полусотне метров ниже уровня моря, и почти уже стали частью местной океанической фауны. За последние несколько десятилетий эти люди видели, как море мутнело, темнело, как сокращались отмели и тысячи микроорганизмов отправились искать лучшей доли в более глубокие места. Если сегодня залив Гуанабара местами позорно загрязнен, а его пляжи и острова в большой опасности, то уж не потому, что никто не предупреждал о такой возможности. Ныряльщики не устают проклинать безумную экспансию города, хищническое рыболовство и отходы от больниц, домов и промышленных объектов, которые выливают прямо в океан. Местные пейзажи настолько прекрасны, что никто как будто и не слышит их предупреждений. Когда танкер сливает нефть в залив, нарушение настолько очевидно, что в кои-то веки общество просыпается и приходит в ярость. Но, по словам этих людей, самые серьезные преступления совершает само общество, а жертвой этих преступлений становится не только красота, но и само будущее города. Эти люди — профессионалы, а не какие-то дилетанты. Они знают все о подводных флоре и фауне, и если бы не их труды в неправительственных организациях, созданных для защиты природы, ситуация была бы и того хуже.

Сильная сторона Рио — гуманитарные науки, город всегда был богат первоклассными историками, социологами, антропологами и политологами. Начиная с 1950-х их исследования, проводимые в таких учреждениях, как Национальный музей, Федеральный университет Рио-де-Жанейро и IUPER (Исследовательский институт Рио-де-Жанейро, существующий при поддержке Университета Канди до Мендеша), имеют вес во всем мире. Не знаю уж, как социологи-кариоки ведут себя вне естественной среды обитания, но в Рио они резко отличаются от своих коллег из других мест: они не увязают по уши в научной жизни. Они общаются с прессой, их приглашают на теледебаты, и их неоспоримая эрудиция не мешает им заседать в жюри соревнований школ самбы или заниматься капоэйра. А когда кого- нибудь из них газеты ругают за «вульгаризацию» или зато, что они опустились до мелькания на телевидении, можете быть уверены, критик — не из Рио.

Есть и другие области, в которых кариоки трудятся усердно, пока никто не смотрит. Рио — крупнейший научно-технический центр Бразилии, с первоклассными исследовательскими комплексами в области здоровья, машиностроения, биологии, нефтехимии и астрономии. В стране, у которой, похоже, аллергия на инвестиции в исследования, кариоки как будто ничем иным и не занимаются. Это самый крупный производитель программного обеспечения в стране, а разработанный здесь план по борьбе со СПИДом считается образцовым во Всемирной организации здравоохранения. Кстати, уже довольно давно Рио занимает одно из первых мест в клинической медицине почти любого направления. У города впечатляющая репутация в сфере пластической хирургии — имя Иво Питанги известно во всем мире, и не только потому, что он втайне ретуширует знаменитые носы и складчатые подбородки сливок общества, но и потому, что со своей командой он работает в общественных больницах Рио, оперирует жертв несчастных случаев и исправляет врожденные повреждения. Его называют «Робин-Гудом пластической хирургии», потому что он собирает щедрую дань с богатых, чтобы бесплатно оперировать бедных. Должно быть, это правда — в фавелах найдется немало женщин с носами, как у Софи Лорен или Ракель Уэлш, — все это работа Иво Питанги.

И хотите верьте, хотите нет, но никто не летает так, как кариоки. Просто поднимите головы. В районах вроде Леблона, Гавеа или Сау-Конраду небо усыпано людьми на парапланах, дельтапланах и других летательных аппаратах. Все это тоже повелось издавна — именно здесь, на Кампу дос Афонсуш, в 1914 году в Бразилии началась гражданская и военная авиация. С самого начала Рио давал стране больше пилотов, чем любой другой штат Бразилии, и до сих пор поставляет их на европейские и ближневосточные авиалинии. Вот почему каждый раз, когда мне случается сесть в самолет, мне становится приятнее, если я вижу, что пилот — кариока, привыкший к небу, компании чаек и ракет. А может быть еще и потому, что мне ни разу не довелось лететь из Рио в Манаус с пилотом, который в 1965-м часто работал на этом маршруте, Паулу Сержиу Валле. В то время Паулу Сержиу только начинал свою карьеру и в свободное время писал стихи для песен в стиле босса-нова. Вот только свободное время он находил именно в полете. Пока воздушное судно летело по заданному курсу, Паулу Сержиу сочинял слова на мелодии, которые только что написал его брат, композитор Макрос Валле. Среди них были «Samba de verão» («Летняя самба»), «Os grilos» («Сверчки поют для Анны Марии»), «О amoré chama» («Лицо любимой»). Вот почему его поэзия так легка — она создавалась на высоте десяти тысяч метров над землей. И стихи, и самолеты неизменно достигали точки своего назначения безо всяких коллизий.

Пока моя песнь во славу Рио не стала слишком серьезной, спешу признаться, что я — большой поклонник официантов в старейших ресторанах Рио. Они проработали по сорок-пятьдесят лет, унаследовав все тонкости ремесла от своих предшественников, и привыкли иметь дело с президентами, дипломатами и другими VIP-персонами, а также с тысячами обычных людей. Они всё в этой жизни уже повидали, и ничто не может сбить их с толку или заставить утратить апломб. И все в этой жизни слышали, молча подавая стейк или суп «Beao Veloso». Подумать только, сколько любовных историй начиналось и заканчивалось в их присутствии, как много политических интриг сочинялось, сколько заключалось союзов и совершалось предательств на их глазах. И у каждого из этих восхитительных джентльменов, ветеранов «Ламас», «Кафе Коломбо» или «Рио-Миньу», наберется материала на пару сотен романов, которые так и не будут написаны.

И есть у Рио еще одно неоспоримое достоинство — женщины.

В 1581 году три французских корабля вошли в залив Гуанабара с намерением прикарманить Рио, если это не доставит особых хлопот. Город был беззащитен — губернатор Сальвадор Коррейя де Са отправился пострелять индейцев и увел с собой солдат. Но его жена Инес де Соуза организовала сопротивление. Она оделась сама и переодела других женщин в мужскую военную форму, зажгла ночью костры на пляже Санта Луизия и инсценировала там защитные маневры. Французы, взиравшие на это издалека, решили, что город готов к сражению, развернулись и смылись. Инес была португалкой, но многие из ее рекрутов, юные дочери пионеров, были уже первыми кариоками. Четыре с чем-то сотни лет спустя, прошлым летом, несколько девушек, загоравшие на пляже у посту 9 в Ипанеме, заметили полицейского в шортах и футболке, который проезжал мимо на мотоцикле. Должно быть, он им понравился, потому что они приветствовали его радостным свистом. И как это обычно бывает в Рио, свист и приветственные возгласы, как волны от брошенного в воду камня, мгновенно распространились по всему пляжу. Полицейский, смутившись, развернулся и уехал прочь. Но они совсем не хотели его прогонять, в отличие от истории с их предками и французскими пиратами. Но молодой человек ничего подобного не ожидал — откуда бы он ни приехал, в его городе девушки не свистят вслед юношам.

В Бразилии именно женщины Рио первыми получили высшее образование, нашли работу вне дома, стали получать зарплату, покупать машины, курить в общественных местах, жить отдельно от мужа и вместо того, чтобы немедленно после развода уходить в монастырь, считали, что все нормально, и продолжали жить как ни в чем не бывало. Я говорю о значительной части обычных женщин среднего класса в начале двадцатого века, а не о единичных случаях, которые бывали и раньше и не только здесь. А еще кариоки женского пола в 1950-х первыми стали носить бикини, надевать рубашки своих братьев, завязывать их на талии и в таком виде отправляться на пляж когда вздумается, проходя по улицам, заполненным мужчинами в деловых костюмах. В те времена это было достаточно дерзко, даже более дерзко, чем поступок Лейлы Диниц, которая в конце 1960-х явилась на пляж в бикини беременная, тем самым положив начало привычке столь естественной, что все женщины ее мгновенно переняли. Задолго до этого, в 1940-х, именно жительницы Рио первыми стали снимать квартиры и жить сами по себе и, вопреки правилам извечной мужской игры, сами решали, какие мужчины «предназначены для семейной жизни», а какие «для флирта». Сейчас — то, понятно, это все уже само собой разумеется. Но мне кажется, когда все это совершалось впервые, такие поступки были рискованными, и наши женщины были готовы рискнуть.

Одной из таких женщин была maestrina Чикинья Гонзага, а жила она еще в девятнадцатом веке, когда женщинам приходилось не очень-то легко.

Для Чикиньи проблема заключалась не в мужчинах, а в замужестве. Существовала хроническая несовместимость между этими священными узами и любовью всей ее жизни — фортепиано. В 1869 году ей было 22 года, она была замужем и родила уже троих детей, и вот она получает от мужа, богатого землевладельца, ультиматум: или музыка, или семья. Но напрасно он пытался приструнить жену. Чикинья не стала долго раздумывать и выбрала музыку. Она ушла из дома, прихватив чемодан, свое пианино и старшего сына, которому тогда было шесть лет. Забрать остальных детей запретил муж. Ее собственная семья отказала ей в наследстве, но флейтист Жоаким Кальяду, прародитель хоро, и его знакомые были рады видеть ее на своих вечеринках. Вскоре Чикинья снова вышла замуж, на этот раз за инженера, и снова родила сына. Но, несомненно, она была создана для вечеринок, а не для поварешки и грязного фартука. Вскоре Чикинья отправила своего второго мужа «чесать мартышек» (как мы говорим в Бразилии), опять взяла с собой сына от первого брака и решила жить только музыкой — на это требовалась немалая смелость, потому что для женщин-кариок в 1877-м игра на фортепьяно была всего лишь домашним развлечением, не более, чем-то вроде украшения гостиной (ведь в каждой гостиной среднего класса стоял небольшой рояль или пианино).

Чикинья стала профессиональной пианисткой, она сочиняла целые мюзиклы (и музыку, и слова, и либретто) для театров на Праса Тирадентеш. Написанные ею польки, хоро и машише исполняют до сих пор — и некоторые вещи напоминают мне музыку Скотта Джоплина, только Чикинья написала их на двадцать лет раньше. Одним из ее классических творений, если помните, было «Ó abre alas», первое произведение, написанное специально для карнавала.

И я не знаю хоро нежнее, чем «Atraente» («Притягательная»). Но даже не за фортепиано, а как раз в обычной жизни она показала, из какого теста сделана. Она продавала свои партитуры на улицах, чтобы выкупать на свободу рабов, и боролась как на сцене, так и вне ее за свержение монархии. В 1889 году была провозглашена республика, но вскоре Чикинья разочаровалась в управлявших ею маршалах и в 1893-м поддержала песней военно-морской мятеж против правительства Флориану Пейшоту. Маршал приказал ее арестовать, и лишь вмешательство влиятельных друзей помогло ей избежать заключения. В 1902 году, вернувшись из турне по Европе, Чикинья привезла в Рио молодого португальца Жоау Батишту Лаге, которого представила как своего сына. Никаким сыном он ей не был, и все это знали, но сделали вид, что поверили. Ей было пятьдесят пять, а ему — девятнадцать, когда у них завязался роман, и на этот раз отношения продлились долго, потому что Жоау Батишту тоже был музыкантом. А между тем Чикинья боролась за создание организации, которая защищала бы права композиторов и драматургов на их произведения. Такая организация появилась в 1917-м, Чикинья стала ее первым президентом и пробыла на этой должности до самой своей смерти в 1935 году. Она умерла в возрасте восьмидесяти восьми лет.

Чикинья Гонзага была исключительной личностью. Каждый век рождает всего несколько таких женщин. По крайней мере, так было в девятнадцатом. Но нашлись те, кто последовал ее примеру: Чикинья стала одним из источников вдохновения для другой потрясающей кариоки времен belle époque, карикатуристки и, ко всеобщему удивлению, будущей первой леди Бразилии Наир де Тэффе.

Наир была дочерью ученого, дипломата и барона империи, который даже с приходом республики не потерял ни титула, ни влияния. Она родилась в Рио в 1886 году и провела детство и юность в монастырских школах в Риме, Ницце и Париже. Там она научилась петь и играть на фортепиано. Но основной ее талант никак не был связан с катехизисом: она рисовала на монахинь карикатуры. Вернувшись в Бразилию в 1905 году в возрасте девятнадцати лет, она поселилась в Петрополисе, небольшом городке в сорока милях от Рио.

С приходом республики Петрополис не утратил своего статуса этакой мини-столицы Бразилии. Некогда он был летней резиденцией Дона Педру II, а теперь примеру монарха последовали президенты. Французский и английский были здесь буквально государственными языками, потому что дипломатический корпус проводил в городе по полгода, а в местных гостиных появлялись представители высших слоев общества, иностранные гости, политики, предприниматели, старые и новые аристократы. Они стали превосходными моделями для карандаша этой молодой женщины, дерзкой, но не жестокой: она подчеркивала и преувеличивала характерные черты своих персонажей, но не уродовала их и не пыталась оскорбить. Те, кого она рисовала, были наделены достаточным чувством юмора, чтобы смеяться над собственными карикатурными портретами, хотя в присутствии Наир они все-таки становились скованнее, острее ощущали собственные недостатки и, поймав на себе ее пристальный взгляд, спешили сменить позу. Старшая подруга Наир, покровительница искусств Лаурин да Сантош Лобу, настояла, чтобы девушка продемонстрировала свои способности прессе.

В 1909 году, взяв псевдоним Риан — свое собственное имя, Наир, написанное наоборот, — она стала карикатуристкой в «Фон-Фон», «Ревишта да Семана» и других журналах Рио. Потом ее «открыли» парижские издатели и устроили за нее настоящую драку. Ее карикатуры на европейских актеров и танцоров, выступавших в Рио, начали появляться и в парижских журналах — «Ле Рир», «Фемина», «Фантазьо». Возможно, Наир, она же Риан, стала первой карикатуристкой мирового масштаба. В последующие годы она выставляла свои рисунки в Париже и Рио и нарисовала часть иллюстраций к книге Альфреда Грея Белла «Прекрасный Рио-де-Жанейро», изданной в Лондоне в 1914 году. Но ей пришлось оставить эту карьеру, потому что примерно в это же время Наир предприняла шаг, который не оставил ей времени на рисование. В декабре 1913 года в возрасте двадцати семи лет она вышла за маршала Эрмеша де Фонсека, пятидесятивосьмилетнего вдовца, дряхлого, стоявшего одной ногой в могиле. А так как Эрмеш был президентом республики, Наир стала ее первой леди.

Почему она так поступила? Не ради власти — Наир более чем привыкла к обществу власть имущих в Петрополисе и Рио (а Эрмешу, которого избрали в 1910-м, оставался всего год до конца срока). И не ради денег — отец Наир, барон де Тэффе, был богат, а Эрмеш — беден и жил только на президентское жалование, а в магазинах по соседству с президентским дворцом кредит не предоставляли. И уж точно не из-за личного обаяния Эрмеша. Он был родом из Риу Гранде ду Суль, приграничного штата на юге Бразилии. Человек приятный, но имел репутацию скучного провинциала, и единственным его интеллектуальным развлечением была верховая езда. Кроме того, поговаривали, что он приносит несчастье. Но почему же тогда Наир за него вышла?

Они познакомились в Петрополисе и иногда отправлялись вместе на конные прогулки. Это была взаимная дружба, симпатия, но никаким предложением руки и сердца там и не пахло. Если бы Наир искала жениха, то уж перебрала бы все возможные варианты, прежде чем обратить внимание на сухаря Эрмеша. Однажды, когда они как обычно ехали верхом по лесу недалеко от Петрополиса, он очень удивил ее, довольно бесстрастно предложив ей выйти за него замуж. Наир мягко отказала ему и уже позже, дома, со смехом рассказала семье об этом эпизоде. И тем не менее ее отец, старый друг маршала, прямо-таки взорвался от негодования и запретил ей даже думать о замужестве. Тогда Наир, наперекор этому неразумному проявлению отцовской власти, решила принять предложение. Все проще простого — Наир хотела показать, что сама хозяйка своей судьбы. А начавшаяся кампания против этого брака и насмешки над тем, что энергичная, непокорная женщина выходит замуж за мужчину старше нее на тридцать один год, только укрепили ее решение. Наир отправила Риан на отдых, вышла замуж за маршала-президента, и они стали жить вдвоем во дворце Катете.

Наир де Тэффе оказалась очень преданной женой. Когда Эрмеш де Фонсека заканчивал со своими ежедневными обязанностями и отправлялся в жилое крыло дворца, она снимала с него башмаки, приносила ему тапочки и эгног. Но дважды бесовская тень Риан вновь появлялась за плечами Наир и нарушала имидж уравновешенной первой леди. В первый раз, когда она прервала встречу Эрмеша с министрами, чтобы показать им свое новое белое платье, на котором красовались карикатуры на них, нарисованные ею самой. Рассерженно вставали дыбом седые бороды, падали на пол монокли, и в ярости багровели лысины. А ведь в это время президент мог обсуждать с министрами начавшуюся в Европе Первую мировую войну и ее неизбежное влияние на Бразилию, и вдруг в зал заседания с шумом влетела его жена и, расправив юбку, продемонстрировала свои наброски, так со злобой комментировала оппозиция задорное поведение Наир-Риан, а Эрмеш и простой народ были в восторге. Но именно ее второй подвиг во дворце Катете 26 октября 1914 года попал в исторические труды под названием «Ночь Corta-Jaca».

В том году, пока в Европе целые народы переодевались в военную форму и строем маршировали навстречу друг другу, в гостиных бразильской элиты все еще царили строгие нравы, — эти люди не понимали, что belle époque уже закончилась. И среди прочего здесь танцевали только вальсы и мазурки под музыку из немецких, итальянских и французских оперетт, португальская же музыка была под запретом. Машише, батукады и зарождающаяся самба считались варварством — вульгарной музыкой негров, мошенников и бродяг. Ее даже терпели, но в соответствующей ей обстановке. Надо сказать, что «соответствующей обстановкой», как правило, оказывалась любая неофициальная ситуация, ведь многие из представителей бразильской элиты уже понемногу влюблялись в эти мелодии, хоть и втайне. (Чем же еще был карнавал, скромные танцевальные залы и дома баианских тетушек, как не проявлением этого «варварства»?) Вот единственное объяснение тому, что первая леди Бразилии включила в музыкальную программу приема, устраиваемого для дипломатов и высшего света Рио, между двумя произведениями Листа не что иное, как «Corta-Jaca» Чикиньи Гонзаго.

«Corta-Jaca» (название означает «Разрежь джекфрут» — так называют большой колючий плод со сладкой мякотью) не была новинкой, недавно ставшей популярной. Эту песню Чикинья написала в 1895-м для музыкального ревю в театре на Праса Тирадентеш, и с тех пор она появлялась и в других ревю. На эту мелодию сочиняли разные тексты, но они всегда подчеркивали невероятное сходство этого плода с женским лоном. Самый непристойный вариант звучал так:

Я — джекфрут, истекаю соком,

Я очень вкусный,

Как сладко меня пронзить.

Я восхитительный джекфрут,

С любовью жду ножа,

Что войдет в меня.

О, как сладко пронзить джекфрут,

Да, любовь моя, смелее,

Да, да, вот так,

Вонзи нож снова и снова.

О-о, как сладко пронзить джекфрут,

О, да, любовь моя, смелее,

Еще.

В тот вечер в Катете Наир де Теффе исполнила на гитаре эту песню в присутствии дам в жемчугах и мужчин в медалях, а тень Риан от души хохотала за ее плечом.

Нужно все-таки добавить, что Наир не пела, а только сыграла мелодию в аранжировке, которую написала специально для нее Чикинья (композитор заболела и не смогла сама прийти в Катете). Не сохранилось данных о том, чтобы гости, среди которых были и профессиональные певцы и дирижеры, попадали в обморок или бились в истерике. Гром грянул только несколько дней спустя, под управлением недругов Эрмеша в конгрессе. И в основном ворчливого коротышки — сенатора из Баия Руя Барбоша, который счел, что «Corta-Jaca» — танец, и гремел с трибуны: «Это самый низменный, самый грубый, самый вульгарный из всех дикарских танцев, собрат батукады, катерете и самбы. Однако на президентских приемах „Corta-Jaca“ играют с таким почтением, будто это Вагнер, и вы считаете, что совесть нации должна смолчать!»

Старик сенатор был отчасти прав: «Corta-Jaca» — машише. А машише — это танец черных кариок, достаточно бесстыдный и популярный по всей Европе. Танец этот назывался «бразильское танго», и архиепископ Парижа объявил его греховным. Вот только в Катете, что бы там ни говорили, под «Corta-Jaca» никто не танцевал. Присутствующие ограничились ролью слушателей и вели себя прилично. Они разволновались бы значительно больше, если бы заиграли Вагнера. Никто ничего и не заметил бы, не подними политики такой шум.

Но это не важно. Вместе с «Corta-Jaca» бразильская музыка негров и бедняков — низменная, грубая, вульгарная — наконец вошла во дворцы и великосветские салоны. И уходить оттуда она не собиралась.

Наир де Тэффе и Чикинья Гонзага никогда не встречались, но в историю вошли вместе, потому что обе они нарушили бразильские социальные устои. В 1914-м такое могло случиться только в Рио. Здесь сливки общества, определявшие его устои, жили бок о бок с теми, кому было суждено их нарушить. По той же самой причине неудивительно, что это сделали именно женщины. И не просто женщины, а кариоки с разным цветом кожи. Голубоглазая блондинка Наир происходила из английской семьи (Додсуорт) по материнской линии и из немецкой (фон Хофнхольтц) — по отцовской. Чикинья была мулатка, дочь черной свободной женщины и обеспеченного белого, офицера, племянника военного героя Дукиди-Кашиас, в ее семье было несколько врачей. Все сложилось очень естественно и очень по-кариокски.

Не реже, а может быть и чаще, негров, иммигрантов и мулатов женщины устраивали в Рио захватывающие дух революции между 1830 и 1930 годами. Пока в провинции обычная бразильянка была обречена носить густую вуаль, весь день сидеть дома и молиться, кариоки привыкали выходить на улицу, разглядывать витрины, заказывать платья у профессиональных портных, ходить в театры, сидеть в чайных за чашкой чая или мороженым, обедать или ужинать в городе, и чтобы какой-нибудь джентльмен проводил их потом домой. Они с пользой потратили эту сотню лет, создали женскую прессу, боролись за основание республики, писали эротические стихи, занимались «мужскими» профессиями, основывали феминистские организации и добывали для себя избирательное право, которое получили в 1932-м, через четыре года после своих британских сестер и на тринадцать лет раньше француженок, итальянок и японок. Они первыми вышли на улицы в брюках, в платьях с оголенной спиной и платьях без бретелей, последние еще называли «хоть бы оно упало» («tomara-que-caia»). Но это случилось только после того, как их бабушки и прабабушки пережили долгий — более двухсот лет — период заточения и угнетения.

Возможно, в Рио конца шестнадцатого столетия, когда белые семьи еще только начали селиться на холме Каштело, женщины пользовались сравнительной свободой в стенах города. Когда же в семнадцатом и восемнадцатом веках поселение спустилось с холма и разрослось, их свободу стали все больше ограничивать, и в конце концов они оказались запертыми в собственных домах и могли разве что выглядывать в окошка, да и то если повезет. Так было не только в Бразилии, даже в Европе большинство женщин жили между кухней и спальней, звали мужа «господин» и прятались, если в дом приходили гости. Но в Бразилии условия их жизни отличались особенной жестокостью, и длилось все это до начала девятнадцатого века. Женщин по возможности держали неграмотными (чтобы они не могли читать романы или переписываться с посторонними). Они выходили на улицу только в церковь, укрывшись черными мантильями и в сопровождении дуэньи. У них даже не было возможности выглянуть, поигрывая локоном, из окна и посмотреть, что сейчас носят.

Все окна были закрыты ставнями из перекрещенных деревянных реек, знаменитыми гелосиаш, так что со стороны было практически невозможно заглянуть внутрь. Говорили, что гелосиаш — это мера предосторожности против нападения на губернатора или вице-короля, которое могло произойти, когда те проходили по улице, но все знали, что причина кроется в ином. На этом законе — древнем португальском обычае, унаследованном от мавров, настаивали отцы и мужья, опасавшиеся, что их жен и дочерей увидит в окно кто-нибудь, кто сможет предложить им кое-что получше. Но, пряча женщин за крепкими ставнями, будто невольниц гарема, они добились только того, что в доме буквально нечем было дышать, а прекрасным дамам и девицам до ужаса хотелось выбраться в мир.

Когда порт Рио открыли для международной торговли в 1808-м, иностранцы начали прибывать сюда толпами, и вскоре они поняли две вещи. Во-первых, что на улицах почти нет бразильянок, а вот за окнами, забранными гелосиаш, их очень много. А второе, что хоть они и сокрыты от мира, сквозь решетки вполне можно разглядеть их прекрасные глаза и с удовольствием пофлиртовать. Типично колониальная атмосфера, хотя Рио уже не был колонией. Он поднялся на ступеньку выше, стал теперь столицей королевства, и в соответствии с новым статусом ему предстояло полностью изменить свой внешний облик — впервые в истории колониальный город становился столицей империи, к которой принадлежал. В первой попытке очистить город интенданте Паулу Фернандеш Вилана (нечто среднее между мэром, начальником полиции и главным санитарным инспектором) потребовал уничтожить гелосиаш, которые мешали циркуляции воздуха, уродовали улицы и от которых в домах стояла вонь. Осознав, что это значит, некоторые главы семей воспротивились нововведениям и оставили гелосиаш на окнах. Но женщины им отомстили.

Чтобы завязать роман, достаточно было обменяться взглядами через решетку или переглянуться по дороге из церкви домой. По рассказам иностранных путешественников, бывало немало случаев, когда даже самые безупречные леди принимали закутанных в плащи или увенчанных цилиндрами любовников, которые взбирались на веранды и пробирались в дом с ловкостью, достойной Скарамуша. Им приходилось полагаться на сводниц — дуэний, горничных или служанок. Моя любимая сцена подобного толка (и любимая картинка в длинной галерее «портретов» Рио) — гравюра баварца Йохана Морица Ругендаса, относящаяся примерно к 1822 году, где изображено следующее: хорошо одетый молодой человек запрыгнул на веранду к поджидающей его прелестной молодой женщине, а служанка с хитрым видом как раз собирается ретироваться или, кто знает, постелить постель.

Шли годы, гелосиаш падали одна за другой, как маленькие Бастилии, под напором прогресса и перемен, постигших сам город. Когда сняли все до единой, в окна полились солнечные лучи, и последние из кариокских узниц буднично поправили прически перед зеркалом и победительницами вышли на улицы.

Рио уже был готов их встретить.

Возможно, это и клише, но тем не менее верное: великие города бывают мужественными и женственными. Я говорю не о том, жителей какого пола в них больше, но о духе, который преобладает на их улицах. Лондон, Нью-Йорк и Токио, например, города-мужчины — серьезные, отстраненные, деловые. Париж, Рим и Рио — женщины, романтичные, изменчивые, соблазнительные. Если вам довелось немного поездить, вы знаете, что так оно и есть.

Мужественные города рождены для бизнеса, и потому они богаче и влиятельнее. Стоит им чихнуть — и простуду подхватит весь мир, может быть, именно поэтому до недавнего времени их жители все еще носили галоши. Что же до городов женственных, то там так много времени тратится на погоню за удовольствиями, что у них не остается возможности зарабатывать особенно много — их горожане проводят время, сидя в кафе, прогуливаясь по улицам или растянувшись на пляже. Хоть с первого взгляда и не скажешь, но такой образ жизни все-таки поддерживает их экономику, ведь в один прекрасный момент приходится за что-то заплатить, даже если это всего лишь бутылка воды, жвачка и леденец на палочке. Но считал ли кто-нибудь, сколько времени мужчины женственных городов проводят, в общей сложности, оборачиваясь, чтобы мельком взглянуть на derriére[2] прошедшей мимо женщины?

Именно эту практику, с разной степенью мимолетности, кариоки превратили в искусство. И как все лучшие виды искусства, оно бесплатно и доступно всем: чтобы насладиться видом пары бедер в действии (и продолжить путь, не пригласив женщину выпить или прогуляться в мотель), нет необходимости вступать в товарно-денежные отношения, на это не тратится ни цента. Вот настоящее искусство ради искусства. С другой стороны, один взгляд — и день прожит не зря: для него — потому что он увидел, для нее — потому что ее увидели, для города — потому что он стал фоном для восхищения, сделавшего двух людей чуть счастливее. Для городов с женским темпераментом этого достаточно. Мужественные города — строгие пуритане. Женственные — непринужденные либертены. Подобные различия могут быть связаны с климатом, религией, кухней и даже стереотипами (несомненно, ошибочными), которые ассоциируют мужчин с работой, а женщин — с развлечениями. Но у меня нет ни малейшего сомнения, что одни города созданы для мужчин, а другие — для женщин. Какая женщина сможет добиться успеха в Нью-Йорке, если не наденет деловой костюм, не напустит на лицо серьезное выражение и не докажет, что знает свое дело не хуже мужчины? (Хорошо еще, что это несложно.) В Рио такие требования почти не предъявляются, потому что мужчины-кариоки не утруждают себя необходимостью соответствовать образу сверхпрофессионального, настроенного только на работу дельца. Еще одно значительное различие заключается в том, что в мужественных городах есть эти снобистские, ультрамужские клубы, куда не ступала женская ножка вот уже полтора века. В женственных городах таких клубов нет — потому что ни один мужчина туда не сунется.

Вот почему, пытаясь уловить ассоциации, приходящие на ум при упоминании о Париже, Риме или Рио, почти неизбежно ухватишься за клише — соблазнительный женский образ. Марианна, женщина во фригийском колпаке с обнаженной грудью, — символ Парижа и Французской республики. Символ Рима — волчица с сосцами, полными молока. У Рио тоже есть символы. И недели не проходит без того, чтобы в какой-нибудь рекламе, на рисунке или фотографии не возвращались к внешнему сходству города с женщиной: очертания Сахарной Головы и Морру да Урка напоминают изгиб крутого бедра и тонкую талию, Морру Дойш Ирмауш становится грудью, а огни на пляже Копакабаны — жемчужным ожерельем. Можно еще обрисовать город словом «Amor», где «А» будет «Сахарная голова», и так далее.

Я же говорил, что это клише.

* * *

И подумать только, косвенно Рио обязан этим человеку совершенно лишенному чувства юмора, который никогда здесь не появлялся, — Наполеону. В 1808 году, пытаясь попасть по Англии, он нацелил свои пушки на Лиссабон, старого стратегического союзника Англии. Не имея возможности ответить тем же или хотя бы сопротивляться, португальский двор погрузился на корабли и быстренько сбежал в Рио, взяв с собой все, что можно было унести, включая трон и корону. Они плыли под эскортом британского флота, чем закрепили решение, о котором Англия давно мечтала: отныне бразильские порты были открыты и Британия могла торговать с колониями напрямую. И порты действительно открылись, а на таможне перед англичанами буквально раскатывали красные ковровые дорожки. Даже португальцы, которые, в конце концов, были здесь хозяевами, не имели столь благоприятных и выгодных условий торговли с Бразилией.

В мгновение ока британцы наводнили Рио: моряки, промышленники, купцы, специалисты по горному делу, фермеры, дипломаты, художники, ремесленники, писатели, миссионеры, искатели приключений. Что же давало жизнь мечтам всех этих людей и заставляло стремиться навстречу полуденному солнцу? Не только желание обогатиться или спасти души. Часть из них, должно быть, все еще верили в рассказы об обнаженных индейцах, другие хотели оказаться в сердце таинственных джунглей, а кто-то просто бежал от жены. Так или иначе, Рио стал самым оживленным портом этого полушария, английские корабли непрестанно выгружали на берег все новые и новые партии людей и товаров. В 1808 году в порт вошло 90 кораблей, а в 1810-м уже 422. Иногда приезжие совершали странные ошибки: один англичанин привез шерстяную одежду, зимние ботинки и печи… и умудрился продать все это! Большинство устраивались так хорошо, что уже не хотели возвращаться в Европу. Здесь обосновалось так много англичан, что через несколько лет они построили в Гамбоа собственное кладбище, чтобы не приходилось терпеть унижение — быть похороненными рядом с католиками, неграми и аборигенами.

Еще почти сотню лет преимущественно именно на их долю приходились городской транспорт, сбор мусора, канализация, уличное освещение и телеграф, а также текстиль, тяжелая индустрия и большая часть оптовой торговли и импорта. Сначала все их офисы и магазины находились в одном месте — руа ду Увидор, длинном, узком переулке, под прямым углом пересекавшем главную артерию города — руа Дирейта, позже — Примейру де Марсу. Но британцы недолго главенствовали в Рио. С 1810 года здесь стали обустраиваться многие антибонапартистски настроенные французы с благословения португальской короны. Среди них были богатые люди, которые заводили в холмах Тижука кофейные плантации и строили там прекрасные дома. А с 1815-го, после поражения Наполеона при Ватерлоо и возвращения Бурбонов в Версаль, настала очередь бонапартистов переезжать в Рио. Несмотря на то что в этом пестром обществе многие были политическими противниками, все они научились неплохо уживаться друг с другом, а если им когда и случалось отвешивать друг другу пощечины и хвататься за шпаги, в деле непременно была замешана женщина, а не политика.

Португалия и Франция снова были в хороших отношениях, как того и хотелось всегда Дону Жоау, и король заказал в Париже художественную миссию — пригласил людей поселиться здесь и прибавить блеска его новому двору. И тогда приехали художники, музыканты, искусные мастера-ремесленники и один архитектор; некоторые из них пользовались неплохой репутацией в Париже. За ними пришли и другие, уже по собственному почину. Неожиданно французов стало так много, что на ум невольно приходило сравнение с вторжением пиратов, которые некогда пытались захватить город, — вот только на сей раз они пришли без пушек, катапульт и мушкетов. Вместо этих орудий войны новые французские «захватчики» вооружались более тонким инструментом: портновским мелом и мерной лентой, гребнями, париками, нитками, булавками, ножницами, румянами и белилами, веерами, шелком, помпонами, турнюрами и крахмальными нижними юбками. Из всего этого можно уже вычислить основную разницу между двумя волнами иммиграции — британской, по большей части состоявшей из серьезных, зрелых мужчин (мне они все представляются похожими на актера С. Обри Смита), и французской, большинство в которой составляли… женщины.

Сначала появились жены художников и их femmes de chambre[3]. За ними пришли портнихи, модистки, парикмахерши, флористки, торговки парфюмерией и крепкими напитками. А чуть позже — актрисы, танцовщицы и кокотки. Очень может быть, что многие из них, даже те, кто здесь взял в руки ножницы и расческу и занялся совсем другим ремеслом, у себя во Франции занимались проституцией. Когда они решили отправиться в Новый Свет, Рио, наверное, казался им настоящим Эльдорадо: джунгли, девственные и нецивилизованные, где кругом рассыпаны горы сокровищ — только руку протяни. К ним самим руки протягивали уже предостаточно, тут сыграли свою роль и возраст, и ночи, проведенные в Париже и Марселе. Рио предоставлял им возможность начать жизнь сначала. Некоторые привозили с собой мужей или компаньонов.

То, что француженки стали зарабатывать на жизнь иначе, нежели на родине, отнюдь не означает, что они плохо владели своими новыми профессиями. Первое завоевавшее успех ателье на руа ду Увидор, где до тех пор была исключительно английская территория и в лавках продавали пиво, свинец, порох, бронзовые кровати и корабельные якоря, открыла мадмуазель Жозефина в 1821 году. Через несколько месяцев ее подруги тоже сумели устроиться. К 1822 году со своими bonjour и mon chouchoux[4] французы потеснили английских лавочников, которые с негодованием переехали в близлежащие переулки, и превратили руа ду Увидор в arrondissement[5] Парижа.

На этой старой улочке, где уже давно не было ничего, кроме бакалейных лавок и магазинчиков с железной утварью, они открыли сверкающие магазины платьев, парикмахерские, лавки модисток, магазинчики перчаток и духов, а также цветочные лавки, которые изо всех сил старались перещеголять одна другую красотой и яркостью витрин. Благодаря этим француженкам Рио начал постепенно открывать свое истинное «я» — тщеславное и женственное. Именно на руа ду Увидор женщины-кариоки смогли осознать, какие возможности открывает перед ними новоприобретенная свобода.

Собственно, такие учителя, как французы, и были нужны женщинам Рио, которым только-только удалось выбраться на улицы, и они научили их и хорошему, и плохому. До их появления женщины Рио сами или с помощью рабынь шили себе одежду по одним и тем же выкройкам, сохранившимся со времен первых поселенцев. И вот в их распоряжении оказались люди, согласные сделать эту работу за них, — швеи и портные, послушные последним капризам Парижа. Одеваться у модистки стало de rigueur[6] в новой столице, и кариокам приходилось выходить за пределы своего дома, брать кабриолет и ехать на руа ду Увидор. Раздеваясь для примерки в этом царстве игл и булавок, кариока вдыхала либеральные нравы, которыми жили эти удивительные женщины. Они были значительно «современнее», космополитичнее ее, читали последний (вышедший в 1782 году) скандальный роман Шодерло де Лакло «Опасные связи» и, казалось, сами сошли с его страниц.

Именно француженки научили кариок одеваться, причесываться, пользоваться косметикой и духами, готовить, пользоваться столовыми приборами, класть салфетку на колени и обмениваться под столом незаметными ласками с соседом. Научили их говорить, хотя по-французски многие кариоки и так говорили, притом что зачастую не умели ни читать, ни писать по-португальски, теперь же их научили искусству светской беседы, обмену легкими шутками и насмешками. И по ходу дела mesdames преподали своим португальским подругам пару истин о мужчинах — ведь в области взаимоотношений с сильным полом опыта им было не занимать.

Как и во Франции, большинство модисток с Увидор брали и дополнительную «работу» на дом, в разных смыслах этого слова, то есть они пользовались покровительством почтенных придворных господ. Одна из этих француженок, мадам де Сэссе, была фавориткой молодого императора Дона Педру I, который нередко заглядывал в жилые комнаты ее ателье с благодушного согласия месье Сэссе. И ни у кого не возникало ни малейшего повода для беспокойства, о чем свидетельствует тот факт, что жили они долго и счастливо, а сыну, которого она родила от Дона Педру, император оставил после смерти некоторое наследство. Мадам Сэссе, по-видимому, была удивительно верной и преданной любовницей, но, как правило, тайные куртизанки с улицы Увидор, принимавшие «помощь» от джентльменов в возрасте, сами совершенно безвозмездно «помогали» привлекательным, но бедным юношам. Такая практика обычна в обществе подобного типа, но в данном случае она имела огромное значение, ведь таким образом француженки помогали молодым кариокам постигать премудрости плотской любви.

А до тех пор — с кем могли эти юноши вступать в близкие отношения? Индианки, которые пользовались поистине оглушительным успехом во времена открытия Рио, ушли в небытие — прибрежные племена были полностью уничтожены еще в восемнадцатом веке. Существовали, правда, рабыни, и некоторые из них были очень привлекательны, но все они держались с молодым хозяином отстраненно и пассивно. Портовые шлюхи, грубые и беззубые, принадлежали морякам и докерам. А юные леди, «девушки для замужества», попадали к алтарю прямиком из своих домашних тюрем и оттуда — на супружеское ложе, и никакой дерзости от них ожидать не приходилось. Но с французскими куртизанками, щедрыми, опытными и сравнительно аморальными, все было иначе: впервые эти юнцы сталкивались с женщинами, превосходящими их не только в savour-faire и осведомленностью, но и гордостью и независимостью. Одна из исторических причин формирования кариокской морали, такой гибкой и терпимой, может заключаться как раз в этом союзе между молодой элитой кариок и этими француженками.

Разумеется, далеко не все француженки в Рио были соблазнительницами и femmes fatales[7]. Ежедневно сюда прибывали самые разные семьи, от богатых противников Бурбонов с прислугой до обычных торговцев и ремесленников. И так получалось, что они неизбежно попадали на руа ду Увидор. Рядом с лавками, открытыми их предшественницами, они открывали собственные: это были ювелиры, часовщики, мужские портные, pêtissiers[8], булочники, продавцы ковров, marchands de tableaux[9], книготорговцы, издатели. Со временем они превратили руа ду Увидор и соседние улицы в тропический вариант рю Вивьенн — самый модный в те времена район Парижа. Они основали, начиная с 1830 года, первые рестораны, где подавались блюда не только национальной кухни, играли небольшие скрипичные оркестрики, и кондитерские, где с 1834-го любой кариока мог отведать ванильного мороженого, лед для которого привозили из Соединенных Штатов, или фруктового сока (из плодов питанги, манго или ананаса). И с тех пор любая заграничная новинка немедленно проникала сюда. В марте 1839-го во Франции появились первые фотографии (дагерротипы). В том же году, в декабре, фотография добралась до Рио. И очень скоро женщины-кариоки с удовольствием фотографировались, очевидно, нисколько не боясь, что дьявольский аппарат украдет у них душу.

Все происходило именно на руа ду Увидор. Здесь молодые женщины встречались с мужчинами сомнительной репутации, остроумными адвокатами, поэтами, журналистами, цыганами, бездельниками, — еще совсем недавно такие люди были от них так же далеки, как курупиру или журупари, два жутких страшилища бразильского фольклора. Жизнь бурлила на каждом дюйме мостовой руа ду Увидор.

Отражая реалии того времени, романисты и авторы журнальных статей середины девятнадцатого века с удовольствием отправляли своих героинь прогуляться по этой улице, упоминая названия существующих магазинов. Самый известный бразильский писатель того времени Жозе де Аленкар не раз использовал этот прием в своем романе «Лусиола» 1861 года (там еще есть сцена, где три пары сговариваются как-то вечером на Увидор, а потом отправляются в некий дом в пригороде и устраивают оргию). Другой писатель, Герман Карл фон Козериц, произнес фразу, которая мгновенно стала крылатой: «Бразилия — это Рио-де-Жанейро, а Рио-де-Жанейро — это руа ду Увидор». Он попал в яблочко — именно здесь формировались бразильские нравы. Разница была так велика, что когда Патек-Филипп отбивали five o’clock[10] на руа ду Увидор, во всей остальной стране стоял еще 1701 год.

Все это было бы невозможно, если бы француженки не вытащили своих сестер-кариок на свет божий и не привили им вкуса к риску. Всего за несколько лет португальский и африканский Рио стал еще и французским. И английским тоже — англосаксы заправляли жизненно важными службами, а потому незаметно, но ощутимо присутствовали в городе. Они даже не совсем ушли с руа ду Увидор: с 1822 года здесь обитал «Кларке», поставщик обуви для императорского двора, с 1834-го — «Валлерстейн» со своими платками и шелками, а с 1872-го — «Крэшли», где можно было купить табак, трубки и трости и журналы вроде «Стрэнда» и «Панча». Сюда стянулись все: первый уличный торговец, появившийся в 1853-м, со всеми хитростями своего ремесла, был американцем по фамилии Уайтмор, он продавал эликсир от плохого запаха изо рта. Поселились здесь и немцы, швейцарцы, испанцы, итальянцы — и каждый открывал собственную лавку. Многие уже считали себя кариоками или постепенно становились ими, заключая браки с местными жителями, давая жизнь новому поколению.

Неплохо для города, который вопреки собственной природе провел две сотни лет (до 1808-го), закрывшись, как моллюск в своей ракушке. Женщины-кариоки, которые наконец могли свободно выходить в свет, чувствовали себя здесь свободно и уверенно; и в последующие годы они станут входить в кафе, бары, на пляжи и в офисы (везде и всюду), как в собственные владения.

И однажды они придут в Ипанему.

Оззи Осборн пришел в ярость и отправился разбираться к соседям, которые целый день крутили «Девушку из Ипанемы» с Жоау и Аструд Жильберту и Стэном Гетсом. Оззи имел полное право жаловаться: красота этой мелодии, которая будто бы движется по песчаному пляжу, плавно покачивая бедрами, ритмическая легкость босса-новы и нежные слова перевода, вероятно, были невыносимы для потрепанных барабанных перепонок старого рокера.

Это случилось в одном из эпизодов «Семейки Осборнов», очень популярного реалити-шоу MTV в 2002 году. Но надо сказать, что «Девушка из Ипанемы», урожденная «Garota de Ipanema», появилась еще в 1962 году. Пора бы уже Оззи и всем Осборнам к ней привыкнуть.

Все эти сорок с лишним лет высокая, загорелая, юная очаровательная девушка, созданная Томом Жобином и Винисиушом де Мораэшом, не просидела безвылазно на пляже Ипанемы. Покачивая бедрами, она пересекла океаны и восхитила не один континент, о чем ее авторы и не мечтали. Со дня выхода пластинки, которая открыла ее миру (альбом Гетц — Жильберту был выпущен компанией «Верве» в конце 1963-го, с него и сделали проданный позже миллионным тиражом сингл), «Garota de Ipanema» больше не останавливалась. Она стала синонимом босса-новы и пережила самые суровые испытания, какие могут выпасть на долю песни. В каких только обработках, от классических до самых экстравагантных, ее ни выпускали: в исполнении симфонического оркестра, фортепиано, струнного квартета, биг-бэнда, джазового сикстета, в танцевальной версии, в стиле лаундж, спейс-эйдж и марьячис, в исполнении сотни губных гармошек; существуют вариации кайпира дуо (один из стилей бразильской народной музыки), хип-хоп, фанковые, гранжевые обработки, версии в стиле кислотного джаза и нью-босса. Стоит только счесть ее почившей, и она тут же возвращается к жизни, как спящая красавица. Ее перепевали все, от Фрэнка Синатры (чей альбом 1967 года во всеуслышание заявил об ее появлении) до рэппера Флойда Барбера — вот что значит от бесконечности до нуля, — не говоря уже о нелегальных, комических и порнографических версиях. Осталось только издать ее в исполнении Джорджа Буша.

Основные поисковые системы Интернета выдадут вам не меньше 40 000 страниц на запрос «девушка из Ипанемы». Чтобы просмотреть их все, жизни не хватит. Многие из них посвящены «jeune fille d’Ipanema», «ragazza di Ipanema» и «chica de Ipanema», но не только: вы найдете страницы и на русском, греческом, японском, китайском, корейском, арабском и других языках, не всякий браузер вот так запросто отразит их. Партитуру с музыкой Жобина и словами Винисиуша де Мораэша, а также перевод Нормана Джимбела можно достать в Сети из тысяч источников, часто вместе с аудиофайлом. А к словам Винисиуша де Мораэша прилагается фонетическая транскрипция для тех гринго, которые хотят петь ее по-португальски, и в результате получается нечто вроде

Аулью ли консу маиж линду

Маиж шайя ди грасу…

Те американцы, что знают португальский и изучают босса-нова, ругают перевод Джимбела, сравнивают его с оригинальными словами Винисиуша де Мораэша и неизбежно приходят к выводу, что оригинальная версия лучше. Они не могут смириться с тем, что Джимбел изменил сюжет. В английской версии девушка идет по улице, все ахают от восхищения, а она, высокомерная и заносчивая, проходит мимо, никого не замечая, ей плевать на всех. Но для Винисиуша де Мораэша совсем не важно, замечает ли она тех, кто ею восхищается, — уже одно то, что она проходит мимо, наполняет мир благодатью и делает его прекраснее. Текст Винисиуша де Мораэша, со всем его романтическим идеализмом (а он еще пытался быть марксистом!), — гимн красоте, спасающей мир, а не гордыне женщины, которая разбивает сердца на каждом шагу.

Название «Девушка из Ипанемы» по-португальски и по-английски буквально преследует нас, и не всегда с ведома и разрешения ее создателей. Так называются парк и бар в Рио, бутик в Сан-Паолу, магазин купальников в Лос-Анжелесе, конкурс красоты в Майами, бразильский ресторан в Милане, и еще так зовут кобылу, победившую в забеге на 1400 метров в Бомбее. Под эту музыку рекламируют чипсы на американском телевидении, а где-то на Карибах так называется коктейль из ликера «Курасао», ананасового сока и — бедная девушка — маленького бумажного зонтика. На сайтах проституток сотнями красуются фотографии «девушек из Ипанемы», даже если они совсем не из Ипанемы и, скорее всего, вообще не из Бразилии.

«Девушку из Ипанемы» можно найти в Интернете в самых неожиданных контекстах. Доктор из Гонконга пишет о якобы вредном воздействии солнца и приводит в пример нашу девушку, намекая, что она бы уже раз двадцать заболела раком кожи, учитывая, сколько времени она каждый день загорает. Другой доктор, теперь уже американец, говорит, что не может слышать эту песню, после того как коллега рассказал ему, что с, ее помощью запомнил название возбудителя сифилиса — «Девушка из Трепонемы». Интернетчики из Штатов, Японии и Германии вспоминают, где и когда впервые услышали «Девушку из Ипанемы», так же как некоторые вспоминают, где они были в момент убийства Джона Кеннеди 22 ноября 1963 года. Эти события не так уж и далеки друг от друга — первый сингл Гетца и Аструд вышел в Нью-Йорке всего через две недели после смерти Кеннеди, и для некоторых американцев эта мелодия символизирует окончание эпохи невинности, когда они еще не знали о том, что происходит в мире, и неведение приносило им радость.

Другие любят описывать, как приехали в Рио и соблазнили «девушку из Ипанемы», то есть как встретили в Ипанеме девушку, влюбились в нее, привезли к себе на родину и женились на ней. Или женились на ней в Рио и остались там. Сама тема несколько туманна, в конце концов, а кто такая эта девушка из Ипанемы? — и существует сайт, посвященный обсуждению как раз этого вопроса: кто такая девушка из Ипанемы? Большинство из обсуждающих согласны, что это Элу Пинейру. В 1962-м она была юной девушкой с голубыми глазами и черными волосами, и именно она прошла как-то раз мимо бара, где Том Жобин и Винисиуш де Мораэш вместе пили пиво. Согласно легенде, заметив девушку, они тут же выхватили ручки и бумагу и не сходя с места написали стихи и музыку. Туристы обожают легенды, и с самого момента появления песни «Девушка из Ипанемы» помогала турагентствам продавать Рио. Например, гостям города предлагают экскурсию на пляж Ипанемы и в тот самый бар, «где Жобин и Мораэш написали песню». Ну пляж-то в любом случае посетить стоит, даже сами кариоки, которые могут попасть сюда когда угодно, буквально дни и ночи здесь проводят. А бар, когда-то простоватый и называвшийся «Велозо», с тех пор стал почище и переименован в «Garota de Ipanema» — он действительно существует, и его владелец с гордостью демонстрирует столик, за которым любили сидеть Жобин и Винисиуш де Мораэш. (Я и сам сиживал за этим столиком с Жобином, да и половина населения Рио тоже, хоть и не в один и тот же день.) Но что сказали бы туристы, если бы узнали, что Жобин и Винисиуш де Мораэш были людьми серьезными, ходили в бар выпить, а не поработать, а песню написали позже, далеко отсюда, сидя каждый у себя дома.

А что до «девушки из Ипанемы», то, конечно же, она существует. И существовала всегда, даже когда самой Ипанемы здесь еще и в помине не было. Она — истинная наследница тех девушек, что более века тому назад, в 1850-м, прогуливались по руа ду Увидор, которая тогда была для города тем же, чем сейчас для него стали пляжи. В этом смысле, обратив свое вдохновение на девушку именно из этого района города, Винисиуш и Жобин отдали дань почтения кариокской традиции, уходящей корнями в далекое прошлое, в девятнадцатый век, когда женщины завоевали себе право выходить на улицу и вращаться в обществе, которое до этого буквально запирало их в собственных спальнях.

Удивительно то, что в 1862 году первым из них пришлось играть на чужом поле — руа ду Увидор тогда была исключительно «мужской» территорией, — но они умудрились сравнять счет с мужчинами. В начале двадцатого века, когда руа ду Увидор частично утратила свое центральное положение и значимость, а город разросся и дотянулся до своих южных пляжей, они расширили территорию своего влияния: теперь женская половина Рио прогуливалась по мягкому песку пляжей. И здесь женщины оказались на крайне благосклонной к ним территории — освободившись наконец от корсетов и нижних юбок, они могли в полную силу использовать данное им от природы оружие. А с пониманием этого появление в недалеком будущем «Девушки из Ипанемы» было уже неизбежно. И пришло время, и явилась девушка, и увидели мужчины-кариоки, что она хороша…

Но кто ее видел, эту девушку, если уж на то пошло? Она не была одной-единственной, конкретной жительницей Рио, у нее было множество лиц и обликов, начиная с первых, бесстрашных женщин в 1940-х, которые начали перебираться с уже довольно шумного пляжа Копакабаны на более отдаленный и в те времена практически пустынный Арпоадор, пляж рядом с Ипанемой. Не все эти девушки были бразильянки. Среди них встречались француженки, немки, итальянки, англичанки, шведки и датчанки — они происходили из семей, нашедших в Ипанеме свою вторую родину. У них была общая черта — широта взглядов, восприимчивость к новым идеям, пытливый ум и жажда жизни, почти чрезмерная. Винисиуш знал их всех, а с некоторыми занимался любовью, Жобин был младше него на четырнадцать лет и потому познакомился с их дочерьми. С тех пор почти двадцать лет подряд, до середины шестидесятых, женщины этих двух поколений проводили время на пляжах и в барах Ипанемы и жили бок о бок с типичными обитателями тех мест — рыбаками, спортсменами, поэтами, дипломатами, журналистами, очеркистами, музыкантами, архитекторами, художниками, фотографами, карикатуристами — мужчинами всех возрастов и самого разного происхождения, но в большинстве своем начитанными, эрудированными, эксцентричными и чуждыми условностей. И все они только выигрывали от этого общения — девушки могли чему-то научиться у мужчин, а мужчины… Ну даже Сартр, к стопам которого в «Кафе де Флер» припадали самые разные женщины, не смог бы похвастаться знакомством с такими богинями.

Вдали от глаз не только всего мира, но и самой Бразилии Ипанема 1950–1965 годов в уменьшенном масштабе представляла собой культурный феномен Сен-Жермен-де-Пре и Гринвич Вилидж. С серьезным отличием в пользу Ипанемы: здесь в двух шагах плескалось море, все ходили полуодетыми, яркое солнце играло на гладких загорелых спинах, а песчинки попадали между страницами первых изданий «Здравствуй, грусть» Франсуазы Саган, которые девушки брали с собой на пляж почитать. Сравниться с Ипанемой в то время смог бы разве что Сен-Тропе. Здесь не было ни Бардо, ни Вадима, но зато в двух шагах от пляжа находился большой современный город, а не рыбацкая деревушка.

Девушки из Ипанемы не просто хотели работать где-нибудь вне дома, они мечтали о творческих профессиях: очень многие из них сделают карьеру в изобразительном искусстве, скульптуре, кино, театре, музыке, литературе и прессе. Задолго до появления противозачаточных таблеток и мотелей они уже вели насыщенную сексуальную жизнь, и им для этого не приходилось притворяться этакими дамами в стиле вамп. Но глубоко ошибался тот, кто считал их легкой добычей. С ними было очень и очень непросто. Они сами решали, как им жить. Если человек им нравился, они ложились с ним в постель без страха или угрызений совести и не ожидая какой-то взаимной выгоды, но если нет — у него не было никакого шанса. Возможно, в те дни они и составляли меньшинство, но они серьезно отличались от остальных, и именно это заметил в них Винисиуш, когда в 1960-м они с Жобином начали писать свои необыкновенные песни. В то время героиня популярных бразильских песен была роковой, мрачной, без тени улыбки на лице, опасной, вероломной, в черном белье и держала в руке дымящуюся сигарету со следами алой помады на фильтре. Приглядевшись к тому, что происходит в Ипанеме, Винисиуш превратил свою героиню в совсем юную девушку, современную, влюбленную, с золотистой от солнца кожей, мягкую, но вполне способную о себе позаботиться. А музыка Жобина завершила этот образ, и именно поэтому босса-нова всегда была легкой, светлой и — почему бы и нет — «женственной». И не песня «Garota de Ipanema» создала эту девушку. Наоборот, песня была ее лучшим творением.

Это случилось много десятилетий назад, но с тех пор в глазах всего мира «девушка из Ипанемы» — или образ, который она символизирует, — оставалась воплощением кариоки — красивой, энергичной, рассудительной, пахнущей хорошим мылом, с неподражаемым чувством юмора, хозяйки своей собственной судьбы. Даже в Бразилии она была идеалом. Но сегодня можно, пожалуй, сказать, что «девушку из Ипанемы» теперь нетрудно встретить в любом уголке Бразилии. Свободу, которую она завоевала, проводя на пляже в бикини время от рассвета до заката, она подарила миллионам бразильских женщин. Со временем даже мужчины поддались ее влиянию, и так Бразилия приобрела свою невероятную либеральность.

Либеральность распространяется на телевидение, семейную жизнь, политику. Это страна, где президент республики может иметь любовниц или внебрачных детей, где одного из них сфотографировали на карнавале под руку с женщиной, не обремененной никаким нижним бельем, где важный государственный министр (женщина) оказалась замешана в нелепой связи с женатым коллегой, и народ обращается с этими историями должным образом — смеется над ними. В Бразилии президентам приходится нелегко, но не потому, что они не сумели сдержать свой сексуальный пыл, а по более серьезным причинам. Если бы дурацкое дело Клинтона — Левински, затянувшееся в США на несколько лет, случилось здесь, то у него не было бы никаких шансов стать причиной импичмента или далее просто попасть в заголовки газет больше чем на пару недель. Вы можете мне возразить, что страсти американского президента значительно важнее страстей любого из бразильских, и, может быть, вы даже и правы — в мировом масштабе. Но в местной политике все эти истории имеют одинаковый вес — то есть никакого, и в Рио они совершенно никого не интересуют.

Глава четвертая

Весьма странные события произошли в начале 2002 года, когда в Рио устраивали выставку «Египет фараонов», где демонстрировали экспонаты из Лувра. Здесь было представлено девяносто девять предметов, включая мумии, статуи, драгоценности и многое другое, и в главных ролях — два сфинкса, по сорок тонн весом каждый. Выставку устраивали в Каса Франка-Бразил, центре дружбы Франции и Бразилии. Два месяца, пока длилась выставка, все шло хорошо: сто пятьдесят тысяч кариок прошли по залам, и не было ни единого случая аллергии или сенной лихорадки, вызванной пылью веков. Выставка по времени совпала с карнавалом, и под ее влиянием, конечно же, родился новый жизнерадостный блоку под названием «Могущественная Изида», основанный президентом центра Дальва Лацарони. Блоку вышел из Каса Франка-Бразил и красиво прошествовал по улицам. Представление пользовалось большим успехом, французы были польщены, да и всем остальным тоже понравилось. Проблемы начались в апреле, когда выставка окончилась и экспонаты упаковали, чтобы отправить обратно в Париж.

Сначала сломался грузоподъемник, который должен был переносить контейнеры. Несколько дней спустя, когда поломку исправили, оказалось, что у грузовиков, которые должны были их везти, сели аккумуляторы. Их заменили, контейнеры отвезли и погрузили в самолет, но в нем обнаружилась поломка, с которой никто не мог справиться, и взлететь самолет не мог. Кураторы выставки, серьезные ученые-египтологи, со смехом говорили, что экспонаты «не хотят уезжать из Рио». Но когда они вспомнили, где и как была устроена выставка, то смеяться перестали, — эта мысль могла, конечно, показаться нелепой, но у нее были некоторые основания.

Все начинается со здания, где находится Каса Франка-Бразил. Это было первое здание в Рио в неоклассическом стиле, его построил в 1819 году французский архитектор Гранжан де Монтиньи. Сначала здесь располагалась только что зародившаяся бразильская фондовая биржа, а позже — таможня и акцизное управление. Монтиньи был одним из членов французской художественной миссии, которая появилась в Рио в 1816-м по приглашению Дона Жоау VI. Пока неплохо. Вот только еще во Франции как раз Монтиньи и назначили реставрировать сфинксов, привезенных Наполеоном из его неудачного египетского похода, — тех самых сфинксов, что два века спустя оказались на выставке в Каса Франка-Бразил. Возможно, они почувствовали, что здание создано теми самыми руками, которые с любовью восстанавливали их когда-то после того, что с ними сотворил Наполеон, снявший их с родных пьедесталов в Египте и заставивший проделать нелегкий путь до Лувра. Может быть, они «скучали» по Гранжану? Вы скажете — чепуха. Но кто знает? С египетскими находками шутки плохи.

И вдобавок, будто одного этого было недостаточно, экспозицию устроили таким образом, чтобы у посетителя возникло ощущение, что он попал в египетский храм. Кураторы заметили, что в полдень лучи апрельского солнца, проходя сквозь застекленную крышу Каса Франка-Бразил, будут падать на статую Ра в точности под тем же углом, что и в храмах Древнего Египта, — кто знает, а вдруг Ра был тронут этим жестом? Кроме того, они заметили, что мумии еще никогда не выглядели такими здоровыми и полными жизни, как в Каса Франка-Бразил. А карнавальная процессия в честь Изиды могла пробудить в них воспоминания о древних языческих праздниках — в конце концов, карнавал как таковой зародился как раз в Египте.

Египтологи, знаете ли, верят в «энергетику». В воздухе витало столько позитивной энергии, что, очень может быть, мумии и вправду захотели остаться здесь и «устраивали» все эти неполадки. Но, как ни жаль, самолет все-таки починили, и им пришлось вернуться, как они ни упирались.

* * *

Кариоки уютно чувствуют себя в объятьях прошлого. В Рио вы сворачиваете за угол, и вот у вас перед глазами встает совершенно другой век в форме акведука, фасада, здания или, реже, группы зданий. В стране, которая до сих пор считает себя прыщавым подростком, Рио гордится тем, что он — «старый» город и его длинная биография отражена в архитектурном разнообразии. Здесь можно увидеть все, от церквей в стиле барокко, фортов и монастырей колониального периода (1565–1808) до бесчисленных примеров неоклассицизма (XIX век), эклектизма (первые тридцать лет XX века), модернизма (начиная с 1940-х) и самых последних идиотских творений постмодернизма — все эти стили распределены по городу в произвольном порядке, без всякого плана, и сосуществуют в сравнительной гармонии, иногда буквально бок о бок.

Не говоря уже о второстепенных стилях: не так много осталось от арт-нуво, но для всякого почитателя арт-деко (я сам его очень люблю) Рио — настоящая сокровищница. Здесь есть здания, от холлов и лифтов до самих комнат отделанные так, будто это декорации работы Ван Нест Полглэйса для черно-белых фильмов с Фредом Астером и Джинджер Роджерс, — вот только они настоящие, с каменными, а не картонными стенами, продуманные до мельчайших деталей. В этом нет ничего странного. Строительный бум в районах вроде Глориа, Фламенгу, Урка и Копакабана совпал со всемирным пиком увлечения арт-деко. Вот почему в Рио оказалось столько зданий, домов и даже церквей с характерными морскими очертаниями, волнообразными и аэродинамическими, что так идеально смотрятся в изгибах гор. Стоит взглянуть хотя бы на статую Христа Спасителя работы инженера Хейтора де Сильва Кошту, этот огромный монумент в стиле арт-деко.

Присутствие прошлого могло быть и более всеобъемлющим, если бы не мания бразильцев, вечно юной, легкомысленной и озорной нации, презирать все, что прожило на этом свете больше пятнадцати лет (или минут, как уж получится). Рио немало пострадал от этого, потому что за три века в роли столицы городу никогда не разрешалось самому решать свою судьбу: во времена монархии и республики мэров назначало федеральное правительство, и только с 1985 года кариоки получили право самостоятельно выбирать мэра! С каждой сменой правительства или режима (а видит бог, и то и другое в здешних краях так и норовит смениться) Рио, витрина страны, был вынужден претерпевать серьезные изменения, чтобы новое правительство могло продемонстрировать всему миру собственный стиль. И почти всегда это означало уничтожение прошлого.

Чудо, что от колониального Рио вообще хоть что-то осталось, если вспомнить, сколько всего было уничтожено или брошено гнить в забвении. В 1920 году Морру ду Каштелью, холм, на котором город был заложен в шестнадцатом веке еще по средневековым принципам, при помощи динамита и водометов сравняли с землей, и, естественно, не уцелело почти ничего из того, что составляло его неповторимый образ: десятки первых домов города, стена, два форта, больница, монастырь, церковь и могила Эсташиу де Са (счастье еще, что его останки и небольшую часть религиозных украшений заранее перенесли в другое место). Поводом послужило то, что холм якобы мешал циркуляции воздуха в центре города. Хотя на самом деле им нужно было место для строительства — никто и слова не сказал, когда через несколько лет на образовавшемся на месте холма пустыре выстроили кучку современных домов, которые оказались выше самого холма. А землю, оставшуюся после уничтожения холма, использовали, чтобы засыпать узкий пролив между островом Вильганьона — да, тем самым — и материком, создав возможность для строительства аэропорта Сантос-Дюмон.

В 1944-м для создания авениды Президенте Варгаш, семьдесят метров шириной и четыре километра в длину, уничтожили 500 старых домов, включая три трехсотлетние церкви, и, что еще более трагично для города, стерли с лица земли район, где складывалась история темнокожих кариок, — Праса Онже. Идея состояла в том, чтобы новая авенида Президенте Варгаш стала деловым центром города. Но город, который становится несколько упрямым, когда ему пытаются приказывать, сделал все наоборот. И теперь там пустыри, куда ночью человек в здравом уме не сунется. К тому же строительство авениды отделило город от старых портовых районов Сауди и Гамбоа, где в семнадцатом и восемнадцатом веках в Европу кораблями вывозили частицы Бразилии, а взамен привозили к нам Африку. Еще один безобидный холм, Санто-Антонио, снесли в 1970-м, и на его месте возвели дома, которые займут первое место в любом конкурсе на самую безвкусную постройку. И худший из них — новый собор, это громадное перевернутое ведро, больше всего напоминающее атомную электростанцию. Он тем более заслуживает, чтобы его взорвали, потому что по сравнению с ним акведук Арсес ди Лапа (в восемнадцатом веке это было самое высокое сооружение в обеих Америках) кажется нелепо крошечным.

Во имя гигиены, прогресса и модернизации и тех чудес, что они вроде бы должны нам нести, маньяки мегаполиса, вооружившись смертельным оружием — карандашом и чистым листом бумаги, уговорили правителей Рио обратить в прах значительную часть исторического наследия города. Не все было утрачено. Но только потому, что иногда, выслушав некое, казалось бы, замечательное предложение, кто-нибудь все-таки спрашивал себя, а не бредовая ли это идея, случайно. Если бы все сумасшедшие проекты, присланные мэрам Рио, были претворены в жизнь, несколько символов города отправились бы на свалку и мы бы уже не узнали город, в котором живем.

В 1886 году гость из Франции виконт де Курси предложил ни больше ни меньше как снести Сахарную голову, чтобы справиться с проблемой недостатка свежего воздуха в центре, которая, по его предположению, была вызвана излишне узким входом в залив Гуанабара. Если бы Сахарная голова исчезла, город вздохнул бы свободно и вспышки желтой лихорадки, отравляющие жизнь его жителям, прекратились бы. Это будет недешево, признавал он, но деньги на проект можно собрать, продав камень, из которого состоит холм, но не на сувениры. Распилив на блоки, его можно будет использовать для строительства зданий, соразмерных с египетскими пирамидами. Виконт не был экспертом в здравоохранении, градостроительстве или геологии. Он был всего лишь дилетант, начинающий беллетрист, и, значит, был опасен вдвойне — особенно потому, что, как и всякого француза, его окружала толпа бразильцев, с энтузиазмом внимающая каждому его слову. К великому разочарованию де Курси, никто не воспринял его всерьез, и Сахарной голове разрешили существовать и дальше. А что касается желтой лихорадки, несколько лет спустя специалист по санитарии и здравоохранению Освальду Круж победит ее наряду с оспой и тифом при помощи значительно более эффективного инструмента — вакцинации.

В 1929 году еще один француз, Корбюзье, прогуливаясь по Рио, создал новый грандиозный проект. В частности, он предлагал построить виадук на длинных тонких колоннах — гигантскую сороконожку, которая будет тянуться, извиваясь, над улицами, перешагивать через холмы или прорубаться сквозь них тоннелями, изгибаясь параллельно линии берега из центра в Леблон. Погодите, не падайте от ужаса. Это должен был быть не просто виадук, а виадук, застроенный по всей длине пятнадцатиэтажными домами, и, в целом, он должен был вместить девяносто тысяч жителей, а еще эстакады, гаражи, подъемники для автомобилей и ангар для гидросамолетов. В нескольких точках от виадука должны были ответвляться отростки, вторгающиеся в более отдаленные от моря районы — Лапа, Ларанжейраш, Лагоа. По сравнению с ним Великая китайская стена показалась бы перильцами на балконе большой пагоды.

Меня дрожь пробирает от одной мысли, что кому-то пригрезился такой монстр, но мало того — чудище превратили в чертежи и наброски, и, собравшись за столом, мужчины с нафабренными усами всерьез его обсуждали. Представьте только авениду Бейра-Мар с ее симметричными английскими садами, еще только появившимися, мой любимый пляж Фламенгу, чувственные очертания Морру да Виува, залив Ботафого, авениду Атлантика, тоже еще совсем новую и свежую в те дни (и уже вымощенной португальской брусчаткой, выложенной волнами, в память о Лиссабоне), юную, едва оперившуюся Ипанему и Леблон! Все эти исторические памятные места полны жизни, такие красивые и имеющие полное право на существование, а в это время в офисе с закрытыми окнами люди готовят им погибель, может быть, даже и не желая того. Вероятно, они еще не знали, что все, над чем пройдет виадук, ждет медленная и мучительная смерть.

Или все-таки знали? Пытаясь найти оправдания для своего проекта, Корбюзье писал, что, взглянув на Рио из окна самолета, он увидел город, который «будто обходится без малейшего человеческого вмешательства, его красота существует сама по себе», и его «охватило неистовое, может быть, даже безумное желание испробовать здесь человеческие силы: жажда выйти с городом один на один, воля человека с одной стороны, природа с другой».

Такова судьба некоторых городов. Чем больше им посчастливилось с ландшафтом, тем сильнее желание архитекторов бросить вызов природе. Почему Корбюзье не охватывало «неистовое, может быть, даже безумное желание» выйти один на один, скажем, с Каракасом, Манчестером или Детройтом? (Я никого не хочу обидеть.) И было бы очень интересно посмотреть, как он попытался бы провернуть что-нибудь в этом роде в своем собственном городе, Париже, — одного предположения о бетонном черве, змеящемся в небе над площадью Ван дом или Булонским лесом, было бы достаточно, чтобы на него надели смирительную рубашку. А в Рио внимательно прислушивались к его рассуждениям, приносили ему кофе и воду. К счастью, в 1930-м в Бразилии произошла революция, которая изменила политическую систему страны, у нового правительства появились иные приоритеты, и проект засунули в долгий ящик.

В 1936-м Лусиу Кошту, один из многочисленных бразильских учеников Корбюзье, предложил устроить в лагуне Родригу ди Фрейташ университетский городок. Нет, лагуну даже не обязательно будет засыпать. Университет будет парить над водой и отражаться в ней, как в зеркале. Здания будут стоять на длинных тонких сваях — опять длинные и тонкие опоры, — на крышах раскинутся сады «для прогулок между занятиями» с огромными тентами для защиты от солнца; все это будет соединяться между собой мостами и виадуками — вечно эти виадуки! Лусиу Кошту описал проект в письме Корбюзье и подал его министру образования, Густаво Капанеме. Но по той или иной причине, к счастью, он так и не был выполнен. Университетский городок построили в другом месте, и лагуна была спасена, а вместе с ней и все те кариоки, кто может теперь свободно бежать, кататься на велосипеде и гулять рука об руку вдоль ее берегов, идти по ней под парусом и окидывать ее взглядом, и ничто им не мешает.

А стадион «Маракана»? Он проектировался совсем не таким, каким его в конце концов построили для чемпионата мира в 1950-м и каким он, несмотря на несколько ампутаций, дожил до наших дней. Мысль о строительстве стадиона появилась после Кубка мира 1938 года во Франции, когда ФИФА запланировало провести один из следующих мировых чемпионатов в Бразилии. И Рио принял решение построить большой стадион. Первые исследования показали две вещи: во-первых, он должен вмещать больше ста тысяч человек и, во-вторых, строить его нужно в районе Маракана, на месте прежнего ипподрома. В 1941 году префектура Рио-де-Жанейро объявила конкурс, и несколько архитекторов прислали проекты. Все они были отвергнуты. Один из них, творение молодого Оскара Нимейера, предполагал следующее: чтобы зрителям не приходилось взбираться слишком высоко, верхний край трибун должен находиться на уровне земли, а поле — на двенадцать метров ниже.

Да-да, на двенадцать метров. Представьте себе, какую революцию в футболе это могло бы произвести. В этой врытой в землю сковороде без глотка свежего воздуха, раскаленной дыханием полутора сотен тысяч ртов, знаменитые «Фла-Флу» (матчи между «Фламенгу» и «Флуминенсе») игрались бы при температуре в 50 °C; не говоря уже о том, что в районе Мараканы случаются сильные наводнения — достаточно хорошего ливня. Если бы стадион построили именно таким образом, то он периодически превращался бы в крупнейший в мире плавательный бассейн. Вода стекала бы по трибунам, заливала стоячие места, канаву, отделяющую зрителей от поля, траву, затапливала подземные раздевалки, где захлебывались бы игроки и не успевшие сбежать массажисты. Столкнувшись с такой угрозой, бразильскому футболу пришлось бы приспосабливаться пожалуй, мы играли бы в ластах вместо бутсов, — и он ничуть не походил бы на ту игру, которая позже подарила нам Гарринча, Пеле, Зико и Ромарио. Может быть, мы и не стали бы пятикратными чемпионами мира. Но, как сказал журналист Сержиу Августу, зато мы могли бы стать пятикратными чемпионами мира по водному поло.

Но здравый смысл не всегда берет верх. В 1976 году, в период военной диктатуры, историческое здание в самом центре Рио было разрушено по прихоти правившего в тот момент генерала. Речь идет о дворце Монро, сооруженном в 1904 году в Соединенных Штатах, где он служил бразильским павильоном на Всемирной выставке в Сент-Луисе, штат Миссури. И хотя он был построен на американской земле из местных материалов и усилиями местных строителей, это было по-настоящему бразильское здание в эклектическом стиле, спроектированное военным инженером Франсишку де Соуза Аквиар, и поэтому по окончании выставки фасад, купола и украшения были демонтированы и перевезены в Рио, где здание заново смонтировали в самом престижном районе города — на авениде Сентрал. Это случилось в 1906 году.

В первые несколько десятилетий своего существования дворец Монро играл роль приемной Бразилии, здесь провели несколько международных конгрессов. С 1925 года здесь заседал государственный сенат, и в течение следующих тридцати пяти лет любое событие, имевшее хоть какое-нибудь значение в политической жизни республики, проходило именно здесь. Дворец был еще и красив, и наряду со зданиями оперы, суда, национальной библиотекой (тоже работы Соуза Аквиар) и государственной художественной галереи он стал одним из символов города. В 1926 году, основывая свои эскизы на этом архитектурном ансамбле и замыкая четырехугольник площади Флориану, предприниматель Франсишку Серрадор построил Синеландию, самую известную пешеходную зону Рио, с ее одиннадцатью кинотеатрами, тремя театрами, четырьмя отелями, большим универмагом, ночными клубами, мороженицами, кафе и табачными лавками, днем и ночью заполненными народом, поистине кариокский ответ Таймс-сквер Дэймона Раниона. Именно дворец Монро с его политиками, приехавшими в Рио вкусить цивилизации, доминировал в этом районе. Он украшал бразильские банкноты, обошел весь мир на марках и открытках и служил декорациями для тайных сговоров Гэри Ганта и Ингрид Бергман в «Дурной славе» (1946), фильме Альфреда Хичкока, действие которого происходило в Рио.

В 1960-м столица сменила прописку, и сенат переехал в Бразилиа. Но Монро сохранил свой крайне официальный статус: многие сенаторы предпочли и дальше вести дела в Рио, который все еще оставался настоящей политической столицей страны. В семидесятые, самые тяжелые годы военной диктатуры, генералы-президенты в слепом стремлении как-то нейтрализовать бунтарскую натуру города прекратили всякую активность в Монро, и он остался пустовать. В 1974-м, когда в Рио строили метро, оказалось, что, согласно расчетам инженеров, фундамент Монро будет ему мешать. Либо линии придется сделать крюк, что будет стоить «неимоверных» денег, либо здание придется снести. Отгадайте, какой вариант выбрало правительство.

Когда стало известно, что дворец Монро в опасности, люди бросились к нему на помощь. Инженеры, историки, художественные критики, градостроители, ландшафтные дизайнеры, политики и обычные люди, объединенные любовью к городу, — все они страстно выступали в защиту здания. Несколько организаций вызвались немедленно занять его и даже реставрировать, но им помешали бюрократические проблемы. За разрушение здания выступала газета «О Глобо», два-три бессердечных архитектора-модерниста и самым необъяснимым образом — организации, созданные специально для того, чтобы защищать наше историческое и культурное наследие. Они утверждали, что Монро не имеет ни исторической, ни архитектурной ценности, и если на его месте устроить сад с фонтаном, будет значительно лучше, хотя в этом районе и так было очень много садов и парков, в этом отношении он уступал только Пассеу Публику, Праса Париж и парку Фламенгу.

Битва за Монро тянулась больше года. За это время фирма, занимавшаяся строительством метро, перестала просить его снести, прорыла туннель в обход и даже заботливо укрепила фундамент здания, чтобы оно не пострадало во время работ. Но PI это не спасло дворец. Для горстки людей его уничтожение стало навязчивой идеей. И вот окончательное решение должен был принять один человек, президент-диктатор, генерал Эрнесту Гейшел. И он проголосовал за снос здания.

В январе 1976-го с окон главного зала начали снимать витражные панели (одна из них, посвященная объявлению республики, была размером двенадцать с половиной квадратных метров). За следующие три месяца на глазах озадаченного населения сняли три бронзовых купола и львов из каррарского мрамора, лежавших у входа, двери из розовой древесины жакаранды, паркетный пол из перобы, панели из рижской сосны, кованую лестницу, статуи, мебель, ограду. Каждый раз, когда демонтировали и увозили очередной фрагмент здания, поступало все больше прошений остановить его разрушение. «Еще есть время спасти Монро», — провозгласили двести инженеров и архитекторов в своем манифесте. Но все впустую. И когда стены, сделанные из извести, кипяченой с китовым жиром, стали содрогаться под ударами чугунных баб и камнедробилок, стало понятно, что это конец. А если бы разрушение в тот момент и остановили, это бы уже не помогло, поскольку фрагменты здания давно разъехались в разных направлениях: правительство не пожелало их выкупить, и их распродали частным лицам со всей Бразилии и даже из Японии. Отныне они были призваны украшать рестораны, отели, мотели, офисы и загородные дома в самых отдаленных уголках страны. Даже сейчас, спустя столько лет после сноса Монро, его фрагменты все еще ходят по рукам. В 2000 году одна из дверей дворца, два с половиной на полтора метра и семь сантиметров в толщину, богато инкрустированная и украшенная барельефами, все еще сохранившая свои немецкие петли и замок, появилась на складе оставшихся после сноса зданий материалов в Сальвадоре (в штате Баия), в 1660 километрах от своего первоначального расположения. Ее купил на аукционе один мой друг, художник Леонель Буйнер, для студии, которую он строил в Баие. Не смея поверить в такую удачу, он не просто установил эту дверь — Леонель заставил архитектора переделать весь проект, чтобы студия была под стать двери. Из-за этого пришлось даже изменить высоту дома, к которому пристраивалась мастерская. Наверное, это единственное здание в Баие, созданное специально для двери. Но Лионель, который любит Рио и, подобно мне, считает себя сиротой после гибели дворца Монро, не мог поступить иначе. В его мечтах дворец все еще существует, он стоит на своем историческом месте, и в нем заседают честные, преданные своему делу политики, думающие только о благе страны.

Снос дворца Монро — одно из самых больших преступлений, совершенных против Рио. Может быть, военный режим хотел таким образом уничтожить политическую культуру города. Или еще мельче — у генерала, царствовавшего в тот момент, случилась размолвка с другим офицером, сыном инженера, построившего Монро. Никаких доказательств нет, в конце концов, это же была диктатура, — но считается, что для удовлетворения своей неистовой злобы Эрнесту Гейзел не нашел ничего лучше, как разрушить исторический монумент.

Вот поэтому городу приходится быть бдительным. Когда правители, инженеры и дельцы собираются поговорить, земля начинает дрожать, чайки кричат, море засыпает улицы песком, официант проливает пиво на поднос, а у меня по спине бегут мурашки.

Том Жобин говаривал, что лучший способ осмотреть Нью-Йорк — объехать его на больничной каталке. В Рио лучший вид транспорта — ваши собственные ноги, ступающие по асфальту или песку, и литература. Немного найдется городов, которые служили бы такими прекрасными персонажами, городов, чьи улицы названы именами муз и где рождается столько писателей-пешеходов. Какая жалость, что пишут они невидимыми чернилами — по-португальски, я имею в виду.

В 1862 году, вскоре после того, как Бодлер изобрел парижского flâneur[11], добродушный писатель-кариока Жоаким Мануэль де Машеду опубликовал свою книгу «Прогулка по городу Рио-де-Жанейро». Там был тот же бодлеровский бездельник, который так же бесцельно бродил по городу, — Рио вдохновляет на это не меньше, чем Париж. Хотя Машеду гулял с карандашом и блокнотом в руках, это идет несколько вразрез с правилами flâneur, по крайней мере так мне кажется. (И найдутся ли среди писателей истинные flâneurs, что прогуливаются по улицам с твердым намерением не писать?) В 1878-м он вернулся с «Воспоминаниями о руа ду Увидор», ограничив территорию своего flanerie одной-единственной улицей, но зато с трехсотлетней историей, — улицей, ставшей самым оживленным местом Бразилии. Рио, описанный Машеду, такой же кроткий и добрый, как и сам писатель, его почти невозможно узнать в этом образе. Может быть, потому, что Машеду ходил только туда, где ему не угрожала опасность испачкать брюки, а потому драки между полицией и мастерами капоэйра, публичные наказания рабов, француженки, танцующие канкан в низкопробных водевилях театра «Алкасар», — все эти происки дьявола не смели показываться ему на глаза. Но не стоит спешить с выводами — Рио, такой, каким видел его Машеду, тоже существовал, и, наверное, действительно было возможно жить, не сталкиваясь с его темной стороной.

Рио писателя и журналиста Жоау ду Риу был совсем иным. Улицы привлекали его не тем, что они демонстрировали, а тем, что они скрывали. В 1908 году он опубликовал книгу, название которой можно считать формулой, определением литературного flanerie: «Чарующая душа улиц». Вот только сама книга не вполне соответствовала своему заголовку, ведь душу эту автор искал не в нарядных, напоенных ароматами улицах Ларанжейраш, а в лабиринте темных, изогнутых, опасных переулков портовых районов. Жоау ду Риу проникал в самые темные притоны города и раскрывал на страницах своей книги человеческую флору и фауну уже не на первой стадии разложения — убийц, курильщиков опиума, наркоторговцев, адептов культа макумба, головорезов, профессиональных нищих, уголовников, мастеров по татуировкам, проституток, уличных подростков — завораживающая череда персонажей, которых рано или поздно производит на свет любой большой город, хочет он того или нет, чтобы хоть как-то компенсировать избыток приличных и законопослушных граждан. Жоау ду Риу, вероятно, с трудом удавалось проникать в эти места незаметным: он был толстым мулатом с гладко выбритым подбородком, тогда как обстановка требовала усов и бороды; гомосексуалист и денди, он повсюду разгуливал в ярком цветном костюме и с моноклем. Для него бродить по этой преисподней было пустяковым делом: в качестве репортера он постоянно спускался в эти катакомбы, а в частной жизни он был тайным ночным habitué[12] Праса Тирадентеш — тогда именно в этом районе собирались гомосексуалисты. А еще он пользовался огромной популярностью. Когда американская танцовщица Айседора Дункан приехала в 1915-м в Рио, он был ее гидом и им обоим аплодировали на улицах, куда бы они ни пошли. Немногие писатели жили такой же бурной жизнью и так же напряженно, как Жоау ду Риу, писали о том, что он называл «неврозом» большого города. В 1921 году, в возрасте сорока лет, он умер от сердечного приступа в такси, и жизнь в городе замерла на время его похорон.

В 1938 году еще один хроникер нашего города, Луиш Эдмунду, прогуливался по городу и вспоминал тот же город времен 1900 года. Его книга называлась «Рио-де-Жанейро в мое время», это бразильская классика в жанре flâneur. Во время публикации книги Луиш Эдмунду было уже шестьдесят, он много лет проработал журналистом и мог похвастаться великолепной памятью. Разумеется, он не обошелся без помощи серьезных исторических исследований, но его книга не была бы такой интересной, если бы он не помнил места и людей, о которых писал. Сам Луиш как персонаж заметно отсутствует в рассказе, хотя вполне мог бы сыграть в нем самого себя — в 1900-м ему было двадцать два, он был поэтом, жил богемной жизнью, был на короткой ноге с политическими и литературными «шишками» своего времени, любимцем «Кафе Коломбо» и ресторана «Ламаш» и большим мастером кейкуока, модного в то время танца. Если читатель позволит Луиш Эдмунду стать его гидом по прошлому, то ему предстоит долгое и насыщенное путешествие: вдвоем они пойдут бродить по улицам, присаживаясь на площадях, взберутся на холмы, прокатятся на трамвае, попробуют блюда в ресторанах, попадут в самые разные уголки города (и кое-где чуть не задохнутся). Писатель представит ему множество людей (как действительно важных персон, так и обычных пустозвонов), они услышат самые разные акценты. И так велико писательское мастерство Эдмунду, что он смог передать даже запахи города, от изысканнейших ароматов до самой ужасной вони.

С точки зрения flâneur любого города мира, никакой другой период не был столь благоприятен для здорового безделья и праздношатанья, как те мирные, лирические годы между 1890-м и 1914-м, что позже прозвали belle époque. Все благоприятствовало подобному времяпрепровождению. Города были меньше — среди них уже попадались метрополии, но до мегаполисов они пока не дотягивали. Улицы были довольно хорошо освещены и вымощены. Почти все здания были разумных размеров (в Нью-Йорке тогда выбивался из общего ряда только двадцатиэтажный «Утюг» на углу 23-й улицы, Бродвея и Пятой авеню, построенный в 1902 году). Машины были редкостью, они почти не существовали, отсутствовали и парковки, по улицам раскатывали коляски. А основной вид транспорта, трамвай, хоть и был электрическим, но катился вперед мерно, в гармонии с ритмом вашего сердца. И всякий приличный горожанин мог мысленно раздеть проходящую мимо женщину, не боясь ареста за сексуальное домогательство.

И из всех этих городов ни один не казался таким мирным и лиричным, как Рио. Как приятно было пройтись по его центральным улицам! Отовсюду звучала музыка — из окон домов, где играли на фортепиано, с уличных эстрад, где выступали небольшие оркестры, музыку приносили шарманщики и даже точильщики музыкально точили ножи. В дверях многочисленных кафе официанты оттачивали bons mots[13], мимо проходили девушки, покачивая турнюрами, попадаясь в тонкую паутину метафоры. Люди ходили на футбол в соломенном канотье, с накрахмаленным воротничком и жемчужной булавкой в галстуке, помахивая тростью, — трость была им нужна в основном для пущей солидности, но могла пригодиться и для разрешения небольших размолвок, затрагивающих вопросы чести. Президент республики мог сам по себе доехать на трамвае на работу и обратно, среди самых обычных людей, и никто его не тревожил. А рядом сверкали на солнце воды залива, превращая все это великолепие в настоящую страну мечты.

И кроме того, какой другой город сможет похвастаться тем, что первое автомобильное происшествие в нем произошло по вине поэта? И не какого-нибудь поэта, а самого знаменитого в стране, Олаву Билака, автора строчки «Что, скажешь ты мне, слышат звезды?» — «Ora, direis, ouvir estrelas?», от которой замирают сердца у людей любого пола и возраста. В поэзии Билак был точен почти математически, но когда в 1902 году он сел за руль первого и тогда единственного автомобиля в городе, то забыл спросить, какая разница между тормозом и газом. Он просто позаимствовал машину у своего друга, журналиста Жозе де Патросиньо, повернул коленчатый вал специальным ключом, вскочил за руль и въехал в первое же попавшееся ему по пути дерево. Кроме машины и дерева, никто не пострадал.

Но если по прошествии времени belle époque в Рио и кажется такой мирной и лиричной, то только потому, что мы обращаем внимание лишь на ее романтическую сторону. Большая часть кинофильмов, снятых с 1898 года, утрачены, и нам приходится довольствоваться замершими образами. Как бы восхитительны и многочисленны они ни были, все они статичны, город в них навеки застыл, будто позируя для открытки, все время поворачиваясь самым фотогеничным боком. Чтобы заглянуть за этот фасад, нам следует обратиться к истории, а в ней не было ничего мирного или лиричного.

В сентябре 1893-го город вздрогнул от артиллерийских выстрелов, которыми обменивались маневрирующие в заливе корабли под командованием мятежного адмирала Куштодиу де Мела и наземные войска, верные президенту, маршалу Флориану Пейшоту. Это начался военно-морской переворот — вот прямо здесь, в этой стране мечты. Адмиралы хотели сместить Флориану и сами узурпировать власть. Взбунтовавшиеся военные корабли, крейсеры, торпедные катера, канонерские лодки, фрегаты и корветы целились в форты, защищаемые солдатами правительства. По ночам верные Флориану силы обшаривали залив прожекторами, а форты целились в мятежные корабли и некоторые потопили. Под перекрестным огнем оказался Рио, с его колокольнями, монастырем на холме и несколькими довольно высокими зданиями. Во время одной из атак пострадало здание таможни (будущий Каса Франка-Бразил), в другой раз взорвалось топливное хранилище на Илья до Говернадор, а еще один случайный снаряд, пушечное ядро, снес колокольню с церкви Лапа дос Меркадореш на руа ду Увидор и поджег соседнее здание. Если вам захотелось бы побродить по городу в те дни, имело смысл поглядывать на небо и на море.

Когда одна из сторон шла в атаку, люди бросались к железнодорожному вокзалу, чтобы успеть на поезда, уходившие каждые десять минут. Посреди залива, прямо на линии огня, французские, британские, итальянские, португальские и американские торговые суда старались держаться подальше от пролетающих ядер. Ни одно судно не пострадало, но некоторые из них поддерживали Куштодиу, другие — Флориану, и если бы они приняли участие в происходящем, конфликт превратился бы в международный. Мятеж продолжался до самого Нового года, потом до февраля 1894 года и серьезно помешал карнавалу. В апреле, не получив ожидаемого подкрепления, военно-морской флот сдался. Его лидеры отправились в изгнание, и многих арестовали — среди них и самого Билака, фанатичного противника Флориану. Перестрелки продолжались семь месяцев, в общей сложности 100 человек было убито и 300 ранено, среди них и мирные жители, женщины, дети. Мир вернулся в город, но это было предупреждение: а что могло бы случиться, если бы страсти по-настоящему накалились? Просто на заметку: тот самый президент, который в разгар кризиса ездил на трамвае на работу и домой, был Флориану.

Десять лет спустя, в 1904-м, еще одно восстание нарушило идиллическую картину. Это был Вакцинный мятеж. В начале столетия самой большой проблемой Рио были не фавелы, a cortiços в районе центра — жуткие нищенские поселения, где жители были беззащитны перед болезнями вроде желтой лихорадки, оспы и тифа. Ситуация чем-то напоминала Париж 1857 года, до Гауссманна, и лондонский Ист-Энд 1888-го, где блаженствовал Джек-Потрошитель, или беднейшие части Ист-Сайда в Нью-Йорке в 1900 году. Почти в каждом городе были чумные районы, и правительства, все еще игнорируя социальную подоплеку этих проблем, предпочитали «гигиенические» решения: они конфисковывали полуразрушенные дома, сносили их и застраивали район заново. В 1904 году, просмотрев бесконечное множество проектов, которые так и остались на бумаге, Рио всерьез взялся за реконструкцию и улучшение санитарных условий.

Мотыги и молоты гремели по городу в течение двух лет, уничтожая тысячи ужасающих лачуг, а людям, которым больше негде было жить, приходилось уходить в холмы. Крыс отлавливали и убивали на грязных улицах тоннами, а бригады дезинсекторов обшаривали районы трущоб, окуривая каждую сточную трубу, каждый куст в горшке. Затем город отдали во власть строителям. Когда в 1906-м леса наконец убрали, Рио возродился новым, современным, «европейским» городом, где легко дышалось, с широкими и ярко освещенными проспектами, бульварами вдоль морского берега, пристанью для трансатлантических судов и красивыми зданиями с лифтами и портье. Наконец-то город стал достоин своего природного окружения. Французский поэт Жан Катулл-Мендес назвал его «La ville merveilleuse», «Чудесным городом». А человек, осуществивший это преображение, был префект Перейра Пассуш, инженер, своими глазами видевший, как преобразил Париж Эжен Гауссманн. За санитаризацию отвечал его секретарь по здравоохранению Освальду Круж, тридцати двух лет, бывший ученик Луи Пастера.

Пока речь шла только об уничтожении комаров и охоте на крыс, жители поддерживали Освальду Кружа. Но когда он ввел обязательную вакцинацию от оспы, то столкнулся с самым неистовым выражением непонимания — начался бунт, в котором пришедшие в ярость бедняки непостижимым образом встали на сторону болезни. За годы до этого аналогичный протест вакцинация вызвала в Англии и в Соединенных Штатах и по тем же самым причинам. В Рио в ноябре 1904-го это решение вызвало беспорядки, царившие на улицах семь дней и ночей. Люди валили фонарные столбы, сжигали трамваи, нападали на автомобили санитарной службы, грабили склады, устраивали поножовщины и перестрелки с полицией, после которых осталось много убитых и раненых. Даже самому Освальду Кружу принародно угрожали. Это был один из крупнейших народных бунтов в истории города и единственный в своем роде, и поэтому его причины довольно долго оставались неясными.

Теперь-то мы знаем, что в те времена странно было бы, если бы никто не стал протестовать. Простые мужчины и женщины видели это так: ненавистная полиция заставляет их обнажать руку или ногу, чтобы неизвестно кто (доктора из санитарной службы) сделал им укол, от которого останется шрам, и впрыснул какую-то непонятную жидкость. Многие считали, что таким образом правительство просто решило убить бедняков и впрыскивали им саму болезнь. Конечно, все было не так, но при общем отсутствии образования оппоненты президента Родригеса Алвеса — а в их число входили военные и представители профсоюзов — использовали это убеждение как политическое оружие: они провоцировали демонстрации, подстрекали к мятежу в газетах и довели его до нелепо огромных масштабов.

Освальду Кружу удалось осуществить свою кампанию, а тринадцать лет спустя он умер, все еще возмущенный этим чудовищным непониманием. Но после его смерти его дело одержало полную победу. Люди осознали его величие, и он превратился в национального героя. Созданный им институт (теперь — Институт Фонда Освальду Кружа) обучил не одно поколение специалистов по здравоохранению и стал известным во всем мире центром исследований по этому вопросу. Годы спустя, как только купальные костюмы на пляжах Рио стали стремительно уменьшаться в размерах, не нашлось бы ни одной девушки-кариоки, которая не могла бы похвастаться легким следом от вакцинации на ягодице или на бедре.

В ноябре 1910-го, когда Рио был еще нетронутым, а залив Гуанабара как никогда прежде походил на страну мечты, новый мятеж взбаламутил его воды: моряки-кариоки взбунтовались против телесных наказаний, взяли в плен своих офицеров и захватили стоявшие в заливе суда. Мятеж, возглавляемый умелым моряком Жоау Кандиду Фелишберту, начался на борту военного судна «Минаш Жерайш», а искрой, которая разожгла это пламя, стало назначенное одному из моряков наказание в 250 плетей — отсюда и название Бунт кнута (Revolta da Chibata; chibata — это такой кнут с гвоздями на конце). Во время захвата «Минаш Жерайш» командир судна Батишту дас Невеш встретил бунтовщиков со шпагой в руке и погиб, утверждая субординацию. На других кораблях тоже были погибшие.

Моряки нацелили пушки на дворец Катете, где заседало правительство, и выставили требования: запретить телесные наказания, поднять жалование, улучшить питание на борту, сократить срок службы и объявить амнистию для мятежников. (Это были значительно более серьезные запросы, чем у моряков броненосца «Потемкин», которые протестовали только против того, что повар использовал мясо низкого качества.) Этого списка вполне хватило бы для того, чтобы привести офицеров в негодование, но было в этом бунте и нечто, раздражавшее их еще больше: Жоау Кандиду и девяносто процентов из двух тысяч мятежников были черные, а в бразильском военном флоте, как и в большинстве других, неграм не разрешалось подниматься на палубу, и тем более не могли они отдавать приказы кому бы то ни было с «более благородным» цветом кожи. Офицеры попытались окружить бунтующие корабли, заминировать вход в залив, чтобы им некуда было деваться. Но моряки заметили этот маневр и, чтобы доказать, что они не шутят, выстрелили в Морру ду Каштело, отчего два человека погибли. И над Рио нависла опасность снова, как в 1893 году, оказаться на линии огня, отчего главный удар приняли бы на себя жители города.

Под давлением сената президент Эрмеш де Фонсека (будущий муж Наир де Теффе) согласился на амнистию и надел на нос очки, чтобы повнимательнее приглядеться к требованиям. Моряки приняли предложенное перемирие и согласились подчиняться офицерам. Но тут же, использовав в качестве предлога бунт на Илья дас Кобраш, правительство отозвало амнистию, объявило осадное положение и атаковало мятежников, в результате чего погибли несколько сотен моряков, а многие, включая Жоау Кандиду, были арестованы. Восемнадцать лидеров восстания бросили в трюм маленького судна и отправили в Амазонию. Шестнадцать из них умерли по пути, они просто задохнулись в тесном помещении, а двое спаслись, найдя крошечную отдушину в корпусе корабля, — одним из них был Жоау Кандиду. Он отбыл свой срок, дожил до 1969 года, умер в возрасте восьмидесяти девяти лет и сумел еще при жизни увидеть отмену chibata и услышать, как его шумно приветствуют, называя «черным адмиралом».

Такой была в действительности belle éроque, хотя город и вправду был мечтой flâneur. Просто существовали некоторые трудности.

Прошло сто лет, и Рио Жоакима Мануэля де Машеду, Луиша Эдмунду и Жоао ду Риу давно остался в прошлом. Город разросся во всех направлениях, и то, что эти писатели называли Рио (район между Глориа и Кампу де Сантана, где небольшая часть кариок жили, работали и развлекались в девятнадцатом веке), вскоре стало всего лишь центром города. Мало-помалу эти районы перестали быть жилыми, но во всех остальных смыслах настоящая жизнь Рио кипела именно здесь. Настолько, что кариоки продолжали называть этот район «городом». Но даже старые хроникеры не могли предположить, что его золотой век только начинается.

В последующие десятилетия, на протяжении более чем половины двадцатого столетия, эти два с половиной квадратных километра оставались сердцем всей страны. Именно здесь находились оба здания конгресса, министерства, штаб-квартиры различных промышленных отраслей, банков, финансовых организаций и политических партий, коммерческие организации, газеты, радиостанции, звукозаписывающие студии, издательства, книжные магазины, модные дома, отели, рестораны, театры и кинотеатры, танцевальные залы (как для благородной публики, так и самого низкого пошиба), бордели, бары, кафе и все, что угодно, — от самых богатых и известных заведений до самых темных и окутанных тайной. Главными действующими лицами были светские львы и львицы, чьи жизненные пути вились вокруг этих мест сосредоточения власти и развлечений на глазах у критически, но беззлобно настроенной общности, достаточно беззаботно относящейся к нормам морали, — народа Рио. А рядом располагался район Лапа, а это уже совершенно другой мир.

Одних только министерств и штаб-квартир вроде бы было достаточно, чтобы сделать центр несокрушимым. Власть была здесь видима и ощутима, ее олицетворяли эти здания с массивными колоннами, высокими стенами и монументальными фасадами. Казалось, зайти в одно из них за каким-нибудь документом — все равно что войти в ассирийский дворец в период правления Ашурбанипала. Авенида Риу Бранку (бывшая Сентрал) была опорой всей страны, — выпитая здесь на углу чашечка кофе могла повлиять на цену этого продукта на международном рынке. Но пришло время, и оказалось, что район этот очень хрупок и раним. С переносом столицы в Бразилиа в 1960-м и началом попыток задушить Рио политически, административно и финансово, после военного переворота в 1964-м, именно здесь стало нечем дышать в первую очередь.

Представьте себе хозяина, который принимает гостя и располагает его со всей роскошью, которой тот достоин, а гость решает уйти 300 лет спустя и прихватить с собой все, оставив хозяину голые стены, и то в лучшем случае. Хозяином был Рио, а гостем — бразильское правительство в его самых разных инкарнациях. Мало-помалу органы федерального управления, расположенные в Рио, были переведены (а если в нескольких исключительных случаях их и оставили здесь, то держали впроголодь). Вслед за ними отсюда постепенно уехали и банки. Промышленность чахла, даже кораблестроение, а доки превращались в кладбища бесполезной техники — эти огромные территории были обречены на смерть. Множество мелких компаний и фирм закрывалось. Из двадцати одной ежедневной газеты, выходившей в Рио в 1960-м (и у каждой из них была главная редакция в центре города), четырнадцать умерли в ближайшие двадцать лет. Из пятнадцати еженедельных журналов не выжил ни один. Даже дипломатические миссии, десять лет сопротивлявшиеся переезду (и не зря: Рио рассматривали тогда как одно из самых желанных мест назначения для дипломата), в конце концов все-таки вынуждены были переехать в Бразилиа. Удар пришелся по всему городу, но центр он просто подкосил. Дома еще стояли, но разрушались с неимоверной скоростью, а их новые обитатели соответствовали новому порядку вещей — на место маркиз и магнатов пришли бродяги, безработные, бедняки.

В идеальной Бразилии центр города превратили бы в музей под открытым небом, как только лидеры республики начали бы переезжать в Бразилиа. К сожалению, никто об этом не подумал, а если бы такая мысль и пришла кому-нибудь в голову, она была бы невыполнима. Как можно устроить настоящий музей и что-то сохранить, если среди экспонатов ежедневно толкутся два миллиона людей? Не говоря уже о ценных коллекциях, архивах и хранилищах, повествующих об истории страны, которые были увезены из города, и часть из них до сих пор увозят, никто не знает куда. Единственная причина, почему центр еще не обезображен окончательно, заключается в том, что, так и оставив его осью своего вращения, Рио передвинулся поближе к пляжам и все в этом районе обесценилось: фирмы, здания, клиентура. Они не стоили даже того, чтобы снести их и выстроить все заново. Так или иначе, офисы продолжали работать (те, что выжили, несмотря на неисчислимые кризисы бразильской экономики), и некоторые компании тоже, хотя к этому времени конкуренцию им составляли даже уличные торговцы. Но захватывающая ночная жизнь в этом районе сошла на нет: его улицы и площади, где всю первую половину двадцатого века бурлила жизнь и люди сновали до самого утра, превратились в пустыню, как только последний секретарь или директор отправился на машине или на автобусе в зону Суль или в зону Норте.

Хотя все зависит от того, что вы сочтете пустыней. В своем рассказе «Искусство ходить по Рио-де-Жанейро» Рубен Фонсека заставил своего героя пройтись на рассвете по городу-призраку, в который превратился теперь центр. Декорации все еще напоминали описанное Жоакимом Мануэлем де Машеду и Луишем Эдмунду, но на улицах ему встречались преемники персонажей Жоау ду Риу: бездельники, беззубые шлюхи, сутенеры, наркоторговцы, граффиттисты, трансвеститы, уличные торговцы, проповедники, люди, пришедшие посмотреть стриптиз или порнофильмы, — те самые люди, которых не совсем удобно будет пригласить на чай к вашей незамужней тетушке. Это художественное произведение — вымысел, но он удручающе близок к истине. Города, в отличие от фильмов и пьес, не могут выбирать себе действующих лиц.

Начиная с 1970-го все, кто мог уехать из центра, уехали. А те, кто приходил туда днем, появлялись там только по работе. Это было жестоко и несправедливо, потому что, несмотря на свое внешнее оскудение, центр все еще мог похвастаться многим из того, чем радовал своих гостей и раньше: рыбой в ресторане «Альбамар», разливным пивом в баре «Луиш», заграничными товарами в «Лидадор», народными танцами в «Эстудантина», книжным магазином «Леонардо да Винчи», Национальной библиотекой, Real Gabinete Português de Leiture (Королевским португальским читальным залом), лавками подержанных книг, музеями, церквями, чайными и барами. Конечно, верно, что неожиданно стали ярко заметны некоторые контрасты: оставшиеся еще традиционные, изящные, почти женственные магазинчики, торгующие шляпами и зонтиками от солнца, например, или маленькие очечные, кондитерские или конфетные лавки казались еще более хрупкими в новом, грубом окружении.

Я так и не привык к этому. Многие из моих знакомых в зоне Суль гордятся тем, что многие годы и носа не кажут в центр, а я еще и в восьмидесятых временами бродил в тех краях, надеясь, что, проходя по одной из этих отвратительных улиц, я вдруг вновь окажусь в прошлом, когда все здесь еще сияло новизной. Ничего подобного так и не случилось, но очень трогательно было видеть, как прошлое, сколько бы его ни притесняли, все-таки отказывалось совсем покидать эти места.

За фасадами учреждений, оставшихся здесь, когда правительство перебралось в Бразилиа, на пустых этажах заброшенных зданий, можно было увидеть декоративные кирпичные полы, расписные панели, резную мебель, витые колонны, хрустальные люстры, лестницы с коваными или резными деревянными перилами, потолки, украшенные фризами, застекленные цветным стеклом крыши — все, что не увезли и не похитили позже. Чтобы пройтись по этим интерьерам, даже при ярком свете дня, в качестве музыкального сопровождения потребовались бы творения Миклоша Роши. Все это воспоминания о тех днях, когда по полам и мостовым центра сновали посетители, — а кто-то из них и жил здесь, — такие люди, как Анатоль Франс, Энрико Карузо, Поль Клодель, Альберт Эйнштейн, Фрэнк Ллойд Райт, Мари Кюри, Томас Манн, Редьярд Киплинг, Стефан Цвейг, Орсон Уэллс, Дариус Мийо, Олдос Хаксли, Андре Мальро, Альбер Камю, Джон Дос Пассос, Грэм Грин, Жан Поль Сартр, ученые, музыканты, писатели — можно перечислять знаменитые имена хоть до конца книги. (Романист Шервуд Андерсон по дороге в Рио умер в открытом море от перитонита, когда, лакомясь канапе, проглотил зубочистку.) Не считая политиков, промышленных магнатов, банкиров, дипломатов и туристов, прибывавших ежедневно пароходами, самолетами и даже дирижаблями, великолепное прошлое Рио — неимоверное количество денег, стекавшихся в центр, и тонкий вкус, с которым их использовали, — нашло свое отражение в этих интерьерах. А когда денежные потоки мигрировали в другие города, качество это не перенеслось вслед за ними.

Но перед вами не фантастический рассказ, и я имею удовольствие сообщить вам, что так же, как Рио перестал быть миром Машеду и Луиша Эдмунду, так и его центр уже не тот, что в историях Рубена Фонсеки. В самый неожиданный момент жизнь, молодость и перспективы вернулись сюда. Нашлось немало людей, которые в отличие от меня не бродили по городу, засунув руки в карманы, пиная крышечки от бутылок и проклиная халатность чиновников, а, не поднимая особого шума, решили «сделать хоть что-то». И они знали, что делать.

В 1979 году группа людей, имеющая отношение к префектуре, поняла, что сам Рио оказался в опасности из-за утраты своего исторического наследия. Риск был велик, поскольку в отличие от Оуро Прету, Парати, Олинды и других шедевров, сохранивших единство колониального архитектурного стиля, бразильские государственные органы, занимающиеся национальным культурным достоянием, не считали Рио «историческим городом», потому что он очень большой, разношерстный и «искалеченный». То есть, отдавая приоритет архитектуре (и даже здесь — только своим любимчикам, колониальному стилю и модернизму), бюрократы в этих ведомствах, по сути, голосовали против истории. Им не важно было, что каждый век бразильской истории, особенно девятнадцатый, оставил неизгладимый след на улицах Рио, и даже шрамы, уродующие их, — тоже вехи истории. И Рио осознал: если он хочет выжить, ему придется рассчитывать только на себя.

Идею подал архитектор Аугусту Иван де Фрейташ Пинейру, секретарь по планированию города в префектуре Рио. Он предлагал создать «культурный коридор»: составить список из десятков монументов, сформировать вокруг них заповедные зоны, восстановить изнутри и снаружи 1600 домов на легендарных улицах и площадях города. И даже более дерзко: все это — не истратив ни цента правительственных денег, полагаясь только на добрую волю владельцев зданий: в самом начале им за это не обещали даже налоговых льгот.

Удивительно, но все было именно так. Аугусту Иван и горстка смельчаков решили просить сотни людей, обеспеченных и не очень, вложить деньги в восстановление своей собственности, помочь избавиться от уродливых «усовершенствований», которые изменили облик города за сотню лет. А префектура в свою очередь обещала благоустроить улицы, что, в общем-то, было ее прямой обязанностью. В ближайшем будущем, обещали они, все от этого выиграют. Речь шла не о стремлении возродить мертвое прошлое — целью было не отстроить заново «старый Рио» для ностальгирующих одиночек, но сделать его более подходящим для дня сегодняшнего и передать в руки молодым, которые и не знали о его существовании. Это был восхитительно романтический проект, может быть, идеальный для какого-нибудь немецкого, швейцарского или голландского городка. Но в Рио?! Смех прогремел от Амазонки до уругвайской границы.

Это выглядело невозможным. Пять лет ушло только на то, чтобы перейти от проектов к делу, но они сумели воплотить проект в жизнь. Команда архитекторов, историков, писателей (в том числе и Рубен Фонсека), художников, дизайнеров, музыкальных критиков — все они были представителями богемы и знали город с самых разных сторон — вышла на улицы. Они стучали в двери во всех уголках центра и уговаривали хозяев магазинов и домовладельцев отреставрировать свои дома и фасады, привести их в соответствие с изначальными проектами, перекрасить в «правильные» цвета. Для убедительности они показывали старые фотографии и гравюры, рассказывали о прошлом домов, и часто оно оказывалось удивительным. Например, владелец одного здания на руа ду Лаврадиу с радостью и удивлением узнал, что в 1930-х годах Дон Педру I устроил здесь любовное гнездышко. И только тогда владелец дома осознал, сколь благородные очертания спрятаны под жуткими пластиковыми вывесками или достроенной в более поздние времена стеной. Когда эти схватки за историю начались в 1984-м, никто не знал, когда им суждено окончиться, и возможно ли вообще такое. Все только надеялись, что центр продержится.

Сам по себе домовладелец, скорее всего, станет сопротивляться переменам, но он вполне может согласиться с идеей, под которой уже подписался его сосед. Мало-помалу стали появляться результаты, а с ними рос и энтузиазм. Примерно к 1990 году целые кварталы уже пережили второе рождение, их фасадам вернули былую красоту, как в те далекие времена, когда строитель только-только положил последний кирпич. И все это без излишнего пуризма: интерьеры вполне могли оставаться «современными», если это не мешало сохранить дух постройки. Бизнесмены снова начали интересоваться этим районом, и там, где еще совсем недавно безраздельно властвовали мошенники и негодяи, — на руас да Кариока, ду Лаврадиу, ду Театро, ду Арку де Тельеш и на Праса Тирадентеш, — появились антикварные магазины, рестораны, школы танца, художественные галереи, мастерские фотографов, издательства и бары с живой музыкой, а также большие и маленькие культурные центры. Не то чтобы я что-то имел против мошенников и негодяев, но почему город должен принадлежать только им?

Рио с благодарностью отозвался на эту инициативу, и теперь, даже рано утром, в любой день недели в центре много молодежи. Улицам и площадям, которые столько времени оставались в запустении, подарили новую жизнь. Ночная жизнь вернулась в дома и на мостовые Лапа — теперь здесь музыка, разливное пиво и шарики из соленой трески, на тех самых улицах Жоаким Сильва, Конде де Лаже, Вишконте де Марангуапе, Лаврадиу, Мем де Са, которые в прошлом позволили этому району стать символом богемного образа жизни и превратили его в кариокский вариант Монмартра и пляс Пигаль.

В воскрешении Лапа есть нечто символическое. Много лет она считалась совершенно и необратимо умершей, как будто Рио держал в доме незахороненный труп — тело необузданного и гениального кутилы-дядюшки. Все это время, пока тело постепенно разлагалось, в книгах, самбах и диссертациях люди снова и снова пересказывали историю Лапа и оплакивали ее прошлое. Никакой другой район города не вызывал у его жителей подобной ностальгии, и недаром — мало какой район мог похвастаться такой историей.

С 1900 года до начала Второй мировой войны по ночам в Лапа собиралось все дееспособное население Рио: общественные деятели, писатели, журналисты, художники, музыканты, политики, судьи, адвокаты, жулики. У них могли быть разные профессии или размеры счета в банке, но здесь все были равны, и возвыситься можно было только по законам, принятым в Лапа, и эти законы касались всех, от бомонда в смокингах, прибывшего с вечеринки в Санта-Тереза, до головорезов в черных костюмах, с белыми галстуками и в остроносых ботинках. Грех и искупление соседствовали в Лапа. Ее пятнадцать улиц, переулков и лестниц, ведущих вверх по склону в холмы, были разделены акведуком Арсес (который для кариок был почти священен), благословлены церковью (Лапа ду Дештерро, построенной в 1751-м) и увенчаны монастырем кармелиток. И пока монахини отдавались молитвам, остальные предавались удовольствиям до самого утра. Здесь были шикарные кабаре с зеркальными стенами и оркестром на антресолях, кафе-шантаны, одним из которых заправляла певица, обладательница прекрасного баритона, рестораны, открытые круглые сутки, где официантки подавали блюда португальской, немецкой, польской или венгерской кухни, в соседней Глориа были казино вроде «Хай-Лайф» и «Бейра-Мар», где устраивались представления с Джозефин Бейкер, чтобы еще успешнее избавлять обывателей от содержимого кошельков. А наибольшей притягательной силой обладали многочисленные бордели, придававшие этому району свой неповторимый дух.

Некоторые из них казались настоящими дворцами, с раковинами в стиле арт-нуво, сиреневыми абажурами, красными бархатными занавесями и непременным граммофоном, на котором крутили пластинки с записями «Parlez-moi d’amour» в исполнении Люсьен Бойер. Хозяйка одного из них, француженка Раймон, даже раздавала клиентам последний номер «Нувель Ревю Франсез». Другие были попроще, окутанные запахом дешевых духов. Проститутки были самых разных национальностей, но все они непременно хотели сойти за француженок (и для этого читали романы Колетт в свободное от клиентов время). Многие были польскими еврейками и попали сюда через сеть торговли белыми рабами, существующую в Европе. Некоторые из женщин Лапа выходили за миллионеров и плантаторов из других штатов и пропадали из Рио, стирая из памяти свое прошлое. Иногда какая-нибудь проститутка совершала самоубийство — напивалась шампанского с муравьиным ядом и оставляла после себя самую неожиданную из предсмертных записок — любовное письмо.

Множество честных трудяг зависели от Лапа: таксисты, вышибалы, портье, официанты, уборщики (в борделях — почти всегда гомосексуалисты), повара, артисты кабаре, музыканты, крупье. Эти люди понимали все с полуслова: чистильщик обуви, полируя ботинки двум знаменитостям, ведущим мирную беседу, мог узнать что-нибудь ценное и для себя, если не хлопал ушами. Во всех заведениях звучала живая музыка, но, вопреки легенде, самба не была лейтмотивом Лапа — чаще всего здесь играли вальсы и попурри из опер, французские песни, танго, фокстроты и цыганские напевы. Район пользовался популярностью среди интеллектуалов, и воздух его был напоен сексом и поэзией: гости кабаре декламировали стихотворения Вийона и Рембо, нередко между дозами так называемых «алкалоидов», морфина и кокаина, продававшихся из-под полы в некоторых местных аптеках или у тайных дилеров. Но лишь немногие рисковали связываться с такими вещами — большинство предпочитали пиво, вермут, виски и, по особым случаям, «Вдову Клико». Лапа считалась жестоким районом, хотя ее завсегдатаи никогда не понимали, почему гангстеры, вроде знаменитых Meia-Noite (Полночь) и Camisa Preta (Черная Рубашка), редко устраивали здесь драки с поножовщиной. Обычно они появлялись в Лапа и покидали ее так спокойно и неспешно, что и волосок бы не шевельнулся в их набриолиненных прическах.

И тем не менее в 1940-м начальник федеральной полиции полковник Этчегойен решил очистить район. С тактом и деликатностью Аттилы он закрыл бордели, прогнал проституток прочь, привлек к суду хозяек и гомосексуалистов. Девушки, которые до этого держались все вместе в одном районе, разбрелись по городу, а Лапа досталась «приличным семействам», которые тоже там жили (мое, например) и не принимали никакого участия в еженощном буйстве. Вслед за борделями пропали и клиенты, кабаре зачахли и закрылись одно за другим, пострадала вся коммерция района. Лапа превратилась в бедный, меланхоличный район, где все рано ложатся спать, кроме нескольких леди, которые вернулись, когда шумиха поутихла, и устраивали себе скромные рандеву. Мир богемы, привлеченный казино и ночными клубами, переметнулся в Копакабану. Лапа была при смерти почти полстолетия, за это время некоторые кварталы снесли, и на их месте остались большие пустыри, типичные просчеты самонадеянных планов, рождающихся в таких же пустых головах застройщиков. Даже героические инициативы — например, открытие Концертного зала «Сесилия Мейрельеш» в 1965-м — казались неуместными в этих заброшенных краях. В гараже «Коррейу да Манья», откуда почти семьдесят лет подряд выезжали автомобили с журналистами, исполненными твердого намерения сегодня же добиться смещения какого-нибудь министра, теперь держали свои тележки продавцы попкорна. И много подобных унижений пришлось перенести району. Мог ли кто-нибудь представить, что настанет день и Лапа возродится, да еще и с таким блеском?

Но, начиная с представлений в «Сирко Вуадор» («Летающий цирк») и вечеринок в «Фундисау Прогрессу» («Литейный цех прогресса») в 1980-х, все к тому и шло. Тело наконец-то предали земле. Большие дома открыли двери, стряхнули десятилетние приступы тоски, в Лапа вернулись свет, звук, и появилось новое население. Сегодня она похожа на себя же в прошлом, только поверх следов разложения нанесли тонкий слой лака. То же самое можно сказать и о ночных представлениях, от которых так чудесно оживает этот район.

Но есть и различие между старой и новой Лапа. В прошлом главными действующими лицами были мужчины — женщины их только обслуживали. В новой Лапа, если честно, нет даже проституции. Молодые мужчины и женщины веселятся все вместе в двух десятках клубов под живую музыку, поют, танцуют, болтают, платят пополам и прекрасно проводят время. Вечером в пятницу, субботу или воскресенье по пять тысяч человек, туристов и местных, набиваются в бары, толпятся на улицах, где отовсюду звучат самба, хоро, форро, фанк и другие ритмы. От былого волшебства остался только запах мочи на стенах. Форма одежды для мужчины — бермуды. Никто из них не знает, кто такой Вийон (хотя если бы знали, он бы им понравился), а кроме разливного пива они пьют адскую смесь кашасы, меда, гвоздики, корицы, арахиса и еще какого-то смертоносного зелья, которую продают прямо на улицах почти даром.

Лапа стала маловата для всего этого множества, и гвалт выплеснулся на соседнюю Праса Тирадентеш и окрестности, сотрясая театры и танцевальные залы, построенные в те времена, когда здесь росла, еще и не мечтая о сцене нью-йоркской «Метрополитен опера», Биду Сайо (1902–1999), будущее сопрано Рио. С Праса Тирадентеш совы-кариоки переметнулись на руа да Кариока, где два кинотеатра, «Ирис» и «Идеал», отсчитывающие свою историю еще со времен Эдисона и Люмьера, теперь вмещают по полторы тысячи человек, и вечеринки там не заканчиваются и в восемь утра — понятия не имею, как они выдерживают грохот из колонок. В шести-семи кварталах оттуда, в направлении Руас Вишконте де Иньяума и Мигеля Куото, находится «Сардинный треугольник» — комплекс из шести баров с необозримым множеством столиков под открытым небом. И не зря это место получило подобное название: здесь никто не сможет пожаловаться на недостаток жареных сардин, или «морских цыплят», как мы их называем, потому что их подают взрезанными и распластанными, как куриные грудки. Бывают здесь, должно быть, и бельгийцы, — хотя по виду не разберешь, из Брюсселя они или из Конго. На запад оттуда, в сторону церкви Канделария, находится культурный центр, окруженный еще одним морем столиков, которые теснятся на романтической булыжной мостовой и тянутся до Арко де Теллеш и праса Куинзе де Новембро. А замыкая богемный треугольник, мы приходим в Синеландию, которая тоже постепенно возрождается, наверное, потому, что она — младшая сестра того места, где все начиналось, — Лапа.

Из всего этого вы можете заключить, что исторический центр Рио восстанавливают, чтобы кариока могли пить пиво, есть хотдоги, слушать самбу и болтать за грязными столиками баров, окидывая оценивающим взглядом ягодичные мышцы протискивающихся мимо них девушек. А если и так? Бары — это конференц-залы, где обсуждается городская жизнь и откуда очень удобно за ней наблюдать, и в отличие от парламентов сессии здесь никогда не прекращаются. А уж чего в Рио хватает, так это семинаров по Бахтину, Барту и Фуко. Но все эти совещания проходят рядом с ресторанчиками, где главная тема обсуждения — скажем, футбол, и зачастую те же самые специалисты по Фуко обсуждают судьбы городских клубов — «Фламенгу», «Васко да Гама», «Флуминенсе» и «Ботафого». Это более серьезное дело, чем вы можете подумать, ведь речь идет о чувствах десятков миллионов: у кариокских клубов фанаты по всей стране, а болельщиков у «Васко» или «Фламенгу» будет побольше, чем населения в некоторых европейских странах.

В Рио есть уважаемые ученые, профессионалы и представители богемы. Но зачастую все эти три качества присутствуют в одном и том же человеке. Экономист Карлуш Лесса, выдающийся бразильский интеллектуал, гордится тем, что основал блоку «Minerva Assanhada» («Сварливая Минерва»). Бывший государственный депутат Луиш Альфредо Саломау из Рабочей партии, закончив работу в Бразилиа, бывало, садился на самолет и прилетал в Рио, чтобы играть на барабанах в группе, исполнявшей самбы. Прекрасная Сельминья Улыбка, флагоносица и звезда школы «Beija-Flor», — водитель пожарной машины в Рио. Все они серьезно относятся к работе, но это не мешает им жить своей жизнью.

А если подумать — откуда такое предубеждение против баров? Бар в Рио — это концепция, охватывающая и роскошные рестораны, вроде «Антиквариуса», «Чиприани» или «Сан-Оноре», где не отпустят виски тому, кто моложе двадцати пяти, и забегаловки на углу с домашними и почти ручными мухами, маленьким красным фонариком над изображением святого Георгия, где люди сидят на пивных бочках или даже стоят, положив локти на стойку. Бар — это все, что угодно. Снобы могут воротить носы, но эта идея вдохновляет не только сама по себе, у нее есть еще и блестящее прошлое. Христианство родилось за столом в Иерусалиме, где тринадцать мужчин пили вино и перебрасывались пословицами. В Средние века лучшие европейские семейства подтверждали свой статус, ударяя кружками по круглому столу и вытирая рты ладонью. Без литературной богемы в кафе Пале-Ройяля, может, и не было бы Французской революции — именно оттуда они отправились, слегка подвыпив, сносить Бастилию. Даже Ленин сказал «прости» бару напротив своего дома, кафе «Вольтер» в Цюрихе, где играл в шахматы с дадаистами, и сел на тот знаменитый поезд на Финляндский вокзал. И в Рио тоже многие события начинаются за столом в баре, хотя ни одно из них не имело такого планетарного значения. Самый простой пример — история (выдуманная, как мы уже знаем) о том, как Жобин и Винисиуш де Мораэш написали «Девушку из Ипанемы» в баре «Велозо».

Бары — настолько важный общественный институт в жизни Рио, что многие из них попадают в ежегодные ресторанные справочники. Что не мешает им иметь собственные справочники (тоже ежегодные, издаваемые при поддержке префектуры). Стали появляться и книги, полностью посвященные лучшим из них — «Жоби», «Бип-Бип» или «Бару Лагоа». Сегодня некоторые из этих баров охраняются законом — либо потому, что находятся в здании, представляющем архитектурную ценность, либо потому, что являются частью исторического наследия города. Или по обеим причинам одновременно, как бар «Луиш», открывшийся в 1887 году. Кстати, именно здесь Рио променял вино (португальский обычай) на разливное пиво (вот это по-кариокски).

Последние двадцать лет Рио потратил на то, чтобы занести, пока не поздно, в списки охраняемых объектов все что можно, включая такие объекты, которым вроде бы трудно причинить вред, — Сахарную голову, например, статую Христа Спасителя, острова, памятники, значительные группы зданий, портики, балюстрады и даже деревья. Но даже они не вечны в Рио, и если в непробиваемой броне обнаруживается хоть одна прореха, жадные застройщики тут же запускают туда свои цепкие пальцы, и под покровом ночи сносят трехсотлетнее здание. До недавнего времени федеральные власти считали, что охранять стоит только то, что напоминает барокко или рококо. Под влиянием историков Рио стал шире смотреть на вещи, и теперь среди других объектов, которые по праву находятся под защитой города, значатся трамваи и трамвайные линии Санта Терезы, ангар для дирижаблей на авиабазе Санта Круж («Граф Цеппелин» и «Гинденбург» частенько можно увидеть в небе над городом), доходные дома и лестницы в Сауди, мостовые в Вила Исабель (где португальская брусчатка складывается в ноты классической самбы), огромный «Палас Копакабана», картины художника в стиле китч Нилтона Браво, штаб-квартира блоку «Bola Preta» («Черный шар») в Синеландии и даже стойло Пепе в Барра да Тижука.

Но критерии следует расширять и дальше. Если бы спросили меня, то в списке бы значились и нематериальные вещи, те, что невозможно потрогать руками, но которые при этом воплощают в себе дух города: речь кариок (слияние всех бразильских диалектов, где эхом отдается давнее знакомство с португальским, на каком говорят в Португалии, и французским), хорошее настроение (которое как будто ничто не может разрушить, даже регулярные кризисы, охватывающие город), невероятная изобретательность (многие века постоянной борьбы со всевозможными проблемами научили кариок приноравливаться к любой ситуации). Если такое заявление покажется несколько необычным для организаций, заведующих историческим наследием, я с удовольствием назову более конкретные вещи: закат солнца, когда смотришь на него с Арпоадора, старую гвардию школ самбы (мужчины и женщины за семьдесят, невероятно элегантные, которым руки нужно целовать постоянно, а не только во время карнавала) и напоенную солнцем атмосферу города, дарующую ему духовное и физическое здоровье (в ярком утреннем солнце Копакабаны и представить себе трудно кого-нибудь вроде тощих, будто нежить, типов в одежде из клепаной черной кожи, волосы дыбом, а в щеке — булавка).

И еще я внес бы в этот список все, что кариоки с удовольствием называют «плебейской кухней». Многие города по праву гордятся тем, что в их ресторанах представлена высокая кухня всех стран мира. Рио не заходит так далеко, хотя бразильский эквивалент путеводителей «Мишлен» — «Guia Quatro Rodas», регулярно называет три-четыре местных ресторана среди семи лучших в стране. Но по-настоящему неотразимой кухню делает ее добротная, дешевая, повседневная составляющая — такие блюда, как крок-месье парижских закусочных, тарелочки с мидиями и кальмарами в мадридских барах и нью-йоркские хот-доги с пышущих жаром тележек на Шестой авеню, где менеджеры и вице-директора стараются не закапать горчицей свои галстуки от Эрменгильдо Зенья, и даже гамбургеры П. Дж. Кларка — кухня высшего ранга.

Сильная сторона Рио — типичные блюда, что подают в наших барах, любого из них почти всегда хватало, чтобы накормить двух человек на целые сутки, и в их свете подозрительно смотрится количество голодающих в странах третьего мира. Когда я беру в руки меню одного из этих заведений, я чувствую себя ребенком, которого поставили на стул декламировать что-нибудь из Мачаду де Ассиша или Эсы де Кейроша: бычий хвост с кресс-салатом, козлятина с рисом и брокколи, ньокки с говяжьем фондю (в кипящем оливковом масле), свиное филе с каролингскими бобами и фарофой, сушеная говядина с кашей из маниоки, свиная ножка с сыром и ананасом, рубленая говядина с рисом, фарофой, бананом и жареным яйцом. Одни только названия блюд — настоящая ода холестерину, но кому нужно жить вечно? Не говоря уже о неизбежном шурраско Освальдо Араньи, изобретенном в двадцатых в «Космополита» в Лапа, где его до сих пор готовят лучше всего: восхитительный толстый стейк, покрытый чесноком, с рисом, фарофой и чипсами. Совет от настоящего знатока этих кулинарных изысков: если хотите по-настоящему насладиться обедом или ужином, ищите бар, перед которым припаркованы такси — таксисты прекрасно знают, где можно отлично поесть. Еще совет: не идите на поводу у глупых предрассудков. Самую лучшую печень в городе, например, готовят в баре на праса да Круж Вермелья.

Высшая точка «плебейской кухни» Рио — это аппетитные закуски, которые подают в барах: шарики из маниоки или соленой трески, пирожки с креветками и сыром, нарезанное тонкими ломтиками сушеное мясо с луком, лингуиса (колбаска, похожая на чоризо), которую отмеряют ярдами, тушеные бобы со свиной строганиной и неисчислимое множество других греховных соблазнов. Это настоящая гордость баров и закусочных. Утонченное обжорство, если мне будет позволено так выразиться. И не родился еще кариока, равнодушный к печенью «Глобо», которое вот уже полвека продают на улицах и пляжах; ему уже очень многие обязаны жизнью, особенно те, кому доводилось проторчать в дорожной пробке без обеда или ужина.

Но шедевр кариокской кухни, можно сказать, симфония на барабанах, — это, естественно, фейжоада, которую здесь с середины восемнадцатого столетия готовили рабы, а позже полюбили и их хозяева. Всеобщая любовь к этому блюду делает неуместными любые негативные замечания; в качестве примера таких отзывов можно привести фразу, приписываемую Жану-Полю Сартру, якобы сказанную им в 1960 году в доме одного журналиста. Приподняв крышку сковородки, где тушилась потрясающая фейжоада, Сартр якобы рассмотрел ее составляющие — роскошное месиво из черных бобов, сдобренных беконом, свиными ребрышками, ушами, языком и хвостами, сушеной говядиной, лингуисой и пайо (еще один сорт колбасок) — и грубо воскликнул: «Mais… c’est de la merde!»[14] Хозяин дома, не ожидавший подобной реакции от автора «Тошноты», был ошарашен. Но так или иначе, к его удивлению, Сартр блюдо попробовал, и оно ему понравилось. Из самых достоверных источников известно, что он попросил добавки и велел своей половине, Симоне де Бовуар, скопировать рецепт. Не упоминается, правда, стояло ли у дверей дополнение, которое Сержиу Порту считал неотъемлемым для хорошей фейжоады: машина скорой помощи.

Французы называют оргазм «la petit mort»[15]. Фейжоада, по квазиоргазмическому экстазу, в который она ввергает человека, — еще один кандидат на тот же титул.

В «Касабланке» есть диалог, где Конрад Фейдт в роли грозного немецкого майора Страссера угрожает Хэмфри Богарту вторжением нацистов в Нью-Йорк. Богарт остается невозмутим: «Знаете, майор, в Нью-Йорке есть районы, вторгаться в которые я бы вам крайне не советовал». Это было в 1941-м. Но уже тогда то, что может показаться привилегией одного Нью-Йорка, было вполне справедливо и в отношении большинства современных городов: в каждом из них есть недоступные районы, где безраздельно властвуют антисоциальные элементы, которые не платят налогов, тратят все свободное время, смазывая свои автоматы, и говорят исключительно сквозь зубы. Несправедливость же заключается в том, что эти самые элементы посещают все те районы, где проводят время честные граждане, но терпеть не могут, когда их навещают в их же собственных логовах, особенно если в гости приходит полиция.

Многие годы Рио считал свою красоту, историю и образ жизни чем-то само собой разумеющимся. Только после того, как исчезли с лица земли здания и целые районы, павшие в неравной борьбе, многие морру были захвачены по частям и постепенно остались без растительности, а организованная преступность полновластно воцарилась на улицах, кариоки поняли наконец, что все взаимосвязано. Если город перестанет принадлежать им, он попадет в чужие руки и новые хозяева станут использовать его для целей, несовместимых с самой жизнью. Но кариоки не привыкли сидеть дома и смотреть жизнь по телевизору. Одним из примеров подобного развития событий может служить Лапа, темная, мрачная и угрожающая. Сейчас она является частью города, и вы можете гулять по ней хоть с закрытыми глазами (или почти что так; легкий аромат опасности, конечно, до сих пор витает в воздухе, но он придает району особое очарование). Следуя примеру Лапа, другие районы тоже решили переродиться. Если бы в свое время дворцу Монро удалось продержаться еще несколько лет, он не был бы разрушен, потому что я и многие другие просто приковали бы себя к его львам.

Люди все больше и больше начинают понимать, что кроме всего прочего, перед Рио лежит серьезная задача — произвести тщательную оценку своего наследия. Это один из крупнейших городов мира, и здесь еще многое нужно спасать. Благодаря процессу, началу которого способствовал «культурный коридор» Пинейру, в городе теперь около десяти тысяч зданий охраняются государством — большая часть из них как раз в тех районах, где бродили в былые времена журналисты вроде Жоау ду Риу. Но даже этого недостаточно, ведь есть еще двадцать тысяч никем не защищаемых, из которых часть вот-вот готовы рухнуть.

Если каждый город можно назвать каменными джунглями, то Рио совершил нечто значительно более сложное, чем восстановление домов и целых районов. Городу удалось воссоздать в былом величии самые настоящие джунгли в центре мегаполиса — парк «Флорешту да Тижука». И это было сделано во второй половине девятнадцатого века, в те времена, когда слова «экология» еще и в словарях-то не было, а жизнь дерева не стоила и ломаного гроша.

Любой, кому доведется прогуляться по «Флорешту» сейчас, с трудом поверит в то, что в 1861-м он был огромной кофейной плантацией, принадлежавшей англичанам и французам, и только несколько выжженных участков нарушали монотонность пейзажа. Высаженный здесь когда-то лес с его восхитительными дикими растениями почти полностью отступил под натиском кофейной, деревообрабатывающей и угольной индустрии. Вы можете себе представить, чтобы жакаранду вырубали ради строительства заборов, топили ею печи и топки локомотивов? Но именно так и было. Не все оставались бесчувственны, наблюдая такое опустошение, — нашелся человек, виконт Бом Ретиро, который многие годы боролся за спасение Тижуки. Самой природе не нравилось, как с ней обращаются, и потому она платила той же монетой — высыхали родники, снабжавшие Рио водой. В декабре 1861-го, после серии отчаянных попыток остановить опустошение, император Дон Педру II конфисковал плантации, объявил их лесом и назначил некоего Мануэля Арчера наблюдать за восстановлением.

Следующие одиннадцать лет Арчер прожил в будущем лесу. Вместе с шестью рабами (Элевтериу, Константину, Мануэлем, Матэусом, Леопольду и Марией) он расчистил и подготовил каждый квадратный метр земли, посадил рекордное количество (сто тысяч) черенков. Вначале их приходилось привозить из Пайнейраса (расположенного на вершине Корковадо), с Пассео Публико или Гуаратибы, целые вьюки грузили на мулов или рабов. У Арчера ушло несколько лет, чтобы создать в Тижука собственные питомники. Взрослые деревья сажали только для того, чтобы они защищали от солнца молодую поросль. Стоило росткам окрепнуть, деревья пересаживали на новое место, защищать новые саженцы. Долгое время Арчеру приходилось преодолевать враждебность самой земли, измученной за предыдущую сотню лет. И тем не менее уровень смертности среди высаженных деревьев был минимальным. Согласно заведенному Арчером порядку, молодые черенки сначала высаживали в бамбуковые корзины, и только когда они наберутся сил — в землю. А природа сыграла свою роль, и все, что он сажал, пышно разрасталось. Можно было бы назвать воскрешение «Флорешту да Тижука» сотворением мира в миниатюре — и этот день творения затянулся на одиннадцать лет.

Маленькая подробность: Арчер не был ботаником, он был инженером. За время работы в лесу, он столкнулся с засухой, которая чуть не погубила все, и саботажем министров, пытавшихся чинить ему препоны, его бюджет урезали из-за парагвайской войны. Но к 1874-му, когда он решил оставить свою работу и отправиться высаживать лес вокруг Петрополиса, его «Флорешту да Тижука» уже стал реальностью.

Если бы Арчер был дирижером, то в оркестре он захотел бы смешать скрипки с трубами, арфы с тубами, поставить литавры рядом с флейтами и потребовать, чтобы все они играли в унисон. Именно это он и проделал с ипе, жакарандой, пальмами, бамбуком, муриси, сапукайей и дикими апельсиновыми деревьями — их и многие другие виды он высадил бок о бок. Но что за музыку заиграл этот лес! (Не говоря уже о том, что он снабжал город водой, как никогда прежде.) Преемник Арчера барон Эскраньоль продолжил его работу и посвятил себя тому, чтобы сделать лес еще прекраснее, привести в порядок водопады, выстроить мостики, гроты и бельведеры и расставить по аллеям французские статуи. А затем, когда казалось, что до счастливого завершения этой истории уже рукой подать, на сцену вернулась старая Бразилия: со смертью Эскраньоля в 1888-м и провозглашением в следующем году республики лес забросили — ведь его «восстанавливала монархия». И еще на сорок четыре года растения оставили на произвол судьбы, они росли, как им вздумается, здания превратились в руины, и кто-то даже начал снова вырубать деревья. Лес перебрасывали из одного министерства в другое, и никто не знает, почему он еще не умер.

В 1943-м еще один великий кариока, бизнесмен Раймунду Оттони де Каштру Майя, решил его спасти. Каштру Майя расчистил чрезмерно разросшийся кустарник, восстановил все постройки (включая дома Арчера и Эскраньоля, которые стали ресторанами «Флорешту» и «Эсквило»), создал новые террасы, аллеи и привез в музеи и часовни произведения искусства. Четыре года спустя, в 1947-м, он превратил лес в городской парк, который сегодня охраняется городом и поражает каждого, кто прибывает в Рио. Американцы очень удивляются, когда узнают, что это самый большой рукотворный городской парк и что на его 32,5 квадратных километрах может уместиться девять «Центральных парков» (по 3,6 квадратных километра каждый). И еще больше они бывают шокированы, когда узнают, что «Флорешту» не включен в список объектов, охраняемых ЮНЕСКО.

Лесопарк протянулся между пляжами и улицами Рио, он хранит множество тайн, которых нам не суждено узнать. В своем величественном молчании он составляет яркую противоположность тайнам самого города, которые никак не назовешь тихими и величественными.

Глава пятая

Кариока не выйдет на улицу, не приняв сначала душа. По самым реалистичным оценкам можно гарантировать, что взрослый кариока принимает душ 1000 раз в год — на других континентах на достижение подобного результата может уйти целая жизнь. Может показаться, что это слишком много, но это не так. Получается 2,73 раза в день, то есть меньше, чем приходилось на долю обычного тупинамба в былые времена. Но все равно эта цифра заслуживает уважения; и одной из причин неутомимого пристрастья кариок к водным процедурам является то, что от решения принять душ до самого душа им приходится снимать совсем немного одежды. Немалая часть населения все дни проводит в шортах или бермудах, даже на работе, ведь есть немало профессий, которые позволяют одеваться комфортно, не роняя при этом профессиональной чести, — кондукторы в автобусах, продавцы мороженого, торговцы арахисом, пожарные, звезды мыльных опер, гангстеры, спасатели на пляже, гиды, дети, жонглирующие на перекрестках, чтобы заработать немного мелочи, певцы на вечеринках, дизайнеры, фотографы, архитекторы, художники, корреспонденты зарубежных газет и даже серьезные бизнесмены, которым не нужно идти в центр или в банк. И писатели, включая и меня. Или Жоау Убальду Рибейру, снимающего бермуды, в которых он расхаживает по Леблону, только для того, чтобы надеть костюм для церемонии в Бразильской академии литературы.

Даже когда Рио битком набит туристами, под Новый год или во время карнавала, в толпе легко узнать кариоку. Это тот, кто не прячет своих ног. Туристы тоже одеты не по-зимнему, но на них либо белые рубашки, либо рубашки с рисунками в виде пальм, бермуды цвета хаки, черная обувь и белые носки, которые доходят им до середины голени. Кариока ни за что не наденет с бермудами ботинки или туфли и тем более не станет так натягивать носки. Обычно, честно говоря, носков на нем нет вообще. То же самое относится и к женщинам — во всем западном мире женщины-кариоки, должно быть, покупают меньше всего нейлоновых колготок и чулок. В Рио они не видят смысла их носить даже на самые официальные мероприятия — здесь почти всегда тепло, а солнце уже окрасило их ноги в тот цвет, который колготки стараются имитировать. Честно говоря, женщины-кариока и по макияжу особенно с ума не сходят — когда солнце светит так ярко, кому нужны тени и румяна?

Людей со стороны может шокировать крайне неформальный стиль поведения кариок — те не задумываясь войдут в обычный ресторан в том, в чем только что пришли с пляжа: купальник, никакой рубахи, в сандалиях или даже босиком, с солеными брызгами Атлантического океана на теле. Приезжего может удивить и то, что при появлении таких посетителей официант и глазом не моргнет, встречая их у дверей и вручая им меню, и совершенно обычным голосом спросит их, что они будут пить. То же относится и к женщинам в бикини. Они входят в ресторан, здороваются со своими нарядно одетыми друзьями, едят, расплачиваются, и никто и внимания не обращает, что они почти голые. Должно быть, не найдется другого метрополиса, где жители так спокойно относились бы к своему телу. Хореограф Розелла Терранова, итальянка по происхождению, но живущая в Рио, осознала это совсем недавно, когда проводила в Милане курс занятий, посвященный гармонии человека со своим телом. Она попросила нескольких студентов снять обувь и заметила, что часть из них смутились. «Как будто они впервые за несколько месяцев видят собственные ноги!» — сказала она мне. В Рио же Розелле приходилось проводить занятия с людьми, которых только очень условно можно было назвать одетыми, и honi soit qui mal у pense[16].

Конечно, так было не всегда, и даже кариокам приходилось бороться за освобождение от мертвого груза одежды, которую, не обращая внимания на температуру воздуха, навязывали им европейские традиции. В первой половине девятнадцатого века жители Рио одевались, как придворные в какой-то тропической оперетте. Если горожанину нужно было идти в императорский дворец поговорить с каким-нибудь представителем власти, ему приходилось надевать треуголку, приталенный сюртук, кружевные манжеты, бриджи с завязками под коленом, шелковые чулки и туфли с пряжками. Некоторым так и не удавалось попасть в здание — чувствуя, что вот-вот хлопнутся в обморок, они прыгали в фонтан Местре Валентин и — ш-ш-ш! — шипело раскаленное сукно, окунаясь в воду. Город был как из «Воспоминаний сержанта народного ополчения» (юмористический роман Мануэля Антонио де Альмейда, опубликованный в 1855-м) — кругом гренадеры, разодетые, как игрушечные солдатики, — или будто из ожившего старинного (1678 года) романа мадам де ла Файет «Принцесса ключей». Отправляясь в театр, женщины водружали на головы многоэтажные парики, а мужчины не могли обойтись без пудры на волосах. Аристократия жить не могла без своей чванливой манерности, даже в тропической парилке.

Но мало-помалу им пришлось приводить себя в соответствие с окружением. В 1831 году накладные прически вышли из моды благодаря салону парикмахера Десмарэ с руа ду Увидор. В 1840-м на смену бриджам пришли прямые брюки, а длиннополые сюртуки уступили место пиджакам. А молодой император Дон Педру II пользовался любым случаем, чтобы сменить свою горностаевую мантию на двубортный пиджак, значительно более цивилизованный и современный.

В последующие десятилетия кариоки принялись сбрасывать одежду, но ее на них было так много, что даже после провозглашения республики, на рубеже двадцатого века, они все еще были укутаны не хуже своих европейских собратьев. Их одежды были не только теплыми и тяжелыми, но и темными — только так и следовало одеваться серьезному и ответственному человеку. В 1902-м доктор Граса Куоту, врач, шокировал местное приличное общество, расхаживая по улицам в белом парусиновом костюме и туфлях того же цвета. Если бы подобную непристойную выходку позволил себе журналист или поэт, его нахальство так и осталось бы единичным случаем. Но доктор Граса Куоту был влиятельным ученым, директором Общества гигиены, его примеру последовали коллеги, за ними в свою очередь потянулись государственные министры, судьи и адвокаты. Это был сигнал всем кариока раз и навсегда разобраться со своим гардеробом. Карнавал, пляж и спорт закончили начатое. И все-таки все это произошло не в мгновение ока: до 1920 года футбольные рефери все еще бегали по полю в пиджаках, до 1940-го никто не ходил по центру в рубашках с короткими рукавами, и до начала шестидесятых в кино вас не впустили бы в бермудах. Но все это — только запоздалые, отдельные примеры консерватизма: в 1926-м в Рио, как в Нью-Йорке и Париже, девушки надевали melindrosa (очень короткую юбку с низкой талией) на авенида Риу Бранку. И ходили они без чулок, с голыми ногами, потому что пляжи и купальные костюмы уже заложили основы культа загорелого тела.

* * *

Пляж стал величайшим из переломных моментов. Когда кто-нибудь напишет историю пляжной культуры в Рио, то (если оставить в покое индейцев) она начнется с 1808 года, с королевской семьи. Все ее члены были ярыми поклонниками морских купаний, пусть и в качестве лекарства от болезней кожи в основном. Дон Жоау VI жил в Сау-Криштовау и ходил на пляж Кажу и даже построил там небольшой пирс, превратив Кажу в первое в Бразилии место, специально приспособленное для купания. Он прямо в одежде садился в некое подобие ванной с дырой вместо дна, куда накатывали морские волны. Своевольная жена Дона Жоау Карлота Жоакина предпочитала пляж Ботафого рядом с улицей руа Маркеш де Абрантеш, где она жила. Говорят, она ходила купаться обнаженной, впрочем, вряд ли это как-то привлекало внимание случайного прохожего, ибо она была на редкость безобразна. Несколько лет спустя их сын Дон Педру I и его жена Дона Леопольдина, приходили на пляж Фламенгу, который значительно позже полюбила и их внучка, принцесса Исабел. Могу представить себе, как Исабел выходит из дома (будущего дворца Гуанабара), садится в коляску со своими фрейлинами и едет мимо пальм руа Пайшанду к тогда еще скромному пляжу в конце улицы.

Как хорошо, что с самого начала португальцы понимали, что пляжи должны быть общими и их не следует делить на маленькие частные зоны, как это делают во многих европейских странах. Когда Бразилия получила независимость, она принялась создавать собственное законодательство, но этот обычай сохранился, так что кто угодно мог приходить на пляжи залива. Проблема была в том, что они не отличались особой привлекательностью: узкие, каменистые, с незначительной полоской песка. Океанские пляжи, начиная с Копакабаны, были великолепны, но почти никому неизвестны — до них было далеко, и от города их отделяли горы.

В 1823-м Мария Грэм решила посмотреть на грандиозный пляж, простиравшийся за Сахарной головой. Жила она в Катете. Мария села на лошадь и отправилась по дороге, которая теперь превратилась в руа Сенадор Вергейру. Она проехала вдоль залива Ботафого и вместо того, чтобы продолжать путь вдоль пляжа Саудаде (позже — авенида Пастер), обогнула Морру ду Пашмаду и добралась до Эстрада Реал (Королевской дороги), которая довела ее до крутого Морру ду Сау-Жоау. Прошел не один час, но наконец ей удалось взобраться на вершину. Должно быть, это стоило затраченных усилий, потому что оттуда ей открылся вид на огромное (5,2 квадратных километра) песчаное пространство, изогнутую линию пляжа, окаймленного деревьями питанги и жамбо. И снова горы — яркие и чистые цвета, белый, зеленый, голубой, и освещение, которое могло бы поспорить с творениями самого Делакруа. Вот какова была Копакабана в своей первозданной, нетронутой красоте, где не было почти никаких следов человека, кроме церквушки на самой южной ее оконечности, построенной в 1776-м в честь Божьей Матери Копакабанской. Мария Грэм первой из писателей обратилась в своих текстах к Копакабане, и она не забыла упомянуть бродивших тут же броненосцев и опоссумов.

Если сегодня у вас до сих пор захватывает дух при виде джунглей на авениде Атлантика, можете себе представить, какое впечатление побережье произвело на Марию Грэм. Со своего природного бельведера она увидела Морру де Кабритош и Морру де Катангало, а за ними виднелись Корковадо, Дойш Ирмауш, Педру да Гавеа и все то, что позже будет скрыто от взгляда частоколом небоскребов.

За ней потянулись другие посетители (немцы, французы, англичане), и их рассказы тоже описывают Копакабану такой, какой она была, когда туда почти не ступала нога человека. В 1886-м актриса Сара Бернар, приехавшая в Рио на гастроли, тоже пришла сюда, но она была смелее: Сара спустилась к воде, ополоснула в море ступни и, кто знает, может быть, устроила себе на песке пикник из курицы с фарофой, захваченной из ресторана «Карселер» на руа ду Увидор, а на десерт съела cambucás (сладкий желтый фрукт, похожий на сливу), сорвав его прямо с дерева, растущего на берегу.

Знаю, звучит невероятно, чтобы кариоки почти четыре столетия лишали себя встречи с Копакабаной. И поэтому находятся те, кто утверждает, что Рио уже был совершенен до того, как белый человек решил построить город на такой неподходящей, неровной местности. Наконец, в 1892-м, тоннели, трамваи и первые летние домики сделали Копакабану доступной и для простых смертных. Пора невинности миновала. Природа защищалась как могла, но куда ей было тягаться с человеческими настойчивостью и изобретательностью.

В 1902-м году английский цирюльник Уоллас Грин из Копакабаны, совершенно не желая того, изобрел пляжное полотенце. Побрив клиента, он решил сделать перерыв и заглянуть на пляж и, опасаясь запачкать одежду в песке, расстелил полотенце и сел на него — и таким образом решил серьезную логистическую проблему и основал новую моду. В 1906-м префект Перейре Пассуш построил вдоль пляжа Копакабаны большую дорогу — авенида Атлантика, и каждый раз, как шторма разрушали ее, случалось, даже забрасывая осьминогов в дома, следующие префекты строили ее заново. В 1919-м первое здешнее строение, маленькую церковь, безжалостно снесли, чтобы построить форт. В июле 1922-го, во время очередного бразильского политического кризиса, восемнадцать молодых офицеров (и один гражданский) вышли из этого самого форта и промаршировали по авениде Атлантика, чтобы встретить на своем пути сотни проправительственных солдат с автоматами. Несколько человек погибли на углу улицы, которую позже назвали в честь одного из них Сикуэйры Кампоша (но как раз он там не погибал), и их кровь окропила португальскую брусчатку, которой только начали мостить улицу. И та же самая мостовая после столь драматического крещения вскоре стала синонимом всевозможных удовольствий и развлечений.

В тот же день, в пяти кварталах от места баталии, бразильские и европейские рабочие завершали отделочные работы в новом шестиэтажном отеле в неоклассическом стиле, спроектированном французским архитектором Жозефом Жире, — «Паласе Копакабана». Для многих он был всего лишь одиноким белым слоном в неведомой стране. Но как только «Копа» открылся — в 1923-м, сто лет спустя после экскурсии госпожи Грэм, — вокруг него тут же начал как на дрожжах расти новый район Копакабана.

* * *

«Там был отель со своим ярким бронзовым, крохотным, как молитвенный коврик, пляжем», — это Ф. Скотт Фицджеральд говорит в «Ночь нежна» об отеле «Карлтон» в Каннах в двадцатые годы. Те же слова, и даже в большей степени, можно отнести и к «Паласу Копакабана» в те же времена, потому что с рождения этому отелю в Рио не приходилось ни с кем делить этот «коврик» и все море было в его распоряжении. Как будто на берег вытащили корабль да так и оставили, и теперь он служит украшением и главной достопримечательностью пейзажа.

Владельцы отеля, Гинле, были бразильцами французского происхождения. В 1900 году им принадлежало состояние, которое по нынешним временам составило бы два миллиарда долларов. Глава семьи Эдуардо Гинле заработал состояние на строительстве доков, гидроэлектрических систем и дорог, он основывал банки, страховые компании, вместе со своими британскими партнерами занимался сталью, телефонными системами, локомотивами, лифтами и печатными машинками. Но Эдуардо умер в 1912-м, и семеро его детей решили потратить деньги наилучшим образом — вложить их в роскошь. Кто-то из них покупал дорогие отели, частные замки, парки и сады в Рио и пригородах. Кто-то часть года проводил в Европе, разводил лошадей, играл с аристократами в поло, имел открытый счет в любом отделении Картье, пересекал Америку и Европу на арендованных поездах, соблазнял знаменитых женщин (от итальянских графинь до оперных див). За свои деньги наследники Эдуардо получили всевозможные удовольствия и никогда не сожалели о том, как потратили состояние, полагая, что деньги существуют именно для этого. Ни один бразильский богач не умел жить так, как семейство Гинле.

Но в их мотовстве была и определенная щедрость. Или как минимум некоторая красота: их собственность в Рио, Петрополисе, Терезополисе и даже остров Брокоиу в заливе Гуанабара — жемчужины архитектуры. Некоторые из них существуют и до сих пор: один из их дворцов в Ларанжейраш стал резиденцией президента республики (сегодня там живет правитель штата); другие превратились в иностранные посольства. А до этого исполняли самые разные функции. Именно один из Гинле отправил черного флейтиста Пишингинью и еще несколько бразильских музыкантов, исполнявших как классическую, так и популярную музыку, на гастроли в Европу в двадцатые годы. Еще один помог любимому клубу семьи «Флуминенсе», построив футбольный стадион и потрясающую штаб-квартиру в Ларанжейраш, на земле, которую сам же клубу и подарил. Еще один основал госпиталь, «Гаффре-Гинле», где бесплатно лечили бедняков. Даже строительство «Паласа Копакабана» было своего рода филантропией, но уже по отношению к богатым туристам: в нем разместилось 230 комнат, и на каждого гостя приходилось по три человека прислуги, так что он был убыточным изначально. И изменить это вряд ли удалось бы: даже если бы калифы и раджи приезжали туда ежедневно целыми караванами, они не смогли бы окупить такую роскошь.

Отавиу Гинле, сын того самого патриарха, построил «Копа» так, как строили в старину, с любовью, и вложил в него очень много денег. Цемент привозили из Германии, мрамор из Каррары, бронзовое литье из Венеции, люстры из Чехословакии, фарфор из Лиможа, мебель из Швеции, шеф-повар Огюст Эскоффье приехал из лондонского отеля «Савой», а все остальное: стекло, столовое серебро, униформа, акцент и звезда бала в честь открытия, Мистенгетт, — прибыло из Франции. Гости тоже приезжали со всего света, и, едва открывшись, «Копа» тут же стал частью жизни международной элиты. В 1933 году, когда в Голливуде создавали его копию для «Улетая в Рио» с Фредом и Джинджер (это первый совместный фильм знаменитой пары, они там танцуют «Кариоку»), в «Копа» уже десять лет постоянно приезжали особы, отмеченные знатностью, талантом, острым умом или хотя бы очень толстым кошельком, да и вообще самые разные влиятельные люди.

В 1929 году в одной из его комнат президента Вашингтона Луиша ранила из пистолета его любовница Ивонетт Мартен, но скандал так и не покинул стен отеля. И там же, в «Копа», в 1931-м будущий король Эдуард VIII завел роман с социалисткой-кариокой Негрой Бернандес, а вернувшись в Лондон, засыпал ее письмами, умоляя переехать к нему. Именно из окон «Копа» в 1942-м Орсон Уэллс в ярости вышвыривал в бассейн стулья, после того как ему позвонила, сказав, что бросает его, любовница, мексиканская звезда Долорес дель Рио, и в виде исключения отель ему это простил. А Марлен Дитрих, выступая в Золотом зале, где проходили самые блистательные шоу «Копы» (в 1959 году, через тридцать лет после «Голубого ангела»), требовала, чтобы за кулисами стояло ведро для шампанского с песком: чтобы она могла пописать между «Лили Марлен» и «Снова влюбляюсь», не переодеваясь (у нее было такое узкое платье, что она просто не могла закатать его до талии). Все эти и многие другие знаменитые истории составляют сагу «Паласа Копакабана». Но вот что интересно: а как же истории, о которых так никто и не услышал, где замешаны персоны настолько важные, что Рио не знал даже об их приезде, поскольку отель как всегда безупречно хранил чужие тайны? Через его холлы, рестораны и спальни прошло очень много таких людей. И так же как Отавиу Гинле, отель спокойно воспринимал славу и известность своих посетителей.

Кораблю незачем было сдвигаться с места. Самим своим существованием он изменял все вокруг себя.

Копакабана была первым изначально космополитичным районом Бразилии. У нее нет деревенского, пригородного или провинциального прошлого, каким обладают все города, развивающиеся по классическому сценарию. На это не было времени. По правде говоря, такое впечатление, что никакого «прошлого» не было вообще — ничего значительного в колониальные времена или при империи здесь не случалось. Копакабана родилась вместе с республикой. Открыв глаза, она сразу же оказалась в двадцатом веке. Но, как это ни удивительно, ее первые поселенцы чувствовали себя неразрывно связанными с этой землей. Вместе с первыми бунгало в норманнском стиле, населенными богачами и иностранцами, появились атрибуты, необходимые каждому настоящему городу: электричество, газ, телефон, транспорт, заранее спланированные улицы, магазины, собственная газета (еженедельник «Бейра-Мар» — «Морской берег») и даже кабаре, «Мере Луиз», где сдавали комнаты на час и которое пользовалось славой самого «злачного» притона разврата в мире, где слово «разврат» не имело особого смысла. Одновременно с «Копа» в 1923 году выросли первые многоквартирные дома, и некоторые из них были не менее роскошными, чем сам отель, а их обитатели вели жизнь, достойную персонажей Эдит Уортон. Затем появились кинотеатры, рестораны, бары и множество гостиниц. Начиная с 1930 года на месте бунгало были воздвигнуты небоскребы (небо в те времена было ниже) — здания метров по двадцать семь в высоту выстроились шеренгой, сформировав белоснежную стену вдоль моря. Затем здесь появились представители среднего класса, банки, школы, больницы, туристические агентства, казино и всяческие магазины. В 1940 году реклама утверждала, что можно родиться, прожить всю жизнь и умереть в Копакабане, так ни разу и не покинув этот район. Да и кому захочется покидать его?

Это был первый район, сложившийся по соседству с пляжем, и его обитатели могли ходить туда в любое время; здесь раньше, чем в любой другой части города, спорт занял прочное место в жизни горожан, местные жители отличались ото всех остальных кариок замечательным загаром. И именно здесь родился новый рецепт счастья: поменьше на себя надевай и побольше радуйся жизни. В 1920-м в Копакабане было 17 000 жителей, в 1940-м — 74 000, в 1950-м — 130 000, в 1960-м — 183 000. Откуда взялись все эти люди? Отовсюду, со всей Бразилии и из других стран сюда спешили представители всех классов общества. Но стоило им проехать сквозь тоннель под авенидой Принцесса Исабель, как они оставляли свое происхождение позади и очень быстро перенимали новый ритм жизни. Это относится к интеллектуалам, артистам, банкирам, дипломатам, бизнесменам и беднякам. Немало последних приехало с северо-востока Бразилии, они нанимались носильщиками, вешали на дерево напротив здания, где работали, клетку с птицей и в мгновение ока превращались в местных жителей. Рио всегда был синтезом, а Копакабана — его воплощением.

В самбе 1940 года «Копакабана», сочиненной Жоау де Барру и Алберту Рибейру, этот район называется princesinha do mar (морская принцесса). Ладно, но кто тогда королева?

В сороковые и пятидесятые у Копакабаны не было соперниц. По сравнению с авенидой Атлантика бледнели даже променад дез Англе в Ницце и Круазетт в Каннах, которые вдохновляли некогда ее создателей. Ни та ни другая улица не могла сравниться с авенидой Атлантика ни длиной, ни красотой и изяществом, не говоря уже об изящных созданиях, порхавших по ней. И в то время как жизнь двух последних чудесных курортов во всем зависит от сезона, в Копакабане она кипит в любое время года: здесь постоянно, каждый день бывает столько народа, сколько появляется в Ницце только в самые горячие дни высокого сезона. Но дело не только в этом. Если Копакабана — это, можно сказать, Ницца и Канны, взятые вместе, то есть у нее и марсельская сторона, не такая законопослушная и респектабельная, населенная жиголо, контрабандистами, содержанками и подозрительными личностями с респектабельной внешностью. И в течение тех тринадцати лет, пока азартные игры были в Бразилии разрешены законом, начиная с 1933 года, Копакабана походила еще и на Монте-Карло, а два ее знаменитых казино, «Атлантика» и «Копа», поглощали целые состояния, и деньги рекой текли в этот район. С такой прибылью казино могли позволить себе устраивать любые развлечения, какие им заблагорассудится. Во время войны в Рио приезжал Бинг Кросби, более известный в те времена, чем Синатра. Французы прибывали толпами: Морис Шевалье, Жан Саблон, Шарль Трене, Эдит Пиаф, Ив Монтан. Некоторые оставались насовсем, как оркестр Рея Вентуры, с Полом Мистраки в качестве аранжировщика и солистом Генри Сальвадором, — они провели в казино квартала Урка много лет и уехали только после войны, впитав немало ритмов самбы.

В 1946-м помешанное на морали правительство закрыло бразильские казино (оставив, таким образом, без работы десятки тысяч людей). А любители крупных ставок просто обналичили свои фишки и отправились попытать удачи в Лас-Вегасе, где в те времена были только гремучие змеи да один-единственный отель посреди пустыни — «Фламингу», принадлежавший гангстеру Багси Сигелу. Так все и закончилось. Лас-Вегас неизбежно стал Лас-Вегасом, а по истечении своего мандата президент-моралист, старый маршал Дутра, вернулся домой, надел пижаму и лег спать.

Но этого было мало, чтобы убить Копакабану. Наоборот, закрытие казино привело к расцвету ночных клубов, примерно как это случилось в Нью-Йорке после отмены «сухого закона», когда заведения, торговавшие алкоголем из-под прилавка, оказались не нужны. Не успели еще замереть рулетки, как Копакабана поставила ночные развлечения на поток и множество клубов открывались в семь вечера, чтобы закрыться только в семь утра. Их были десятки, роскошных и попроще, от Леме до площади Лидо, от Беко дас Гаррафас (Бутылочного переулка), до «Паласа Копакабана», затем небольшое белое пятно, заполненное жилыми домами, но около посто 5 и посто 6 клубы появляются вновь и тянутся почти сплошной линией вдоль пляжей, улиц и переулков. Их открывают в отелях и маленьких тупичках — везде, где найдется место поставить пианино и десяток столиков. Некоторые из них стали легендами, как «Vogue», «Sacha», «Plaza», «Drink», «Arpège», «Meia-Noite» («Полночь»), «Clube da Chave» («Клуб ключей»), а позже «Cangaceiro» («Бандит») и «Fred’s». Это самые крупные и дорогие; сюда наведывалось столько политиков, кинозвезд и знаменитостей, что официанты и метрдотели имели больший опыт международного общения на высшем уровне, чем иные послы.

В этих клубах, с их прокуренным воздухом и сильным запахом дубовых бочек, реальная жизнь отступала на второй план. Время отмеряли не часами, а вспышками страсти, флирта, внезапного влечения, изменами, амурными победами, пьяными кутежами, ревностью и драками. Недозволенный поцелуй в коридоре, ведущем в туалет, мог означать развод, если становился достоянием общественности. Не то чтобы эти люди придерживались пуританских взглядов, вовсе нет. Но правила поведения в сороковые и пятидесятые были не такими, как сейчас (хотя бывали случаи, когда за одним столиком встречались экс-мужья и экс-жены, потягивая виски со своими новыми пассиями). Первые роли в таких вечерах доставались мужчинам и женщинам, умудренным опытом, и умелым искусителям, и никто не знал, когда же они ложатся спать. Выходя из клуба в лучах утреннего солнца, они могли похвастаться мешками под глазами, достойными Тристана Тзары и Тэды Бара. Затем они отправляли свои драгоценные тела на отдых в загородный клуб.

Были и такие, кому удавалось совмещать бурную ночную жизнь с успехами в деловой жизни, в качестве примера можно назвать Цезаря Тэдима, богатого бизнесмена и классического представителя богемы Рио. Рабочий день на его химической фабрике начинался в шесть, и первым там появлялся он сам. В два часа дня он чувствовал, что с него хватит, и уходил домой спать. В восемь вечера он просыпался и оправлялся в «Vogue» на авениде Принцесса Исабель. Там он завтракал, обедал, танцевал, пил с самыми желанными женщинами города и кого-то из них соблазнял. Из клуба Тедим направлялся прямиком на фабрику, и все начиналось сначала. Многие придерживались подобного образа жизни. У «Vogue» было одно неоспоримое преимущество — он располагался в отеле, где в случае острой любовной необходимости всегда удавалось снять комнату. Ни клуб, ни отель не выстояли во время ужасного пожара в 1955-м, но в Копакабане все еще с избытком хватало храмов музыки и любовных гнездышек.

До 1960-го все, что можно было рассказать вслух, публиковалось ежедневно в специальных колонках, посвященных ночной жизни. Каждая газета нанимала своего журналиста следить за светской хроникой, а самый влиятельный из них, Антонио Мария из издания «Ультима Хора» и сам был заметной фигурой в этом театре страстей. (Настанет день, и кто-нибудь обязательно напишет «непечатную», неопубликованную историю жизни ночных клубов — кто с кем крутил романы, кто кому и как мстил, какие состояния и женщины переходили из рук в руки.) И никто не удивлялся, что вся эта ночная феерия происходит в городе, который славится своими солнечными днями.

А еще там была музыка — восхитительный фон для dolce vita[17] Копакабаны. Во всех ночных клубах играла живая музыка, во многих барах и ресторанах — тоже, и нередко музыка выплескивалась на улицы, когда исполнители заходили навестить друг друга в перерывах между представлениями или встречались в барах рядом с клубами. Здесь бывали оркестры, небольшие группы, фортепианные трио с гитарой и контрабасом, вокальные группы, отдельные пианисты, великие певцы и исполнители в погоне за славой. В свете того, кем им предстояло стать в будущем, просто невероятно, что в некий момент, например в 1955-м, молодые Том Жобим, Ньютон Мендоса, Жоау Жильберту, Луиш Бонфа, Жоау Донату, Джонни Алф, Луиш Эса, Тито Мади, Долорес Дюран, Сильвинья Теллеш, Сержиу Рикардо, Эд Линкольн, Баден Пауэл, Милтон Банана и так далее могли выступать в том или ином ночном клубе Копакабаны в одну и ту же ночь. И еще более поразительно: немногие из них становились при этом гвоздями программы (разве что Тито и Долорес) и ни один из них еще не был достаточно знаменит, чтобы собрать полный зал. Как вы знаете, именно они десятилетие спустя создадут босса-нова. Но в те времена в Копакабане блистали органист Дьялма Феррейро, пианисты Бене Нуньеш, Вальдир Кальмон, Эду с его губной гармошкой, саксофонист Моасор Силва, певцы Дориваль Ками, Ивон Кюри, Кармелиа Алвеш, Элизет Кордозо, Нора Ней, Дик Фарни, Лусиу Алвеш и Мурилиньо де Альмейда, ныне забытый, а тогда большой специалист по Коулу Портеру.

В музыкальном смысле Рио всегда был космополитичен, и в клубах Копакабаны можно было услышать все ритмы послевоенной эпохи: фокстроты, буги-вуги, французский шансон, болеро, мамбы, румбы, калипсо, танго, португальские фадо и даже фламенко и тарантеллы, зачастую смешанные с самбой, ведь она обладает восхитительной гибкостью и, впитывая в себя любой ритм, все-таки остается самбой. На «Оркештра Табажара» под руководством кларнетиста Северину Араужу большое влияние оказал Арти Шоу; а в игре другой группы, под предводительством еще одного кларнетиста, Заккариаша, слышались отчетливые отголоски игры Бенни Гудмена. Пройдя ту же школу, что и биг-бэнды, они сочетали свинг, который в те дни являлся основным жанром, с другими популярными ритмами, среди которых был, например, байау, — и у них это получалось значительно лучше, чем у американских оркестров, пытавшихся исполнять мелодии латино в Штатах. Бонго, маракасы и другие новые для бразильской музыки инструменты плавно влились в инструментарий самбы, и, кроме отдельных пуристов, никто особенно не возмущался. Так подходил к концу национализм в музыке. Мало-помалу ночные клубы стали оказывать несомненное влияние на бразильскую музыку, делая ее мягче и лиричнее, мелодии усложнялись, певцы пели тише, ритмический аккомпанемент упрощался. Именно благодаря всему тому, что происходило в клубах в пятидесятые в музыкальном плане, можно сказать сейчас, что появление босса-новы в 1958 году было неизбежно.

Копакабана родилась в двадцатом столетии, которое иногда называют «американским столетием», и потому не могла не принять некоторых из весьма сомнительных вкладов Соединенных Штатов в общечеловеческую культуру: «кока-кола», жевательная резинка, джинсы, мини-кухни, рок-н-ролл. И именно здесь, впервые в Бразилии, человек получил привилегию заляпаться кетчупом, стекающим с гамбургера, проглоченного впопыхах за пластиковым прилавком в закусочной. Несмотря на это, Копакабане все-таки удалось сохранить свою «европейскую» сущность, которая лучше гармонировала с городом в целом.

Эта сущность все еще таилась в фасадах в стиле арт-деко, изящных ресторанах и отелях, в небольших рыночках и зеленных лавках, что сохранились на романтичных, узких и крутых улочках, в стороне от широких проспектов, в рыбацком поселке со столетней историей у посто 6 — и они все еще там. Эта часть Рио меньше всего пострадала от чумы торговых центров — здесь есть только один, и то почти на границе с Ипанемой. Копакабана остается островком Европы и благодаря частным коллекциям своих старинных обитателей: здесь найдется немало квартир, забитых картинами, мебелью, предметами искусства, книгами и документами, единственным недостатком которых является то, что они недоступны широкой публике. Иногда кто-то из этих людей умирает, и вместо того, чтобы передать коллекцию музею, семья покойного без зазрения совести распродает ее, и бесценные экспонаты помогают обогатиться аукционерам, антикварам и владельцам букинистических магазинов. Хотя я считаю, что самая большая потеря в данном случае не вся эта рухлядь, а сам человек, с его привычками и характером. Вместе с ним в могилу сходит часть памяти города. Когда мне удается добыть одну из таких подержанных книг, особенно если она о Рио, на полях я нахожу пометки, какие-то наблюдения, дополнительные сведения, собранные лично бывшим хозяином книги. Синие чернила этих замечаний, может быть, выцвели со временем, но отзвуки беседы читателя и книги все еще слышны.

Но более всего Копакабана была и остается «европейской» в своем поведении: она не признает рамок, и сколько бы полиция ни пыталась ограничивать ее свободу, подобные попытки всегда оканчиваются крахом. Только здесь вице-президент республики и футболист могли повздорить из-за соблазнительной Анжелиты Мартинес, звезды водевилей (футболист победил), и только здесь соседи звезды могли не обратить на это никакого внимания, даже когда политик, в отчаянном стремлении восстановить статус кво, попытался сбить выстрелом замок на двери своей бывшей любовницы. К сказанному стоит добавить только то, что футболистом этим был Гарринча.

Журналист Антонио Мария решил узнать однажды ночью, сколько любовных сцен (законных или не очень) происходило в одном конкретном квартале Копакабаны, подсчитывая количество ярко или приглушенно освещенных окон. Их было слишком много — и он бросил это занятие.

И пожалуй, ни один район или город, за исключением Рима при Адриане, не был так лоялен к гомосексуалистам. В Рио, начиная с шестидесятых, Галерия Аляска, небольшой квартал около посто б, был неофициальным местом встреч геев и лесбиянок, где их никто не тревожил и не притеснял, разве что по городу гуляло несколько шуток. И это очень немалое достижение, если учесть, что в те времена в Париже каждый, кто отправлялся в гей-бары или ночные клубы соответствующей тематики, чувствовал, как полиция дышит ему в затылок. Именно такое спокойное отношение встретила здесь американская поэтесса Элизабет Бишоп, переехавшая в Рио в 1951-м, а Лота де Машеду Суареш помогла ей найти дорогу в высшие круги лесбийского общества в Рио — да, такое общество существовало, не слишком открыто, но довольно активно. Сама Лота была архитектором-самоучкой, жила в Леме и была больше известна благодаря своему уму и профессионализму (мы обязаны ей созданием парка Фламенгу), нежели своим союзом с Элизабет.

Копакабана немедленно начинала играть важную роль в жизни своих обитателей, но всегда находился кто-то, кому это не нравилось. Рио заметно выделялся на фоне остальной Бразилии, публика долгое время была склонна преувеличивать масштаб происходящих здесь событий, и именно Копакабана неизменно привлекала ее внимание. Людям со стороны этот район казался «греховным». Все женщины здесь «падшие», мужчины — аморальные, молодежь — сплошь хулиганы и малолетние преступники. Так считали те, кто, попадая сюда, немедленно начинал чувствовать себя неотесанным деревенщиной. Но мнение о всеобщем грехопадении стало настоящим клеймом, а позже к нему добавился и тот факт, что из трех самых громких преступлений, совершенных в Рио в пятидесятые, два произошли именно здесь: покушение на жизнь журналиста Карлуша Лакерду перед его домом на руа Тонелеро в августе 1954-го (в результате которого три недели спустя покончил самоубийством президент Жетулио Варгас) и смерть студентки Аиды Кюри, которую изнасиловали два молодых человека и выбросили из пентхауса на авениде Атлантика в 1958-м. Такие скандалы непременно должны были случаться именно в Копакабане. Честно говоря, даже в свете самых ярких фонарей (огни вдоль пляжа уже в 1922-м стали знаменитым «жемчужным ожерельем») ночь в Копакабане всегда сродни атмосфере французских фильмов категории Б — «Боб-игрок» Жана Пьера Мелвиля, «На последнем дыхании» Жана Люка Годара можно было снимать на этих улицах.

В конце концов именно эта сторона взяла верх. Копакабана пала жертвой собственного очарования. Все человечество мечтало когда-нибудь сюда переселиться, а половина так и сделала. Всего через двадцать лет после постройки «Паласа Копакабана» (помните его?) отличался от своего окружения только красотой и публикой, но уже совсем не размерами. На фотографиях времен пятидесятых, отснятых под разными углами, он едва различим в гуще окруживших его строений. Некоторые из этих зданий состоят из однокомнатных квартир, десятками размещенных на каждом этаже с ордами съемщиков и иждивенцев в каждой. В 1963 году строительство таких зданий запретили, но было уже поздно — уже тогда количество местных жителей заставляло некоторых в ужасе спрашивать: а что будет, если все эти люди одновременно решат выйти на улицу? А потом на сцене появился величайший враг всех больших городов — автомобиль. Количество машин в Копакабане достигло угрожающих размеров. Авениду Атлантика расширили вдвое, оттолкнув море еще дальше от домов, но даже это не решило проблему.

В 1980-м в Копакабане жили почти 230 000 человек, это больше, чем население многих не слишком крупных европейских городов. И на нее обрушились все беды, связанные с такой необыкновенной плотностью населения: коммунальное обслуживание ухудшилось, условия жизни — тоже, улицы становились все грязнее, дорогие магазины переехали, и туристы предпочитали сюда не соваться.

Ночная жизнь, великолепно скроенные пиджаки и пышные декольте уже давно перекочевали в Ипанему, место шикарной публики заняла пресыщенная богема, небритая и с рюкзаками на плечах, предпочитавшая напитки подешевле. Когда Копакабане в 1992 году исполнилось сто лет, все газеты оплакивали ее ужасное падение. В Рио родилось слово, обозначающее процесс, когда прекрасные районы становятся жертвами бездумной застройки, на которую власти смотрят сквозь пальцы, — «копакабанизация». Какая неблагодарность по отношению к району, которому Бразилия обязана началом своей модернизации!

Но хотя мы еще не понимали этого, перемены уже начались. В 1989-м Гинли, потратив свои несметные сокровища на поддержание блестящего образа жизни, продали последнюю фамильную драгоценность, «Копа», англо-американскому бизнесмену Джеймсу Шервуду, который незадолго до этого приобрел еще один легендарный отель — венецианский «Каприани». Несколько лет ушло на то, чтобы вернуть «Копа» былое великолепие и модернизировать его, сохранив его главные качества, и Шервуд потратил на это в два раза больше, чем двадцать три миллиона долларов, отданные им за сам отель. А тем временем вдоль пляжа выросли новые пятизвездочные отели, а традиционные гостиницы вроде «Ланкастера» (где «останавливались» Кэрри Грант и Ингрид Бергман в «Дурной славе»), «Эксельсиор» и «Оуро Верде» были реконструированы. Пляжи получили новое освещение. Начали возвращаться туристы, привлеченные празднованиями Нового года и карнавалами, и не только для того, чтобы купить чучело пираньи или поднос, выложенный крыльями бабочек. Это могло означать только одно — Копакабана снова росла в цене.

Результаты стали заметны уже в девяностые, а некоторые из них видны и до сих пор. Девять месяцев в году пляжи не пустуют по ночам. Киоски забиты людьми, по бульварам прогуливаются пары, на песке до зари играют в мяч. Бары остепенились, в старые рестораны стала возвращаться былая клиентура, а рядом с ними появились новые. Мало-помалу появляются мелкие, но приятные заведения: магазины подержанных книг, интернет-кафе, булочные, бистро. «Модерн Саунд», который уже был лучшим музыкальным магазином Бразилии и одним из лучших в мире, вырос в три раза, и при нем появилось бистро, где каждый день с пяти до девяти можно услышать четыре-пять иностранных языков — это и есть настоящий язык Копакабаны. Конечно, по ночам проститутки и трансвеститы наводняют определенные улицы, и в любое время дня и ночи, скажем, шведской туристке, увешанной золотом и брильянтами, не стоит разгуливать здесь одной. Но в таком виде вообще мало где стоит появляться в одиночку.

Ко всеобщему удивлению, выяснилось, что население Копакабаны сократилось. За последние двадцать лет немало людей переселилось в Барра да Тижука, и официальная статистика показала, что в 2000 году население снизилось до 155 000. Если эти цифры верны, то Копакабана вернулась на уровень 1955-го.

И большая часть оставшихся — те же люди, что и в 1955-м. Копакабана, еще вчера казавшаяся такой юной, теперь статистически самый «старый» район Рио: двадцать один процент ее жителей — пожилые люди.

Теперь здесь живут вдовы и вдовцы, пенсионеры и чиновники. Но если вы думаете, что они пропахли нафталином и не встают с инвалидных кресел, грея колени под шерстяными пледами, то вы ошибаетесь. Нигде больше вы не найдете на пляжах в семь утра столько седовласых, но загорелых и мускулистых людей — они играют в волейбол на том же месте, куда приходили в юности, и с теми же самыми друзьями. Может быть, они и не так сильно бьют по мячу, как когда-то, но любой юнец, рискнувший вызвать их на поединок, будет сильно удивлен. Многие из них играют в те самые игры, которые появились некогда именно в Копакабане и завоевали весь мир: пляжный футбол, изобретенный в 1910-х, пляжный теннис (1940-е), ножной волейбол (1970-е). Неудивительно, что эти ветераны до сих пор в отличной форме, ведь в прошлом многие из них были чемпионами в подводной рыбалке, профессиональными ныряльщиками или тренерами футбольных команд. И собираются они там же, где и много лет назад: в «Маримбаш» — клубе на посто 6, напротив Атлантического океана и Сера ду Мар. Именно здесь столько лет подряд они купались, ловили рыбу, занимались любовью, танцевали на карнавальных балах, от которых полиция скромно предпочитала держаться подальше.

Любопытный вопрос: что будет, если все население Копакабаны решит одновременно выйти на улицу?

Ну однажды именно это и произошло. Даже хуже: вместе с ними вышли еще множество людей из других районов Рио, бразильские туристы и иностранцы. И тем не менее никакой катастрофы не случилось. Это было в середине восьмидесятых, во время встречи Нового года — впервые более миллиона людей в белых одеждах собрались на авениде Атлантика, чтобы бросить в море цветы и полюбоваться на фейерверки в ночь 31 декабря. С тех пор это происходит каждый год, и каждый раз людей все больше — réveillon[18] двухтысячного года, последнего в прошлом тысячелетии, собрал примерно миллион человек.

Йеманжа, богиня вод, отвечает на просьбы в обмен на цветы. В прошлом это, должно быть, давалось ей легче. Под Новый год ее навещали только скромные последователи культов умбанда и кандомбле, которые зажигали свечи в песке, подносили ей цветы и просили о той или иной услуге. В Копакабане жили уже десятки людей, но все они стойко верили в ее могущество. С тех пор как ритуал стал проходить под надзором властей и превратился в праздник для миллионов людей, не думаю, чтобы у Йеманжи все еще хватало времени на выполнение стольких просьб. И сомневаюсь, чтобы она чувствовала себя в своей тарелке посреди такой суматохи. Может быть, именно потому настоящие ее последователи перенесли время своего поклонения. Теперь они приносят богине цветы в ночь на четырнадцатое, когда на берегу значительно тише. Другие уходят на более отдаленные пляжи, подальше от сумасшедшей толпы. По мнению этих радикально настроенных верующих, Копакабана сейчас не подходит для отправления религиозных ритуалов.

Времена Марии Грэм отошли далеко в прошлое. Réveillon в Копакабане превратился в официальный праздник. Одно только зрелище, как постепенно прибывают на авениду Атлантика людские толпы, — уже что-то. В пять вечера толпа вполне может достигать миллиона людей. Около восьми, когда спускаются сумерки, здесь уже миллиона два. Продавцы кебабов, баночного пива и самого разнообразного будущего мусора превращают бульвар в подобие парка аттракционов. В отелях и домах с окнами на море горят огни, здесь проходят révellions для богачей — легендарные частные вечеринки, для которых за много месяцев с боем бронируют комнаты с видом на пляж и море (а в «Паласе Копакабана» — за пару лет). В двери входят мужчины в летних костюмах и женщины неземной красоты. Ночь близится к середине, а там, внизу, народ все прибывает, девяносто процентов — в белом, они переполняют пляж и соседние улицы. За несколько минут до полуночи на бульваре толпится уже почти три миллиона человек. Из громкоговорителей доносится сигнал наступления нового года — гимн города «Cidade maravilhosa». И вдруг в небо взмывают фейерверки.

Огни не гаснут в небе над морем не меньше двадцати минут, пушки стреляют с шести разных точек, а каскад огней стекает с 38-этажного отеля, искрами осыпает небо форт Копакабана. Это незабываемое зрелище для очевидца, и дело даже не столько в фейерверках, сколько в ощущении, что ты находишься в сердце миллионной толпы, и все вокруг целуются, обнимаются и желают друг другу всего наилучшего в новом году. Откуда кариока берут столько энергии для своих бесконечных вечеринок и неугасающей радости? Ничто не может гарантировать, что новый год и вправду будет лучше, море — спокойнее, достаток постучит в дверь, но в эту минуту ничто не сможет погасить их энтузиазма. И вот на сценах вдоль пляжа одновременно начинаются шесть грандиозных представлений, прогоняя подальше все темные мысли. Это самый большой всенародный праздник в мире, в два или три раза больше, чем новогоднее празднование в Сиднейской гавани, на Елисейских полях или на Таймс-сквер. Праздник длится до утра, а учитывая, сколько народу пьет и танцует на улицах, количество украденных кошельков, число напившихся в хлам, драк и несчастных случаев близко к нулю — это самая безумная и, как это ни парадоксально, самая безопасная ночь в Рио. И самая прекрасная.

Когда празднующие неохотно отправляются по домам, они оставляют после себя 300 тонн мусора на мостовой и на песке, и к восьми утра первого января весь этот мусор уже собран тремя тысячами мусорщиков, весь, до последней соломинки. Море уносит прочь брошенные в него цветы.

Мир просыпается, став на год старше. Рано утром на пляж Рио идут две хорошенькие девушки в бикини. Вдали слышны барабаны. Летнее солнце льет на город обжигающие лучи. Близится карнавал.

Глоссарий

Агого (agogó) — металлический ударный музыкальный инструмент африканского происхождения, состоящий из двух деталей в форме колокольчиков, по которым ударяют металлической палочкой.

Байау (baião) — народный танец, пришедший с севера Баии, обычно под аккомпанемент гитары или аккордеона.

Батукада (batucada / batuque) — афро-бразильский танец под аккомпанемент голоса и ударных инструментов.

Блоку (bloco) — карнавальная группа.

Босса-нова (bossa nova) — музыкальный стиль, сочетающий черты самбы и джаза, существует с 1960-х годов.

Ватапа (vatapá) — блюда из рыбы или курицы с кокосовым молоком, сушеными и свежими креветками, черствым хлебом, молотым поджаренным арахисом и кешью и маслом масляной пальмы (azeite de dende).

Жамбо (jambo) — дерево азиатского происхождения (Syzygium jambos) с красными цветами и небольшими розовыми плодами грушевидной формы.

Ипе (ipe) — название многих видов бразильских деревьев, самые распространенные из них весной расцветают желтыми или фиолетовыми цветами.

Кайпиринья (caipirinha) — популярный коктейль: кашаса, лайм, лед и сахар.

Кандомбле (candomblé) — традиционный бразильский культ африканского происхождения.

Капоэйра (capoeira) — боевое искусство, созданное бразильскими рабами для самозащиты и нападения. В прошлом его преследовали, но сейчас это популярный вид спорта и форма искусства.

Катерете (cateretê) — танец деревенского происхождения, танцующие выстраиваются в два ряда, хлопают в ладоши и притопывают.

Кашаса (cachaça) — дешевый и очень крепкий алкогольный напиток из сока сахарного тростника.

Квиломбо (quilombo) — поселение беглых рабов.

Ксинксим (xinxim) — тушеная курица, похожа на ватапа.

Куика (cuíca) — инструмент, похожий на маленький барабан, часто сопровождает самбу. На нем играют, ударяя по струне, натянутой внутри него.

Лунду (lundu) — танец африканского происхождения, популярный в XVIII и XIX вв.

Макумба (macumba) — культ, в основе которого лежит кандомбле, но с элементами местных верований и христианства. Культовая практика макумба основана на медиумах (йоа), которые, по убеждениям макумба, способны на время предоставлять богам свои тела.

Машише (maxixe) — быстрый танец, требующий большого мастерства, появившийся в Рио в 1870-х, он соединяет элементы польки с африканским синкопированным ритмом.

Модинья (modinha) — романтическая форма народной песни, популярная в начале XIX в.

Морру (morro) — холм.

Муриси (murici) — дерево, родственное Byrsonima, его еще называют барбадосской черешней.

Питанга (pitanga) — дерево, плодоносящее маленькими, красными, горьковато-сладкими фруктами. Произрастает на песчаных морских побережьях.

Реку-реку (гесо-гесо) — шумовой инструмент с рельефной поверхностью в виде стиральной доски.

Сапукайя (sapucaia) — «райские орехи», растут на бразильском дереве сапукайя. Ценители считают, что это самые вкусные из всех известных орехов, они очень нежные и без горчинки. Райские орехи крупнее бразильских, одеты морщинистой, как у грецкого ореха, скорлупой и заключены, штук по двадцать, в большую конусообразную скорлупу с легко снимающейся крышкой. Народное название сапукайи — «обезьяний горшок». Бразильцы насыпают в пустую скорлупу райских орехов сахар-приманку, и обезьяна, сунув голову в ловушку, застревает в скорлупе-горшке.

Сарапатель (sarapatel) — печень и сердце свиньи, которые готовятся со свежей кровью животного, с помидорами, перцем и специями.

Фарофа (farofa) — обжаренная, часто с яйцом и беконом, мука маниоки — обычный гарнир.

Фейжоада (feijoada) — густое рагу из черных бобов с кусочками свинины, сушеной говядины и колбасы, подается с фарофой, листьями молодой капусты и ломтиками апельсина. Часто бывает основным воскресным блюдом в ресторанах Рио.

Форро (forró) — популярный в северо-восточной части Бразилии парный Танец. Сейчас этим словом называют мелодии, которые его обычно сопровождают.

Хоро (choro) — сентиментальная музыка о сложным рисунком, ее исполняют ансамбли, в состав которых входят флейты, классические и маленькие гитары и другие инструменты. Появилась в Рио в XIX веке.

Примечания

1

Прекрасная эпоха (фр.)

2

Вид со спины (фр.)

3

Содержанки (фр.).

4

Здравствуйте и мой дорогой (фр.).

5

Округ (фр.).

6

Обязательным (фр.)

7

Роковыми женщинами (фр.).

8

Кондитеры (фр.).

9

Продавцы картин (фр.).

10

Подразумевается введенная англичанами и популярная в Европе традиция послеобеденного чаепития (фр.).

11

Фланер, праздношатающийся (фр.).

12

Завсегдатай (фр.).

13

Остроты (фр.)

14

Однако… что за дерьмо! (фр.)

15

Маленькая смерть (фр.).

16

Пусть будет стыдно тому, кто плохо об этом подумает (фр.).

17

Сладкая жизнь (ит.).

18

Встреча Нового года (фр.).

Content

Руй Кастро
Рио-де-Жанейро: карнавал в огне

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глоссарий

Примечания